Рождество Желтофиолей

Богатый предприниматель Рэйф Боуман приехал в Лондон, чтобы жениться на леди Натали, невесте-аристократке, которая может удовлетворить все его амбиции. Но две вещи становятся на его пути: неодобрение компаньонки леди Натали Ханны... и страсть Рэйфа к женщине, которую он не должен хотеть и никогда не сможет получить...

A Wallflower Christmas

Дженнифер Эндерлин,

у которой так много достоинств:

мудрость, талант, красота и

душевное благородство.

Спасибо за то, что ты доставляешь

мне так много радости и в жизни, и в работе.

Всегда с любовью,

Л. К.

Лиза КЛЕЙПАС

Рождество Сбывшихся Надежд

Переводчики — ВалЗа, Zhabka, Ксю, Тэя, angel23, aryn

Корректоры — Тигра, Ксю

Редакторы — Вера, NATALY

Пролог

Пару лет тому назад четыре молодые леди проводили Лондонский сезон, простаивая в сторонке на всех балах, званых вечерах и приемах. Вечер за вечером коротая время на стульях вдоль стены, девушки, в конце концов, разговорились. Хотя они претендовали на внимание джентльменов одного и того же круга, молодые леди пришли к заключению, что получат больше выгоды от дружбы, чем от соперничества. Более того, они привязались друг к другу и решили объединить свои усилия в поиске мужей для каждой, начиная со старшей по возрасту — Аннабел и заканчивая младшей — Дейзи.

У Аннабел, самой красивой из потенциальных старых дев, не было, увы, ни пенни приданого. И хотя почти все лондонские холостяки мечтали о жене с привлекательным личиком, щедрое приданое привлекало их намного больше.

Красоту Эви, с огненными волосами и россыпью веснушек, нельзя было назвать общепринятой. Все знали, что однажды она унаследует состояние своего отца. Однако, отец ее, бывший боксер, владел игорным клубом, и такое сомнительное происхождение было для юной леди непреодолимым препятствием. Хуже того, Эви была страшно застенчива и, вдобавок, заикалась. Джентльмен, который пытался с ней поговорить, позднее описывал знакомство только одним словом — пытка.

Сестры Лилиан и Дейзи прибыли из Нью–Йорка. Семья Боуменов, нажившая состояние на производстве мыла, была невообразимо, вульгарно богата. Боумены не могли похвастаться ни голубой кровью, ни манерами, ни покровителями в высшем обществе. Лилиан отдавалась дружбе всем сердцем, но отличалась твердолобостью и диктаторскими замашками. В отличие от нее Дейзи была мечтательницей и часто сожалела, что реальная жизнь даже близко не так интересна, как в ненасытно поглощаемых ею романах.

Подруги помогали друг другу преодолеть опасности, которые подстерегали их в Лондонском высшем обществе, утешали и поддерживали друг друга в бедах, печалях и радостях. Все четверо нашли достойных мужей, и больше о них не говорят, как о потенциальных старых девах.

Во время каждого великосветского сезона хватает невостребованных девушек. Увы, всегда остаются молодые леди, которыми джентльмены пренебрегли или которых проглядели, хотя многие из них достойны самого серьёзного внимания.

Однажды на Рождество в Англию приехал старший брат Лилиан и Дейзи — Рэйф Боумен. И жизнь одной из лондонских старых дев навсегда изменилась…

Глава первая

Лондон, 1845

— Это точно, — с удовлетворением сказала леди Уэстклиф, — откладывая в сторону письмо брата. — Ровно через две недели Рэйф прибудет в Лондон на клипере «Вихрь», название которого, думается мне, как никакое другое соответствует его грядущей помолвке.

Она бросила быстрый взгляд на Аннабел и Эви, которые на полу гостиной работали с куском тяжелого красного бархата, сшитым в кольцо. Они собрались в Марсден–Террас, в лондонском доме Лилиан, на полуденный чай и беседу.

Аннабел и Эви колдовали над «юбочкой»[1] под елку, вернее, пытались исправить результат предыдущих бесплодных усилий Лилиан. Эви отпарывала парчовую ленту, криво пришитую с одного боку, пока Аннабел обрезала неровный край и подгибала его.

Не хватало только младшей сестры Лилиан — Дейзи, которая жила с мужем в Бристоле. Аннабел давно мечтала увидеть Дейзи и выяснить, насколько ей подходила семейная жизнь. Слава Богу, скоро они все вместе в Гемпшире будут праздновать Рождество.

— Как думаешь, у твоего брата не будет проблем с тем, чтобы убедить леди Натали выйти за него замуж? — поинтересовалась Аннабел и нахмурилась, заметив на ткани большое темное пятно.

— Ни единой, — легко ответила Лилиан. — Он красив, обаятелен и очень богат. Против чего могла бы возражать леди Натали, не считая того, что он американец?

— Дейзи называла его повесой, а некоторые молодые леди могут не…

— Чепуха! — воскликнула Лилиан. — Рэйф совсем не повеса. Конечно, он немного погулял, но какой мужчина с горячей кровью этого не делал?

Аннабел осталась при своих сомнениях. Хотя к Дейзи, младшей сестре Лилиан, обычно относились как к мечтательнице и романтику, ей была присуща жилка проницательности и прагматизма, которая делала ее суждения вполне заслуживающими доверия. Если Дейзи назвала своего старшего брата повесой, значит, несомненно, тому были весьма веские доказательства.

— Он что, выпивает, играет в азартные игры? — спросила Аннабел.

— Иногда, — нахмурилась Лилиан.

— Бывает, что ведет себя грубо или неподобающе?

— Он же Боумен! Мы по–другому не умеем.

— Волочится за женщинами?

— Конечно.

— Он хоть раз хранил верность женщине? Был влюблен?

Лилиан насупилась.

— Мне об этом ничего неизвестно.

Аннабел приподняла брови и глянула на Эви.

— А ты что об этом думаешь, Эви?

— Повеса, — последовал лаконичный ответ.

— Ох, ну ладно, — проворчала Лилиан. — Может и повеса, но это не должно помешать ухаживанию за леди Натали. Некоторым леди повесы нравятся. Погляди на Эви.

Эви, продолжавшая упорно отпарывать парчовую ленту, тихо улыбнулась.

— Мне не все повесы н–нравятся, — ответила она, не отрывая глаз от работы. — Только один.

Эви, самая мягкая и учтивая из них, меньше других походила на женщину, которая могла взять в плен сердце лорда Сент–Винсента, пользовавшегося дурной славой, и, безусловно, относившегося к повесам. Эви обладала редкой и нестандартной красотой — большими синими глазами и огненными волосами, но была невыносимо застенчива. И, к тому же, заикалась. Однако спокойная сила и доблесть характера Эви навсегда покорили ее мужа.

— И этот бывший повеса безумно и явно тебя обожает, — сказала Аннабел. Она помолчала, пристально изучая Эви, а потом ласково спросила: — Сент–Винсент рад ребенку, дорогая?

— Да, он … — Эви оборвала себя на полуслове и подняла на Аннабел удивленно раскрытые глаза. — Как ты узнала?

Аннабел улыбнулась.

— Заметила, что на всех твоих новых платьях спереди и сзади есть складочки, которые легко распустить, когда фигура округлится. Это тебя сразу выдало, дорогая.

— Ты ждёшь ребенка? — от радости Лилиан взвизгнула, что совсем не подобало леди, а затем соскочила с дивана, плюхнулась рядом с Эви и обняла ее. — Вот это новость! Как ты себя чувствуешь? Уже тошнит?

— Только когда я вижу, что ты сотворила с бедной юбочкой под елку, — ответила Эви и залилась смехом в ответ на бурную реакцию подруги. Порой было совсем легко забыть, что Лилиан — графиня. Новый высокий социальный статус ни на йоту не повлиял на ее непосредственную натуру.

— Ох, тебе же вредно сидеть на полу, — воскликнула Лилиан. — Отдай ножницы, я сама возьмусь за эту проклятую штуковину…

— Нет! — одновременно воскликнули Аннабел и Эви.

— Лилиан, дорогая, — твёрдо продолжила Аннабел, — ты и близко не подойдешь к юбочке под елку. То, что ты делаешь с ниткой и иголкой, должно считаться преступным деянием.

— Я, действительно, стараюсь, — с кривоватой улыбкой запротестовала Лилиан, откидываясь на пятки. — Приступаю–то я всегда с добрыми намерениями, но потом эти мелкие стежки так надоедают, что начинаю торопиться. Но мы обязательно должны сшить очень большую юбочку под елку. Иначе капли воска с горящих свечей будут падать на пол.

— Не хочешь рассказать, откуда взялось это пятно?

Аннабел указала на темную, уродливую отметину на бархате.

Лилиан смущенно улыбнулась.

— Может этот кусок лучше развернуть к стене? Я опрокинула на него бокал вина.

— Ты пила вино во время шитья? — Аннабел подумала, что это многое объясняет.

— Надеялась, что это поможет мне расслабиться. За шитьем я нервничаю.

— Почему? — удивленно улыбнулась Аннабел.

— Вспоминается то время, когда мама стояла надо мной, пока я вышивала образцы. Каждый раз, когда я делала ошибку, она била меня по пальцам линейкой. — Лилиан усмехнулась, иронизируя над собой, но на этот раз улыбка не коснулась ее прекрасных карих глаз. — Я была ужасным ребенком!

— Я уверена, ты была чудесным ребенком, — мягко возразила Аннабел.

Она никогда не понимала, как при таком воспитании из Лилиан и Дейзи Боумен могло вырасти что–то хорошее. Настоящий подвиг в семье Томаса и Мерседес Боумен — непомерно требовательных, постоянно критикующих и полных пренебрежения. Три года назад, когда Боумены поняли, что никакое состояние не заставит высокородных холостяков Нью–Йорка вступить в мезальянс, они привезли двух своих дочерей в Лондон.

