Ника Сафронова

Все мужчины её жизни

А бабы-то умнее, чем я думал. Поели, выпили и ретировались.

Сергей Довлатов

Глава 1. Два в одном

Я – человек, настроенный позитивно. Если со мной происходят какие-то мелкие неурядицы, вроде вывиха ноги или кражи мобильного телефона, я стараюсь трагедии из этого не делать. Все равно через неделю-другую опять что-нибудь украдут. Или сама потеряю – это я запросто. Я вообще на многое способна. Могу упасть с перрона, как уже было однажды. Могу мимо стула сесть. Но к этому я настолько привыкла, что почти перестала замечать.

Так что даже теперь, когда при входе в квартиру почему-то лопнула лампочка и я оказалась в темноте, с головой, полной осколков, я только сказала:

– Зашибись!

А потом аккуратно вылезла из пальто и побежала в душ ополаскиваться.

Но вот что меня действительно бесит, так это когда мне отводят роль второго плана. Когда считают возможным просто поставить перед фактом. Мне так и хочется крикнуть: «Эй, люди! Вы что там все, с ума посходили? Забыли, кому вы обязаны тем, что имеете? Забыли, чье имя носит ваша рекламная фирма?»

Так я вам напомню, господа хорошие! Это, между прочим, именно я – Ирина Владиславовна Чижова – вам ее на блюдечке поднесла! Своим потом и кровью выстраданную! Любимым дитем нареченную! Взяла – и вам подарила!

А вы хоть знаете, какой ценой она мне досталась? Ответьте мне: вам знакомо легкое чувство недоедания? А легкое чувство недосыпания? Или, быть может, вам что-то известно о том, как молоденькой девушке добиться уважения четырех взрослых авторитетных мужчин? Когда сама она только тем и хороша, что собрала их под одной крышей. Сказала, что отныне это место станет их офисом, а все вместе они – командой.

Хотите поименно? Пожалуйста!

Вася Дождь – дипломированный звукорежиссер, пишущий прекрасную музыку и создающий потрясающие анимационные заставки для компьютера.

Костик и Слава – программисты и веб-дизайнеры по совместительству.

И, наконец, невероятно талантливый кинорежиссер по фамилии Зиськин.

Все они были примерно лет на пять—семь старше меня. И чего ради им было срываться с насиженных мест и идти ко мне в подчинение? Думаете, у меня были деньги? Да ни копейки! Связи? Ну да, связи имелись. Из тех, что могли здорово навредить моей репутации.

Тогда ради чего? Почему? А я вам скажу. Да потому что с тех пор они ни разу не сидели без работы.

Я вовремя влезла в рекламный бизнес. Тюмень, откуда я родом, тогда только еще просыпалась. Мы были чуть ли ни первыми. Конечно, приходилось крутиться, осваивать новые направления, ведь мы брались за любые заказы. Вася, например, страшно матерился, когда ему пришлось добывать какие-то латунные таблички и чеканить на них по своему же эскизу рекламу ритуальных услуг. А Зиськин! Да он послал меня ко всем чертям, когда я сообщила, что ему предстоит интервьюировать местного бандюгана, метящего в Госдуму. Но потом – делать нечего! – все равно отправился на интервью. И, видно, так эта встреча бандюгана вдохновила, что тот, выбившись в люди, сразу же заказал нам цикл социальной рекламы против наркотиков. Вот тогда-то наш режиссер и развернулся на полную мощь. Таких агитационных роликов наснимал, что некоторые фразы из них стали крылатыми. Например, вот эта: «Он имеет героин? Героин его имеет!». Полгорода потом цитировало.

После этого все пошло как по маслу. Мы пробились на радио. Стали вести сразу несколько рубрик. «Мужской клуб», где пиарили автосалоны, оружейные лавки и магазины элитной алкогольной продукции. «Ресторанный рейтинг». Кошмарная передача! Пока текст для нее напишешь, десять раз успеешь в голодный обморок свалиться. Все это с грецким орехом, да с трюфелями, да с хрустящей корочкой… Да так, чтобы на другом конце радиоэфира тоже слюнкой подавились!

Словом, пахали мы как папа Карло. И очень скоро нам это аукнулось. Фирма окрепла, стала приносить доходы. Не такие, конечно, чтобы позволить себе виллу на Кипре, но на трешку с евроремонтом в центре Тюмени мне худо-бедно хватило. К тому же работать в нашей фирме стало считаться престижным делом. К нам повалили все – от начинающих до матерых рекламщиков. Так что я, обзаведясь лучшими кадрами, смогла поделить компанию на отделы, разгрузив себя тем самым настолько, что просто обалдела от свалившегося на меня свободного времени. И куда его было девать? На обустройство личной жизни? Идея хорошая, да вот беда – я к тому времени успела расторгнуть уже четыре союза. Причем последний разрывала с такими потерями для себя, что едва не пересела в инвалидное кресло. Но смогла-таки уберечь квартиру и бизнес от посягательств ушлого муженька. Однако окунаться в новый роман мне пока категорически не хотелось. Хотелось чего-то совершенно другого. Неизведанных просторов, новых начинаний и побед. Я вообще заметила, что испытываю удовольствие только от процесса завоевания. А как только добьюсь своего, тут же мне становится скучно.

Наверное, поэтому я однажды и решилась все бросить. Вернее, не так. Я не бросила, а доверила маме прожить за меня мою тюменскую жизнь. Поселила ее у себя в квартире. Оставила на поруки дочурку, рожденную в первом браке. А чтобы они тут с голоду без меня не пропали, оформила маму вместо себя руководителем фирмы.

Сама же, прихватив лучшие из работ, подалась, как это принято говорить, покорять столицу. Прошло два года с тех пор – и что мы имеем? Скажите мне, граждане, к чему мы пришли?..

А хотите, я сама вам отвечу?

Ира поставила дело на нужные рельсы. Ира вложила в него знания, опыт и труд. Ира вдохнула жизнь в московскую фирму! Дала ей имя. Пожертвовала свой бренд, чтобы иметь возможность ссылаться на прежние тюменские достижения. Но тут появляетесь вы со своими деньжищами и подминаете Иру! И теперь Ира уже никто. Какой-то вшивый директор по связям с общественностью. Человек на окладе.

Но позвольте спросить, многоуважаемые Вероника и Михаил, почему же тогда ваша фирма именуется «Продюсерским центром Ирины Чижовой»? Странный подход – называться в честь простого наемного сотрудника, не находите?

А теперь еще в Лондон Оксана поедет? А Ире, значит, и в Москве хорошо? Или, может, вообще прикажете ей обратно в Тюмень уматывать?..

Я так увлеклась своей обвинительной речью, что не обратила внимания, когда из душа, которым трясла над собой, перестала литься вода. Но, судя по пенной шапке, лежащей у меня над бровями, это произошло уже довольно давно.

Сразу же переключившись на эту новую неприятность, я легонько постучала по крану:

– Эй, ты, ну будь человеком! Дай хоть голову смыть!

Водопровод смилостивился, послав мне на прощание хилую струйку. А затем смолк окончательно. Вместо него рявкнул дверной звонок. Продолжительный, гулкий. Он прогремел, как колокольный набат, заставив оцепенеть мое голое тело в полусогнутом положении.

Кто это?

Я испуганно повращала глазами.

Тихо, Ирочка, без истерики! Кто?.. А-а-а! Срань господня! Это же массажист!

Я, как была, с низкого старта метнулась из ванной, растеряв в прыжке три четверти шапки. Пена, исполнив в воздухе причудливый вальс, неопрятно шмякнулась на пол. Обмотав голову большим полотенцем, я ринулась открывать.

– Минуточку, Валентин! Погодите, не уходите! Я уже бегу!

Только отодвигая задвижку, я сообразила, что было бы неплохо чем-то прикрыть свою наготу. Схватив с вешалки шубу квартирной хозяйки (как говорится, из мертвого чебурашки), я наспех в нее влезла.

Войдя в квартиру, массажист угрожающе хрустнул пальцами:

– Ну? Как наша спинка сегодня?

– Шрамы от вашего прошлого посещения еще не зарубцевались.

– Ничего-ничего, – снисходительно улыбнулся тот, – вот когда я оканчивал курсы мануальной терапии, у меня был замечательный учитель… он сам родом из Северодвинска, кажется… или из Казани, что-то запамятовал… Харитон Лунц. Может, слышали?.. Ну что вы! Великий человек! О нем на Тибете слагают легенды…

Под плащом на визитере оказался белый халат с именным бейджем на кармашке: «Валентин Крикунов, младший медицинский работник».

– Так вот, Лунц нам всегда говорил: «Если во время сеанса пациент не испытывает боли, значит, толку от такого метода лечения не будет никакого».

– Понятно… – Я сделала воинственное лицо: мол, делайте со мной что хотите!

И тут заметила, что, разуваясь, массажист украдкой косится на мою шубейку.

Мне решительно не все равно, что думают обо мне лица мужского пола, даже если это всего лишь младший медицинский работник.

Поэтому я сразу же вспомнила про золотое правило, вычитанное мною когда-то в книге по психологии. Оно гласит: «Если не хочешь, чтобы люди посмеялись над каким-то твоим недостатком, обрати на него их внимание и переведи все в шутку». С тех пор я всегда прибегаю к этому совету в подобных ситуациях.

Помню случай, когда меня пригласили выступить на семинаре по рекламному менеджменту. Я, как обычно, страшно опаздывала. А тут, как назло, какая-то бабка порвала мне колготки своей сумкой. На поиски новых колготок и переодевание у меня уже не оставалось времени. Пришлось идти так. Ну и первое, что я сказала, взойдя на трибуну, было: «Друзья! Прежде всего, хочу, чтобы вы не обольщались по поводу заработков в рекламном бизнесе. Я даже специально надела сегодня свои единственные колготки. Как видите, и те оказались с дырой!» Все посмеялись, и, разумеется, после этого никому и в голову не пришло обсуждать мои душераздирающие стрелки.

Я сказала:

– Валентин, вы заметили, как странно я сегодня выгляжу?

– Неужели? – Массажист, разувшись до белых носочек, прошел в ванную мыть руки. – Что же странного? Вы имеете в виду, что сентябрь не совсем подходящий месяц для шуб?

– Нет, я имею в виду, что я – не совсем подходящая кандидатура для ношения такой шубы!

– А-а, ну так вы, наверное, не успели одеться и схватили первое, что подвернулось вам под руку?

– Угадали! – обрадовалась я. – В этом доме почему-то полно хозяйских вещей. И они то и дело подворачиваются под руку.

– Ну и чего же вы стесняетесь? Я вас уже видел во всех ракурсах не единожды.

– Ну как же… А вдруг бы вы решили, что, оставшись наедине с собой, я люблю переодеваться в старушечью одежду и красоваться перед зеркалом?

Массажист взглянул на меня с профессиональным любопытством.

– Ложитесь! – скомандовал он, поняв, что мне срочно требуется его квалифицированная помощь. – Сейчас я приготовлюсь – и начнем.

Он по обыкновению притащил с собой свою здоровенную сумку. Достал оттуда несколько пузырьков с различными маслами и непременную упаковку благовоний. Потом зажег палочку и, когда воздух наполнила вонь, которую я с огромной натяжкой назвала бы благостной, поставил диск с музыкой.

Послышалась знакомая музыкальная композиция для глубокой релаксации. Такая долгоиграющая, что обычно ее хватало на весь сеанс. Музыка звучала без перерыва. Только сопровождающий ее шум дождя сменялся то на звуки прибоя, то на шелест листвы…

Я лежала на животе, послушно вытянувшись по швам. Абсолютно голая, с закрытыми глазами. По настоянию массажиста я пыталась расслабиться. Сам он в преддверии экзекуции ласково поглаживал меня по спине, время от времени напоминая о моей задаче требовательными хлопками.

Наконец раздался предостерегающий хруст, как будто сломалась сухая ветка, и на спину мне обрушились две горячие длани.

– А-а-а! – завопила я. – Больно!

– Ну что вы, я еще и не приступал. Помните, о чем говорил великий Харитон Лунц? Так что лежите смирно и не шумите. А то соседи подумают, что я вас тут убиваю.

Я притихла. В основном из-за Лунца, конечно. Что соседи? Они уже привыкли к тому, что меня чуть ли не каждый день кто-нибудь убивает. И, наверное, даже с радостью бы сделали это сами. А вот авторитетное мнение знаменитого мануальщика – это другое дело. Я бы очень хотела избавиться от мучивших меня болей в спине. Да и от намечающегося целлюлита тоже.

Поэтому, когда младший медицинский работник особенно расходился, я лишь изо всех сил закусывала губу и беспомощно ойкала. Спина вместе с ее продолжением уже горели огнем. А впереди еще предстояло самое страшное. Я с ужасом дожидалась того момента, когда массажист отойдет чуть подальше, разбежится и его вонзенные в мою хребтину локти продавят меня вместе с кроватью чуть ли не до самого пола.

И вот, когда эта минута наконец наступила, у меня спасительно пискнул мобильник!

– Ой, Валентин, погодите минутку! – замахала я руками, останавливая его разбег.

Он раздосадовано цокнул языком:

– Ну что вы в самом деле! Надо же отключать звонки на время сеанса!

Сделав ему извиняющуюся гримасу, я потянулась за телефоном.

Звонила Оксанка.

– Ир, слушай, ты не в курсе, где наша печать, а? – возбужденно начала она. – Прикинь, с утра вылет, а печать как сквозь землю провалилась! Тут такая паника в селе началась, мама дорогая! Вероника рвет и мечет, все норовит скальп с меня снять, а я вообще без понятия!

Тут на меня словно ушат холодной воды вылили. Это же я печать заиграла, завтра собиралась вернуть! А то, что она в Лондоне может понадобиться, мне как-то и в голову не пришло.

Проблема заключалась в том, что печать я взяла без спросу и не из самых благовидных побуждений. А вышло так.

Вчера захожу по случаю к нашим бывшим клиентам. Молодая страховая компания, с хорошими перспективами, стены все сплошь лицензиями и благодарственными письмами увешаны. И вдруг вижу такую картину. Эти засранцы – по-другому я их просто назвать не могу – взяли и по образцу каталога, который наша фирма для них стряпала, отпечатали всю полиграфию: буклеты, визитки, бланки – в общем, целиком фирменный стиль. Но извините, цена за разработку фирменного стиля раз в пять выше той, что они нам заплатили!

Я пошла к менеджеру по рекламе и говорю: так, мол, и так, нехорошо вы, мужчина, себя повели. Давайте поступим следующим образом. Вы сейчас пойдете к своему руководству и скажете, что рекламщики недовольны, требуют доплаты за фирменный стиль. Судом припугните, налоговой. А когда договор на новую сумму подпишем, я вам ваши пятнадцать процентов отдам.

Он согласился, сходил к начальству. Вроде бы все там утряс. Сегодня должны были уже договор подписать и мне неустойку выплатить. Я, конечно, не собиралась эти деньги своей фирме возвращать. С какой это радости? За то, что они меня права голоса лишили? Но закончилось тем, что, приехав в страховую компанию, я узнала, что там такой менеджер с сегодняшнего дня не работает. Вот!

Так что зря только печать заиграла.

– Слушай, Оксанка! – затараторила я. – Штамп у меня. Только ты меня не выдавай, ладно? Скажи, случайно у клиентов оставили. Пообещай забрать и к самолету доставить. А мы с Витькой тебя за это в аэропорт отвезем! А? Дорохунчик, прости засранку!

– Чижова, блин, прибить тебя мало! Ладно, давайте. Только учти, в шесть утра мы должны стартануть.

– Ой, Оксанка, а может, лучше ты ко мне приедешь? Прямо сейчас! Здесь переночуешь, и от меня поедем. А то у меня, видишь, спина совсем разламывается. Шагу из дома ступить не могу.

– Не, ну не тля? Мне что, сейчас через весь город с вещами тащиться?

– А ты такси поймай. Я тебе денежку отдам.

– Да пошла ты! Денежку она мне отдаст. Ладно. Можешь пока за мартини сбегать. Я сегодня намерена кутить!

– По поводу?

– Приеду – расскажу. Пока!

Нет, все-таки Оксанка – классная девка. Если бы не она, я, может, никогда в Москву и не перебралась.

Прежде чем нам решиться на ведение совместного бизнеса, мы с Оксанкой пару месяцев мусолили эту тему в Интернете, где и познакомились. Дорохова – москвичка и, как все москвичи, довольно индифферентна. Нужно, чтобы ее постоянно кто-то подстегивал. Но у нее было огромное желание заняться чем-то своим и по возможности творческим. А у меня, как известно, было желание попробовать свои силы в столице. Вот так и образовался наш скромный альянс. А уже к нему в очень скором времени примкнула Полина Балагура – школьная подруга Оксанки.

Ну, про эту темную личность могу сказать одно: психушка по ней плачет однозначно. Она, правда, уже около полугода с нами не работает. Исчезла в один день, и все. То ли ушла куда-то, то ли уехала – не знаю, врать не буду. Честно говоря, ее дальнейшими передвижениями я не особо интересуюсь. Ушла и ушла. Баба с возу – кобыле легче! Однако втроем мы пыхтели достаточно долго. До того самого момента, пока не продались Талову и Веронике со всеми потрохами. Думали, они деньги будут тратить на наше дальнейшее процветание. Ага, щас! Хрен они чего тратят. Только прибыль им подавай!

Когда Оксанка приехала, я валялась на диване вся разбитая – отходила от локтевых атак массажиста.

Встретив ее в прихожей, я попыталась включить свет. Но тут же вспомнила об отсутствии лампочки.

– Оксанка, осторожней! Здесь могут быть стекла, – предупредила я.

– Ты йогой, что ли, занималась? – Она остановилась, внимательно глядя себе под ноги.

– Да какой йогой! Лампочка лопнула.

– М-м, это нормально для тебя.

Мне показалось, Дорохова выглядит немного расстроенной. Бросив возле двери свой мизерный чемоданчик, она переобулась в тапки и молча прошла на кухню. Даже съязвить толком не сумела. Вроде того, что хорошо, мол, что у тебя голова не лопнула. Или что-нибудь в этом духе.

Оксанка стояла, уткнувшись лбом в оконное стекло, и хлюпала носом.

– Что это с тобой?

Вместо ответа она прокомментировала открывающийся взору панорамный вид:

– Кладбище разрослось, смотрю. К подъезду подступает. В вашем доме еще никто квартиры под фамильные склепы не сдает?

– Тьфу на тебя! Чего городишь-то? У тебя что-то стряслось, спрашиваю?

– У меня-то? – Оксанка обернулась. – Погоди, сейчас попробую улыбнуться… – Она двумя руками вытерла мокрые щеки и действительно скорчила улыбку. – У меня все хорошо! Я живу как в сказке. Только на днях почему-то лохматость повысилась.

– Ты мне наконец скажешь или нет? – теряя терпение, спросила я. Поставила на стол пепельницу и сигареты, как бы приглашая подругу к обстоятельной беседе.

– А ты мне мартини купила? – не сдавалась она.

– Нет. Но у меня есть обалденная водка, – я вытащила из холодильника литровую бутыль, по форме напоминающую флягу, – эксклюзивная! С выставки.

– А сок?

– Да ты охренела? Такую водку надо пить чистоганом! Мы будем добавлять в нее лед и закусывать лимоном.

– Буэ-э, – издала Дорохова звук отторжения, но тут же посерьезнела. – Слушай, а твой мачо припрется сегодня или завтра с утра за нами заедет?

– Ёлки, Оксанка! – схватилась я за голову. – Я ж забыла ему позвонить!

– Ир, ну ты вообще нормальная или нет?! А если у него дела завтра с утра? Вдруг он не сможет! Или машина у него сломана!..

– Кто, Витька не сможет? Да если мне надо будет, он на бэтээре сюда приедет!

– Ну конечно! На дельтаплане прилетит, с Леонтьевым на пару.

– Да, с Леонтьевым, – важно поддакнула я и взялась за телефон.

Лично я абсолютно не нервничала. Витька – проверенный человек. С таким я бы и в разведку пошла. Он ради меня, как говорится, горы свернет!

И, конечно, я оказалась права. Стоило мне заикнуться, как Витька быстро спросил:

– Когда?

– В шесть мы должны выезжать.

– Я понял. Значит, завожу будильник на половину пятого.

Он был не прочь еще о чем-нибудь поболтать, но мне так не терпелось узнать, что же там стряслось у Дороховой, что я поспешно сказала:

– Ну все, Вить, пока! До завтра! – И обратилась уже к Оксанке: – Вот видишь, все здорово!

– Угу, все здорово, – хмуро подтвердила та, заканчивая резать лимон.

Я достала лед. Подставила к имеющейся закуске две рюмки, наполнила их и с выжидающим видом уселась напротив подруги.

– Супер-натюрморт! – оглядела она образовавшийся коллаж. – Пьянь такая привокзальная.

– Не придирайся! Рассказывай лучше.

– Ну, тогда начнем, пожалуй, с тоста… – Приподняв рюмку, Оксанка кивком показала, чтобы я сделала то же самое. – Давай, Ира, выпьем за здоровье Гриши Лихоборского!

– Кого? – озадачилась я. – Ты хотела сказать, Севы Лихоборского?

– Нет, Сева – это Сева. А Гриша – это Гриша. Это новорожденный сын Севы, – пояснила рассказчица. – Я сегодня его из роддома встречала.

У меня отвисла челюсть.

– Ты что, серьезно? У Лихоборского сын родился?

– Ага, вылитый папка! – со злой усмешкой сказала Оксанка и процедила сквозь зубы: – Такой же урод…

– Погоди! Откуда же ты узнала? Зачем встречать пошла?

– Да видишь ли, старая подружка первенца родила. Как-то неудобно было проигнорировать.

Смысл сказанного медленно, но верно проникал в мое сознание. И хотя мысль мне показалась абсурдной, я все же спросила:

– Так, Дорохова! Ты мне хочешь сказать… то есть ты со всей ответственностью готова заявить, что Балагура родила от Лихоборского?

Губы у Оксанки затряслись. Чтобы не разреветься, она опрокинула в себя водку, которую до сих пор держала на весу. Я тоже сделала пару уверенных глотков, понимая, что попала в точку.

Мы синхронно скривились и потянулись к тарелке с лимоном.

– Отстой! – просипела Оксанка, продолжая болезненно морщиться, теперь уже от заполнившей рот кислоты.

– Да! Но эксклюзивный, с выставки. Не забывай.

Мы помолчали. Оксанка, полностью уйдя в свои мысли, вертела в руках зажигалку.

– Ну? – встряхнула я ее. – А что Лихоборский? Он-то в роддом приходил?

– А как же! Весь при полном параде, с цветами. Как и подобает счастливому отцу семейства.

– А как он на тебя отреагировал?

– На меня? Не поздоровался даже. Свое сморщенное яблоко в кружевах разглядывал.

– А Балагура?

– О, Поленька на седьмом небе от счастья! Вишь, как расстаралась – сыночка любимому мужчине родила! – На последних словах голос у Оксанки сорвался, и она, не выдержав, разревелась.

Мне стало ее безумно жалко.

– Блин, Дорохова, да не расстраивайся ты так! Вы же с ним все равно разошлись, как в море корабли. Потом ты еще с Гариком хрен знает сколько встречалась. Я думала, ты уже переболела всем этим давно! Ну, с Гариком не сложилось, встретишь еще кого-то. При твоих внешних данных проблем не будет!

– Ир, молчи! Гарик… или еще кто-то – это все не то, понимаешь? Я Лихоборского видеть не могу! У меня поджилки трясутся! Из холода в жар бросает! Я буквы в словах путать начинаю!

– Слушай, мать, да ты любишь его! – полная изумления, я всплеснула руками.

– Эка! – усмехнулась Оксанка и, взяв со стола салфетку, принялась утираться. Потом, уже более или менее успокоившись, запросто так сказала: – Люблю, Ирка. Все давно забыла. Все давно простила. И, если бы он сделал еще хоть один шаг навстречу, я бы ни секунды не раздумывала.

– Так чего же ты! Возьми и сама сделай этот шаг.

– Да нет, Ирочка, теперь слишком поздно. Поезд ушел… – Она налила себе еще водки, махнула и, припечатав рюмкой о стол, заключила: – Это конец, Чижевич!

– Брось! Не выдумывай! – возмутилась я, наполняя до краев и свою тару тоже. – Ничего не поздно. Это твоя жизнь. За любовь бороться надо! Это же такая редкость! Любовь на вес золота в наши дни. А ты ее разбазариваешь. Не стыдно тебе?

– Стыдно… – Оксанка закурила. – Знаешь, за что мне стыдно, Ир? За то, что мне Полю по стене охота размазать. И не потому, что она мне про свою беременность ничего не сказала. А потому, что вот в эту самую минуту она готовит ему ужин. Или, может, сексом с ним занимается. Или кормит грудью их сына. А то, что я столько времени носилась с ее семейным проклятием как с писаной торбой, она даже не вспоминает!

– А чего ты с ним носилась? – нахмурилась я. – Помню, ты говорила о каком-то родовом проклятие, которым Балагура себе голову забила. А ты-то здесь причем?

– Да ладно, не суть, – отмахнулась Оксанка и вдруг побледнела. – Знаешь, мне сейчас так страшно стало! Я подумала: что, если проклятие – это правда? Тогда Сева – первый кандидат на… – Она не договорила, а только суеверно перекрестилась.

– Успокойся! – сурово сказала я. – Фигня все это! Тем более, насколько я помню, Балагура к какому-то экстрасенсу ходила и он с нее это проклятие снял.

– Да снять-то снял, только я ей кровь липовую подсунула.

– Чего? Какую кровь?

Оксанка, тяжело вздохнув, принялась объяснять:

– Да понимаешь, порчу на Полинин род навела женщина, давным-давно почившая. У нее, как мы знали, остался сын, имя и фамилия которого тоже были известны. Нужно было его найти… ну или кого-то из его потомков, чтобы взять кровь для очищающего обряда. Задача эта оказалась невыполнимой. Во всяком случае, трудновыполнимой. Даже мой родственник, работающий в органах, не захотел браться за это дело. О чем мне и сообщил по секрету. Тогда я – понимая, что Поля рано или поздно свихнется на почве проклятия, – попросила его по базе отыскать человека с подходящими данными. Ну, чтобы выдать его за потомка той самой почившей дамы. Ну вот, – заключила Оксанка, – так что выходит, кровь-то я скачала с абсолютно левого мужика.

Окончание этой истории почему-то страшно позабавило меня. Отсмеявшись, я сказала:

– Слушай, мать, сильная ты женщина! Но ты же не душевнобольная, как твоя Балагура, чтобы верить в подобную чушь!.. И вообще, о чем ты думаешь? Если хочешь вычеркнуть Лихоборского из своего сердца, давай найдем ему достойную замену!

– В круглосуточный секс-шоп смотаемся? Купим маленького электрического дружка?

– Пошла вон! Я признаю только натуральный продукт! Так что впереди нас ждет Мировая паутина!

– Тю-ю-ю… – Оксанка разочарованно откинулась к стене.

Но меня уже было не остановить. Я притащила на кухню ноутбук и через пять минут повисла в виртуальном пространстве.

Это был довольно раскрученный сайт знакомств, объединяющий под своей эгидой десятки тысяч людей, желающих обзавестись второй половиной.

– Так, Оксанка, сейчас мы будем тебя регистрировать. Под своим именем влезать не хочу. У меня там есть анкета с фотографией.

Я сама заполнила все необходимые поля. Дорохова с тусклым видом по-прежнему сидела напротив, не проявляя к процедуре ни малейшего интереса. Меня же, наоборот, охватил уже знакомый азарт. Я просто обожала первые минуты знакомства, когда можно было напустить на свою личность тумана. Стать этаким виртуальным персонажем без возраста и определенного рода занятий. Прекрасной незнакомкой под густой черной вуалью.

– Ну что, – обратилась я к подруге, – какой ник-нейм мы тебе подберем?

– Да не знаю… – Оксанка поскребла в затылке. – Ну, напиши «Ведро»…

– Ты чего! Какое ведро? Что за средний род вообще?.. Давай ты будешь Синдереллой?

Дорохова на этих словах аж подпрыгнула:

– Какая Синдерелла на хрен? Ты посмотри на размер моей ноги! Бедный мужик хрусталь запарится добывать для моих туфель!

Мы спорили минут двадцать. В конечном счете вышли под псевдонимом Роза Рымбаева.

Теперь мы уже вдвоем прилипли к экрану, разглядывая возможных кандидатов.

Нашим глазам предстало множество колоритнейших персонажей. От пузатых мужиков с окладистыми бородами и удочками, даже в анкете намекающих на то, что жена им нужна в большей степени для варки ухи, нежели для чего-то еще, до полуобнаженных нарциссов, выставляющих напоказ свои бицепсы и как бы дразнящих: «Давай, детка, возьми меня, если я тебе по зубам!»

– Е-мое! – ужаснулась Оксанка. – Я и не думала никогда, что в нашем государстве столько дегенератов! Дай-ка, Чижова, свою рюмку. Это дело надо обмыть.

Мы снова выпили, и я вдруг ощутила некое раздвоение личности. Будто бы сама я, пока еще трезвомыслящая, стою где-то рядом. А две упившиеся дурехи развлекаются тем, что глумятся над приличными гражданами, имевшими неосторожность поместить на их обозрение свои фотографии. Эти дурехи одну за другой открывают анкеты и падают в корчах. Поначалу еще с комментариями, типа: «Так, ну у этого цинга, с ним все ясно. Он все деньги на стоматолога ухнет». Или: «Сестра, сгони муху! Всю грудь оттоптала, проклятая!» А потом уже просто – поглядят в монитор, переглянутся и снова в покате.

Чтобы хоть как-то успокоиться, я стала обмахиваться газетой. А Дорохова, приложив ко лбу лед, в изнеможении простонала:

– У-у, Ирка… Давно я так не смеялась.

– Чему ты радуешься, дубина? Мы так никогда тебе мальчика не найдем.

– Ма-а-альчика! – тут же зашлась в новом припадке Оксанка. – Как хомячку… – Держась за живот, она скувыркнулась с табуретки, приговаривая: – Эксклюзивная… с выставки… плющит…

Пока моя подруга билась в истерике, я решила возобновить поиск.

Посасывая лимон, я водила мышью, переходя от страницы к странице. И наконец увидела то, что нам было нужно.

– О! Оксанка, слушай сюда! «Туманный Альбион»… это как раз тебе по теме. Правда, тут нет фотографии, но зато!.. Мужчина. Тридцать пять лет. Высшее образование. Руководящая должность в сфере финансов. Холост. Рост метр восемьдесят пять. Глаза голубые… Ну, как?

Дорохова, заинтересовавшись, поднялась с пола и склонилась над экраном. Бубня, быстро перечитала анкетные данные.

– Слушай, а тебя не смущает, что он Альбинос, а не Альбион? – спросила она в конце.

– Э-э-э… – я сверилась. Действительно! Альбинос! – Ну и что? Глаза-то ведь голубые. Значит, это просто творческий псевдоним!

– Мда? – с сомнением протянула Оксанка. – Ну ладно! Давай будем знакомиться. Как ты думаешь, он в онлайне сейчас?

– Ага. Вот видишь, напротив его ника цветочек зеленый?

– Вижу, понятно. Ну-ка, убери клешни тогда! Я ему напишу что-нибудь эндакое.

Я послушно отодвинулась, и Оксанка молниеносно набила:

«Здравствуй, Альбинос!»

– Стой! Не отправляй! – заорала я. – Что ты делаешь? Кто так мужиков клеит?

– А чего? Я просто поздоровалась…

– Смотри, как надо!

Отпихнув свою горемычную, я набрала:

«Сударь! Вы настолько туманный, что я никак не могла пройти мимо Вас!»

Отправила сообщение и, блестя глазами, задрала голову на Оксанку. Та хмуро глянула на меня, и мы стали ждать ответа. Он пришел почти сразу:

«Я весь внимание, сударыня!»

– О, мон амур! – радостно потерла ладони я. – Как я обожаю таких, которые могут ответить в тон!

– Дай! – снова влезла Оксанка. – Сейчас мы посмотрим, как он будет выкручиваться!

И написала:

«Послушайте, гражданин Альбинос! Вы чувствуете в себе силы затмить собой человека, которого я люблю?»

Я возмутилась:

– Мать, ты чего делаешь-то? Нельзя же так в лоб! Хотя бы заинтригуй его для начала.

Но было поздно. Сообщение ушло.

Оксанка, налив нам еще по стопке, нравоучительно заметила:

– Ир, если мы ищем мою судьбу, то твои игры здесь уже ни при чем. Человек должен четко понимать, что я собой представляю и хочет ли он иметь дело с такой прелестницей. А я должна понимать, на одной мы с ним волне или нет.

Я еще не успела ничего возразить, когда высветился новый ответ. Мы прильнули к монитору и прочли следующее:

«Увы, гражданка Рымбаева! Нам с вами не под силу одолеть любовь! И я здесь отнюдь не для того, чтобы зализывать чьи-то раны!»

– Прикинь! – уважительно, но в то же время с легкой обидой в голосе сказала Оксанка. – Ну, на нет и суда нет! Как скажет моя Мурашова: «Чешите грудь паяльной лампой»!

– Да ну тебя! – отмахнулась я. – Такого кадра спугнула!

Лично я была не намерена ставить точку в столь обнадеживающем начале. Поэтому, немного подумав, настрочила:

«Сударь! Произошло досадное недоразумение! Прошу Вас простить мою кузину, дерзнувшую вклиниться в нашу изысканную беседу. Она юна и безутешна в любви. Я же, право слово, полна раскаяния!»

– Ух, ты! – восхищенно выдохнула Дорохова. – Наташа Ростова к Андрею Болконскому! А я – кузина! Дурнушка Пьер Безухов.

– Пьер Безухов был мужчиной.

– Неважно. Заодно он был дурнушкой. – Оксанка зевнула. – И вообще, сейчас дождусь, что он тебе ответит, и фильм себе какой-нибудь поставлю. Все равно ты одеяло на себе перетянула.

– Неправда! Я для тебя стараюсь.

Ответа не было долго. Мы даже стали подумывать, что Альбинос сорвался-таки с крючка. Но потом он все же написал:

«Сударыня! Никоим образом не претендую на Ваши извинения. Напротив, почту за честь – быть удостоенным внимания столь восхитительной женщины. Кузине Вашей сочувствую, но впредь предпочитаю общаться исключительно с Вами!»

И я вступила в свою самую романтичную в жизни переписку.

Грешна. Я уже давным-давно воспринимаю мужчин как средство для выживания. Устав обжигаться, я больше не ждала от долгосрочных отношений ничего, кроме боли. И к ним я теперь не стремилась. Все эти встречи и расставания, бесконечная череда знакомств – все это было с единственной целью: успешно следовать по зыбкому болоту жизни и не уйти на дно. Держаться на поверхности, перескакивая от одного толстого кошелька к другому. И, пока еще оставалось время, самой создать под ногами твердое основание.

Я точно знала, что миром, где я живу, правит корысть. Я очерствела и думать забыла о том, что где-то по земле ходит ОН. Тот, кого я прежде так ждала и искала. А с годами, отчаявшись встретить, успела забыть.

И вот теперь, читая послания от незнакомого мне человека, я понимала, что душа моя оживает, оттаивает. Не видя его и даже не представляя, какой он, ни словом, ни полусловом не обмолвившись о чем-то интимном, я испытывала страшное возбуждение. Меня неумолимо влекло к этому иллюзорному образу.

Вот он – средневековый ученый. В белой рубахе с широкими рукавами, небрежно заправленной в брюки. Он швыряет в огонь исписанные листы – свои невоплощенные замыслы.

А теперь он – странник, сошедший с проторенного пути, чтобы грудью встретить хлынувший дождь. Простирающий к нему руки, ловящий губами каждую холодную каплю.

Я сидела ни жива ни мертва, боясь потревожить эту игру воображения.

Мы писали друг другу свои истории маленькими отрывками, полунамеками, лишь отчасти приспускающими маски с наших лиц. Он представлялся мне героем, быть может, чуть более благородным, чуть более мужественным, чем был на самом деле. Я же описывала героиню, помоложе и понаивнее, чем была в действительности. Но это было так увлекательно, что я совершенно забыла о присутствии Дороховой, которая все так же сидела через стол от меня и с брезгливым выражением лица пялилась в телевизор.

Кажется, она поставила себе фильм ужасов, объяснив это желанием, чтобы кому-то было хуже, чем ей.

Вспомнила я о ней только потому, что в какой-то момент Оксанка сказала:

– Знаешь, что меня больше всего умиляет?.. Смотри! Вон, видишь, из окна вываливается какая-то разложившаяся масса… Ну вот. А умиляет меня представление о том, как человек, сыгравший эту роль, прибегает домой с кассетой, собирает перед телевизором всю родню и ставит фильм. И они все смотрят, а он им с какой-то периодичностью шепчет: «Ща, ща, ща, уже скоро!» А когда до этого места доходит, он бац на стоп-кадр! И сидит такой весь покрасневший от гордости… Его в виде этой разложившейся массы узнать-то нельзя. Но домочадцы все равно за него рады и по плечу хлопают: мол, молодец, братишка, такую роль вытянул!..

Я матюгнулась. Дорохова своим бредом сбила меня с очень удачно составленной фразы. Про то, как моя героиня, впервые полюбив, обожглась. Попытки вспомнить успехом не увенчались. Но по уцелевшим в памяти фрагментам мне почти удалось придумать эквивалент, когда Оксанкин голос опять вторгся в мое сознание:

– Блин, Чижова! А ты в курсе, сколько времени? Ты, вообще, представляешь, что нам через два часа вставать, а я пьяная вхлам?! Завтра уделаю весь самолет. А с нами еще крендель какой-то летит, не то Вероникин родственник, не то друг семьи. Супер!

– Как два часа?

Действительно, часы показывали половину четвертого. Пришлось мне, чтобы не снисходить до банальностей, скрыться, как Золушке, оставив на прощание вместо башмачка интригующее:

«Ах, сударь, как мне было с Вами хорошо!..»

Витька явился без пятнадцати шесть.

На момент его прихода мы с Дороховой тупо сидели на краю ванны, опустив руки в раковину под струйку теплой воды.

– Ты как? – спросила я ее.

– Как никогда, – отозвалась она.

И тут пришел Витька. Я впустила его, оставив без внимания подавшийся мне навстречу счастливый оскал. Витька робко бросил мне в спину:

– Солнышко встало?

В общении со мной мой предусмотрительный ухажер соблюдал предельную осторожность. Поэтому свои претензии по поводу нашей медлительности он решил выплеснуть на Оксанку.

Я слышала, как, приоткрыв дверь ванной, он спросил у нее:

– Вы почему еще не собраны?

В ответ ему раздалось:

– Уйди, старуха, я в печали…

Бедный Витька не знал, как ему нас раскачать. Он суетился, то и дело постукивая себя по циферблату часов, совал Оксанкину голову под холодную воду, щелкал пальцами у меня перед носом. Все бесполезно. Мы с Дороховой ходили друг за другом, как зомби, и никак не могли понять, чего от нас хочет этот усатый упырь.

В конце концов Витька не выдержал. Взял Оксанкин чемодан и пошел к машине. Крикнув нам напоследок, что начало регистрации через сорок минут.

Только после этого мы кое-как привели себя в чувство, оделись. И Оксанка даже произнесла первую за этот день шутку:

– Ира, смени мешки под глазами: они переполнены.

Спустившись во двор, мы заметили невдалеке Витькин «москвичок». А самого Витьку было видно только до половины, потому что голова и плечи его исчезли под крышкой капота.

– Только не говори мне, что у тебя машина сломалась! – подойдя, накинулась я на него.

– Да что-то искры нет, – стал оправдываться несчастный Витек. – Ты не нервничай, я сейчас все исправлю. В крайнем случае с толкача заведемся. Садитесь в машину, я вам там энергетических напитков купил.

Ободренные его словами, мы с Оксанкой забились в салон. Здесь, на заднем сиденье, лежали две пол-литровые банки «Берна», известного как панацея от сомнамбулистического состояния. Мы с жадностью накинулись на напиток, как будто надеялись одним махом стряхнуть с себя и бессонную ночь, и почти допитую бутылку водки.

Витька тем временем не добившись от своего металлолома желаемого результата, стал тормозить въехавшую во двор «газель».

Мы наблюдали за ним из окна.

– Не-а, не убедит, – сделала ставку Оксанка.

– Сотку заплатит – убедит, – парировала я.

– Не убедил, – резюмировала моя подруга, заметив печально бредущего обратно Витька. – Все! Пролетела я с Лондоном, как фанера над Парижем. Где я машину в шесть утра поймаю? Тем более в вашей глуши.

Тогда я опустила стекло и закричала:

– Товарищ-водитель «газели»! Помогите нам, пожалуйста! Мы в аэропорт опаздываем. Вы же хомо сапиенс! Неужели бросите в беде ближнего своего?

– Девушка! Меня время во как поджимает! – откликнулся тот, медленно проезжая мимо нас.

– Ну, пожалуйста! Мы вам пятьсот рублей заплатим.

«Газель» остановилась, и водитель, недовольно покачивая головой, выпрыгнул из кабины. Они с Витькой быстро размотали веревку. Привязали концы каждый к своему транспортному средству. И мы тронулись, описывая по периметру двора торжественный круг почета.

Мотор все не схватывал. А «газель», фыркнув, вдруг заглохла сама.

Тут мы высыпали уже всей гурьбой. Мужики нервно чесались, переходя от одной машины к другой. Дорохова, вся зеленая от волнения, пыталась позвонить Веронике, но та была недоступна. Я, чувствуя себя кругом виноватой, орала на Витьку.

На наше счастье, из подворотни вырулил джип. Мы с Оксанкой уже было рванули к нему наперерез. Но бритоголовый молодчик, управляющий джипом, заметив во дворе какую-то заварушку, сам подкатил на разборки. Очевидно, сказалась профессиональная привычка.

Разобравшись, в чем дело, бритоголовый взял нас на трос, а водитель «газели» остался стоять в задумчивом онемении. Проплывая мимо него, мы махали ему в окно довольно сочувственно. Только мне почему-то кажется, что со зла он мог подумать, будто мы над ним издевались.

В аэропорт мы приехали за минуту до регистрации.

Выхватив из Витькиных рук чемодан, Оксанка бросила нам «Пока!» и помчалась. В следующую секунду ее уже поглотила толпа, исчезающая в дверях терминала.

Мне стало ужасно завидно. Счастливая! Впереди ее ждут: Вестминстерское аббатство, Биг-Бен, Тауэрский мост… Принц Чарльз с сыновьями!

Это последнее обстоятельство меня почему-то особенно огорчило. Я вдруг подумала: «А что, если Дорохова зайдет так далеко, что начнет искать замену Лихоборскому среди членов королевской семьи?» И потом сразу без перехода: «Ах, сударь Туманный Альбинос! Как мне не терпится свидеться с вами снова!»

Витька прервал мои мысли самым беспардонным образом.

– Ну что, куда поедем? На работу рано еще. Может, ко мне? – с мольбой в голосе предложил он, впрочем не питая особых надежд.

Я призадумалась.

На работу мне совсем не хотелось. Наверняка Талов, избавившись от своей гематомы (по имени Вероника), начнет меня домогаться. Может, попытаться съездить еще разок в страховую?

– Черт!!! – пронзенная жутким открытием заверещала я. – Витька, тормози! Я забыла Оксанке печать вернуть!

Я пулей выскочила из машины и рванула по прямой. Навернулась попутно на груженную чемоданами тачку, вывихнула ногу и, хромая, ворвалась в полный света и шума зал аэропорта.

Повертев головой, я заметила с обеих сторон несколько боксов для отлетающих. Народу везде было полно. Интуитивно я повернула направо и – точно! – увидела в толпе ярко-желтый плащик Оксанки и наплечную нахлобучку из перьев таловской пассии.

Чтобы не привлекать к себе внимания Вероники, я решила выдернуть Оксанку звонком. Пристроившись за журнальным киоском, я набрала ее номер и принялась наблюдать.

Вот Оксанка отставила чемодан. Лезет в сумку. Достает телефон. Изучает номер звонящего.

– Любимая, ну потерпи немного. Я скоро вернусь!

– Дорохова! Интерес к печати еще не потерян?

– Черт!

– Вот и я о том же. Иди на журналы.

– Куда? – Оксанка растеряно огляделась.

– Киоск. Большие светящиеся буквы «ОК».

Заметив, Дорохова процедила:

– Сейчас…

Отключилась. Что-то, видимо, соврала Веронике и стала пробираться через толпу в моем направлении.

Надо сказать, что «Берн» производил на меня какой-то странный эффект. Я еще в машине заметила, что чувствую себя как та балерина из музыкальной шкатулки. Перед глазами все вертится, и какая-то тошнотворная мелодия в ушах. Вот и теперь, стоило мне расслабиться, как Оксанка обернулась желтым покачивающимся пятном, неизбежно увеличивающимся в размерах. Я даже не поняла, откуда рядом с ней вдруг оказался ОН.

Смотрю, а Дорохова уже беседует с каким-то мужчиной. И мужчина этот – целый мир для меня. Он – все, чего я когда-либо ждала в этой жизни.

Одетый неброско, но стильно и дорого. Достаточно молод. Не слишком высок. Крепкие плечи. Сам подтянутый, как атлет. Говорит так, что видно на расстоянии – он привык, когда ловят каждое его слово. А еще… вот уж не думала, что предел моих мечтаний это отсутствие какой-либо растительности на голове. Что идеальная форма черепа для меня должна быть отполирована до зеркального блеска.

Тронув напоследок Оксанку за плечо, объект моих грез двинулся обратно, к толпе убывающих.

– Кто этот лысый? – затрясла я Дорохову, стоило ей ко мне приблизиться.

– Это тот самый крендель, который с нами летит. Понятия не имею, кто он есть на самом деле, но мне он был представлен как Алекс.

– А чего он хотел от тебя?

– Рассказывал, что лететь бизнес-классом гораздо скучнее, чем экономическим, в котором полечу я. Я не стала предлагать ему поменяться. Лучше уж действительно отвалиться вместе с хвостовым отсеком, чем всю дорогу слушать Вероникины бредни.

Мы еще немного поболтали, и Оксанка побежала на регистрацию. Теперь уже окончательно. Печать она спрятала в потайном кармашке сумки.

Я осталась одиноко стоять, вылавливая глазами в толпе отполированную голову.

О, этот лысый! Он свел меня с ума в мгновение ока. Его имя, короткое, как щелчок!

Алекс, Алекс! Уж не ты ли вчера покорял меня своей изящной словесностью? Не ты ли пробудил от летаргии? Наполнил душу пьянящим предчувствием?

Два образа как-то сами собой слились для меня в один. Виртуальный Альбинос обрел человеческие черты. Словно звук, который идеально лег на изображение. Теперь мой романтичный герой был лыс как колено и направлялся бизнес-классом в самое чрево Великой Британии.

К машине я вернулась абсолютно счастливая. Я ведь уже так давно – боже, уже и не вспомнить! – не погружалась в это забытое состояние.

Отвесив Витьке игривый щелбан, я сказала:

– Лед тронулся, господа присяжные заседатели! Лед тронулся…

Глава 2. Назвался груздем – полезай в кузов!

Как и следовало ожидать, не успела я устроиться за своим рабочим столом, как ко мне подошел Талов:

– Ирина, поднимитесь ко мне, будьте так любезны.

Его кабинет во втором этаже уже пару раз становился прибежищем наших недосказанных встреч. Оба этих раза мы обходились без прелюдий, сразу переходя к бурному действию. Но мы так ничего и не прояснили друг для друга. Талов так и недолюбил меня и только ждал нового случая. А я так и не отбила его у Вероникиных денег.

Было время, когда Миша Талов стал для меня чем-то вроде иконы. Я не могла на него надышаться. Пыталась уберечь от себя самой. Никто и никогда еще не представал передо мной в столь благолепном свете. Он подкупил меня чистотой своих помыслов, искренностью, широтой натуры. Казался мне кристаллом, и в лучах его любви я купалась и грелась.

Нет, он не разлюбил меня, я знаю. И наверное, никогда не разлюбит. Такие, как он, хранят это чувство в душе до самой глубокой старости. Но он оказался слаб против Вероники – женщины, которой он был обязан фактически всем, что имел. Он много раз пытался уйти от нее, но так и не смог. И тогда я перестала давить на него впрямую. Сказала, что он может приезжать ко мне время от времени, но я буду встречаться и с другими мужчинами тоже. Сказала, что не хочу быть одна. Я знала, что делаю ему больно, и он лучше терпел бы все мои измывательства, чем согласился делить меня с кем-то еще. Я думала, что смогу, заставлю! Но Миша ушел. И вряд ли бы вернулся. Возможно, мы с ним больше никогда бы не встретились, если бы не стечение обстоятельств.

Судьбе было угодно распорядиться так, что теперь я находилась в подчинении у своего бывшего любовника. Я давно уже растратила все свои прежние теплые чувства к нему. Перегорела даже мыслью превратить его в своего вечного раба. Мне ничего от него не было нужно. В особенности сейчас, когда я так бесшабашно влюбилась в лысого Алекса.

Я вошла в его кабинет, не постучав.

– Что ты хотел?

– Ир, – он поднялся мне навстречу, – поехали на неделю в Париж? Скажи «да» – и через час мне доставляют билеты.

Я опешила.

Честно говоря, в Париж мне ужасно хотелось. Но когда я представила, что вместо того, чтобы любоваться красотами Елисейских Полей или орать с верхушки Эйфелевой башни: «Лю-ю-юди! Париж – это чу-у-удо!», мы с Таловам не будем вылезать из кровати, я посуровела:

– Мне кажется, Михаил, Вероника не слишком обрадуется, узнав о том, что на ее деньги ты возишь любовниц по заграницам.

Мишины глаза, от природы голубые, сделались почти прозрачными.

– Не слишком… это верно, – спокойно сказал он, – но я и не собираюсь никого возить за Вероникин счет. Неделю в Париже с любимой женщиной я как-нибудь сам оплачу. Я не настолько беден, если ты об этом…

– А скажи мне, пожалуйста, с любимой женщиной ездить дешевле или, наоборот, дороже?

– А это, смотря с какой любимой женщиной, – усмехнулся Талов.

– Со мной, к примеру?

– С тобой? Разоришься…

Он приблизился, отвел мои волосы за спину и, взяв ладонями лицо, поцеловал. Я уперлась руками в его плечи и толкнула что было сил. Миша устоял, но, почувствовав мое сопротивление, отстранился, посмотрев в глаза.

– Что? – спросил он.

– Все, Талов! – утирая губы, ответила я. – Финита ля комедия! Это не может дольше продолжаться!

Тогда он меня отпустил и кивком указал на дверь:

– Иди.

Мне стало отчаянно жаль его в эту минуту. Он сразу как будто состарился. Лицо заострилось, а складки у губ застыли в горькой, какой-то безнадежной, усмешке.

Но я сказала себе: «Уходя, уходи! Не унижай его еще своей жалостью».

Я вышла, оставив Мише после себя тягостную тишину кабинета. Спустилась в комнату персонала.

Офисная жизнь в отсутствие Вероники представляла собой мини-сценки «Из жизни отдыхающих». Народ сидел, развалившись на своих рабочих местах, как в шезлонгах, лузгал семечки и перемывал кости всем кому не лень.

Особенно в этом преуспела Ладка Графова. Девушка неплохая, но уж очень своеобразная. Появляться с ней на людях – значит неизбежно угодить в какую-нибудь передрягу. То шутнику-бармену коньяк в лицо выплеснет. То вышибет ногой дверь туалетной кабинки из-за того, что какой-то мадам приспичило развернуть там примерочную, а Ладке приспичило по-настоящему.

Графову в нашу компанию устроила я. Как раз когда Балагура внезапно испарилась, не соизволив даже привести в порядок текущие дела. Не говоря уже о том, чтобы подобрать себе замену. Оказалось, что недочет в одного человека, даже такой мелкой сошки, как Поля, для нас просто губителен. Мы стали зашиваться. И вот как-то раз я собиралась поехать на один стратегически важный банкет. А чтобы упростить мою задачу по завоеванию новых клиентов, Талов купил мне вечернее платье и туфли на шпильке. Пришлось вызывать такси. Не могла же я по мартовскому снежку порхать в легких туфельках!

К моему удивлению, за рулем поданного автомобиля сидела женщина. Молодая. Не сказать что красивая, но с каким-то безумным шармом. У нее были длинные пшеничные волосы, собранные в полуспущенный хвост. Кожаная кепка. Огромные кольца в ушах. Тонкая сигарка. И особенно меня привели в восторг ее перчатки без пальцев.

По дороге мы разговорились. Оказалось, девочка приехала из Уфы. Влюбилась в московского гастролера – бизнесмена или черт его знает, кем он был, – и примчалась за ним по адресу, который он ей оставил. А дальше – как в песне: «…только адрес его и телефон оказались чужими». Ну и пришлось девочке как-то самой крутиться. Хорошо, хоть знакомые были: помогли с работой. Первое время она так и жила при школе, в которой работала. А уж потом подалась в таксистки. Говорит, мечтает встретить его однажды и сбросить в реку с Крымского моста.

Я позвала Ладку к нам не потому, что прониклась к ней сочувствием или сочла, что вождение такси – не совсем женское занятие (хотя и это тоже, особенно когда я узнала, что временами девушка спит по 2–3 часа прямо в машине и работает почти без выходных). А потому что Ладка, как выяснилось, по образованию художница. Творческие единицы у нас в любом случае поощряются. Тем более что в нашей фирме как не было, так и нет четкого разделения обязанностей. Моя задача, к примеру, привлечение новых заказов. Но все равно нет-нет – да и приходится и дизайнеру советом помочь, и над креативом подумать. Мозговой штурм – это вообще-то Оксанкина стезя. Но одна голова хорошо, а две, как известно, лучше. И так у нас во всем. Рабочих рук катастрофически не хватает.

Словом, сманила я девушку-таксистку в наше сообщество. И она очень даже запросто в нем прижилась. При своей кипучей энергии внесла ряд полезных преобразований. Например, предложила открыть собственный полиграфический мини-цех для производства наиболее востребованной продукции: визиток или, скажем, листовок небольшого формата. Так что, я считаю, произошла весьма выгодная замена. Амебу Балагуру подменила настоящая пиранья Графова. И разве могла я тогда предположить, что однажды эта самая пиранья подтолкнет кораблик моей жизни к новому руслу?

При моем появлении общество заметно оживилось. Ладка, оборвав на полуслове свой рассказ о том, как она побывала на концерте некой поп-знаменитости и была просто шокирована ее бесталанностью и неумением вести себя на сцене, крикнула мне:

– Чего хотел его вельможество? В ЦДХ посылает?

– Нет, я даже не в курсе. А что в ЦДХ?

– Открытие какой-то выставки, где ожидается большое количество денежных мешков.

– Правда?

– Угу. Я сама хочу съездить. Мне просто с профессиональной точки зрения интересно взглянуть на полотна современников. Поедешь со мной?

– Не знаю, – пожала я плечами (как-то не особо мне приглянулась эта идея). Но, с другой стороны, почему бы и нет? Вдруг что-то новое для себя почерпну?

– Ладно, поехали! – махнула я рукой.

– О! Сейчас еще своей мелкой позвоню! – воскликнула Ладка и, вставив в рот сигарету, взялась за телефонную трубку. – Я тебе не говорила, что ко мне сестренка приехала? Школу закончила и сразу сюда. Она вообще гений! Я, когда ее работы увидела, обалдела! Сейчас на Арбате тусуется. Подрабатывает.

– Оладушек, не кури в офисе! – попросил Олег, наш главный и единственный менеджер. – Талов увидит – вздрючит. Оно тебе надо?

– Да! Пускай вздрючит! – хохотнула Графова. – Я, может, сплю и вижу, чтобы Талов меня вздрючил как следует!

Из-за «Макинтоша» показалось красное лицо дизайнера Алексея. Глаза его, устремленные на Ладку, были полны ужаса. А я внезапно поймала себя на мысли о том, что в красках представляю, как Талов и Ладка занимаются в его кабинете тем же, чем он занимался со мной. И происходит это точно так же, прямо на его рабочем столе. А ведь все возможно. Ладка гораздо моложе меня (мне тридцать три, а ей всего двадцать пять), и она, что тут говорить, до безумия сексуальна.

Мне стало неприятно. Я тоже достала сигареты и закурила. Пусть дрючит нас обеих!

Пока Ладка разговаривала с сестрой, я решила на всякий случай заглянуть на сайт знакомств.

Цветочек напротив Туманного Альбиноса был красный. Все правильно. По моим предположениям, Алекс сейчас только еще спускался с трапа самолета. Он никак не мог быть в Сети. Значит, оставалось ждать его возвращения.

А пока не мешало бы посетить открытую мною же самой в Интернете страничку. А то что-то давно я уже туда не заглядывала. Это была своего рода клубная тусовка имени меня. Я создала ее, когда поняла, что москвичи меня в своих кругах не больно-то жалуют. Ну, скажем, бывало так, позовет меня какой-нибудь знакомый на коктейль-вечеринку, представит гостям, а интереса ко мне ноль целых ноль десятых. Так, перекинешься парой фраз с одним, с другим, иногда даже снимешь какого-нибудь распальцованного дебила. Но такое отношение к себе меня решительно не устраивало.

Открытие виртуального мини-клуба позволило мне перетащить туда всех, с кем мне когда-либо доводилось общаться. Мы варились в этом пространстве и постепенно все между собой тоже перезнакомились. Стали приглашать друг друга на всевозможные мероприятия. Таким образом, когда я в следующий раз шла на ту же коктейль-вечеринку, моих знакомых там оказывалось уже значительно больше. И у прочих гостей создавалась иллюзия, будто я какая-то известная личность, что, разумеется, подогревало их интерес ко мне.

В клубе все было спокойно. Завсегдатаи никуда не разбежались, судя по датам их последних визитов. А те, кто находился там в настоящее время, мирно обсуждали дела житейские. Я не стала им мешать, сославшись на кошмарную занятость, и вышла из Интернета, чтобы не отвлекаться, а дописать наконец сценарий для аудиорекламы, который фирма-заказчик ожидала с большим нетерпением.

Потом мы обедали. Причем единогласным решением этот обед был объявлен «праздничным», по случаю отъезда Вероники. Набив рот бутербродом с красной рыбой, я восторженно рассказывала коллегам о том, как блестяще провела одну из недавних встреч.

– Прикиньте, люди! – с выпученными глазами вещала я, потрясая в воздухе огрызком бутерброда. – Я ведь ничего не знала о преимуществах этого топлива! Но сразу предложила им… считайте! Экономичность – раз! Экологичность – два!..

– Удобную упаковку – три! – перебил меня Олег.

Я поперхнулась и, рассмеявшись, швырнула в него сухарем. Но менеджер, несмотря на свою тучную комплекцию, ловко увернулся.

– Оладушек, – обратился он к Графовой несколько угрожающим тоном, – Будь добра, передай мне, пожалуйста, бутылку колы… Нет, не эту… которая не открыта.

– А-а-а! – заверещала я. – Ладка, не передавай ему! Он сейчас в меня эту бутылку кинет!

– В правильном направлении мыслите, барышня, – удовлетворенно кивнул злоумышленник.