Сочетание упорного труда, удачи и должной безжалостности позволило Томасу Боумену создать одну из крупнейших и самых быстро растущих в мире компаний по производству мыла. Теперь, когда мыло оказалось по карману большинству населения, мыловаренные заводы Боумена в Нью–Йорке и Бристоле едва поспевали за спросом.

Не имея ничего, кроме денег, заполучить место в высшем обществе Нью–Йорка было практически невозможно. Наследницы с непримечательной родословной, такие как Лилиан и Дейзи, совершенно не привлекали холостяков, желающих повысить свой социальный статус через женитьбу. Поэтому Лондон, с постоянно растущим числом обедневших аристократов, представлял для американских нуворишей богатые охотничьи угодья

Как ни странно, но именно благодаря Лилиан, на которой женился Маркус, лорд Уэстклиф, Боумены вознеслись на недостижимую высоту. Никто не мог поверить, что сдержанный и влиятельный граф выберет в жены своевольную и упрямую Лилиан. Но за дерзким поведением Уэстклиф разглядел ранимое и неистово любящее сердце, которое она так старательно скрывала.

— Мы с Рэйфом были ужасными проказниками, — честно призналась Лилиан. — Два других наших брата, Рэнсом и Рис, вели себя получше, хотя это еще ни о чем не говорит. Дейзи тоже принимала участие в моих эскападах, но большую часть времени она мечтала наяву или пропадала в своих книгах.

— Лилиан, — поинтересовалась Аннабел, аккуратно скатывая ленту, — почему твой брат согласился познакомиться с леди Натали и Блэндфордами? Он действительно настроен жениться? Ему настолько нужны деньги или он стремится угодить отцу?

— Я точно не знаю, — ответила Лилиан. — Вряд ли дело в деньгах. Рэйф заработал целое состояние на биржевых спекуляциях на Уолл–Стрит, порой, как я подозреваю, весьма неблаговидных. Мне кажется, что он устал быть на ножах с отцом. Или возможно … — Она помедлила, по ее лицу скользнула тень.

— Возможно? — мягко поторопила Эви.

— Рэйф притворяется беззаботным, но он никогда не был счастлив. Отец с матерью вели себя с ним отвратительно. На самом деле, со всеми нами. Они никогда не позволяли нам играть с теми, кого считали ниже нас. А ниже нас они считали всех. Близнецы всегда держались вместе, мы с Дейзи тоже. Рэйф же всегда был один. Отец желал видеть его серьезным мальчиком, и поэтому изолировал Рэйфа от других детей. Ему никогда не позволялось делать ничего из того, что отец считал легкомысленным.

— И, в конечном счете, Рэйф восстал, — предположила Аннабел.

Лилиан чуть усмехнулась.

— Конечно! — Ее веселье сразу угасло. — И теперь я думаю… что случается, когда молодой мужчина устал быть серьезным, устал быть бунтарем? Что ему остается?

— Скоро мы об этом узнаем.

— Я хочу, чтобы он был счастлив, — продолжила Лилиан. — Чтобы он нашел ту, о которой смог бы заботиться.

Эви задумчиво посмотрела на подруг.

— Вы встречались с леди Натали? Что–нибудь з–знаете о ее характере?

— Лично я с ней не встречалась, — призналась Лилиан, — но у нее великолепная репутация. Леди Натали получила домашнее воспитание, а после своего дебюта в прошлом году стала пользоваться большим успехом. Я слышала, что она красива и чрезвычайно хорошо воспитана. — Она помолчала и состроила рожицу. — Рэйф напугает ее до полусмерти. Один Бог знает, почему Блэндфорды благосклонны к этому браку. Наверное, у них проблемы с деньгами. Отец заплатит любую цену за вливание новой голубой крови в нашу семью.

— Нам надо поговорить с к–кем–то, кто хорошо знает леди Натали, — задумчиво произнесла Эви. — С тем, кто посоветует твоему брату, подскажет, что она любит, вроде ее любимых цветов и тому подобное.

— У нее есть компаньонка, — загорелась Лилиан. — Небогатая кузина по имени Ханна–как–там–ее. Почему бы нам не пригласить ее на чай до того, как Рэйф встретится с леди Натали?

— Великолепная идея, — воскликнула Аннабел. — Если она хоть немного расскажет нам о леди Натали, это чрезвычайно поможет Рэйфу.

***

— Да, ты должна пойти, — решительно заявил Блэндфорд.

Ханна стояла перед ним в гостиной дома Блэндфордов на Мейфэр. Это был один из самых скромных и старых особняков фешенебельного района у восточной стороны Гайд–парка.

Мейфэр, с его красивыми площадями и широкими улицами, был местом обитания многих привилегированных аристократических семей. Но в последние десять лет в районе развернулось новое строительство. С севера, где селились нувориши, наступали огромные, вздымающиеся к небу, особняки и дома в готическом стиле.

— Сделай все возможное, чтобы поспособствовать союзу моей дочери и мистера Боумена, — продолжал Блэндфорд.

Ханна смотрела на него, не веря своим ушам. Лорд Блэндфорд всегда отличался проницательностью и отменным вкусом. Она никак не могла поверить, что свое единственное дитя, леди Натали, он хочет выдать замуж за неотесанного сына американского фабриканта. Красивую, изящную и не по годам умную Натали. Да она может выбрать любого мужчину!

— Дядя, — осторожно начала Ханна. — Я никогда даже не думала сомневаться в твоих суждениях, но …

— Но ты хочешь знать, не лишился ли я рассудка? — уточнил он и хмыкнул в ответ на ее кивок. Он указал на мягкое кресло по другую сторону камина. — Присаживайся, дорогая.

У них не часто появлялась возможность поговорить наедине. Леди Блэндфорд и Натали навещали заболевшую кузину, а Ханна осталась в Лондоне, чтобы подготовить одежду и другие личные вещи Натали для грядущего празднования в Гемпшире.

Глядя в мудрое и доброе лицо человека, который был так добр к ней, Ханна спросила:

— Могу я говорить откровенно?

В его глазах блеснул огонек.

— Не припомню, чтобы ты говорила иначе, Ханна.

— Ну хорошо… Как требует учтивость, я показала вам приглашение на чай от леди Уэстклиф, но уведомляю, что не намерена его принимать.

— Почему?

— Потому что единственная причина этого приглашения — выведать побольше о Натали и произвести на меня впечатление мнимыми достоинствами мистера Боумена. Дядя, очевидно, что брат леди Уэстклиф совершенно неподходящая партия для Натали.

— Похоже, его уже осудили и вынесли приговор, — мягко проговорил лорд Блэндфорд. — Ты так серьезно настроена против американцев, Ханна?

— Это не потому, что он американец, — запротестовала Ханна. — По крайней мере, в этом не его вина. Но его культура, ценности, аппетиты совершенно чужды человеку, подобному Натали. Она никогда не будет с ним счастлива.

— Аппетиты? — поднял брови Блэндфорд.

— Да, на деньги и власть. Хотя в Нью–Йорке он влиятельная персона, здесь он никто. Натали к такому не привыкла. Это неравный брак.

— Ты совершенно права, — удивил ее ответом дядя. Он откинулся на спинку кресла и переплел перед собой пальцы.

Лорд Блэндфорд был приятным мужчиной с безмятежным выражением лица и большой, благородной формы, головой. Безволосая кожа плотно обтягивала череп и мягко морщинилась вокруг глаз, на щеках, под подбородком. Тело крепкое, но худощавое и костистое, как будто природа забыла добавить кое–какие мышцы, нужные для поддержания скелета.

— В некотором роде брак действительно не равный, — продолжал лорд Блэндфорд, — но он будет способствовать сохранению будущих поколений нашей семьи. Дорогая, ты мне почти как дочь, поэтому я буду говорить прямо. У меня нет сына, который унаследует титул, и я не могу оставить Натали и леди Блэндфорд на сомнительную милость следующего лорда Блэндфорда. Они должны иметь средства к существованию. К огромному сожалению, я не могу оставить им достаточный доход, так как большая часть денег и земель переходит по наследству.

— Но есть же английские джентльмены, которые с удовольствием женятся на Натали. Лорд Трэверс, например. У них с Натали много общего, и в его распоряжении значительные средства…

— Приемлемые средства, — спокойно уточнил Блэндфорд. — Не такие уж значительные. Ничего близкого к теперешнему состоянию Боумена, не говоря о будущем наследстве.

Ханна смешалась. За все годы их знакомства лорд Блэндфорд ни разу не проявил интереса к богатству. В среде джентльменов одного с ним общественного положения разговоры о финансах считались мещанскими, ниже их достоинства. Что побудило его беспокоиться о деньгах?

Читая ее мысли, Блэндфорд печально усмехнулся.

— Ах, Ханна! Как бы тебе подоходчивее объяснить? Для таких, как я, мир меняется слишком быстро. Очень многое делают по–новому. Не успею я приспособиться к чему–то новому, как оно снова меняется. Говорят, что в недалеком будущем железные дороги охватят каждый акр Англии. Мыло, консервированная еда и готовая одежда будут доступны широким массам. Различия между нами практически исчезнут.

Ханна сосредоточенно слушала, зная, что она сама, без средств к существованию и с незнатным происхождением, стоит на линии, разделяющей класс Блэндфордов и пресловутые «широкие массы».

— Это так плохо, дядя?

— В общем нет, — ответил Блэндфорд после недолгого молчания. — Хотя я сожалею, что кровь и знатное происхождение становятся столь несущественными. Будущее не за нами, а за честолюбивыми людьми, вроде Боуменов. И лорда Уэстклифа, который согласен на некоторые жертвы, чтобы шагать с ними в ногу.

Лорд Уэстклиф приходился Рафаэлю Боумену шурином. Его родословная, возможно, являлась самой выдающейся в Англии, а кровь более голубой, чем королевская. Вместе с тем, он был известен как прогрессивный деятель, как в политике, так и в экономике. В числе множества инвестиций Уэстклифа были вложения в производство локомотивов, на чем он заработал целое состояние. Он проявлял повышенный интерес к коммерческим вопросам. И это в то время, когда большинство пэров довольствовались вековыми традициями получения доходов от арендаторов фамильных земель.

— Значит, вы мечтаете породниться с Уэстклифом не меньше, чем с Боуменами, — заключила Ханна.

— Безусловно! Моя дочь окажется в исключительном положении, выйдя замуж за состоятельного американца и став родственницей самого Уэстклифа. Как жена Боумена она будет занимать место в дальнем конце стола, но … стола Уэстклифа. А это многого стоит.

— Понимаю, — задумчиво пробормотала Ханна.

— Но не согласна?

Нет. Ханна далеко не была убеждена, что только ради родства с лордом Уэстклифом ее любимая Натали должна будет иметь дело с мужем–грубияном со скверными манерами. Однако она не собиралась оспаривать решение лорда Блэндфорда. По крайней мере, вслух.

— Полагаюсь на вашу мудрость, дядя, и очень надеюсь, что все преимущества или недостатки этой партии очень скоро проявятся.

Он приглушенно рассмеялся.

— Настоящий дипломат! У тебя острый ум, дорогая. Возможно, даже слишком для молодой леди. Лучше быть прелестной и пустоголовой, как моя дочь, чем умной, но неприметной.

Ханна не обиделась, хотя могла бы поспорить с обоими утверждениями. Уж кого–кого, а кузину Натали не стоило называть пустоголовой дурочкой. Натали умело скрывала такое непривлекательное для поклонников качество как острый ум.

И себя Ханна отнюдь не считала неприметной: каштановые волосы, зеленые глаза, красивая улыбка, стройная фигура. Она была уверена, что стала бы очень привлекательной в одежде понаряднее и украшениях побогаче. Красота в глазах смотрящего.

— Отправляйся на чай в Марсден–Террас, — улыбаясь, сказал ей лорд Блэндфорд. — Засевай семена этого романа. Бракосочетание должно состояться. Как хорошо сказал великий Шекспир «Мир должен быть населен!»[2] — Дядя многозначительно поглядел на Ханну. — После свадьбы Натали, без сомнения, и для тебя найдется поклонник. Видишь ли, есть у меня подозрения насчет тебя и мистера Кларка.

Ханна почувствовала, как лицо заливает румянец. В последний год она иногда выполняла секретарские обязанности для Сэмюэля Кларка, близкого друга и дальнего родственника лорда Блэндфорда. Ханна питала тайные надежды относительно привлекательного холостяка — светловолосого, стройного, чуть старше ее самой. Но, очевидно, надежды не остались такими уж тайными, как она думала.

— Не уверена, что понимаю вас, дядя.

— Еще как понимаешь, — усмехнулся он. — Но всему свое время, дорогая. Давай сначала обеспечим безоблачное будущее Натали, а затем придет и твоя очередь.

Ханна улыбнулась, оставив свои мысли при себе. Но внутреннее чувство подсказывало, что ее понимание «безоблачного будущего» для Натали не совпадает с дядиным. Натали заслуживала мужчину, который станет любящим, заботливым и заслуживающим доверия мужем.

И если Рэйф Боумен — тот самый мужчина, то он должен это доказать.

Глава вторая

— Не хочу показаться самонадеянным, — сказал Рэйф, — но сомневаюсь, что мне требуются советы относительно того, как ухаживать за женщиной.

Рэйф прибыл в Лондон днем ранее. А сегодня, когда Уэстклиф уехал на локомотивный завод, которым владел на паях, Рэйф узнал, что ему предстоит чаепитие в компании Лилиан и ее подруг.

Он бы предпочел поехать на завод. Будучи сыном промышленника, Рэйф испытывал неослабевающий интерес к новым механизмам и оборудованию. Но Лилиан просила его остаться, а он никогда не мог ни в чем ей отказать. Рэйф обожал сестер, которые, по его мнению, были лучшим из того, что сделали родители.

— Мисс Эплтон не собирается давать тебе советы, — возразила Лилиан, нежно разлохматив его волосы. — Мы пригласили ее на чай, чтобы она рассказала нам о леди Натали. Я думала, тебе будет интересно как можно больше узнать о будущей невесте.

— Это еще под вопросом, — насмешливо ответил Рэйф. — Даже если я захочу жениться, решение остается за леди Натали.

— Именно поэтому ты будешь таким очаровательным с мисс Эплтон, что она со всех ног бросится домой, горя нетерпением рассказать леди Натали о том, какой ты замечательный — Лилиан выдержала паузу и окинула брата притворно–устрашающим взглядом. — Правда?

Рэйф улыбнулся сестре, покачивая на колене ее восьмимесячную дочь Меррит. Малышка была темноволосой и кареглазой, как оба родителя, с розовыми щечками и маленькими цепкими ручками. Решительно дернув, она оторвала одну из пуговиц его жилета и попыталась засунуть ее в рот.

— Нет, моя красавица, — проворковал Рэйф, вытаскивая пуговицу из влажного, крепко стиснутого кулачка. Меррит протестующее завопила. — Прости, пожалуйста, — покаялся он. — Я бы и сам заплакал, если бы кто–то отобрал у меня то, что мне нравится. Но ты можешь подавиться, солнышко, и тогда твоя мама сошлет меня в Китай.

— Если только Уэстклиф не доберется до тебя первым, — ответила Лилиан, забирая у него пронзительно вопящего ребенка. — Ну все, дорогая. Мамочка больше не позволит старому дяде Рэйфу докучать тебе. И, проказливо сморщив нос, улыбнулась брату, одновременно успокаивая дочку.

Рэйф подумал, что замужество и материнство очень к лицу Лилиан. Сестра всегда была своевольным и упрямым созданием, но теперь выглядела спокойнее и счастливее, чем когда–либо раньше. За что следовало благодарить Уэстклифа. Хотя то, каким образом такой правильный и властный мужчина смог добиться изменений в характере Лилиан, оставалось загадкой. Некоторые предполагали, что пара прикончит друг друга уже во время медового месяца.

После того, как малышка успокоилась, и Лилиан передала ее няне, чтобы та отнесла ее наверх, прибыли Аннабел и Эви.

Рэйф поднялся и поклонился обеим леди, которым его представили.

Миссис Аннабел Хант, жену железнодорожного предпринимателя Саймона Ханта, называли одной из прекраснейших женщин Англии. Трудно было представить, чтобы какая–то другая женщина могла затмить ее красотой. Настоящая английская роза: светло–медовые волосы, голубые глаза, прозрачная нежная кожа. Ее фигура могла заставить согрешить и святого, но оживленное и милое выражение ее лица сразу позволило Рэйфу почувствовать себя свободно

Эви, леди Сент–Винсент, не казалась такой же легкой в общении, но Лилиан заранее предупредила Рэйфа о застенчивости Эви, принимаемой многими за сдержанность.

Слегка покрытую веснушками кожу, буйные рыжие волосы нельзя было назвать привычной красотой, но Рэйфа тронули голубые глаза, в которых угадывалась робкая дружелюбность и ранимость.

— Дорогой мистер Боумен, — сказала Аннабел с приятным смехом, — я бы узнала вас и без представления. Вы с Лилиан очень похожи. Скажите, все Боумены такие темноволосые и высокие?

— Все, за исключением Дейзи, — ответил Рэйф. — Боюсь, мы, четверо первых, забрали себе весь рост, ей уже не досталось.

— Недостаток в росте Дейзи возмещает личными качествами, — уточнила Лилиан.

Рэйф рассмеялся.

— Совершенно верно. Мечтаю увидеть маленькую проказницу и услышать из ее уст, что она вышла замуж за Мэтью Свифта по собственной воле, а не потому, что отец дубинкой загнал ее в этот брак.

— Дейзи по–настоящему л–любит мистера Свифта, — серьезно сказала Эви.

Лилиан предупредила брата о том, что Эви заикается, поэтому Рэйф ободряюще улыбнулся ей:

— Рад это слышать. Я всегда считал Свифта приличным парнем.

— И тебя никогда не беспокоило, что отец практически усыновил его? — язвительно поинтересовалась Лилиан, усаживаясь сама и знаком приглашая остальных.

— Наоборот, я был счастлив, когда кто–то или что–то отвлекало внимание отца от моей персоны. Мне на всю жизнь хватит пребывания рядом со стариком, который взрывается из–за пустяков. Единственная причина, по которой я пошел на это, — желание стать совладельцем европейского отделения компании.

Аннабел удивила такая прямота.

— Похоже, сегодня мы можем не соблюдать осторожность.

Рэйф ухмыльнулся.

— Сомневаюсь, что после рассказов Лилиан осталось еще хоть что–то, чего вы не знаете о Боуменах. Сделайте одолжение, давайте действительно отбросим осторожность и поговорим на более интересные темы.

— Лондонские леди — это более интересная тема?

— Определенно. Поведайте мне о них.

— Они отличаются от нью–йорских леди, — предостерегла Лилиан. — Особенно самые юные. Когда тебя представят приличной английской девушке, она будет смотреть в пол и не станет беспрестанно щебетать, как это делают американские девушки. Английских юных леди тщательно оберегают, они не привыкли находиться в компании мужчин. Поэтому даже не вздумай завести разговор о делах, политике или чем–либо подобном.

— О чем же тогда позволено говорить? — с опаской поинтересовался Рэйф.

— О музыке, искусстве и лошадях, — подсказала Аннабел. — И запомните, что английские девушки редко высказывают свое мнение, обычно они повторяют мнение своих родителей.

— Но после з–замужества, — добавила Эви, — они более расположены показать свое истинное «я».

Рэйф криво усмехнулся.

— Насколько трудно обнаружить истинный характер леди до замужества?

— Практически н–невозможно, — серьезно ответила Эви.

Рэйф улыбался до тех пор, пока не понял, что она совсем не шутит.

Теперь он начал понимать, почему Лилиан и ее подруги пытались побольше разведать о леди Натали и ее характере. Очевидно, от нее самой этого не узнать.