Потянувшись к нему рукой, Графова почти полностью влезла на стол.

– Ух, ты, толстячок злобный, – ущипнула она Олега за двойной подбородок. На что Алексей (больше известный под кличкой ДДА) сделал движение, как будто ему стало душно в тугом воротничке.

И тут в дверь, которую мы оставили приоткрытой, чтобы проветривать офис от сигаретного дыма, вошел Лихоборский. Собственной персоной!

Оксанкин мучитель выглядел чем-то обеспокоенным. Глаза его блестели. Могучая грудь под вязаным свитером ходила ходуном, как от быстрого бега.

– Заседаете? – с порога спросил он. – Приятного аппетита!

– Спасибо, – раздался одинокий голос Графовой.

– Куда вы шефа дели? Машина, смотрю, стоит. Сам-то он где?

– У себя, – доложила я. – Никуда не выходил. И никто с большим чемоданом из его кабинета не спускался.

– Странно. Почему тогда к телефонам не подходит?

Лихоборский быстро прошел мимо нас, на ходу поздоровавшись за руку с Олегом и ДДА.

– Всеволод! Поздравляю! – окликнула я его.

Он обернулся:

– Меня? С чем? – И тут сообразил. – А-а, спасибо, Ирина.

Даже не улыбнулся от переполняющей душу отцовской гордости. Вообще ничего. Дальше пошел.

А все потому, что Балагура ему как заноза в заднице. На него небось такие крали вешались! Он их пачками всех имел! А теперь попал Лихоборский как кур в ощип. Бедняга. Ну да, может, одумается еще – семью на материальное обеспечение переведет, а сам к свободной жизни вернется? По-моему, так было бы правильней. Для чего себе жизнь калечить? Да и Балагуру он счастливой не сделает – за можай ее, тефтелю, загонит. Ох, дурак Лихоборский!

Из задумчивости меня вывел голос Графовой.

– И что же у нашего донжуана за праздник?

– Кто, Всеволод – донжуан? Это почему?

– Да у него внешность такая, как будто он ни одной юбки не пропускает.

Оценив сказанное, я засмеялась:

– А ты знаешь, он и не пропускает…

Пока я делилась с коллегами новостью о том, что у Балагуры и Лихоборского родился сын (причем самой бурной реакция оказалась именно у Графовой, которая Полину в глаза не видела, а мужчины всего лишь пожали плечами: дескать, ну и что, ничего особенного, рады за Полю, надо бы позвонить), сам виновник торжества успел каким-то своим известием сильно озадачить Талова.

Теперь они уже оба спустились вниз. Миша быстро шел впереди, сосредоточенно сведя брови, и, не поворачивая головы, слушал, что ему говорит идущий следом Всеволод.

А говорил он, собственно, следующее:

– Так что, если Клюев сорвет нам поставки, мы фактически банкроты! Не мне тебе рассказывать, Мишаня. Ты в цифрах сам, не хуже моего разбираешься.

Возле двери Миша пропустил друга вперед, и они скрылись из виду. А дурная Ладка сделала им в спину жест, будто потрогала руками что-то мягкое:

– М-м, киска Талов! Как я обожаю этого мена!

Бестолковая. Она даже не поняла, что у мужиков война началась.

Это ведь только здесь Миша был боссом. А в фармацевтической компании Лихоборского он работал финансовым директором. И теперь, судя по всему, друзья влипли в какие-то очень большие неприятности!

Вечером мы с Ладкой поехали в ЦДХ на ее новенькой иномарке, взятой в кредит.

Был самый час пик, и на Садовом кольце мы угодили в жуткую пробку. Передвигались короткими марш-бросками. Но большей частью простаивали в ожидании. Графова ужасно бесилась, крыла матом каждого встречного-поперечного. Я от нечего делать уже и подкрасилась, и покурила. Вдруг вижу, Ладка ни с того ни с сего ставит машину на ручной тормоз, вылезает и направляется куда-то против потока.

Я стала в зеркальце за ней наблюдать.

Ладка зло так, размашисто подходит к идущей за нами машине. Распахивает дверцу водителя и начинает ему что-то выговаривать. Водитель дверцу свою закрывает, а Ладка опять ее – дерг! И давай несчастного драйвера ногой охаживать! Мама дорогая!..

– За что ты его так? – спросила я, когда агрессорша с удовлетворенным видом влезла в салон – одернула куртку, дунула на челку, – и мы тронулись.

– А че он мне в жопу въезжает? Раз въехал! Два въехал! Я ему говорю, а он мне: пошла, типа, коза, отсюда! – И добавила с особой ненавистью: – Сидит там такой пристегнутый!

Утешало в этой истории только одно. Возможно, на сегодня выплеска энергии Графовой хватит, и мне не придется краснеть за нее перед администрацией ЦДХ.

Оказалось, выставку устраивал довольно известный художник (даже я при всем своем равнодушии к живописи где-то слышала его имя). Он представлял здесь свои лучшие работы. А в качестве специальных гостей на выставку были приглашены десяток-другой его натурщиков и натурщиц. Так, чтобы если кто-то не насмотрелся на них по телевизору, мог запросто сделать это теперь. А заодно уж, при желании, сравнить сходство портретов с оригиналами.

Разумеется, к этим приглашенным не относились ни мы с Ладкой, ни сотни других таких же зевак, плотно облепивших служебный вход ЦДХ. По расчищенной от зевак дорожке то и дело проходили какие-то элегантно одетые люди, которых встречали бурными, продолжительными овациями. Угадать, кто есть кто, с нашего расстояния было практически невозможно. А пробиться поближе к металлическим заграждениям оказалось невозможно вдвойне. Я различала только представителей прессы, наскакивающих один на другого и тычущих в нос охранникам свои аккредитационные карты. Ладка же и вовсе утратила к мероприятию интерес, когда поняла, что приобщиться к прекрасному сегодня никак не получится.

– Ну, что, делаем ноги отсюда? – сказала она мне. И вдруг, зорко всмотревшись куда-то вдаль, как заорет: – Ах, ты, козлина вонючая!

Не успела я и глазом моргнуть, как она уже куда-то неслась.

– Ладка, ты куда? – растерянно крикнула я вдогонку.

Она не ответила. Перескочив через лужу, нагнала какого-то парня и рывком развернула его к себе. А потом как размахнется да как звезданет ему в глаз кулаком!

С парня слетела кепка, он схватился за глаз. А ненормальная Ладка уже лезла к нему целоваться. Он, офигев, постоял-постоял и понемногу тоже стал входить во вкус. Притянул ее к себе, весь извернулся как шланг, отклоняя Ладку назад.

Глядя на эту сцену, я решила, что пора тактично удалиться. Наверняка это тот самый хмырь, из-за которого Графова сначала жила в школе, а потом работала в таксопарке. Ну да не мне ее судить. Сама разберется, как с ним поступать. До Крымского моста, в общем-то, здесь рукой подать.

Только я было двинулась к выходу, как меня остановил Ладкин вопль:

– Стой, Чижова! Куда?

Она уже шагала в мою сторону, таща за собой своего молодого проходимца.

– Знакомься! Это Виталик. Тот самый.

– Я уже поняла.

– А это Ирина.

– Очень приятно, – ответил мне Ладкин избранник, имеющий неоспоримое сходство с Дмитрием Харатьяном, при условии что на того надели бы стриженный ежиком рыжий парик и вкатали бы в глаз.

– Слышь, Ирка! Виталик предлагает к нему сейчас забуриться! У него большая хата. Мелкую мою захватим. Посидим, водку попьем.

– Ни-ни-ни! – замахала я руками. – Это вы как-нибудь без меня организуйте! Я уже давно отошла от квартирных вариантов.

– Отказы не принимаются! – влез Харатьян-Рыжий (это я его по аналогии с Панкратовым-Черным окрестила). – Вы, Ирина, не пожалеете. Я живу сейчас у одного живописца. Он временно уехал в Швейцарские Альпы, вдохновения набираться. А я, как его агент и ближайшее доверенное лицо, остался присматривать за его жилищем. Уберегаю, так сказать, от расхищения. Квартира сама по себе как музей. Вам понравится. Едемте!

– Ну ладно, если вы гарантируете качество…

– Я гарантирую!

И мы поехали. По дороге завернули на Арбат, подхватить Ладкину сестру Ксению. Она устроила нам всем сюрприз – стояла не одна, держа за руку какое-то волосатое чучело с гитарой за спиной.

– Это Шурик! – представила она нам своего спутника. – У него еще есть другое имя – Кощей! Можете обращаться к нему тем именем, которое больше нравится.

С появлением Харатьяна меня пересадили назад, а теперь еще подсунули под бочок Кощея. Причем последний, категорически не пожелав расставаться с гитарой, впихнул ее себе между колен, в результате чего наши ноги терлись друг о дружку все время, пока мы ехали (благо что не слишком долго).

Квартира, куда привез нас Виталик, оказалась, действительно фантастической. Я никогда еще не видела столько простора в условиях города. Четыре громадные комнаты были уставлены сплошь антиквариатом. Мебель, сервизы, какие-то статуэтки, блюда с позолотой, подсвечники, картинные рамы… Абсолютно на всем лежал отпечаток глубокой старины.

Студия, в которой работал мастер, находилась во втором ярусе. Светлое, почти квадратное помещение, всю дальнюю стену которого занимало окно, как пояснил Виталик, выходящее на солнечную сторону.

Я подошла к мольберту. Приподняла белую ткань, которой он был накрыт. Увидела женские руки с букетиком незабудок. Хотела посмотреть портрет целиком, но Харатьян-Рыжий в ужасе отогнал меня от холста.

– Нет-нет, Ирина! Пожалуйста, не трогайте картину руками! Это любимое, пока еще незавершенное творение Артура Тиграновича! Он работает над ним уже больше трех лет, и мне бы очень не хотелось, чтобы с этим полотном что-нибудь случилось.

Ладка и Ксения только ахали – так им здесь нравилось. Их приводило в восторг буквально все, начиная от башен Кремля, видимых через стекла из любой точки комнаты, до палитры и какого-то крохотного скребочка, который я грешным делом приняла за чей-то отвалившийся ноготь. Оказалось, что это не просто скребок, а очень даже полезная в живописи вещица. Но просвещать, в чем ее прелесть, сестры-знатоки меня не стали.

Они по-прежнему носились по мастерской, хватали все без разбору, и восклицали:

– Ты посмотри, какой этюдник! А краски!.. А кисти!.. Витусик! Это же, наверное, колонок?

– Ну, разумеется, колонок. Другого не держим.

Виталик нервно дергал ногой, предчувствуя, что Артура Тиграновича по приезде ожидает великий погром.

Мне стало скучно здесь. Картинами я не увлекалась. То, как и чем они создаются, меня интересовало еще меньше. Поэтому я, улучив момент, стала набивать Оксанке sms-сообщение.

Наверняка она уже в гостинице. Или, может, еще гуляет по берегам Темзы? А вдруг она сейчас ужинает в обществе Алекса? И черт возьми, уже вовсю строит ему глазки!

«Привет! Как там Лысый?» – написала я.

Оксанка откликнулась без промедления:

«Лучше не бывает. Сменил за день четыре костюма. То ли выпендривается, то ли потеет».

Я улыбнулась. Ничего-то ты, бестолочь Дорохова, не понимаешь. Это же действительно круто, когда человек может позволить себе за день четыре костюма!

Убедившись, что Оксанка никоим образом не посягает на мужчину моей мечты, я совсем размякла. Стала поминутно зевать и даже присматривать в окно, где бы здесь лучше поймать машину, чтобы отправиться спать, когда раздался шипящий, точно змеиный, голос Кощея:

– Ну все, я тогда домой поехал.

– Подожди! Куда ты? – в изумлении воскликнула Ксения, бросаясь к нему.

– Поеду. А то здесь слишком хорошо, чтобы портить вам жизнь своим присутствием.

Я наблюдала, как этот невзрачный тип играет на нервах молодой девочки, кажется, влюбленной в него до последних кончиков волос. Скорее всего, он был из тех, кто считал теорию о вращении Земли вокруг Солнца ошибочной. Земля вертится вокруг него – тощего, замызганного Кощея!

– Шурик, не уходи! – Ксения трепетно провела ладонью по его груди, видимой в вырезе расстегнутой рубахи. – Пожалуйста, Сашенька! Ну что тебе за вожжа под хвост попала?

– Я тебе не лошадь, чтобы мне вожжи под хвост попадали! – ощетинился Кощей и, по-моему, в эту минуту даже разозлился по-настоящему.

Ксения, видя, что возлюбленный непреклонен, молитвенно сложила ладошки:

– Пожалуйста! Ну, хочешь, я встану перед тобой на колени?

На это Кощей глумливо заулыбался, лицедейски пожимая в публику плечами: дескать, ну и умора, даже не знаю, что мне с ней делать!

– Ну, ты! – встряла возмущенная Ладка. – Я тебе сейчас глаза выдавлю! Кончай над сеструхой изгаляться!

Однако и Кощей тоже оказался парень не промах.

– Да ну! Это ты мне, что ли, сказала? Да у тебя кишка тонка, девочка! – сообщил он.

Когда Кощей говорил, он весь как будто бы пританцовывал. Во всяком случае, теперь, когда открыто провоцировал конфликт.

– У меня кишка тонка?! – ринулась в бой Ладка. – Да я сейчас твои кишки через нос вытяну!

– А-ай! Ладка не надо! Не смей с ним так разговаривать! – в истерике завизжала Ксения.

Харатьян-Рыжий метнулся наперерез своей горячей подруге.

Музыкант подзадоривал:

– Ну, давай! Вот он я! Может, тебе секса не хватает, что ты на мужиков бросаешься?

– Я тебе сейчас такой секс устрою! – билась сдерживаемая Харатьяном-Рыжим Ладка. – У тебя твое чудо распухнет! Неделю потом об него спотыкаться будешь!

– Не слушай ее! – причитала Ксения, вцепившись в рубаху Кощея. – Она у нас чокнутая!

Кощей улыбался, выпятив вперед подбородок. На влюбленную дурочку он даже не взглянул. Гипнотизировал свою новую жертву.

Та, понимая, что ей до обидчика никак не добраться, принялась швырять в него предметы, которыми сама недавно восторгалась. Сначала в Кощея полетел подстаканник, потом графитовая доска.

– Лада, Лада! – пытался схватить ее за руки Харатьян-Рыжий.

Тут я, вспомнив о своих недюжинных способностях в области психологии, решительно направилась к музыканту. Хотела вразумить его, непутевого, что, мол, напрасно он так. И если у него есть проблемы, то, пожалуйста, я к его услугам! Дипломированный врач-психиатр, как никак.

Но не успела я ступить и пары шагов, как ощутила под ногой странное натяжение. И уже в следующую секунду, запутавшись в проводах от какого-то осветительного прибора, я летела прямиком на мольберт. Приземляясь, я выставила вперед руки, свалив для начала на пол любимое полотно Артура Тиграновича, а уж потом, для пущей убедительности, припечатала его сверху своим телом. Что-то острое, похожее на кованую подставку под вазу, прошло через холст навылет и остановилось в миллиметре от моего лица.

В комнате воцарилось гробовое молчание.

Не знаю, с какими лицами все застыли, потому что сама я боялась поднять глаза. Чтобы хоть как-то разрядить обстановку, я произнесла:

– Э-э-э, я тут, кажется, картину немного испортила.

И тут нас накрыло душераздирающим воплем:

– Калужская Мона Лиза!!! А-а-а!

Это Харатьян-Рыжий, схватившись за голову, хлопнулся на колени и стал кататься по полу, рыдать и приговаривать:

– Все, мне крышка! Артур меня на куски порежет. Своему пуделю скормит! А-а-а!

Чего он только не делал! И волосы на себе рвал, и головой об стену бился! В общем, переживал сильно. Мне даже неудобно перед ним стало, честное слово.

Тогда Ладка решительно подошла к мольберту. К этому времени я уже поставила картину на место и теперь услужливо отряхивала изображенную на ней даму, на месте лица которой зияла здоровенная дыра.

Задумчиво оглядев картину с разных ракурсов, Ладка сказала:

– Ладно, Витусик, не дрейфь! Сейчас намалюем тебе твою Мону Лизу. Хрен отличишь!

Харатьян-Рыжий хоть и не поверил, но орать стал уже немного тише.

Тут и Ксения, осмелившись наконец отпустить свое сокровище, тоже стала поддакивать:

– Да здесь рисовать-то тьфу! Плевое дело! Только вот не понятно, какое у женщины было лицо.

Мы стали стягивать дыру. Теперь уже все вместе. Даже Кощей с Харатьяном-Рыжим подключились (причем один из них ржал, а второй продолжал нагнетать про пуделя). Тем не менее какие-то фрагменты лица Моны Лизы были утрачены навсегда, что не давало возможности полностью воссоздать образ калужской красотки.

Казалось бы, дело зашло в тупик. Но тут Виталик, внимательно посмотрев на Ксюшиного строптивца, как завопит:

– Елки-палки, братцы! Она же – копия Кощей! Только ему волосы нужно собрать.

Все в изумлении уставились на вытянутое, худое лицо Шурика в обрамлении сальных паклей, на его бледно-голубые, ничего не выражающие глаза и длинный нос с горбинкой.

В результате осмотра, похоже, не я одна задалась вопросом, почему же тогда картина художника называлась не «Калужская Баба-яга». Ладка тоже осторожно спросила:

– Витусик, ты уверен?

– Отвечаю! Один в один! – горячо заверил тот.

– Ну что ж, тогда приступим! – по-деловому сказала Графова. – Так, Ксю, ты будешь мне помогать. Виталик и Ира, займитесь Кощеем. Ты, Ирка, причеши его, подкрась, если нужно. А ты, Виталик, смотри за неточностями. Подсказывай Ирке если что.

– Кого? Меня подкрасить?! – выпучился музыкант – и давай хохотать.

Так мы его, хохочущего, и поволокли в ванную. Виталик сказал, что у Артуровой мадонны вдоль лица ниспадала пушистая прядь. А как нам распушить волосы Кощея, если на них рыбу можно жарить?

Вымыв Шурику голову, я теперь сушила их феном. Музыкант покорно сидел, с любопытством поглядывая, как я кругами хожу возле него. Особенно вдохновляясь, когда моя грудь оказывалась прямо у него под носом. Тогда он садился ровнее, вел себя смирно и только самым бесстыдным образом пялился в вырез моей кофточки.

Потом я причесала и собрала его волосы в хвост, прикидывая в зеркало, какой макияж смог бы сделать это лицо хоть чуточку более женственным. Виталик, желая меня как-то направить, стоял зажмурившись, уйдя в глубокие воспоминания.

– Значит, так, – снизошло на него первое откровение, – сюда накладывай голубого! Погуще! – добавил он и снова зажмурился.

Пока я обрабатывала тенями веки Кощея, всплыли и другие подробности. Оказывается, глаза Моны Лизы были снизу подведены синим карандашом, а под бровями угадывалось много серого и самая малость бордо.

Когда я, под чутким руководством Виталика, перенесла всю эту радугу на лицо Кощея и к тому же начесала волосы и зафиксировала часть их на затылке заколкой-крокодилом, перед нашими глазами предстал самый разудалый трансвестит из когда-либо мною виденных.

– Ах, красава! – пришел в неописуемый восторг Харатьян-Рыжий. – То, что доктор прописал!.. Однако поспешим, друзья! Нас с вами уже заждались наверху.

Мы с двух сторон подхватили Кощея под руки, не давая ему возможности увидеть себя в зеркало. А то взбунтуется еще, чего доброго, пошлет нас куда подальше! И стали оттаскивать его от ванной. Но Шурика происходящее, кажется, забавляло. Во всяком случае, позировать он шел добровольно. А перед входом в мастерскую приосанился и поправил воображаемую грудь.

К нашему появлению Ладка с Ксенией уже успели закрепить на мольберте чистый холст. Подготовить все для предстоящей работы. И теперь, сверяясь с ушедшим в отставку шедевром, разложенным на полу, смешивали краски.

При виде живой Моны Лизы старшая из сестер вскричала с насмешливым изумлением:

– Хар-ро-о-ош!

А младшая, не в силах выдавить ни слова, залилась звонким продолжительным смехом.

Калужская мадонна смущенно переминалась возле стула, который, судя по всему, был подготовлен именно для нее.

– Садись, садись, – приободрила ее Ладка. – Не стесняйся!

Кощей брякнулся, широко расставив ноги и скрестив руки на груди.

– Ну, ты сел…

– Витусик! – сразу же отвлеклась от него Графова. – Теперь нам нужно что-то вроде балахона. Широкий плащ или, на худой конец, сойдет покрывало. Вон, видишь на картине, во что она одета.

– Это ряса монашки. – пояснил Виталик.

– Ну, вот-вот, давай нам рясу!

Пока Виталик ходил, Ладка как следует усадила «натурщицу»:

– Так, ноги сдвинь. Спину держи прямее! Голову чуть наклони. Подбородок не опускай. Вот! Вот так и замри!

Поиски между тем затянулись. Очевидно, с церковным реквизитом возникли некоторые сложности. Тем временем мы решили выкурить по сигаретке. Сгрудились у окна и довольно живо взялись обсуждать проплывающий по Москве-реке теплоход. Весь переливающийся огнями, он очень красиво смотрелся на фоне зарождающейся ночи.

Кощей сидел прямой как палка, а Ксюша то и дело бегала к нему, чтобы дать разок-другой затянуться.

Наконец Виталик вернулся:

– Вот! Ничего другого не нашел.

Ладка, кривясь, развернула какой-то пропыленный, изъеденный молью гобелен:

– Ладно, сойдет. Иди накрывай его. Ксю, за работу!

Она затушила бычок. Влезла в заляпанную красками рубаху Артура Тиграновича, которая обнаружилась здесь же. И с воинственным видом встала перед мольбертом.

Взяв в руки кисть, Ладка принялась раздавать последние указания:

– Витусик, ты не так накрываешь! Как в парикмахерской надо. Так… теперь вынь ему руки!.. Букет! Кто-нибудь! Дайте ему в руки букет!.. Вон тот, который сюда зачем-то с кладбища принесли!.. Так… нет! Все не то! Витусь, снимай покрывало! Ира! Давай садись ему на колени!

– К кому на колени? Зачем? – возмутилась я.

– К Кощею! Мне женские руки нужны. Быстренько, Ира! Пока у меня вдохновение не пропало!

Виталик, испугавшись, что у Ладки действительно может пропасть вдохновение и тогда ему не избежать встречи с кровожадным пуделем, схватил меня и силой усадил к Шурику на колени. Причем последний даже игриво куснул меня за ухо. За что сразу же схлопотал от Ладки:

– Так, Лиза! Сиди неподвижно! Не рыпайся!.. Ирка! Сползи чуть-чуть, чтобы не загораживать его лицо… Вот! Все. Отлично. Виталик, накрывай!

И прежде чем я успела что-либо сообразить, меня поглотила смердящая тьма. Именно так я назвала бы первые секунды своего пребывания под гобеленом, таким грязным и вонючим, что не возникало сомнений – когда художнику лень выгуливать пуделя, тот мочится прямо на эту ветошь.

– Эй! Лю-ю-ди! – заорала я в тот самый момент, когда мне в пальцы стали вкручивать пластмассовый стебель букета. – Побойтесь Бога! Я здесь сейчас задохнусь!

– Все!!! Замерли! Я приступаю, – услышала я вместо ответа.

Не знаю, сколько прошло времени: два часа, четыре, восемь. Но когда меня вынимали из моего склепа, шею мою уже свело сильной судорогой, нижние конечности были парализованы и наступил острый кислородный дефицит.

У Кощея наблюдались примерно те же симптомы. Во всяком случае, когда из-под него убрали стул, он так и остался стоять ломаной кривой.

– Ну! – победоносно воскликнула Ладка. – Смотрите, что из вас получилось!

Мы на полусогнутых двинулись к полотну. Виталик, который состоял при Графовой в качестве консультанта, успел предупредить:

– Я бы не отличил…

А Ксюша, вытиравшая кисти, на это замечание гордо заулыбалась. Из чего следовал вывод, что в работу над «Моной Лизой-2» она тоже внесла свою лепту.

Взглянув на картину, мы с Кощеем прямо-таки остолбенели. Да! Что и говорить! Сестры продемонстрировали всем, на что они способны.

Другой вопрос, какие существуют проблемы с головой у Артура Тиграновича, что он пишет такие картины. Однако скопировано было мастерски.

Мы поздравили друг друга с успехом. Отправили мужчин за водкой, предварительно напомнив, чтобы Кощея не забыли отмыть. Сами на скорую руку прибрались в студии и, пока я там опять ничего не свалила, сбежали вниз.

Через полчаса все были в сборе. Расположились на кухне – за круглым, но вполне антикварным столом. Только приготовились выпить, как в дверь опять кто-то позвонил. А времени, на минуточку, было уже три часа ночи! Виталик, впрочем, не удивился, а только напрягся самую малость.

Ладка, заметив это, сказала:

– Если это любовница, лучше сам ее задуши. У меня она будет умирать долгой и мучительной смертью.

Смиренно кивнув, Виталик пошел открывать. А когда вернулся, привел за собой еще троих мужиков.

Те входили на кухню по очереди и в том же порядке произносили следующее:

– Приятного аппетита!

– Спасибо.

– Пожалуйста.

Таким образом, они полностью избавили нас от необходимости говорить им какие-то приветственные слова. Вдруг один из вновь прибывших уставился на Кощея. И, привлекая внимание остальных, стал тыкать в него пальцем:

– Э! Смотрите-ка, кто здесь!

Другие, приглядевшись, тоже загомонили:

– Кощей!!! Здорово, братан! Ты откуда здесь?!

Все обернулись на Шурика.

А тот в свою очередь, не проявив ни малейшей радости, злобно прошелестел:

– Что-то я не припомню, чтобы у меня были братья…

Самое ужасное то, что он опять начинал пританцовывать!

Тут даже Ладка, не говоря уже о нас с Ксюшей и несчастном Виталике, затаила дыхание. Отлично понимая, что гости были изрядно под мухой и для Кощея его гонорок может закончиться мордобоем.

К счастью, один из весельчаков, вместо того чтобы обидеться, панибратски толкнул музыканта в плечо:

– Слышьте, пацаны! Он нас не помнит!

Все трое дружно заржали и принялись освежать Кощееву память:

– Ты че, братан? Мы ж, когда на Арбате бываем, постоянно тебя слушаем! У тебя песни клевые, ваще… Вставляют конкретно!

После такой похвальбы Шурик немного смягчился. По столу пронесся вздох облегчения, и началась самая обыкновенная пьянка-гулянка.

Узнав, что я работаю в продюсерском центре, поклонники творчества Кощея начали требовать моего немедленного вмешательства в судьбу их кумира.

– Ты че, Ирка! Знаешь, какие он песни пишет? На нашей эстраде ему никто в подметки не годится. Обидно просто! Такой талант – и уличный музыкант. А в телевизоре всякую мутотню показывают.

Я сидела, гордая тем, что из меня вдруг раздули такую величину. Ирка Айзиншпис! Круто! Звучит!

Даже не стала их разубеждать в том, что дескать продюсерский центр – это так, для красного словца, а вообще-то мы рекламная фирма. Слушала их, слушала, пила, снова слушала, снова пила. И допилась до того, что возьми и скажи:

– А чего? Может, это и не плохая идея. Шурик, сыграешь нам что-нибудь?

Кощей немного подумал. Было видно, что сыграл бы он с превеликим удовольствием. Но потом все же непомерные амбиции одержали верх.

– Я выступаю на Арбате с шести до десяти часов вечера, – проинформировал он. – Если у кого есть желание послушать мое выступление, приходите завтра. С деньгами.

Может, будь я в другом настроении, я бы плюнула на этого выпендрежника, и дело с концом. Но тут я отчего-то крепко закусила удила.

– А-а, – говорю, – понятно. Знаменитыми мы быть не хотим. Потому что мы гордые! А по телевизору пусть другие выступают. Пусть бешеные гонорары получают, на лимузинах ездят. Поклонницы пусть у них перед подъездом толпятся, их именами стены расписывают. Нам этого не надо ничего! Мы свой талант готовы в землю зарыть. Потому что нас не замечают… Музыкальные продюсеры в очередь не выстраиваются. С радиостанций не звонят. Ну и пускай! Им же хуже! А мы умрем нищие, но неприступные! Да?

Кощей очень долго и пристально смотрел мне в глаза. Так, что мне даже стало не по себе. Взгляд его, до этого кажущийся пустым, вдруг превратился в бесконечный коридор зеркал.

– Ладно, пойдем, – наконец, изрек он. – Я тебе исполню несколько своих песен. Только не здесь.

– Не здесь? А где?

– Я тебя приглашаю к себе в гости…

Он выжидающе замолчал, все так же, не мигая, глядя в мои глаза. И мне вдруг как-то резко расхотелось слушать его гениальные композиции. Ну его на фиг!

– Ну так что? Согласна?

Я предприняла попытку пойти на попятный:

– А почему ты не хочешь спеть здесь?

– Да потому что! Я не хипарь какой-нибудь, чтобы бренчать под чавканье и бухой треп.

Ища поддержки у Ксении, слушавшей наш диалог с напряженным вниманием, я сделала ей важное лицо: дескать, видал-миндал! Но девочка даже не улыбнулась. Наверное, уже мечтала о том, как будет купаться в лучах Кощеевой славы.

Я тяжко вздохнула про себя: «Что ж, назвался груздем – полезай в кузов!» – и воинственно сказала:

– Идем!

Он резко поднялся из-за стола, ни с кем не попрощался и вышел из кухни. Мы с Ксенией – за ним. Наспех уведомив собравшихся:

–

Все, господа! Мы поехали на первое прослушивание!

Один из троих, хрустнув малосольным огурцом, напутствовал меня на дорожку:

– Давай-давай, Ирка! Сделай из него рок-звезду!

Кощея мы нагнали уже во дворе. Он сидел на качелях, зажав коленями неизменную гитару, и курил. Увидев, что мы выходим, поднялся навстречу.

– А тебя я разве к себе приглашал? – с издевкой спросил он у Ксении.

Она как будто даже не удивилась, только личико ее как-то разом осунулось.

– Уже не приглашаешь, да, Кощей? – печально спросила Ксюша. – Как в той песне – «я не хочу тебя больше»? Пошел ты! – И, швырнув в него горсть разноцветного монпансье, она убежала обратно.

Мне стало жаль Ладкину сестренку. Она ведь почти ребенок! А этот невоспитанный самодур, который, как минимум, лет на семь-восемь старше нее… этот непризнанный гений топчет ее по-детски наивные чувства!

– Совести у тебя нет! Как ты можешь так обращаться со своей девушкой? – укорила я его.

Он удивился:

– А кто тебе сказал, что это моя девушка?

– Ну хорошо, предположим, ты так не считаешь. Но она ведь тебя искренне любит. Разве ты не видишь?

Кощей вытаращил глаза:

– Да привет, их знаешь сколько, которые меня любят? Что ж мне теперь всех у себя поселить?

Я впервые взглянула на музыканта с интересом. Не как на мужчину, нет. В этом плане он мог быть совершенно спокоен. Но как на своего возможного протеже. Я ведь только теперь подумала об этой идее всерьез.

В нем, пожалуй, действительно что-то есть! При всей его страхолюдности и хамстве в нем присутствует необъяснимая притягательность. Может быть, именно этим пренебрежительным отношением к слабому полу он и берет? Чем меньше женщину мы любим… Многие дурочки на это ведутся. Мечтают завоевать, покорить!.. Да. Очень даже возможно, что у такого, как он, полно воздыхательниц. А если так, да к тому же он небездарен, как о нем говорят, то это здорово! Попытаюсь на нем чуть-чуть заработать!

Сразу передумав ссориться с Кощеем, я сказала:

– Ну ладно, твоя личная жизнь меня не волнует. Я хочу ознакомиться с твоим творчеством…

Мы поймали машину и поехали к нему.

Каково же было мое удивление, когда выяснилось, что этот прощелыга здесь же на Арбате и проживает! Правда, в убогой коммунальной квартире, но тем не менее…

Поднявшись по темной лестнице на третий этаж, мы очутились перед обшарпанной дверью. За ней открывался проход в узкий и длинный пенал коридора. Как говорится, ничего лишнего – даже вывеска от парфюмерного магазина своя имелась, слегка заваленная тазами, санками и старой посудой, но все равно отлично просматривающаяся в дальнем торце.

Я прошла за Кощеем в его комнату.

Несмотря на убогость, здесь оказалось довольно мило. Низкий обветшалый диванчик и такая же приземистая кровать стояли друг напротив друга у самого окна. В центре комнаты – небольшой квадратный ковер. А под потолком – плетеный абажур, сеющий через тростинки мягкий оранжевый свет. Наверное, из-за этого освещения комната и выглядела уютной.

Я обнаружила за дверью платяной шкаф и огромную музыкальную колонку. Похлопав по ней, Кощей с гордостью сообщил:

– Мой хлеб! Знаешь, как она меня выручает? Когда я играю – на другом конце Арбата слышно!

Мое внимание, впрочем, привлекло другое. Огромное количество надписей на стене. Здесь их было столько, что можно было читать хоть до утра. Как роман.

Между прочим, некоторые из них имели весьма сентиментальное содержание. Например: «Кощей! Мой дорогой, любимый, единственный! Может быть, ты когда-нибудь мне позвонишь?» Номер телефона и подпись – Л.М.

Сдается мне, наш гигант любви не то что не позвонил, а на утро даже не смог расшифровать эти странные буквы – как маленький фрагмент русской азбуки. Хорошо еще, если он понял, что это послание ему не Лермонтов написал!

Или вот еще: «Сашенька! Не забывай „тепло моих губ“ (почему-то в кавычках). Даша».

Ничего не понятно! До чего этот негодяй довел девушку Дашу, что у нее холодные губы?

Пока я зачитывала гостевые заметки Кощея, сам он уже успел расчехлить гитару. Что-то потренькал на ней, настраиваясь, а потом доложил:

– Я готов.

Устраиваясь поудобней, скрестил ноги по-турецки и привалился спиной к стене. Я расположилась напротив. Он заиграл, и мне в буквальном смысле слова стало сводить челюсти. Навалилась вдруг такая сонливость, что я с трудом гасила зевки, подступавшие, как назло, один за другим.

В конечном счете я не выдержала и оборвала его:

– Слушай, ты не возражаешь, если я прилягу? Я просто предыдущую ночь не спала совсем…

– Да ты, вообще, если хочешь, можешь ложиться!

Кощей, подорвавшись, согнал меня с дивана, застелил его на удивление свежим бельем. Выдал подушку и одеяло.

– Можешь даже раздеться, я отвернусь.

– Ну, да, вообще-то мне еще завтра в этом на работу идти.

Он безоговорочно отошел к окну, из которого открывался прекрасный вид на Арбат. Чиркнул спичкой, закурил. И пока я металась, как участница «Форда Баярда», пытаясь за отведенные двадцать секунд все с себя снять, он приоткрыл фрамугу и крикнул кому-то:

– Иголка! Что ты шаришься здесь? Иди спать!

– Кощей, пусти переночевать! – раздался снизу жалобный девчачий голос.

– Ну да, сейчас! Как выскочу, как выпрыгну – пойдут клочки по закоулочкам!

В тот момент, когда девушка стала говорить ему все, что она думает о нем и его матери, он закрыл окно. А я как раз успела юркнуть под одеяло.

– Вот так и живем, – сообщил он в ответ на мое дозволение повернуться.

Потом снова взялся за гитару:

– Ты засыпай, а я буду петь тебе колыбельные песни.

Я закрыла глаза – и до моего слуха донесся красивый струнный перебор. Спокойный и лиричный, как сама нежность. А потом его нагнал голос – такой же мягкий, как первый снег. Я теперь как будто заново его открывала – этот голос, который мне пел:

Море спит после пьяного шторма в холодной ночи,

И сырая листва опадает в кипящий озон.

И служитель хромой собирает на связку ключи,

Закрывает купальню – окончен купальный сезон.

Заколочен киоск сувениров сырою доской.

Сняты тенты с палаток – просмоленные паруса.

И маяк, как циклоп одноглазый, зажегся тоской.

И ему подвывают в ответ кораблей голоса.

Только двое по пляжу идут, увязая в песке,

Далеко друг от друга, у самой у кромки воды.

Он несет ее мокрый купальник в холодной руке.

И прибой, словно в сговоре с ними, смывает следы.

Море спит после пьяного шторма в холодной ночи.

Море спит после шторма.

Море спит.

Море спит…

Не знаю, как море, а я уже действительно плавно покачивалась в какой-то полуреальности.

Навеянная песней мне виделась влажная прибрежная полоса. Простирающаяся далеко-далеко, к самому свинцовому горизонту. И я иду – вся в каких-то белых лохмотьях, обдуваемых ветром. А рядом Алекс – в том же костюме, который был на нем в аэропорту (наверное, потому что трех других его костюмов я не видела). Мы ложимся на песок. И Алекс сжимает мои плечи своими холодными, как у героя песни, руками…

Неожиданно я почувствовала, что с меня откинули одеяло.

Что это? Реальность? Или это продолжение сна?

Продолжение! Потому что я его слишком хочу!

Вот они – эти руки! И я беру их и пристраиваю у себя на плечах. Эти губы. И эта власть надо мной!

Все было, как и должно было быть. Мне только мешали Кощеевы волосы, щекочущие лицо. Но в целом фантазия удалась. Я бы даже назвала эту близость волнующей.

А то, что Кощей сразу по завершении перебрался от меня на другую кровать, так оно, пожалуй, и к лучшему. Незачем нам остаток ночи прижиматься друг к другу. Тем более если он до сих пор так и не понял, что женщине иногда этого хочется.

Глава 3. Сон в руку?

Не знаю, который был час, когда Кощей разбудил меня:

– Просыпайся! Я позвал свою группу! Сейчас мы тебе устроим настоящее шоу! – И вышел куда-то.

Я потянулась.

Через распахнутое настежь окно в комнату задувало прохладой. В небе светило солнце – последнее теплое в этом году, как отголосок бабьего лета. С улицы доносился монотонный гвалт, на фоне которого вдруг отчетливо прозвучало: «Валя! Купи мне яблок!» Наверное, кто-то высунулся в соседнее окно и крикнул.

Надо же! И на Арбате – те же яблоки! Я думала, в этих старых дворах уже давным-давно не осталось жильцов. Сплошной бизнес и предпринимательство. Казалось, что все эти коммуналки и огромные кастрюли с борщом остались в далеком прошлом.

Впрочем, что же это я? Пора вставать! Лихо соскочив со своего (будем надеяться) одноразового ложа, я первым делом кинулась к мобильному телефону. Мне не терпелось узнать, что там слышно от Алекса. Может, он тоже грезил сегодняшней ночью о ласках красивой девушки, до неприличия похожей на меня?

«Как там Лысый?» – не стала оригинальничать я. И даже подумала, что сохраню эту фразу в шаблонах.

Пока Оксанка не разродилась, я наспех оделась, свернула постель и стала дожидаться возвращения Кащея. Мне нужно было испросить его дозволения сходить в туалет и помыться.

Вскоре он явился. Одет был по-домашнему: в спортивные штаны и черную свободную майку. Кащей вносил какое-то странное приспособление с длинным проводом.

– Я могу занять ванную? – спросила я.

– Пожалуйста! Тебя проводить?

– Сделай одолжение.

Он вытащил из шкафа чистое полотенце и повел меня куда-то через весь коридор.

– Газовой колонкой пользоваться умеешь? – спросил Кощей, когда мы достигли того, что в этом доме считалось ванной.

– Да знаешь, как-то не доводилось…

– Я тебе включу. Только ты потом воду не заворачивай, а то мы на воздух взлетим.

Он открыл кран, покрутился возле угрожающего вида железной бандуры и, напоследок сказав, где лежат его паста и мыло, ушел.

Господи боже мой! Если бы я знала, что люди с колонками так мучаются, я бы уже какой-нибудь специальный фонд организовала, честное слово. С меня сошло семь потов, прежде чем я смогла нормально помыться. То горячо, то холодно, то напора никакого.

Наконец, заметно посвежев, я вышла из ванной.

Только слышу, за моей спиной какой-то гул нарастает. Я обратно заглядываю, а из колонки пар валит так, что она аж вся ходуном ходит!

– А-а-а! Пожар, люди! Гори-им! – завопила я, несясь по коридору с выпученными глазами.

Из дверей высунулось сразу несколько голов:

– Какой пожар? Где? Вы кто?

Кощей стремглав вышел из своей комнаты. На нем теперь была надета клетчатая рубаха, которая от его стремительного шага раздувалась как парус.

– Нормально все! – заверил он соседей. – Девушка просто колонкой пользоваться не умеет.

Он смело шагнул в опасную зону. Но успокоенные соседи, тем не менее, остались недовольны:

– Понаприводит, прости господи! И так от него житья нет. Всех своей музыкой скоро в дурдом отправит.

Я от такой людской злобы прямо задохнулась.

– Граждане! – говорю. – Чего вы взъелись на одаренного человека? Он, может, свое имя в веках прославит! Потом гордиться будете, что под одной крышей с ним жили!

– Пойдем, – мягко подтолкнул меня к своей комнате вернувшийся Кощей.

Устранив угрозу взрыва, он теперь виделся мне героем спасателем, который, к тому же нацепил на свое лицо нечто вроде улыбки вместо всегдашней своей злобной ухмылочки. Видно, ему моя речь доставила удовольствие!

Потом он возился со своей аппаратурой, весь опутавшись проводами. А я читала эсэмэску от Оксанки.

«Лысый твой свалил в Йорк, на какую-то распродажу. Надо думать, привезет себе оттуда парочку новых костюмов и шиньон из конского волоса».

Дура бестолковая!

Я, улыбаясь, спрятала телефон.

Кощей, закончив с приготовлениями, пристроился со мной рядом. Мы сидели на подоконнике и курили. Он рассказывал историю написания своей первой песни. Это было, когда он учился в девятом классе. Посвящалась песня какому-то единственно знаменитому месту в их городке, откуда он родом.

Неожиданно в дверь постучали. И, когда Кощей отозвался, в комнату вошла хрупкая девушка, несущая в руках сковородку с чем-то шкворчащим. Ничего не сказав, а только бросив на меня быстрый неприязненный взгляд, она положила на колонку разделочную доску. А сверху поставила сковородку.

Взглянув на Кощея, она спросила:

– Хлебушка принести?

– Не, не надо.

Тогда девушка, с присущим ей покорным видом, подобрала брошенное мной полотенце и вышла.

– Кто это? – в изумлении спросила я.

– Это моя жена, – ответил Кощей. И когда мое лицо перекособочилось от удивления, добавил: – Законная.

– А… а… – Я судорожно пыталась подобрать слова. – А Ксюша знает?

– Да, конечно, все девчонки о ней знают! Но всем же очень интересно, как это бывает… ну, с Кощеем? Думают: «Может, жена – это так, а я одна такая – единственная, неповторимая…» Вон, посмотри, сколько их по Арбату ходит! И все каждый вечер стоят мои песни слушают. А на самом деле им только одного надо…

– Ты меня, конечно, извини, – сказала я, – но мне кажется, ты себе льстишь.

– Льщу, ты думаешь? А давай посмотрим! – Он пошире распахнул створку окна и, до половины высунувшись, покрутил головой. Потом сразу же прикрыл окно. – Вот сейчас, жди!

Шурик демонстративно остался стоять возле окна. И когда с ним поравнялась пара каких-то девиц, они, пошушукавшись, закричали:

– Кощей! Ты сегодня выйдешь?

– Не знаю, как настроение будет.

– Выходи! Нам без тебя скучно!

– Да мне-то что? Идите домой, телевизор смотрите!

– Кощей! Ты злобная бяка!

– Вот тебе раз! Да я бы на вашем месте вообще рта не раскрывал!

Девицы, обидевшись, удалились, агрессивно обсуждая что-то между собой. Кощей повернулся ко мне:

– И ты думаешь, они сегодня вечером не появятся? Да я тебе гарантию даю, будут стоять как миленькие.

– Это все, конечно, хорошо и здорово. Но давай договоримся с тобой. Если наша великая затея осуществится, ты будешь любить своих обожателей. Звезда она ведь до тех пор звезда, пока есть люди, которые делают ее таковой. А ты своими выходками всю народную любовь на корню задушишь.

Кощей долго думал, но так ничего и не успел ответить, потому что под окном раздался «лихой, разбойничий свист».

Выглянув, Шурик сказал:

– О, ребята пришли! Погоди, я их встречу внизу… – и вышел.

Воспользовавшись его отсутствием, я решила заглянуть в сковородку. Есть хотелось страшно! Под крышкой оказалось тушеное мясо, с картошкой и помидорами. Я быстро затолкала в себя и того, и другого, и третьего. Почти не жуя, проглотила. Снова набила рот. Потом быстро утерлась влажной салфеткой и плюхнулась обратно на подоконник. Словно никуда с него и не вставала.

Когда в коридоре раздались голоса, я решила, что нужно принять какую-то позу. Я ведь не просто птичий помет на окне. Я – великий продюсер!

Выпрямилась. Положила ногу на ногу. И, сплетя пальцы в замок, принялась постукивать ими о коленку. Мне казалось, это должно выражать некое нетерпение. Дескать, что они себе позволяют! Жду их тут битый час, а у меня, между прочим, каждая минута на счету!

Дверь открылась, я сказала себе: «Дерзай, Чижова!» И громко, отчаянно икнула. Это жаркое посылало мне привет из пищевода. Черт! Только этого еще не хватало!

Первым вошел низкорослый, кудрявый юноша с саксофоном. Он сказал:

– Здравствуйте, меня зовут Александр. Я вообще-то клавишник, но, когда очень нужно, играю на духовых.

– Здрав… ствуйте… – На этот раз икнуть удалось тихо.

Следом появился долговязый субъект устрашающе субтильной наружности.

– Я – Саня. Ударные.

– Мгм, – со значимым видом кивнула я.

Замыкали шествие Кощей и обритый налысо толстячок. Лидер группы сам представил его мне:

– Это – наш басист, Ромик.

– А я Ирина, – похлопала я себя по груди, стараясь тем самым сделать процедуру по переправке пищи как можно неприметней, – ваш новый продюсер. Что же вы, братцы, еще одного Сашу до полного комплекта не добрали?

– Решили, что это слишком обязывает, – пояснил Кощей. – Пришлось бы нам тогда название менять. И стали бы мы, ну… например, бит-квартетом «Шуры-муры»… – Подивившись собственной выдумке, он обратился к товарищам: – Прикиньте, типы! Нас таких объявляют: «На сцене – бит-квартет „Шуры-муры“!»

В ответ тощий Саня издал слабое, но продолжительное:

– Ха-аа-аа-аа…

Вид у него при этом был, как у чахоточного больного, который смеялся последний раз в жизни.

Двое других, очевидно не усмотрев в названии ничего забавного, но понимая, что главного оно решительно не устраивает, покивали:

– Да, уж, позорняк…

Вообще, надо сказать, компания подобралась на удивление разношерстная. Ну, может быть, только Кощей с ударником были вылеплены из одного теста. Эдакие дети андеграунда: «Мама – анархия, папа – стакан портвейна». Ромик выглядел как стопроцентный провинциал. Ему бы бабу потолще да курочек с десяток – и он был бы полностью доволен жизнью. А уж каким ветром сюда занесло интеллигентную кучеряшку, вообще, для меня осталось загадкой.

Музыканты расположились на полу.

Томимая безудержной икотой, я наблюдала, как они подстраиваются друг под друга. Дудят, клацают, бряцают, что-то подкручивают на грифах гитар. Один ударник, оказавшись не у дел, неприкаянно прохаживался кругами. Он то и дело совался со своими советами, но только создавал дополнительные помехи. То шнур из гитары выдернет, то ногу кому-нибудь отдавит. В конце концов довел-таки Кощея.

– Слушай, Саня, заглохни уже!

Я вообще-то не понимала, зачем нужен ударник без барабанов. Взяла и спросила его об этом.

– Да ведь ударная установка громоздкая слишком, – удивился моему вопросу худыш. – Я для сегодняшнего концерта маракасы привез. Мне их один перуанец подарил. Здесь, на Арбате Он их выбросить хотел, а я попросил. Он и отдал. Все равно расколотые…

В доказательство он развернул огромный носовой платок и бережно достал оттуда две расписные деревянные погремушки.

Пока я ими трясла, а ударник несколько невпопад пританцовывал, создавая у меня латиноамериканское настроение, коллектив наконец приготовился.

– Все, Саня! – скомандовал лидер. – Кончай это гонево! Мы начинаем!

Он принес откуда-то высокий табурет. Влез на него, оказавшись со мной лицом к лицу. И, пробежавшись пальцами по струнам, сказал:

– Я хотел бы начать свое выступление с лирических композиций… – Повернувшись вполоборота к стоящей позади него команде, предупредил: – Ромик! Давай с «Бездушного кумира»!

Музыканты заиграли вступление.

Собственно, играли из них только двое – сам Кощей и басист. Ударник же извивался, потрясая перед собой маракасами, но их звука я не слышала. А Курчавенький и вовсе ничего не делал. Стоял с саксофоном в руках и жутко гримасничал. Вероятно, чтоб не скучать, разминал мышцы лица.

Глядя прямо на меня, Кощей запел:

Ее взгляд, словно молния, слепит глаза

И своей красотой затмевает рассвет.

И померкли на алтаре образа

Перед той, что прекраснее нет…

Ух, ты! Как тяжело, оказывается, находиться под его прицельным огнем. Вот как он девкам головы-то кружит!

Я даже от волнения икать перестала. Чуть не расплакалась – так меня его лирика пробрала! Хорошо хоть Саня вовремя вступил вторым голосом. Затянул в изнеможении, как будто шел по этапу, на мотив российского гимна зачем-то – я и сбросила с себя наваждение. И дальше слушала Кощея, не глядя ему в глаза, даже тогда, когда он в песне обратился ко мне с неожиданной просьбой:

Порви мои бездарные стихи —

В них тонкий нерв разорван неуклюже.

Захлопни дверь, распахнутую в стужу, —

В нее, как снег, врываются грехи…

Целый час у меня сновали мурашки по позвоночнику. А потом угомонились, объявили перекур.

Я надеялась со второго действия улизнуть. Работа ждала, да и переварить надо было многое. Но Кощей велел мне остаться.

– Хочу тебя загрузить по полной, – гнусно ухмыляясь, заявил он. – Ты еще моих главных песен не слышала! Тех, которые мозги раком ставят.

– Да они у меня и так уже раком.

– Еще нет. Я тебя отпущу, когда пойму, что ты готова.

– Готова к чему? – напряглась я.

Взгляд Кощея остекленел. Он ответил мне уже без тени иронии:

– К переходу на новый уровень развития…

Я так и приросла к полу. В каком виде – с каким лицом и помыслами – я перешла на этот уровень, сказать затрудняюсь. Потому что, когда меня наконец освободили, я вообще перестала развиваться. Голова моя, как перезревшая тыква, начала слегка подгнивать. Я шла по улице, не понимая людей, жалея их и ненавидя одновременно. Помутнение прошло только, когда я оказалась дома. Сразу, не раздеваясь, прошла на кухню, накатила себе полстакана оставшейся с выставки водки. И выпила одним махом, не закусывая. Вот тогда все прошло.

Тем не менее какое-то время я сидела неподвижно как истукан. Глядела в одну точку – на переводную рыбку над кухонной мойкой. А мысли мои уже пришли в движение. Роились, точно муравьи, потихоньку вытаскивая из мусора обрушившейся на меня информации полезный строительный материал.

Я пока не представляла, с какой стороны начну атаковать неприступные стены шоу-бизнеса. Но при моей непоколебимой воле к победе это был вопрос времени. Главное, теперь у меня имелся товар, который точно так же, как и все остальное, надлежало пропихнуть на потребительский рынок. А раскрутить в наше время – при таком количестве СМИ – можно что угодно – хоть Санины маракасы.

Сейчас нужно было решить основную задачу – хочу ли я, чтобы Кощей стал знаменитым? И хочу ли быть лично к этому причастной? Мне почему-то казалось, что если вторую часть сегодняшнего концерта покажут по центральному телевидению, то в России неизбежно наступит демографический кризис. Или другая какая-нибудь пакость приключится. Поэтому я колебалась.

Однако колебаться сидя становилось все труднее. Тело от выпитого размякло. И в какой-то момент я напоминала себе печенье, опущенное в кипяток, – так вдруг я ослабла в ногах. Нужно было срочно принять горизонтальное положение.

«Тихо, Ирусик, по стеночке…» – сказала я себе. И стала продвигаться трехмерными лабиринтами, в которые вдруг ни с того ни с сего преобразовалась моя однокомнатная квартира. «Аккуратненько…. Не надо наступать на коробки. Там может лежать что-то хрупкое… например, елочные шары…»

Кое-как добравшись до кровати, я рухнула лицом в подушку. Слабой рукой нашарила на тумбочке пульт. И, врубив фоном музыкальный канал, попыталась продолжить свои ментальные колебания. Вместо этого сознание подключилось к эфирной волне. Послышалась песня. Следом – другая. Перерыв. Рекламные вставки. Трескотня ведущей-тинэйджера. Все это смешалось в единый клубок. И вскоре я увидела перед собой огромное поле, до отказа заполненное людьми. Юноши, девушки, студенты и студентки, неформалы и неформалки, маменькины сынки, наркоманы – многотысячная ревущая толпа, размахивающая над головами флажками и транспарантами.

На больших белых листах неровными буквами было выведено: «МЫ ЛЮБИМ ТЕБЯ, КОЩЕЙ!» Девицы кричат, рыдают. Тушь течет по их молодым румяным щекам. А по сцене, залитой светом прожекторов, мечется Шурик.

В макияже калужской мадонны он похож на вампира. Волосы вздыблены. Но акцент выступления все же определяют облегающие штаны музыканта. Этот акцент многих поклонниц просто сводит с ума. Их даже меньше заводит обнаженный Кощеев торс.

Рок-идол перемещается по сцене легким приставным шагом. И вместе с ним, сосредоточившись на акценте, движется солнечный зайчик (сверху за этим внимательно следит осветитель). Звучит фонограмма – и Кощею только остается в такт открывать рот:

– А я – твой Дима Билан… де-ет-ка,

Я – твой номер один…

Помогаем, помогаем!

Я не вижу ваших ру-ук!…

Толпа просто взрывается воем.

И вдруг, в самый разгар страстей, откуда-то из тьмы выбегает Саня. Тоже раздетый, но уже до трусов. Кощей нагнетает – орет что есть мочи: «Давай, Курчавенький!!!» Из той же тьмы, немного гримасничая, выходит саксофонист. Пока он примеряется к инструменту, Саня ждет, застыв на краю подмостков.

С первым же звуком он отталкивается, взмывает ввысь. Делает в воздухе тройное сальто и собирается уже погрузиться в лес протянутых к нему рук, как…

Раздается звонок моего мобильного телефона!

Я проснулась мгновенно. Вытолкнув лицо из подушки криком отчаяния. Перед глазами все еще стояло устрашающее зрелище пикирующего Сани. Тряхнув головой, чтобы сбросить с себя остатки видения, я неуверенно села на кровати. Комната сразу пугающе раздвоилась, но через пару секунд снова съехалась воедино. В телевизоре как издевка звучала именно эта самая песня про Диму Билана. И, как ни странно, в его же собственном исполнении.

А может, она потому мне и приснилась?

Или вот что! Мне вообще все это приснилось, чтобы я перестала валять дурака! Чтобы не проворонила случай, к которому меня подводила цепь трагических событий. Один прорыв живописного полотна чего стоит!

Где-то даже негодуя на себя за нерешительность, я наконец сообразила, что звонок действительно раздается. Судя по тому, что наигрывали вальс Шопена, звонили из дому. И скорее всего, это была мама. Дашка бы набрала меня с мобильника.

Я осторожно спустила ноги на пол. Вроде бы ничего. Прочно. Мелкими перебежками – от предмета к предмету – двинулась по комнате. Прежде чем нажать на прием, хорошенько прокашлялась, чтобы особенно не хрипеть спросонок. Потом бодро сказала:

– Привет, мамуль! Как вы там поживаете?

– Хай, дочь! Все путем, не волнуйся… – И началось перечисление (обычно мама вываливала все новости разом, как помойное ведро): – Правда, меня тут намедни в школу вызывали. Училка Дашкой страшно недовольна. Говорит, стараться совсем перестала, одни трояки таскает. Я вернулась, отругала ее, а она в знак протеста челку себе под корень состригла. Сейчас будешь с ней говорить, сделай свое веское материнское внушение!.. Да! И еще, твой Вася Дождь разлюбезный отчебучил на днях! Взял отнес не тот ролик на радио. С нас теперь неустойку требуют за целый эфирный день… А тут, как назло, из офиса гонят! Мне теперь забот полон рот с этим переездом, даже место еще не нашли… В общем, кручусь, дочь, как могу. Ты-то как?

А как я? После таких известий? Сгорел мой дом с конюшней вместе… а так в принципе все хорошо, все здорово. Как, собственно, и у прекрасной маркизы.

– Сколько нужно денег для погашения неустойки? – вместо ответа спросила я.

– Много, дочь, много! Да тебе ни к чему…

– Как это ни к чему? А чем вы платить собираетесь?

– Найдем чем, – заверила мама. – Вчера два новых заказа взяли, с них деньги будут. Да и эти, с ипотечным кредитом, наконец разродились. Очень им твоя разработка понравилась. Помнишь, которую ты для нас написала?

– А-а, это где денег нет и не скоро будут? С чего бы это вам вдруг думать о покупке квартиры?

– Ага! Им особенно понравилось окончание про чай. Они его даже слоганом хотят сделать… – И мама процитировала: – «Чай на новой кухне – уже завтра!»

– Ну, здорово! Рада, что помогла. Денег точно не надо?

– Надо будет – скажу.

– О’кей! Где там мой пухлик?

– Даю-даю, она уже тут топчется с протянутой рукой…

– Мамочка, привет! – почти без перехода услышала я родной голосок. Такой радостный! Такой звонкий!

– Привет, мое солнышко! Как у тебя дела?

– Мамочка, я стараюсь, – сразу принялась оправдываться дочка. – Но у нас очень интенсивная программа. Мне тяжело.

– Значит, надо стараться лучше, Даша. – Я попыталась вложить в голос как можно больше строгости, но не выдержала, тут же скатилась на ласковый тон: – И зачем ты себе челку отрезала, пупсик? Тебе же это, наверное, ужасно не идет.

– Идет, мамочка! У Надьки Воронцовой точно такая же челка. А она у нас самая красивая в классе!

Бог ты мой! Мое дитя стремится быть похожей на какую-то там Надьку! Не иначе, влюбилась. Наконец-то! А то четырнадцать лет, а на уме одни «Звездные войны». Я вон в ее годы уже целовалась вовсю!

– И кто он? – заинтригованно понизив голос, спросила я.

– Ты о ком? – Дочка попыталась сделать вид, что не понимает, к чему я клоню.

– Ну, пупсик! Не жмись! Матери-то можешь сказать. Он из твоего класса?

Дашка ответила, немного подумав:

– Да, из моего. Он у нас новенький. С этого года только пришел.

– Да? Ну, здорово! Вот приедешь на осенние каникулы, чтобы фотографию привезла! Хочу посмотреть на этого сорванца, из-за которого моя дочь свои волосы портит.

Дочка вздохнула:

– Эх, я бы уже и сейчас приехала.

– Ну, Виннипушкин, имей совесть! Кто за тебя учиться будет? Александр Сергеевич? Ты вон и так в Москве все лето просидела… И, между прочим, ни одной книжки за это время не прочла. А я тебя, если помнишь, в МГУ на журфак собираюсь устраивать. Помнишь?

– Помню, – еще горше вздохнула дочь.

– Так, значит, учиться надо? Или нет?

– Надо, мамочка.

– Правильно. Умница, пухлик! Поэтому берись-ка ты за ум. А если тяжело, пусть бабушка тебе репетиторов нанимает. Денег я пришлю сколько надо. Так ей и передай. Поняла меня?

– Угу.

– Ну все, люблю тебя, мой пухлик!

– И я тебя люблю, мамочка. Пока!

После разговоров с дочкой мне всегда становилось немного грустно. А в этот раз почему-то особенно. Я вдруг подумала, что мой птенчик вот-вот оперится. Я пропущу этот момент – и однажды ко мне приедет совсем уже взрослая, самостоятельная барышня, в которой ничего не останется от моего нынешнего неуклюжего медвежонка. А медвежонок, увы, больше никогда, никогда ко мне не вернется.

Растрогавшись, я взяла со стола дочкину фотографию, сделанную этим летом во время нашей прогулки в Коломенском. Долго разглядывала ее с ностальгической улыбкой. Как будто все то, о чем я подумала, уже свершилось.

А потом снова раздался звонок.

– Ало, Ирка! Ты куда пропала? – затрещал в трубку графовский голос. – На работе не объявилась. К мобильному тоже целый день не подходишь. Я уж думала, тебя этот Кощей Бессмертный прибил ненароком!

– Ой, Ладочка, солнышко мое, если бы ты знала, как ты права! Он меня чуть без мозжечка не оставил!

– А чего ты вообще к нему поперлась? Мелкая говорит, звезду из него делать будешь… – Ладка зашлась хрипловатым смехом. – Ну ты даешь, Чижова! Тебя к водке-то подпускать нельзя, оказывается! Мало того, что жениха у сеструхи увела, так еще под каким поэтическим предлогом!

– Никого я не уводила! – возмутилась я. – Ладка, побойся Бога! Как у тебя, вообще, язык повернулся сказать такое? Я действовала чисто из профессиональных побуждений. Ну, подумаешь, была слегка подшофе…

Графова развеселилась пуще прежнего:

– Вот я и говорю. Упилась до беспамятства и давай ущербному по ушам ездить. Он-то небось губы раскатал – думал по популярности самого Тимати затмит!.. Но не тут-то было… На утро продюсер слегка протрезвел. Да, Чижова?

Мне показалось, окончание фразы Ладка произнесла с явным намеком. И точно. Вслед за этим она спросила:

– Ну что, не впечатлил? Обошелся банальным трахом?

Я взорвалась:

– Слушай, Лад! Я согласна, с твоей сестрой он обошелся по-свински! Но я-то здесь при чем? Уж поверь мне, трахаться с таким, как он, я бы не стала, даже если бы все мужики вымерли, как мамонты! – И вкрадчиво добавила про себя: – Ну, разве что, только на минуточку представила бы, что занимаюсь любовью с Алексом…

– Да ладно, проехали, – неожиданно миролюбивым тоном сказала моя собеседница. – На самом деле, я рада, что мелкая по носу получила. Теперь хоть путаться с ним не будет. Самое время. Пока он ее на иглу не успел подсадить.

– И вообще! – не унималась я. – У него жена есть! Она нам мясо с картошкой готовила!

– Жена?! Во дает козел! И как только Ксюху мою угораздило?

– Как угораздило, как угораздило! Да ведь у нее живой пример перед глазами. Твой Витусик-то лучше, что ли? Но ты же его с моста не сбросила, как собиралась!

– Ну ты тоже сравнила! Витусика просто с прошлой квартиры попросили, поэтому я его там и не застала. А этот… Ну ничего, я еще его зубы в шахматном порядке расставлю!

– Не сомневаюсь, – проворчала я. – Ладно, пойду себе ужин готовить… – И тут же опомнилась: – На работе, кстати, никто не спрашивал обо мне? Талов, к примеру?

– Нет, его, вообще, сегодня целый день не было. Так что считай, твой прогул остался незамеченным.

– Ну и чудно! Тогда давай, до завтра!

– Ага, покеда!

Ладка отключилась.

А я, поговорив с ней, окончательно пришла в себя. Теперь, пожалуй, можно было действительно что-то перехватить. А то, кроме злосчастного жаркого, я за весь день так ничего и не ела.

Холодильник был пуст, как черепные глазницы. Только кастрюля с недельными щами и пакет майонеза.

«Прекрасно! Будем надеяться, что желудок мой не подкачает», – подумала я, извлекая посудину. Но не успела я еще никуда ее донести, как она вместе со всем содержимым грохнулась на пол. Щи разбрызгались по обоям. Оставляя слюнявые следы, поползла капуста. А мои тапочки – главным образом мои восхитительно белые помпоны! – скрылись из виду под загустевшей морковно-картофельной смесью.

Нда…. Следовало признать, что сегодня я осталась без ужина.

Брякнув грязную посуду в раковину, я кое-как обтерлась полотенцем и вся раздосадованная уселась перед компьютером. Даже убирать не стала. Пусть воняет кислятиной! Надоело! Что я в самом деле, как Пьер Ришар в «Невезучих»? Хоть эксперименты на мне ставь. Тридцать три несчастья!

Полезу в Интернет. Попробую среди знакомых найти кого-то, кто варится в музыкальной среде. Или таскается по гламурным тусовкам. Или, по крайней мере, хоть что-то полезное расскажет мне о мире шоу-бизнеса.

Я активизировалась сразу на нескольких сайтах. Подключилась к аське. И меня тут же оккупировали со всех сторон.

«Брусника! Приветище!!! Сколько лет, сколько зим!»

«Ирка, здорово! Где ты пропадаешь?»

«Брусничка, я соскучился! Что делаешь сегодня ночью?»

«Сударыня! Осмелюсь задать Вам вопрос. Куда Вы так внезапно исчезли в прошлый раз?»

Когда я прочла это последнее сообщение, щеки мои так и вспыхнули. Как будто мне в лицо дыхнули огнем. Я моментально забыла обо всех благих намерениях, ради которых затевался этот сеанс интернет-связи.

Перед глазами неизменно предстал образ Алекса.

Вот он, исполненный снисходительности, беседует с Оксанкой в аэропорту. А теперь в точно таком же виде он перенесся в просторный гостиничный номер. Снял пиджак, оставшись в белоснежной рубашке. Расстегнул несколько верхних пуговиц. Прошелся по номеру, чтобы плеснуть себе виски, и вернулся к столу.

Перед ним голубоватое свечение монитора. Шторы задернуты. Он курит. Толстая дорогая сигара дымит в его пальцах. В ожидании ответа он делает из стакана неспешный глоток. Он слегка напряжен, но его улыбка спокойна и холодна.

Поддавшись этому мимолетному видению, я запаниковала. Перепугалась, что могу разочаровать его своим ответом. Несколько раз я подступалась к тексту своего послания – и каждый раз стирала.

Наконец я написала:

«Сударь! Я забыла, зачем явилась тем вечером в мир виртуальных знакомств. Вы все перевернули в моей душе вверх тормашками. Мне стоило в себе разобраться!»

«Так не за этим ли Вы являлись, сударыня?»

Он так быстро ответил. Ему ничего не стоили эти несколько слов. А я всю следующую минуту билась над единственной фразой, словно рожала ее.

Сударь… сударь… что сударь? Не писать же ему: мол, являлась за тем, чтобы устроить судьбу дурнушки-кузины! М-м-м… Сударь, я хотела… я думала…

«Кто Вы? Как Ваше имя, сударыня?».

Мое имя? Он хочет его знать? Так быстро? Это значит, что сейчас начнется банальный обмен телефонами? Передача фотографий по мылу? Предложение на скорую руку совокупиться у него дома… скажем, где-нибудь в районе Чертаново? И все? Прощайте, задернутые шторы! Прощай, милый, далекий Алекс! Ту-ту…

«Постойте! Дайте, я сам попробую его угадать!» «Угадывайте, сударь!» – быстро настрочила я, цепляясь за последнюю надежду.

«Тогда наводящий вопрос. Вы любите смотреть из тепла на дождь? На мокрые крыши? На людей под зонтами?»

«Сколько угодно, сударь! Обожаю звук капель, разбивающихся о подоконник. Иногда я даже люблю побродить под дождем. Случается у меня такое особенное расположение духа. Чаще всего по осени. Когда воздух пахнет мокрой листвой».

«И Вам нравятся старые фотоальбомы? Пластинки, которые слушали еще при помощи патефонов?»

«Да. Я люблю различные напоминания о прошлом. Старинные платья, посуду, мебель».

«А чисто мужские атрибуты? Оружие, например? Автомобили? Видимо, нет?»

«Почему? Тоже нравятся. Я с интересом разглядываю все, что дошло до нас из глубины веков».

«Хорошо. К чему вы притронетесь, если у Вас замерзли руки, – к чашке горячего чая или возьмете себе на колени пушистую кошку?»

«К чашке чая. Сударь, это тест? Вы психолог?»

Он какое-то время не отвечал. Потом прислал отдельно улыбку, а вслед за тем и пояснение:

«Сударыня! Я морочу Вам голову. Тяну время. Ибо понятия не имею, как в действительности могут Вас звать»

Я засмеялась. Алекс уверенно дымил своей сигарой на другом конце моего воображения. Хотелось написать ему что-то игривое. Может быть, даже с сексуальным подтекстом. Но он вдогонку прислал еще одно сообщение:

«Зато, сударыня, я открыл для себя некоторые Ваши качества».

«Какие, например?»

«Вы не любите животных», – и снова улыбка.

«А Вы, сударь, обманщик!»

«Неправда. Я всего лишь хочу Вам понравиться».

Я поймала себя на мысли, что во время всего диалога с моей физиономии не сходит придурковатая улыбка.

«Разве это не первый признак того, что ты мне безумно нравишься?» – подумала я. И написала:

«Сударь! Вы лицемер! Вы знаете, что Вы мне нравитесь!»

«Оставлю за собой право, сударыня, поставить этот факт под сомнение».

«Отчего же?»

Мой вопрос повис в воздухе на целых двадцать минут. Потом он прислал:

«Засим, сударыня, прошу меня извинить. Неотложное дело».

И сразу же цветочек напротив его ник-нейма сделался красным.

Оставалось только гадать, что заставило его покинуть меня столь неожиданно. Может, действительно что-то стряслось. А может, ему просто надоело. Или началась трансляция футбольного матча по телевизору. Или другое занятие подвернулось – безусловно, более увлекательное, чем обмен любезностями со мной.

Я расстроилась.

Фламбер, с которым я вступила в переписку во время затянувшейся паузы, прислал мне сообщение:

«Точно не знаю, во сколько. Но пройдет в театре Станиславского…»

Фламбера я видела в жизни несколько раз. Совсем неплохой парнишка. Молодой. Смешливый. Довольно продвинутый во всяких музыкальных направлениях. И даже, как мне показалось, слегка помешан на этой почве. В свободное от учебы время занимается производством пиратских дисков. Он-то мне и сообщил о том, что у некого певца, чрезвычайно популярного среди молодежи, в середине месяца состоится презентация сольного альбома. И что если я очень постараюсь и каким-то образом проникну на это мероприятие, то там я смогу встретить кучу полезного мне народа.

Имя модного певца мне ничего не сказало, но не доверять Фламберу у меня не было повода.

«Спасибо, Флам! Чмок тебя!»

На этой легкомысленной ноте я тоже вышла из Интернета. Без Алекса мне было там скучно. Тем более что следующую ступеньку карьерной лестницы мне все-таки удалось нащупать. Любыми путями попасть на презентацию!

Что же до Альбиноса, то назавтра я решила отказаться от черной вуали. Будь что будет! Даже если за этим ником скрывался не Алекс, я все равно хотела знать своего виртуального соблазнителя в лицо. Кто он, откуда взялся и чего добивается.

Однако я просчиталась. Мы и неделю спустя по-прежнему оставались друг для друга абсолютным инкогнито. Конечно, за это время мне удалось вытянуть из него кое-что. Например, я уже знала, что проживает он недалеко от гостиницы «Украина». И что любимое время суток для него – ночь. Когда он может принадлежать не работе, а себе самому. В крайнем случае, женщине, которая ему нравится.

Но больше пока о своей реальной жизни он не выдал ни слова. Даже имя сменил на новое прозвище – Кум. Сказал, что так его называют в миру. Еще он сказал, что не верит в любовь. Только в продажную. Что знает тысячи способов, как свести женщину с ума, но что деньги – самый надежный способ.

Тогда мы поспорили, что ему ни за что и ни при каких обстоятельствах не одолеть такую пуленепробиваемую даму, как я. Даже при помощи пресловутых денег. И с тех пор он занимался тем, что подбирал ко мне разные ключики. Заверив, что испытанный метод прибережет напоследок.

В ожидании наших вечерних бесед я и не заметила, как промелькнула неделя. Так тихо и безоговорочно все шло своим чередом. Работа, дом, деловые встречи, парочка многообещающих пересыпов… Только к своей продюсерской деятельности я пока не приблизилась ни на йоту. Даже самого Кощея не поставила в известность о принятом мною решении. Хотя по-хорошему стоило бы. Да и до презентации времени оставалось все меньше. А я еще даже не представляла как, а главное – у кого буду выбивать приглашение на нее.

Зато все это время я неизменно справлялась у Оксанки про Лысого. Она отвечала, не забывая при этом ввернуть непременную гадость. То ей платочек из его кармана не нравился. То зеркальные очки, оттеняющие блеск лысины. А то и вовсе придралась к тому, что, дескать, он страдает частичной потерей памяти.

Этот вывод она сделала из того, что он никогда не здоровался с ней по утрам. Только если доводилось ужинать вместе, он говорил ей: «Добрый вечер, Лариса!»

И вот наконец экспедиция к берегам Туманного Альбиона подошла к завершению. Все трое, включая Веронику и моего долгожданного Алекса, благополучно вернулись на Родину.

Глава 4. Подключаем заграницу

Стоял погожий октябрьский денек. Самое его начало. Наш коллектив в преддверии крупной сделки, намеченной на сегодняшний полдень, подогревал себя кофейком. Менеджер по своему обыкновению травил веселые байки, за что Ладка его периодически пощипывала. А ДДА, дуя на кипяток, пускал ей бровями волну неодобрения.

Тут в двери офиса, шурша многочисленными пакетами, ввалилась Оксанка.

Мы знали, что «лондонцы» прилетели в Москву вчера вечером, но думали, что Дороховой потребуется еще денек-другой, чтобы привести мысли в порядок. Поэтому ее приход оказался для всех неожиданностью.

– Итак! – громко провозгласила Оксанка, но тут же поправилась: – Вернее, со-оу!.. Гуд монинг, диа комрадс!.. Льеша! Хэлп ми, плиз!.. Желательно прямо нау. Ор ай сдохну хиа!

– А-а-а! Дорохова!!! Собака страшная! Явилась наконец?

Мы с Ладкой, вопя, кинулись наперерез, отпихнув с дороги спешащего на Оксанкин зов дизайнера.

– Ху из агли дог? Эм ай?

– Да заткнись ты уже! – Мы принялись тискать нашу лжеангличанку, тормошить, расспрашивать, перебивая друг друга. – Ну, рассказывай, как съездила… Королеву видела? Как Лысый? А по Тауэрскому мосту гуляла? А в музее мадам Тюссо была? Лысый как, я тебя спрашиваю?

– Да погодите вы! Дайте хоть отдышаться! Еле эти сундуки с вашими подарками доперла! – Она передала свою поклажу ДДА, легко чмокнув его при этом в щеку. – Привет, Лешик!

– Привет, – смущенно заулыбался тот, – с возвращением, Огучка…

– Так ты еще и с пода-а-а-рочками? – воскликнула я.

– А вы что думали, я в этих пакетах Биг Бен по кускам перевезла? Чисто так, для красоты в офисе поставить.

Мы с Ладкой лукаво переглянулись. – Давай-давай! Подарочки мы любим! – потерла руки Графова.

– А вот ты-то как раз напрасно оживилась, – сказала Оксанка, высвобождаясь из плаща. – Я тебе там купила, сама даже не поняла, что именно. Как говорится, вскрытие покажет.

– Нормально? – воскликнула Ладка с деланной обидой.

– Нормально! Всякой вещи можно найти применение. На крайняк, под стол подложишь, чтобы не раскачивался, – утешила ее Дорохова.

Она обнялась с Олегом. Троекратно расцеловалась. А затем Оксанка, которой, кажется, не терпелось вручить сувениры, замахала на нас руками:

– Ну все, пшли, пшли… Рассаживайтесь! Сейчас я буду вас задаривать.

Все в нетерпении заняли места, кроме ДДА, который помогал нашей благодетельнице разложить все на вспомогательном столике.

– А мы думали, ты сегодня не придешь, Огучка, – бубнил он, пока, соприкасаясь головами, они вынимали из пакетов какие-то свертки.

– Да я в основном из-за Ладки приехала. Вдруг, думаю, ей что-нибудь скоропортящееся попалось. – она через плечо обернулась на Графову, та в ответ показала кулак. – Ну что ж, готово! Давай, Лешик, брысь отседова! Дальше я сама.

Оксанка выпрямилась в полный рост, держа в руках две коробки: одну побольше, другую поменьше.

– Олег! Начну с тебя! Так как ты у нас большой эстет и гурман и терпеть не можешь чай в пакетиках, то вот, дарю тебе персональный заварочный чайник и упаковку самого что ни на есть настоящего английского чая.

Олег заулыбался. Под наши аплодисменты встал и, принимая дар, поцеловал Оксанкину руку:

– Спасибо, душа моя. Ты своей добротой избавила меня от необходимости поглощать всякую дрянь.

Следом за ним настал мой черед.

– Так. Девочка, живущая в Сети! Держи, это тебе! – сказала Дорохова, протягивая мне маленький сверток.

– А что это?

– Какая-то крутая английская бижутерия. Ну так, на выход в свет. Может, когда-нибудь и наденешь…

Я сорвала оберточную бумагу и увидела под ней красивый бархатный футляр. В нем, переливаясь множеством камушков, лежало изящное ожерелье. И к нему – такие же нежные серьги и перстенек.

– Вау! – восторженно вскричала я, поняв, что именно в этом комплекте пойду на презентацию певца. – Оксанка! Рыбка моя! Дай я тебя расцелую! – И я ринулась на нее через стол.

Дорохова шлепнула меня по рукам чьим-то подарочным рулоном:

– Уйди от меня, неприятная! На, вот лучше календарь распакуй! В офисе повесим.

– Не, видали такую грубиянку! – всплеснула я руками. И, притворно ворча, уселась обратно – вскрывать очередную обертку.

– Так, Леш! Тебе – шапку с волосами. Точнее, это шотландский берет, к которому прицепили волосы ирландца, потому что они рыжие. Держи! И еще волынку. Будешь нам на праздники исполнять лирические композиции.

– Спасибо, Огучка! – Счастливый ДДА принялся рыться в своих пакетах.

– Лада! Теперь ты… – Оксанка, вздохнув, достала довольно большую, белую коробку, перетянутую красной бечевой. – Предупреждаю, только не по лицу!

Графова взяла подарок с предостерегающей улыбкой. Все оживились. Все-таки интересно, что это за непонятную штуку привезла Оксанка из Лондона.

По-прежнему улыбаясь очень нехорошо, Ладка развязала бечевку и заглянула внутрь коробки.

– Ах ты, тля ты этакая! – И она медленно вытащила на всеобщее обозрение боевые нунчаки.

Мы все так и грохнулись со смеху, понимая, что это подарок с намеком.

– Пять баллов, Оксана! – выставил вперед большой палец Олег.

– Сама ты тля! Понимала бы чего! – возмутилась Дорохова. – Ты только представь, насколько теперь возрастет мощь твоего удара! Чуть что, сразу… хл-лоп по яйцам – и енот валяется!

На этих словах Графова явно повеселела.

– Вот есть же дураки на белом свете, – пожимая плечами, рассмеялась она.

А дарительница, не в силах остановиться, протянула ей следующий презент:

– Ладно. Я на самом деле купила тебе еще альбом по живописи… – И предупредила: – Подарочное издание! Так что не вздумай в случае припадка драть оттуда листы.

Теперь-то уж Ладкиного присутствия мы лишились до вечера. Она тихо сидела в своем углу, шурша страницами, и не подняла головы даже тогда, когда на встречу явились клиенты в сопровождении Талова.

Надо сказать, что Михаил не появлялся в офисе с того самого дня, когда они уходили отсюда вдвоем с Лихоборским. Теперь я обратила внимание, как сильно он осунулся. Просто ходячий скелет! А круги у него под глазами были не просто черными. Они были до неприличия черными!

«Значит, проблемы у мальчиков очень серьезные», – озабоченно подумала я.

Мужчин, которых Миша привел с собой, было двое. Поздоровавшись, они все вместе гуськом направились в кабинет наверху, и Талов бросил мне на ходу:

– Ирина, минут через пятнадцать присоединяйтесь к нам.

– Хорошо, – кивнула я, успев мельком составить психологический портрет каждого из двух его спутников.

Первый, тот, что помоложе, ужасный нытик. Он абсолютно не будет меня слушать, а будет только канючить, что это все страшно дорого. Но его можно будет купить на имидж. Значит, стоит помахать перед ним красной брендовой тряпкой.

Второй посговорчивей. Его можно будет обвешать лапшей, как новогоднюю елку. И он, рано или поздно, со всем согласится. Тем более что главное слово, судя по всему, за ним.

Когда делегация скрылась из виду, Оксанка глазами указала мне на дверь. Дескать идем покурим. Только вдвоем.

Мы вышли на улицу. В небе собрались небольшие тучки – вот-вот мог начаться дождь. Ветер дул несильный и теплый, поэтому мы не стали возвращаться в офис за верхней одеждой.

Закурив, Оксанка разогнала рукой дым.

– Слушай, Ирка! Что это с Мишаней? – спросила она. – Ты заметила, как он выглядит? Как будто у него рак поджелудочной железы.

– Типун тебе на язык, Дорохова! Это все из-за твоего Лихоборского.

В лице моей собеседницы напряглась каждая мышца.

– А что с ним?

Я вкратце пересказала ей все, что видела и слышала сама, включая реакцию Всеволода на мои поздравления.

Оксанка слушала очень внимательно. Потом сказала:

– Ир! Хочешь – верь, хочешь – нет. Я уже как Балагура стала. Чуть что, сразу начинаю проклятие винить. Честное слово, прямо душа не на месте.

– Мать, да успокойся ты! Это же бизнес. А в бизнесе всяко-разно бывает. Конкуренция, налоговая, обэпы всякие. Это мы ничего подобного не видим, потому что так, мелочь пузатая. До нас дела никому нет. А у Лихоборского все на широкую ногу поставлено. Вот и огребает по полной программе.

Оксанка тяжко вздохнула:

– Ну ладно, слушай! Я тебя чего выдернула-то! Я там из Лондона кое-какие мыслишки привезла. Может, сейчас сходим куда-нибудь пообедаем? Я бы тебе их изложила.

– Ладно, – согласилась я.

– Ну, тогда все, договорились.

Оксанка уже было собралась зайти обратно, но я заверещала:

– Э, э! Погоди! Куда ты? А про Лысого-то ты мне расскажешь или нет?

Дорохова прыснула:

– Ну, итить твою за ногу! Вот ты меня с ним достала! Чего, влюбилась, что ли?

– Ага! – Я заблестела глазами. – Дорохунчик! Я его, как увидела – все! Мне крышу начисто срубило.

– Да это-то понятно, – проворчала Оксанка. – В здравом уме разве может эта мразятина кому понравиться? Чего тебе рассказать?

– Ну, какой он? Ты с ним общалась? Разговаривала?

– Пыталась один раз. Но он вел себя при этом так, будто я у него денег прошу. Я, Ир, честно, таких людей не понимаю. У него, наверное, из-за этой крутизны все волосы-то и повыпадали.

Тут в дверь высунулся хмурый Талов:

– Ирина, вы докурили? Идемте, мы вас ждем… С приездом, Оксана! Рад вас видеть.

Нда, с нытиком пришлось помучиться. Но в конечном счете второй, переварив лапшу, сказал свое веское слово. И контракт почти на полмиллиона долларов был подписан.

Когда клиенты ушли, мы с Мишей переглянулись. На его лице играла улыбка. Он мной гордился и был мне благодарен.

Я и сама собой гордилась.

– Вот! – Разведя руки в стороны, сказала я.

Он прикрыл глаза: мол, я и не сомневался.

– И ничего мне не скажешь?

Миша отрицательно мотнул головой, но все-таки сказал:

– Ты все знаешь…

– А ты похудел, ужасно осунулся.

Он молча заложил руки в карманы, продолжая смотреть на меня. Потом прошелся к окну. И уставившись куда-то вдаль, задумчиво произнес:

– Вчера держал на руках Севиного сына… Странное маленькое существо. С непонятными ручками, ножками. С непонятными мыслями… Он меня разглядывал. И ведь, наверное, думал что-то… Как ты считаешь, о чем может думать человек, которому две недели отроду?

Я пожала плечом. Мишино поведение меня настораживало.

– Вот и я не знаю… – Он, вздохнув, повернулся ко мне: – Что ж, Ира-Ирочка… любимая моя… Иди! Отпразднуй свою победу! Хочешь, отпразднуй с ребятами здесь. Хотите в ресторане посидите. Я оплачу.

– А ты? – вкрадчиво спросила я. – Не пойдешь?

– Я – нет. Мне пора ехать. – Миша взглянул на часы: – У-у, еще как, пора!

Он быстро собрал со стола разбросанные листы, сунул их в портфель, и мы вместе вышли из кабинета.

Пока спускались, он отдал мне свою кредитку, чтобы во время пиршества я себе ни в чем не отказывала. Потом сообщил подчиненным о моем временном повышении до ранга королевы бала и ушел. Никто ничего не понял, кроме того, что встреча прошла на «ура». Воспользовавшись этим обстоятельством, я не стала объявлять общий сбор. Подошла к Оксанке и, кося в сторону двери, процедила сквозь зубы:

– Идем жрать в «Итальянец».

Она, выразительно расширив глаза, ответила:

– А жэ не треснет?

– Не треснет, идем…

Тогда Дорохова подхватила какой-то пакет – на вид довольно тяжелый, – и мы двинулись к выходу.

Чтобы не вызывать ничьих обид, я сказала хорошо поставленным голосом:

– Идем-ка, Оксанка, пройдемся до метро! Я там видела кое-что!

– Ну, до метро – так до метро! – еще даже громче, чем я, ответила моя сподвижница.

Мы вышли. В полной уверенности, что своей прекрасной импровизацией отвели от себя все подозрения.

Дождь все-таки начался. Торопливый, мелкий, холодный и колкий, сразу просочившийся за ворот пальто. Мы припустили бегом. Благо что было близко. Элитный ресторан «Итальянец» находился от нас буквально в соседнем здании. Ворвавшись под навес, мы синхронно затрясли головами, стряхивая с волос капли. Потом прошли внутрь. Оставили одежду в гардеробе и, заприметив на другом конце зала уединенный закуток, направились к нему.

Едва мы расположились за столиком, как нам подали меню.

– Что ты будешь? – спросила я у Оксанки, нервничая под пристальным взглядом официанта.

– Не знаю, чиз-кейк, наверное. Ну и коктейль какой-нибудь.

– Да брось ты! Давай лучше выпьем шампанского. Оксанка! Ты хоть понимаешь, что я сделку на полмиллиона баксов заключила? Или не понимаешь?

Дорохова нервно улыбнулась официанту, который теперь смотрел на меня еще пристальней.

– Да-да, – быстро согласилась она, – конечно. Принесите, пожалуйста, бутылку самого лучшего шампанского! Один чиз-кейк и…

– Пасту с морепродуктами, – закончила я.

– Пасту… – механически повторил гарсон. После чего, вытянув меню из моих пальцев, жестко захлопнул его и удалился.

– Вот интересно, – сказала я, – почему в «Итальянце» такие цены, если здесь так обслуживают?

– Радуйся, что он в тебя еще не плюнул! – горячо возразила Оксанка. – Что ты человека нервируешь своими суммами? И вообще, Чижова! Где ты раньше была, когда мы эти деньги могли к себе в карман положить?

– Так ведь, мать, не попадались такие клиенты! Все шушера одна, вроде твоего Лихоборского. Ну и потом! За вычетом затратной части наших бы там осталось всего процентов десять, – добавила я, чтобы хоть как-то утешить себя саму.

А Дорохова взбеленилась так, что даже начала истерично прикуривать.

– Чего это он шушера? Он просто экономный. Мы же на нем вон какие деньги сделали! Можно сказать, за счет него одного и выжили! Эх, Ирка! Как бы я сейчас его… – И она сделала движение, как будто что-то энергично застирывает, но спохватилась: – Ну ладно! Я, собственно, вот о чем… – Оксанка зачем-то полезла под стол. – Гляди! – пошуршав пакетом, она вытащила и бухнула на стол передо мной талмуд «Желтых страниц».

– Ну? – не поняла я.

– Чего «ну»? Видишь, написано – Елоу пэйдж оф Ландан?

– Ну…

– Да, блин, Чижова! Включай серое вещество! Я этот справочник из гостиничного номера сперла! В Лондоне! Здесь же везде е-мэйлы есть! Давай какое-нибудь коммерческое предложение составим. И разошлем. Вдруг кто-нибудь откликнется? Будем с Англией работать!

Тут уж я схватилась за сигарету и стала судорожно затягиваться. Мысль заработала быстро-быстро.

Так, заграница – это уже тепло. Это уже очень тепло. Там отношения между партнерами почти прозрачные. Меньшая вероятность, что тебя кинут. И вообще! А что если….

– Слушай, мать! – воскликнула я, потрясенная этим невероятным стечением обстоятельств. – Это идея! Слушай меня! Я тут буквально на днях, пока ты отсутствовала, познакомилась с одним музыкантом. Парень талантлив как бог! Я его песни слушала. Могу тебе сказать, пробирают аж до самых гланд! – Дорохова закатила глаза. – Да погоди ты кривляться! Послушай меня! Давай его продюсировать! Вложим деньги. Сделаем ему большую рекламную кампанию. Раскрутим хорошенько. Потом будем заниматься организацией его концертов, презентаций, выпуском новых альбомов. Будем ездить с ним на гастроли! Я тебе говорю, эта курица снесет нам золотые яйца!.. – Чтобы Оксанка не успела меня перебить, я затараторила еще быстрее: – А Британия – это вообще супер! Нам нужно выйти на какие-нибудь продюсерские конторы. Или, может, на студийные, фиг его знает! Но на тех, кто хоть как-то с этим связан. Прикинь, если наша группа начнет там же, где начинали Битлы, – в ливерпульском подвальчике! Их как раз тоже четверо! Ты представляешь, как на этом можно сыграть?

– Куда сыграть-то? В ящик? – Лицо Оксанки выражало ироничное умиление, с таким обычно слушают ахинею детей, когда те вдруг чересчур расфантазируются.

– Дорохова! Твою мать!

– Чижова! Мать твою!

Тут в наш закуток вплыл официант с подносом – и мы притихли. В ожидании, пока все очень чинно и неторопливо появится на нашем столике, пока столь же неспешно наполнятся шампанским бокалы, мы с Оксанкой нервно елозили, посылая друг другу красноречивые взгляды.

– Дура ты! – говорила ей я. – Надо ковать железо пока горячо!

– У меня нет слов… – укатывались под веки Оксанкины глазные яблоки.

Наконец, нерасторопный юноша, пожелав нам приятного аппетита, отчалил. И в ту же секунду мы с двух сторон грудью упали на стол, бешено выпучившись друг на друга и говоря почти одновременно:

– Ливерпульская четверка, да? Ха-ха! Не смеши мои подковы! Бременских музыкантов вон тоже четверо было. Давай! Пусть твои из Бремена и начинают! А мы с тобой, как трубадур с принцессой, будем обнявшись стоять на повозке и петь!

– Пошла вон! Я знаю, что говорю! Слушай! Через неделю состоится презентация какого-то Кожаева… или Пыжаева… короче, не помню! Но это очень популярный среди молодежи певец. На этой презентации будет присутствовать масса полезных людей. Мы должны во что бы то ни стало туда попасть! И не просто попасть, а завести как можно больше знакомств. А дальше будем действовать по обстоятельствам!.. Блин, Оксанка! Я не пойму! Ты же чуть ли ни каждый день в караоке ходишь! Тебе же нравится музыка! Неужели тебе не интересно всем этим заниматься?

Оксанка откинулась на спинку стула. Какое-то время она молча смотрела на меня, потом сказала:

– Ира, ты знаешь, что у тебя очень больная голова? Куда ни тронь – всюду воспалено.

Делая в этот момент глоток шампанского, чтобы немного остудить пыл, я поперхнулась. Напиток выплеснулся обратно в бокал. Сам тон, каким Оксанка произнесла свою фразу, говорил о том, что она сдалась. Я таки уложила ее на обе лопатки. Мне сразу стало безумно весело! Особенно почему-то забавлял тот факт, что по подбородку, перемешавшись с кислым шампанским, сползала слюна. Я сидела, содрогаясь квакающим смехом, и никак не могла остановиться.

– О! Я же говорю: все признаки болезни Дауна налицо! – констатировала Дорохова. А потом мы еще долго обсуждали с ней, как это все будет выглядеть.

Я рассказала подруге, что собой представляет Кощей, его группа. Какие замечательные лирические песни они исполняют. Причем в моей интерпретации Шурик уже полностью перевоплотился в Диму Билана. Был так же смазлив, молод и обаятелен.

Дальше мы принялись фантазировать, местами приближаясь в своих мечтах к недавно виденному мною сну.

В конечном счете Оксанка спохватилась, что ей пора бежать.

– Слушай, Ирка, я сейчас поеду к Балагуриным родственникам за Славиком. Привезла ему из Лондона игровую приставку, ну и обещала сегодня забрать к себе. Одним словом, через пару часов я уже буду дома. Давай подгребай тоже. Нужно составить коммерческое предложение для англичан. И наметить, через какой канализационный люк мы будем проникать на презентацию.

Я засмеялась, в красках представив себе эту картину.

– Ладно, приеду.

– Ну, все, тогда я погнала.

Глянув в счет, Оксанка взялась за кошелек, но я остановила ее. Красивым жестом выудив на свет божий Мишину кредитку.

– Хо-хо! За нас сегодня платит «Голден виза кард».

– Да? Это очень кстати…

Оксанка поднялась, затолкала обратно в пакет свои «Желтые страницы» и, махнув мне на прощание, убежала. Я тоже не стала долго засиживаться. Расплатилась по счету и отправилась снова в офис. Все равно у меня в запасе было каких-то несчастных два часа. Даже полтора. А потом я решила поймать машину и за полчаса добраться до Оксанки.

На работе я застала только одинокую Графову, которая все так же вдохновенно листала альбом с художествами западноевропейских мастеров.

– А что это весь народ разошелся, что ли? – спросила я – Времени-то вроде только четыре часа.

– Его вельможество всех распустили по домам, – не поднимая головы, проинформировала Ладка.

– Он что, заезжал?

– Ага, заскакивал минут на пятнадцать.

– А ты чего домой не идешь?

– А что мне там делать? Витусик сегодня поздно освободится: швейцарца своего едет встречать… Блин, трясется весь, – Ладка впервые отвлеклась от книги, – ну из-за портрета. Я ему говорю, не дрейфь. А он все равно как шакаленок этот из «Маугли». Тьфу! Что за мужики пошли! – И она, покачав головой, снова уставилась в альбом.

Время пробежало незаметно. Пока я посетила свой виртуальный мини-клуб, пока списалась с Фламбером, который сообщил мне точную дату и время презентации, тут уж и выходить настала пора.

– Ладка, ты еще побудешь?

– Да, посижу часов до семи.

И тут вдруг меня осенило! А может, Ладка Мишу ждет? Ну, чтобы остаться с ним один на один в пустом офисе? Он же ей нравится. К тому же она, как и все, считает, что Вероника ему не пара.

В груди образовался неприятный холодок. Как выяснилось, я все еще не готова отпустить Талова. Это мне только так на минуточку померещилось. Но стоило представить себе, что Миша с Ладкой может не только согрешить, но и всерьез увлечься ею, как мне буквально сделалось плохо.

Поджав губы, я смотрела на склоненную Ладкину голову. На нежную кожу пробора, идущего ровно, как дорожка в пшеничном поле. На утонченный профиль, на едва заметный румянец. И я поняла, что, если б Миша хотя бы раз внимательней взглянул на это лицо, у него не осталось бы шансов. Слава богу, он так занят своими проблемами, что, кроме уродливой Вероники, ему никто не светит.

Успокоившись, я, тем не менее, решила на досуге понаблюдать за парочкой. Вдруг все-таки я ошибаюсь.

– Пока, Ладка! – бросила я.

– Угу, проваливай! – равнодушно отозвалась она.

Поймать машину возле нашего офиса была не проблема. Другой вопрос, может, пойди я на метро – добралась бы до Оксанки быстрее?

– Слушай, мать! Что за кошмар на дорогах творится? – с ходу набросилась я на Дорохову, будто это она была во всем виновата.

– Вся Москва за руль пересела. Что ты хочешь? – философски заметила моя подруга. – Давай раздевайся, проходи! Мы тут со Славиком воюем… – И она с воплями: «Ну что, замочил?» – скрылась в комнате.

Оттуда действительно доносился какой-то треск и возбужденный детский голосок.

Славик, как я знала, доводился Балагуре двоюродным племянником. Осиротев меньше года назад, он теперь воспитывался в доме Полины под неустанным присмотром ее мамаши и сумасбродной бабки. Сама же Полина вместе с новорожденным сыном благополучно перебралась к Лихоборскому.

В общем, на мой взгляд, все это было очень печально. И я прекрасно понимала Оксанку, которая жалела мальчика и старалась по возможности подсластить его жизнь. Тем более что с его умершей матерью они были довольно дружны.

Войдя в комнату, я обнаружила, что Славик при помощи джойстика истребляет на экране поющих сирен. Чистые звонкие голоса во время его атак сразу же ломались. Сирены начинали безобразно корчиться и визжать.

Дорохова подначивала:

– А-а, когда тебе больно, ты не так-то уж и красиво поешь!

– Плохо ты поешь! Плохо! Плохо! – в азарте подхватывал мальчик и при этом выкручивал рукоятку джойстика так, что мне становилось страшно за всех нас.

Он даже не заметил моего появления, настолько был увлечен творящимся беспределом.

– Ребенок, привет тебе! – поздоровалась я.

Едва взглянув, он ответил:

– Здрасьте! – И тут же навалился на джойстик всей своей массой.

– Ну, это теперь надолго, – махнула рукой Оксанка. – Мы можем идти.

Она задернула шторы. Подобрала с пола какие-то проволочки и куски пенопласта, видимо оставшиеся после жесткого вскрытия игровой приставки, потрепала малыша по голове, и мы отправились на кухню.

Уже в дверях Дорохова сказала:

– Славик, через полчаса будем ужинать.

– Ладно! – откликнулся тот.

Кухня в этом доме с тех пор, как я впервые здесь побывала, всегда была предметом моей жгучей завести. Уютная и просторная, она была отделана в спокойных персиковых тонах с примесью жизнеутверждающего апельсина. Оранжевые шторки, подушечки на диване, сидушки на барных стульях. И еще мне нравилось многообразие комнатной зелени, которую Оксанка периодически заливала, а потом сокрушалась, что рядом с ней гибнет все живое.

– Ну что, по кофейку? – спросила у меня гостеприимная хозяйка.

– Давай, не откажусь.

Дорохова приготовила чашки. Насыпала туда по ложке кофе и сахара. Включила чайник.

– Ну? Великий комбинатор, излагай свои мысли.

– Я? – переполошилась я.

– Ну, ты, конечно. Ты же у нас генератор идей. Во всяком случае, что касается «ливерпульской четверки-2». Ты хотя бы этому Кощею позвонила, как собиралась?

– А! – ударила я себя по лбу. – Нет, конечно! Совсем из головы вылетело.

– Если ты будешь так по ней дубасить, там скоро вообще, кроме козявок, ничего не останется. Давай звони! А то, может, зря стараемся. – Оксанка придвинула ко мне телефон.

Я сбегала за сумкой. Еле отыскала на самом дне жеваную бумажку с Кощеевым номером и стала его набирать.

Трубку долго никто не снимал. Потом голос моего протеже, не узнать который было невозможно, ответил:

– Алло…

– Кощей, здравствуй. Это Ирина.

– Какая еще Ирина? – Я так и увидела наяву, как он пританцовывает. Вот змееныш! Все выделывается! Наверняка ждал моего звонка как манны небесной!

– Ирина. Продюсер. Уже не помнишь?

– Почему не помню? Прекрасно помню. И что же тебя заставило мне позвонить?

– Решила поставить тебя в известность, что с завтрашнего дня начинаю работать. Буду лоббировать твои интересы в определенных кругах.

Он немного помолчал. Потом, издав какой-то звук, вроде «пф-ф-ф», сказал:

– Ну что ж, лоббируй. Нужен буду – звони.

– Всенепременно и обязательно, – заверила я. А сама подумала: «До чего же душка все-таки!»

Мы распрощались, и я, повесив трубку, сообщила Оксанке:

– Здесь все под контролем.

– Отлично. Переходим ко второй части марлезонского балета, – сказала Дорохова, подавая нам кофе и усаживаясь за барную стойку напротив меня. – Что будем писать в коммерческом предложении? Ты, кстати, как с английским? Дружишь?

– Боже тебя сохрани! Ни в зуб ногой!

– Я тоже. Значит, будем переводить в онлайн-переводчике. Предложения должны быть короткими, но хлесткими. Например: «Здравствуйте, господа!»

Здесь у Оксанки возник ступор. Она закурила. Записала на листок, чтобы не забыть первую фразу. И стала думать дальше.

Я осмелилась внести поправку:

– Может быть, напишем «господа англичане»?

– Да, и в скобках – «буржуи недорезанные»!

Мы поморщились. С текстом явно что-то было не так.

– Давай просто напишем «дорогие друзья»!

– Блин, ну мы же не в «Спокойной ночи, малыши» обращаемся! – возмутилась Оксанка.

– Короче, дай сюда! – Я выхватила у нее листок и ручку и написала следующее:

«Уважаемые коллеги! Меня зовут Ирина. Я представляю интересы молодого певца, который уже сейчас чрезвычайно популярен среди населения России…»

Дорохова, внимательно следящая через столешницу за тем, что я строчу, сразу же вознегодовала:

– Ира! На этом предложении онлайн-переводчик зависнет навсегда! Коротко надо, я же тебе говорю! «Я представляю интересы» – уже плохо!.. – Она ненадолго задумалась. – О! Идея! Надо, как в фильмах! Помнишь, «Двадцатый век Фокс» и все такое?.. По аналогии будем. «Продюсерский центр Ирины Чижовой» представляет! Группа «Кощей», бла-бла-бла, ну и так далее…

– Да не группа «Кощей»! Это он сам Кощей!

– Ну и ладно. А группа как называется?

– Да откуда я знаю! Я же не спрашивала… Да это и неважно. Сами назовем как-нибудь!

– Предлагаю назвать «Мельник с пустыми глазницами»!

– Дорохова, давай посерьезней!

В общем, бились мы, бились. Наконец текст был составлен. То что надо. Пять предложений по три слова в каждом.

После общей шапки про коллег и про центр шел текст: «Группа “Короли и капуста”. Музыкальное направление – рок. Страна-производитель – Россия. Шокирующее открытие года! Кассовые сборы такие-то (сумма еще находилась в стадии доработки)». И внизу маленькая приписка: «Приглашаем к сотрудничеству».

– Ну, как тебе? – гордясь проделанной работой, спросила я у Дороховой.

– Класс! Думаю, мы этой бомбой всю Британию всколыхнем. Завалят письмами. – Скривившись над собственной шуткой, Оксанка удовлетворенно потянулась. – Ладно, пойду Славку от телика оттаскивать. А ты пока достань салаты из холодильника. И мясо помешай, а то пригорит….

Потом мы ужинали.

Славик делился с нами своими разочарованиями от первой любви. Девочку, которая ему нравилась, охмурил какой-то паршивец из параллельного класса. Дорохова до того была возмущена, что обещала подпилить паршивцу некие сухожилия, после чего уши у того встанут торчком. По ее мнению, объект Славиковой любви должен будет паршивца за это просто возненавидеть.

А вскоре зазвонил телефон. Я к разговору не прислушивалась, но только, поговорив, моя подруга как с цепи сорвалась. Соскочила со стула и куда-то помчалась. Судя по грохоту, доносящемуся из комнаты, именно туда.

Заглянув, я увидела, что Оксанка мечется как сумасшедшая, собирая разбросанные вещи. Хватает, сует все без разбору в разные дверцы. Дошла до того, что свечу вместе с подсвечником стала запихивать в одно из отделений шкафа.

– Ты чего, мать, белены объелась? – удивленно спросила я.

– Ирка… Ирка… – беспомощно скулила Дорохова, продолжая настойчиво вкручивать подсвечник в зазор между стопками белья.

– Да что с тобой случилось-то?

– Ирка! – Она повернулась с вытаращенными от ужаса глазами. – Сейчас Сева приедет… Славика забирать. Мне только что звонила мать Балагуры. Она, знаешь, как его называет? Зять!.. Мы с ней договаривались, что она сама Славика заберет часов в девять. А она мне говорит: мол, зять на машине, он и отвезет. Видишь, как быстро в оборот взяли моего Лихоборского?

Я подошла к Оксанке, решительно отобрала у нее злосчастный подсвечник и сказала:

– Так, живо в ванную краситься! И сними с себя это позорище! Что за тельник и драные шорты? Оденься как-нибудь посексуальнее!

– Как, Ирочка? Это самое сексуальное…

Я стала ее упихивать:

– Давай-давай, не трать время! Дуй краситься. Я пока тебе что-нибудь подыщу. Где у тебя шмотки лежат?

– Там, с левой стороны! – махнула мне Оксанка и стремглав ринулась в ванную.

Я подошла к шкафу. Широко распахнула его и стала примеряться к висящим нарядам. Несколько платьев были очень даже откровенными. Но у Лихоборского могли закрасться подозрения – с чего бы это вдруг Дороховой расхаживать по квартире в таких туалетах?

А что, если попробовать расклешенную мини-юбку и вот эту беленькую маечку?

Не успела я извлечь все это из шкафа, как в дверь раздался звонок.

Обернувшись в ужасе на этот звук, я через секунду увидела фактически свое отражение – точно такое же перекошенное лицо Оксанки. Она вбежала в комнату, держа в руке карандаш для подводки. Один глаз ее был сурово обведен по контуру, причем настолько криво, что было больно смотреть.

– Твою мать! – схватилась я за голову. – Дорохова! Твои руки оторвать и выбросить!

– Ира, – бледными губами прошелестела Оксанка. – Иди открой ему. А я закроюсь в ванной и вскрою себе вены.

Тут в комнату вбежал Славик:

– Оксана, там звонят! Это, наверное, за мной приехали!

– Да-да, – закивала Дорохова. – Собирай пока диски и провода. Сейчас я тебе дам пакет.

– Какой пакет? – заорала я на нее. – Иди смывайся! Быстро! Я пошла открывать.

Лихоборский слегка удивился, увидев меня, но вида не подал.

– Привет, – сказал он. – Ну что там, парень готов к отъезду домой?

– Всеволод, да ты проходи. Он пока еще свои подарки собирает.

Я оглядела Оксанкиного возлюбленного с ног до головы. Как обычно, на высоте! Весь в черном. И ненавязчивый запах парфюма. Да такого, что аж все эрогенные зоны активизируются.

Всеволод, поколебавшись, все же переступил через порог, с любопытством осматриваясь по сторонам. А тут появилась и сама хозяйка квартиры. С огромным красным пятном вокруг глаза. И неуверенно натягивающая тельняшку на дырку на заднице.

Еще и не причесалась, бестолочь! Вылезла! Как галчонок из Простоквашино!

– Привет, – обратилась она к Лихоборскому. – Проходи. Так и быть, налью тебе кофе. Растворимого, как ты не любишь.

– Спасибо, у меня достаточно того, чего я не люблю.

Он почему-то смотрел, пока говорил, на тоненькие Оксанкины ножки, торчащие из шорт.

– Ну, все равно пройди. Чего в дверях-то стоять? Я сейчас Славику помогу собраться, тогда и пойдете.

Тут я решила взять инициативу в свои руки:

– Нет, ты давай все-таки налей гостю чего-нибудь. А я пока помогу собраться Славику.

– Не надо ничего, – покачал головой Всеволод. – Если можно, побыстрее, у меня не так много времени.

– Как скажете, сир, – с деланным безразличием пожала плечом Оксанка. И, повернувшись к нему своей невозможной дранью, направилась в комнату.

– Пойду и я на выручку, – подмигнула я Всеволоду, которому эта дрань, кажется, очень даже понравилась. Во всяком случае, пялился он на нее достаточно откровенно.

Славик ползал по ковру, собирая диски в коробки. Оксанка выдергивала и скручивала провода. Присев рядом с ней на корточки, я тихо-тихо шепнула:

– Может, мне уйти?

– Ага, и Славика с собой незаметно вынести, – также едва слышно отозвалась подруга.

Тогда я уже совсем сунула губы в ее ухо:

– Можешь мне не верить, но он тебя хочет со страшной силой.

– Толку-то…

– Выйди к нему. Зажми хорошенько…

– Оксана, я все! – радостно доложил Славик.

– Угу, я тоже. – Оксанка поднялась, взяла пакет с игровой приставкой, сунула туда собранные Славиком диски и передала ему. – Держи! Много не играй: глаза будут болеть… – И тут же, вспомнив что-то еще, кинулась к шкафу.

Достав оттуда какой-то сверток, она подпихнула мальчика к выходу:

– Идем, а то Всеволод очень торопится.

Подойдя к Лихоборскому, который стоял, опершись о дверь плечом, она сказала:

– Возьми! Это для маленького. Передай Полине от меня. Тут одежда для новорожденных, я из Лондона привезла.

– Передам. – Он, не глядя, взял протянутый сверток. – Кто тебе в глаз дал?

Оксанка, смутившись, схватилась за покраснение:

– Это еще в Лондоне… На Бейкер-стрит… Ударилась о памятник Шерлоку Холмсу.

– Изящно солгала, – сдержав улыбку, ответил Всеволод. И взглянул на Славика: – Ну что, ты готов?

– Да, я уже все. – Мальчик как раз зашнуровывал вторую кроссовку. Потом он чмокнул Оксанку и вслед за Лихоборским вышел на лестничную площадку.

– Счастливо оставаться, девушки, – кивнул нам Всеволод на прощание.

– И вам не болеть! – Оксанка хлопнула дверью.

Мы остались в опустевшей прихожей вдвоем.

– Ты в порядке? – спросила я ее.

– В полном. Сейчас пойду, ему на башку пакет молока сброшу.

– Это правильно, – одобрила я.

Но через минуту от Оксанкиной бравады не осталось и следа. Вернувшись на кухню, она, как карамель, растеклась по барной стойке и на протяжении часа молча грустила, никак не реагируя на мои приободряющие реплики. Потом сказала:

– Ты знаешь, Ирка, сейчас почему-то особенно плющит. Было время, когда я о нем почти не думала. Вернее, думала, но вот здесь так не болело, – она собрала в узел тельняшку на груди, – а теперь хоть волком вой.

– Да потому что не фиг, Оксанка, в благородство играть! У тебя жизнь одна, ты пойми! Пролетит – не заметишь. Будешь себе на старости лет локти кусать, что свою единственную любовь так легко отпустила. Я не знаю, насколько серьезны его чувства к тебе, но то, что они есть, я даже не сомневаюсь. Поэтому наплюй на свою Балагуру и трахайся с ним сколько влезет. Чего страдать-то? Хочешь быть счастливой – будь!

Оксанка посмотрела на меня немного испуганно. Потом, вздохнув, сползла со стула. Сделала нам еще кофе и, влезая обратно, сказала:

– Так, ну что там у нас с презентацией?

Мы стали думать-гадать, какими извилистыми путями нам попасть на мероприятие. Даже решили открытым письмом обратиться к самому Кожаеву… или Пыжаеву… Найти в Интернете его официальный сайт и так прямо и написать: мол, не пришлешь нам приглашение на свою презентацию, мы, как самые ярые твои поклонницы, массово себя убьем. Будешь остаток жизни мучаться угрызениями совести. Но так как никакого Кожаева и тем более Пыжаева в Интернете не обнаружилось, а Фламбера в чате я тоже не нашла (чтобы уточнить фамилию звезды), наши потуги зашли в тупик. Единственное, чего мы добились, так это того, что сделали в онлайне перевод своего дерзкого обращения к англичанам.

Приуныв, мы сидели друг напротив друга, уложив подбородки на кулаки.

– Может, во врачей переоденемся? – предложила Оксанка. – Якобы кому-то на презентации стало плохо и мы приехали по вызову.

– Ага, а то там все такие дурачки. Ладно бы у нас еще машина «скорой помощи» была.

– А чего? Я думаю, можно будет договориться с водителем за умеренную плату. Возьмем носилки – и вперед. Главное, морду кирпичом.

– Ну ладно, на крайний случай оставим этот вариант. Но надо еще подумать. Хотелось бы экстрима по минимуму.

Мы стали тужиться с удвоенным энтузиазмом. И наконец Оксанка всплеснула руками как-то уж очень обнадеживающе.

– Слушай, Ирка! – вскричала она. – Так чего же мы головы ломаем? У тебя же Витька в какой-то газетенке работает! Пусть он нам от нее аккредитацию сделает!

Я вспомнила недавно виденную картину – журналистскую братию, толпящуюся перед входом на выставку.

– Точно! – воскликнула я. – Прикинемся корреспондентами. Ты пойдешь с фотоаппаратом, а я с диктофоном.

– С каким фотоаппаратом? У меня цифра обыкновенная. Притом одна из самых дешевых… – Оксанка, потянувшись, взяла с холодильника какую-то поблескивающую металлом фитюльку, повертела в руках и с сожалением резюмировала: – Фотокоры с такими не ходят. Тут объектив должен быть – во!.. с иллюминатор! И вспышка невстроенная… А кстати! Хочешь фотки из Лондона посмотреть?

– О, давай! – Я сразу затушила начатую было сигарету.

Меня охватило жуткое любопытство. Неужели я сейчас где-нибудь, пусть даже мельком, увижу Алекса! Я ведь очень смутно представляла себе его лицо – скорее, общий абрис…

Я принялась судорожно щелкать кнопочкой, листая кадры.

Сначала увидела Дорохову на фоне Биг-Бена. Потом отдельно Биг-Бен – поближе, подальше. Затем Дорохову, Веронику и очень далеко, очень мелко, но все же Биг-Бен. Дальше началось поинтересней – появились какие-то люди. Должно быть, партнеры по сделке. Я стала отыскивать среди них Алекса. Нет, это не он. Слишком старый и толстый, хотя и лысый. А этот, наоборот, очень даже ничего, но кудрявый, как Анжела Дэвис… чем-то на итальянца похож. Так, а этот? Ну, у него вообще ничего непонятно! Голову запрокинул куда-то. Смеется, блин! Куда ему смеяться – зубы один гнилее другого! Ну, страшон, мать его! Нет, это не Алекс! Свят, свят!

– Что это за чудовище гнилозубое? – спросила я у Оксанки, пытаясь интонацией передать весь ужас увиденного.

– Это? – приподняв брови, переспросила Оксанка – и как начнет ржать: – Да это же Лысый твой!.. Ха-ха-ха… ой, не могу… ой, держите меня, помираю!..

– А-а-а! – заорала я, поняв, что произошла катастрофа. – Нет! О, нет!!! – И в отчаянии простерла ладони к небу: – Боги! За что?!

Видя, как я убиваюсь, Дорохова окончательно загнулась, перейдя на тихое подвывание:

– У-у-у… Ира… Ира… пощади…

Но мне было не до смеха. Я погибла. Как владелец аленького цветочка на склоне холма. И мое бездыханное тело забросало сухой осенней листвой…

Глава 5. Презентация

Наутро мы отправились на работу. Я все еще была немного подавлена. Глядя в окно на летящее под колеса шоссе, скорбела о том, что Алекс оказался таким неожиданно гадким. Впрочем, у меня оставалась последняя надежда. Альбинос! Но если и у него обнаружится что-нибудь вроде пародонтоза, я этого уже не переживу.

Дорохова деловито шуршала на заднем сиденье «Желтыми страницами». Отмечала красной ручкой фирмы с е-мэйлами. Мы решили не ограничивать круг своих адресатов. Мало ли! Чем черт не шутит? Вдруг компания, занимающаяся оптовыми продажами продуктов, на самом деле окажется крупным холдингом, где найдется место и для нашей «ливерпульской четверки».

Как ни странно, Оксанка зачем-то велела высадить нас возле Уголка Дурова.

– Чего ты? – накинулась я на нее, когда, расплатившись с водителем, мы вылезли из такси. – Еще метров пятьсот могли бы запросто проехать.

– Да я специально. Нужно в Союзпечать заскочить.

– Зачем?

– Ну, как зачем? Мы ж не можем в открытую рассылкой заниматься! Нам нужно будет как-то шифроваться.

– Это правильно, – немного подумав, согласилась я.

И мы приобрели следующий маскировочный комплект: два совершенно одинаковых справочника «Вся Москва», нож для резки бумаги и клей-карандаш.

Прибыв в родной офис, мы проследовали мимо сослуживцев в туалет, нарочито громко возмущаясь на некую сволочь, которая якобы проехала по луже, окатив нас грязной водой с головы до ног. И теперь нам нужно срочно замыться. Поэтому-то мы, стало быть, и направляемся в интимную комнату сообща. А то мало ли! Все-таки люди у нас подозрительные…

Закрывшись в кабинке, мы стали действовать очень быстро. Разложив на подоконнике «Желтые страницы», безжалостно содрали с них обложку. Потом спилили ножом корешок, как горбушку у хлеба. И дальше, перешептываясь, стали делить британские адреса на равные доли.

Чтобы не особенно задерживать тех, кого припрет по нужде (Графову, например), изуверствовать старались слаженно, с присутствием командного духа.

В итоге, кое-что подклеив и подстругав, мы собрали из трех справочников только два. Но зато в них под заголовком «Вся Москва» можно было обнаружить много чего полезного о Лондоне.

– Фу, аж вспотела! – пожаловалась Оксанка, собирая в пакет излишки макулатуры-компромата, потом затянула все в тугой узел и отправила в корзину для мусора. – Ну что, готова? Вперед.

Стараясь держаться раскрепощенно, мы прошли за свои рабочие места. Дорохова, оглядев присутствующих, громко сказала:

– Что-то заказов стало маловато! Надо бы заняться рассылкой по московским фирмам! – И вытащив свой экземпляр, демонстративно бухнула им об стол.