Переводя взгляд с лица Лилиан на Аннабел, затем на Эви, Рэйф тихо сказал:

— Я благодарен вам за помощь, леди. Похоже, она мне понадобится больше, чем я ожидал.

— Самой полезной для нас персоной может быть мисс Эплтон. Будем на это надеяться. — Лилиан раздвинула гардины и выглянула на улицу. — Если не ошибаюсь, она только что прибыла.

Рэйф, стоя в небрежной позе, наблюдал, как мисс Эплтон заходит в холл. Лилиан направилась ее поприветствовать, пока слуга помогал гостье освободиться от пальто и шляпки. Рэйф полагал, что должен быть благодарен старой сплетнице за то, что она пришла, но думал только о том, как скоро они смогут получить необходимую информацию и отправить ее домой.

Он без интереса следил за ее появлением в гостиной. Скучное, хорошего качества, практичное синее платье служащего или слуги высокого ранга.

Его взгляд поднялся от ее точеной талии к мягким округлостям груди и остановился на лице. Вот так сюрприз! Да она не старше Дейзи. По выражению ее лица, Рэйф пришел к заключению, что компаньонка счастлива находиться здесь не больше его самого. Но в ее в пухлых губах угадывался намек на нежность и чувство юмора, а в линии носа и скул — на деликатную силу.

Ее красота не казалась холодной и недоступной, напротив — теплой и чуть взъерошенной. Каштановые, блестящие как шелк, волосы, казалось, были заколоты в спешке.

Уверенными движениями она освободила каждый палец, сняла перчатку и подняла на Рэйфа глаза цвета морской волны.

И этот взгляд не оставил сомнений, что он не нравится мисс Эплтон, что она ему не доверяет. А она и не должна, усмехнулся про себя Рэйф. Когда дело касалось женщин, его намерения редко были благородными.

Она чопорно приблизилась к собравшимся в гостиной, и эта чопорность, странным образом, вызвала у его раздражение.

Мисс Эплтон заставила его хотеть …, он не был уверен, но это началось бы с того, что он поднял бы ее на руки, и бросил на ближайший диван.

— Мисс Эплтон, — сказала Лилиан, — позвольте представить вам моего брата, мистера Боумена.

— Мисс Эплтон, — мягко проговорил Рэйф и протянул руку.

Молодая женщина помедлила, бледные пальцы у складок юбки слегка дрогнули.

— Ох, Рэйф, — поспешно вмешалась Лилиан, — здесь так не принято.

— Приношу вам свои извинения, — Рэйф убрал руку, не отрывая взгляда от этих прозрачных зеленых глаз. — В американских гостиных рукопожатие общепринято.

Мисс Эплтон испытующе глянула на него.

— В Лондоне лучше поклониться, — сказала она чистым, ясным голосом, который вызвал жаркую волну, пробежавшую по шее Рэйфа — Хотя иногда замужние леди здороваются за руку, незамужние вряд ли себе это позволят. Подобный жест у нас считается характерным для низшего сословия или признаком близкого знакомства, особенно если здороваются без перчаток. — Она мгновение его изучала, затем губ девушки намек коснулся на улыбку. — Однако я не возражаю начать знакомство по–американски. — Она протянула тонкую руку. — Как это делается?

Необъяснимый жар распространился с шеи Рэйфа на плечи. Удивляясь покалыванию в животе и острому ощущению ее близости, он взял хрупкую руку девушки своей, гораздо более крупной.

— Крепкое пожатие, — начал он, — обычно считается…

Он не мог произнести ни слова после осторожного пожатия ее пальчиков.

— Так? — спросила она, глядя снизу вверх. Щеки ее пылали.

— Да.

Рэйф не мог прийти в себя от удивления. Что с ним случилось? Пожатие маленькой, доверчивой ручки подействовало на него сильнее самой смелой ласки последней любовницы. Отпустив ее руку, он с трудом оторвал от девушки взгляд и постарался выровнять дыхание.

В напряженной тишине Лилиан и Аннабел обменялись озадаченными взглядами.

Принесли поднос с чаем, и Лилиан оживленно предложила:

— Давайте познакомимся поближе. Позвольте мне налить чаю.

Аннабел опустилась на диван рядом с Лилиан, а Рэйф и мисс Эплтон заняли стулья с противоположной стороны низкого стола. Следующие несколько минут все не спеша пили чай, передавая друг другу тарелки с тостами и сдобными пышками.

Рэйф, казалось, не мог оторвать взгляд от мисс Эплтон, которая очень прямо сидела на стуле и осторожно пила чай. А ему хотелось освободить от шпилек ее волосы и зарыться в них пальцами, хотелось бросить ее на пол. Такая правильная, такая добродетельная, даже складки юбки строго симметричны.

Из–за нее он хотел быть плохим, очень плохим.

Глава третья

Никогда в жизни Ханна не чувствовала себя так неуютно. Сидящий рядом мужчина — настоящее животное. Уставился на нее как на ярмарочного уродца. Умудрился за пару минут подтвердить практически все, что ей было известно про американских мужчин. В нем все так и кричало о непомерной мужественности, что Ханна находила крайне неприятным. Расслабленная поза, в которой он развалился на стуле, вызывала желание пнуть его ногой.

А как чужеродно и раздражающе звучал его нью–йоркский акцент: растянутые гласные, невнятные согласные. Хотя она должна была признать, сам голос, баритон, глубокий, гладкий, как выделанная кожа, просто гипнотизировал. И глаза, черные, как ночь, мерцали отвагой. Загорелая кожа свидетельствовала о том, что он много времени проводит на открытом воздухе, а недавно побритый подбородок синел от пробивающейся жесткой щетины.

В нем чрезмерно, беспредельно ощущалось мужское начало. Он не был достоин леди Натали во всех отношениях. Рэйф не будет своим ни в салоне, ни в гостиной, ни в любом другом цивилизованном окружении.

— Мисс Эплтон, расскажите… чем занимается компаньонка леди. Вам положено жалование? — с возмутительной прямотой обратился к ней мистер Боумен

С его стороны было просто ужасно спрашивать о подобных вещах! Проглотив слова возмущения, Ханна ответила:

— За это платят деньги, но я получаю не жалование, а скорее содержание.

Он наклонил голову и пристально на нее посмотрел.

— В чем разница?

— Жалование подразумевает, что человек относится к разряду слуг.

— Понятно. И каковы ваши обязанности в обмен на содержание?

Его настойчивость вызывала досаду.

— Дружеское общение, — ответила Ханна, — иногда я сопровождаю леди Натали в качестве дуэньи. Я также шью или занимаюсь другими мелкими делами, которые делают жизнь леди Натали более удобной, например, приношу чай или хожу с поручениями.

В колдовских глазах блеснула насмешка:

— Но вы не служанка.

Ханна ответила ему ледяным взглядом.

— Нет. — Она решила отплатить ему той же монетой. — Чем конкретно занимается биржевой делец?

— Вкладывает деньги и выискивает людей, которые склонны делать идиотские инвестиции. Я их поощряю, потом забираю прибыль, а они остаются ни с чем.

— Как же вам спится по ночам? — с ужасом спросила Ханна.

— Очень хорошо, благодарю вас, — надменно улыбнулся Боумен.

— Я не имела в виду …

— Я знаю, что вы имели в виду, мисс Эплтон. И утешаю себя мыслью, что оказываю своим жертвам услугу.

— Какую?

— Даю им ценный урок.

Прежде чем Ханна смогла ответить, их поспешно прервала Аннабел.

— Боже мой, мы не должны превращать нашу беседу в деловой разговор. Мне этого дома хватает. Мисс Эплтон, я слышала очень приятные отзывы о леди Натали. Как давно вы являетесь ее компаньонкой?

— Три года, — с готовностью ответила Ханна. Она была чуть старше кузины — если точно, на два года. На ее глазах леди Натали расцвела и превратилась в уравновешенную, ослепительную молодую леди. — Общаться с ней одно удовольствие. Дружелюбная, нежная, она обладает самыми привлекательными чертами характера, о каких только можно мечтать. Трудно найти более разумную и очаровательную девушку.

Боумен негромко рассмеялся и с недоверием проговорил:

— Само совершенство! К сожалению, я уже слышал о юных леди, которых описывали подобными восторженными эпитетами. Но при встрече у них всегда находится какой–то изъян.

— Некоторые, — ответила Ханна, — стараются найти изъяны даже там, где их нет.

— У всех людей есть изъяны, мисс Эплтон.

В своей дерзости он был просто невыносим. Она смело встретила его колючий темный взгляд и спросила:

— А какие недостатки у вас, мистер Боумен?

— Я — негодяй, — весело ответил он, — который использует других людей в своих целях, не заботится о соблюдении приличий и имеет отвратительную привычку говорить то, что думает. Что можете сказать о себе? — Он улыбнулся.

Широко раскрыв глаза, Ханна не могла вымолвить ни слова.

— Вы, случайно, не такой же идеал, как леди Натали?

От такой дерзости Ханна потеряла дар речи. Ни один мужчина не позволял себе говорить с ней подобным образом. Другая женщина наверняка стушевалась бы от насмешки в его голосе, но что–то в Ханне не позволяло поддаться страху.

— Рэйф! — В приглушенном голосе Лилиан прозвучало предупреждение. — Я уверена, что наша гостья не оценит твоего умения вести допрос, пока нам даже еще лепешки не принесли.

— Миледи, все хорошо. — Ханна смотрела на Боумена в упор. — Я слишком упряма. Думаю, это мой главный изъян. Слишком вспыльчива. Не умею вести светские беседы, часто и надолго увлекаюсь рассуждениями. — Она выдержала стратегическую паузу и добавила: — А еще мне не хватает терпения при общении с нахальными людьми.

В комнате установилась напряженная тишина, противники скрестили взгляды. Ханна, казалось, не могла отвести от него взгляд. Она почувствовала, что ладони стали горячими и влажными, а лицо запылало.

— Отлично сказано, — мягко ответил Рэйф. — Мои извинения, мисс Эплтон. Я не хотел показаться нахальным.