– Да надо бы! – откликнулась я, грохнув своим.

К полудню мы успели отработать всего процентов пять от имеющегося материала. Дело продвигалось медленно. Все время кто-то мешал, лез с дурацкими вопросами, выслушивая которые приходилось неестественно отклоняться назад, стараясь спиной загородить монитор.

Кроме того, с прибытием в офис Талова я стала исподтишка наблюдать за их с Ладкой отношениями. Все-таки интересно – дождалась ли она его вчера? И было ли между ними что-то особенное? Вроде бы Миша вел себя, как обычно. Ну, разве что он редко задерживался в нашем зале – в основном сразу направлялся в свой кабинет. И уж точно никогда не откашливался для того, чтобы привлечь к себе Ладкино внимание. Да я вообще не припоминаю случая, чтобы он обращался непосредственно к ней.

А она? Она смотрит на него во все глаза.

И что, интересно, такого удивительного она усмотрела в просьбе обсчитать заказ? Взяла протянутый лист, руки его не коснулась, но щеки порозовели. Совсем чуть-чуть, но все-таки.

– Ирина! – обратился Миша ко мне, отойдя от Графовой.

– Мм? – встрепенулась я.

– Поднимитесь ко мне на минутку.

Я надеялась, что он как-то – жестом ли, словом ли – развеет мои сомнения. После вчерашнего вечера я должна была убедиться в глубине его чувств, но Талов всего лишь попросил вернуть ему его кредитную карточку. А потом и вовсе приехала Вероника – и абонент сделался для меня недоступным. Так я ничего про них с Ладкой пока и не выяснила.

В обед, измотанные нервной рабочей обстановкой, мы с Дороховой вышли перекурить.

– Слушай, – сказала Оксанка, – пора звонить Витьке насчет аккредитаций.

– Точно.

Я вытащила из нагрудного кармана телефон (этим мне и нравился мой длинный утепленный сарафан – очень удобно было таскать мобильник) и набрала номер Витьки.

Выслушав меня очень внимательно, мой «жених про запас» приуныл:

– Солнышко, боюсь, я не смогу тебе помочь. Газета всего на два разворота, ин формационно-новостная. Мы не освещаем культурную жизнь. У нас даже самой формы нет.

– Витька! – закричала я. – Слышать ничего не хочу! Что значит, формы нет? От руки нарисуй! На принтере распечатай! Что хочешь делай, но чтобы к вечеру у нас были аккредитации!

– Правильно-правильно, – подзуживала Дорохова. – Образец можно в Интернете посмотреть. Главное, логотип газеты и слово «Пресса» покрупнее. Пусть в фотошопе выведет. А мы потом туда свои фотки вклеим и заламинируем.

Так и порешили.

Когда уже готовые карты были у нас на руках, мы позвонили в театр и от имени Витькиной газеты попросили застолбить местечко на два аккредитованных лица. Потом переправили свои довольные заламинированные рожи по факсу и стали дожидаться наступления знаменательной даты.

Это, разумеется, не значит, что мы сидели сложа руки и день-деньской пялились в календарь. Мы просто готовились морально, но при этом не забывали про установление контакта с заграницей. Ох, и намучились же мы! Несколько моментов было прямо-таки очень тревожных.

Например, как-то вечером, оставшись с Оксанкой вдвоем, мы развернулись на полную катушку. Открыли кучу сайтов лондонских фирм. Рылись в контактах, чтобы направлять не безликие, а именные послания (нам казалось, проку от этого будет больше). Брали с сайтов текстовые фрагменты, переводили, компоновали из них новые слова обращения. В общем, так окопались, что не заметили, как в офис явилась Вероника.

Вдруг слышим ее голос прямо у себя за спиной:

– Какие это дела, интересно, вы обсуждаете до девяти часов вечера?

Мы с Дороховой украдкой глянули друг на друга. Потом синхронно оценили картинку на мониторе: сплошь лучевые трубки да видеомодули – ничего не понятно.

«Давай!» – сказали мне глаза подруги.

И я с ходу понесла:

– Э-э, Вероника! Мы с Оксаной пытаемся определиться с креативной подачей для нашего основного заказчика. Люди ведь занимаются производством полиэтилена и химикатов. Сами понимаете, такую скучную информацию очень тяжело донести до целевой аудитории. Слишком много специфических терминов. А нам ведь надо, чтобы это было интересно. Чтобы зажигало изнутри, так сказать.

– Так! Я не поняла, а при чем здесь эти железяки, которые вы рассматриваете?

– Ну как же при чем? – поднялась Дорохова, полная изумления. – Нам же надо знать, как действуют в подобных случаях другие производители скучного товара!

– Ну? И как же они действуют? – насмешливо спросила Вероника.

– Они одушевляют свой товар! – очень вдохновенно, но в то же время как-то неожиданно для самой себя ляпнула я.

– Это как это? Вы собираетесь одушевлять химикаты?

– Я вот Ирине предлагаю сделать мультяшную рекламу, – сказала Дорохова. – Например, бегает такой порошочек-девочка: «Ля-ля, ля-ля, я – барбитурат натрия хламидиевой кислоты… ля-ля…»

– Нет, ну это, конечно, полная чушь, – нахмурилась Вероника, – но над креативом действительно стоит хорошенько подумать. Давайте думайте!

И она ушла наверх в кабинет.

А мы с Оксанкой рухнули как подкошенные и еще какое-то время никак не могли прийти в себя.

Я, кстати, Дорохову после этого вечера стала называть порошочек-девочка. А она мне чуть что сразу: «Давай, Ира, так, чтоб зажгло изнутри».

Еще в эту смутную неделю, оставшуюся до презентации, я успела пригласить на свидание Альбиноса. Вышло это как-то само собой. В один из наших ежевечерних сеансов.

Альбинос в этот раз подступался ко мне с разговорами о моем видении счастья.

«Сударыня! – писал он. – Что Вам нужно для того, чтобы чувствовать себя абсолютно счастливой?»

«Мне кажется, сударь, понятия абсолютного счастья не существует. Человек всегда оставляет место для недовольства. Даже если в жизни все удается, он воспринимает это как должное. А чтобы быть хоть чуточку несчастнее, он будет сетовать на погоду…»

«И все же случаются моменты! Вы можете вспомнить хотя бы один, когда Вы были счастливы безоглядно?»

«Могу. И даже не один. Но Вам я ничего не скажу. Потому что Вы знаете обо мне уже достаточно много. Я же о Вас – почти ничего».

«Вы хотели бы знать обо мне больше?»

«Вне всяких сомнений. Я бы увиделась с Вами».

Альбинос прислал улыбку: «Вы уверены в этом, сударыня?»

«На все сто процентов, сударь…»

Вот так и получилось, что в восьмом часу вечера за день до презентации я прогуливалась по Гоголевскому бульвару и считала минуты до встречи. Волновалась. Специально тянула резину. Не хотела заходить в это кафе, которое он назвал, раньше оговоренного времени. Наоборот, хотела чуть-чуть опоздать, а потом войти и моментально увидеть его. Я была уверена, что сразу его узнаю. Он будет обязательно таким, как Алекс до почернения зубов. Может, он будет чуть менее лысым. И даже, наоборот, с густой шапкой волос. Но манера держаться, а главное, говорить у него будет точно такой же.

Ровно в тридцать пять минут я, рискуя быть сбитой, перебежала дорогу и углубилась в арбатские дворы. Прошла под облетающим кленом мимо какого-то старого дома. Свернула налево – и тут же увидела нужную вывеску. Чем-то мистическим мне дыхнуло в лицо. От уводящих под землю ступеней, от дубовой двери с медным кольцом, от человека, притворно улыбающегося на входе… Мне казалось, что, как только я окажусь по другую сторону этой двери, меня утянет в другую эпоху. Туда, где обращение «сударь» будет вполне уместным. Туда, где пластинки ставят на патефон. И туда, откуда я уже никогда не смогу вернуться назад.

Что же такого сделал со мной это виртуальный маньяк, что я окутана облаком мистицизма?

Я шагнула в низкий прокуренный зальчик.

Всего несколько столиков. Полумрак. Играет странная тихая музыка. За стойкой – не менее странный бармен. Усы и волосы чернее черного. Цыганские глаза. Они-то больше всего и пугают.

Я в нерешительности остановилась посередине зала. Осмотрела немногочисленных посетителей. Все говорили очень тихо, как будто плели заговоры. На меня почти никто не обратил внимания. Только бледный парень с белыми, чуть удлиненными волосами, листающий при свече какую-то книгу. Он покосился, тронул за стебель розу, лежащую перед ним, но тут же снова углубился в прочтение.

– Присаживайтесь, – сказал мне бармен, протирающий полотенцем и без того отсвечивающий идеальной чистотой фужер. – Вина?

– Не откажусь, – кивнула я, занимая единственный пустующий столик. – Красного, полусухого.

– Как пожелаете…

Я сидела, чувствуя себя не в своей тарелке. Мне казалось, все только делают вид, что им нет до меня никакого дела. На самом деле исподволь наблюдают. Как я стану поступать, если Альбинос не придет? Убегу? Разрыдаюсь? Буду ждать до последнего?

Я допила свое вино почти до середины, когда бледный юноша с розой все-таки осмелился подойти.

– Простите, вы Ирина?

Ах ты, черт! Значит, вот так ты выглядишь, да? Студент, страдающий лихорадкой и приступами романтизма?

Я прокашлялась – от вина запершило в горле.

– Да, я Ирина. Вы Кум?

– Нет, Кум просил передать вам эту розу и свои извинения. Он сегодня не сможет прийти на встречу.

– Ах, вот оно что! Так он не придет? – с облегчением воскликнула я. Но в то же время испытала горькое разочарование, что встреча не состоится.

– Нет, не придет, – подтвердил курьер.

Он собрался уже было улизнуть, но я схватила его за руку:

– Погодите минутку! Расскажите мне, кто такой Кум! Как он выглядит? Какого он возраста? Чем занимается?

– Извините, но я ничего не знаю о нем, – сделал юноша сочувствующее лицо. – Я здесь просто пил кофе. Ко мне подошла какая-то женщина и сказала, что в половине восьмого сюда явится девушка. И, если я еще буду здесь, попросила передать ей розу и извинения. Так что… – Парень, улыбнувшись, развел руками. А потом быстро направился к выходу.

Вот интересно, как это понимать? Соврал? Не было никакой женщины? Бережет по просьбе хозяина маску инкогнито? Или Кум – это и есть эта женщина? Или все-таки Кум – это и есть этот парень? Решил, что, если я ему не понравлюсь, просто избавится от цветка и сбежит? Может быть… И как раз-таки Альбинос очень к нему подходит.

Запутавшись окончательно, я решила непременно прояснить этот вопрос во время ближайшего сеанса. Но Альбинос на сайте знакомств ни этим вечером, ни следующим так и не объявился.

А тут как раз наступил долгожданный день презентации. Была суббота, и мы с Дороховой с утра пораньше собрались у меня. Оксанка по моему наказу приволокла из дому все сексуальные шмотки, которые только смогла найти. Я вытряхнула свои наряды женщины-обольстительницы.

Стоя теперь перед огромной свалкой тряпья, мы задумчиво чесали в затылках. Подступаться к этой куче было жутковато. Главное, непонятно с какого боку.

– Ну, давай, Ирка, подбери мне что-нибудь, чтоб зажглось изнутри! – решилась наконец Дорохова.

– Ладно, попробую.

Я придирчиво осмотрела подругу. Выглядела она сегодня очень даже неплохо. За исключением прически. Но это дело было легкопоправимое. Главное, не наблюдалось кругов под глазами и землистого цвета кожи, присущих Оксанке в последнее время.

– Так, ты у нас сегодня буде-е-ешь…

– Я тебя умоляю, только не Синдереллой!

– Нет, ты будешь Пеппи – Длинный Чулок!

– Чего-о? Скажи лучше – Пеппи – Синий Чулок!

– Молчи! Посмотри, как ты обросла! Сделаем тебе вот из этого… – я потрогала кончики отросших Оксанкиных волос, – …озорную косичку, и ты наденешь вон то короткое черное платьице.

– А проволоку в голову будем вставлять, чтобы косичка загибалась?.. Блин, Чижова! В моем возрасте уже вдовьи платки носят, а ты мне твердишь про какую-то косичку!

– Ну что ты несешь? Тебе тридцать один год всего! Давай не выпендривайся! И туфли наденешь на шпильке, понятно?

– Нет, мне, конечно, понятно. Но ты смотри! Как бы там, на презентации, действительно столпотворение врачей с носилками не началось. Зачем людей шокировать? Ну и потом, я же на шпильке почти сразу умру. Какой тебе прок от моего трупа?

– Ладно, убедила. Наденешь вот эти туфли, – деловито сказала я. – Они тоже красивые. И с платьем будут смотреться, что надо.

Потом мы занялись моим внешним видом. Ну, собственно, я всегда оставалась собой, потому как никогда не трогала свои волосы. Это был предмет моей особой гордости, и я носила их только распущенными и всегда гладко причесанными. А в качестве вечернего туалета мы подобрали мне красное утягивающее платье до пола, с открытой спиной.

После этого я прочла Оксанке лекцию под названием «Учись, пока я жива».

– Значит так, Дорохова, к мужчинам надо подкатывать ненавязчиво. И прошу тебя, без этого своего неказистого заигрывания! А то я знаю тебя – ой, какая у вас перхоть интересная! Можно я тут рядом с вами немножечко постою…

Оксанка ухмыльнулась:

– А ты, оказывается, неплохо меня изучила!

– Еще бы! – закатила я глаза и продолжила: – Идем дальше. Улыбаться мужчине нужно открыто. Не надо смущаться, смотреть в пол. Но и скалиться вот так, как ты сейчас это делаешь, тоже не надо. И вообще, перестань гримасничать! Лучше запоминай! Не стоит сразу подводить собеседника к интересующей тебя теме. Для начала пообщайся с ним, пригласи на танец, попытайся очаровать. И главное! Побольше восхищения в глазах! Ты не должна казаться ему равнодушной. Поняла?

– Чего же непонятного? Не казаться равнодушной, – прилежно повторила Оксанка.

Я еще минут десять перечисляла ей, что она должна делать. И еще минут сорок – чего она делать не должна. Дорохова кивала, а сама то и дело позевывала. Из чего я сделала вывод, что распыляюсь напрасно.

– Слушай, мать! Умоляю тебя, ну пожа-аалуйста… Не надо шутить там, а? Что угодно делай, но только не упражняйся в остроумии! Не загуби на корню молодые побеги нашего дела.

– Ладно, ладно, – снова зевнула Оксанка. – Не буду шутить. Буду весь вечер читать стихи Маяковского.

Из дому мы вышли строго в половине седьмого. Пеппи – Длинный Чулок и я. Сразу за углом поймали машину и поехали на Пушкинскую.

Оказалось, времени осталось только-только, чтобы успеть. У входа в театр мы вылезли без пяти минут восемь. Здесь нас сразу встретили двое молодчиков совершенно нетеатрального вида.

– Ваши приглашения! – с каменным лицом изрек один из них, протягивая ко мне свою лапищу.

Я горделиво изъяла из сумки свою аккредитацию:

– Представителей прессы пускают?

– Лучших представителей! – поддакнула на заднем плане Оксанка.

Охранник сверился со списками:

– Проходите.

Но его напарник тут же сделал выпад в сторону, выхватив из-за спины металлоискатель. Поводил им спереди, сзади. Проверил сумки. И тоже позволил:

– Все в порядке, идите.

Мы прошли в просторное фойе. Народу здесь было уже полно. Мужчины и женщины, разодетые, как звезды Голливуда, чинно прохаживались, беседуя друг с другом. Угощались шампанским со столиков под белыми скатертями. Или же толпились целыми группами: что-то оживленно обсуждали, смеялись, то и дело аплодируя кому-нибудь из рассказчиков. В общем, царила благоприятная атмосфера ожидания.

Мы с Оксанкой решили сделать по фойе ознакомительный круг.

Во-первых, нужно было осмотреться. А во-вторых, по возможности сразу определиться с жертвами обольщения. Тем более что мужчин, находящихся в свободном плавание, было не так уж и много.

– Так, – нравоучительно бубнила я подруге на ухо, – ты займешься вон тем, в светлом костюме.

– Ира, я не смогу. Он мне в пупок дышит.

– Ничего, мелкие любят высоких девушек. Переживешь как-нибудь. И сделай походку полегче. Что ты идешь, как будто у тебя кандалы на ногах!

– А как, по-твоему?! Если мне на ходулях легче пройти, чем на каблуках…

– Ладно. Мой – вон тот, который по мобильнику треплется.

Оксанка взвилась:

– Ну конечно! Себе высокого присмотрела! Да еще молодого. А мне какую-то плесень в пигментных пятнах подсовывает!

– Дурочка! Я тебе задачу облегчаю! Старого охмурить проще. Даже если ты ему про перхоть скажешь, но при этом будешь мило улыбаться, он твой.

Тут мы увидели прямо перед собой низенький подиум и огромную плазменную панель, подвешенную чуть наискосок. Освещение в этой части фойе было более приглушенным, чем везде. Только подиум подсвечивался снизу желто-зелеными лампочками.

Оказывается, любой из гостей мог, не дожидаясь выступления певца, сам исполнить под караоке любую понравившуюся композицию. Никаких ограничений в этом плане не было. Скорее, аппаратуру установили здесь с целью обеспечения досуга. Вдруг звезда решит покапризничать. Припоздать на часок-другой. Чтобы, в общем, публика не томилась без дела.

До сих пор желающих, правда, не находилось. Но это пока. Как только моя фанатичка увидела микрофон, ее аж затрясло.

– А-а, Чижова, караоке! Пусти! Пойду себе баллы зарабатывать. Вдруг кто-нибудь, кроме старья, на меня клюнет!

И, несмотря на мои возражения, она поднялась на сцену. Одернула платьице. Попросила у скучающего мальчика каталог песен. А когда тот нехотя подал его, принялась внимательно изучать.

В это время некоторые из гостей, заметив оживление на эстраде, стали останавливаться, с любопытством поглядывать, переговариваясь между собой. Прямо у меня за спиной встали двое каких-то юнцов, и один другому сказал:

– О, смотри! Жанна Фриске! Сейчас зажжет что-нибудь.

– Да какая Фриске? Эта худая, как доска. Скорее уж Агузарова.

И они принялись потихоньку хрюкать, довольные тем, как удачно сейчас пошутили. Я свирепо покосилась на них и отошла чуть в сторонку.

Между тем Дорохова, ткнув пальцем в каталог, вернула его диджею. Тот включил музыку.

Оксанка, обхватив микрофон двумя руками, встала на краю подиума.

Нет! Это была не Фриске и не Агузарова. Это была Жанна Д’Арк. Причем в момент своего сожжения.

«Не отрекаются, любя. Ведь жизнь кончается не завтра…» – зазвучало со сцены прочувствованным голосом. И чем дальше, тем больше певица входила в образ. Ее черные глаза увлажнились. А когда дошло до сносящего крышу «трех человек у автомата», она и вовсе скорбно зажмурилась, уйдя в композицию без остатка.

«Ну все, Дорохова уже не с нами, – в истерике подумала я. – Стоит на краю обрыва и кричит в заливные луга. А там вдруг, откуда ни возьмись, появляется Лихоборский в белом рубище… Сейчас мы опозоримся на весь столичный бомонд!»

Я нервно огляделась.

Гости, стянувшись на Оксанкино пение, слушали его присмирев. Многие лица даже выражали сочувствие. Иные казались суровыми, как будто человеку хотелось немедленно отомстить за Оксанкино горе. Но в любом случае, когда все закончилось, публика разразилась бурными овациями. Певицу забросали словами похвалы, кричали ей «Браво!» и «Бис!». Причем юнцы, которые теперь стояли сбоку от меня, орали громче других.

– Спасибо, господа, – присела Дорохова в кокетливом реверансе.

И, несмотря на то что в этот момент у нее подвернулся каблук, жест получился достаточно милым.

Я выдохнула. Протискиваясь ко мне, Оксанка то и дело отвечала на комплименты.

Отлично! Значит, кое-какие баллы она себе все-таки заработала. Теперь наши шансы значительно возросли.

– Идем покурим! – дернула меня за руку подруга. – Что-то я перенервничала. Не рассчитывала на такую большую аудиторию.

Она действительно раскраснелась. Выглядела слегка потрепанной. Солнцезащитные очки со лба съехали на нос. Волосы, которые мы так старательно зализывали за уши, снова встали торчком. Словом, непривычной к большим тусовкам дамочке требовалась эмоциональная встряска.

Пока мы искали уборную комнату, я начала ее прорабатывать:

– Так, Дорохова, успокойся! Все хорошо. Спела ты замечательно. Теперь твоя задача поддержать свой авторитет у нужного человека… Слушай, да сними ты эти очки! Ты же не на пляже!

Оксанка огрызнулась:

– У меня звездная болезнь, не мешай! – Но очки все-таки сняла и спрятала в сумочку.

Вдруг мы услышали сзади голос:

– Девушка, вы просто молодец!

Оказалось, это сказал тот самый молодой и высокий, которого я планировала взять на себя.

«Ну что ж, раз ему понравилась Оксанка, пусть будет Оксанка, – тут же скумекала я. – Себе закадрю еще кого-нибудь, не вопрос! Такой повод для знакомства упускать нельзя!»

Я быстренько подцепила подругу под локоток и повела к мужчине. Улыбаясь ему при этом самым обворожительным образом.

– Так вы неравнодушны к творчеству Пугачевой? – спросила я. Почувствовала, что дороховская рука пытается выскользнуть, и незаметно вмяла ее в свой бок.

– Честно говоря, спокоен. Но девушка спела, правда, здорово… – он посмотрел на нее блестящими глазами.

«Так, так, так, – потерла я про себя руки. – Только бы она не начала острить – и все у них срастется».

Дорохова, очевидно, вспомнив про открытость улыбки, оскалилась:

– Спасибо, вы очень милы.

– Ну что вы, я только констатирую факт.

– А не знаете ли, когда все начнется? – снова атаковала я.

Наш собеседник, взглянув на часы, суетливо огляделся по сторонам:

– Да, что-то запаздывают…

Интересно, кто он такой? Чей-нибудь продюсер? Представитель пиара? Редактор какого-нибудь молодежного журнала? Одет с иголочки, но лоска в нем пока маловато. Слишком молодой. Ему бы еще лет пять – тогда, может, и обрастет жирком.

– И что же вас привело на данное мероприятие? – осведомилась я.

– Ну, честно говоря, никакого шкурного интереса. Просто давняя дружба с виновником торжества. – Он любезно улыбнулся: – А вас?

– А мы получили задание от нашей газеты, – приобщилась к разговору Дорохова, – будем освещать сегодняшние события в прессе. Мы журналистки.

– Серьезно?

– Да. А что, не похожи? – игриво проговорила я.

Молодой человек пожал плечами:

– Мне кажется, не очень… – А потом опять взглянул на часы и обернулся ко входу.

Скривив рот, я процедила Оксанке:

– Ну, давай уже…

Она откашлялась:

– А может быть, пока ни приехал господин…. – И запнулась.

Ну все! Сейчас, как скажет Пыжаев, греха не оберешься!

Но Оксанка выкрутилась. Натянуто рассмеявшись, она продолжила:

– Хотя какой господин, что я говорю?.. Пока ваш друг не приехал, вы мне расскажете о нем пару слов?

– С удовольствием. Где вам будет удобней?

– А давайте забьемся куда-нибудь на галерку, где будет не так шумно.

Отлично! Молодец порошочек-девочка!

– Давайте забьемся, – согласился молодой человек. – Я знаю тут одно место на втором этаже. Идемте туда?

– Прекрасно! – воскликнула Дорохова.

И, больно ткнув меня напоследок в ребра, ушла очаровывать молодого-высокого дальше.

Пристроив подругу, я стала рыскать по фойе в поисках очередного простофили. Теперь уже для себя. Старик в светлом костюме настырно лез в поле моего зрения, будто провоцируя, но я каждый раз старательно обходила его стороной.

За время своих скитаний я даже встретила пару-тройку узнаваемых лиц. Я, правда, никого не помнила поименно, но точно признала в одном из них ярого участника передачи «Аншлаг-Аншлаг». Хотела было подойти, заговорить, но, пока подкрашивала губы, он куда-то испарился, словно его и не было.

«Что ж, нужно завязывать знакомство хоть с кем-то, – решила я. – А то так и уйду не солоно хлебавши».

И только я так подумала, как все вдруг почему-то страшно оживились. Стали стягиваться к дверям. Аплодировать. Я резонно предположила, что наконец-то соизволила явиться звезда. Оно, конечно, меня не сильно пекло, но все-таки. Интересно же, что за кумир молодежи такой? Может, я его хотя бы разок по телевизору видела?

Пристроившись в полукруг со всеми, я тоже восторженно ударила в ладоши. Хотя ковровая дорожка, ведущая от входа, еще пустовала. Волна оживления тем не менее не стихала. Все продолжали хлопать, шушукаться и толкаться локтями, пока двери наконец не открылись.

Все на мгновение стихло. И в эту короткую паузу успело вписаться явление народу двух мифических чудищ. Таких огромных и лютых на вид, что я едва не грохнулась в обморок.

– Телохранители! – раздался шепоток позади меня.

Упакованные в одинаковые кожаные плащи, эти минотавры, рассекая воздух, двинулись прямо на нас. За их плотно сомкнутыми плечами колыхалась какая-то шапка. Это, как я поняла, шел сам КОПЫЖАЕВ.

Очевидно, кумир молодежи был из мерзлявых. Хотя, насколько я могла наблюдать, шапка была не простая, а какого-то черкесского происхождения – возможно, имидж.

Под взорвавшее тишину рукоплескание зала наконец показалось солнце…

Я, наверное, впервые испытала на себе эффект зажеванной пленки – так очевидно преобразовалась моя улыбка в гримасу недоумения. Что это? Я что, схожу с ума? Я протерла глаза и даже сильно сощурилась, чтобы убедиться, что я разглядела все правильно.

По ковровой дорожке, еле переставляя ноги, продвигалась какая-то руина лет под сто и, тряся головенкой, расточала слова благодарности. Так! Стоп! Минуточку, граждане! У нас что, теперь молодежь тащится от рассказов о Ледовом побоище?

Я стояла, изумляясь с каждой секундой все больше. Люди позади меня просто давились, чтобы лично поприветствовать эту изъеденную молью звезду российской эстрады. И тут меня осенило.

Что же я за идиотка такая? Это же, наверное, какой-нибудь специальный гость вечеринки! Основатель театра или, может, прадедушка сегодняшнего виновника торжества. Благодаря которому тот и стал таким знаменитым. Фу ты, господи!

Испытав глубокое облегчение, я снова принялась хлопать в ладоши. Теперь даже с большим энтузиазмом, чем прежде. А тут как раз старичок поравнялся со мной. Да не просто поравнялся, а буквально остолбенел при виде меня.

Из-под кустистых бровей сверкнул его внимательный взгляд. Не издавая больше ни звука, старик только сопел – и легкие отзывались ему заунывным посвистыванием.

У меня дернулось веко.

Видя, как он ощупывает мое платье своими цепкими глазками-угольками, я сглотнула. Представила минотавров, которые зажимают мне рот и отволакивают куда-нибудь в уединенную комнату. А там ОН! Голый и в шапке!

– И-и-и… – засмеялся старикашка, мягко пожав мою руку.

Ничего так и не сказал. Двинулся дальше.

У меня было чувство, будто я только что заглянула в лицо собственной смерти. Я стояла, обливаясь потом, прислонившись к колонне, и обмахивалась платком. Толпа заметно поредела. Все куда-то разбрелись. А звезда все не думала приезжать.

Вдруг прямо на меня вышел тот – из «Аншлага». Он был один и направлялся, кажется, к выходу. Я быстро размазалась по колонне в виде подстреленной чайки. Запрокинула голову поглубже. Задышала так, что думала, у меня лопнут застежки на лифчике.

– Девушка, вам плохо? – услышала я участливый мужской голос.

– Да. Голова кружится (чтобы казаться более романтичной я сделала ударение в слове «кружится» на и).

– Может быть, принести воды?

– Не стоит. Просто доведите меня до лавочки.

– Хорошо…

Мужчина заботливо взял меня под локоть, и только тут я увидела, что никакой это не участник «Аншлага», а простой рыжий парень с деревенским лицом и конопушками.

– Так! Вы кто? – сразу посуровела я. Огляделась по сторонам – аншлаговец как раз скрывался в дверях, догонять его было бессмысленно.

– Я? – удивился парень. – Я – Дмитрий Шувалов. А вы?

– Дмитрий! – набросилась я на несчастного парня. – Когда же это безобразие закончится наконец? Когда человек, ради которого мы все находимся здесь, соизволит явиться? Разве можно так поступать со своими поклонниками?

– Так пойдемте! Он уже здесь. Банкет в полном разгаре. Все ждали только художественного руководителя труппы.

Господи! Я с отвращением вспомнила старика. Чем он там еще может руководить – этот двухсотлетний человек?

Уточнив, не нуждаюсь ли я больше в медицинской помощи, Дмитрий повел меня через широкий холл. Дальше мы спустились по лестнице и оказались в просторном зале.

Вот, оказывается, куда переместились все приглашенные! Теперь они сидели за накрытыми столами и уплетали за обе щеки. В дальнем углу тихонько наигрывал на рояле человек в белом смокинге. Чуть сбоку возвышалась эстрада, где, судя по всему, и предстояло выступать Копыжаеву. Всюду в огромных напольных вазах стояли цветы – красные, белые, желтые. Света было немного, но все-таки при свечах здесь было бы намного уютнее.

Дмитрий препроводил меня за свой столик.

– Какая удача, Ирина, что я вас встретил, – счастливо улыбаясь, заявил он, – не то пришлось бы ужинать в одиночестве. Мой приятель никак не смог сегодня выбраться. Работа на телевидении… сами понимаете. Абсолютно непредсказуемый график.

– А вы тоже работаете на телевидении?

– Да, конечно. Мы с ним коллеги по цеху.

«Прекрасно! – подумала я и стянула с блюда черную виноградину. – Действительно, какая удача, что ты меня встретил!»

Я даже запела про себя: «Я устрэтил уас и усе былое…»

– Не возражаете, если я вас покину буквально минут на десять?

Запнувшись, я мотнула головой и продолжила: «…в ожи-и-ившем сердце о-о-ожило…»

Дмитрий убежал. А я навалила себе в тарелку всякой снеди. Уселась. И в абсолютно благодушном расположении духа приступила к еде.

Внезапно я почувствовала на своем плече чье-то мягкое прикосновение. Обернувшись, я чуть не заорала от ужаса. Потому что, склонившись надо мной, стоял художественный руководитель труппы.

– Все нормально? – попискивая легкими, заботливо спросил он.

– Да-да, все просто замечательно!

– Вот и хорошо, и-и-и… Он похлопал меня по спине и отошел.

«Ну надо же, как старика повело! – ухмыльнулась я про себя, набивая полный рот салатом. – Что поделаешь, красоту не пропьешь! Хороша Маша, да не ваша!..»

– Жрешь? – услышала я за спиной.

Господи! Да что ж такое-то? Поесть не дадут по-человечески!

Утершись салфеткой, я повернулась.

Дорохова, скрестив руки на груди, стояла, притоптывая ногой.

– Ну, жру, – с набитым ртом подтвердила я, – и тебе советую. Салаты свежайшие.

Оксанка зловеще наклонилась ко мне, вцепившись в спинку стула руками.

– Ты куда меня приволокла, идиотина?

– Не поняла. Как это куда? На презентацию альбома модного певца. Что, забыла? Совсем головка бобо?

– У кого головка бобо? – тряхнула она меня вместе со стулом. – Какая презентация модного певца? Это юбилей какого-то давно немодного балеруна, которому сегодня стукнуло девяносто лет! Чижова, ты дура? Скажи мне!

– Оксанка, ты чего несешь-то? – вскричала я. – Какого балеруна? Где балерун?

– Вон он, в шапке ходит, всех расспрашивает, хорошо им здесь или нет!

– Твою мать! – схватилась я за голову. – А где же Кожаев?

– Это я у тебя хочу спросить, где Кожаев! Ты уверена, что дату не перепутала?

– Ну конечно… – Я полезла в сумку за записями, полистала еженедельник. – Сегодня же семнадцатое?

– Семнадцатое! – Оксанка нервно выхватила у меня блокнот, пробежала по записям глазами. – Постой, но здесь же написано в театре имени Станиславского!

– Ну?

– Баранки гну! Мы-то в Станиславского и Немировича-Данченко!

– А это что, не одно и то же? – искренне удивилась я. – Я вообще думала, что это неделимое целое! Специально так и искала – театр Станиславского и Немировича-Данченко!

Оксанка закрыла лицо руками:

– Господи, ну почему я общаюсь с этим человеком? За что мне это, Господи?

Я поднялась:

– Так, Дорохова, срочно курить! – Взяла сумку, и мы пошли на воздух. Оказавшись на улице, мы стали взвешивать, каковы наши шансы.

После рассказа Оксанки, я поняла, что дела обстоят не так уж и плохо. Выяснилось, что ее собеседник по имени Даниил состоит управляющим при каком-то недавно открывшемся клубе, где в том числе проводятся и концерты живой музыки. Это было очень кстати. Правда, она от него сбежала и теперь думала, что он на нее обиделся. Но эту мелочь было легко исправить. Скажет, что живот прихватило – и дело с концом.

– Слушай! План такой, – сказала я. – Ты сейчас иди налаживай отношения со своим. А я вернусь за столик к телевизионщику. В общих чертах идея такова. Берем Кощея. Устраиваем ему в клубе твоего Даниила концерт. А мой Дмитрий показывает все это по телевидению. Как все обставить, обсудим позже. Сценарий напишем. Если надо, спонсоров привлечем, которые захотят невербально попиариться. Сейчас главное – не спугнуть кадры! Усекла?

– Ир, у меня ноги огнем горят, – захныкала Дорохова, – я их до такой степени стерла, что у меня мозоли того гляди из каблуков попрут!

– Оксанка! – Я крепко взяла подругу за плечо. – Ты нужна своему народу. Крепись! Ничего, похромаешь немножко, но зато двери в клуб будут для нас всегда открыты. Главное, не кажись ему равнодушной! Поняла меня?

– О-о-о, – застонала Дорохова. – Как ты меня достала! Ладно, попробую. Идем!

Мы вернулись в зал. Я сразу подсела к Дмитрию, который уже, оказывается, успел перепугаться, что я его бросила. А Оксанка на неестественно прямых ногах пошла разыскивать своего Даниила.

Вскоре я увидела их уже танцующими. Молодой человек постоянно наклонял голову, чтобы что-то шепнуть на ухо своей партнерше. Она в ответ на это таращилась поверх его плеча в пустоту зала.

О, боги! Что она делает?

Я стала нервно елозить на стуле, стараясь угодить в поле ее зрения. Даже помахала рукой. Оксанка перевела на меня скучающий взгляд. Я стала изображать фонтан. Радость на лице. Приставила к глазам кисти рук, посылая мигающие сигналы.

Дмитрий, который в это время рассказывал мне о съемках какой-то программы, озадачился:

– Кому это ты так интенсивно жестикулируешь?

Я обернулась к нему и по своему же примеру изобразила на лице полный восторг:

– Делюсь с подругой своим состоянием. Мне так здорово сейчас. Эмоции через край!

Мой визави немного смутился:

– Да, я сам не ожидал, что так все получится… Это как в прошлом году… Помню, мы снимали одну передачу…

– Так кем же ты все-таки работаешь?

– Осветителем. Я уже говорил…

– Ах, ну да!

Вот, черт побери! Хорошо хоть не полотером!

– Слушай! – снова не дала я ему погрузиться в воспоминания. – А у тебя есть знакомые режиссеры? Директора программ? Ведущие, наконец?

– Ну, есть, а что? – набычился Дмитрий.

– Димка, солнышко! – хлопнула я в ладоши. – Так ты же мне небом послан! Слушай сюда! У меня есть классный материал на злобу дня! Давай снимем сюжет!

Мой собеседник захлопал глазами. Видно, я его сейчас здорово озадачила.

– А что за материал? – упавшим голосом осведомился он.

Ага, сейчас! Так прямо я тебе и сказала! Самой бы еще знать, что за материал! Мне бы как-нибудь Кощея на голубые экраны пропихнуть!..

– Слушай, Димка! – сказала я. – Мне почему-то кажется, что не станешь ты мои слова никому передавать. Зачем тебе это? Тебя устраивает твоя работа осветителя. Дальше лезть по карьерной лестнице ты не собираешься. А у меня бомба в руках!.. Давай договоримся так. Ты меня просто сведи с нужным человеком, который сам ищет достойный материал для эфира. Я ему подробно все расскажу, а уж он решит, надо оно ему или нет. Есть у тебя кто-нибудь на примете?

Молодой человек почесал в затылке:

– Сам чтобы с материалом работал?.. Ну, если только Ваня Сорокин… Только ведь он на разных интеллектуальных ток-шоу повернут. Если твой материал про какую-нибудь новую разновидность силиконовых сисек, его это не заинтересует.

– Так, стоп! Ни слова больше! – Я так разволновалась, что полезла в сумку за сигаретами. Но, вовремя вспомнив, что здесь не курят, убрала пачку на место. – Интеллектуальное ток-шоу – это именно то, что нужно! Димка-а-а! Ты гений! Ты воскрешаешь меня к жизни! Срочно устрой мне встречу с этим Ваней Сорокиным! Желательно в какой-нибудь расслабляющей обстановке, чтобы нас никто не дергал. Сможешь?

Очевидно, раздухорившись после упоминания о силиконовых сиськах, Дмитрий спросил:

– А что мне за это будет?

Но он никак не ожидал, что я тут же схвачу его руку и, скомкав ее, страстно шепну:

– А что бы ты хотел?

– Ну не знаю, – пробормотал сбитый с толку телевизионщик. – Может, пойдем, потанцуем?

– С удовольствием!

Человек за роялем исполнял до того задушевную композицию, что, кажется, сам был уже готов вздремнуть. Шапка неутомимо мелькала между столами. А вот Оксанку я что-то нигде не видела.

Во время танца я сделала все, чтобы у Дмитрия возникло желание еще раз встретиться со мной. Только тогда у него будет стимул разговаривать с Ваней. В противном же случае я не дамся! И он должен это понимать. Вроде бы осветитель, несмотря на внешний примитивизм, оказался парнем сообразительным. Удерживая губами мой поцелуй, он прошептал:

– Завтра попробую договориться. Позвонишь мне часиков в шесть?

– Конечно, – проворковала я в ответ.

Оставив Дмитрия в несколько напряженном состоянии, я отправилась на поиски Дороховой. Меня вполне устроил бы расклад, если бы она исчезла вместе с Даниилом. Но, увы! Управляющего клубом я увидела одиноко сидящим за столом. Лицо его выражало странную отрешенность.

Конечно же первым делом я направилась в туалет. Там перед зеркалом красила губы какая-то брюнетка, запах духов которой перебивал все прочие ароматы. Учитывая само место, это было даже приятно.

Дождавшись, пока ароматная дамочка очистит помещение, я пригнулась и пошла вдоль кабинок. Везде все было пусто. Кроме одной. Здесь под дверью я обнаружила рядом с фарфоровым основанием унитаза две босые ноги.

Я постучалась:

– Дорохова, ты там?

– Нет меня! Я пишу автобиографическую повесть о настоящем человеке.

– Открывай!

– Сейчас. Разбежалась. Никуда больше не пойду! Тем более Даня со мной танцевать уже расхотел.

– Как? Почему?

– Не знаю.

Что-то Оксанкин голос звучал не слишком расстроенно.

– Ну-ка, расскажи мне, пожалуйста, после чего его интерес к тебе поубавился?

– Да не знаю я!

– Рассказывай, рассказывай….

– Ну чего? Танцуем мы с ним, а он мне на ухо: бу-бу да бу-бу, – я уже слушать его заколебалась. А тут он меня аж укладывает. «Ну скажи, – говорит, – о чем ты сейчас думаешь?» А я же помню: главное – не показаться равнодушной. Ну и отвечаю: «Вот думаю, мы с тобой танцуем здесь, а где-то в Гондурасе дети с голода пухнут». Ну и все…

Я грохнула по двери ладонью:

– Дорохова, ты это специально?

Оксанка в долгу не осталась – врезала по перегородке ногой.

– Да пошла ты, Чижова! Не буду я с ним спать! Я сейчас лапти приведу в порядок и домой поеду.

– Хрен тебе! Сейчас мы едем ко мне! Нужно провести мощную мозговую атаку.

Задвижка щелкнула – и дверца наконец-то открылась. Оксанка сидела поверх крышки унитаза, держа туфли и колготки в руках.

– На предмет? – спросила она.

– Предмет все тот же. «Ливерпульская четверка-2». Этапы становления. Так что давай-ка ты пока одевайся, а я сейчас вернусь.

Я быстренько сбегала в зал. Сперва отыскала успевшего переместиться за другой столик Даниила. Он теперь сидел в обществе двух мужчин творческой наружности и с интересом прислушивался к их беседе. Не знаю, кем они были – может, художниками, а может быть, драматургами, – но только они горячо спорили об искусстве.

– Ты оглядись, Проша, по сторонам! – вещал тот, у которого кончик красного шарфа плавал в бокале с вином. – Кому от твоей гениальности тепло или холодно? Люди хавают бренд! Слыхал про такое? Им больше ничего не надо. Свое видение мира можешь себе в одно место засунуть. Творчества не осталось! Самовыражаться не для кого, Проша!

– Кхе-кхе, – покашляла я. – Извините, что прерываю… Даниил, – я заговорщицки махнула рукой, – на минуточку…

По тому, с какой готовностью он поднялся, я поняла – не все еще потеряно.

– Не смогла уйти, не попрощавшись, – сказала я. – Кто знает, может, больше не доведется встретиться. А вы так понравились моей подруге!

Он усмехнулся:

– Вот уж этого не надо…

Хм. Не дурак. Обидно. Я развела руками:

– Ладно, не буду. Хотя очень может быть, что вы, так же, как и многие, недопоняли ее своеобразное чувства юмора.

– С юмором у меня все в порядке, – заверил молодой человек и добавил: – Так же как и со зрением, впрочем.

Ну, Дорохова гадина! Подпортила, как смогла.

– Что ж, раз вы непоколебимы в своей уверенности, давайте просто по-дружески обменяемся телефонами. У меня, знаете ли, философское отношение к знакомствам. Я считаю, что люди никогда не встречаются просто так. Каждый новый человек – это как дополнительная развилка на твоем жизненном пути. Ты можешь пройти проторенной дорожкой, но можешь свернуть на этой развилке. И вдруг очутиться именно там, куда так долго стремился…

Даниил тряхнул головой:

– Я прямо заслушался вас, честное слово! Надо будет подумать на досуге о ваших словах. Держите! Это моя визитка. Там рабочие номера и номер мобильного. Если что, звоните. Всегда буду рад.

Ну и чудесно! Сейчас Димульку еще раз встряхну – и домой.

Когда мы уже ехали в такси, я неожиданно вспомнила слова мужчины в красном шарфе.

Творчества не осталось. Самовыражаться не для кого. Тема, конечно, неновая, но людям нравится ее смаковать, обсасывать со всех сторон. Как лейтмотив интеллектуального ток-шоу, пожалуй, сгодится. Теперь бы еще понять, как в этот лейтмотив ввернуть Кощея!

Поднявшись в квартиру, Оксанка сразу сбросила туфли и побежала в ванную – отмачивать в холодной воде свои многострадальные ступни. Я пришла к ней. Плюхнулась рядом.

Мы смотрели на себя в зеркальном отображении на краешке ванной и довольно долго молчали. Потом я пихнула Дорохову плечом:

– Ну, чего загрустила, пупсик? Все по Лихоборскому сохнешь?

Она промолчала.

– А я думаю, Оксанка, ты счастливая! Я вот на тебя насмотрелась, тоже так влюбиться захотелось! Просто до безумия! И ты знаешь, мне это почти удалось. Только вот с зубами у него малость не сложилось.

Оксанка хихикнула. А потом сразу вздохнула:

– Ты знаешь, мне вчера Балагура звонила. Раскачалась наконец за подарок для ребенка поблагодарить. Я у нее спрашиваю: ну как тебе, мол, живется с любимым мужем? Она мне – ой, все так хорошо, все так замечательно, Сева то, да Сева это. А я думаю, она врет. Ничего там нет хорошего. «Мы с Севой» – ни разу не прозвучало.

– Да, конечно, врет! – отмахнулась я. – Только не в этом дело. От того, что она несчастна, ты-то ведь счастливей не становишься!

– Нет, почему? Я сразу становлюсь горр-раздо счастливее! – Оксанка сглотнула. – Прям не знаю, что и делать. Может, ему привет по радио передать? О, точно!

Она мигом вылезла из ванной и, оставляя мокрые следы на полу, побежала в прихожую. Вытащила зачем-то блокнот и ручку.

– Сейчас стихотворный привет ему накропаю! – пояснила она.

Потом мы еще ждали стола заказов. Отправляли двумя эсэмэсками Оксанкино сообщение.

Потом волновались, что его не прочтут.

Но в конечном счете диджей объявил:

– А сейчас признание в любви в стихах. Зачитываю. Уважаемая радиостанция! Умираю от любви к одному человеку…

– О, твое! – пихнула я Оксанку.

Она, затаив дыхание, кивнула.

– Имя его для эфира оглашать не стану, потому что все потом надо мной будут смеяться. Но хочу передать ему стихотворный привет. Звучит он так:

Ты знаешь все – мою любовь

И заспанную утром рожу,

Когда мы вместе, счастье есть,

Оно, как все, не есть не может…

Что ж, по-моему, прекрасные стихи. К сожалению, автор не подписался. Но я уверен, что молодой человек одумается и оценит девушку, подарившую ему такие прекрасные строки. А в качестве музыкальной поддержки я поставлю песню Димы Билана «Номер один».

Глава 6. Рыбалка

Ближе к пяти часам утра, когда Оксанка уже спала безмятежным сном младенца, я вылезла в Интернет. И таки застала там Альбиноса.

Значит, вон оно что! Изменил часы посещения, чтобы не сталкиваться со мной! Так, все же это был тот чахлый юноша? И я, стало быть, совсем ему не понравилась? Ну, ничего! Сейчас мы с тобой поговорим по душам!

«Доброй ночи, cударыня! Отчего Вы не спите? Вам передали мои извинения?»

Погодите-ка! Что-то я ничего не пойму! Ну ладно, предположим, ты все еще белый и пушистый. Хамить пока не буду.

«Здравствуйте, cударь! Да, я получила Вашу покаянную розу. Но, не скрою, я разочарована».

«Моим отсутствием, cударыня, или количеством роз?»

Я послала улыбку: «И тем и другим, cударь».

«Я счел, что роскошный букет, это к вопросу о деньгах. Я умею красиво ухаживать, сударыня, поверьте мне! Но коль скоро я собираюсь задействовать свои сбережения в самую последнюю очередь, я был бы непоследователен. Вы не согласны?»

Хм, если он действительно знает тысячу способов, как свести женщину с ума, то, видимо, до денег очередь так и не доходит. Женщина умирает быстрее.

«Чего Вы добиваетесь, сударь? Вам нравится играть со мной?»

«Не скрою, сударыня, это приятно»

«И Вам нравится при этом оставаться абсолютно бестелесным, бесполым?»

«Я полый, сударыня» – и улыбка.

«Розу передала женщина, и я думаю, это были Вы».

«Сударыня, женщина – это мой секретарь».

«Тогда почему же она не передала все лично мне?»

«Чтобы наши шансы были ровны и она не смогла бы мне Вас описать».

Кто же ты, черт возьми? Брачный аферист? Какой-нибудь старый, разбитый параличом извращенец, который никогда и никуда не выходит дальше своего инвалидного кресла?

«Это нечестно, сударь! Вы ведь приняли мое приглашение встретиться с Вами. А затем не пришли. Вы не были заняты! Вы сделали это, чтобы заставить меня и дальше блуждать впотьмах».

Улыбка. «Сударыня, позвольте мне самому выбирать методы. Я хочу лишить Вас покоя. И до тех пор, пока этого не произойдет, я буду принимать любые Ваши предложения, но поступать по-своему».

«А если я Вам скажу, что Вы уже добились своего?»

«Я не поверю. Пока я добился только того, что Вам хочется знать, как я выгляжу».

«Как Вы собираетесь добиться большего?! Вы хотите, чтобы я испытывала настоящие, глубокие чувства к абстрактному образу?»

«Именно, сударыня!»

Психопат! Что ж такое-то? Одни извращенцы кругом? Ну поигрались и хватит, я так считаю!

«Что ж, сударь, это неизбежно приведет к потере интереса с моей стороны!»

«Не думаю! Вам нравится стиль моего общения с Вами. И Вы меня воображаете. Что характерно, в выгодном для меня свете. То же я могу сказать и о Вас. Напротив, потеря интереса может произойти, если мы будем знать друг друга в лицо. Вы не находите?»

Значит, вон оно что! Он мыслит точно так же, как я на заре наших с ним отношений. Но если я пошла дальше и теперь страстно желаю увидеть его, то он по-прежнему не хочет разочарования.

Надо сделать что-нибудь эдакое. Обидеться, например.

«Всего доброго, сударь».

Выключить компьютер. И лечь спать.

Утро, которое для нас с Оксанкой началось в половине третьего дня, ознаменовалось прибытием Витьки. Мы еще только встали, расхаживая по квартире в одном исподнем, мятые и всклокоченные. Оксанка мыкалась в поисках своего мобильного телефона. А я убирала постель. Витька свалился как снег на голову. Обычно он никогда не являлся ко мне без предварительного звонка. Поэтому, когда я увидела в дверях его затравленно улыбающееся лицо, я просто озверела:

– Витька! Какого хрена ты приперся ни свет ни заря?

– Солнышко, – выпучился он, – скоро смеркаться начнет. Я вон уже со строительного рынка еду. Купил досок, пилу. Ты ведь просила тебе полку сделать в прихожую, забыла?

– А чего, в другой день – никак?

– Да когда же в другой? Я ведь работаю. Да и тебя не застать.

– Ладно, – смягчилась я, – проходи. Будешь принимать участие в мозговой атаке. Может, чего дельного скажешь.

Витька отлепил от стены прислоненную доску, размером с нестандартную дверь, и внес ее в квартиру.

– Вить, мне полка нужна, а не встроенный шкаф-купе.

– Ничего, он из отходов скворечник смастерит. Да, Вить? – вступилась пробегающая в ванную Дорохова. На ней уже были мой халат и белая повязка для волос.

Витька, не ожидавший, что я не одна, с перепуга врезался доской в зеркало. От чего по зеркальной поверхности тут же побежала мелкая паутина. Глядя на эти трещинки, я почувствовала, как мои глаза буквально наливаются кровью. А Витькины усы, испуганно торчащие в разные стороны, производили на меня эффект красной тряпки.

– А-ай! – слабо выдохнула я.

И только потом уже громко вдохнула…

Но тут Оксанка поспешно сказала:

– Тихо, Ира! Все хорошо. Сегодня ты лишилась зеркала, но зато приобретешь полку. В следующее воскресенье Витя зеркало заменит, но разобьет, скажем, люстру. Это же нормально. Это как круговорот воды в природе.

Бешено вращая глазами, я осмыслила довод.

– Ну ладно, Витька, живи пока, – процедила я. – Твое счастье, что я сегодня добрая.

Пока мы с Оксанкой умывались, рукодельник успел застелить кухонный пол газетами. Взгромоздил доску на две табуретки и принялся пилить.

Штаб-квартиру по поиску идей, касающихся телепроекта, было решено развернуть здесь же, на кухне, чтобы попутно подкреплять мыслительный процесс кофе и сигаретами.

Я подошла на заседание редколлегии последней, благоухая свежестью туалетного мыла и имея при себе чистый лист бумаги и ручку.

– Значит так, господа, – сказала я, пока Оксанка дорезала остатки краковской колбасы, обнаруженной в моем звенящем пустотой холодильнике, – расклад такой… Ты, Витя, тоже слушай! Две головы хорошо, а две с половиной лучше.

Витька было покосился, но, воткнувшись взглядом в мои сурово сведенные брови, заулыбался и продолжил пилить. На полу под его ногами уже образовался приличный слой древесного порошка. Вообще, Витька – это моя палочка-выручалочка. Именно так я бы определила характер наших с ним отношений. Он был под рукой с первых же дней, как я приехала в Москву. Приходил на зов в любое время дня и ночи и держался строго на том расстоянии, на котором я позволяла. Витька надеялся сделать меня однажды своей верной спутницей жизни. Я же придерживала его на поводке. Время от времени даже прикармливала с руки – назовем это так. Ведь это очень удобно, когда под боком есть такой человек. Но ни о каких далекоидущих планах, конечно, и речи быть не могло. Тем не менее я старалась щадить Витькины чувства и никогда в его присутствии не говорила о встречах с другими мужчинами. Даже если это касалось всего лишь работы.

Прежде чем продолжить, я уселась за стол. Разложила листок и написала на нем слово «Сценарий». Потом сказала, обращаясь к Оксанке:

– Ласточка моя! Может быть, ты уже прекратишь обсасывать колбасную кожуру? И присядешь наконец?

– Угу, – кивнула Дорохова.

Догрызла какой-то отброс, болтающийся на веревке, и, швырнув в ведро, плюхнулась напротив меня.

– Так вот, вчера я договорилась с Лейлой Рушановной с телевидения…

– С какой еще Лейлой Рушановной? – нахмурившись, перебила меня Оксанка.

Я сделала ей страшные глаза. И она сразу въехала:

– Ах, так ты имеешь в виду ту самую Лейлу Рушановну? Так и говори.

– Ну, так я так и говорю…

Витька продолжал беззаботно пилить. Поскольку подобные эпизоды случались достаточно часто, он был невысокого мнения об умственных способностях Оксанки.

– Словом, она пообещала устроить нам встречу с одним человеком. Я не знаю, кто он: режиссер, сценарист, арт-директор, – у них там своя кухня, нам с тобой это ни к чему. Главное, что его епархия – это интеллектуальные ток-шоу. Я хочу подкатить к нему уже с готовым сценарием.

– Со сценарием ток-шоу? – уточнила Оксанка.

– Да. Тему я уже придумала. Она, правда, стара как мир – «Засилье бренда в искусстве». Но мы будем напирать на то, что, мол, в этой теме поблескивают благородные седины классики. И что обсуждать ее актуально во все времена. Как ты считаешь?

– Да-да, – со вздохом покивала Оксанка, – будем напирать…

Я задумчиво закатила глаза:

– Теперь бы еще понять, как нашу Бабу-ягу в этом проекте задействовать. Ведь чувствую, тепло! Очень тепло! Сама подумай! Девица пишет офигенные песни!

– А три ее подружки, – играя бровями, сказала Дорохова, – шикарно играют на разных музыкальных инструментах.

Я покосилась на Витьку. Его пила шла ровно, без надрыва. Значит, он опять не обратил на Оксанкино ехидство никакого внимания. Только спросил:

– Какая девица? Глядя на меня, Оксанка ответила:

– Лейла Рушановна! – И со зверским видом затолкала в рот кусок краковской. Часа два мы выстраивали стройную цепочку сценария.

Пошли от обратного. Кощей, проходящий сегодня как Баба-яга, не бренд. А просто талантливая девчонка, поющая на Арбате. Ну, хорошо, допустим. Привели ее в студию. Посадили на стул. Задали пару-тройку наводящих вопросов. Какие-то приглашенные люди послушали ее песни. И предположим, даже разделились на два противоборствующих лагеря – «за» и «против» того, чтобы девочка снискала себе славу у миллионной аудитории. Что дальше?

На мой взгляд, все это было как-то суховато. Не хватало накала страстей. Оксанка же и вовсе записала сценарий в дешевки.

Тут «полголовы», которые мы и в расчет-то не брали, неожиданно разродились идеей.

Витька возьми да и предложи:

– А поставьте своей Бабе-яге в противовес какую-нибудь фабрикантку.

Мы с Дороховой переглянулись. И секунд несколько смотрели друг на друга в полном изумлении.

– Кого-нибудь из «Корней»! – перемещаясь по столу на локтях, заговорила Оксанка.

– Нет, давай Тимати! – двинулась я ей навстречу. – Тимати – бренд? Бренд.

– А лучше даже не из «Фабрики», а кого-нибудь совсем бендистого. Например, Диму Билана!

– Не, – деловито постукивая молоточком, встрял Витька, – для сохранения баланса надо бы тоже девочку.

В общем, недолго думая, мы переписали сценарий, внеся туда соответствующие предложения и пожелания. Потом я заставила Оксанку захотеть посмотреть кино на кухне, а сама пошла в комнату – звонить Лейле Рушановне.

– Але, Дима? Это Ирина. Ну, как у тебя успехи?

– Привет! – Голос телевизионщика звучал облегченно-радостно (видно, не забыл еще мою вчерашнюю заключительную встряску!). – Все хорошо. Ваня согласился с тобой встретиться. И даже пригласил нас на рыбалку в следующие выходные. Поедем ко мне на малую родину. Под Калугу. Там места просто потрясающие!

– О-о-о… Какой же ты, Димка!.. Димка!

– Что?

– Я тебя обожаю!

Он улыбнулся в трубку:

– Да? А когда мы увидимся?

Когда-когда. Вот на рыбалке и увидимся. А то знаю я вас голубчиков! Ищи тебя потом свищи, вместе с Ваней твоим.

Но вслух я сказала:

– Ну, ты позвони мне завтра, договоримся.

– Может, сейчас договоримся?

– Ой, Димка, у меня на этой неделе встреча за встречей! Я пока никак по времени не определюсь.

Телевизионщик явно погрустнел:

– Ну ладно, тогда до завтра.

У-у, Чижова! Аферистка! Как тебе не стыдно? Бедный мальчик из деревни Кукуево думает, что встретил наконец-то хорошую девушку. Веселую, работящую – такая маме должна понравиться. А ты! Тьфу! Глаза б мои на тебя не смотрели!

Я захлопнула пудреницу, в которую погляделась для того, чтобы выудить ногтем из зуба волокна краковской. И пошла к своим.

Почему-то при моем появлении из дверей комнаты Дорохова загородилась рукой. Судя по неестественным содроганиям и всхлипам, она либо плакала, либо смеялась. Меня это в любом случае насторожило. Стараясь быстрее разглядеть причину, я ворвалась на кухню.

Посередине, обескураженный Оксанкиным поведением, стоял Витька. А рядом – ростом с него – возвышался какой-то ящик, надо полагать, моя полка, которая, честно сказать, была нужна мне для всякой макулатуры.

– Что это, Витя? – беспомощно спросила я. – Витя! Что ЭТО?

Дорохову прорвало. Она уже больше не скрывала своего истинного лица. Ржала так, что слезы градом катились.

– Ира! Витюха вон, вишь, по крупняку работает! На фиг тебе скворечник! Он вон тебе сразу телефонную будку подогнал!

Не обратив на нее внимания, я осторожно обошла ящик кругом.

– Витя, и ты ради этого лишил меня зеркала? – все тем же растерянным тоном спросила я.

Витька напряженно молчал.