Но повел себя именно так. Он ее проверял, преднамеренно провоцировал, чтобы узнать, как она на это отреагирует. Развлекался, как кот с мышью. Ханна почувствовала, как по спине побежали горячие злые мурашки, пока она, не отрываясь, смотрела в глубину его колдовских глаз.

— Рэйф! — Услышала она раздраженное восклицание Лилиан. — Если это пример твоих изящных манер, то мне предстоит долгая работа, прежде чем я позволю тебе встретиться с леди Натали.

— Леди Натали в семье все оберегали, заботились о ней, — предостерегла Ханна. — Боюсь, вы мало чего добьетесь, если не будете вести себя, как подобает настоящему джентльмену.

— Учту. — Боумен посмотрел на Ханну невинным взглядом. — Я умею вести себя лучше, чем сегодня.

На кончике языка Ханны вертелось слово «сомневаюсь», но она смогла сдержаться. А Боумен улыбнулся, словно прочитал ее мысли.

Разговор вновь вернулся к леди Натали, и Ханна рассказала о том, какие цветы, книги и музыку та любит и о других ее предпочтениях. Ханне пришло в голову соврать, поставив тем самым мистера Боумена в невыгодное положение. Но характеру Ханны претила ложь, тем более что обманывать она не умела. Не стоило забывать и о просьбе лорда Блэндфорда. Если он на самом деле считал, что замужество с Боуменом поспособствует достойному будущему Натали, то Ханна не вправе вставать на их пути. Блэндфорды сделали для нее много доброго и не заслужили черной неблагодарности.

Ее немного удивило, что Боумен почти не расспрашивал о леди Натали. Казалось, он с готовностью позволил присутствующим молодым женщинам расспрашивать Ханну, а сам наслаждался чаем, не отрывая от Ханны холодного оценивающего взгляда.

Из присутствующих дам Ханне больше всего понравилась Аннабел. У нее был дар делать занимательной любую беседу, она обладала хорошим чувством юмора и была осведомлена в большинстве обсуждаемых предметов. Аннабел представляла собой пример леди, которой через несколько лет может стать Натали.

Когда визит подошел к концу, Ханна могла бы почувствовать сожаление, если бы не присутствие мистера Боумена. Он смущал ее. И она вздохнула с облегчением и заторопилась, едва сообщили о прибытии экипажа лорда Блэндфорда. Неизвестно насколько бы ей хватило терпения переносить тревожащий взгляд Боумена.

— Спасибо за чудесный чай, — поблагодарила Ханна Лилиан, вставая и расправляя юбки. — Приятно было с вами познакомиться.

В улыбке Лилиан мелькнуло то же озорство, которое раньше она заметила в глазах Боумена. Проницательные карие глаза и блестящие как соболий мех волосы не оставляли сомнения в семейном сходстве. За исключением того, что Лилиан была намного приятнее.

— Вы очень добры, что вытерпели наше общество, мисс Эплтон. Я очень надеюсь, мы вели себя не слишком ужасно.

— Ну что вы, — вежливо успокоила ее Ханна. — С нетерпением жду продолжения знакомства в Гемпшире.

Через несколько дней Ханна вместе с семейством Блэндфордов отправлялась в загородное имение Лилиан и лорда Уэстклифа, где они планировали провести Рождество. У мистера Боумена и Натали будет более двух недель, чтобы понять подходят ли они друг другу.

— О, это будет грандиозное, выдающееся Рождество! — Глаза Лилиан засверкали. — Музыка, праздничный банкет, танцы и еще много всего. Лорд Уэстклиф пообещал мне, что у нас будет по–настоящему высокая елка.

Ханна улыбнулась ее энтузиазму.

— Я никогда не видела елку.

— Да что вы? Настоящее чудо, когда на ней зажигают все свечи. Рождественские елки довольно модны в Нью–Йорке, где я выросла. Старая немецкая традиция быстро стала популярной в Америке, хотя про Англию этого не скажешь. Пока.

— Королевская чета уже несколько лет ставит елку на Рождество, — сказала Аннабел. — Королева Шарлота всегда украшала елку в Виндзоре. И я слышала, что принц Альберт продолжает эту традицию подобно своим немецким предкам.

— С нетерпением мечтаю увидеть Рождественскую елку, — улыбнулась Ханна, — и провести с вами праздник.

Она поклонилась молодым леди и замешкалась, глядя на Боумена. Он был таким высоким! В Боумене чувствовались такая мощь и такая жизненная сила, что она испытала шок, когда он приблизился. Глядя на привлекательное, высокомерное лицо она могла думать только об одном: как он ей неприятен. Хотя раньше вид неприятного мужчины никогда не вызывал сухость во рту, не заставлял часто биться сердце и не завязывал внутренности в узел.

Ханна кивнула головой в подобии поклона.

Боумен улыбнулся. На загорелом лице зубы казались очень белыми. — А раньше вы пожали мою руку, — напомнил он и протянул ладонь.

Какое нахальство! Она не хотела снова дотрагиваться до его руки, и он это знал. Грудь сдавило, и она заставила себя глубоко вздохнуть, но в то же время губы сами растянулись в кривой, неконтролируемой улыбке. Действительно, негодяй. И Натали скоро предстояло это узнать.

— Помню, — сказала Ханна и протянула руку.

Как только она почувствовала его пальцы на своих, по спине прокатилась волна озноба. У него была сильная рука, способная с легкостью раздавить ее тонкие косточки. Но пожатие оказалось на удивление нежным. И горячим. Ханна смущенно посмотрела на него и высвободила руку. Сердце билось тяжелыми ударами. Ей хотелось, чтобы он прекратил на нее пялиться. Но, даже кланяясь, она кожей головы чувствовала его взгляд.

— Экипаж ждет, — нерешительно напомнила Ханна.

— Я провожу вас, — услышала она голос Лилиан, — и позвоню, чтобы принесли плащ и … — Она резко замолчала, услышав плач ребенка. — О Боже!

В гостиную вошла няня с темноволосой малышкой, укутанной в розовое одеяльце.

— Извините, миледи, но она никак не хочет успокаиваться.

— Моя дочь Меррит, — пояснила Ханне Лилиан. Она взяла малышку на руки и, покачивая, начала ее баюкать. — Бедная моя, мы сегодня немножко капризничаем. Мисс Эплтон, если вы минутку подождете …

— Я сама позабочусь о себе, — улыбнулась Ханна. — Оставайтесь здесь с дочерью, миледи.

— Я провожу вас, — легко предложил Боумен.

— Спасибо, Рэйф, — благодарность Лилиан последовала до того, как Ханна успела отказаться.

Почувствовав, как у нее в животе что–то нервно сжалось, Ханна покинула гостиную за Рэйфом Боуменом. Не успел он протянуть руку к колокольчику, Ханна попросила:

— Если вы не возражаете, я хотела бы минутку с вами поговорить без свидетелей.

— Конечно.

В его глазах поблескивали дьявольские огоньки. Взгляд мужчины, привыкшего часто оставаться наедине с малознакомыми женщинами. Пальцы Боумена скользнули под локоть Ханны и потянули ее в тень под лестницей.

— Мистер Боумен, — с отчаянной серьезностью прошептала Ханна. — У меня нет ни права, ни желания исправлять ваши манеры, но … эти рукопожатия…

— Да? — Боумен наклонил к ней голову.

— Запомните, пожалуйста, вы не должны протягивать руку человеку старше или знатнее вас, а особенно леди, если только они не протянут вам руку первыми. У нас так не принято. Даже таким раздражающим и надоедливым людям как вы, я не пожелала бы стать парией.

К ее удивлению Боумен слушал очень внимательно, а когда он заговорил, его голос был тихим и серьезным.

— Вы очень добры, мисс Эплтон.

Взгляд Ханны блуждал по полу, стенам, лестнице у них над головой. Она часто и неровно дышала.

— Это не доброта. Я только что назвала вас раздражающим и надоедливым. Вы не потрудились вести себя вежливо.

— Вы правы, — кротко ответил он. — Но поверьте, я еще больше раздражаю, когда пытаюсь быть вежливым.

Они стояли слишком близко друг к другу. Свежий запах шерстяного сюртука и накрахмаленной льняной рубашки дразнил ее ноздри. Как и более сокровенный аромат чистой мужской кожи, оттененной мылом с бергамотом для бритья. Боумен смотрел на нее так же пристально, почти восхищенно, как и в гостиной. Этот взгляд заставлял девушку нервничать.

Ханна расправила плечи.

— Буду говорить прямо, мистер Боумен. Я не считаю, что вы подходите леди Натали хоть в чем–нибудь. У вас с ней нет ничего общего, никаких общих интересов. Думаю, что это может стать настоящим бедствием. И моя обязанность поделиться своим мнением с леди Натали. Более того, я сделаю все от меня зависящее, чтобы не допустить вашей помолвки. Даже если сейчас вы мне не верите, но это для вашего же блага, как и для блага леди Натали.

Казалось, Боумена совершенно не заботило ни ее мнение, ни предупреждение.

— И я ничего не могу сделать, чтобы изменить ваше мнение обо мне?

— Нет, я очень упряма, если уж приму решение.

— Тогда мне придется показать вам, что случается с женщинами, которые встают у меня на пути.

Коварные руки с легкостью обвились вокруг ее тела, застав ее врасплох. Ханна еще не осознала, что произошло, когда одна его рука прижала ее к горячему, как у животного, твердому мужскому телу. Положив другую руку на затылок девушки, он откинул ее голову назад и завладел ее губами.

Ханна окаменела в его руках, попробовала отклониться назад, но он потянулся за ней и еще крепче прижал ее к себе. Рэйф дал ей почувствовать, насколько он больше и сильнее, а когда она вздохнула в попытке заговорить, воспользовался случаем и скользнул между раскрытыми губами.

Безудержная дрожь потрясла ее тело, но она попыталась оттолкнуть его голову. Опытные, неожиданно нежные губы в умелом соблазнении завладели ее губами. Ханна и не подозревала, что поцелуй может иметь вкус, особый аромат. Она и представить себе не могла, что ее тело ответит на призыв мужчины, которого отвергает разум.