Тогда я аккуратно поставила полку горизонтально и попробовала в нее улечься. Ступни немного торчали наружу, но в целом мне это удалось.

– Панночка помэрла! Довел бурсак окаянный! – донесся до меня комментарий, не стану объяснять чей.

Потом Витька в наказание был послан в магазин за продуктами. Вкус сладкого черного кофе уже вызывал отвращение. Нужно было нормально поесть. Время приближалось часам к девяти.

Оксанка засобиралась домой.

– Да погоди! Хоть ужина дождись, – сказала я.

– Нет, поеду. А то, пока в свое Медведково доберусь, зима начнется. – Она в который уже раз вытащила мобильник, взглянула на табло и с грустью констатировала: – Ни звоночка… ни записки от него. Видать, мой стихотворный привет – мимо цели.

– Неужели ты, правда, надеялась, что это подействует? – изумилась я. – Даже если он слышал твое послание – на что я отвожу ноль целых пять десятых процента, – там же ведь совершенно непонятно было, ни от кого оно, ни для кого…

– Надежда, Ира, она ведь дама живучая, это всем известно. Но лично моя уже при смерти. На что надеюсь – сама не пойму.

– Да чего ты маешься? Возьми позвони ему! Или, хочешь, я позвоню?

– И что ты скажешь? Приезжай, Дорохова без тебя в петлю лезет?

– Да, вот именно так и скажу! Этими же точно словами.

– Нет, уж. Поеду домой, буду страдать дальше. – Оксанка сняла с вешалки свой плащ и в задумчивости остановилась: – Ты знаешь, я иногда ловлю себя на мысли… особенно когда занимаюсь чем-нибудь забавным… например, мою окна… Я тебя уверяю, мне так и хочется крикнуть себе самой: «Одумайся! Ведь жизнь так прекрасна!» Ну вот, я занимаюсь, а он стоит и наблюдает за мной откуда-нибудь из укромного уголка. И улыбается этой своей улыбкой, которую я ненавижу. Ненавижу и люблю одновременно. И мне так хочется, чтобы это было правдой! Чтобы он видел, что вот я, такая маленькая по сравнению с ним, но как-то еще живу без него. Дышу. Окна мою. Даже смеюсь иногда. Эх, Ира! Чему это ты так счастливо улыбаешься, хотела бы я знать?

– Завидую тебе.

– Пошла ты в задницу!

Дорохова надела плащ и ушла.

А мы с Витькой до часу ночи превращали «телефонную будку» в две маленькие, ладные полочки. И в эту ночь я даже позволила ему остаться. Черт его знает зачем. Может, после Оксанкиных откровений прошибло?

Несколько дней прошло относительно спокойно. За исключением того, что Оксанка категорически отказывалась ехать на рыбалку. Она почему-то считала, что я непременно стану ее подкладывать под Ваню Сорокина. Ну и что? Даже если и так? Не для себя же стараюсь, для дела!

В конечном счете дотянули до пятницы. А в пятницу, с утра пораньше, мне позвонил Дмитрий. Он уже до того истомился ожиданием нашей постоянно ускользающей встречи, что названивал мне чуть ли ни по сто раз на дню.

Я еще спала, когда телефон заиграл туш победителю, из чего стало понятным, что звонит ВИП-персона. И хотя эта персона мне уже порядком поднадоела, пришлось просыпаться.

О, как это было непросто!

Ночь накануне я почти не спала. Полностью посвятила ее Альбиносу. Теперь он уже дошел до того, что позволил в своей истории меня раздеть. Правда, пока только до половины. Я же изворачивалась как могла. Любыми путями пыталась вытянуть из него информацию. И все-таки выудила парочку интересных подробностей. Например, то, что по происхождению он грек. И при этом не очень высокого роста. Опять же, все это могло не соответствовать истине. Но вот из чего я сделала такие выводы.

Действия на сей раз у нас происходили в каком-то замке. Кажется, было много свечей и горел камин, потому что прежде всего он предложил мне согреться возле него.

«Сударь, – написала я, – если Вы намерены продержать меня здесь до утра, то хотя бы угостите вином. И может быть, пригласите даму на танец?»

«Как скажете, сударыня. Сегодня все ради Вас! Позвольте, я сниму с Вас плащ? Он вымок насквозь».

«Позволяю. Снимите».

«Ну вот. А теперь я покажу Вам, как танцуют у меня на родине. Встаньте ко мне боком и давайте положим руки друг другу на плечи».

«Сударь, мне так неудобно! Вы слишком высокий!»

«Хм… впервые слышу об этом…»

А следом он прислал мне смайлик с подмигивающей рожицей. Просек, одним словом, что я его провоцирую.

Я потянулась к телефону. Убедилась, что номер действительно Дмитрия. И, попытавшись наполнить голос нежностью, сказала:

– Але!

Получилось не очень-то. Как у того зека с высоко поднятым воротником – любимого типажа советских детективов. Даже интонации те же: «Але, Сивый, сходка накрылась. Мусора поганые шмаляют…» Ну вот что-то из этой области.

Благо что Дмитрий воспринимал меня через особую призму долгого ожидания.

– Ну что, девушка, – бодро начал он, – надеюсь, на сегодняшний вечер у тебя никаких переговоров не запланировано. Мы выезд на пять часов наметили. Потом еще подскочим в одно место за вырезкой для шашлыков. И вперед.

– А сколько нам ехать? – пытаясь подавить зевок, но так и не подавив, спросила я.

– Часа три-четыре, если в пробке не застрянем.

– Сколько?!

– Часа три-четыре, а что?

– Да нет, ничего… – Рот просто раздирало зевотой.

Осветитель наконец догадался:

– Я тебя разбудил, что ли?

– Ага…

– Да? – Голос его моментально изменился, став немного тягучим. – И ты сейчас еще лежишь в постельке? Вся такая сонная, тепленькая?

Ну, началось! Распустил слюни, кобель несчастный!

– Угу, – сладко потянулась я в трубку. – Кожа такая горячая ото сна… особенно живот… м-м-м… руку держать невозможно.

Говоря все это, я действительно легонько погладила себя по животу. Я уже заметила. Если подтверждать слова действием, звучит убедительнее.

Дмитрий нервно хмыкнул.

Не знаю, в какую сторону дальше загнулись бы его извилины, но тут его кто-то окликнул, и он заторопился:

– Все, заяц, я побежал! К пяти, максимум к полшестого мы за вами заедем. Да, и если сможешь, возьми еще какую-нибудь подружку для моего приятеля. Он тоже с нами поедет.

Вот интересно, он что, думает, я подружек с деревьев, что ли, снимаю, как яблоки? Откуда еще-то одну? Графову, что ли, позвать? Но тогда придется посвящать ее в наши продюсерские планы!

Я набрала Оксанку.

Типаж советских детективов ожил теперь на другом конце провода.

– Але…

– С добрым утром, солнце! – громко сказала я.

– С добрым утром, мерзкое отродье. Какого хрена ты меня разбудила?

– Хочу, чтобы ты встала и начала собирать вещи. Потому что сегодня вечером мы едем на рыбалку. А если ты думаешь, что я буду отдуваться там одна, то глубоко ошибаешься.

– Да поеду-поеду, – проворчала Дорохова, – Надеюсь, я твоему Ване Сорокину не понравлюсь и он будет рад со мной просто поговорить об искусстве. В крайнем случае опять что-нибудь про Гондурас вверну.

– Это правильно, – одобрила я, – Гондурас действует безотказно, если вспоминать Даниила.

– Ну да, маленькое чудесное государство.

– Слушай, пупс, хотела с тобой посоветоваться. Тут Димка затребовал, чтобы мы взяли еще кого-нибудь из подружек. Я вот думаю – может, Графовой предложить?

– Опасно, – с сомнением сказала Оксанка, – вдруг она Веронике или Мишане проболтается?

Я снова представила картину, как Ладка, истомленная плотской усладой, падает Талову на грудь и, пронзенная нежностью от макушки до пят, раскрывает заговор, плетущийся у него за спиной.

Собственно, мы, конечно, ничего такого не делали: киллеров не нанимали, банковские счета не взламывали. Но кому же из работодателей понравится, что их подчиненные используют рабочее время и возможности фирмы на свой карман?

А главное! В груди опять что-то больно кольнуло. Да я, оказывается, собака на сене! Вот уж не думала никогда!

В общем, Графову мы решительно отмели. Оксанка сказала, что попробует вытянуть кого-нибудь из своих одиноких приятельниц, которых у нее было пруд пруди. Но уже через час стало ясно, что весь этот бабий коллектив как-то пристроил себя на ближайшие выходные. Кто на дачу ехал – сезон закрывать, у кого билеты в театр горели. А одна особенно потрясла. Шла по огороду, упала и сломала обе руки. Теперь целыми днями сидела дома, помогая вяжущей сестре управляться с нитками.

– Короче! Вдвоем поедем, – заключила Дорохова. – Ты как, уже на работу выходишь?

– Да, уже выбегаю! Ты меня фактически в дверях поймала, – сказала я, валяясь в постели, ожидая, пока подстынет свежий педикюр.

И вообще, в это утро я над собой как следует поработала. Маску сделала фруктово-ягодную. Провела эпиляцию ног. Даже не поленилась обработать все тело новинкой от израильских косметологов – аппетитным на вид кремообразным составом. Это чтобы кожа приобрела приятную бархатистость и матовость. Ну а что? Нужно же было на Ваню Сорокина впечатление произвести. Глядишь, до чего-нибудь и договоримся.

Оделась я, впрочем, нейтрально. Как женщина, готовая по первому зову заткнуть собой любую производственную брешь. Мягкий элегантный костюм – узкие брюки, слегка расклешенные книзу, и приталенный пиджачок с узеньким пояском.

Осмотрев себя через зеркальные трещины, я осталась довольна. Все-таки фиалковый цвет удивительно мне подходит. Взяла сумку, пакет с походными вещами и поехала в офис.

И первое же, что я там увидела, это как Миша стоит, склонившись над Ладкой, почти касаясь щекой ее пшеничных волос. У меня так все и поплыло под ногами. Иду по паркету, а он словно бы сам собой отъезжает куда-то.

Да что же это такое, граждане? Уже прилюдно воркуют!

Впрочем, для воркования Талов говорил несколько суховато:

– Не стоит акцентировать на этом внимание, Лада. Вы же знаете, что данные позиции не являются ходовыми. Об этом можно упомянуть в дополнительном приложении в качестве рекомендаций. Но никак не в основном прайсе.

С каких это пор, интересно, Миша заговорил о прайсах? Максимум, что он обсуждает с коллективом, насколько мне известно, это стратегию в общих чертах. Так сказать, направляет в нужное русло. Всеми прочими вопросами у нас ведает Вероника.

– Михаил Романович, – Ладка задрала лицо и смело посмотрела Талову прямо в глаза, – поверьте мне на слово, так будет лучше. К рекомендациям никто никогда не прислушивается. Вы разве хотите, чтобы фирма лишилась этих денег?

Миша несколько секунд смотрел на нее.

А потом неожиданно обернулся. Видимо, я слишком пристально наблюдала за их диалогом.

– Ирина? День добрый! Как вы тихо вошли. На вас непохоже… – Он улыбнулся, а затем опять обратился к своей собеседнице: – Хорошо. Давайте попробуем. Отсылайте, как есть. И ближе к вечеру обязательно им прозвонитесь. Узнайте, получили они наше предложение или нет.

Тут я только обратила внимание, что Оксанка как-то неестественно себя ведет. Стоило Мише отвернуться, как она показала из-за монитора свой черный глаз и с нажимом мне подмигнула. Как будто собиралась меня охмурить.

Что бы это могло значить?

– Собрались куда-то на пикник, Ирина? – легко приобняв, спросил меня Талов, указывая на сумку. И впервые за столько времени его прикосновение вызвало у меня слабое подсасывание где-то в районе желудка. Верный признак того, что плоть моя отчего-то разволновалась.

– Да вот, собрались с Оксаной в Ясную Поляну. Побродить по толстовским местам, листья ногой попинать, – зачем-то соврала я. Наверное, от этой неожиданно приятной волны, разлившейся по телу.

Лицо Дороховой снова показалось из-за компьютера. На нем теперь было написано: «Да-а?»

– Ой, девки! А возьмите меня с собой! – неожиданно взвизгнула Графова. – Я тоже хочу в Ясную Поляну! Столько времени собираюсь – и все никак.

Возникла минутная пауза, во время которой Оксанка натужно кашлянула. Я посмотрела на Мишу. Миша – на меня.

– Ну что ж, молодцы, – сказал он, явно не понимая, чем вызвана заминка.

Ладка тоже не поняла.

– Ну, вы чего? Вам что, жалко, что ли? – обиженно спросила она.

– Да поехали, конечно! – сделала Дорохова благородный жест. А потом мечтательно закинула руки за голову и воскликнула: – Эх, Лев Николаевич! Ле-евушка…

Тут сверху спустились трое: Вероника, Олег и дизайнер (Талову пришлось убрать с меня руку).

Разговор зашел о химикатах, для которых мы с Оксанкой все никак не могли придумать «живую» рекламу. Досталось всем. В первую очередь нам. За то, что напрасно проедаем свой хлеб. Следом Ладку пустили вразнос. За то, что до сих пор не подготовила образцы сувенирной продукции. Потом ДДА отругали за то, что он просто дурак и нанес химический логотип вверх ногами. Менеджеру влетело до кучи за то, что жрет слишком много. А Талов был обвинен в плохой организации работы.

Во время всей этой выволочки Оксанка неизменно посылала мне какие-то пугающие сигналы. Сложив над головой руки домиком, делала глазами туда-сюда. Наконец она догадалась, что мне ничего не понятно. Тогда она немного подумала и стала изображать, будто курит трубку. А когда и это не подействовало, вытаращила глаза и принялась совершать руками мощные загребающие движения.

Я смотрела в недоумении. Что она хочет сказать?

Я поняла так. Вроде бы кто-то… и без того не вполне нормальный (ну а как еще расценить крышу с явным намеком на тик-так?)… обкурившись… гонял в припадке на инвалидной коляске.

Бред какой-то. Может, там с Лихоборским чего? Надо будет уточнить, когда все закончится.

Наконец Вероника со словами «Как вы меня все достали» ушла, заботливо придерживаемая Мишей за талию. Мы с Оксанкой рванули курить.

– Ты что, тормоз? – набросилась она на меня, едва мы оказались на улице.

– Кто тормоз? Я?! Это что за азбука Морзе, вообще?

– Ты ненормальная, что ли? Я же тебе Лондон показывала! Биг-Бен! Шерлок Холмс!

– Ах, ты елки зеленые! И как же я по-твоему… погоди, а зачем ты мне Лондон показывала?

– Ответ пришел, Ира! – завопила Оксанка. – Прикинь, да?

– Как? – обомлела я от неожиданности. – А что пишут? Не перевела еще?

– Да перевела уже десять раз, пока ты там непонятно каким транспортом из дому добиралась. Пишут, что заинтересовались нашим проектом. Приглашают на переговоры!

– Да ладно! – У меня подкосились ноги, и я повисла на рукаве Оксанкиного плаща.

– Чижова, – она чмокнула меня в щеку, – собирай манатки! Едем в Британию! Там, правда, как-то немного странно. Нашим предложением почему-то фирма по недвижимости заинтересовалась. Но нас же с тобой это не остановит?

– Ты офигела? Когда нас могли остановить такие пустяки?

– Чижова!!!

– Дорохова!!!

Мы крепко вжались друг в дружку. И стояли так, покачиваясь, когда из дверей офиса вышла Графова. Тоже на предмет покурить.

– У-у, девки, – сказала она, – может мне, правда, с вами не ездить? У вас случайно не свадебный тур по толстовским местам?

Но она все-таки с нами поехала. Причем мы ей так и не сознались, что едем не в Ясную Поляну. Решили, что природа везде хороша, авось не поймет. Что же до телепроекта, то здесь мы во всем положились на судьбу. Подумали, что если Ладка что-то пронюхает, то так тому и быть – возьмем ее в долю. Она – девушка с головой на плечах, лишней не будет.

Мужчины заехали за нами, как и обещали, в начале шестого. Их было двое. Один сидел за рулем и при нашем появлении подал короткий звуковой сигнал. А Димка тут же вышел, услужливо распахивая перед нами дверцу. Пропихнув девчонок, он задержал меня своим изголодавшимся поцелуем, во время которого я то и дело косилась на офисное крыльцо. Не дай бог Миша увидит, как низко я пала! Потом мой пылкий калужанин сел впереди, а я устроилась с девчонками.

Машина у людей с телевидения мне понравилась. Большой вместительный джип, багажник которого был завален всякой всячиной. Преимущественно пакетами с едой и спиртными напитками.

– Знакомьтесь, – кивнул Дмитрий на водителя, – это Денис. Лучший звукооператор на все Останкино.

Мы все тоже по очереди представились. После чего я спросила:

– А где же обещанный Ваня Сорокин?

– Ваня приедет на место чуть попозже. У него рабочий день еще в самом разгаре.

От сердца отлегло. Расслабленно откинувшись к спинке, я стала смотреть в окно.

Москва была хмурой. Начинал накрапывать дождичек. На проводах, нахохлившись, сидели птицы. Люди в оранжевой спецодежде охапками сгребали сухие листья и утрамбовывали в черные мусорные пакеты.

Я и сама не заметила, как мало-помалу размечталась о другом городе, таком же сером, вечно дождливом. Лондон виделся мне строгим джентльменом, одетым в гранитный фрак набережных и мощенных булыжником переулков. Рыхлое небо, цепляющее брюшком островерхие крыши. Чопорные сэры, листающие в кафе свежую «Таймс». Красные неуклюжие автобусы. И постовые в доисторических котелках.

Внутри что-то сжалось от предвкушения встречи с этим промозглым Сити. Я вспомнила имя человека, приславшего нам письмо: Тарек Абделлатиф. По-моему, имя не чисто английское, но от этого не менее звучное. Тарек! Какой он? Зажмурившись, я попыталась представить. Воображение почему-то нарисовало образ молодого чабана с горделиво-крючковатым профилем.

Ну, будем надеяться, что это не так.

Я легонько пихнула Оксанку в бок:

– Слушай, а что ты изображала третьим? Биг-Бен, Шерлок Холмс, а еще что?

– Собаку Баскервиллей, – тревожно вытягивая шею, отозвалась подруга и пробормотала, бледнея: – Что он делает? Мы же сейчас расшибемся.

Стряхнув с себя задумчивость, шевельнулась и Ладка:

– Девчонки, а там есть какой-нибудь музей? Дом писателя или что там… поместье? Я бы сходила. И на могиле побывала бы.

– Не, там ничего такого нет, – широко улыбаясь, обернулся Дмитрий, – только туристическая база. Озеро, лес и тишина. Место фантастическое. Вам понравится. Мы и баньку заказали… – На этих словах он мне многообещающе подмигнул.

– Что, неужели нет музея? – удивилась Графова. – Да быть такого не может!

– Зачем тебе? – подал голос водитель, поглядывая на девушку в зеркальце заднего вида. – Я тебя такими тропами проведу, ни в одном музее не увидишь.

– Ну! – поддержал Дмитрий. – А на кладбище можем проехать, если дорогу не размыло.

Сбитая с толку Ладка притихла. А мы с Дороховой украдкой переглянулись.

Ехать пришлось долго, но время пролетело незаметно. Компания подобралась веселая, ребята без устали травили анекдоты, а оставшуюся часть пути мы орали песни. Далекие хиты восьмидесятых: «Белые розы», «Симону» и прочие, – их у Димки отыскался целый сборник. Заодно для пущей голосистости подогревались мартини. Это Оксанка предложила. Ей хотелось как-то забыться, не видеть того, что вытворяет на трассе лучший звукооператор Останкино.

Дмитрий из мужской солидарности пить не стал, а мы из жадности не настаивали. Самим было мало. Особенно если учесть, что при каждой раздаче часть напитка уходила в салон. На светлой замше сиденья образовались пятна, которые мы по очереди воровато затирали пальцами. Ну, чтобы не травмировать психику автовладельца (видно же, с каким трепетом он относится к своему «броневичку»).

Потом Оксанка неловким движением прожгла сигаретой дырку в потолочной обивке, и мы наконец-то доехали.

Вылезя из машины, мы с минуту стояли точно пришибленные. Вдыхали насыщенный запах леса – лиственно-хвойный, с неуловимой примесью дыма от разведенного где-то неподалеку костра. Было уже темно, и ничего, кроме трехэтажной гостиницы, из окон которой лился уютный свет, разглядеть было невозможно. Только молчаливые силуэты деревьев. Да еще по лунной дорожке угадывалась внизу озерная гладь.

Мужчины взялись распаковывать вещи, заспорив перед раскрытым багажником, стоит ли переносить в номер рыболовные снасти. А мы пока что решили прогуляться до озера. К прибрежной косе вела сырая тропинка, засыпанная листвой. Спустившись по ней, мы уперлись в почти затопленные мостки. Сбоку на привязи покачивалась одинокая лодка, и черная вода, будто в приступах гнева, билась о ее деревянное днище.

Присев на корточки, Ладка коснулась пальцами набежавшей волны.

– У-у, какая холодная! – взвизгнула она, отдергивая руку.

Дорохова шагнула в лодку и тут же, пошатнувшись, вцепилась в борта. Пробралась на корму и уселась.

– Идите сюда, дамочки! – позвала она. – Давайте покурим. Очень романтично!

Мы послушно влезли в лодку. Устроились рядышком нахохлившись, похожие на продрогших воробушков. Закурили, молча глядя на далекий-предалекий огонек. Казалось, это горело в ночи окно плавучего домика.

– Тишина-то какая, девки! – прошептала я.

– Да, уж… – Ладка мечтательно выдохнула дымную струйку. – Вот где, действительно рай для писателя. Мысли можно, как звезды, прямо с неба снимать.

– Для писателя-то оно, конечно, – буркнула Дорохова. – Другой вопрос, чем для нас эта поездка обернется.

Сообразив, к чему она клонит, я поспешно заверила:

– Нормально все будет. Молодые люди с телевидения, не хамы какие-нибудь. И потом, здесь сегодня свадьбу отмечают, все номера заняты свитой новобрачных. Так что у нас один двухкомнатный номер на всех. Мы с Димкой займем отдельную спальню, а вы вчетвером заночуете в другой. Как раз будет время на «познакомиться поближе». А завтра, если вдруг возникнет такое желание, можно будет расселиться по отдельным кабинетам.

Не успела я закончить, как Ладка возмутилась:

– Чего? По каким еще кабинетам? – При этом она так дернулась, что едва не перевернула нас вместе с лодкой. – Я сюда не за этим приехала. Мне вообще до лампады эти молодые люди с телевидения!

– Да ладно! – не поверила я. – Я же видела, какими глазами на тебя смотрит Денис! Разве он тебе не нравится?

– Ну почему, нормальный мен, – она равнодушно пожала плечами, – Но я так больше не хочу. Мне не нужен просто секс. Я, девки, поняла наконец, что встретила свою единственную любовь. Ни с кем не хочу, кроме него.

– Во-во, та же фигня, – поддакнула Дорохова.

Я поморщилась:

– Да ну, Ладка, бросала бы ты своего непутевого Витусика. Мне кажется, вы с ним совершенно друг другу не подходите.

– При чем здесь Витусик? – удивленно воскликнула Графова. – Я с ним недельку пожила, с меня хватит. Это он в прежние времена королем ходил… житель столицы. А теперь он мне даром не нужен, – тут она неожиданно рассмеялась, – прикинь, Чижова! Его живописец, когда с Альп вернулся, в своей картине полностью разочаровался. Сказал, что никогда раньше не замечал, что его натурщица на мужика похожа. Так разозлился, что бедняжку Мону Лизу в лоскуты искромсал.

– Хорошо хоть так, – усмехнулась Оксанка, будучи в курсе этой истории. – А ведь мог бы свое разочарование на пуделе выместить. И вышло бы у него золотое руно.

– Абрикосовое, – внесла поправку Ладка.

Мы посмеялись, и я спросила:

– Ну и? Кто он, если не Витусик?

– Все тебе расскажи, – тоном девочки-дразнилки отозвалась Графова.

После этого у меня не осталось сомнений. Даже кровь к щекам прилила. Значит, все-таки Талов! Я вспомнила спокойный взгляд голубых Мишиных глаз, и на ум как-то само собой пришло выражение: «Теперь не отдам я тебя никому. Такая корова нужна самому».

Решительно стиснув зубы, я бросила в воду давно истлевший бычок и сказала:

– Идемте, девки! Холодно здесь.

Мы стали по одной выскакивать на берег. И как раз в это время спустился Дмитрий, успевший переодеться в солдатский бушлат. Поймав за руки Оксанку, выпрыгнувшую последней, он отправил девчонок на помощь Денису, который возился с приготовлением ужина. А меня поволок под какое-то дерево.

Здесь, прижимая к толстому стволу, он меня долго изнурительно тискал. Коленом наставил на ногах синяков, расцарапал щетиной все щеки и только потом, весь разгоряченный и запыхавшийся, отпустил. Точнее, он намеревался затащить меня в номер, но я повела хитрую игру. Сказала, что голодный народ в покое нас не оставит. Так и будет ходить с призывами к трапезе.

– Лучше уж после, – шепнула я Дмитрию на ухо. И он, как ни тяжело ему было, взял себя в руки.

Местом для ужина нам послужил длинный, грубо выструганный стол, по обеим сторонам которого тянулись такие же неуклюжие лавки. Все это располагалось прямо на берегу, под деревянным навесом. И освещалось тусклой электрической лампочкой.

Оксанка, где-то уже разжившаяся телогрейкой, орудовала большим охотничьим ножом. Резала и раскладывала по одноразовым тарелкам овощи, вяленое мясо и сыр. Ладка стояла чуть в стороне возле мангала, с бутылкой воды. Следила за шашлыком. А Денис в двух шагах от нее махал топором и складывал разлетающиеся поленья в аккуратную горку.

Когда мы с моим Ромео приблизились, нас тут же приобщили к работе.

– Давай, Митрич, – обратился к приятелю дровосек, – наливай уже! Чего водку греть?

А Дорохова молча протянула мне еще один нож и буханку черного хлеба.

Наконец стол был накрыт. Салаты заправлены, украшены сверху веточками зелени. Шашлык дымил на тарелке подрумяненной корочкой. Хрустящие корнишоны, изъятые из рассола, поблескивали пупырчатыми бочками. Но, прежде чем вкусить все это великолепие, Дмитрий связался с Ваней Сорокиным.

Пока мы колготились у костра, парни не смолкали о чудо-человеке ни на минуту. Рассказывали случаи из разных периодов Ваниной жизни. В конце концов до того раздразнили наше женское любопытство, что мы от него просто стали сгорать. Нам не терпелось воочию увидеть эту живую легенду.

– Минут через двадцать появится, – констатировал Дмитрий, захлопывая мобильник.

– Ну ладно, тогда не будем ждать, – поднял свой стаканчик Денис, – а то шашлык остынет.

Долгожданный Ваня протомил нас еще, как минимум, час. Честно сказать, я уже и подзабывать о нем начала. Водка оказала на организм благоприятное действие. И теперь, сидя на коленях у Дмитрия, я ощущала сладкое подсасывание в районе желудка. Шаловливая рука телевизионщика, блуждая по моей ноге, нет-нет да и забирала выше. И я, развернувшись вполоборота, тянулась к его губам. Касалась легко, как будто дразня, и лишь сильней вжималась спиной в его широкую грудь.

Оксанка, Графова и Денис не обращали на нас никакого внимания. Звукооператор, переквалифицировавшись в наперсточника, демонстрировал изумленной публике свое мошенническое мастерство. Используя для фокуса пустые стаканчики и огрызок корнишона. После каждого неразгаданного случая дамы жестоко избивали афериста надрезанным батоном салями. Такую мизансцену и застал прибывший Ваня Сорокин.

Он появился из темноты, весь в камуфляже и резиновых сапогах, с армейским ремнем и бутылкой водки наперевес.

– Ну здорово, что ли, орлы! – раздался бодрый, хорошо поставленный голос.

Денис встрепенулся, схлопотал напоследок колбасой по башке и ринулся навстречу запоздавшему гостю.

– Здорово, братан! Ты где ездишь, вообще?

Они обнялись. И Ваня, посмеиваясь, изрек:

– Да местечко ваше какое-то аномальное. Подъезжаю к указателю, сворачиваю, а через десять минут опять возле того же указателя оказываюсь. И так раз шесть, наверное.

Дмитрий, спустив меня с колен, тоже пошел расшаркиваться:

– Ну, ты даешь, перец! Мы уж тут без тебя водку попили и шашлыки поели.

– Ну, что ж вы так?

Ваня обвел нас быстрым цепким взглядом и, не заинтересовавшись, уселся пьянствовать с друзьями. Не могу сказать, что сам он произвел на меня радужное впечатление. Эдакий низкорослый крепыш с перекачанной грудью, полумиллиметровым ежиком светлых волос и близко посаженными глазами. Мне он напомнил неандертальца.

Судя по тому, с какими разочарованными минами сидели Графова и Дорохова, им разрекламированный персонаж тоже не особо понравился.

«В конечном счете это неважно, – решила я про себя, – нам же с ним не детей крестить. Необходимо взять его в оборот за эти два дня. Мне нужен телепроект! И, между прочим, Оксанке тоже. Так что пусть не кривится там».

Я незаметно поманила Дорохову рукой. Она так же незаметно выставила мне ультимативный кукиш. Я сдвинула брови. Она приподняла одну бровь. Я кровожадно покосилась на Ваню. Она передернулась, пихнула Ладку, и они обе стали выбираться из-за стола.

Тем временем парни, налегая на водку и соленые помидоры, вспоминали недавний перелет Вани в Норвегию. Последний, если верить рассказу, в самолете напился и изрядно нашалил. Так что несчастная стюардесса была вынуждена спрятаться от него в туалете.

Заметив, что дамы собираются расходиться, Денис всполошился:

– Эй, погодите! Куда вы?

Тут только Дмитрий додумался представить нас с Ваней друг другу. Бережно обхватив меня за плечо, усаживая рядом с собой, он сказал:

– Это, Ваня, девушка с информационной бомбой в руках, о которой я тебе говорил. Ее зовут Ирина. А это, – указал он на девчонок, застывших с одинаково недовольными лицами, – Оксана и Лада. Они работают вместе с Ириной в продюсерском центре.

Сорокин был отрекомендован нам как шеф-редактор, причем, что характерно, один из лучших в Останкино. Ваня и после знакомства не проявил ни к кому из нас ни малейшего интереса. Покивал из вежливости и снова погрузился в свои поднебесные злоключения.

Я подумала, что если рискну его сейчас оборвать и перевести стрелки на интересующую нас тематику, то он, чего доброго, встанет на дыбы. Лучше уж пока смотреть ему в рот, как это делают Димка с Денисом, да где надо посмеиваться. А Дорохова на своей гордости далеко не уедет. В нужного человека надо мертвой хваткой цепляться. Что толку, что они с Графовой ушли в номер? Разве это хоть кто-то заметил? Хотя, пожалуй, да. Вон Денис уже поскучнел и в разговоре почти не участвует. Может, ему эти истории давно приелись? Или все-таки по женскому вниманию затосковал?

В конце концов звукооператор не выдержал.

– Ладно, мужики, я тоже спать пошел, – поднимаясь из-за стола, сказал он.

Немного поломавшись, Ваня благословил товарища на сон грядущий. Отследил глазами его уход и неожиданно обратился ко мне:

– Так что там у тебя за материал? Давай, пока мы одни, излагай. – Он достал сигарету и, прежде чем закурить, с удовольствием вдохнул ее аромат.

Я сразу оживилась:

– О, Иван, вы себе не представляете… Это должен быть очень интересный проект! Дима! Где бумажка со сценарием, которую я тебе отдавала?

– Нет, нет, нет! – запротестовал шеф-редактор. – На фига мне сейчас бумажки читать? Ты давай пока в устной форме. А уж потом, если меня зацепит, я со сценарием ознакомлюсь.

– Ну, хорошо! – Я откинула волосы за спину. Придвинулась ближе к столу, чтобы видеть выражение Ваниных глаз. – Значит, в двух словах предыстория. Есть у меня один знакомый музыкант. Безумно талантливый! Его поэзия – это философия. В ней не встречается лишних слов – каждое несет в себе житейскую мудрость.

Ваня инстинктивно подался вперед. Я заметила, как в его зрачках запрыгали искорки любопытства. И пока я рассказывала о Кощее, эти искорки никуда не исчезли. Недаром я вложила в начало все свое красноречие. Но стоило мне завести разговор про нашу основную задумку с ток-шоу, как мой собеседник тут же потянулся за водкой. И дальше слушал меня уже почти без всякого интереса.

Тем не менее, пока он не прерывал, я продолжала рассказывать:

– Это как бы два противоборствующих лагеря. С одной стороны бренд, с другой – искусство. От искусства будем выступать мы с Кощеем. А в качестве представителей бренда пригласим некую попсовую знаменитость, поющую ни о чем. Вместе с продюсером и, как пример, с поэтом-песенником… или гримером – неважно. Начать можно с полемики между продюсерами, то есть между мной и моим противником…

– Не боишься? – насмешливо перебил меня Ваня, впиваясь зубами в остывший шашлык. – От тебя же любая акула шоу-бизнеса обмылка не оставит.

– Ну, это еще как сказать. Я тоже не лыком шита, за словом в карман не полезу.

– Думаешь, свободно изъясняться на публике – это так просто? Ты вообще выступала когда-нибудь перед большой аудиторией?

– Выступала, конечно. На семинаре по менеджменту.

– Да, но ты ведь заранее готовилась к своему выступлению.

– Мне задавали вопросы…

– Но не атаковали!

– Иван, не волнуйтесь за меня, честное слово! Я справлюсь.

– Ну-ну, – ухмыльнулся Сорокин, – давай дальше.

– Потом нужно будет дать возможность выступить музыкантам… ну, для сравнения. Послушать, что думают по этому поводу третьи приглашенные лица. А потом предложить высказаться аудитории. Вот в общих чертах и все.

– Все? – Ваня поморщился.

Какое-то время он сидел молча, тщательно вытирая салфеткой свои короткие пальцы.

Мы с Дмитрием смотрели на это действие как завороженные. Как будто в данный момент решалась наша судьба.

– Знаешь, что я тебе скажу, Иринка, – наконец изрек шеф-редактор. – Туфта это, а не сценарий, – цокнул языком, выуживая что-то из зуба, и добавил: – Все. Пошел спать. Устал.

Когда его пятнистая куртка скрылась во тьме, я по-деловому спросила у Дмитрия:

– Что нужно сделать, чтобы он передумал?

Губы на веснушчатом лице разъехались в виноватой улыбке.

– Ничего ты с этим не сделаешь, заяц. Если Сорокин не видит изюминки, он материал к эфиру не допустит. Ваня своей репутацией дорожит.

Сказав так, Дмитрий встал. Прибрал на скорую руку со стола, пока я, не поверив ему, силилась найти выход из сложившейся ситуации. И мы пошли в корпус.

Несмотря на повальное желание народа поспать, этим как раз никто занят не был. Ладка лежала одетая поверх покрывала и с некоторым лукавством разглядывала Дениса. Тот, привалившись рядом на один локоть, тасовал колоду карт. А хмурый, оголенный по пояс Сорокин выхаживал по номеру с перекинутым через плечо полотенцем.

– Ну, скоро она там? – кипятился Ваня. – Что можно столько времени делать в душе? У нее что, дома горячей воды нет?

Тут щелкнула задвижка, и ворчун с возгласом «Ну наконец-то!» ринулся в ванную комнату. Оксанка показалась с охапкой походной одежды в руках. Разрумяненная, с бисером поблескивающих капель воды на челке. На фоне пропыленно-утомленной компании она смотрелась как лепесток чайной розы. Такая же свежая и душистая.

При виде Оксанки Ваня замер, механически посторонившись с дороги. А когда невозмутимая Дорохова продефилировала мимо него, обернулся, бесхитростно оценивая ракурс сзади. Очевидно, короткое спортивное платье и голые ножки добили Ваню окончательно.

– Мать моя женщина! – в изумлении воскликнул он. – Оксанка, да ты такая стройная, оказывается! Я как-то тебя в телогрейке и не рассмотрел.

Дорохова моментально смутилась:

– А чего вам меня рассматривать? Я же не календарь…

Я бы с удовольствием понаблюдала, как станут развиваться события дальше, но мой необузданный Ромео втолкнул меня в спальню.

Не включая света, не разбирая, что, где и как, он и здесь умудрился во всем проявить нетерпение. Все произошло без единого вздоха с моей стороны…

Утром, когда я открыла глаза, то увидела разбросанную повсюду одежду. Покрывало неряшливой кучей валялось в углу. А из всех воспоминаний о сексе сохранился только брошенный возле кровати презерватив.

«Что ж, не хуже, чем многие» – вздохнула я про себя.

Похлопав спящего Дмитрия по конопатой спине, я стала вылезать из постели. Потихоньку оделась. Не найдя расчески, намотала волосы на руку, вправляя их в свитер, и отправилась умываться.

Картина, которую я застала при выходе из спальни, превзошла все мои ожидания.

Ваня, все так же оголенный по пояс, отирался возле дороховской кровати, наставив на Оксанку свой сотовый телефон.

– Тсс, – обернулся он на звук отворяемой двери, – я снимаю, как она спит.

«У-у, как она тебе нравится! – подумала я. – Нельзя ли это будет как-то использовать?»

Денис и Ладка пока еще валялись по койкам, хотя оба уже не спали, с интересом наблюдая за чудачествами шеф-редактора.

Тот, видимо, отсняв достаточное количество материала, оставить Дорохову в покое тем не менее не смог. Теперь он вооружился тонким журналом. Свернув его трубочкой, он поднес его к торчащему из-под одеяла уху и вкрадчиво произнес:

– Я – кремлевская кукушка. Ку-ку. Московское время восемь часов пятьдесят одна минута. Подъем! В школу опоздаешь.

Оксанка натянула одеяла на голову.

– Ладка, – жалобно и глухо протянула она из своего укрытия, – ты не взяла с собой нунчаки? Убей кукушку, пожалуйста. Очень спать хочется…

Но, конечно, спать ей больше никто не позволил.

После завтрака Ваня с заговорщицким видом отвел меня в сторону.

– Хочешь получить ток-шоу? – скороговоркой осведомился он.

– Разумеется, хочу, – так же быстро парировала я.

– Тогда уговори свою подругу, чтобы она переехала со мной в отдельный номер.

Вот так вот без обиняков. Баш на баш.

Я покосилась на Дорохову. Та с очень суровым видом выслушивала что-то от Дмитрия, который отпаивал себя после безумной ночи жиденьким чаем.

Абсолютно бесполезная затея! Но если это наш единственный шанс, так и быть, сделаю вид, что согласна на сделку.

Вслух я сказала:

– Такую попробуй уговори. Ты посмотри на нее!

Ваня обернулся.

– Фантастическая женщина, – мечтательно резюмировал он.

Тем не менее мне удалось убедить его, что девяносто процентов успеха зависит от него самого. Если хочет заполучить свою королевишну, должен постараться ей понравиться.

И Ваня начал стараться.

Первые признаки его усердия проявились в бане, когда мы с девчонками сидели в комнате отдыха за большим столом, сервированным сладостями. Играла легкая приглушенная музыка. Робкого вида банщик потчевал нас всевозможными сортами чая: вишневым, жасминовым, суданской розой. Он подавал его в мизерных стаканчиках, и мы никак не могли напиться вдоволь.

Мужчины в это время охаживали друг друга березовыми вениками в парной. Таким образом, банщик, с которым мы успели сдружиться за время его бесконечных подходов, был здесь пока единственным представителем сильного пола. В его застенчивой улыбке сквозила какая-то недосказанность. Я вот только никак не могла понять какая именно.

В конце концов он тихонько подсел к нам и еще тише спросил, поводя глазами на двери парной:

– А вы… как, девчата, приехали?

И тут к нам ввалился Ваня. Судя по всему, он рассчитывал сразить Дорохову видом своего распаренного инструмента. Потому что был наг и нахрапист. Но, кроме впечатлительного банщика, который тут же выбежал в соседнее помещение, никто на Ванино появление не отреагировал. Даже потом, когда он по просьбе друзей исполнил неаполитанскую тарантеллу.

Тогда шеф-редактор прибегнул к плану Б под кодовым названием «Рыбалка». Это было уже часа через два после бани. Кинув нас в стылых сумерках посреди необъятного поля, мужчины уехали за забытой в номере удочкой. Мы стояли, как три тополя на Плющихе, глядя, как с востока на нас неизбежно надвигается чернота. Смелая Графова отправилась на изучение местности. Неподалеку от озера раздавались ее возбужденные крики:

– Ой, девки! Здесь, оказывается, бобры водятся! Вон, я плотину вижу!

А мы с Дороховой не двигались с места и истерически ржали. До поры нам эта ситуация казалась жутко комичной. Однако вскоре тьма поглотила нас окончательно.

С озера уже давным-давно не раздавалось ни звука.

– Ла-адка-а-а! – сложив ладони рупором, стали звать мы. – Ла-а-адка!

Ни гугу. Только какой-то легкий шорох в кустах.

Мы перепугались. Кинулись к берегу. Бегаем, зовем. Сами от каждого звука шарахаемся. Вдруг смотрим, а пропавшая Графова откуда-то с другой стороны появляется. Подходит и с эдакой напускной наглецой говорит:

– Ну и чего? Кому первой в глаз дать? Кто мне сказал, что мы в Ясную Поляну едем? Я там на указатель набрела…

Ваня рассчитал все точно. Дав нам хорошенько понервничать и померзнуть, он вернулся один. Как герой. Подобрал нас истерзанных и погнал своего стального коня через непроходимую грязь. Вверх по ухабам. Он был дьявольски хорош в исполнении сложнейших каскадерских трюков. И я, пихнув Оксанку под ребра, сказала:

– Я бы ему отдалась.

Она промолчала. Позже, когда мы снова собрались под деревянным навесом за свежей порцией шашлыков, мужчины посветили нас в детали своего недавнего приключения. По дороге в гостиницу они сели на один из таких вот ухабов – и ни туда ни сюда. Димка бегал до ближайшего села за тягачом, пока двое его товарищей пытались собственными силами вытолкать машину из грязи.

Впечатленная Димкиным мужеством, я сама утащила его «в нумера». На самом деле просто хотелось поскорее попасть в тепло. Благо что осветитель и на этот раз оказался быстрым, как пуля. Едва навалившись, не успев даже толком распробовать вкус моих поцелуев, он очень скоро оставил меня в покое. Только обнял напоследок. И я почти сразу заснула.

Среди ночи меня вдруг разбудил подозрительный грохот. Прислушавшись, я поняла, что доносится он из комнаты по соседству. Не очень-то понимая, что является источником шума, я решила на всякий случай не выскакивать сразу с претензиями (вдруг все-таки чувство благодарности растопило Оксанкино сердце?), а для начала чуть-чуть подглядеть.

Тихонько приоткрыв дверь, я увидела следующее.

Дорохова, в лучших традициях Джеки Чана, скакала с кровати на кровать. Ваня преследовал ее с проворностью орангутанга. Пружинные матрасы под тяжестью его тела натужно стонали. Шеф-редактор, приземляясь, опрокидывал то стоящую в изголовье на тумбочке лампу, то графин воды. При этом он театрально протягивал руки к своей верткой партнерше и приговаривал с хорошо разыгранной страстью:

– Куда же вы, Оксана? Мы будем с вами говорить об искусстве. Не убегайте же от меня!

Другая парочка, как ни в чем не бывало, дрыхла на единственной незадействованной в побоище койке. Будто находясь на островке безмятежного счастья. Оба были при полном обмундировании и напоминали мне школьников, хранящих до свадьбы непорочность своих отношений.

Наконец Ваня, изловчившись, подмял Оксанку под себя. Силой удерживая, что-то шепнул ей на ухо, и она, накрепко прижатая к нему спиной, затихла.

А вскоре всю комнату наполнило сонное размеренное сопение.

Глава 7. Джентльмен в гранитном фраке

Наутро мы собрались в Москву. А Ваня почему-то стал уговаривать Дмитрия заехать в Калугу. Мне казалось, он затеял это только для того, чтобы как можно скорее избавиться от свидетелей своего ночного поражения.

Добравшись до развилки двумя машинами, мы высыпали наружу. Настало время прощаться.

Дмитрий звал меня с ними, обещая провести по калужским достопримечательностям, а к вечеру доставить домой. Я колебалась. Тащиться в Калугу до ужаса не хотелось, но судьба ток-шоу висела на волоске. Ваня за целое утро так и не сказал мне ни нет, ни да. Если он и сейчас, при расставании, не даст мне никакого ответа, я буду вынуждена…

– Ну, Иринка! – широко расставив руки, воскликнул Сорокин. – Не поминай лихом! – Обнял меня и добавил: – Если что, связь держи через Димку.

Я, играючи, возмутилась:

– Что значит – не поминай лихом? А как же наше шоу? Учтите, Иван, если вы мне сейчас откажете, я поеду с вами!

– Ну почему я должен отказать? – бодро откликнулся тот. – За бабки – без проблем!

Ах, вот ты как заговорил? Значит, бабки решат вопрос? Ладно. Во всяком случае, это уже что-то.

В поведении Вани угадывалась некоторая неестественность. Нарочитость, что ли. Я бы назвала это показной веселостью. Видно, Оксанка все-таки здорово его зацепила. Я думала, он к ней теперь близко не подойдет. Но Ваня, наоборот, крепко прижал Дорохову к себе и стал что-то тихо говорить ей в самое ухо. На что она краснела, улыбалась и кивала. Дмитрий, порывисто прильнув к моим губам, сказал, что на следующей неделе обязательно позвонит и, может быть, даже пригласит куда-нибудь.

На том и расстались.

Всю дорогу обратно, весь вечер и ночь я думала о том, как выйти из создавшейся ситуации с наименьшими потерями для себя. Сумма, которую обозначил Ваня, слегка меня озадачила. Да что там говорить, капитально озадачила! Неужели одна ночь с Оксанкой так дорого стоит? Или Сорокин утроил ставку за моральный ущерб?

На следующий день, едва явившись на работу, я поволокла Дорохову в близлежащее кафе для обстоятельного разговора. Пора вдолбить ей раз и навсегда, что за все в этой жизни нужно платить. Если она, конечно, не хочет до пенсии сидеть на окладе у Талова.

Миша как раз вылезал из своего джипа, когда мы прошли мимо него.

«А к тебе, голубчик, я еще сегодня наведаюсь», – игриво помахав ему двумя пальцами, подумала я.

– Сперва скажи мне, – начала я, когда мы заняли крохотный столик возле окна, выходящего на бульвар, – Графова что-нибудь просекла?

– Просекла, что мы не в Ясной… это ты слышала. А что касается всего остального, то нет. Она думает, что ты встречаешься с Дмитрием и мы всего лишь ездили отдохнуть с его друзьями. Кстати, она страшно злопыхает по поводу твоего избранника. Говорит, что ее Витусик по сравнению с этой рязанской харей…

– Оксан! Ты хоть понимаешь, что сорвала нам съемки в Останкино?

Она смерила меня насмешливым взглядом:

– Да неужели? А по-моему, у нас была договоренность под обобщающим названием «Гондурас».

– Ласточка моя, ты пойми одно. У тебя уже полгода нет никакой личной жизни. Я даже о твоих эпизодических сексуальных отношениях ничего не знаю. Как это вообще возможно? Ты же молодая, красивая женщина. И ты намеренно загоняешь себя в какие-то рамки. Зачем тебе это? Ну, хорошо, предположим, тебя переклинило на Лихоборском. Ну, так ведь у тебя и с ним не складывается. Ты же меня не слушаешь, сама шаг навстречу сделать не хочешь. И что теперь? Может, еще в монастырь подашься?

– Нет, погоди, Чижова! Ты меня сейчас к чему призываешь?

– Чтобы ты расходовала свой сексуальный потенциал. Это, между прочим, молодость продлевает.

– У-у-у, – махнула рукой Оксанка, – тогда меня через пару лет можно будет уже в дом престарелых определять.

– Вот именно.

– Ну, ничего, Чижевич, зато ты у нас до восьмидесяти лет будешь как огурец. Передачки мне будешь носить, новую вставную челюсть подаришь.

– Слушай, Дорохова, – рассердилась я, – ответь мне на такой вопрос: тебе все равно, что с нашим проектом будет? Почему у меня одной об этом голова болит?

– Потому что у нас с тобой разные методы достижения цели.

– Ну и каков же твой вклад?

– Ой, Ира, я тебя умоляю! Вот только не надо этого, ладно? Пока что мы все делали сообща.

– Хорошо, но ты не согласна, что если бы хоть чуть-чуть изменила свои методы, то сегодня ток-шоу было бы у нас в кармане?

– Согласна. Хотя Ванятка и соврет, недорого возьмет. Но я уверена, есть и другие способы протолкнуть эту идею на телевидение.

Нам подали кофе. И мы, сделав по паре острожных глотков, одновременно закурили.

– Способы есть, – выдыхая дым, сказала я, – вернее, еще только один способ. Деньги. А поскольку у нас с тобой таких денег нет, то нам нужен кто? – Я легонько щелкнула ногтями о стол. – Правильно, спонсор.

Оксанка тяжко вздохнула.

– А поэтому, – радостно продолжала я, – мы сейчас будем думать, как сделать спонсором нашего дорогого Даниила.

– Кого? Почему именно Даниила?

– Потому что мы предложим ему провести ток-шоу у него в клубе. Помнишь, у нас уже была такая идея?

– Помню. Только вряд ли он захочет с этим связываться. Я думаю, у него дела и без того неплохо идут. Зачем ему это?

– Для имиджа, дорогая моя! Единственная наша задача – убедить его, что имидж – это хорошо, это нужно, без имиджа никуда. Убедить! Потому что нам Даня подходит по всем показателям. У нас же будет музыкальное ток-шоу. А раз они дают у себя концерты живой музыки, значит, у них там для этого все оборудовано.

Оксанка задумчиво закатила глаза.

– Значит, по идее, чтобы засветить свой клуб по телевидению, – сказала она, – Даниил должен будет заказать Сорокину это шоу. Заказать и оплатить.

– Правильно! Умничка! Это называется невербальная реклама.

– Я знаю, как это называется. Ты мне лучше вот что скажи… это твое подчеркнутое «убедить» и вступительная часть нашего разговора – они как-то связаны между собой?

– Ну, в общем, да, – немного подумав, ответила я. – Я считаю, что убеждать Даниила должна именно ты. Во-первых, потому что ты в его вкусе. А во-вторых, в наказание за Ванятку. Ну а уж какие методы убеждения выбирать, сама решай…

Я встала.

– Подумай пока, я сейчас вернусь.

Дав Оксанке небольшой тайм-аут, я отправилась в туалетную комнату.

Закрылась в кабинке. Успела представить, как удивится сегодня Миша, когда я войду в его кабинет, безмолвная и прекрасная, и прямо с ходу влеплю ему долгий проникающий поцелуй… Да, он страшно удивится. Но будет любить меня умело и страстно, не то что мой веснушчатый торопыга. Эх…

Счастливо потянувшись, я улыбнулась своему отражению в зеркале, висящем над умывальником. Одернула юбку. И пошла назад к своей привередливой подруге.

Надо сказать, что Оксанка приятно поразила меня принятым решением.

– Что ж, – сказала она, – Даня еще куда ни шло. Если ничего другого не останется, хоть молодость продлю.

Плоды данного намерения мы пожинали двумя днями позже.

Вечером накануне Оксанка встречалась с Даниилом на территории клуба. И сейчас ей предстояло во всех подробностях пересказать мне, как прошла эта встреча.

Местом для уединенной беседы мы избрали на этот раз офисный туалет. Ничего другого не оставалось. На улице лил проливной дождь, а в кафе было не отлучиться. Миша, к телу которого за все это время мне подобраться так и не удалось, строго-настрого велел всем оставаться на рабочих местах (в особенности это касалось меня). В гости ожидались очередные несговорчивые клиенты.

– Ну? – приперев Оксанку к желтоватому кафелю, сурово спросила я. Она улыбнулась мне безмятежной улыбкой:

– Продлила…

– Да ладно! – не веря своим ушам, вскричала я. – Солнышко мое! Наконец-то!

Но тут же услышала:

– Я себе жизнь продлила. Ведь правду же говорят, что смех продлевает жизнь?

У меня свело скулы.

– Дорохова! Я тебя убью сейчас! Слышишь?

– Ну-ну, не нервничай, Чижик. На шоу он согласился. Клуб-то новый, а Даня прогрессивно мыслящий. Слово «имидж» ему понравилось.

– Слава богу! – Я выдохнула, горячо пожимая Оксанкины пальцы. – А как он тебя вообще встретил? Про Гондурас спрашивал что-нибудь?

– Ни о чем не спрашивал. И встретил как положено – угощал за счет заведения. Когда я ему позвонила, он сделал вид, что никак не может меня вспомнить. А потом говорит: «Ах, да-да, кажется, припоминаю». Я спросила, могу ли я прийти в его клуб. Он сразу же согласился и даже предложил забронировать для меня столик. А после поинтересовался, необходимо ли его личное присутствие. Я сказала, что мне было бы приятно его видеть. Вот. А потом я очень долго сидела одна. Клуб, кстати, классный! Дизайн потрясающий, обслуживание. Да и вообще там все по первому разряду. Ну и вот, когда я уже встала, чтобы уйти, Даня наконец подошел. Не знаю, такое у меня чувство, что он этот момент отслеживал. Извинился за задержку, и потом мы часа три говорили обо всем на свете. На самом деле вчера он мне очень понравился. Я открыла в нем родственную душу. На презентации из-за твоей установки я излишне напрягалась. Или, может, из-за мозолей, не знаю. Короче, одно могу тебе сказать, Даниил меня увлек.

– Что я слышу! – всплеснула я руками. – Неужто Лихоборский наконец-то свержен с пьедестала?

– Ничего подобного. Просто Дане я искренне симпатизирую. И в принципе, наверное…

Договорить Оксанка не успела – дверь туалета кто-то с силой тряхнул. Мы, перепугавшись, что это может быть Графова, сразу замолчали и бросились открывать, нимало не заботясь о том, что подозрения относительно свадебного тура могут охватить ее с новой силой.

Каково же было наше удивление, когда на пороге пред нами возник… Лихоборский!

Вспомни дурака, называется. Интересно, каким ветром его сюда занесло?

Оксанка от неожиданности слегка покраснела. Он, впрочем, тоже стоял как будто пыльным мешком оглушенный, переводя быстрый взгляд с нее на меня и обратно. Опомнившись, нехорошо ухмыльнулся.

– Приятно сознавать, Оксана Александровна, что ныне вы не являетесь моей дамой сердца, – вместо того чтобы просто поздороваться, изрек он. – Ваших интрижек с Ириной я бы не вынес.

Нет, ну что за осел! Кто так шутит с женщиной, которая тебе нравится!

Оксанка моментально наэлектризовалась.

– Вы знаете, Всеволод Григорьевич, – с тихой угрозой в голосе произнесла она, – имея горький опыт общения с вами, я предпочитаю теперь сама крутить романы со своими подругами.

Ай да Дорохова! Ничего не скажешь, умыла наглеца!

Лихоборский, дернув желваками, чуть потеснил ее с дороги:

– Вы позволите руки ополоснуть?

– Конечно-конечно, Всеволод Григорьевич, будьте как дома. Можете здесь даже помочиться.

– Между прочим, здравствуйте, – добавила я.

И мы вышли, демонстративно хлопнув дверью.

– Скот, – шепнула Оксанка, когда мы отошли на безопасное расстояние.

– Просто хам, – поддакнула я, и тут же закатила глаза, – но ты его заводишь, не то слово как.

– С чего это ты взяла, интересно? Проницательная ты наша!

– Да потому что слепой нужно быть, чтобы не заметить. Иди лучше сделай вид, будто забыла, что он там. Сначала запрешься, а потом скажешь: «Ох, Всеволод, как вы меня напугали!» Давай-давай! А я пока на стреме постою.

Дорохова нервно рассмеялась:

– Знаешь, кто ты, Чижова? Девочка-дебилка!

Но к своему остряку-неудачнику она так и не вернулась. А сам Сева, пробыв у Миши не более пятнадцати минут, ушел, бросив перед тем на Оксанкин стол скомканный фантик от трюфеля.

Потом была обычная рабочая кутерьма. Все суетились перед приходом клиентов. Затем гомонили по их уходу: совещались, спорили, раскладывали заказ по полочкам. А потом вдруг у нас неожиданно кончился картридж. На покупку нового отрядили Ладку. Я была свидетельницей того, как при получении денег от Миши она убрала какую-то пылинку с лацкана его пиджака. Вот вам и еще одно подтверждение! Разве подобные вольности допустимы по отношению к руководству?

Я решила спросить Оксанкиного мнения. Считает ли она, что это доказывает наличие между Таловым и Ладкой интимных отношений?

– Да ну, смеешься, что ли! – сказала мне на это подруга. – Ладка же простая, как три копейки. Она могла в порыве это сделать и даже не придать значения.

– Ну, конечно! Всему, что касается Талова, она придает огромное значение. Уж поверь мне.

– Ты думаешь, Графова влюблена в Мишаню? – изумилась Оксанка.

– Я не думаю, я уверена.

– Ну, тогда все объясняется еще проще. Ей безумно хотелось к нему прикоснуться. Вот она и закосила под свою непосредственность.

После разговора с Дороховой стало немного легче. Но я все равно не могла больше ни о чем думать. Ждала только случая остаться с Мишей наедине.

Мне повезло.

Уже под вечер, когда в офисе оставались только я, Оксанка и ДДА, Вероника спустилась, одетая в свое длинное белое пальто, одна. Талов ее не сопровождал, а это значит, что он намеревался пробыть в офисе еще, как минимум, час. Иначе она бы его дождалась.

Как только за Вероникой захлопнулась дверь, я кинулась к Оксанке. Та сидела, разложив на коленях томик «Джен Эйр» на языке оригинала, и пыталась из отдельных фраз составить любезный ответ Тареку в Лондон.

– Слушай, будь другом! – зашептала я ей в ухо. – Побудь на стреме. Мне надо с Мишей серьезно поговорить. Если что, звякни на мобильный. Я буду знать, что опасность в пределах видимости.

– Вот прости Господи! – усмехнулась Оксанка. – Давай дуй. Ни о чем не печалься.

Я на секунду заскочила в туалет. Поправила перед зеркалом волосы. Смыла с губ остатки помады (терпеть не могу, когда после меня остаются следы). И пошла по лестнице вверх.

Миша сидел, подперев голову кулаком, и хмуро пялился в монитор. При виде меня он спросил:

– Да, Ира, ты что-то хотела?

Я молча провернула ключ в замке.

Тут он, кажется, сразу догадался, чего именно я хочу. Вышел из-за стола. И стоял, наблюдая, как я приближаюсь, с едва заметным прищуром.

Мне представлялось, что в эту минуту я невероятно бледна и печальна, точно Пьеро. И такой же марионеточной выглядит моя поступь. И руки, нервно теребящие край одежды.

– Я не могу без тебя, – сказала я Мише.