Пока Боумен принуждал девушку покориться глубокому, опьяняющему поцелую, она ощущала, что ее тело плавится, чувства выходят из повиновения. Вероломные пальцы запутались в его иссиня–черных как у ворона волосах, тяжелые пряди которых походили на шелк–сырец. Вместо того чтобы оттолкнуть Рэйфа, она прижалась теснее. Ее рот, искусно обольщенный, затрепетал и открылся, по венам разлился жидкий огонь.

Очень осторожно Боумен оторвался от соблазнительных губ и прижал ее голову к груди. Ханна щекой ощущала тяжелое, неровное дыхание. Ухо защекотал озорной шепот:

— Вот так ухаживают за девушками в Америке. Мы хватаем их и целуем. Если им не нравится, мы делаем это снова — дольше и крепче — пока они не капитулируют. Это сохраняет нам время, которое пришлось бы потратить на остроумные беседы.

Внимательно взглянув на него, Ханна заметила танцующие смешинки в его порочных черных глазах, и гневно вздохнула:

— Я собираюсь рассказать …

— Рассказывайте кому угодно. Я все буду отрицать.

Ханна так нахмурилась, что брови сошлись в прямую линию.

— Вы хуже, чем негодяй. Вы — мерзавец!

— Если вам не понравилось, — прошептал он, — не стоило отвечать на поцелуй.

— Я не…

Его губы снова накрыли рот девушки. Она издала полузадушенный стон и заколотила кулачками по неподатливой груди. Рэйф не обращал внимания на удары, его рука поднялась и накрыла ее кулачок. Он поглощал ее глубоким, чувственным поцелуем, поглаживая рот изнутри, вытворяя в поцелуе такое, о чем она даже не подозревала. Ханну потрясло это неудержимое вторжение, а еще больше — удовольствие, которое она от этого получала. Все ее чувства распахнулись в желании получить больше. Она хотела, чтобы он остановился, но гораздо больше хотела, чтобы поцелуй длился бесконечно.

Щекой Ханна ощущала его горячее, быстрое дыхание. Его грудь неравномерно, но сильно поднималась и опадала. Рэйф отпустил ее руку, и ослабевшая Ханна прильнула к нему, для устойчивости вцепившись руками в плечи. Настойчивое давление его рта заставило ее откинуть голову. Она покорилась с мягким стоном, желая чего–то, чему она не знала названия, но что успокоило бы ее сумасшедшее сердцебиение. Казалось, надо прижаться к нему теснее, чтобы унять чувственное волнение, охватившее каждую частичку ее тела.

С неохотой отрываясь, Боумен закончил поцелуй насмешливым чмоканием и обхватил ладонями ее лицо. Насмешливые огоньки в черных глазах потухли, их сменил опасный огонь.

— Как тебя зовут? — Его горячее дыхание опалило ее губы. В ответ на молчание он легко провел губами по ее рту. — Скажи, а то снова поцелую!

— Ханна, — едва слышно пробормотала она, понимая, что не выдержит еще одного поцелуя.

Подушечкой большого пальца он погладил ее разрумянившуюся щеку. — Начиная с этого дня, Ханна, что бы ты ни сказала, что бы ты ни сделала, я буду смотреть на твои губы и вспоминать их сладкий вкус. — И добавил с насмешкой над собой: — Проклятье!

Осторожно освободив девушку, он подошел к сонетке и вызвал горничную. Когда принесли плащ и шляпку Ханны, он забрал их из рук служанки.

— Мисс Эплтон?

Ханна не могла заставить себя посмотреть на него. Она чувствовала, что лицо заливает отчаянный румянец. Без всякого сомнения, еще никогда в жизни она не была так подавлена и смущена. Она стояла в полубессознательном молчании, пока он ловко накидывал ей на плечи плащ и завязывал его под подбородком.

— До встречи в Гемпшире, — услышала она его слова. Указательным пальцем он поднял ее подбородок. — Посмотрите на меня, дорогая.

Она порывисто повиновалась. Рэйф надел на нее шляпку, тщательно выровнял поля.

— Я напугал вас?

Не отрывая от него взгляда, Ханна подняла подбородок еще чуть–чуть. Ее голос дрожал совсем немного.

— Боюсь разочаровать вас, мистер Боумен, но меня ни напугать, ни запугать.

Его обсидиановые глаза насмешливо блеснули.

— Хочу предупредить тебя, Ханна. В Стоуни–Кросс–Парке избегай оказаться вблизи омелы. Ради нас обоих.

***

После отъезда восхитительной мисс Эплтон, Рэйф расположился в холле на тяжелой дубовой скамейке. Возбужденный и смущенный, он обдумывал неожиданную потерю самообладания. Он намеревался быстро чмокнуть молодую женщину, немного ее подразнить и смутить. Но поцелуй превратился в такую жгучую потребность и доставил такое удовольствие, что он не смог остановиться и взял у нее гораздо больше, чем следовало.

Ему хотелось часами целовать этот невинный ротик, хотелось разрушить ее сдержанность, пока она плющом не обовьется вокруг него, нагая, умоляющая взять ее. Представляя, насколько трудно будет ее соблазнить, и какое огромное удовольствие доставит ему залезть девушке под юбку, Рэйф почувствовал себя твердым как камень. Медленная кривая улыбка коснулась его губ. Если это то, что он может получить от англичанок, то он готов навсегда поселиться в Лондоне.

Заслышав шаги, Рэйф посмотрел вверх. В холл вошла Лилиан и обратила на него любящий, но осуждающий взгляд.

— Как малышка? — Поинтересовался Рэйф.

— Она с Аннабел. Почему ты до сих пор здесь?

— Мне нужно немного времени, чтобы … успокоиться.

Лилиан скрестила руки на груди и медленно покачала головой. Она была прекрасна: отважная, красивая, энергичная и свободная от условностей. Пират в юбке! Лилиан и Рэйф всегда понимали друг друга, скорее всего потому, что ни один из них не мог смириться со строгими правилами, которые установили для них родители.

— Только ты, — совершенно спокойно продолжила Лилиан, — мог превратить респектабельное чаепитие в словесную перепалку.

Без всяких угрызений совести Рэйф улыбнулся и задумчиво поглядел на парадную дверь.

— Что–то в ней будит во мне дьявола.

— Держи себя в руках, дорогой. Если хочешь завоевать леди Натали, тебе придется продемонстрировать бóльшую обходительность и глянец, чем ты показал в гостиной. Как ты думаешь, что мисс Эплтон собирается рассказать о тебе своим работодателям?

— Что я — безнравственный, невоспитанный негодяй? — Рэйф пожал плечами и здраво заключил: — Но они и так знают, что я с Уолл–стрит.

Прищурив золотисто–карие глаза, Лилиан задумчиво изучала брата.

— Раз ты не проявляешь никакого беспокойства, полагаю, ты знаешь, что творишь. Но позволь напомнить, что леди Натали желает выйти замуж за джентльмена.

— Мой опыт показывает, — лениво протянул Рэйф, — ничто не вызывает у женщин больше жалоб, чем получение желаемого.

Лилиан хмыкнула.

— О, праздник обещает быть занятным. Ты собираешься вернуться в гостиную?

— Скоро. Я все еще остываю.

Она бросила на него озадаченный взгляд.

— Тебе требуется так много времени, чтобы придти в себя?

— Ты себе даже не представляешь сколько, — серьезно ответил Рэйф.

Возвратившись в гостиную и остановившись в дверях, Лилиан рассматривала подруг. На руках Аннабел безмятежно спала Меррит, Эви допивала чай.

— Что он сказал? — спросила Аннабел.

Лилиан закатила глаза.

— Мой идиот–братец ни на гран не беспокоится, что мисс Эплтон непременно сделает Блэндфордам весьма язвительный доклад. — Она вздохнула. — Встреча прошла не очень хорошо. Нет, вы видели когда–нибудь такую мгновенную, возникшую без видимых причин, неприязнь между двумя людьми?

— Да, — ответила Эви.

— Полагаю, видели, — поддержала подругу Аннабел.

Лилиан нахмурилась.

— Где? Между кем? — требовательно спросила она, и озадаченно посмотрела на подруг, когда те обменялись улыбками.

Глава четвертая

К удивлению Ханны, отчет о визите к Рэйфу Боумену совсем не шокировал Натали, наоборот, он ее чрезвычайно развеселил. К тому времени, когда Ханна закончила рассказывать о поцелуе под лестницей, Натали корчилась на кровати в приступе смеха.

— Натали, — скривившись, сказала Ханна, — ясно, что я не сумела донести до тебя, насколько он ужасен. Он просто варвар. Животное. Болван.

— Очевидно так. — Все еще хохоча, Натали села. — Я с нетерпением жду встречи с ним.

— Что?

— Он умеет манипулировать людьми, наш мистер Боумен. Он знал, что ты расскажешь мне о его проделке, и что я буду заинтригована. И когда я встречусь с ним в Гемпшире, он будет вести себя как безупречный джентльмен в надежде сбить меня с толку.

— Ты не должна быть заинтригованной, ты должна ужасаться!

Натали улыбнулась и похлопала ее по руке.

— О, Ханна, ты не знаешь, как управлять мужчинами. Не стоит воспринимать все так серьезно.

— Но ухаживание — это очень серьезное дело, — возразила Ханна.

Именно в такие моменты, как этот, девушка понимала, насколько отличаются она и ее младшая кузина. У Натали, казалось, было намного более полное представление о светских интригах, процессе преследования «жертвы» и поимки ее на крючок, чем когда–либо вообще будет у Ханны.

— О, небеса, едва только девушка начинает относиться к ухаживанию как к серьезному делу, то сразу проигрывает. Мы должны охранять наши сердца и тщательно скрывать наши чувства, Ханна. Это единственный путь к победе.

— Я думала, что ухаживание — это обоюдное раскрытие сердец, — сказала Ханна. — А не игра до победы.