Он не ответил. На секунду задержал взгляд на моих губах и стал целовать. Легко, без нажима. Запустил в волосы свои теплые пальцы.

А потом молния у меня на спине поползла вниз. Обнажилось плечо. И Миша едва ощутимо тронул его губами. Кожа от этого моментально покрылась мурашками. Я вся напряглась, затаила дыхание, каждой клеточкой требуя продолжения. А Миша будто надумал открывать меня заново. Ласки его были неспешны. Он высвобождал меня из одежды с бережностью хирурга. Я чувствовала, как платье мягко соскальзывает к ногам. Как, лишившись этой тонкой защиты, тело становится жадно отзывчивым к каждому Мишиному прикосновению. В каком-то словно бы нежном вальсе мы сместились к подоконнику, и Миша слегка опрокинул меня на него.

Но тут на полу, прямо у нас под ногами, ожил мобильник. Он заиграл зловещую «Песенку атаманши» из «Бременских музыкантов».

– Оксанка звонит! – в ужасе шепнула я, отшатнувшись от Миши. – Это значит, кто-то сюда идет.

– Что?

Он сначала даже не понял. А сообразив, издал звук, похожий на глухое рычание. Быстро подняв мои вещи, стал помогать мне одеться. Натягивая, застегивая, целуя между делом куда придется.

В этот момент кто-то повернул ручку двери. Потом еще раз. И возмущенный голос Вероники прокричал:

– Открой мне дверь, Талов, ты что, совсем сдурел запираться!

Миша торопливо вправил рубаху в брюки. Пригладил волосы. Еще раз нежно поцеловал меня в губы и глазами указал на стул. Я моргнула, в знак того, что все поняла. Тогда он нацепил на лицо маску невозмутимости и пошел открывать.

Вероника влетела разъяренная, как фурия. А когда увидела меня, развернувшуюся на нее в полном недоумении, аж вся затряслась.

– Почему вы заперли дверь? – завизжала она и, подлетев к своему гражданскому мужу, с размаху хлестнула его перчатками. – Почему, я тебя спрашиваю?

Миша, поморщившись, отстранил лицо.

– Что ты шумишь? – раздраженно спросил он. – Я проветривал, Ирина здесь курила. Сквозняк поднялся… – Он вернулся за свое рабочее место, взял какой-то лист и, пробежав глазами, протянул его мне: – Ирина, давайте завтра договорим. Я сейчас не в состоянии это осмыслить. Честно сказать, чертовски устал сегодня.

Браво, Талов! Станиславский бы аплодировал стоя. Надеюсь, я не разочарую старика?

– Что ж! – с сожалением воскликнула я, принимая бумагу. – Завтра так завтра. Дело терпит… – Поднялась и для убедительности огляделась по сторонам: – Черт! Не могу найти свои сигареты!

– Ну, может, их Оксана забрала? – равнодушно бросил Миша.

Вероника, подозрительно наблюдавшая за нашей импровизацией, на имени Оксана расслабилась. Пройдя к стенному гардеробу, стала развязывать пояс пальто.

– Талов, ты долго еще? – спросила она. – Я без тебя не могу в квартиру попасть…

Дальше я ничего не слышала. Вышла из кабинета, осторожно прикрыв за собой дверь.

Душа разрывалась на части. Хотелось плакать, биться головой о стену. Почему? За что? Какое она имеет право врываться в наши отношения? Почему он допускает это? И отчего я раньше никогда не задумывалась о том, как они проводят время у семейного очага? Зачем думаю об этом теперь? Что со мной? Откуда эта острая реакция на Талова? Неужели только из-за того, что я приревновала его к Ладке? Или дело в другом – в желании влюбиться? Влюбиться не получилось, дайте хоть пострадать по-человечески? Так, что ли?

Дорохова встретила меня широко распахнутым взглядом.

– Жива?

– Да жива, жива… – бессильно махнула я рукой.

– Ну и славно. – Оксанка, кажется, поняла, что меня сейчас лучше ни о чем не расспрашивать. Выключила компьютер, убрала в сумочку «Джен Эйр» и стала одеваться. – Слушай, мне только что Сорокин звонил, прикинь!

– Да ладно! Откуда он твой номер узнал?

– Через Ладку. Она же Денису свои координаты оставила.

– И что сказал?

– Ну, сначала нес всякую ахинею о том, как он страдает и скучает. А потом я ему про шоу сказала. Что, мол, мы планируем провести съемку в клубе. И что владельцы клуба согласны платить.

– Ну-ну… – подтолкнула я.

– Он сказал, все пучком. Сделает в чистом виде. Но, правда, не раньше, чем через месяц. У него в плане еще несколько передач.

– Ну и ладно. Куда нам спешить?

– Угу. Пока можем в Лондон дней на десять смотаться. Если визу быстро получим. Я, кстати, уже и тур присмотрела. Три дня в Лондоне. Остальная неделя – автобусом по стране: Шотландия, Уэльс и главным образом Ливерпуль. Как тебе?

– Супер! – завязывая перед зеркалом шарф, рассеянно отозвалась я.

До метро мы с Оксанкой шли вместе, и она успела рассказами о предстоящей поездке прожужжать мне все уши, в то время как я разжевывала саднящий осадок, оставленный свиданием с Мишей. Я и предположить не могла, что моя подруга настолько энергично займется вопросом.

Уже через день Оксанка подготовила пакет документов, необходимых для получения визы. Потом, сказав, что есть возможность уехать с ближайшей группой, заставила меня срочно сфотографироваться. Забрала бумаги вместе с моим заграничным паспортом, который пока еще был девственно чист, и умчалась встречаться с каким-то агентом.

Моя же задача состояла в том, чтобы наврать что-нибудь эффектное руководству.

Что ж, дело нехитрое. И даже наоборот. С удовольствием сообщу Талову о своем скорейшем отъезде. Вот только, как бы это сделать с глазу на глаз?

За прошедшее время моя обида на Мишу достигла своего апогея. Это он во всем виноват! В том, что мы не вместе. Что я обязана делить его с другой женщиной. И униженно выметаться вон, стоит лишь ей подать голос. Мне хотелось бурного выяснения отношений: с ссорой, со скандалом, с пощечинами. Но, увы. Вероника неотступно следовала за Мишей повсюду. Он даже не мог использовать никакого предлога, чтобы ненадолго задержаться возле меня. Хотя несколько раз, кажется, порывался. Пришлось мне объясняться с ними двумя.

Уверенно расположившись в кресле напротив Миши, я начала лобовую атаку:

– Михаил, ну так что? Вы обдумали наше с Оксаной предложение? Мы с вами говорили об этом позавчера, припоминаете? Насчет двухнедельной командировки в Нижневартовск?

У Миши вытянулось лицо.

Однако при Веронике он не стал бурно выражать свое удивление. Пощелкал ручкой, глядя мне в глаза, очевидно соображая, что бы ответить, и сказал:

– Честно говоря, не нахожу эту идею удачной.

Тут, как и предполагалось, влезла Вероника:

– Погодите минуточку, господа! О чем речь вообще? Почему я впервые об этом слышу?

– Речь идет о съемке корпоративного фильма для вертолетостроительной компании, – не моргнув глазом, сообщила я. – Нам пришло предложение, с которым Михаил имел возможность ознакомиться. Они хотят сорокаминутный презентационный материал. Но для предметного разговора нам с Оксаной нужно съездить в командировку. Так сказать, осмотреться на местности. Нужно пообщаться с людьми. Посмотреть вертолеты. Разузнать, на что именно в фильме хотели бы сделать акценты. Это ведь очень дорогостоящий заказ. Они не станут отдавать его первой встречной рекламной фирме. Для начала нам нужно будет предоставить им несколько вариантов сценария. Так что, сами видите, произвести разведку просто необходимо.

– Так! – Вероника возбужденно вскочила на ноги. – Это хорошо. Это очень хорошо.

Она принялась расхаживать по кабинету, что-то взвешивая в уме.

А я перевела на Талова уничтожающий взгляд. У него было такое странное выражение лица, что я тут же представила, во что бы сейчас переросла наша ссора. Я рванула бы эту белую накрахмаленную сорочку так, что пуговицы разлетелись бы в разные стороны.

Исцарапала бы ему всю спину. А потом… потом сама же и перецеловала бы каждую царапинку.

– Кстати, Ирина, а как они узнали о нас? – приостановившись, спросила Вероника.

– Что? Как узнали? – рассеянно повторила я (хорошо хоть у меня заранее был припасен ответ на этот вопрос). – Они сначала вышли на мою тюменскую фирму. А уже оттуда их перенаправили сюда.

Миша, ничего не подозревая о том, какие страсти только что бушевали в моей душе, сделался мрачнее тучи.

– Когда вы собираетесь ехать? – глядя на меня исподлобья, осведомился он.

– Планируем вылететь через неделю. Если, конечно, удастся взять билеты.

– Ну, так давайте! Берите деньги и поезжайте в кассы! – Вероника, достав из сумочки ключи, полезла в сейф. – Талов! Я просто диву на тебя даюсь! Молчит себе в тряпочку. Идея ему, видишь ли, не понравилась! Сколько могут стоить билеты до Нижневартовска?..

Одним словом, проводили нас с почестями.

Сидя в самолете, мы с Оксанкой обсуждали, какие сложности могут подстерегать нас по прилету в Британию (которую с моей легкой руки Оксанка переименовала в Объединенное Королевство Нижнего Вартовска). Мысли свои подкрепляли приобретенным в дьюти-фри коньяком. Напиток шел мягко и лично мне доставлял большое эстетическое наслаждение. А вот Дороховой, судя по кашлю и сдержанной брани, приходилось несладко.

Самые большие опасения вызывал у нас переводчик.

Конечно, Оксанка знала, как выйти на человека, который сопровождал их по Лондону во время предыдущего посещения. Но, во-первых, он был каким-то личным знакомым Алекса, а нас мог и послать куда подальше. А во-вторых, в-третьих и в-четвертых, он мог опять же с легкостью нас послать Отсюда вытекал вопрос – как мы пойдем на встречу с Тареком?

– Предлагаю вести переговоры по-русски! – выдвинула я предложение № 1 и тут же залилась беззвучным смехом, уткнувшись в Оксанкино плечо.

– У-у, срубилась уже, алкоголичка? – Дорохова спихнула мою голову, и я продолжила веселиться, валяясь теперь у нее на коленях. Сама же Оксанка, достав из сумки порядком замусоленную «Джен Эйр», изрекла: – А я предлагаю разучить несколько фраз мистера Рочестера. Среди них попадаются очень занятные… – Она пошуршала страницами: – Вот, слушай!..

– Убери это!

– Это не это! А к твоему сведению, классика английской литературы. И вообще, Чижова, ты хотя бы в общих чертах можешь мне рассказать, что мы будем предлагать Тареку? Я вот почему-то задумалась об этом сейчас. Может, некстати, конечно…

С трудом выбравшись из кресла, я села ровно, уложив голову на высокий подголовник. Прикрыла глаза.

– Ох, Дорохова, какой же у тебя мозжечок слаборазвитый! Тареку мы будем предлагать, чтобы он устроил Кощею выступление в каких-нибудь популярных лондонских клубах. И по возможности еще студийную запись. Но вообще, хорошо бы придумать нашему протеже достойную легенду. Опутать его интригой.

Породить кучу скандальных слухов. Ток-шоу запустим в качестве пробного шара. Но уже и туда нужно будет пригласить представителей разных печатных изданий. Пустить под шумок несколько заказных статей. И к этому времени легенда у нас уже должна быть готова.

– Какая еще легенда? Что Кощей неожиданно вылупился из яйца динозавра, триста лет пролежавшего в Кишиневском археологическом музее?

– Пошла в жопу! Не мешай мне спать!

– О! Спать она собралась! Проснись и пой, чудовище! Мы уже идем на посадку!

Я выглянула в иллюминатор. Действительно, далеко внизу показалась земля.

– Ой, Оксанка, красота-то какая! Грядки кругом… грядки, грядки!

– Ага, я тоже сначала думала, что это грядки. А это оказались домики в чисто английском стиле… домики, домики! Британцы, видишь, многоэтажек не строят, проживают все вот в таких вот низкорослых домишках. Теснят их друг к дружке, вот и кажется сверху, что это один большой огород.

– Ой, как интересно!

Моему восторгу не было предела. С бешено бьющимся сердцем я смотрела, как стремительно надвигается на меня полусонный мглистый город. Здесь еще было раннее утро, и из тумана вырастали сначала массивы, затем отдельные улицы. Деревья, автобусы, лилипутики-люди.

Коснувшись земли, лайнер под взорвавшие салон аплодисменты помчался по взлетно-посадочной полосе. И вот уже крыло очертило дугу – и я увидела в иллюминаторе надпись, перевести которую не составило большого труда. «Аэропорт Хитроу».

– Все, Оксанка, приехали! Можешь наконец отстегнуться.

Идя по длинному коридору на паспортный контроль, я не переставала удивляться на снующих мимо людей:

– Надо же, как бегло говорят по-английски!

Отстояв небольшую очередь, мы вырвались наконец на свободу и стали по табличкам отыскивать нашего гида.

– Вон он! С коричневой сумкой и чапаевскими усами, – сказала Оксанка, берясь за отставленный чемодан.

Мы подошли. Гид оказался немолодым, но довольно приятным внешне мужчиной.

– Сваровский! – представился он. – Но не тот, который… вы понимаете. Я гид. По Лондону и по Англии в целом.

После такого красноречивого вступления мы поняли, что от страны многого недополучим. Но хотя бы узнали, как нам действовать дальше.

Запихав чемоданы в багажник комфортабельного автобуса и заняв места в салоне, мы вышли на свежий воздух. Курили и между делом наблюдали, как к автобусу подтягиваются люди. Судя по всему, это пребывали наши попутчики по туру.

Н-да! На коротком, но незабываемом романе можно было смело ставить точку. Одни престарелые тетки. Парочка комичного вида мужичков предпенсионного возраста. Мамаши с детьми. И еще две супружеские четы.

– Зашибись, – тихо шепнула я Оксанке, – я десять дней без секса не выдержу.

– А чего ты? Вон двое каких красавцев прошло!

– Где?

– Ну, может, ты просто не поняла, что их двое. Один немного на трость похож. Но вообще-то их было двое.

– Ты про тех старых пердунов, что ли?

– Ну! А чего? Старый конь борозды не портит.

– Да пошла ты!

Мы поискали урну и, нигде ее не обнаружив, бросили окурки прямо на чистенький английский асфальт. Вдруг откуда-то из воздуха материализовался чернокожий человек в желтой жилетке, тихо смел наши бычки в совок на длинном черенке и точно так же исчез в никуда.

– Вот это сервис! – подивилась я на дворника-невидимку.

– Ага. Это у них после терактов к урнам недоверие, – пояснила Оксанка, залезая в автобус.

Сваровского еще не было. И все пассажиры вполголоса обсуждали это досадное обстоятельство.

Тут я увидела, как к багажному отсеку подошли с вещами двое мужчин (очевидно, из-за них-то и произошла заминка). Оба рослые, подтянутые и с высоты окна выглядящие вполне прилично. Я с нетерпением стала ждать, когда представится возможность разглядеть их получше.

И вот они вошли.

На том, что помоложе, были короткое черное пальтецо, плотные темно-синие джинсы и шапочка-тюбетейка, почему-то дополнявшая его образ как нельзя лучше. Огромные карие глаза, улыбка и возникающая при этом ямочка на щеке. Взглянув на него, я поняла, что поплыла. Так меня подкупила эта открытая белозубая улыбка.

Старший пробирался по салону, высокомерно задрав подбородок. Черные, как маслины, глаза. Охапка смоляных волос, с легкой проседью на висках. Он вызывал, скорее, отторжение, чем симпатию.

– Молоденький – мой! – поспешила шепнуть я Оксанке.

– Да ради бога, – равнодушно откликнулась та, – все равно они гомы.

– Ненормальная, что ли? С чего ты взяла?

– Ну, ты на ботинки-то посмотри!

Да, действительно. Обувь того, что постарше, немного смущала. Откровенно голубые замшевые штиблеты. Но разве это может шокировать, если учесть его красную куртку и желтый шарф? Может, человеку нравятся экстремальные цвета?

Пройдя в конец автобуса, мужчины скрылись из виду.

Зато в проходе образовался Сваровский. Пересчитывая нас, он прошел по рядам. Потом пересчитал по дороге обратно. Сбился. Стал пересчитывать заново. Так и сновал взад-вперед. И насколько я поняла, каждый раз у него выходило разное количество пассажиров.

Наконец он плюнул и велел водителю ехать.

И вот моим глазам предстали те самые домики в чисто английском стиле. С несколькими парадными, белыми, синими, темно-зелеными, дверками. Лондон приворожил меня сразу, с первой же секунды. Эти парки эпохи королевы Виктории. Люди – свободные, уверенные в себе, вытворяющие со своими волосами и одеждой такое, что москвичу в самом смелом сне не приснится. Проспекты. Сувенирные лавки. Великолепный Биг-Бен. Задумчивый Тауэр.

У меня от всего этого голова пошла кругом. Не знаю, каким чудом я сдержалась, чтобы не заорать в приливе чувств на весь автобус. Наверное, остановили тревожно шевельнувшиеся усы нашего гида.

– Господа! – предупредил Сваровский. – Сейчас мы прибываем в гостиницу. Я раздам всем ключи от номеров, и вам нужно будет заполнить миграционные карточки. Или наоборот: сначала карточки, потом ключи. В общем, будьте, пожалуйста, бдительны!

– Что он сейчас сказал? – переспросила Оксанка.

– Не знаю, по-моему, подъезжаем к гостинице…

Единственным неприятным сюрпризом оказался запрет на курение в общественных местах. В том числе и в гостиничном номере. Но мы с Оксанкой, совершив на кровати пару приветственных подскоков, сразу распахнули окно и, высунувшись в него, задымили.

– Дорохова, неужели мы в Лондоне? – с восторгом глазея на закатанную в бетон строительную площадку, воскликнула я.

– Ага, в нем. Вон, видишь! – Она протянула руку и указала куда-то поверх насыпной кучи щебня. – Знаменитый лондонский огурец. Или, как я его называю, яйцо.

Я проследила направление ее руки и действительно увидела возвышающийся над городом продолговатый стеклянный купол. Прямо над ним толстые слоеные облака расступались, и на покатую крышу падал солнечный луч. Озорно, будто обжигаясь, отскакивал от зеркальной поверхности.

Воздух был теплым и влажным, и, если бы не желтые листья, распластанные в лужах, могло показаться, что на дворе весна. Мы молчали. Минуту, две, три – не знаю сколько.

Наконец, немного пропитавшись лондонской атмосферой, я сказала:

– Ну что, вернемся к нашим баранам? Какую легенду мы придумаем для Кощея?

– Слушай, а ты с ним связь-то еще поддерживаешь? Или тот звонок был единственным?

– Нет, я ему еще пару раз звонила. Да вот, буквально перед отлетом в Англию. Сказала, что по возвращении зайду к нему в гости – и будем репетировать его выступление на ток-шоу.

– А он что?

– Сказал: приходи.

Оксанка налила в казенный стаканчик немного воды, чтобы было куда складывать окурки, и вернулась к окну.

– Знаешь, Ир, – задумчиво сказала она, – мне кажется, что про Кишиневский археологический музей было бы, конечно, эффектно. Но лучше, чтобы легенда выглядела спокойной. Вроде того, мальчик из детского дома, беспризорник…

– Вот, вот, вот! – перебила я, взмахивая рукой. – Уже тепло! Я бы даже сказала, горячо. А на самом деле он окажется незаконнорожденным сыном Джона Леннона!

– Чего? – недовольно переспросила Оксанка.

– Да погоди ты! Не прерывай полета фантазии! Мать у него будет стюардессой, попавшей в жесткий старорежимный период под сокращение. Кормить ребенка стало нечем, и она отдала его в приют.

– Ну полный отпад! – воскликнула Дорохова. – Очень романтичная, ностальгическая, а главным образом правдоподобная история! Ты сама-то, Чижова, понимаешь, какую чушь несешь? Уже оставь несчастных Битлов в покое!

– Да Оксанка, говорю тебе, эта легенда – самое то! Во внешности Кощея и Джона Леннона есть неоспоримое сходство!

– Послушай меня! Только не нервничай, ладно? Во внешности Кощея, судя по вашим рассказам, есть неоспоримое сходство с калужской Моной Лизой. Этого достаточно. Не нужно тревожить мировую общественность. Договорились?

– Ну, хорошо, – обиженным тоном согласилась я, – но «Ласковый май» из них мы тоже делать не будем. Я передумала. Дети-сироты на нашей эстраде уже были.

Мы еще немного поспорили, но так ни до чего договориться не успели.

Сначала нас прервал телефонный звонок. Это Дмитрий прорывался ко мне из далекой, кажущейся уже нереальной Москвы. С тех пор как мы побывали на озере, я понизила осветителя в звании. Сменила рингтон «ВИП-персоны» на новый. При выборе звонка для мужчин, с которыми я имела близкие отношения, я всегда руководствуюсь принципом полученных ощущений. Поэтому теперь Дмитрий жалобно выводил: «Я был когда-то странной, игрушкой безымянной…»

– Ой, Оксанка, как он мне надоел, ты бы только знала.

– Что, и подходить не будешь?

– Да ну его! Сейчас все деньги выговорит, а толку? Вот вернусь на родину – тогда и поговорим.

Не успел Дмитрий, потерявший терпение, отключиться, как раздались позывные Талова: «Усталость забыта…» В общем, сплошные скачки нон-стоп.

Я поспешно нажала на прием:

– Слушаю вас.

– Ало, Ирина, ну как вы? Долетели?

Судя по тону, Вероника находилась где-то рядом. Вот мерзавец! Мог бы уединиться для звонка.

– Да, Миша! Все хорошо. Даже в гостинице уже устроились.

Оксанка на это утвердительно прикрыла глаза и театрально разлеглась на нашей двуспальной кровати.

А Талов спросил:

– Как погода в Нижневартовске?

Я быстро прикинула в уме. В Тюмени в эту пору уже зачастую лежит снег. Там, плюс-минус, все то же.

– Ой, Мишенька, как раз стою у окна! Все белым-бело вокруг. Настоящая зима!

Я услышала, как Вероника требовательно сказала: «Спроси, когда они собираются встречаться с руководством компании!»

Но Миша вместо этого произнес:

– Ну что ж, Ирина, рад был слышать ваш голос. Не забывайте про нас, позванивайте время от времени. Лично мне вас с Оксаной очень недостает. Удачи!

И, не дослушав, что я скажу в ответ, отключился. Как странно. На Талова это совсем не похоже. Такое чувство, что в какой-то момент у него сдали нервы. Почему, интересно?

Мысли мои прервала Оксанка:

– Ладно, Чижова, пора собираться. Сейчас Сваровский поведет нас в самое сердце Нижнего Вартовска. – И тихонько пропела: – Вдребезги на Тауэрский мо-ост…

Мы похихикали. Оделись. Чуть-чуть обновили макияж и спустились в гостиничный холл.

Народ уже, вооружившись видео– и фотокамерами, отирался на выходе. Некоторые осаждали гида вопросами или своими претензиями относительно номера. Прочие же слонялись от стены к стене, без интереса разглядывая интерьерную живопись.

– Так, ну что, все в сборе? – отделавшись наконец от навязчивых туристов, воскликнул Сваровский. Оценил ситуацию пытливым взглядом, надеясь обойтись без подсчета, но все-таки пересчитал. – Вроде, все. Ну что ж, господа! Как уже было сказано выше, сейчас мы отправимся на двухчасовую пешую прогулку по историческому центру Лондона. Мы увидим Букингемский дворец с торжественной церемонией смены караула. Пройдем к Дому парламента, осмотрим легендарный Биг-Бен. Потом дойдем до Вестминстерского аббатства и закончим прогулку на Трафальгарской площади. После этого у нас будет обед. А дальше – по желанию. Кто хочет, может проехать со мной на Гринвичский холм, где, как известно, пролегает нулевой меридиан. Остальные могут прогуляться по городу самостоятельно. Да! Если кто-то планирует с самого начала отъединиться от группы, напоминаю: завтра в восемь утра встречаемся здесь же. В половине девятого за нами подойдет автобус, и мы начинаем движение на север страны. В Лондоне мы теперь окажемся не раньше чем за два дня до отлета. Такая вот программа. Вопросы есть?

– У меня есть вопрос, – тихо сказала Оксанка, так, чтобы, кроме меня, ее никто не услышал. – Он что, этот текст наизусть выучил? Почему ни разу не сбился?

Я же в это время вовсю переглядывалась с «тюбетейкой». Точнее, сама разглядывала его, но настолько откровенно, что ему ничего не оставалось, кроме как украдкой косить в мою сторону.

Сваровский сделал знак – и мы, как послушное стадо, отправились вслед за ним до ближайшего метро.

– Слушай! – осенило меня по ходу пьесы. – А может, нашего гида возьмем в переводчики? Денежку ему заплатим, я думаю, он не откажется.

– Да он по-русски-то двух слов связать не может. Представляешь, что он нам напереводит?

– Ну, все лучше, чем самим фразами мистера Рочестера сыпать!

– Согласна, – понуро отозвалась Оксанка, – но давай все же переводчика ближе к телу подыщем. У нас ведь до встречи еще целая неделя есть. Может, удастся найти кого-то получше?

Спустившись в метро, мы обнаружили, что часть группы, шедшая впереди во главе со Сваровским, уже благополучно удалилась за турникеты. И теперь издали помахивала руками. Мол, не волнуйтесь, господа, мы помним о вас! А что было делать нам? Куда совать эти треклятые фунты стерлингов, чтобы получить взамен проездные билеты?

Мы стояли у автомата, истерично тыкая в разные кнопки. Всплывали какие-то надписи, и в каждой из них мне мерещилось предупреждение об угрозе взрыва.

Тут к автомату по соседству подошли наши «гомы».

– Что, девчонки, подвисли немного? – впервые за все время улыбнулся старший. Он кинул в прорезь несколько монет, нажал цифру «2», потом на рыжую клавишу (я хорошо запомнила последовательность). И откуда-то из другой прорези выехал сначала один, а за ним и другой билет. – Держите!

– Это что, нам? – всплеснула руками я. – Боже мой! Кудесник!

На этих словах щека «тюбетейки» отметилась ямочкой.

– Спасибо вам, ребята, огромное! – поблагодарила Дорохова. – Мы бы без вас до второго пришествия разбирались.

– Не за что, – сделавшись опять надменным, ответил наш избавитель. Купил проездные для себя и для «тюбетейки» и, легко приобняв, стал его уводить.

– Ну? – съехавшим набекрень ртом процедила Дорохова. – Есть еще вопросы?

В дальнейшем, блуждая по улицам города, мы общались преимущественно таким вот манером. Парни всерьез угодили в поле нашего зрения. И мы, вместо того чтобы слушать о Лондоне, примечали нюансы, подтверждающие наши догадки.

Стоя через дорогу от гигантских часов, группа с открытыми ртами внимала Сваровскому. Тот монотонно бубнил:

– Биг-Беном, как известно, называют не саму башню, а только колокол, находящийся в самом верху. Он своим звоном извещает горожан о начале каждого часа. Кстати сказать, Биг-Бен настолько огромен, что глас его можно услышать из любого, даже самого отдаленного уголка Лондона. Внутри башни находится также часовой механизм, за точностью хода которого наблюдает специальный смотритель. А достигается эта точность при помощи всего лишь старого, доброго английского пенни…

Дальше мне было уже не до информационного блока. Потому что сбоку раздались уже знакомые интонации:

– О, пошел, пошел…

Я сразу перевел взгляд на отделившуюся от толпы красную куртку.

По идее, она могла двигаться только в одном направлении. Идти на сближение с «тюбетейкой», который, кажется, не желая афишировать, постоянно примыкал к экскурсантам с противоположной от товарища стороны. Так повторялось раз за разом, от одной достопримечательности к другой. И всякий раз первым не выдерживал старший.

– Наверное, «тюбетейка» у них девочка, – осторожно выглядывая из-за моего плеча, комментировала Оксанка. – Капризуля такая!

Когда мы находились в движении, Дорохова вела себя еще возмутительней. Например, совала мне в руки камеру:

– Сними мне обувь на память, я тебя умоляю!

Сама пристраивалась в затылок к интересующей нас парочке, чтобы никому не бросалось в глаза, что мой объектив нацелен исключительно на голубые штиблеты.

Но что бы она ни делала и что бы ни говорила, юноша по кличке «тюбетейка» нравился мне все больше. Он вел себя как обычный пацан. Просто слишком молодой для меня. Но разве молодость когда-нибудь считалась пороком?

Я вознамерилась во что бы то ни стало добиться взаимности.

Как-то под вечер, когда позади уже остались и Лондон, и Кембридж, и Йорк с его кровожадной легендой о Гае Фоксе – человеке, затеявшем взорвать английский парламент (единственная история, на которой Сваровский неожиданно сорвался и поведал нам все душераздирающие подробности), – мы с Оксанкой сидели в полутемном и очень уютном гостиничном ресторане.

Сама гостиница была крошечной. Расположенная уже на землях Шотландии вся она – до последней старинной фотокарточки на стене – была пропитана этим клетчато-шерстяным духом. Немного угрюмым, но в то же время с потрескиванием поленьев в камине и мягкостью антикварных диванов.

После длительного переезда часть группы уже разбрелась по номерам. А некоторые, точно так же, как и мы, коротали пасмурный вечер за чаем или бутылкой местного виски. Мы с Дороховой решили выпендриться и тянули джин-тоник.

«Тюбетейка» находился здесь же. Сидел со скучающим видом в гордом одиночестве. Глушил виски со льдом. На его лицо падали красноватые отблески от камина – и в этом виде он казался мне еще моложе и краше.

– Девочка обиделась. Одна сидит, – с хмельным умилением заметила Дорохова, обернулась и еще раз посмотрела на «тюбетейку».

– Слушай! – неожиданно прорвало меня (наверное, с пьяных глаз). – А хочешь, я сделаю из нее мальчика?

– Это как это? Солдатиков ему подаришь?

– Вот уж нет, – я доверительно наклонилась к подруге, – я его соблазню.

Оксанка на минуту изумленно застыла, а потом как закатится. Она хохотала так, что напиток из ее стакана выплескивался на скатерть. А за соседним столом не на шутку разволновался Сваровский. Крис – наш бессменный водитель, составлявший гиду компанию, – улыбчиво помахал:

– Хелоу! Хау ар ю?

– Файн! – сквозь смех покивала Оксанка. – Итс о'кей! – Потом уже обратилась ко мне: – Нет, Чижова, ты все-таки бесконечно мне дорога! Ты хоть подумай своей башкой безмозглой: парень по-другому заточен. Ему твои прелести до фонаря. Как ты его соблазнять собираешься?

Сваровский неуютно заерзал.

– Слушай, ты не могла бы говорить потише? – попросила я.

– Ах, ну да, – Оксанка, сбавив тон, покосилась на соседей, – я и забыла, что он по-русски понимает. Но все равно «тюбетейку» ты на секс не разведешь!

– Спорим, разведу?

– Ладно, спорим. Только если ты проиграешь, то больше не будешь тиранить меня непристойными нравоучениями. И в особенности что касается Лихоборского. А в частности, убеждать меня самой напроситься к нему в постель.

– А если ты проиграешь, то ты это сделаешь!

– Заметано! – Оксанка, весело откинувшись на стуле, приготовилась наблюдать, все так же беспечно потягивая коктейль через трубочку.

А я, прихватив свой стакан, направилась за столик к нелюдимому юноше.

– Добрый вечер, – сказала я, подсаживаясь.

Он улыбнулся:

– Давно жду, когда же вы ко мне подойдете.

– Что, правда? Я так предсказуема?

Его улыбка стала еще шире.

– Арсений! – Он протянул мне ладонь – узкую, с длинными, музыкальными пальцами.

– Ирина! Будем знакомы. А почему вы один, Арсений? Где ваш приятель?

– Руслан? У него разболелся зуб. Он принял две таблетки снотворного и сейчас, наверное, видит уже десятый сон.

– Ну и как вам наше турне? Нравится?

Мой собеседник пожал плечами.

– Что может быть плохого в отдыхе? Вообще-то, я очень много путешествую. В Англии побывать мечтал давно. Руслан здесь когда-то учился, и с тех пор Лондон для него – город, которым он бредит. Ну и меня заразил. Только жаль вот, у них здесь нигде не курят… – Он похлопал себя по карману джинсовой куртки. – Может, выйдем на воздух?

– С удовольствием!

Проходя мимо Оксанки, я незаметно высунула язык – на, мол, тебе! На мой взгляд, пока все складывалось даже лучше, чем можно было предположить.

Выйдя на улицу через заднюю дверь, мы сразу забились под крышу. Место, в котором располагалась гостиница, было открытым и продувалось ветрами со всех четырех сторон – с северных гор, с западных пастбищ и с юго-восточных огней. Кроме того, от недавно прошедшего дождика было промозгло и сыро.

– Уф, ну и погодка! – ютясь в самый угол, заметила я.

– Холодно? Хотите куртку? – Арсений с готовностью стал расстегивать пуговицы.

– Нет, тогда вы замерзнете.

– Да бог с вами! Ничего мне не будет.

Не слушая уговоров, он все-таки утеплил меня. При этом, наклонившись так близко, что подбородком коснулся моего лба. Потом, переправив сигарету в уголок губ, тщательно запахнул куртку у меня на груди.

– Ну вот. Пока курим, продержитесь.

– Спасибо, Арсений. – Я взглянула на него с мечтательным интересом. – Вот смотрю я на вас и думаю – кем бы вы могли быть? Судя по шапочке, мне представляется, что у вас должна быть очень творческая профессия.

– Нет, творчество – это по части Руслана. Он стилист, имеет свое имиджевое агентство. А шапочка – это так, для отвода глаз. Когда-то я учился на каскадера. Потом получил серьезную травму, год провалялся в больнице. Возвращаться не стал: все равно многие трюки выполнять уже не смогу. Теперь вот подрабатываю крупье в казино. Там мы, кстати, с Русланом и познакомились.

– Сколько же вам лет, Арсений? Извините за бестактный вопрос.

– Да ничего. Это только женщине задавать подобные вопросы бестактно. Мне двадцать шесть.

– Серьезно? – Я была искренне удивлена. – Я думала вам меньше, чуть-чуть за двадцать.

На его щеке снова образовалась ямочка.

– Значит, хорошо сохранился. – Он смотрел на меня с детским простодушием. Ветер, обдувая его лицо, слегка трепал челку, выглядывающую из-под тюбетейки.

Я не сводила с него глаз. Это продолжалось не дольше минуты, может быть, даже меньше. И скорее всего, ни во что бы не переросло. Но вдруг откуда-то из окна послышалась тихая, грустная композиция. Настолько лиричная и так удачно вписавшаяся в ситуацию, что грех было не воспользоваться.

Я сказала:

– Слышите, какая красивая музыка? – Осторожно взяла Арсения за руку и притянула к себе.

Вынула у него изо рта сигарету, бросив куда-то под ноги. Стала целовать. Он отвечал старательно, но при этом, кажется, не испытывал вообще ничего. Кроме, быть может, спортивного интереса. Глаза, во всяком случае, для изучения оставил открытыми. Я уж не говорю о руках, которые болтались плетьми. Мой партнер меня ни разу не обнял, даже не попытался.

Как только музыка смолкла и из того же окна понесся разухабистый твист, я Арсения сразу же отпустила.

– Вот такие пироги, – зачем-то сказал он.

Мы постояли еще немного. Но больше ни о чем друг с другом не говорили. Смотрели на взошедшую луну. Пейзаж завораживал. Ночное светило пробиралось по небу, разгоняя туманы. Почти как у Пушкина. И точно так же сеяло слабый свет на суровые просторы Шотландии.

Тут я наконец обратила внимание, что Арсений начал слегка подмерзать. Он уже прятал руки в карманы и прижимался ушами то к одному, то к другому плечу. Держать его дольше на холоде было бесчеловечно. К тому же тонкое искусство соблазна не терпит излишнего прессинга. На сегодня, пожалуй, было достаточно.

– Пойдемте, Арсений. Вам нужно согреться.

Наутро я проснулась со страшной головной болью. Было еще слишком рано. За окном только-только начинало светать. Но мне надлежало взять себя в руки и попытаться подняться. Впереди нас ожидал переезд в Эдинбург.

Дорохова уже вышла из ванной, обмотанная гостиничным полотенцем.

– Давай в темпе! – сказала она. – Вода чуть теплая. Того и гляди закончится.

Несмотря на мигрень, действовать пришлось быстро. Я бодро откинула одеяло и понеслась в душ. Закрылась в кабинке.

Пока я там полоскалась, Оксанка, присоседившись, сушила голову феном. Сквозь мутное стекло мне был виден ее силуэт.

– Как успехи? – прокричала она.

– Между прочим, могла бы и дождаться меня!

– Очень спать хотелось. И потом… Ты же у нас дама прыткая. Кто тебя знает? Вдруг до утра не вернулась бы!

Я распахнула дверцу. Стянула с крючка полотенце и, отфыркиваясь, сказала:

– Так ты же била себя в грудь, что я его не разведу. Уже передумала?

– Прикрой срамоту-то! – Дорохова отключила фен и с недовольной миной уставилась на себя в зеркало. – Постричься, что ли?.. Я, Чижова, уверена, что «тюбетейка» на твои чары не купится. Но вдруг? Чем черт не шутит? Может, он бисексуал.

– Посмотрим, – сказала я. Вытерлась и пошла пить анальгин.

Едва спустившись к завтраку, я принялась глазами отыскивать своего недотрогу. А Оксанка тем временем отправилась на поиски пустого стола. И мне, и ей удалось справиться с поставленной задачей без особых усилий. Пока подруга занималась традиционной сервировкой, предполагающей наличие молочника, сахарницы и вилок, я подошла к Арсению. Тот как раз одиноко прохаживался с подносом вдоль предложенных блюд.

Заметив меня, он расплылся в улыбке:

– Место встречи изменить нельзя? Доброе утро. Как спалось, Ирина?

– Чудесно! Я видела удивительные цветные сны! Словно в юности. Здесь, наверное, в воздухе есть что-то особенное. Не обратили внимания?

Говоря все это, я тоже взяла поднос и скромно положила на него два яичка вкрутую. Затем продвинулась дальше – к сырному ассорти и колбасам.

– Нет, – ответил Арсений, увлеченный насаживанием на вилку непробиваемого куска мяса, – я вообще таких вещей не замечаю, поскольку никогда не вижу снов.

– Бедненький, – я легонько погладила его по спине, – не видя снов, ты проживаешь лишь половину жизни. Сны есть ее продолжение. Иногда они бывают настолько яркими, что врезаются в память до конца дней. Когда-нибудь я расскажу тебе свои самые лучшие сны. Ничего, если мы будем на ты?

– Я только «за»!

И, подмигнув мне, Арсений стал отходить. Тем более что из глубины зала с воплями «Арсен, ну ты скоро там?» появилась его разобиженная пассия. Сегодня по части туалета Руслан превзошел все мои ожидания. Был он в твидовом костюме в бордовую клетку и красных узконосых шузах.

Обсуждение этого наряда заняло у нас с Оксанкой половину пути до Эдинбурга. Потом Сваровский завел рассказ о Марии Стюарт, и мы попритихли. Слушать было интересно, невзирая на то что я не единожды видела разные кино– и театральные постановки. Трагическая судьба этой женщины действительно походила на сюжет для романа. Гонения, любовь, предательство, мученическая смерть – и все это на фоне угрюмых шотландских предгорий, с толстыми овцами и набухшими фиолетово-серыми тучами.

Когда мы наконец достигла Эдинбурга, я подумала, что более мрачного города еще в своей жизни не видела. Чего стоил этот замок на утесе, похожий на чудовищного великана! Такие же здания, жилые дома. В одном из них, по рассказу гида, проживал когда-то болезненный мальчик, который, повзрослев, взялся за перо и написал знаменитый «Остров сокровищ».

Нас возили по Эдинбургу кругами. До тех пор, пока я не прониклась его странным очарованием. Да, он не выглядел веселым и праздным, но был величав и серьезен.

Потом нас остановили возле широкой, пестреющей магазинами улицы. Сваровский назвал ее Ройал-майл. И сказал, что она связывает собой две эдинбургские твердыни: замок на утесе и дворец Холируд. А стало быть, является основной магистралью.

С того момента, как мы высадились на главной улице шотландской столицы, и до самого возвращения в Лондон нас преследовал бесконечный дождь. То мелкий, как океанская пыль, то стоящий тяжелой стеной. И казалось, что вырваться из этих тоскливых объятий не доведется уже никогда.

Глава 8. Начало конца

Затащить Арсения в постель оказалось плевым делом. Не больно-то он и сопротивлялся.

Все случилось тем же вечером, когда мы, абсолютно обессиленные и продрогшие, покинув Эдинбург, приехали на место нашего нового ночлега.

Городок не представлял собой никакой ценности. Так, какая-то глухая провинция. С узкими тротуарами, одноэтажными, точно подстриженными под одну гребенку домами и вылизанными газонами. Самым высоким зданием здесь оказалась наша гостиница. Мы с Оксанкой поселились на почетном третьем этаже. Почетном, потому что он находился на одном уровне со ступенчатой крышей, и крохотное оконце нашего номера пряталось за трубой. Ни черта не было видно, но зато можно было преспокойно курить, не боясь, что какой-нибудь прохиндей стукнет на тебя в полицию за нарушение общественного режима.

Немного передохнув и подсохнув, мы стали думать, чем бы себя занять. Для запоя было еще рановато. Да и наскучило четвертый день кряду напиваться в окружении одних и тех же лиц.

Неожиданно выяснилось, что в городке есть море и пляж. Не то чтобы очень хотелось купаться, но мы загорелись посмотреть на этот мертвенно-пустынный берег. Попросив у соседей по номеру зонт, мы отправились на прогулку.

Шли по наитию, не беспокоясь о том, что можем заблудиться. Улицы городка, как разлинованные классики, четко выдерживали все параллели и перпендикуляры. К тому же мы слышали море. Как оно ревет и зовет где-то за поворотом. А потом еще за одним. И больше, кроме нас, ни души. Как в каком-нибудь фильме ужасов.

Мы шли, прижавшись друг к другу, точно влюбленная парочка. Но даже это не спасало от холода и дождя. Шли до тех пор, пока из рук не вырвало зонт и вместе с ветром на нас не надвинулось море. Только тогда, при виде огромной волны, обрушившей всю свою мощь на сероватый песок, Дорохова жалобно пискнула:

– Пошли отсюда на хрен!

И мы припустились назад.

Ворвавшись в гостиницу, Оксанка сразу кинулась наверх переодеваться. А у меня еще достало духа заглянуть в бар за печеньем. Решили сразу попить в номере чайку. Но мне хотелось сделать это непременно вприкуску с шотландским бисквитом, в который я влюбилась с первого же дня пребывания.

Купила. Поднялась по лестнице, трясясь от озноба.

Вдруг Арсений навстречу.

– Ты откуда такая промокшая?

Я ему:

– Арсений, миленький, холодно – страсть как! Погрел бы хоть.

– Ну, иди, погрею… – И с улыбкой так свою куртку распахивает.

Он что, думал, я не прижмусь? Еще как прижалась. И вот тут-то как раз электрический разряд и пошел. Не врут законы физики – влага оказалась хорошим проводником.

В общем, вбегаем на наш элитный этаж. Возле номера я ему говорю:

– Погоди, я сейчас.

Захожу. Вижу, Оксанки в комнате нет, в душе полощется. Я бесцеремонно врываюсь, перекрываю ей доступ воды.

– Дорохова, замри! Тебя здесь нет!

– А где же я?

– На пляже осталась. Купаешься.

И, замуровав ее шторкой, пошла за Арсением.

Нет, все-таки что ни говори, а молодое мускулистое тело – это выше всяких похвал!

С каким удовольствием сжимала я плечи Арсена – твердые, точно камень, горячие, как само пламя. Больше не было изучающих глаз, рук-плетей, ни на что не способных. Было все по-испански. Страстный танец фламенко до полной самоотдачи.

После всего он сказал:

– Ты такая мягкая, как облачко.

Мы встали. Покурили, любуясь сырыми кирпичиками, из которых была выложена труба. И договорились о том, что Арсений сейчас пойдет в ресторан, а я догоню его позже.

Одевшись, мой юный любовник ушел. Я же не мешкая кинулась вызволять пленницу из ее заточения.

– Диоген, – постучала я, – выходи из бочки!

Тишина.

– Диоген! – Я распахнула дверь.

Смотрю – исчезла. Нет ее. Ну, наверное, ускользнула, пока мы с Арсеном предавались любви.

Я ополоснулась. Надела все сухое и чистое. Не сдержавшись, умяла пару печенюшек. И пошла в ресторан.

Каково же было мое удивление, когда я обнаружила, что Оксанка сидит за одним столом с «гомами» и ведет непринужденную беседу (может, теперь, после увиденного или хотя бы услышанного, она поостережется их так называть?).

– Добрый вечер, – как ни в чем не бывало подсела я к ним.

– Ира, познакомься! – сказала артистичная Дорохова. – Это Арсений. Это Руслан.

– Да мы с Ириной вроде как уже познакомились, – заметил Арсен, улыбаясь мне самым скабрезным образом.

– Правда? И ничего мне не сказала. Вот бессовестная!

На Руслане теперь был темно-вишневый велюровый пиджачок (туфель, к сожалению, видно не было).

– Очарован вашей подругой, – заявил он. – Битый час пытаюсь разгадать, кем она работает. Говорит, профессия начинается на букву «к». Я уже все перебрал. Комбайнерша, кокетка… работаю кокеткой. Правда, неплохо звучит? Крестная мать, крематорский работник. Все отвергает.

– Ты еще не назвал крупье и каскадер, – влез Арсен.

Дорохова таинственно улыбнулась:

– Нет, я не то и не другое. И даже не крупье-каскадер.

– Тогда кто же вы, Оксана? – в отчаянии вскричал Руслан. – Не томите же нас!

– Не сдавайся, Оксанка! Пусть дальше гадают.

Мы славно посидели тем вечером. И даже договорились до того, что Руслан по приезду займется Кощеевым имиджем. Только он должен будет узнать сценическую легенду (когда мы ее придумаем). Вот тогда-то и расстарается.

Вообще говоря, его чрезвычайно заинтересовала наша деятельность. Все, что касалось продюсирования безвестного музыканта. То, как это начиналось. Какими путями шло. Рассказ о презентации поверг Руслана в неописуемый восторг – он хохотал до слез.

Словом, с того самого вечера мы расставались только на время сна. Неразлучной четверкой протоптали мы шотландские земли. От Лох-Несского озера до устрашающего города Глазго, где на каждом углу встречалась похабная надпись и повсеместно пахло мочой.

Мы умудрились часовое посещение Ливерпуля превратить в дань памяти «Битлз». Спуститься в тот самый подвал и выпить по кружечке эля. Освоиться, присмотреться. Оценить выступающий коллектив. И напоследок прихватить визитную карточку заведения.

А дальше мы осваивали новый язык. Это происходило в пограничном городе Уэльса и нужно было лишь для того, чтоб запомнить его название, состоявшее из шестидесяти слов, два из которых я помню по сей день (Тисильо и гогогох). И мы пили капучино в Стратфорде-на-Эйвоне, сидя как раз напротив дома, где родился Шекспир.

Так получилось, что именно благодаря тому, что мы сбились в команду, путешествие выдалось безумно насыщенным и веселым. Тур-квартет, как мы его обозвали. И хотя между мной и Арсением вспыхивали еще пару раз бурные сцены, но на этом наш сексуальный интерес друг к другу как-то перетерся. Кроме того, меня перестало устраивать, что Арсен выполняет функции двойного агента. Уверенности у меня по-прежнему не было. Но и подозрений хватило, чтобы мое влечение к нему истлело совсем.

Тем временем мы вернулись в Лондон.

Пора было переходить от слов к делу. Каникулы закончились. На повестке дня остро встал вопрос о визите к Тареку.

Встреча была назначена на два часа пополудни. И теперь, собравшись вчетвером в гостиничном номере, мы репетировали предстоящий диалог по ролям. Ребята от лица лондонского предпринимателя задавали нам всякие каверзные вопросы. Мы с Оксанкой искали на них хитроумные, ни к чему не обязывающие ответы.

– Скажите мне, леди, – сверля нас подозрительным взглядом, допытывался Арсен. – могу ли я где-нибудь увидеть видеозапись с концерта вашего музыканта?

– Конечно! Приезжайте к нам в Россию. Там его день-деньской крутят по всем каналам.

– Вы знаете, – вступал Руслан, почесывая мизинцем свой крупный нос, – я наводил справки о группе «Короли и капуста». Даже специально обзвонил несколько студий звукозаписи в Москве. Никто о такой группе слыхом не слыхивал.

– Быть такого не может! Возможно, сказались неточности перевода. Если хотите, мы прямо сейчас можем посмотреть в Интернете информацию об этой группе.

– Да? – насмешничал Арсен, глядя на меня влюбленными глазами. – И что же ты ему покажешь?

– Ну, господи! Какая разница? Наберу «Король и шут». Эти товарищи все равно в таком жутком гриме, что никто ничего не поймет.

В общем, Руслан отметил, что с импровизацией у нас все нормально. Экзамен мы выдержим.

– А ты сам-то как? – спросила его Оксанка по окончании репетиции. – Чувствуешь в себе силы вести переговоры? Там ведь буду встречаться специфические слова, вроде «звукозапись», «видеоматериал»?

– Аск! – Руслан пренебрежительно усмехнулся. – Она еще спрашивает. Кто из нас в Лондоне четыре года учился? Если хочешь знать, я считаю английский своим родным языком.

Мы были полностью удовлетворены. И после этого наш умница переводчик занялся своими прямыми обязанностями. Стал прихорашивать нас, подготавливая к встрече. Подобрал подходящую одежду, охарактеризовав ее как «сойдет». Сам нас накрасил и уложил волосы. Причем Руслан стал единственным человеком, которому я позволила поэкспериментировать над своей головой. Воспользовавшись этим, он заплел мне прямо ото лба с десяток мелких косичек и собрал все волосы в тугой высокий хвост.

Сделав последний штрих в виде серебряного кулона на Оксанкиной шее, наш имиджмейкер с гордым видом подвел нас к зеркалу.

– Ну! Красавицы мои, – обнял он нас, – с богом!

И мы поехали на переговоры.

Арсений с нами, разумеется, не пошел. Предпочел прогулку по городу. Расставшись с ним у метро, мы договорились встретиться по завершении бизнес-экскурса возле Музея мадам Тюссо. А сами, проехав несколько станций, вылезли в центре.

Офис Тарека находился рядом с так называемым лондонским оком, а на деле самым обычным чертовым колесом, расположенным на набережной Темзы. Контора оказалась так себе: всего три комнатушки, включая личный кабинет мистера Абделлатифа. Да и сам владелец фирмы не произвел на меня благонадежного впечатления. Маленький, пухленький, с быстро бегающими черными глазками, он принялся суетиться и всячески нам угождать, едва мы очутились в его владениях: «Чай? Кофе? Нет? Прекрасно… Время обеда. Идемте, здесь есть прекрасный японский ресторан!»

Пока мы сидели, отделенные от общего зала бамбуковыми висюльками, в ожидании суши, Тарек общался исключительно с Русланом. Что-то доходчиво объяснял ему, выводя на салфетках квадратики и кружочки. Причем скрупулезность его доходила до такой степени, что в скором времени салфетки закончились, и Тарек принялся изрисовывать листовки с рекламой, лежащие на столе. Руслан слушал. Уверенно кивал. Потом поворачивался к нам и со счастливой улыбкой докладывал:

– Ничего не понимаю. О чем он толкует?

Мы нервничали. Ругаться с переводчиком при деловом партнере было как-то не с руки. И я от бессилия крошила плетеную подставку, приготовленную под блюдо ассорти. Оксанка тоже придумала, как сливать негатив. Незаметно стуча пальцем в аквариумное стекло, распугивала тамошних обитателей.

Наконец улыбчивая японка внесла поднос с едой.

Пока Тарек обращался к ней с гневной тирадой, видимо требуя себе побольше салфеток, я пнула Руслана коленом.

– Ты же говорил, что хорошо знаешь английский! – шепотом возмутилась я.

– Да я понимаю, что он мне говорит. Я не понимаю зачем.

– Как это? А что конкретно он говорит? – разволновалась Оксанка.

– Он рассказывает схему бартера на рынке недвижимости. И при этом хочет иметь контакты с Россией.

– Да чего он нам тут парит? – немного повысив интонации, воскликнула я. – Ты его про «Королей и капусту» спросил?

– Нет еще. Сначала хочу понять, каков его интерес.

Тут Тарек, договорившись с официанткой, довольно потер ладоши. А после обратился к нам с неким игривым сообщением.

– Предлагает выпить за знакомство, – перевел Руслан. – Сейчас нам принесут саке.

Во время трапезы мы о делах не говорили.

Все больше слушали историю Тарека. О том, как простым юношей из Туниса он приехал в Лондон. Сумел обосноваться. Купить сначала убогую комнатенку. Жениться. Настрогать троих сыновей. И так далее и тому подобное.

Мы уже успели опрокинуть не одну унцию японской водки. Изничтожили все роллы, представленные в ассортименте. А дело с мертвой точки никак не сдвигалось.

В конце концов Оксанка не выдержала.

– Слушай, напомни ему про «Королей», – заныла она Руслану, но улыбаясь при этом Тареку. – А то у меня такое чувство, что у него психолог заболел, ему поговорить не с кем.

Сделав успокоительный жест, Руслан понес по-английски так быстро и много, что я поневоле залюбовалась.

Выслушав, лондонец воскликнул:

– Оу, йес! – И выставил нам большой палец.

Мы оживились. Облегченно заулыбались друг другу. Но тут Тарек для чего-то полез в свой портфель. Изъял оттуда несколько каталогов и раздал каждому из нас по экземпляру.

Мы стали неуверенно листать.

Все развивалось совершенно не по тому сюжету, который мы предполагали. Вместо того чтобы расспрашивать нас о рок-группе, англичанин хотел, чтобы мы ознакомились с видами здравниц. Зачем?

Руслан, просмотрев, отложил журнал и поднялся.

– Что-то тут нечисто, – задумчиво пробормотал он. – Ладно, вы пока изучайте. Я сейчас вернусь. А то мне этот чурка совсем голову заморочил… – И, извинившись перед Тареком, отправился на поиски туалета.

– Я что-то тоже никак не врублюсь. На фига он нам эту макулатуру раздал? – сказала Дорохова, разглядывая картинки с крайним увлечением на лице.

– Может, это у них клубы так выглядят?

– Сдурела, что ли? Это каталог по отелям Туниса. Вот, видишь, написано: «Хотелз оф Тунизия».

На этих словах Тарек радостно закивал.

– Йес, йес, Тунизия!

Стал щелкать пальцами, пытаясь продолжить мысль. Подмигивать и облизываться. Потом перешел на интернациональный язык.

– Рашн гелз, – сказал он, целуя собранные в горсть пальцы.

И давай себя во всех местах оглаживать да охаживать. Мол, какие красотки! И личиком-то пригожи. И станом стройны. И грудь – то что надо…

– Я все поняла! – сказала я наконец. – Этот похотливый козел хочет взамен за услугу трахнуть кого-то из нас. Предлагает выбрать отель.

Дорохова с недоверием покосилась сначала на меня, потом на Тарека.

– Йес, йес! – брызгал слюной извращенец. – Рашн гелз! Тунизия!..

Я ему: «Да поняли, мол, уже. Андестенд. Дайте подумать!» А он все твердит свое как заведенный!

Слава богу, вскоре вернулся Руслан.

Обрадованный не меньше нашего англичанин больше не стал ничего объяснять. А вместо этого выудил из портфеля файл с какой-то бумагой и отдал переводчику на изучение.

Взяв документ, Руслан заинтригованно протянул:

– Так, что у нас тут… – И перевел: – Расписка о намерении сотрудничать.

Быстро пробежав глазами текст, он прямо-таки озадачился. Выпятил губу и несколько секунд переваривал. Потом, помотав головой, стал что-то горячо доказывать Тареку. Тот отвечал: «Йес, йес, итс о’кей!», но в то же время как будто бы возражал.

Они препирались достаточно долго.

В конце концов я не выдержала:

– Ладно, все! Не о чем спорить! Скажи ему, согласная я.

Руслан в изумлении обернулся.

– Тебе это нужно? – тряхнув распиской, спросил он. – На мой взгляд, абсолютно беспринципная сделка! К тому же попахивает филькиной грамотой. – И, презрительно отбросив бумагу, добавил: – Встаем, уходим! Гуд бай, мистер Абделлатиф!

«Вот это, я понимаю, мужчина! – с восхищением глядя в спину удаляющемуся Руслану, подумала я. – Только какого хрена он мне сделку срывает и о принципах говорит? Тоже мне, высоконравственный элемент выискался!»

Дорохова, затравленно улыбаясь, тоже потянулась к выходу:

– Сори, мистер Абделлатиф. Гуд бай!.. Пошли, Чижова!

Ага, щас! Провалить все дело только потому, что мужику экзотики захотелось? Накось-выкуси!

Я покрутила растерянному лондонцу пальцем у виска. И махнула в сторону двери. Дескать это они идиоты, не ты! Взяла расписку и, ничего не поняв, кроме даты выезда (15 декабря), поставила свою визу под подписью Тарека.

– Я поеду! Я! – похлопала я себя по груди.

Он кивнул, быстро вытащил для меня из портфеля вторую копию. И я для верности подписалась еще раз. Чтобы он видел, что я аж двумя руками «за».

– Ну что, все? – спросила я, подмаргивая ему, как дебилу. – До встречи в Тунисе!

И, послав на прощание воздушный поцелуй, полный изощренного кокетства, пошла догонять своих моралистов.

Стоило мне появиться, как оба накинулись на меня с претензиями.

– Надеюсь, ты не наделала глупостей? – допытывался Руслан.

– Чижова, не говори ничего такого, что могло бы меня огорчить, – вторила Оксанка.

– Да какое вам дело? Это только мое решение. А с тобой, Дорохова, мы уже неоднократно на эту тему говорили.

– Чего? – недопонял Руслан. – О чем это ты?

– О том, что ради карьерного роста можно немного и пострадать, – принимая неприступный вид, заявила я.

– Ой, я не могу! Руслан, скажи ей! Она же сейчас всех своими нравоучениями изведет.

– В общем, излагаю подробно, – поднимая воротник и предлагая нам потихоньку двигаться, сказал Руслан, – этот ваш Тарек – тот еще жук. Он занимается сдачей домов в аренду – по всей Британии и кое в каких областях Северной Франции. И по большому счету, он хотел через вас выйти на российских туристов. Это, как я понимаю, была его программа максимум. Что называется, отделаться малой кровью. Вы ему – круглосуточную рекламу на российском радио. А он, так и быть, пристроит ваших «Королей и капусту» у себя в тунисском отеле аниматорами. Но когда увидел, что я к его схемам до обидного глух, решил понизить планку. Выполнить хотя бы программу минимум, которая заключалась в наборе дешевой рабочей силы для того же отеля в Тунисе. Точнее, для нескольких отелей, владельцем которых он является. И вот в той расписке, которую он мне показывал, была примерно такая формулировка. Он, со своей стороны, обязуется организовать концертную программу группы «Короли и капуста» в одном из перечисленных ниже отелей. А вы, в свою очередь, обязуетесь прислать в оговоренные сроки трех девушек из России: красивых, подтянутых, со знанием английского и французского языков. Вот в общих чертах и все.