Натали улыбнулась.

— Я не знаю, откуда ты набралась таких идей. Если хочешь заарканить мужчину, то никогда не раскрывай ему сердце. По крайней мере, не сразу. Мужчины ценят только то, что заполучили, приложив немало усилий. — Она приставила указательный пальчик к подбородку. — Ммм… Я должна придумать хороший ответный ход.

Поднявшись с кровати, Ханна собрала раскиданные по полу перчатки, чулки и другие предметы туалета. Она всегда без возражений убирала за Натали. Ханна знала многих компаньонок, подопечные которых портили им жизнь, относясь к ним с презрением, делая объектами всевозможных пакостей, заставляя страдать. Однако Натали была добра и щедра. Правда, иногда она могла быть легкомысленной и эгоцентричной, но это мелочи, которые исправят время и зрелость. Раскладывая вещи по ящикам комода, Ханна повернулась лицом к Натали, все еще обдумывавшей план.

Натали, распростертая на белой разобранной кровати, представляла прелестное зрелище: красавица с ниспадающими локонами золотых волос и со сверкающими голубыми глазами, которые за ее первый сезон украли не одно мужское сердце. И даже отказы, вежливые и полные сожаления, не смогли уменьшить рвение ее поклонников. Сезон давно закончился, а огромным букетам цветов, которые доставляли в особняк Блэндфордов, и визитным карточкам, скапливающимся на серебряном подносе в холле, все не было конца.

Натали рассеянно накручивала на палец локон блестящих волос.

— Мистер Боумен ставит на то, что если я за весь сезон так и не отдала никому предпочтения, то, должно быть, мне наскучили эти вежливые респектабельные праздные лорды. А так как после окончания сезона прошли месяцы, он также предполагает, что я скучаю и мне хочется внимания, — хохотнула она. — И он прав во всех отношениях.

— Накидываться на компаньонку — не самый правильный способ добиться твоего внимания, — пробормотала Ханна.

— Он не накидывался на тебя, а только поцеловал. — Глаза Натали озорно сверкнули, когда она спросила, — Признайся, Ханна, он приятно целуется?

Вспомнив жаркое эротическое прикосновение рта Боумена, Ханна почувствовала, как снова покрывается этой проклятой краской.

— Не знаю, — сказала она. — Мне не с чем сравнивать.

Глаза Натали расширились.

— Ты хочешь сказать, что тебя прежде никогда не целовали?

Ханна покачала головой.

— Но, мистер Кларк наверняка …

— Нет. — Ханна приложила ладони к своим горящим щекам.

— Он, должно быть, пытался, — настаивала Натали. — Ты так много времени провела в его обществе.

— Я работала на него, — возразила Ханна. — Помогала ему с рукописью и бумагами.

— Ты имеешь в виду, что на самом деле писала под его диктовку?

Ханна удивленно посмотрела на нее.

— Да. А что еще я могла делать?

— Я всегда предполагала, когда ты говорила, что «писала под диктовку», что ты позволяла ему целовать себя.

От изумления у Ханны открылся рот.

— Когда я говорила, что «писала под диктовку», я и имела в виду, что «писала под диктовку»!

Натали была явно разочарована.

— Боже мой! Если ты провела с ним столько времени, и он ни разу не поцеловал тебя, то вот что я скажу: это доказывает, что его страсть к работе затмевает все остальное. Даже жену. Мы должны подыскать для тебя кого–то другого.

— Я не возражала бы быть для мистера Кларка на втором месте после его работы — искренне сказала Ханна. — Когда–нибудь он станет великим человеком. Он столько полезного делает для других…

— Великие мужи не обязательно становятся хорошими мужьями. А ты слишком мила и прелестна, чтобы достаться такому. — Натали раздраженно покачала головой. — Да любой из моих поклонников прошлого сезона был бы для тебя лучшей партией, чем глупый старый мистер Кларк.

Беспокойная мысль посетила Ханну, но она почти боялась высказать свои подозрения.

— Натали, а ты прежде позволяла кому–нибудь из своих ухажеров целовать тебя?

— Нет, — заверила ее Натали.

Ханна облегченно вздохнула.

— Я им всем разрешала меня поцеловать, — радостно продолжала Натали. — Но в разное время, конечно.

Ошеломленная Ханна обессилено прислонилась к комоду.

— Но… но я не выпускала тебя из виду…

— Ты — ужасная компаньонка, Ханна. Ты бываешь настолько поглощена беседой, что забываешь следить за мной. Это одна из причин, почему я тебя так обожаю.

Ханна никогда не могла подумать, что ее красивая и пылкая кузина позволит так далеко зайти какому–нибудь молодому человеку. Тем более нескольким.

— Ты же знаешь, что не должна позволять такие вольности, — слабо сказала она. — Поползут слухи, тебя могут назвать ветреной, а потом…

— И никто не женится на мне? — Криво улыбнулась Натали. — В прошлом сезоне я получила четыре предложения руки и сердца, и если бы захотела, то могла бы получить бы еще с полдюжины. Поверь, Ханна, я знаю, как управлять мужчинами. Подай мне щетку, пожалуйста.

Выполняя просьбу подопечной, Ханна вынуждена была признать, что у Натали есть серьезные основания для такой самоуверенности. Она была, или могла стать, идеальной невестой для любого мужчины. Ханна подала Натали отделанную серебром щетку и смотрела, как та расчесывает волны густых белокурых локонов.

— Натали, почему в прошлом сезоне ты так и не приняла ни одно из предложений?

— Я жду кого–то особенного, — последовал глубокомысленный ответ. — Я не хочу соглашаться на брак с кем–то заурядным. — Натали улыбнулась, и беспечно добавила: — Когда я целую мужчину, то хочу слышать песни ангелов.

— Как на счет лорда Трэверса?

Из всех мужчин, заинтересовавшихся Натали, Эдвард, лорд Трэверс, вызывал у Ханны наибольшее уважение.

Это был приятный во всех отношениях серьезный и спокойный джентльмен. Хоть лорда Трэверса нельзя было счесть красивым, черты его лица отличались решительностью и правильностью. Он не был ослеплен Натали, но каждый раз при ее появлении выказывал ей почтение и уважение. И его богатство и знатность, наряду с другими качествами, делали его превосходной партией.

При упоминании о Трэверсе Натали нахмурилась.

— Он единственный мужчина из моих знакомых, который не воспользуется ситуацией, даже если для этого представится отличная возможность. Я приписываю это его возрасту

Ханна не могла сдержать смех.

— Его возрасту?

— В конце концов, ему за тридцать.

— Он зрелый мужчина, — признала Ханна. — А также уверен в себе, умен, и, ко всему прочему, в полном расцвете сил.

— Тогда почему он не поцеловал меня?

— Потому что он относится к тебе уважительно? — предположила Ханна.

— Я предпочитаю, чтобы ко мне испытывали страсть, а не уважение.

— Ну, тогда, — скривилась Ханна, — должна сказать тебе, что мистер Боумен — твой тип мужчины.

Упоминание о Боумене восстановило хорошее настроение Натали.

— Возможно и так. А сейчас, Ханна, пойди и поведай маме и папе, что мистер Боумен вел себя, как истинный джентльмен. Впрочем, нет, этому они, конечно, не поверят, ведь он — американец. Скажи им, что он был весьма презентабелен. И не единого намека на поцелуй под лестницей.

Глава пятая

Гемпшир

Стоуни–Кросс–Парк

Ханна никак не ожидала, что когда–либо у нее появится возможность увидеть Стоуни–Кросс–Парк. Получить приглашение в знаменитое на всю страну поместье лорда Уэстклифа было не так–то просто. Считалось, что Стоуни–Кросс–Парк, находившийся в южном графстве Гемпшир, занимал самые лучшие земли Англии. Многообразие цветущих полей, плодородных пойменных лугов, топей и вековых лесов делало его привлекательным и популярным местом для посещений. Поколения одних и тех же семей приглашались на одни и те же ежегодные празднования и званые вечера. И отсутствие имени в списке гостей вызвало бы самое, что ни на есть, безутешное отчаяние.

— Ты только подумай, — размышляла в карете Натали во время долгой поездки из Лондона — Если я выйду замуж за шурина лорда Уэстклифа, я смогу бывать в Стоуни–Кросс–Парке, когда пожелаю!

— Ради чего тебе придется терпеть мистера Боумена в качестве мужа, — сухо заметила Ханна. Хотя она не рассказала лорду и леди Блэндфорд о поцелуе мистера Боумена, она ясно дала понять, что не считает его подходящей партией для Натали. Блэндфорды, однако, посоветовали ей воздержаться от поспешных суждений до тех пор, пока они не познакомятся с ним поближе.

Леди Блэндфорд, такая же белокурая, прекрасная и взволнованная, как и ее дочь, затаила дыхание, когда вдалеке показался Стоуни–Кросс–Мэнор. Дом был построен в европейском стиле из камня медового цвета. Четыре изящные башни были такими высокими, что казалось, пронзали раннее вечернее небо, омытое оранжевым и бледно–лиловым светом заходящего солнца.

Стоуни–Кросс–Мэнор, расположенный на отвесной скале над рекой Итчен, окружали парк и фруктовые сады, а также великолепные дорожки для прогулок и верховой езды, проложенные через лесные массивы и парковые насаждения. Благодаря удачному расположению Гемпшира на юге страны, климат здесь был мягче, чем в остальной части Англии.

— О, Натали, — воскликнула леди Блэндфорд, — подумать только, ты можешь войти в такую семью! И как член семьи Боуменов ты сможешь иметь свое поместье, и дом в Лондоне, и виллу на континенте, не говоря уже о собственной карете и великолепной четверке лошадей, самых красивых платьях и драгоценностях…

— Святые небеса, неужели Боумены настолько богаты? — спросила Натали немного удивленно. — И мистер Боумен унаследует бóльшую часть семейного бизнеса?