– Что же ты раньше молчал?! – Я выдернула из сумочки треклятую расписку и помахала ею перед носом Руслана: – Я-то ведь думала, здесь совсем другое написано!

Горе-переводчик застыл в изумлении.

– Я же сказал – встаем, уходим. Значит, надо было вставать и уходить.

– Ай, браво, Чижова! – хлопнула в ладоши Оксанка. – Подсуетилась все-таки! Ну и ладно, не расстраивайся. Будет Кощей аэробику проводить. Чем плохо? Хотя их же там целая бригада набирается: четверо мальчиков и три девочки. Вообще отлично. Смогут кружок синхронного плавания организовать.

– Дорохова, заткнись! Сил моих с тобой больше нет!

– Да брось ты переживать! – сказал Руслан, еще раз взглянув на расписку. – Это же даже не договор. Ни ваших реквизитов, ничего. Подтереться и выкинуть. Были намерения сотрудничать, да сплыли.

Но я все равно печалилась всю дорогу.

Лондон, как будто прощаясь со мной, зажигал первые фонари. Ранние сумерки. Биг-Бен отбил четыре оглушительных удара. Завтра в это время меня здесь уже не будет.

А потом я увидела идущего нам навстречу Арсена, с этой своей ямочкой на щеке, и грусть меня как-то сама собой отпустила.

«Черт с ним! – подумала я. – Первый блин всегда комом! Будут еще турне и по Европе, и по Южной Америке, и где только мы захотим!»

День перелета обратно показался мне бесконечным.

С утра мы еще успели наведаться в Тауэр и за два часа прослушать всю его многовековую историю. А дальше только дорога, дорога. Облака. Чемоданы. Прощания. Обещания позвонить.

Я рухнула как подкошенная, едва добралась до своей домашней кровати. Прижалась грудью к подушке, успев подумать о Мише. И моментально заснула.

Мы ни о чем не договаривались с Оксанкой. Что будем врать руководству про Нижневартовск? Лондон, как вырванный клок нашей жизни, остался за седыми туманами. А здесь начинался круговорот повседневности, стоит в него лишь попасть.

Снова то же кладбище за окном. Мокрый снежок. Сиротский завтрак в одиночестве, состоящий из кофе и куска засохшего сыра. Пробежка до автобусной остановки. Метро.

Трясясь в душном вагоне, я размышляла о том, как бы нам на чем-нибудь не спалиться. Привычные, в общем-то, думы, но на этот раз где-то в груди тревожно подсасывало. Нас расшифруют! Всенепременно! Я не выдержу. Растекусь под Мишиным взглядом, как масло по сковородке. Это раньше я наплела бы с три короба и глазом не моргнула. А теперь не смогу. Чувствую – не смогу.

В офисе за исключением Дороховой все были в сборе.

Увидев меня, коллектив возрадовался, стал осыпать приветственными речами. Я как-то невпопад отвечала. Через слово вворачивая зачем-то про вертолеты. Потом Ладка сказала, что его вельможество требует меня пред свои ясны очи – сразу же, как только я появлюсь. Я запаниковала еще больше. Раз требуют – значит ждут с нетерпением. Сейчас Вероника накинется на меня, едва я войду. Будет пытать с особым пристрастием и жестокостью.

Не в силах унять гулкое сердцебиение, я поднялась в кабинет.

Как ни странно, Миша оказался один. И к еще большему моему удивлению, он спал. Прямо за рабочим столом. Его неподвижная фигура в кресле с запрокинутой головой и сложенными на животе руками заставила меня улыбнуться. Захотелось отчебучить что-нибудь эдакое. Например, встать у него за спиной и до смерти напугать. Или, наоборот, наклонившись к самому уху, шепнуть: «С добрым утром, любимый».

Но стоило мне приблизиться, как Миша открыл глаза.

– О, Ирина, – смущенно пробормотал он, садясь ровнее, – ты как продолжение сна… такая же нереальная.

Он потер пальцами припухшие веки, но при этом и бровью не повел, чтобы кинуться мне навстречу, заключить в жаркие объятия. Из всех знаков внимания, оказанных мне, он только предложил занять место напротив. После этого сказал:

– Не обращай на меня внимания. Вчера Севиного сына крестили. Гудели аж до пяти утра. Так что вот, можешь поздравить меня с крестником.

– Талов! – перебила я его. – У тебя как с головой? Я тебя две недели не видела. И ты меня даже не поцелуешь?

Он посмотрел на меня очень странно. Хотел что-то ответить, но вместо этого достал сигареты и закурил. Хотя давным-давно бросил эту привычку.

Молчал он бесконечно долго, в задумчивости глядя на тлеющую в руке сигарету. Я за это время успела перебрать все возможные причины такого нетипичного его поведения. От Ладки до нежелания обострять конфликт с Вероникой.

Наконец Миша поднялся. Очевидно, приняв решение обойтись без объяснений. Подошел и как бы формально коснулся моей щеки:

– С приездом. Рад тебя видеть. – От него пахнуло сорокаградусной крепостью.

А еще теплом в сочетании с дымом и бергамотовой горечью, всегда превалирующей в Мишиной парфюмерии. Прибавить к тому холодок отчуждения и мои сочащиеся ревностью сердечные раны, вот и получился странный возбуждающий коктейль, от которого я разом охмелела.

Поймала Мишу за шею и, подавшись к нему, уткнулась носом в плечо.

– Нет, Талов. Ты просто так от меня не отделаешься, – проговорила я с нежностью.

А потом еще долго-долго и очень старательно вырисовывала пальцем каждую морщинку на его лице.

Он стоял напряженный и ждал. Смотрел на меня своими беспристрастными голубыми глазами. А когда я тронула их поцелуем, легко отстранился.

– Лучше не стоит. Того гляди, придет Вероника.

Вот это ударил! Я прямо почувствовала, как где-то в груди образовалась дыра. Такая же жгучая и внезапная, как если бы меня пронзили копьем. А потом, словно зловредная опухоль, от нее поползли метастазы.

Я улыбнулась:

– Понятно…

Наверное, мой оскал вышел гадким. И наплевать. Лишь бы не стоять теперь с глупо-растерянным видом.

– Боишься, что отлучат от сытой кормушки? Не бойся – я ухожу. – Отпуская, я легонько пихнула Талова.

– Ира, ну… – Он досадливо потер затылок. – Постой, не убегай!

Но я уже хлопнула дверью.

Сбежала по лестнице. Схватила с вешалки свое пальто и, ни с кем не простившись, выскочила на улицу. Пробежала до конца переулка, свернула за угол и сразу же юркнула в двери продуктового магазина. Если Талов и кинется в погоню, он меня нипочем не догонит.

Тем не менее решила пронаблюдать, кинется или нет.

Пристроившись возле витрины, я увидела Мишу почти сразу. Он стремительно вышел на перекресток. Повертел головой. Прошел еще немного вперед и наконец вытащил из кармана мобильник. «Сейчас будет звонить!» – со злорадством подумала я. И точно. Через секунду в сумке слаженно грянуло: «И нет нам покоя, гори, но живи…»

«То-то же! И не будет тебе отныне покоя. Мучайся, гад! – злопыхала я, игнорируя вызов. – Что бы там за это время ни произошло, знать ничего не хочу. К черту тебя с твоими проблемами!»

Талов порывистым жестом оборвал звонок. Пнул подвернувшуюся под ногу пустую банку. И побрел обратно.

Я на всякий случай выждала еще минуту. И только собралась уже было покинуть свое убежище, как сзади неожиданно раздалось:

– Чижова! Итить твою за ногу! Ты-то чего здесь забыла?

Обернувшись, я увидела Оксанку, направляющуюся к дверям. В каждой руке у нее было по небольшому пакету.

– А ты чего?

– Я вот пытаюсь сформировать комплект сувениров из Нижневартовска. Понятия не имею, что там может продаваться, но, думаю, все то же самое, что в Москве.

– Слушай, Оксанка, у меня тут с Таловым вышел небольшой конфуз. Короче, на работу я больше не вернусь. Во всяком случае, сегодня.

– Вот елки зеленые! А что у тебя с ним произошло?

– Да ну! Даже говорить не хочу на эту тему. Козел он, Оксан, понимаешь?

– Да куда уж понятнее? Только мне теперь тоже боязно в офис соваться. Я же про эту тмутаракань не знаю ничего. Уж тем более про вертолеты. Надо бы хоть в Интернете покопаться, что ли. Придумать стройный рассказ. А то проколемся где-нибудь как пить дать. Может, ну его на фиг? Махнем сейчас ко мне, нажремся с тоски. Ну и детали заодно обмозгуем.

– А давай! – недолго думая, согласилась я.

Мы поймали такси и уже через сорок минут были у Оксанки дома.

Пить решили настойку «Рябинушку» из комплекта «нижневартовских сувениров».

– Вот, смотри, – говорила Оксанка, перескакивая с сайта на сайт, – эту часть про гражданские и военные вертолеты можно взять отсюда. Ну, подумаешь, компания в Люберцах находится. Это же неважно. А вот здесь, глянь! Очень хорошо прописан портрет человека, выращенного в суровых условиях Севера. Видишь?

– Ну! И зачем он нам нужен? У нас же не про таежников фильм.

– Ну и что? Зато какая судьбина! Припишем ее главе вертолетной компании. Назовем его человеком с большой буквы «Ч». И скажем, что надо эту историю положить в основу сюжета. Снять фильм не о груде металла, а о личности, для которой вертолетостроение – дело всей жизни. Ну, это якобы для того, чтобы заочно снискать доверие у конечного потребителя. Опять же, режиссеру доставить приятное. Он ведь любит у нас снимать кино по-домашнему.

Я обдумала Оксанкины слова. Идет! Давай теперь распишем по дням. Мы сидели с подругой до глубокой ночи. Легенда о Нижневартовске плавно перетекла в сказание о Кощее-каскадере-неудачнике, который, получив серьезную травму, несколько лет провел без движения и встал на ноги, только благодаря пробудившемуся в нем поэтическому дару. Вот такой у нас хилый Илья Муромец получился.

Дальше, подзадориваемые «Рябинушкой», которая почему-то никак не кончалась, мы пустились в пространные рассуждения на разные темы. Перебрали, кажется, все. От взрыва, породившего нашу Вселенную, до очевидной пользы рекламы. Причем во время последней дискуссии у нас уже явно наметилось деление на Фому и Ерему. Я толковала Оксанке о том, что проку от малобюджетной кампании нет никакого. Она же, отмахиваясь, твердила, что если бы не реклама, она бы уже давным-давно приняла «Калгон» вместо слабительного и была бы на небесах.

Закончилось все тем, что, испытав приступ удушья в прокуренной кухне, мы отправились дымить на балкон. Там, уткнувшись в плечо подруги, я наконец доверительно разрыдалась. Стала жаловаться на Мишу, называя его то сволочью, то любимым, то снова сволочью. Оксанка, сдерживаясь из последних сил, сострадательно раздувала ноздри. Но на известии о крестинах все-таки сорвалась и, глотая слезы, заныла:

– У-у, как семечком своим дорожит… подсолнечник хренов…

Так мы и стояли, утешительно оглаживая друг дружку – дескать, ну ничего-ничего, все еще утрясется. До тех пор, пока я не обнаружила, что у меня на лице в местах скопления влаги образуются целые наледи. После этого мы успокоились и отправились спать.

Лежа на диване, я сладко позевывала, но уснуть не могла. Безудержно тянуло на какое-нибудь романтическое приключение.

– Оксанка! – шепотом позвала я. – Ты спишь?

– Не-а, – откликнулась та, – лежу и тихо ненавижу Балагуру.

– А ты в курсе, что ты мне спор проиграла?

– Какой еще спор?

– Да ладно, не прикидывайся. Я про Арсена.

– Ну и чего?

– Как это чего? Хочу, чтобы ты прямо сейчас позвонила Лихоборскому и призвала его к порядку! Ты же приняла условия пари.

– Сдурела, что ли? Ты на время-то посмотри! Он уже дрыхнет давно, как примерный семьянин. Вдруг дитятко разбужу? Сева будет недоволен.

– Тебе-то что за дело? Давай! Возьми его в оборот! Я уверена, он примчится к тебе по первому зову.

– Угу, в лучшем случае он обойдется без мата. И потом! Если я его приглашу, ты что, тоже в ванной будешь отсиживаться?

– Не дрейфь, Дорохова! Когда он приедет, я освобожу тебе территорию. Лучше уж ему нас вместе не видеть, а то он от ревности на нет изойдет.

Оксанка безрадостно хмыкнула:

– Я тебе уже говорила однажды, но скажу еще раз. Ты, Чижова, дебильная, спасу нет. Спи давай! Не надо меня искушать. Я ведь в таком состоянии на многое способна. А завтра буду себе локти кусать. Не хочу! Потом как-нибудь, когда протрезвею… – И она, натянув одеяло, демонстративно от меня отвернулась.

– Ну уж нет, – закусила я удила, дотянулась до журнального столика и взяла с него Оксанкин мобильник. – Я от тебя не отстану. Звони немедленно! На трезвую голову ты никогда на это не решишься.

Я бросила телефон Оксанке в ноги. Она, проворчав что-то невнятное, уселась в кровати. Вздохнула. Сползала за трубкой. Вернулась на место и еще с минуту разглядывала пестроту лоскутов, из которых было соткано ее одеяло. Очевидно, собиралась с духом.

Потом воскликнула:

– Ну! Скажи мне что-нибудь ободряющее!

– Звони! Хуже не будет, – подтолкнула я.

Дорохова, пощелкав кнопками, запустила набор и показала мне на вытянутой руке, как та от волнения ходит у нее ходуном. А я приготовилась слушать.

Первая фраза показалась мне чересчур натянутой. Сразу чувствовалось, что Оксанка хорохорится от напряжения.

– Здравствуйте, Севастьян! – чуть дрогнувшим голосом сказала она. – Не возражаете, если я буду вас так называть? Спасибо… Надеюсь, не разбудила?.. Ну это только вы так думаете, что два часа ночи – это детское время. Все нормальные люди, как правило, уже спят… А я не сплю, потому что думаю о вас… Ну почему сразу гадости? Вовсе нет. Просто соскучилась…

«Молодец! Смелее!» – замигала я подруге на этих словах. Но она от переживаний, кажется, вообще забыла, что я нахожусь где-то рядом.

Выслушав ответ, Оксанка ухмыльнулась в трубку:

– Какой вы проницательный, Сева. Да, я пила, но только самую малость… Нет, мне не стало вдруг грустно и одиноко. Во-первых, потому что для грусти нет повода, а во-вторых, потому что я не одна… – После паузы она заговорила немного обиженно: – Что же это вы? То так уважительно, по имени-отчеству. А то вдруг Дорохова, да еще какого черта? Ну, если мне действительно тебя не хватает, что же мне теперь делать?

Последующие реплики заставили Оксанку вылезти из постели и начать прохаживаться по комнате. Она только слушала, изогнув одну бровь. А потом разговор оборвался, и Оксанка с рассеянным видом уставилась на меня.

– Ну что? – сразу оживилась я. – Что он тебе ответил, узнав о том, что тебе его не хватает?

На лице Дороховой образовалась какая-то плаксиво-сердитая мина.

– Что ответил? – горячась, воскликнула она. – Что, раз уж я так по нему скучаю, то могу записать его на видео. Пожалуйста, он не возражает. А вот веселые розыгрыши он недолюбливает. Чай, не мальчик уже. Потом он еще что-то скаламбурил, вроде того что действительно одно дело – чай и совсем другое дело – мальчик. И напоследок позволил позвонить ему в другой раз, когда я буду одна. Вот что он мне ответил. Довольна, Чижова?

– Так зачем же ты, ненормальная, сказала ему, что ты не одна? – вытаращась, заорала я. – Ну ты поставь себя на его место. Вот звонит он тебе среди ночи и сообщает о том, что соскучился. А после прибавляет, что он не один. Разве ты не сочла бы, что это издевка?

– Не знаю. Может, и сочла бы.

Разозлившись почему-то именно на меня, Оксанка брякнулась на свое узкое раздвижное кресло, свернулась там калачиком и больше ничего не сказала.

Только наутро, когда мы, уже позавтракав, собирались выходить из дому, она тоскливо произнесла:

– Какого же я вчера дала маху, Ирка! Зачем я только звонила? Теперь не знаю, как ему и на глаза попадаться.

– Можно подумать, вы с ним так часто видитесь. Когда вы встретитесь в следующий раз, он уже и думать об этом забудет. Но если хочешь знать мое мнение, то советую использовать шанс. Позвони сегодня опять и скажи: «Я одна. Приезжай!» Если спросит, зачем скажи: на видео буду тебя снимать.

– Вот уж это вряд ли. Я ему больше сроду не позвоню, – серьезно ответила Дорохова.

Расстались мы в метро. Оксанка, выйдя остановкой раньше, отправилась на работу. А я, в назидание Талову, поехала дальше.

«Не появлюсь до тех пор, пока на коленях не станет молить меня о прощении!» – дала я зарок. Чувствовала, неспроста Миша себя так повел. Он был со мной нарочито холоден, как будто кто-то его перед этим здорово накрутил. Вопрос – кто? Вероника? Но разве стал бы он обращать внимание на ее очередную истерику? Лучший друг Сева, призвавший Талова в пьяном угаре быть мужиком и послать меня наконец ко всем чертям? Или же Ладка? Только она из заинтересованных лиц знала о моей личной жизни кое-какие подробности. О Дмитрии, например. О куче виртуальных романов, которые процентов на семьдесят имеют продолжение в жизни.

Размышления о странной выходке Талова одолевали меня всю дорогу. Пока я переходила с ветки на ветку, потом еще шла по длинной Воздвиженке. Только когда оказалась перед обшарпанным домом на Старом Арбате, я додумалась позвонить. Не уподобляться же местным алкоголикам, которые вытравливают Кощея из его скорлупы свистом и криками.

– Шурик, я внизу, – коротко сообщила я, когда в телефоне эротично алекнули.

– Спускаюсь. Подходи к подъезду. Я завернула в арку и стала ждать. Через минуту тяжелая железная дверь отворилась, и навстречу мне вышел Кощей, все в той же рубахе в клетку, которая была на нем в нашу первую и последнюю встречу.

– Классно выглядишь, – отвесил он вместо приветствия комплимент.

– Спасибо, ты тоже. Бороду, смотрю, отпустил. Тебе идет…

Жестом бывшей супруги я пощупала густую темно-русую растительность на физиономии Шурика. Он воспринял это как должное. Не шарахнулся, галантно пропустил меня вперед и снова закрыл парадную дверь на ключ.

Пока поднимались по лестнице, Кощей доложил:

– Хорошо, что ты еще вчера позвонила. Я успел оповестить команду. Все уже ждут наверху.

– Супер! Умница Шурик, – похвалила я, хотя данный факт был мне абсолютно безразличен.

Однако уже через минуту я не пожалела, что группа собралась в полном составе.

Во-первых, Саня на этот раз гордо восседал за ударными и при виде меня отбил приветственную дробь.

Во-вторых, Курчавый с поклоном поднес мне экстравагантную розу.

И в-третьих, сам Кощей, улучив момент, незаметно провел мне ладонью по заднице. А это значит, что при иных обстоятельствах парень был бы не прочь поразвлечься.

– Ну что ж, господа, – сказала я, бросив на сластолюбца строгий взгляд, – рада вас всех видеть.

– Oui, madame, ce’st l’amour partage’ (Да, мадам, эта любовь взаимна), – выступил вперед Кучеряшка, отвечая сразу за всех.

Саня на это выставил костлявый палец и издал знаменитый вздох умирающего, пытаясь поднять товарища на смех. Но тот его осек, интеллигентно поведя подбородком:

– Будет тебе, Искандер, устраивать балаган. Здесь собрались приличные люди.

Кощей, протиснувшись между барабанами, подобрался к своему инструменту. Буркнул что-то невнятное бас-гитаристу, который за все это время не проронил ни слова, и они принялись на разные лады дергать струны. Пока они настраивались, лидер группы прислушивался к звучанию, не проявляя ко мне ни малейшего интереса. Потом, как будто впервые увидев, сказал:

– Да ты, может, присядешь уже куда-нибудь?

– Погодите! – наконец, сообразила я. – А что мы сейчас собираемся делать? Я вообще-то пришла рассказать вам о ток-шоу. Остается менее двух недель, и нам не мешало бы как следует подготовиться.

– Так мы и собрались здесь для этого, – парировал Шурик. – Я хочу выступить в передаче со своими новыми песнями. Ты их еще не слышала. Вот поэтому садись – и сейчас будешь слушать.

– Ничего подобного! – категорически возразила я. – Слушать будешь ты. И не только слушать, но и делать, как я скажу…

Я заметила, что при этих словах лица трех участников коллектива перекосило ужасом, а сам Кощей, подбоченившись, с любопытством уставился на меня.

– Так вот, – продолжила я, – в ток-шоу ты будешь исполнять только лирику. Шурик, запомни! Только лирические композиции! Свою миссию проповедника оставь, пожалуйста, до лучших времен. Когда публика тебя примет и полюбит, тогда ты сможешь исполнять что угодно, хоть «Варшавянку». Но до тех пор ты не должен выступать в непопулярном жанре. Иначе аудитория нас освищет и сотрет в порошок. Понимаешь? Я могу рассчитывать на твою сознательность?

На физиономии Кощея вот уже несколько секунд блуждала гнусная ухмылочка. Теперь она стала еще очевидней.

– Да я вообще очень сознательный, – начал пританцовывать он (при этом у Сани почему-то запрокинулась голова и началось обильное потоотделение), – и с большим пониманием отношусь к тому, когда моим песням наступают на горло. И когда говорят, что все мое творчество – полное говно…

– Нет, погоди минутку…

– А еще я понимаю, что каждая телка пытается учить меня жизни…

«Так, так, так, – запаниковала я, – сейчас он окончательно выйдет из-под контроля. Судя по тому, как Кучеряшка пытается укрыться за шкафом».

– Шурик! – топнула я ногой. – Прекрати немедленно! Что ты несешь? – В порыве я схватила его за плечи. – Ты послушай меня! Если бы я считала твое творчество этим самым, я бы с тобой ни за что не связалась! Уж кто-кто, а я-то как раз считаю тебя гениальным поэтом. И верю, что в скором будущем ты обретешь признание миллионов. Но пойми, начинать нужно с того, что попроще. С приятной мелодии, с легкодоступного текста. Люди же обленились, они не хотят задумываться над смыслом. Они хотят развлекаться. Для того чтобы заставить их думать, ты должен приучить их к мысли, что тебя нужно слушать.

Глаза Кощея, поначалу недобро вспыхнувшие, погасли. Он опять натянул на лицо глумливую маску.

– Ты такая красивая, когда возбуждаешься.

Позади меня послышались облегченные вздохи и какая-то суета. Это, видимо, коллектив вылезал из укрытий.

Когда кризис окончательно миновал, я стала знакомить Кощея с его легендой. Теперь я уже тщательно подбирала слова, не давила, и строптивец слушал меня почти с интересом. Только время от времени выглядывал в окно, как бы обозревая свои владения.

К обеду мы уже полностью подготовили план выступления. Во всяком случае, каким оно виделось мне: что надлежит говорить лидеру группы, какой репертуар ему исполнять и какими фразами отбалтываться в случае затруднений. Причем Кощей так и норовил проявить живость ума. Вместо моих нейтральных реплик, вроде «подискутируем позже», он предлагал, например, такую: «Закрой пасть – паркет поцарапаешь».

Да, заставить его плясать под свою дудку было так же не просто, как и объездить молодого дикого жеребца. Ну и что с того? Тем интересней. Вот такой у меня исходный материал. Зато после моей обработки он станет как шелковый. Нужно только сперва чуть-чуть его отогреть. А потом лепи из него, словно из глины, сколько душа пожелает.

Я так и видела наш небывалый успех в Амстердаме, Париже, Венеции… Объятия, поздравления, закулисная суета. Эти четверо музыкантов становятся моей настоящей семьей. Мы живем и работаем вместе двадцать четыре часа в сутки. У нас нет ни минуты в жестком графике концертной программы. Потом перерыв. Мы ложимся на дно. Записываем новый альбом. Нервный Кощей закрывается в комнате. И мы все ходим по струнке перед этой запертой дверью…

Объятая мечтами, я со слезами умиления слушала, как моя пока еще недозревшая «глина» репетирует лирику для выступления на ток-шоу.

Кощей, кажется, и сам не на шутку распереживался. Срывающимся от чувств голосом выводил:

Не для молитвы ты скрестил трепещущие длани,

И, крест неся в душе своей, ты так далек от веры.

Ты ищешь ту, что миром твоим станет,

Туманную звезду, зовущуюся верой…

Саня исступленно лупил в барабаны. Я еле успевала отслеживать, как бегают его палочки. Два удара, четыре, снова два, снова четыре… Как только он не сбивается?

Потом на шаг вперед выступил Кучеряшка.

Мелодия саксофона вылетела в окно и полилась над Арбатом, над фонарями, над головами художников и прохожих, которые сразу же стали оборачиваться на звук, так что через несколько минут внизу уже собралась небольшая толпа.

Моя память на этой печальной волне повернула обратно – в Лондон. Вспомнился заключительный вечер. Я и Арсен стоим, обнявшись, у большого стекла. Нас поднимает все выше и выше, и панорама города становится как на ладони. Теперь выражение «лондонское око» становится очевидным. Где-то на заднем плане бьется в истерике боящаяся высоты Дорохова. Ее прижимает к себе смеющийся Руслан. Как же было здорово! Какая щемящая ностальгия.

Неожиданно меня ослепило. Как будто кто-то с улицы пустил зеркального зайчика. Я пригляделась. Блик выходил из двора дома напротив, отделенного от Арбата строительным пустырем. Только блик создавало не зеркало, а два больших окуляра, нацеленных прямиком на Кощеево логово. Стало ясно, что за нами ведется наблюдение в бинокль. Причем довольно активное. И ведут его две особи женского пола, судя по перебежкам и загадочным позам, весьма искушенные в этом вопросе.

Мне моментально сделалось весело. Эти смешные чудачества, как предвестники оглушительной славы, заставили меня распахнуть вторую створку и помахать столпившимся под окном людям. А Кащей, моя надежда на будущее, взгромоздившись, как и прежде, на сценический табурет, смотрел на меня, улыбаясь.

Когда придет весна, я теплым ветром

Спою тебе песню, спою тебе песню.

Коснись губами сирени, и ты почувствуешь тепло…

Тепло моих губ, тепло моих губ…

Ах, так вот почему Даша из настенной живописи Кощея взяла эту фразу в кавычки! Тепло моих губ… как красиво!

Мысли скакали, боролись друг с другом. Душа наполнялась чем-то таким, чему не находилось объяснения. Теперь я уже понимала и Ладкину сестренку, и этих глупышек с биноклем. Этот парень был безумно талантлив. Он никого не сможет оставить равнодушным – вот что явилось для меня главным открытием.

Тут наконец и сам сердцеед заметил шпионские марш-броски из дома напротив.

– Типы! Идите сюда! – заорал он, отбрасывая гитару. – Бегом! Зацените, че телки вытворяют!

Покинула я своего протеже часов в пять или около того, когда на улице уже стемнело. Я ощущала себя практически церковным колоколом. В ушах стоял звон, и штормило, будто кто-то нарочно раскачивал меня из стороны в сторону. То ли я от Саниного грохота очумела, то ли сказывалась странная энергетика самого Кощея. Пришлось зайти в кафе, чтобы немного прийти в себя. Правда, посидеть толком не удалось. Позвонила Оксанка:

– Слушай, Чижова, есть срочный разговор. Ты сейчас где?

– Пью кофе на Старом Арбате, – ответила я, слегка встревоженная нотками в ее голосе.

– Бросай это дело и дуй на Цветной. Через полчаса встречаемся в «Шоколаднице».

Я, не мешкая, рассчиталась с официанткой, схватила сумочку и рванула к метро. Паника, поднятая Оксанкой, мне совсем не понравилась.

– Что случилось? – набросилась я на подругу, едва она появилась.

– Ирка, кранты! – делая жадный глоток из моего стакана с минеральной водой, ответила Дорохова. – Вероника или что-то заподозрила, или действительно сама намерена вести переговоры с Нижневартовском. Она меня сегодня весь день допрашивала: с кем мы встречались, что говорили? А потом стала требовать с меня все контакты. Я пока что отмазалась, сославшись на то, что они у тебя. Но что мы будем делать дальше, даже не знаю.

– А Талов?

– Мишаня тоже злой как черт! Разорался, когда узнал, что тебя сегодня не будет. В общем, полная засада.

Я молчала. Ситуация представлялась мне тупиковой. Мало того что Миша, как выяснилось, не собирается падать передо мной на колени, так еще, того и гляди, раскроется наш обман. А там и до увольнения рукой подать.

– Ну и? – Дорохова нетерпеливо пихнула меня коленом. – Есть идеи?

– Я думаю, – вяло откликнулась я.

Но мысли мои как-то сами собой потекли в другом направлении. А может, и не стоит искать выход там, где его нет? Все равно быть рекламщиком и продюсером одновременно не получится. После ток-шоу наступит момент, когда нам с Оксанкой придется вертеться буквально белками в колесе. Так, может, сейчас как раз самое время оставить работу у Миши?.. Хотя позвольте! На что же я тогда буду жить? Сейчас, по крайней мере, о квартплате голова не болит. Нет! Бросать рекламу можно только в том случае, если шоу-бизнес пойдет в гору, не раньше…

– Слушай, Ирка! – прервала мои размышления Дорохова. – А что если нам подговорить твоих тюменских друзей? К примеру, Зиськина и Васю Дождя. Введем их в курс дела, и пусть себе общаются с Вероникой. Я думаю, вряд ли она догадается код города сверить. Твои друзья смышленые парни?

Я моментально воспрянула духом:

– Еще какие смышленые! – Подмигнув башковитой сообщнице, я стала прикидывать: – Значит так, Зиськина сделаем генеральным директором. Будет у нас человеком с большой буквы «Ч». А Вася пойдет, предположим, как главный конструктор. Ну? Как тебе?

– Точно! И по совместительству член всевозможных авиапромышленных ассоциаций. По-моему, круто… – Оксанка удовлетворенно откинулась к спинке стула и даже на радостях подозвала официантку: – Девушка, будьте добры два «Махито», пожалуйста.

– Что, опять будем давиться этой гадостью? – тускло осведомилась я.

– Ира, нельзя изменять традициям. Это же местный фольклор. Такую отраву вместо любимого коктейля Хулио Иглессиаса готовят только здесь… Ой, прости. Не Хулио, а этого… как его там… Хемингуэя, во!

Я тяжело вздохнула. Дорохова, не теряя времени, достала из сумочки небольшое зеркальце и принялась подкрашивать ресницы. На нее это было настолько не похоже, что меня это заинтриговало.

– Ба, Оксанка! Да у тебя никак грандиозные планы?

– Так и знала, что спросишь… ну, в общем, да. Сейчас за мной подъедет Даня и повезет к своему другу на день рождения. Прикинь, я сегодня получила от него официальное приглашение. Он хочет, чтобы я сразила его товарищей своими вокальными данными.

– М-м? – Я поиграла бровями и при этом весьма красноречиво улыбнулась.

– Ни слова больше, Чижова! Не хочу загадывать наперед. Как пойдет – так и пойдет.

– Ладно, – вздохнула я, – не забудь обсудить с ним ток-шоу. Я вчера разговаривала с Сорокиным, он рвется в бой. Но для начала ему нужно посмотреть клуб. Решить, где ставить аппаратуру, как расставлять столы. В общем, у него к Дане масса организационных вопросов. Так что передай ему, пожалуйста, пусть назначит время, когда этим можно будет заняться. А я завтра повезу Ванятке деньги и обговорю все детали. Да, и, кстати, не проболтайся в хмельном угаре своему Даниилу, что мы взяли с него лишние три тысячи долларов!

– Ты обалдела, что ли? Конечно, не проболтаюсь! К тому же он наверняка догадывается, что мы на своих посреднических услугах слегка наварили.

– Ну и прекрасно. Тогда вперед и с песней! И не вздумай вспоминать Лихоборского. Выкинь его из своей головы на сегодняшний вечер.

– Постараюсь… – Оксанка кивнула официантке, поставившей нам на стол фольклорный коктейль. – Но ты же знаешь, как это бывает. Лезет эта сволочуга во все сердечные клапаны, и хоть ты тресни! Блин, Ирка! По-хорошему, если разобраться, ведь мы же с ним встречались не больше месяца. И чего меня так переклинило?..

– Заткнись, Дорохова, Даня идет.

Мы, как по команде, экстренно применили мимические спецэффекты. Я, поскольку сидела лицом к входу, включила свою ослепительную улыбку. Оксанка, затыкав трубочкой в стакан с мятными листьями, мечтательно уставилась в окно.

– Здравствуйте, Даниил! – воскликнула я тоном Деда Мороза, входящего в актовый зал. – Сколько лет, сколько зим!

– Вечер добрый. – Даня, улыбаясь, тепло пожал мою руку.

– Ох, – спохватилась Дорохова, – ты уже приехал? А мы только решили немножко расслабиться. Хочешь попробовать? – Она протянула ему свой напиток. – Бармен в вашем клубе наверняка такое не сотворит.

Даниил, приподняв брови, принял стакан:

– Конкуренция? – спросил он. – Что ж, попробуем…

Мы с Дороховой застыли с такими лицами, какие бывают, когда подсовываешь кому-нибудь подушку-пердушку из магазина веселых ужасов. И Даня не обманул наших ожиданий.

– Что вы пьете? – весь перекошенный спросил он. – Как это называется?

– «Махито», – довольная произведенным эффектом сообщила Оксанка.

– Это? «Махито»? Тогда, пожалуй, ты права: наш бармен на такое не способен. А если бы и был, то вылетел бы с работы без выходного пособия.

Мы привлекли Даню к нашим посиделкам, но уже очень скоро он тронул Оксанку за руку:

– Ну что, поехали? Нас ждут к восьми. Не люблю опаздывать.

– Так ведь я же гвоздь программы, – заныла Дорохова, – могу позволить себе легкие симптомы звездной болезни…

Тем не менее она поднялась и на прощание одарила меня тоскующим взглядом. Я незаметно прикрыла глаза: дескать, давай не ударь в грязь лицом. Потом они вышли, и я наблюдала через окно, как Даниил заботливо усадил свою спутницу в шикарный «ленд-крузер». А после, с чрезвычайно довольным видом, обошел машину кругом.

Я сразу поняла, сегодня Оксанке из его любовных сетей не вырваться.

Глава 9. Ток-шоу. До и после

У меня началась полоса невезения.

Не ладилось все, начиная от встречи с Сорокиным, который установил, что одна из пачек стодолларовых купюр является грубой фальшивкой, до последнего разговора с Мишей, произошедшего между нами минуту назад.

Талов позвонил, когда, любуясь эффектными скорпиончиками на свежевыкрашенных ногтях, я выходила из маникюрного салона. Было утро, и пока еще ничто не успело омрачить моего настроения. Погода стояла сухая и ясная. На лужах лежала хрупкая корочка льда. А впереди меня ожидала полная свобода действий.

Вот уже третий день я не появлялась на работе, и все попытки Миши связаться со мной отправляла в тартарары легким нажатием кнопки. Но теперь мне почему-то вздумалось выслушать, что он мне скажет.

При первой же попытке аккуратно влезть в сумку мой скорпиончик вместе со слоем двухцветного лака съехал к самой кутикуле.

– Черт… Алло! – сердито рявкнула я в телефон.

– Ира, – Талов говорил подчеркнуто сухо, – ты в курсе, какое сегодня число? Скоро неделя, как вы вернулись из Нижневартовска. Нужно заниматься этим вопросом, пока горячо. Или ты решила из личных амбиций пустить все на самотек?

«Ничего себе, Мишаня заговорил! – мысленно присвистнула я. – Неужто все-таки охладел? Так быстро? Ведь еще недавно он был готов заниматься со мной любовью под барабанную дробь Вероники, ломящейся в дверь!»

– Знаешь, Талов, – пытаясь переплюнуть его по части сухости, ответила я, – мои амбиции должны интересовать тебя меньше всего. Что же до вертолетчиков, то их, как я понимаю, взяла под свой личный контроль твоя благоверная. Вот пусть она и занимается.

«Хрен только у нее что получится», – добавила я про себя. Зиськин и Вася получили жесткую установку тактично отфутболивать мою начальницу всякий раз, когда она позвонит. Дескать, примем решение – объявимся сами.

– Ира, я хочу видеть тебя сегодня на рабочем месте. В противном случае я буду вынужден тебя уволить, – строго сказал Миша и сразу же отключился.

Ах, вот как! Грозишь увольнением? Ладно.

Я добежала до дороги, поймала машину и сразу поехала в офис. Прямо так, с изуродованным ногтем.

Когда я ворвалась, Оксанка, подвернувшаяся мне под руку с чашкой горячего кофе, вскричала:

– Ураган «Катарина»! Ребята, ложись!

Все захихикали. Одна я с каменным лицом прошла к своему столу. Не раздеваясь, уселась, всем своим существом выражая опасную для жизни свирепость. Поэтому соваться ко мне с расспросами никто не посмел.

Примерно через полчаса спустился Миша, проверить, не появилась ли я на месте. Сразу заулыбался, направляясь прямо ко мне:

– Неужели? Ирина! Как же так получилось, что вы все-таки соблаговолили нас посетить?

Я встала.

Во взвинченном состоянии я всегда забываю, что на людях стоило бы называть Мишу на «вы». Забыла и теперь, помня лишь, что по силе взгляда не должна уступать горгоне Медузе.

– Ты меня увидел?

Прием сработал – Миша окаменел.

– Увидел, – сбитый с толку пожал он плечами.

– Я на рабочем месте?

– Да…

Я взялась за сумку:

– Прекрасно. Тогда у тебя нет повода меня увольнять… – и под всеобщее недоумение покинула стены офиса.

На улице порхал пушистый снежок, медленно-медленно, как будто оттягивая гибельную встречу с землей. Подставив ему свои разгоряченные щеки, я брела по скользкому тротуару. Подмечая между делом какие-то несущественные подробности. Вот троллейбус застрял на полпути, и водитель выскочил, чтобы поправить съехавшую рогатину. На дверях продуктового магазина, где я скрывалась от Миши, болтается надпись «Учет». А малыш убегает от бабушки – похожий в своем теплом комбинезончике на неуклюжего медвежонка…

На душе была пустота. Мне уже не хотелось встречаться с людьми из моего виртуального клуба, как я планировала. Не хотелось созваниваться с Русланом, чтобы договориться о перевоплощении Кощея в секс-бомбу мирового масштаба. Хотелось домой. Остаться один на один с Интернетом и погрузиться в далекий, оторванный от реальности мир.

Расположившись перед компьютером, я вошла на сайт знакомств. Альбинос был мне нужен как воздух. Я уже заметила, что этот неуловимый персонаж мало-помалу превратился в мою панацею от дурного настроения. И хотя изредка мы еще продолжали играть с ним в «сударя» и «сударыню», но все чаще в последнее время оголяли друг перед другом душу. Точнее, я оголяла, а мой оппонент заботливо изучал мои недуги. Потом присылал диагноз и рецепт.

В частности, неудача, постигшая нас у Тарека, вызвала его смех. Он отправил мне кучу улыбок и следующий текст: «Вы друг друга стоите. Разве у тебя было что ему предложить? Постскриптум: подготовишься получше – и все срастется».

Я безоговорочно верила Альбиносу. Наверное, из-за его бестелесности. Он – как злой или добрый демон, как нечистая сила, вступив с которой однажды в незримый контакт я уже не могла остановиться. Даже наше общение я стала воспринимать как некий сеанс спиритизма. Все лучше, чем обижаться на духа за его нежелание встретиться.

Цветочек на мониторе свидетельствовал о том, что дух еще где-то скитался. Пришлось мне временно довольствоваться другими персонажами, с некоторыми из них поговорить оказалось достаточно любопытно. Но я все равно то и дело обновляла страницу, в надежде на то, что Альбиносов цветочек наконец-то позеленеет.

Его все не было. Я за это время успела совратить двух алкоголиков, которые до моего появления обменивались в чате следующими сообщениями.

Один другому: «Я бы сейчас эх!.. – и смайлик водки». Тот ему: «А я бы даже вот эдак… смайлики водки и пива». Первый опять: «А я бы тогда таким вот образом… водка, пиво, шампанское». Комментарий: «Аж затрясся».

Быстро прикрыв этот гадюшник, я устроила им виртуальный секс на троих. А когда мне и это наскучило, снова вернулась на сайт знакомств. Там я в короткие сроки нарвалась сразу на несколько предложений пообщаться в реале и после этого стала звонить домой. Поговорила с дочерью. Затем сварила себе отвратительный суп из овощной заморозки. А потом, включив музыкальный канал, прилегла немного вздремнуть. Альбиноса я обнаружила в сети только в два часа ночи.

«Господи, сударь! Где же Вы пропадаете? Я устала Вас ждать!»

«Что случилось, сударыня? Вы уже не можете без меня обходиться?»

«Молчите лучше! Мне сейчас и без Вашей иронии тошно!»

«Опять? Сударыня, да радуетесь ли Вы когда-нибудь?»

«Чему мне радоваться, если я потеряла единственного дорогого мне человека? Я не знаю, можно ли это называть любовью, но одна мысль, что он мог ко мне охладеть, сводит меня с ума»

Альбинос долго не отвечал. Потом прислал сочувствующую рожицу. С некоторых пор это означало, что теперь мы переходим на «ты».

«Так бывает. К сожалению, наши чувства не вечны. Хочешь, я дам тебе один совет?»

«Хочу!»

«Докажи, что ты лучшая!»

«Ну, если он до сих пор этого не понял, тогда я даже не знаю…»

«Будь самой красивой! Будь в центре внимания! Заставь его совершать необдуманные поступки!»

Эта неожиданно прозвучавшая в его послании страсть смутила меня. Как бы я хотела, чтобы этот человек оказался сейчас рядом, в моей комнате! Ведь он же не дух. Он живой и теплый. И точно так же неравнодушен ко мне, как и я к нему.

Я написала:

«Смешно. Ты говоришь, как будто шутишь. Я до сих пор не могу заставить тебя встретиться со мной. А это, поверь, далеко не самый необдуманный поступок. Что тебе мешает? Я живу одна. У меня нет садистских наклонностей. И вообще, где ты сейчас? В каком районе?»

Похоже, я его озадачила. Он опять ненадолго замолчал. Очевидно, решая, стоит ли наводить тень на плетень, ведь теперь наши игры закончились.

Наконец он ответил:

«Я еще на работе. Это в районе “Семеновской”. Минут через десять собирался ехать домой».

«Ты на машине?»

«Нет. Я не то чтобы трезв… Такси возьму, обычное дело».

«Приезжай! Мне очень грустно сейчас. Твое присутствие стало бы лучшим лекарством. – И пока он не успел опомниться, приписала: – Я живу на “Кантемировской”. Когда ты сможешь быть?»

«Послушай, ты не грусти, ладно? Просто я не очень понимаю… да, думаю, ты и сама до конца не понимаешь, хотела бы ты среди ночи встречаться с незнакомым парнем… уставшим, издерганным и голодным».

Так, так, так. Кажется, молодой человек сопротивляется из последних сил!

Я быстро набила:

«Голодным – это не проблема, сейчас напеку блинов. Уставшим и издерганным? Так это пройдет, как только ты перекусишь. Что тебя еще смущает?»

«Знаешь, как и у любого человека, у меня есть предрассудки. Я, например, совершенно не хотел бы испортить о себе впечатление при первой же встрече. По состоянию чувствую, буду никакой: плохим собеседником, еще худшим любовником (уж прости за откровенность). Оно тебе надо?»

«Мне все равно. Я хочу тебя видеть!»

«Да зачем я тебе? Честное слово, самому неприятно разводить демагогию, когда девушка уже готова напечь для меня блинов. Но все-таки… объясни!»

«Так ты едешь?»

«Ладно, да!»

Дожала-таки я тебя, голубь мой ясный!

Моей радости не было предела. Снабдив своего полупризрачного героя адресом и напутствием на дорожку, чтобы не забыл заскочить в магазин за спиртным, сигаретами и сметаной к блинам, я принялась за дело.

Перво-наперво замесила тесто. Пока оно настаивалось, занялась собой. Перетащив к зеркалу, которое Витька поменял на целое зеркальное полотно, несколько платьев, стала продумывать свой внешний вид. Хотелось быть и такой, и сякой, и разэтакой. Но лучше простенького белого сарафана так ничего не придумала. Откровенно и мило. И пусть не думает, что я любыми путями хочу затащить его в койку. Тем более еще неизвестно, какой он сам из себя.

Я вдруг перепугалась. А ведь действительно! Что, если он окажется старым, с неприятным специфическим запахом? Хотя нет! Он назвал себя парнем, даже не мужчиной. Значит, скорее всего, он молод. А если он толстый? Бесформенный, как мешок с гнилыми грушами? Или страшный как смерть? Нет, оно, конечно, мы можем с ним просто посидеть, поболтать о том о сем. Я накормлю его блинами. Но ведь прав он был, когда написал: «Оно тебе надо?»

Тем не менее, что бы я ни думала, любопытство одержало верх. И я продолжила подготовку методичным наведением чистоты. Формальная пробежка с тряпкой, одергивание примятого покрывала, вынос лишних предметов за пределы комнаты. Кажется, все!

Впихнув напоследок на антресоль кое-какие коробки, в основном с летней обувью и со старыми DVD, я убрала стремянку на место. Еще раз осмотрела себя в зеркало – так, сарафан, прическа, верхняя пуговка. И, наконец, приступила к блинам.

Сварганив целую стопку, я взглянула на часы.

Не понимаю, сколько он может добираться! По ночной Москве, без пробок… ну, хорошо, плюс еще двадцать – тридцать минут на посещение магазина. Но все равно он мог бы уже доехать раз сто. Как же я не догадалась взять у него телефон? Хотя он и сам бы мог позвонить: свой номер я оставляла. Не может же он вот так взять и не объявиться совсем! Он знает, что я его жду. И не просто жду, а готовлю ему ужин.

Ни звонка. Тишина.

Прошел еще час. Мои блины, хоть и накрытые, успели остыть. Ждать больше не имело смысла. Теперь я уже была уверена, что Альбинос не собирался ехать ко мне. Сказал «да», лишь бы я от него отцепилась. А сам вышел из офиса, поймал такси и преспокойненько поехал прямиком к себе домой. А может, он и писал мне из дому? А про работу сказал, чтобы я понимала, какой он уставший, раз засиживается до двух часов ночи.

Расстроенная дальше некуда, я на всякий случай вылезла в Интернет. Не питая, впрочем, особых надежд. Каково же было мое удивление, когда я обнаружила от Альбиноса послание, отправленное мне пятнадцать минут назад. В нем он писал:

«Сударыня, простите! Знаю, что Вы думаете обо мне. Но честно, я не посмел бы… Не теперь! Вышел из супермаркета где-то уже там, в Ваших краях, – и понял, что не захватил с собой бумажку с адресом. Согласен, едва ли меня можно назвать собранным малым, но со мной такое случается иногда. Особенно когда я вымотался.

Постскриптум. Я раскаиваюсь и сожалею, что так вышло. Как знал, что облажаюсь при первой же встрече. Серьезно, прости!»

Лучше бы он ничего не писал. Прочтя это откровенное вранье, я разревелась как школьница. Мне было не просто обидно. Мне стало по-настоящему страшно. Неужели я старею? Неужели, кроме Витьки, я уже никого неспособна привлечь?

Следующие два дня я доказывала всему миру, и прежде всего себе самой, что это не так. Я назначала встречу за встречей. Невзирая на возраст, социальное положение и гражданство своих оппонентов. Мой телефон не смолкал. Я не успевала отвечать на звонки еще не завоеванных и уже покоренных мною мужчин.

К концу второго дня я опомнилась. Что я делаю? Зачем мне все эти люди? Срочно приобрела новую сим-карту и оградила себя от нежелательных вызовов.

На работу я по-прежнему не ходила, каждый вечер справляясь у Оксанки, как настроение руководства. Подруга поведала много любопытного.

Во-первых, Миша пребывал в странной задумчивости. Ни с кем не разговаривал и никого не желал у себя принимать: ни сотрудников, ни клиентов.

Во-вторых, Вероника, нарвавшись как-то на пьяного Васю, сообщила, что член всевозможных ассоциаций – хам и невежда. Теперь она с нетерпением ожидала моего выздоровления (поскольку, исходя из общего настроя, сделала вывод, что я здорово переохладилась в нижневартовских льдах). Тем не менее перспектива снять фильм о человеке с большой буквы «Ч» ее до сих пор привлекала.

И, в-третьих, сама Оксанка получила от Дани то, что хотела: нежность и силу. У них наметилось что-то вроде долговременных отношений.

Тем проще оказалось стрясти с Даниила обычные купюры вместо фальшивых.

Произведя обмен, я поехала встречаться с Сорокиным. И мы проговорили о предстоящем ток-шоу более трех часов.

Шеф-редактор разложил все по полочкам. Начиная с того, чем он руководствовался при выборе ведущего, и заканчивая моим туалетом (здесь подвох крылся в том, что не все цвета одинаково выигрышно смотрятся на экране). Потом он сказал, что каждую свою реплику я должна продумать заранее. Импровизировать можно, но только в том случае, если ничего другого уже не останется. Кроме того, среди приглашенных не должно оказаться случайных людей. Поэтому не позднее, чем за два дня до начала съемок, мне надлежит оповестить его, кого я хочу привлечь со своей стороны. Всеми прочими гостями он уже занимался самостоятельно.

В качестве противоборствующей стороны предполагалась недавно взошедшая звезда – Соколовский со своим продюсером Лерой. Мне было решительно все равно. Пусть бы это даже были Бивис и Бадхед, лишь бы разразился скандал.

По нашим с Ваней задумкам, это шоу должно было перерасти в настоящую свалку. В столкновение интересов, в грызню. Чтобы Интернет потом еще месяц пестрел заголовками: «Арбатский музыкант избит известным продюсером», «Соколовский осрамился на всю страну», «Позор Соколовского». Ваня обещал из запоминающихся моментов сделать нарезку и дополнить информацию видеороликами. Так чтобы непременно звучало упоминание о Кощее и его легендарной группе.

Итак, решающий день приближался. Пора было вести своего протеже на преображение.

Кощей долго ломался и пританцовывал, прежде чем я убедила его, что гламурных барышень вид его сальных паклей может насторожить. Но в конце концов все-таки согласился. Тем более что ехать нам предстояло недолго. Всего каких-нибудь пару остановок на метро.

Агентство Руслана находилось на Курской. Выбравшись на поверхность, мы двинулись по имеющемуся у меня описанию в сторону белых башен. По дороге я всячески старалась держаться от музыканта подальше. Вдруг люди решат, будто я спуталась с привокзальным бомжем? А что, очень даже запросто. Драные джинсы, куртка, местами заношенная до дыр, и вытянутая черная шапка – все это так роднило Кощея с этой специфической публикой. Впрочем, и сам Шурик, засунув руки в карманы, сумрачно брел вперед, не обращая на меня никакого внимания. Только когда дошел до искомого здания, замялся у арки:

– Нам сюда?

– Предположительно, да… – я огляделась по сторонам: – Ну точно. Вон указатель!

Мы свернули во двор и сразу же увидели кичливую красно-желтую вывеску. Ниже имелись крыльцо в несколько высоких ступеней и дверь с кокетливой колотушкой вместо звонка.

Кощей постучал. Причем колотушка его настолько позабавила, что он несколько раз вкатил мне ею по темени, правда несильно. Вышел охранник – тучный субъект в элегантном костюме и с малость припухшей физиономией.

– Мы к Руслану, – произнесла я пароль.

– Пожалуйста, – враждебно осмотрев моего спутника, отозвался секьюрити. – Руслан Вениаминович у себя. Кто-нибудь из сотрудников вас проводит.

Мы двинулись по маленькому коридорчику и оказались в зале – таком большом и нарядном, что мне почудилось, будто мы угодили на чей-то неофициальный праздник. Здесь здоровый оптимизм выпирал отовсюду. От керамических побрякушек, подвешенных кое-как, от прозрачных сосудов с сине-зелеными камушками на дне, от бабочек, мышат и щенков на веселых гравюрах. Но главное, от беспрестанно улыбающихся парней и девчонок, обступивших полукольцом человека в канареечном смокинге.

– Боже мой, Руслан! – воскликнула я, и человек-канарейка, вздрогнув, обернулся.

– Ирочка! My God!

Вот уж, кто действительно был рад меня видеть. Хозяин компании так растрогался, что глаза его заметно увлажнились.

– Ну и дела, – говорил он, пока мы поднимались наверх в его кабинет. – Я и не думал, что буду по вам так скучать. Как там Оксанка? Хоть бы раз позвонила за все это время.

– Ничего. Скоро увидитесь на ток-шоу. Я надеюсь, вы с Арсеном там будете?

– Ну, разумеется, раз ты нас приглашаешь.

По лицу Руслана пробежала легкая тень. «Ага, небось опять поругались, – догадалась я. – Ох, и вздорная девица этот Арсений! Нет, определенно быть мужчиной ему подходит больше!»

Вслух я спросила:

– Ну и как? Что ты думаешь по поводу бывшего каскадера?

Имиджмейкер, будучи в курсе легенды, внимательно осмотрел Кощея. Теперь мы находились в его святая святых. Здесь больше не было смешных безделушек, а только высокие стеллажи со стопками глянца, письменный стол да стоящие в ряд манекены, облаченные в яркие ткани и разномастные парики.

– Ну-ка, разденься, – велел Руслан музыканту.

Тот, немного робея, снял с себя куртку и шапочку. Грязные лохмы, неспособные даже наэлектризоваться, тут же облепили худое лицо. Перед нами стояла калужская Яга.

– Н-да, – задумчиво молвил стилист, – пожалуй, стричь его не стоит. Разве самую малость. Бородку привести в порядок. Ну и, разумеется, переодеть. Кстати, было бы неплохо проколоть ухо.

– Чего? – взбунтовался Кощей. – Может, еще пирсинг в пупок?

– Это лишнее. А вот пара перстней, пожалуй, не помешали бы… Ирочка! – обратился Руслан ко мне, – ты как, располагаешь временем? Я к тому, что работа займет у меня, как минимум, часа два, а то и все три. Будешь ждать или попозже придешь?

– Нет, ждать мне не хочется. Лучше уж пока пробегусь по магазинам. Сама еще не решила, в чем завтра на съемки идти. А ты что посоветуешь?

– Я посоветую любые оттенки насыщенно-красного: алый, брусничный, цвет спелой вишни. Тебе подойдут абсолютно любые. Но только никаких свитеров или водолазок. Не закрывай свою шею, она у тебя лебединая… – Руслан перевел взгляд ниже и впервые заинтересованно осмотрел мою грудь. – Ну, в этом плане тебе похвастаться нечем. Так что особенно не оголяйся.

Эти слова вызвали решительный протест со стороны Кощея.

– Что за фигня? – вытаращился он. – Маленькая упругая грудь, по-моему, гораздо прикольней.

– Здесь речь не о твоих сексуальных предпочтениях, – сухо осек его имиджмейкер. – Я говорю о правилах хорошего тона. Ну а вообще, – это уже снова мне, – вещи сами нас выбирают. Так что, как только почувствуешь – это твое, бери, не раздумывая.

На том и порешили. Я, спросив у Руслана, где здесь можно наткнуться на приличный бутик, отправилась за нарядом. А Кощей остался в надежных руках короля перевоплощений.

Время шло медленно. Особенно если учесть, что в первом же магазине, куда я зашла по совету стилиста, меня снабдили всем необходимым. Начиная от эффектного пурпурного платья классического покроя с глубоким декольте до кровавых капелек на мочках ушей. В комплекте к серьгам прилагалось рубиновое колье, а к платью – длинные экстравагантные перчатки, которые я, подумав, решила не надевать.

Как скоротать время, мне посоветовали все те же продавцы-консультанты – Вера и Леля, если верить именным бейджам.

– Сходите в кантри-бар. Здесь недалеко, и место приличное.

Так я и поступила. Заказала себе двойную порцию глинтвейна, поскольку страшно замерзла. И целый час била баклуши в ритмах музыки вестерн.

Наконец раздался звонок от Руслана.

– Ну что, госпожа продюсер, – загадочно начал он, – мы уже заканчиваем. Можете подходить. Только уговор – в обморок не падать!

– А что, есть от чего?

В трубке послышался раскат бархатистого смеха, выражающего высшую степень самодовольства.

– Подходи и увидишь.

– Руслаша! Сразу скажи, сколько я тебе должна? А то я, кажется, не вписалась в ресурсы.

– Нашла о чем спрашивать. Мы же свои люди? Значит, сочтемся.

Заинтригованная словами Руслана, я аллюром понеслась по длинному переулку, продираясь сквозь разыгравшуюся метель, к заветному крыльцу с колотушкой.

Снова припухший охранник. Праздничный зал. Короткая лестница.

– Тук-тук, к вам можно? – постучалась я в кабинет имиджмейкера.

На звук обернулся мужчина – высокий, недурно сложенный. Он был один и стоял, заложив руки за спину и наблюдая за мной. Я тоже присматривалась к нему. Неужели Кощей? Да быть того не может!

Черные облегающие штаны. Белая рубаха навыпуск. На груди – приличных размеров распятье. Ноги в устрашающих гриндерсах.

– Шурик, это ты? – робко предположила я.

– Вот тебе раз, – усмехнулся человек до боли знакомым голосом, – прикид поменяли, так ты теперь и не узнаешь?

Я подошла поближе. Лицо музыканта с собранными в гладкий мушкетерский хвост волосами и ухоженной бородой смотрелось намного приличней. Да и серьга в виде тоненького кольца придавала шарма. А все-таки пластика лишней бы не была.

Тем не менее Кощей из гадкого утенка сделался лебедем. Учитывая его талант разбивать юные сердца, можно было не сомневаться, что со станка сошел новый секс-символ.

– Ну, Шурик, – выдохнула я, – вся женская часть населения в наших руках.

– Да куда они денутся, понятное дело…

Тут откуда-то возник запыхавшийся Руслан.

– Эх, черт! – воскликнул он. – Жаль, что я не застал вашей встречи. Было бы любопытно взглянуть на произведенный эффект. Ну что? Каковы впечатления?

– Руслаша! Ты гений! – искренне восхитилась я.

– А то! – Стилист с гордой улыбкой развернул сверток, который принес с собой. В нем оказались кожаное пальто на меховой подстежке, шарф крупной вязки и шапочка, чем-то напомнившая тюбетейку Арсена, только из кожи. – Надевай!

Он помог влезть Кощею в пальто. Потом, сделав из шарфа небрежную петлю, накинул ее музыканту на шею. И довершил образ Шурика головным убором, надвинув его по самые брови.

На обратном пути я с трепетом прижималась к Кощееву плечу. До чего же он мне теперь нравился! Да и сам он будто вырос на две головы. Нес себя с достоинством, словно из арбатского королька стал в одночасье господином Вселенной.

Я даже поехала бы сейчас в его коммуналку и без всяких музыкальных прелюдий отдалась бы за одну только выпрямленную осанку. Я уже не говорю о парфюмерных нюансах, которые дразнили меня своими горчащими нотами, заставляя снова и снова отыскивать среди них ностальгию по Мише.

Впрочем, Кощей меня к себе не позвал. Мы расстались в метро, договорившись о встрече.

– Будь в клубе за сорок минут до начала ток-шоу! Или, если хочешь еще настроить аппаратуру, приезжай за час-полтора.

– Попытаюсь.

Потом мы разъехались, каждый в своем направлении. Я – к себе на кладбищенское подворье, а он – на улицу задумчивых фонарей.

Наверное, это и к лучшему. По крайней мере, я успела еще раз прорепетировать текст своего выступления. Повесить на плечики платье. Разложить под ним, как под рождественской елкой, все прочие атрибуты моего туалета. И пораньше лечь спать.

Я как знала, что с рассветом меня начнут одолевать звонками. Не иначе, полгорода связалось со мной в это утро.

Сначала объявился Сорокин – поставить меня в известность о том, что все приглашенные подтвердили свое участие в телепроекте. Среди них ожидались известные деятели культуры: литераторы, искусствоведы, актеры, а также собратья Кощея по цеху – музыканты. Потом прорезался Дмитрий с радостной новостью о том, что он набился в программные осветители. Следом Руслан с Арсеном выясняли, где и когда они смогут меня лицезреть. После этого Дорохова, заикаясь, сообщила о том, что она страшно волнуется и, вообще, ее гнетут дурные предчувствия. Потом я сама позвонила Кощею. Удостовериться, что в планах строптивого королька не возникло случайных заминок. Тот уверил, что все на мази.

Что ж, теперь оставалось только вылезти из постели и приступить наконец к сборам.

Когда я уже извивалась у зеркала, пытаясь справиться с молнией на спине, раздался новый звонок. Это были позывные Талова.

Бросив тщетные потуги, я ринулась к телефону.

«Пожалуйста, Миша, – взмолилась я про себя, обхватив телефон двумя руками, – сделай что-нибудь, чтобы загладить свою вину. Скажи, что все еще любишь. Растопи мое сердце. Не заставляй и дальше оставаться к тебе такой же холодной».

Тем не менее в трубку я произнесла с определенной долей суровости:

– Что, Талов, снова будешь грозить увольнением?

– Ира, ответь мне, пожалуйста, – раздался спокойный Мишин голос. – Что ты делаешь? Ты больше не хочешь работать у меня? Если нет, так и скажи. Я ведь все заказы отодвигаю до твоего возвращения, а ты не являешься. Телефон изменила… еле у Олега дознался. Ради чего все это? Я не понимаю. Вздумала скрываться от меня? Но зачем? Я ведь тебя не неволю. Хочешь уходить – уходи…

– Слушай, Талов, – процедила я (в душе боролись злость и отчаяние). – При чем здесь ты вообще? У меня симка полетела. А в целом я была нездорова. Сегодня закрою больничный и завтра приду.

– Что с тобой было?

– Болезнь любви. Слышал про такое?

Миша устало вздохнул:

– И как, излечилась?

– Целиком и полностью. А теперь извини, очередь к терапевту подходит.

Мне, действительно, уже было пора. Еще немного, и я начала бы опаздывать. Поэтому плюнула на молнию, решив, что на месте попрошу Оксанку урегулировать этот вопрос. Взяла пакет со сменной обувью и поехала в клуб. Стараясь не думать по дороге о состоявшемся только что разговоре. Негоже это, портить себе настроение накануне решающего события.

Черная полоса нагнала меня в тоннеле, на подъезде к «Коломенской». Поезд застрял в этом темном загоне минут на пятнадцать. А дальше нас ссадили на платформу и предложили воспользоваться наземным транспортом. Очевидно, что-то произошло на путях.

И тут я совершила свою главную ошибку. Нет бы мне, дождаться следующей электрички и кое-как, пусть с остановками, доковылять до пересадочной станции. Но нет же! Я, как исполнительная гражданка, кинулась выполнять наставление диспетчера. Выскочила в город и стала останавливать машину. А в результате влетела в такую пробку, что если бы не додумалась вылезти на Даниловской площади и спуститься снова под землю, то на ток-шоу не попала бы уже никогда. А так я прибыла всего лишь с небольшим опозданием.

У дверей меня встретил пунцовый Сорокин.

– Ты что, мать твою! – путаясь в громоздких нецензурных выражениях, заорал он. – Все давно собрались! Тебя одну ждут!

Рядом с ним стояла какая-то женщина, которая при моем появлении с готовностью шагнула навстречу, выхватывая из ридикюля ватный тампон. Промокнув им мое распаренное лицо, она пробежалась по лбу и щекам кисточкой с косметическими белилами. Покачала головой, бормоча что-то вроде «какой отвратительный макияж». И исчезла.

Мы с Ваней галопом помчались в фойе. Пробегая мимо гардероба, я на ходу скинула с себя пальто, и его на лету изловил расторопный швейцар. Потом мы влетели по лестнице на второй этаж. И сразу окунулись в синевато-дымчатый сумрак.

– Все! – шепнул мне сзади Сорокин. – Двигай на сцену, когда объявят. Я пошел! – Сам махнул человеку в зеленом, прохаживающемуся по эстраде с придурковатой улыбкой, и, как по волшебству, растворился.

Я осталась одна.

Увидев меня травяной человечек моментально оживился.

– Ну что ж, дорогие гости! – выкрикнул он в микрофон. – Еще раз добрый вечер!

Пока он призывно подмаргивал в зал, выпрашивая аплодисменты, я впопыхах огляделась. Заметила множество столиков, скопление лиц, преимущественно печальных. И под разухабистый вопль «Поприветствуем первую участницу нашей программы, Ирину!» поднялась по ступенькам.

На мне сошлись два луча – один красный, другой бледно-желтый. Где-то сбоку дернулась камера, и ее одинокий глаз бесстыдно уставился на меня. Он отслеживал, как на негнущихся ногах я продвигаюсь по сцене. Как, вместо того чтобы непринужденно помахивать публике, защищаюсь ладонью от яркого света. И возможно, от него не укрылось, что вместо улыбки по лицу расползлась клейкая трещина.

Вдобавок ко всему, дойдя до середины, я вдруг вспомнила, что спина моя до сих пор оголена и травяной человечек наверняка уже это заметил. А если съемка ведется из нескольких точек, то дней через десять заметят и миллион-другой телезрителей.

Боже-боже, неужели снова придется прибегать к советам психологов? Давай, Чижова, соберись! У тебя все получится!

Тем временем, как только в мой адрес отзвучали жиденькие хлопки, ведущий образовался рядом:

– Добрый вечер! Представьтесь, пожалуйста!

– Здравствуйте! – потихоньку овладевая ситуацией, обратилась я к зрителям. А потом все громче и уверенней: – Меня зовут Ирина. Я являюсь продюсером молодой группы «Короли и капуста». И сейчас, как никогда, я хотела бы поговорить с вами об одиночестве. Жаль только, тема дискуссии у нас сегодня другая. А ведь это так страшно, когда женщина вдруг остается одна. Порой доходит до смешного. Вот вам банальная ситуация. Нужно ехать на торжественный вечер, но даже некого попросить застегнуть тебе молнию на платье. И если ты не йог, то все – жизнь под снос… Уважаемый ведущий, у меня надежда только на вас. Вы не поможете? – Откинув волосы, я подставила травяному человечку свою спину.

Тот сначала аж отшатнулся. А потом, делать нечего, сконфуженно улыбаясь в зал, аккуратно потянул за молнию.

На этом моменте публика разразилась где одиночным смешком, где возгласом одобрения, а в целом гораздо более убедительными овациями, чем при моем появлении.

Отлично! Теперь все будут думать, что это такой рекламный трюк, который я использовала для того, чтобы сразу привлечь к себе внимание. Довольная собственной выходкой, я послала зрителям воздушный поцелуй. Потрясла ведущего за руку. А затем направилась на свое место (поскольку я была первой, то хотя бы в этом оставила право выбора за собой). Заняв небольшой мягкий диванчик, расположенный с левого края сцены, я наконец-то осмотрелась как следует.

По центру эстрады параллельно стене возвышался большой подковообразный щит, который одновременно выполнял функции ширмы. С моего места мне было видно, что за щитом имеется дверь, – и, скорее всего, именно там готовились сейчас к своему выходу музыканты. Щит поделили на две половины. На черной было написано «бренд», на белой – «искусство».

«Ага, – сопоставила я, – значит, мы выступаем от “светлых”, а те, стало быть, от “темных”. Эге! Это они Кощея не видели, а то сразу бы догадались, кто здесь в действительности является жителем сумрака…»

Неожиданно я заметила какое-то движение наверху. Подняла глаза и увидела, что кто-то с фанатичным пылом машет мне рукой. Судя по тому, что другая рука придерживала фонарь, бьющий красным лучом, это мог быть только Дмитрий.

Ну, слава богу, хоть одно знакомое лицо!

Окончательно освоившись, я переключилась на потуги травяного человечка раскачать толпу. Он рассказывал о том, какую точку зрения в сегодняшних прениях буду отстаивать я. В двух словах это звучало так: долой с книжных полок всякую разрекламированную шелуху – пусть не мешает произрастанию новых Достоевских и Буниных. В кинематографе держим равнение на Феллини. И тому подобное под обобщающим заголовком «Свободу талантам!».

Когда его красноречие по данной теме иссякло, он, возвысив голос, воскликнул:

– А сейча-а-ас… – и сделал эффектную остановку. Скорее всего, для того, чтобы подать условный сигнал. Потому что сразу вслед за тем из-за потайной двери выскользнула «перекись водорода» в человеческом облике. И пока ее выход не объявили, встала за ширмой, повернутая ко мне нервным профилем. – Встречайте продюсера Жени Соколовского – Леру-у-у-у!

В зале захлопали, а кто-то один, не удержавшись, выкрикнул: «Браво!» Под этот гвалт «перекись» торжественно явилась народу. Надо сказать, одета она была странновато: в какой-то ярко-оранжевый балахон и гофроподштанники. Я уж молчу про безумную асимметрию, из-за которой возникала иллюзия, будто волосы Леры кто-то нарочно перетянул с одной стороны головы на другую.

– Всем добрый вечер! – прокуренным голосом поздоровалась моя оппонентка. – Я вижу, что в зале сегодня собралось много моих друзей! Это приятно. Надеюсь, они поддержат меня в моем сегодняшнем выступлении?..

Тут я немного отвлеклась, потому что какой-то очкастый субъект, сунувшись с фотокамерой, ослепил меня своей вспышкой. А когда секунду спустя он возник уже рядом с Лерой, то запечатлел ее передающей микрофон ведущему. Так я и не поняла, к чему она про друзей завернула.

Начался поединок. Предварительно поведав точку зрения «темных», травяной человечек уступил право первого голоса им.

Лера сидела на противоположном краю абсолютно спокойная. Прежде чем приступить к обвинениям, она поправила пережженную челку, и я на секунду увидела ее второй глаз (как ни странно, он оказался на месте и даже не был затянут бельмом).

– Если хотите знать мое мнение, – немного нараспев заговорила она, – то я вообще не понимаю, о чем мы собираемся спорить. Каждый из нас хотел бы видеть в искусстве талантливых авторов, исполнителей и так далее. Но мы с вами живем в современном обществе, господа. Не надо об этом забывать. Есть спрос на попсу. Огромный спрос. Знаете, я недавно зашла на один женский форум, там обсуждали знаменитостей. И только одно сообщение из ста двадцати было о том, что звезда – это, прежде всего, талант. Остальные обсуждали внешность. То есть, по сути, люди восторгались гением пластических хирургов и косметологов, но отнюдь не актерской игрой или вокальными данными. Когда я только пришла в этот бизнес, то силилась вкладывать деньги в действительно стоящих авторов. Но неизбежно пришла к тому, что поэзия и уж тем более философия давным-давно никого не интересуют. Такова наша реальность. Бренд – это марка, лицо. Это умение преподать себя, завести толпу. В данном случае я говорю об эстраде. Между прочим, – обратилась она непосредственно ко мне, – пока у нас было время, я пообщалась с вашим музыкантом. Совсем 299 неглупый молодой человек. Но вы знаете, вам никогда не сделать из него кумира. Помяните мое слово!.. Все. Я высказалась.

Ведущий тут же выбросил вперед свое тщедушное тельце. Отобрал у Леры микрофон и передал его мне. Сразу, без лирических отступлений, во время которых я могла бы собраться с мыслями.

Все мои домашние заготовки как-то сами собой утратили актуальность. Многое из того, что я собиралась сказать, озвучила Лера. В частности, про ненужность поэзии и раздутый спрос на попсу. Только я хотела сказать это в обличительном смысле. Но не повторяться же.

– Э-э, – произнесла я в микрофон. Ага, кажется, всплыла одна заготовочка! – Засилье бренда в искусстве – это неоспоримый факт, – веско доложила я.

И тут, что называется, Остапа понесло. Язык включился в работу сам по себе и застрочил без перерыва, как автомат Калашникова, опережая деятельность мозга на доли секунды.

Я говорю-говорю, а в голове стучит: «Что я несу, это не я! Это не я, честное слово!»

Подключить интеллект к моей вещательной волне так и не довелось, поэтому закончила я так:

– Группа «Короли и капуста» станет открытием года. О ней снимут блокбастер, напишут бестселлер и выпустят компьютерную игру. Мы все станем пить ряженку в бутылках от «Королей и капусты». Их портреты появятся на тетрадях, на школьных ранцах. А парфюмерные фабрики Франции выпустят сразу две новые линии – «короли» и «капуста». Все!

Я тоже высказалась.

Как ни странно, но в зале установилась гробовая тишина. Даже травяной человечек растерянно покрутил своей маленькой головкой, чем-то похожей на косточку абрикоса. Однако он довольно быстро взял себя в руки.

– Что ж, Ирина, – бодро воскликнул он, – думаю, не на меня одного вы напустили тумана со своей чудо-группой. Давайте пригласим музыкантов на сцену.

Тут я увидела, как за ширмой возник Кощей.

При одном только взгляде на него я едва не свалилась с дивана. Ибо это было прежнее чучело в драных джинсах и клетчатой рубахе. Разве что с вымытой головой.

– Ита-ак, – не унимался ведущий, – встречайте! Лидер группы «Короли и капуста» – Александр Вьюнок!

Шурик размашисто вышел на сцену.

Встретили его довольно тепло. И даже послышался тот же голос из зала. Теперь он скандировал: «Даешь ряженку!»

Заполучив микрофон, Кощей произнес:

– Рас-с, рас-с… сосис-сочная… – Потом обратился к народу: – Во-первых, сразу хочу сказать, что наша группа называется «Орден креста». А во-вторых, ряженку вам будут давать при коммунизме. И то исключительно за вредность.

Раздался гул. Я вот только не поняла, что он означал – возмущение или удивление.

– Хм, как странно! – выкрутился травяной человечек, хотя тоже был явно удивлен. – Почему же тогда ваш продюсер называла вашу группу «Короли и капуста»?

– А я почем знаю? Перегрелась, наверное. Она у нас вообще Ира Неврубалова.

Меня бросило в жар.

Господи, какая еще Неврубалова?! Он что, бредит? Неужели так разозлился на то, что я опоздала, или кто-то уже успел его довести?

Мне на выручку подоспел ведущий.

– Ну, может быть, – предположил он, – Ирина сочла, что для выхода на большую сцену вам лучше обратиться к классике? Как известно, ассоциации порождают спрос. Это так? – Он перевел взгляд на меня.

– Истинно так… – В знак благодарности я прикрыла глаза.

– Да какие там ассоциации? – встал на дыбы музыкант. – Кто сейчас читает О’Генри? В этом зале есть хотя бы один?

По рядам снова прокатилась волна, теперь уже точно неодобрительная.

Я похолодела.

Ведь сто раз повторяла ему: не дерзи аудитории! Чую, еще немного – и он загнет свою коронную шутку про паркет. Однако Лера смотрела на моего протеже с нескрываемой симпатией.

Находчивый ведущий тем временем решил сменить тему.

– Скажите, Александр, я слышал, раньше вы работали каскадером? Потом у вас была травма, несколько лет вы были парализованы. Расскажите нам об этом поподробнее.

Ну, слава богу! Я расслабленно откинулась к спинке дивана. Сейчас он не должен наломать дров. Историю Арсена Шурик выучил назубок. Про сложный трюк с перелетом на мотоцикле через целый ряд бочек. Про неудачное падение. Про перелом позвоночника…

– Да что это за гонево! – возмутился Кощей. – Кто это придумал, вообще? Я что, похож на инвалида?

«Так, достаточно! – Я незаметно поднялась. – На инвалида буду похожа я, если немедленно отсюда не исчезну».

– Я вообще нигде не работал и не учился. Только в школе до восьмого класса. В начале девяностых я приехал из Витебска в Москву, потому что мой город для меня морально устарел…

Еще незаметнее я продвинулась к стене и слилась на ее фоне с бордовой обивкой.

– Дальше я стал зарабатывать деньги, исполняя на Арбате хиты тех времен: «Что такое осень» Шевчука, «Гуд бай, Америка» «Наутилуса». А сейчас я зарабатываю своими песнями. Вот хотел исполнить их вам, да администрация клуба не согласилась со мной, что у них тут дерьмовый звук. Пришлось распустить всю команду по домам…

«Ах, так вот в чем дело! Обидели мальчика», – подумала я напоследок, проползая по стене. В следующую секунду я уже скрылась за ширмой, и до моих ушей донеслось:

– Но раз уж вы тут все собрались, я исполню несколько своих песен…

Боже!

Я распахнула потайную дверь и ворвалась в тесную комнатенку, переполошив своим появлением какого-то слащавого юношу, который, спасаясь от безделья, играл в мобильный телефон. Очевидно, это и был Соколовский.

– Слушайте, что там происходит? – отойдя от испуга, спросил он.

– Там? – нервно дунула я на челку. – Там, извиняюсь, полная задница. Вы лучше скажите: как отсюда в гардероб попасть?

– Просто. Выходите, налево и до конца.

А дальше увидите лестницу. Не поблагодарив, я выскочила наружу. Действительно, коридор. Ну-ка, интересно, если повернуть направо, можно снова попасть в зал? Надо срочно выводить отсюда Дорохову. Иначе Даниил с Сорокиным ее на строганину пустят.

Я кинулась по бесконечно уходящей вправо дуге (очевидно, коридор шел вкруговую). Вскоре увидела две двери, расположенные друг напротив друга. Над одной висела табличка «Запасной выход». Другая на первый взгляд показалась мне запертой, но стоило мне надавить ручку до упора, как дверь поддалась. Я очутилась в темном помещении. Звуки из зала стали слышнее. Пройдя немного вперед, я коснулась вытянутой рукой чего-то мягкого. Было похоже на бархатный занавес.

Так и оказалось. Перещупав все складки, я наконец отыскала лазейку. Выскользнула в еще один закуток. И тут обнаружила проем, который соединялся с залом. Аккуратно высунувшись, я стала осматривать столик за столиком.

А на эстраде тем временем разворачивалась целая трагедия. Бледный травяной человечек валялся на освободившемся после меня диване и промокал платком взмокший лоб. Он, конечно, еще тужился сохранять равновесие и, наверное, только поэтому не рванул со сцены вслед за мной. Лера смеялась, уткнувшись в кулак. Кощей, выпрямившись в полный рост, закатывал глаза и орал в микрофон изо всех легких:

Бей, мой колокол, мой колокол, мой колокол-струна,

Собирай честной народ…

Бей, мой колокол!..

Не виновен Сатана,

Что священник в храме врет…

Зрители уже начали терять терпение. Некоторые из них переговаривались в полный голос. Иные и вовсе покидали свои места. Ток-шоу было безнадежно сорвано. И теперь мы с Оксанкой огребем неприятности по полной программе.

Какое счастье, что я ее наконец-то увидела! И какое счастье, что она сидела не с Даниилом, а с нашими лондонскими друзьями. И что Руслану в этот момент приспичило оглядеться по сторонам.

Я привлекла его внимание взмахом руки.

Судя по той готовности, с которой все трое встали из-за стола, они довольно скоро заметили мое исчезновение со сцены и уже меня поджидали.

Не говоря друг другу ни слова, мы тихо удалились проторенной мною дорожкой в темную комнату.

Только здесь Дорохова шепотом пискнула:

– Йо, ребята, кабздец!

– Тихо, Оксанка, слушай мою команду, – быстро сказала я. – Руслан, Арсений, вы где? – Глаза еще не привыкли к темноте, и я слепо пошарила рукой у себя перед носом.

– Здесь, – Арсен тихонько привлек меня поближе к себе, – говори…

– Так, мальчики, мне нужны здесь свои глаза и уши, чтобы знать потом, чем все это закончилось. Побудете?

– Без проблем, конечно.

– На связь выйду сама, поскольку нам с Оксанкой, вероятней всего, придется отключить телефоны. И еще. Руслан, за шмотки, которые ты для него покупал, я тебе все возмещу. Ты мне веришь?

– Вай! – раздосадовался стилист.

– Ну все, – шепнула Оксанка, – тогда мы двинули, пока не перекрыли вокзалы. А вам счастливо оставаться!

Напоследок мы все расцеловались. А потом разбежались в разные стороны.

Пока мы с Оксанкой неслись по коридору, нам не встретилось ни души. Но вот уже в фойе стали попадаться люди. И что было самым неприятным, многие из них меня узнавали. Даже не думая это скрывать, они тут же принимались, посмеиваясь, шушукаться.

В гардеробе было спокойней. Только один – какой-то франт в кожаном светло-рыжем плаще и той же выделки кепи – отирался у стойки и тихо говорил по мобильнику. Пропуская нас, он чуть подвинулся, но при этом не обернулся. Это хорошо. Вдруг какой-нибудь друг Даниила?

Мы с Оксанкой отдали свои номерки и, нервно переминаясь, стали дожидаться, когда нам выдадут нашу одежду. Тут только незнакомец, закончив беседовать, наконец воззрился на нас. Причем совершенно бестактным образом. Мы напряженно смотрели вперед, как Маркс и Энгельс.

– Лариса? – удивленно воскликнул назойливый гражданин и при этом почему-то потянул Оксанку за рукав.

Та было возмущенно дернулась, но тут же перешла к ответному изумлению:

– Алекс?

Теперь уже я заволновалась. Даже с перепуга стала влезать в дороховскую куртку.

Моя несостоявшаяся любовь, мой Лысый, стоял теперь в двух шагах от меня. И я сколько угодно могла разглядывать его лицо вблизи.

А он совсем не такой, как на той фотографии. Темные, серьезные глаза. Густые брови. Красиво очерченный рот. И разве за этими чувственными губами может скрываться такое гнилье?

Он тоже меня рассматривал. Причем с видом спортивного тренера, который как бы примерялся, достанет ли у меня сил, чтобы метнуть ядро до задних трибун. Впрочем, длилось это недолго.

– Э-э, мне, кажется, это не ваше, – сказал Алекс, указывая мне на куртку. – Позвольте я вам помогу?

Пока я, нервно хохотнув, стала разоблачаться, он обернулся к Оксанке:

– Лариса, вы не представите меня своей подруге? – Он придержал мне пальто, и я легко скользнула в рукава.

– Я не Лариса, я Оксана, – враждебно вжикнув молнией, отозвалась Дорохова.

– Ах да, простите. – Вид у Алекса был такой, как будто он чрезвычайно удивлен, что для кого-то это может иметь хоть какое-то значение.

– Знакомьтесь, – вздохнув, повела рукой Оксанка. – Это Ирина. Это Алекс.

– Ирина… очень приятно, – повторил мое имя забывчивый господин. – Вы затмили всех на сегодняшнем шоу. Честно говоря, я был от вас в восторге. Вы позволите? – Он мягко приложился губами к кончикам моих пальцев.

– Спасибо, но мне кажется, мой протеже превзошел меня по некоторым показателям.

– Это да, – подтвердила Оксанка, – но, может быть, мы уже пойдем?

Сердце глухо стукнулось. Как же мне не хотелось убегать вот так, без намека на продолжение. Однако Дорохова права: пора сматывать удочки.

– К сожалению, Алекс, мы вынуждены откланяться. Очень жаль, что наша встреча оказалась столь непродолжительной. Но, честное слово, мне было чрезвычайно приятно с вами познакомиться.

– А вы знаете, я тоже не собираюсь здесь ночевать, – предлагая мне опереться на его руку, заявил Алекс.

Похоже, он был не намерен так быстро со мной распроститься. От этого по телу прокатилась теплая волна. Что-то между нами завяжется. Обязательно. По-другому и быть не может.

– Идемте! – направляясь к выходу, продолжил он свое наступление. – Я приглашаю вас в ресторан.

Оксанка, не поняв, относится ли приглашение к нам обеим или только ко мне, на всякий случай промолчала. Хотя было видно, что она скорее выбросится с десятого этажа, чем пойдет куда-нибудь с этим субъектом.

Мы высыпали на улицу. Я, не удержавшись от соблазна, шла рядом с Алексом, держа его под руку. Дорохова семенила чуть поодаль и курила.

Да, надо думать, ей сейчас было несладко. Ведь в первую очередь Даниил спросит с нее. Как же так вышло? Он заплатил огромные деньги, а материал в эфир не пойдет. Сорокин, разумеется, ничего возвращать не станет. И будет прав. Он эти деньги отработал сполна. Другой вопрос, что ему теперь придется чем-то затыкать дырку в эфире. Но, думаю, неустойку он с нас не потребует. Все-таки сделка была нелегальной.

Н-да-а, как же нам быть с Даниилом?

– Ирина, вы чем-то озадачены? – прервал мои размышления Алекс.

– Да нет, скорее, подавлена. Настроение такое странное. Не отказалась бы сейчас от бокала хорошего вина.

– Ну что ж, у вас будет такая возможность. Гарантирую, что домой вы вернетесь в целости и сохранности. Я лично проконтролирую этот вопрос.

– Оксанка, ты слышишь? Нас обязуются доставить домой. Пойдем, выпьем по бокальчику?

Я специально задала этот вопрос, чтоб исчерпать двойственность положения. А вовсе не потому, что жаждала, чтобы Дорохова пошла с нами. Скорее, наоборот, мне бы очень хотелось остаться наедине с моей недавней мечтой. Очароваться им вновь. Лишний раз убедиться, что я тогда дала хорошего маху.

Оксанка не подкачала.

– Нет, ребята-демократы, только чай, – ответила она словами Высоцкого. – Притом пить я его буду в домашних условиях.

– Кстати, девушки, – встрял Алекс, которого ее ответ, кажется, очень обрадовал, – хотел спросить: а где вы познакомились?

– Мы вместе работаем, – ответила я.

– Правда? – глаза моего кавалера вспыхнули подозрительным огоньком. – Уж не та ли вы Ирина Чижова, в честь которой назван продюсерский центр?

«Ну, разумеется, та самая, а откуда вы знаете?» – чуть не воскликнула я. Но тут неожиданно вспомнила, что Алекс кем-то доводится Веронике – другом или даже родственником. А это значит, что уже завтра нашей начальнице станет все известно о внештатной деятельности ее сотрудников. И кто знает, как она на это прореагирует? Хотя почему? Я догадываюсь. Да и Оксанка тоже – судя по выпученным глазам.

Поэтому, вместо того чтобы набить себе цену, я горячо возразила:

– Нет, ну что вы! В мою честь названо только небольшое село близ Архангельска.

– Серьезно? Что за село?

Алекс впервые за все это время улыбнулся. И я увидела, что у него абсолютно ровные, пусть и не идеально белые зубы. Ну надо же! Эка его на той фотографии!

Тут вмешалась Дорохова:

– Село Кривые Рожи. Может, слышали? Это на северо-западе Архангельской области. – На этих словах они с Алексом обменялись неприязненными взглядами. После чего Оксанка взяла меня под руку: – Слушай, давай отойдем на пару слов, и я побегу?.. Не возражаете, Алекс?

– Конечно, – ледяным тоном ответил он. Мы отошли.

– Чижова, будь с ним поаккуратней, – серьезно сказала Оксанка. – Он очень себе на уме. И не вздумай напиться. Не дай бог, сболтнешь что-то лишнее. Вероника и без того грозится оставить тебя в этом месяце без зарплаты. Так что завтра как штык чтобы была на работе. Надеюсь, эйфория относительно сладкой продюсерской жизни развеяна?

– Молчи! Не сейчас. Ты куда поедешь? Домой?

– Обалдела? Там через час уже Даня со взводом автоматчиков будет. У родителей пережду.

– Да ладно, Даня нормальный мужик. Пообещай вернуть ему долг, и все у вас нормализуется. А дальше придумаем что-нибудь. Он как тебе еще, не разонравился?

Оксанка поджала губы:

– Пока нет, но рожать от него детей я не хочу. Это о чем-то да говорит.

– Ну, все! Крепись! Завтра увидимся на работе.

Мы чмокнулись. И Оксанка, бросив напоследок: «Прощайте, Алекс» (как мне показалось, с издевкой), торопливо пошла вдоль промерзших витрин. Я же снова подцепила своего кавалера под локоток.

Пройдя уютным Столешниковым переулком, где все уже было украшено к Новому году (начиная от мелких лампочек, опутывающих кроны деревьев, до рождественских колокольцев на магазинных крылечках), мы свернули в какой-то тупик. Здесь в самом конце располагался маленький кулуарный ресторанчик. На первый взгляд ничего примечательного. Но, войдя внутрь, я убедилась, что Алекс не решил на мне сэкономить, как я предположила вначале. Все было на высшем уровне.

Жаль только, что то, о чем мы с ним говорили, что пили и ели, я помню очень смутно. Помню лишь, что играла живая музыка и женщина с сильным грудным голосом исполняла джаз. Мы танцевали, и руки Алекса, становясь все настойчивей, жадно скользили по моему телу (так что, наверное, к концу этого вечера он знал мою анатомию не хуже меня самой). Что потом мы долго ехали куда-то, а после занимались сексом в какой-то странной квартире. И что этот секс был худшим за всю мою жизнь. Никто и никогда еще так грубо не использовал мое тело в собственных интересах.

Дальше все. Провал.

Наверное, я все-таки ненадолго заснула. Хотя мне казалось, что сквозь смутные и очень неприятные видения я была способна все слышать и ощущать. Тем не менее момент, когда Алекс вылезал из постели, я пропустила. И как он писал мне записку, в которой сухо просил оставить ключи у соседей.

Когда я открыла глаза, его уже не было.

Я понятия не имела, где я нахожусь. Выглянув в окно, я увидела двор. Самый обычный – с качелями, уродливыми гаражами-ракушками, домами, характерными для большинства спальных районов. Судя по обстановке в квартире, она была съемной. Из мебели – самый минимум: кровать, шкаф, телевизор. Кухонные полки пусты. Только на столе стояла недопитая бутылка коньяка.

Здесь я обнаружила еще одно послание от Алекса (оно было засунуто под бутылку: «Если будет совсем тяжко, прими граммов сто – полегчает»).

Лучше бы написал, как мне к метро попасть! Впрочем, советом Алекса я пренебрегать не стала. Меня действительно выворачивало наизнанку. И я не уверена, что виной всему было только похмелье. Это было такое утро, когда любому, сколько-нибудь слабому человеку непременно захотелось бы свести счеты с жизнью.

Я отыскала среди посуды широкую стопку. Наполнила ее коньяком и залпом осушила до дна. После чего сразу же заглушила вызвавший омерзение привкус сигаретой. Лучше не стало. Наоборот. Теперь заболело еще и внизу живота.

Так, нужно срочно выметаться отсюда! По крайней мере, выветрится запах этого дома, который теперь всю жизнь будет ассоциироваться у меня с болью и унижением.

Я решительно затушила бычок в кухонной мойке. Не обнаружив ведра, выкинула его в форточку. Приняла душ. Оделась. И, закрыв квартиру на ключ, позвонила к соседям.

Мне открыл мальчик лет одиннадцати.

– Привет, – сказала я ему. – Можно я оставлю тебе ключи от этой квартиры?

– Давайте! – Он с готовностью протянул ладошку.

Складывалось ощущение, что я далеко не первая, кто обращался к нему с подобной просьбой. Впрочем, о чем это я? Конечно, не первая. И думаю, не последняя. Ведь эту квартиру, я полагаю, Алекс снимает не для занятий научной деятельностью.

Как ни странно, при мысли об этом в душе шевельнулось нечто похожее на ревность. Неужели? Разве может он после всего, что было этой ночью, вызывать у меня интерес? Хотя почему бы и нет? Если бы он не был таким эгоистом в постели, если бы хоть чуть-чуть внимательней отнесся к тому, чего хочу я, скорее всего, я была бы им все-таки очарована. Мальчик уже несколько секунд смотрел на меня вопрошающе.

– Ах, да! – воскликнула я. – Ты не подскажешь, как мне добраться до метро? И кстати, как оно называется?

– «Беляево», – удивленно ответил ребенок. – Нужно пройти через двор, и сразу за большим магазином вы его увидите.

– Спасибо…

Пока я неспешно брела вдоль детской площадки, успела созвониться с Арсеном.

– Ну что? Как там прошло, любимый? – подставив лицо морозному ветру, промурлыкала я.

– Ты знаешь, все не так уж и страшно. – Арсен усмехнулся и добавил: – Любимая. Съемку не приостановили. Музыканта твоего, правда, на третьей песне тактично попросили заткнуться. Но зато по части вопросов-ответов ему не было равных. Ты знаешь, наблюдать за дискуссией было чрезвычайно интересно. У этого твоего Кощея на каждый выпад имелось настолько меткое и циничное замечание, что накала страстей, думаю, хватит ни на одну передачу. Впрочем, все равно не уверен, что все это пустят в эфир. Слишком рано ты сбежала.

Сама же я ничуть не раскаивалась, что ушла. Все, хватит! Кощей – отрезанный ломоть. Он совершенно непригоден для командной игры. Слишком неадекватен. Значит, с ним мы уже не сработаемся. И если я когда-нибудь еще надумаю заниматься продюсерством, то буду, как Лера, набирать себе среднеодаренных мальчиков и девочек и лепить из них то, что мне нужно. А пока зажиганием звезд я была сыта по горло.

В офисе привычно пахло кофе. Боже мой! Я как будто вернулась домой.

Вот мои братья и сестры, которых у меня ровно по паре. Сидят, несут ахинею, смеются. А скоро, минут через двадцать, явится мой супруг – глава семейства. И теперь я точно убеждена, что лучше него нет никого на всем белом свете. Только зачем-то с ним притащится страшная злобная тетка, которую лично я уже давно изгнала бы из нашего дома. И мы бы зажили дружно и счастливо.

Занятая примерно этими мыслями я тоже налила себе кофе и присоединилась к коллегам.

– Ну, Ирка, с возвращением, – сказала Графова. – Без тебя здесь все забуксовало. Его вельможество будет на седьмом небе от счастья.

– Ой, люди, сама успела соскучиться! – И я для чего-то запела: – «А волны и плачут и стонут, и бьются о борт коробля-я-я…»

– Чижова, прошу тебя, покажи мне эту сволочь! – вскричала Оксанка.

– Какую?

– Которая тебе на ухо наступила.

Олег, держа на весу блюдечко с чашкой, подул на кипяток.

– Мне, конечно, очень стыдно, – сказал он, – но это был я.

– Не ври! А то сделаю тебе больно. – Ладка привычно ущипнула его за щеку.

– Народ, народ! У меня есть предложение! – закричала я. – Давайте я вам сейчас исполню песню, а вы мне скажите, о чем она. Кто угадает, тому дам сто рублей… нет, пятьдесят, сто не наберу.

– Ладно, давай, – засуетились все, расчищая мне место на диване.

Одна Оксанка, уже знавшая эту уловку, в отчаянии вскричала:

– Только не тюри-ря! Умоляю!

– Молчи! – Я деловито вскарабкалась на диван.

Сосредоточилась, прикрыв глаза. Легко вошла в образ гарной деревенской дивчины. И заголосила: «В понедельник я баньку топила, ой…»

Пока я пела, Оксанка что только не делала: и рыдала на плече у Олега, и металась по офису с зажатыми ушами. В общем, всем своим видом показывала, насколько я ей отвратительна. Остальные, напротив, всячески меня поддерживали. Ладка и ДДА – аплодисментами, Олег – притоптыванием ноги и улюлюкань ем.

Когда мне оставалось допеть всего один куплет, неожиданно появились Миша и Вероника. Осекшись на полуслове, я со сконфуженным видом сползла с дивана:

– Здрасьте…

Талов закусил губу, остановившись передо мной и глядя очень серьезно. Вероника, не поздоровавшись, направилась к кабинету.

– Оксана, Ирина, я жду вас у себя! – холодно сказала она.

Миша смотрел мне прямо в глаза, и я не понимала, что он мне хочет сказать, как себя вести. Наконец он молвил, вздохнув:

– Да, девушки, поднимайтесь… – И пошел вслед за своей половиной.

Воцарилась немая пауза. Все понимали, что происходит что-то неладное, но ни у кого не было даже предположений, с чем это может быть связано. И тут мы с Оксанкой одновременно вскинули друг на друга глаза.

– Алекс? – односложно спросила она.

– Думаю, да.

Делать нечего, мы поднялись в кабинет. Миша в задумчивости стоял у окна. Вероника прятала в шкаф верхнюю одежду.

– Проходите, присаживайтесь, – с предостережением в голосе сказала она: дескать, давайте-давайте, сейчас я вам покажу, где раки зимуют.

Мы расселись, обменявшись прежде красноречивыми взглядами. «Врем?» – «Напропалую!..»

Талов повернулся к нам лицом, но продолжал все так же стоять возле окна, скрестив руки на груди. Он смотрел только на меня, и я снова не разгадала, что таит этот взгляд. Грусть? Укор? Чувство вины? Или прощание? А может… любовь?

Похоже, в его глазах намешалось всего понемногу. И я поняла лишь одно – наше расставание неизбежно.

– Итак, девушки, – приступила к разгрому Вероника, – ни для кого не секрет, что все тайное рано или поздно становится явным. И неужели вы думали, что я – такая дура, что ни о чем не узнаю?

Она налила себе воды и поставила стакан перед собой – очевидно воображая себя следователем по особо важным делам.

– Ирина, с вашей стороны было не очень-то умно выходить из игры. Именно это меня и насторожило…

Оксанка, сделав вид, что чешет лоб, украдкой покосилась: «О чем говорит эта безумная женщина?» Я едва заметно приподняла брови.

– Вероника! – осек свою пассию Миша. – Просто изложи суть претензии, и не будем тянуть резину.

– Хорошо. Суть претензии. Вы сказали нам, что съемка фильма в Нижневартовске находится под очень большим вопросом. А вчера вдруг неожиданно открылось, что ваш тюменский режиссер, Ирина, уже почти заканчивает ее.

– Я могу объяснить это!

– Не стоит, – противно сморщилась Вероника, – каждому, из здесь присутствующих, хорошо известен ваш талант наводить слепых на бревна. Все и так предельно ясно. Я вчера общалась не с этими вашими генеральными директорами и прочими, с которыми у вас, должно быть, существует договоренность. А нашла в Интернете телефон компании и поговорила с секретарем. Она мне выложила как на духу, что фильм такой они уже снимают. И что договор у них заключен с неким «Продюсерским центром Ирины Чижовой». Так что какой я из этого делаю вывод? Что вы с Оксаной оформили договор на себя и гонорар, соответственно, пошел в ваш карман, а не в фирму. Нет, господа хорошие, если вы такие умные, то работайте, пожалуйста, сами по себе. Мне такие сотрудники не нужны. – Она сделала из стакана глоток и поднялась. – Так что сейчас собирайте свои вещи. И на этом считайте, что наше сотрудничество закончено.

Лично мне возразить было нечего. Оксанке тем более. Она вообще была не в курсе проблемы. Ей только и оставалось, что удивленно хлопать глазами.

Когда мы уже с небольшими пакетиками вышли на улицу, вся гоп-компания вышла нас проводить. Ладка всхлипывала, и было видно, что еще чуть-чуть – и она разревется. Олег, беспрестанно вздыхая, чесал в затылке. А ДДА все никак не мог оторваться от Дороховой. Стоял, прижимая ее к себе, будто перед отправкой на фронт.

– Ну, все, – отлепив его, наконец сказала Оксанка. – Долгие проводы – лишние слезы. Авось свидимся еще. Идите, холодно на улице.

Бывшие коллеги, сделав нам на прощание по ободряющему жесту, вроде «виктории» и «о'кей», ушли. Дверь за ними закрылась. Для нас теперь уже навсегда.

Мы с Оксанкой, все еще не в силах в это поверить, спустились с крыльца.

– Блин, Ирка, как же так получилось-то, а?

– Да понимаешь, когда мне нужно было придумать причину, по которой мы на две недели исчезнем из офиса, я как раз с мамой по телефону говорила. Ну, она мне про эту вертолетостроительную компанию в Нижневартовске и выдала. Что дескать Зиськин поехал туда корпоративный фильм снимать. Я только кое-какие факты подтасовала, и получилась наша легенда. Вот такие дела…

– Екарный бабай! А я-то ведь грешным делом решила, что ты у нас такая умная – так гладко все сочинила.

– Да какое там!

Мы медленно брели по тротуару. Вдруг прямо напротив нас затормозил черный джип. Оттуда выскочил Лихоборский. Подошел и, с усмешкой глядя на Дорохову, спросил:

– Ну что, Оксана Александровна, поперли вас? – Отряхнул с ее волос снег и добавил: – Тебя посодют, а ты не воруй!

Она шлепнула его по руке:

– Не лапь, Лихоборский! Не для тебя меня, ягодку, мамка растила! А у Мишани твоего я копейки лишней не взяла, ясно?

– А ну как врешь? – весело спросил он.

– Не имею такой привычки, Сева.

– Серьезно? А вот интересно, когда ты мне лапшу вешала, что ваша фирма насчитывает более трехсот человек, а на самом деле там, кроме вас с Ириной да жены моей нынешней, никто не работал, это ты так… – он покрутил рукой, – шутила?

– Да. У меня очень своеобразное чувство юмора.

– Я заметил, – Лихоборский неожиданно стал серьезен… – И что ты теперь делать собираешься?

– Да уж с голоду не помру, не переживай! Вон пойду в «Аншлаг, Аншлаг» вместо Дубовицкой. – И Оксанка растянула губы в улыбке: – Здравствуйте, дорогие мои!.. Ну как, получается?

– Иди лучше в «Поле чудес», Дорохова. Там место хлебное.

– А ты на мои грибочки-то музейные роток не разевай! И так вон, какое пузо на Полькиных харчах отожрал! – Она с силой залепила ему в живот и, отбив кулак, болезненно ойкнула: – Ничего себе! Ты туда книгу, что ли, вставил?

– Нет, – он подошел к драчунье вплотную, – Полькины харчи колом встали.

«Так, – подумала я, – ну здесь уже начинаются эротические игры. Пора сваливать».

– Все, люди, я пошла, – кашлянув, сказала я.

Они синхронно повернули головы.

– Куда ты? Подожди меня, – замялась в нерешительности Оксанка, – сейчас вместе пойдем.

Пока он не видит, я покрутила ей пальцем у виска. И, напоследок чиркнув себя для убедительности по горлу, побежала догонять отходящий троллейбус.

Эпилог

С того времени прошло больше года.

Теперь вовсю бушевала весна – самое начало апреля.

Я, как всегда в это время, шла на работу. Через шумную Таганскую площадь с множеством переходов, заходя во все магазины подряд, читая по ходу движения рекламные вывески. Солнышко припекало. И мне было восторженно хорошо. Хотелось дышать полной грудью. Идти. Бежать. Любить всех на свете. Но уж никак не работать.

Оттягивая момент, я посетила аптеку, приобретя там ненужную мне гигиеническую помаду. Зашла в парфюмерию за гелем для душа. В книжный магазин, где из рекомендованных мне трех новинок я выбрала любовный роман. И теперь намеревалась еще попить кофейку со сластями в одной неплохой кондитерской на углу.

Сколько раз я уже проделывала этот маршрут? Сто, а может, даже тысячу раз? Даже не знаю. Знаю только, что уже через месяц после своего увольнения я сняла этот офис на Рогожском валу.

Начинать все с нуля было трудно. Особенно после подкосившей меня двухнедельной депрессии. Она началась во время просмотра ток-шоу с участием Кощея. Что и говорить, Ваня сделал из передачи конфетку. Смонтировал так, будто я встала с дивана не раньше, чем закончилась съемка. Ляпов не было никаких. Вышел Кощей. Начал словами «раз, раз, сосисочная», а дальше ведущий сразу попросил рассказать его о себе. Потом история про Витебск, про хиты на Арбате. Затем последовали бессмертная песня Кощея про колокол и плавный переход к дебатам.

Я мелькала в кадре до самого конца. Словно меня все устраивало и я не встревала. В общем-то, и повода для грусти особенно не было: ток-шоу в эфире, долги на нас не висят. Но почему-то так защемило. Где-то там, глубоко внутри. Может, от бесперспективности или от того, что распыляюсь как прах, а до точки дело не довожу.

Две недели я ходила как в воду опущенная. Ни работы, ни денег. Подкармливал меня Витька. А потом он же принес идею заняться разработкой сайтов. Офис помог снять Руслан. В команде сразу появились двое: Арсен и сам Витька. Оба были не сильны в дизайне, но хорошо прописывали программы. Пришлось найти им в помощь веб-дизайнера Любу, с которой я познакомилась в чате.

Дела пошли на лад. Арсений через свое казино сводил меня с богатыми дядьками. Тем, кому и вправду был нужен сайт. А кого-то приходилось и ласками подкупать. Офис наш постепенно разросся до пяти комнат. Появились еще Гоша и Вета – менеджер и секретарь.

Все у нас стало, как у людей. Мягкие кресла, картины на стенах. Люди и факты из моей прошлой жизни потихоньку стали меня отпускать. Только вечерами еще я ревела в подушку, представляя, что сжимаю Мишины плечи.

Он мне ни разу не позвонил. Я ему тоже. Звонила Оксанка с завидной регулярностью. Поначалу я цеплялась за ее звонки как за спасительную соломинку. Мне ее не хватало, и мы болтали часами. Я была в курсе, что с Лихоборским в тот день они целовались до одури, а затем опять разругались. Что пригрел ее Даниил, чуть не сошедший с ума от беспокойства, пока Оксанка скрывалась от его автоматчиков в квартире родителей. А потом… потом мне стало как-то не до нее. Начались проблемы с заказами. Потом с квартирной хозяйкой. Потом со здоровьем. В общем, наше общение само собой скатилось на нет.

А больше, кроме этих двоих людей – Оксанки и Миши, – у меня в той жизни никого не осталось. Я повычеркивала всех. С сайта знакомств я перешла на другой и больше об Альбиносе ни разу не слышала. Телефоны бывших коллег потеряла. А если доводилось бывать на Арбате, старательно обходила Кощеев дом стороной. Правда, однажды я застала его выступление. Не удержавшись, пристроилась за толпой и прослушала несколько песен. Потом, так и не заговорив с ним, ушла.

И только один человек посмел нарушить границу, проходящую меж двух моих жизней. Алекс.

Это произошло полгода назад.

Я тогда заработалась допоздна. Сидела поначалу еще в компании Арсена и Витьки, а потом выгнала и их. Нужно было продумать одну хитроумную комбинацию, а эти двое мешали: Арсений смешил, а Витька занудствовал.

Вдруг раздался звонок на мобильный. Смотрю, номер мне незнаком. Голос в трубке вроде кого-то напоминает.

– Это Алекс. Не помнишь меня?

– Боже мой! – говорю. – Вот уж не чаяла!

– Есть разговор. Встретиться можем?

– Если только без интимного продолжения, – отвечаю.

– Это, как скажешь. Где-то минут через двадцать он уже был у меня.

Выпили кофе. Поговорили за жизнь. Он спросил у меня, долго ли я еще тем утром спала. Я не стала лукавить. Сказала, что проведенная ночь не располагала к тому, чтобы нежиться. Он ответил, что был сильно пьян. А потом попросил об услуге.

– Слушай, – сказал мне Алекс, – ты не поможешь мне придумать сценарий? Только так, органично. Я задаю ситуацию. И мы вместе ее развиваем, по ролям. Я на ток-шоу подметил, импровизируешь ты на раз-два.

– Давай попробуем… – Я уселась удобней и приготовилась слушать.

– Значит, так. Пусть это будет современная сказка. Образ героини ты можешь придумать сама. Но помни, она должна влюбиться в героя с первого взгляда. Итак, я начинаю… – Алекс встал, задумчиво походил по комнате, потирая подбородок. Потом сказал: – Ему было за тридцать с небольшим. К этому возрасту он уже сменил кучу женщин, успел разочароваться в любви и стать прожженным прагматиком. Его единственной настоящей любовью было его дело. Он поднял его с нуля. Знал каждый нюанс. Был безжалостен к конкурентам и щедр с партнерами. Он был богат и удачлив и не чувствовал своего одиночества за бессчетным количеством женщин и развлечений… – Алекс остановился. – Теперь ты.

Я подалась вперед. Игра меня увлекла.

– Она была романтичной дурочкой. Неловкой и рассеянной. Верила в любовь с первого взгляда. Она работала в книжном магазине и на каждый звонок колокольчика вздрагивала. Вдруг этот новый посетитель окажется им?

– Неплохо, – кивнул Алекс и продолжил повествование сам: – И вот однажды его пригласил на свой юбилей некий зарубежный партнер. Солидный, пожилой, к тому же очень большой книголюб. И наш герой, зная это, отправляется в ближайший книжный, чтобы подобрать подарок.

Я подхватила:

– Колокольчик звякнул, и она по привычке вскинула голову. Но на этот раз она не обманулась в своих ожиданиях. Он вошел, и сердце ее бухнулось куда-то вниз. Она сама не поняла, как ей удалось спросить: «Вам посоветовать что-нибудь»?

– Да, если можно. Мне нужно подарочное издание для пожилого мужчины. Он итальянец, но обожает историю Руси и все, что касается царских династий.

Я поднялась и действительно направилась к полкам, где у меня валялось всякое барахло, вроде каталогов по сувенирке. Алекс подошел и встал у меня за спиной. И с этого момента я стала ощущать себя своей героиней, а он себя, видимо, героем.

Дошло до того, что, влекомые друг к другу безудержной сценической страстью, мы занялись любовью прямо в моем кабинете. И все произошло так органично, что я моментально забыла свое разочарование от той первой ночи.

Позже, когда, немного поспав на офисном диване, мы пили наш первый совместно-утренний кофе, Алекс сознался, что является совладельцем одной небольшой киностудии. Они в основном работают с Западом. Создают компьютерную графику для блокбастеров, и среди их работ есть много нашумевших. Теперь они надумали заниматься сериалами. Однако пока ничего из того, что предлагали ему сценаристы, Алексу не понравилось. Диалоги сухие, герои слащавые. Из нашей сказки он обещал сделать достойную выжимку. Но, если я не против, он бы хотел развивать эту сюжетную линию и дальше.

Я была не против.

Спустя некоторое время я переехала жить к Алексу.

От работы до дома мне было теперь десять минут неспешного шага. Довольно часто Алекс встречал меня по вечерам возле офиса, и это расстояние мы проделывали с ним вдвоем. Иногда сразу шли домой, а чаще заходили поужинать в полюбившийся нам ресторан японской кухни. Два месяца назад мы так же, прогуливаясь, зашли в монастырь рядом с домом и обвенчались.

Оказывается, Алекс заранее обо всем договорился с батюшкой. Взял все что нужно и специально забрал меня с работы пораньше, ничего не сказав, пока мы не очутились у монастырской изгороди.

Мы заключили наш брак на Небесах, и я не знаю, поэтому ли, но я чувствую себя бесконечно счастливой. Просто потому что мне хорошо и спокойно рядом с ним. А летом к нам приедет мой медвежонок, и Алекс уже выделил для нее самую уютную комнату из трех.

И вот теперь я шла вся такая довольная и умиротворенная, со своими ненужными покупками, и собиралась пить кофе.

Зайдя в кондитерскую, я сразу направилась к прилавку, чтобы сделать заказ. Этих девушек-официанток вечно не дозовешься. Ткнув в слоечку с джемом и попросив прямо сейчас сделать мне кофе, я взяла поднос и отправилась за свободный столик. Разложилась. Достала приобретенную книжку, чтобы между делом почитать ее, но дальше аннотации дело не пошло. Мое внимание вдруг привлекла пара за столиком у окна.

Женщина, без конца утиравшая платочком то нос, то глаза, сидела ко мне лицом. И я, хоть и не без труда, узнала в ней Полину Балагуру – ту самую Оксанкину подружку, которая увела у нее Лихоборского. Мужчина сидел спиной, но мне не нужно было видеть его лицо. Я узнала бы его даже по кончику носа, по тому, как он сидит, чуть подавшись вперед, как держит чашку, как стряхивает пепел с сигареты.

– Миша! – окликнула я. Он обернулся.

– Ирина? – Сразу забыв про Полинино горе, он направился ко мне. – Черт возьми, как я рад тебя видеть!

Я поднялась, и он заключил меня в жаркие объятия. А когда процесс затянулся и для людного места стал казаться уже неприличным, Миша нехотя меня отпустил.

Тут подтянулась и Балагура:

– Здравствуй, Ира. Как поживаешь?

– Замечательно поживаю. Просто лучше всех. А как у тебя?

– Спасибо, все ничего. Вот собираемся с сыном ехать в дом отдыха… – она тронула Талова за плечо: – Ну ладно, Миша, я поеду. А то мне еще Гришеньке нужно кое-какие вещи подкупить. В принципе все, что хотела, я с тобой обсудила.

– Да, хорошо, поезжай, конечно. Если что, звони. Чем смогу, помогу, как говорится.

Потом она печально подморгнула мне:

– Счастливо, Ира. Рада была тебя увидеть.

– Пока-пока! – Я плюхнулась за столик и, как только Балагура скрылась из вида, спросила у Миши: – Что у нее опять случилось?

Талов осторожно опустился рядом.

– Да… – болезненно сморщился он. – Севка, охламон, совсем от рук отбился. Дома не ночует. Запил. Бывает, что и по неделям из запоя не выходит. В компании вот-вот кризис грянет, а ему хоть бы что. Да ладно, это грустная тема. Ты-то как, расскажи?

Миша уткнулся подбородком в ладонь и уставился мне в глаза.

– Не-а, – точно так же втыкаясь в ладонь подбородком, ответила я, – не хочу ничего о себе рассказывать!

Мы сидели так долго-долго, едва не касаясь друг друга носами. Потом он молча взял меня за руку и вывел из кафе.

Мы сели в его машину и уже через десять минут были в какой-то гостинице.

Нам не хватило дня, чтобы выплеснуть словами все, что накопилось на сердце. Чтобы дать возможность телам искупить свою тоску друг по другу.

Я нехотя оторвалась от него, когда за гостиничным окном уже совсем стемнело.

– Миша, нам пора разъезжаться.

– Да, пора.

– Ты отвезешь меня?

– Конечно.

Он подвез меня к самому дому и только тогда спросил:

– Ты живешь не одна?

– Нет, я замужем.

– И ты счастлива?

– Очень…

Он взял меня за затылок. Пристально посмотрел в глаза, наклонился и крепко поцеловал в губы.

– Я рад…

Потом еще долго я вспоминала этот поцелуй и его последние слова.

Да, Миша умеет любить так, чтобы радоваться счастью любимого человека. Даже если он сам непричастен к этому счастью.

Я сидела на кухне и плакала. Мне было жаль нашей непрожитой совместной жизни, моей так и не рассосавшейся тоски по нему. Плакала я до тех пор, пока из прихожей не донеслось:

– Привет, я дома!

Быстро растерев слезы по щекам, я вышла встречать мужа.

– Почему так поздно?

– Дела были… – Алекс снял обувь, а когда выпрямился, то я увидела, что на лице его играет загадочная улыбка. – Ну, – сказал он, – чего встала? Пляши давай, Чижова! Будешь работать с Голливудом.

– Ты все-таки с ней встретился?

– Да. Сегодня. Она прямо при мне позвонила мужу во Флориду, и он сказал, что готов снимать. Даже без синопсиса. Так что давай отыскивай своего фантаста. Как его там, Алексеев? Анисимов? И выкупай права на экранизацию.

– Алекс, ты меня разыгрываешь! – Я повисла у мужа на шее.

Я знала, что он меня не разыгрывает. Всегда знала, что он – моя судьба. С той, самой первой минуты в аэропорту.

Алекс поцеловал меня в ухо и, подхватив одной рукой, пронес немного по коридору.

– Так, ладно, слезай. Тяжелая, как слониха.

– Сам ты!.. – Я ткнула его в ребра.

Не обратив на это внимания, он озадаченно потер подбородок:

– Где бы еще хорошего сценариста найти?

– А не надо никого искать! Я завтра позвоню Дороховой. Она, знаешь, какой сценарий напишет! Ух!

– Кто? – скривился Алекс. – Это та самая ослоумная подруга?

– Да ты просто Оксанку не знаешь! – возмущенно вытаращилась я. – Она же талантлива, как сама муза Солнца!

– Хорошо-хорошо, – отмахнулся супруг. – Делай, как знаешь. Твоя идея была. Я пошел открывать шампанское.

Глубокой ночью, когда Алекс уже спал, отвалившись от меня, как сытая пиявка, я потихоньку вылезла из постели. Накинула халат и вышла на кухню.

Слишком много событий для одного дня. Я чувствовала, что перевозбуждена и теперь не сомкну глаз до самого утра.

Может, если почитаю, смогу уснуть? Я влезла в сумку и вытащила оттуда все ту же недавно приобретенную книгу, которая, судя по аннотации, была написана в форме интернет-переписки. О любви, возникшей между людьми, встретившимися в виртуальном пространстве.

С первых же страниц я увлеклась настолько, что даже забыла, что собиралась попить чаю. И специально для этого заварила себе душистый жасмин. Многие диалоги из книги мне вдруг стали казаться до боли знакомыми.

«Доброй ночи, сударыня! Отчего Вы не спите?»

Он как будто снова вернулся ко мне, мой призрачный демон. И видит, что мне давным-давно пора спать. А я сижу и наконец-то впервые разглядываю его. Точнее, ЕЕ!

Обычная фотография в рубрике «Автор». Ничего демонического в женском лице. Разве только глаза. А может, еще и улыбка.

«Ты красивая, – прошептала я, – и только не спорь, это ты тогда передавала мне розу…»

Примечание. В произведении использованы фрагменты песен арбатских музыкантов – Бармалея и Рэра.

Content

Ника Сафронова
Все мужчины её жизни

Глава 1. Два в одном

Глава 2. Назвался груздем – полезай в кузов!

Глава 3. Сон в руку?

Глава 4. Подключаем заграницу

Глава 5. Презентация

Глава 6. Рыбалка

Глава 7. Джентльмен в гранитном фраке

Глава 8. Начало конца

Глава 9. Ток-шоу. До и после

Эпилог