— Значительную часть, это точно, — ответил лорд Блэндфорд, улыбаясь интересу, загоревшемуся в глазах дочери. — У него есть собственное состояние, а в будущем ожидает еще большее. Боумен–старший намекнул, что после вашего обручения, вас ждут щедрые подарки.

— Надо думать, — практично сказала Натали, — так как мне придется выйти замуж за человека незнатного происхождения, тогда как я могу с легкостью заполучить и лорда. — В ее заявлении не было никакого высокомерия или пренебрежения. Это была констатация простого факта, что некоторые двери, открытые для жены пэра, будут всегда закрыты для жены американского промышленника.

Когда карета остановилась перед въездом в поместье, Ханна отметила, что оно было разбито во французском стиле. Конюшни располагались перед домом, а не были скрыты где–то в стороне или позади него. Они находились в здании с огромными арочными проемами, образовывавшем одну из стен внутреннего двора, вымощенного камнем.

Лакеи помогли им выйти из кареты, а конюхи Уэстклифа подошли позаботиться о лошадях. Другие слуги немедленно взялись за дорожные сундуки и чемоданы. Пожилой дворецкий провел их в огромный холл, где сновало туда–сюда множество людей: горничные с корзинами белья, лакеи с ящиками и коробками и временно нанятые слуги для мытья, полировки и уборки.

— Лорд и леди Блэндфорд! — к ним вышла Лилиан, выглядевшая просто блестяще в темно–красном платье, ее соболиные волосы были аккуратно забраны в сетку для волос, украшенную драгоценными камнями. Сверкающая улыбка и мягкая доброжелательность делали ее столь очаровательной, что Ханна поняла, почему благородный граф Уэстклиф женился на ней. Лилиан поклонилась им, и они поклонились в ответ. — Добро пожаловать в Стоуни–Кросс–Парк, — сказала Лилиан. — Надеюсь, ваша поездка была приятной. Пожалуйста, извините за шум и суматоху, мы отчаянно стараемся подготовиться к нашествию гостей, которые начнут прибывать уже завтра. После того, как вы приведете себя в порядок, спускайтесь в главную гостиную. Мои родители и, конечно, мой брат, уже там, и… — Она внезапно замолчала, увидев Натали. — Моя дорогая леди Натали. — Ее голос стал мягче. — Я с таким нетерпением ждала встречи с вами. Мы сделаем все возможное, чтобы обеспечить вам прекрасный праздник.

— Спасибо, миледи, — скромно ответила Натали. — Я не сомневаюсь, что это будет великолепно. — Она улыбнулась Лилиан. — Моя компаньонка сказала мне, что будет елка.

— Высотой в четырнадцать футов, — восторженно воскликнула Лилиан. — Ее чертовски… то есть, очень трудно нарядить, поскольку до ветвей на верхушке тяжело добраться. Но у нас есть длинные лестницы и много высоких лакеев, поэтому победа будет за нами. — Она повернулась к Ханне. — Мисс Эплтон, рада снова вас видеть.

— Спасибо, я… — Ханна сделала паузу, так как поняла, что Лилиан протянула ей руку. Ошеломленная Ханна протянула свою и удивленно посмотрела на Лилиан.

Графиня подмигнула ей, и Ханна поняла, что ее дразнят. Она рассмеялась над шуткой, предназначенной ей, и ответила на теплое рукопожатие.

— В свете вашей поразительной терпимости к Боуменам, — сказала ей Лилиан, — вы тоже должны присутствовать в гостиной.

— Да, миледи.

Экономка проводила их в отведенные им комнаты, путь к которым, казалось, был просто бесконечным.

— Ханна, почему леди Уэстклиф пожала тебе руку? — Шепотом спросила Натали. — И почему вы с ней нашли это таким забавным?

***

Натали и Ханне предстояло делить одни покои, в которых Натали заняла главную кровать, а Ханне досталась уютная смежная комнатка. Стены комнаты были оклеены красивыми обоями с цветочным узором, здесь стояла мебель красного дерева и кровать с кружевным балдахином.

Пока Натали умывалась, Ханна достала для нее чистое дневное платье и встряхнула его. Платье синего цвета, отороченное кружевом, с длинными узкими рукавами и заниженной линией плеча очень шло Натали. Улыбаясь в предвкушении встречи с Боуменами, Натали сидела за туалетным столиком, пока Ханна поправляла ее прическу. Только убедившись, что Натали выглядит безупречно, ее носик припудрен, а губки смазаны розовым бальзамом, Ханна открыла свой чемодан и начала в нем копаться.

Леди Блэндфорд, посвежевшая и умиротворенная, появилась в дверном проеме.

— Ну, девочки, — безмятежно сказала она. — Нам пора присоединиться к компании внизу.

— Еще несколько минут, мама, — попросила Натали. — Ханна не успела переодеться и причесаться.

— Мы не должны заставлять всех ждать, — настаивала леди Блэндфорд. — Ханна, иди так. Никто и не заметит.

— Да, мадам, — скрывая смятение, покорно ответила Ханна. Ее дорожное платье было в пыли, шпильки грозили выпасть из волос. Ей очень не хотелось в таком неприглядном виде показаться перед Боуменами и Уэстклифами. — Я предпочла бы остаться здесь и помочь горничным распаковывать чемоданы…

— Нет, — с нетерпеливым вздохом возразила леди Блэндфорд. — Я бы согласилась, но графиня просила тебя присутствовать. Ты должна пойти так, как есть и постарайся быть менее заметной.

— Да, мадам. — Ханна откинула назад растрепавшиеся волосы, бросилась к умывальнику и ополоснула лицо. Капли воды расплылись небольшими темными пятнышками на ее дорожном платье. Застонав про себя, она вышла из комнаты вслед за Натали и леди Блэндфорд.

— Мне жаль, — прошептала ей Натали, нахмурившись. — Мы не должны были так много времени уделять мне.

— Ерунда, — пробормотала Ханна, похлопав ее по руке. — Все хотят видеть именно тебя. Леди Блэндфорд права, меня никто и не заметит.

Дом был красиво украшен, золотые шары обрамляли окна, задрапированные золотистым шелком, над дверными проемами висели венки из ветвей ели, падуба и плюща. Столы были заставлены свечами и композициями из засушенных цветов: хризантем, христовой розы[3] и камелий. И в нескольких дверных проемах кто–то хитро прицепил к вечнозеленым веткам омелу.

Глядя на пучки омелы, Ханна занервничала, подумав о Рэйфе Боумене. «Успокойся», — сказала она себе с самоуничижительной усмешкой, посмотрев на свое помятое платье. — «Теперь он, конечно, не попытается тебя поцеловать, даже под целым возом омелы».

Они вошли в главную гостиную, большую и уютную комнату, с ломберным столиком, стопками книг, газет и журналов, фортепиано, напольными пяльцами и маленьким бюро.

Первым, кого Ханна заметила, был Маркус, лорд Уэстклиф, джентльмен, производящий весьма внушительное впечатление, что было несколько необычно для человека, которому едва за тридцать. Когда он встал, чтобы поприветствовать их, Ханна отметила, что граф всего лишь среднего роста, но великолепно сложен и уверен в себе. Уэстклиф держался с непринужденностью человека, полностью осознающего свою власть.

Пока Лилиан представляла всех друг другу, Ханна, осматриваясь, отступила в угол комнаты. Она осторожно взглянула на Боуменов, когда они знакомились с Блэндфордами.

Томас Боумен оказался румяным низеньким крепышом, над его ртом свисали длинные, как у моржа, усы, а блестящую голову венчал парик, который, казалось, был готов спрыгнуть и убежать из комнаты. Его жена Мерседес, наоборот, была худой и хрупкой, с жесткими глазами и улыбкой, которая рассекала ее лицо, как трещина замерзший пруд. Единственное, что у пары казалось общим, это ощущение неудовлетворенности жизнью и друг другом, словно одеяло, которым они оба укрывались. Дети Боуменов были похожи друг на друга намного больше, чем на любого из родителей — оба были высокими, насмешливыми и непринужденными. Казалось, что благодаря какому–то волшебству, от обоих родителей им достались только лучшие черты.

Ханна тайком наблюдала, как Лилиан представляла Рэйфа Боумена Натали. Она не могла видеть выражение лица Натали, но прекрасно видела Боумена. Его крепкое тело было облачено в идеально подогнанный темный сюртук и серые брюки, накрахмаленную белую рубашку с аккуратно завязанным черным галстуком. Он поклонился Натали и что–то прошептал, что вызвало у той едва сдерживаемый смешок. Нельзя было отрицать, что с его откровенной мужественностью и дерзкими темными глазами, Рэйф Боумен был, жаргонно выражаясь, сногсшибательным. Ханне было любопытно, что он думает о ее кузине. Лицо Боумена было непроницаемо, но она точно знала, что недостатков у Натали он найти не сможет.

Так как все в комнате были заняты светской беседой, Ханна медленно двинулась к двери. Если представится возможность, она незаметно выскользнет из гостиной. Открытая дверь заманчиво манила, обещая свободу. О, было бы просто прекрасно скрыться у себя в комнате и в полном одиночестве переодеться в чистую одежду и расчесать волосы. Но стоило ей дойти до двери, как она услышала низкий голос Рэйфа Боумена.

— Мисс Эплтон. Вы, конечно, не собираетесь лишить нас вашего очаровательного общества.

Ханна резко остановилась и, повернувшись, обнаружила сосредоточенные на себе взгляды, когда ей меньше всего этого хотелось. Она хотела испепелить Боумена взглядом. Нет, она хотела убить его. Вместо этого Ханна придала своему лицу бесстрастное выражение и пробормотала:

— Добрый день, мистер Боумен.

Лилиан немедленно обратилась к ней.

— Мисс Эплтон, идите сюда. Я хочу представить вас моему мужу.

Подавив горестный вздох, Ханна откинула назад волосы, спадающие ей на лицо, и подошла к Лилиан.

— Уэстклиф, — обратилась Лилиан к мужу. — Это компаньонка леди Натали, мисс Ханна Эплтон.

Ханна поклонилась и со страхом посмотрела на графа. Его лицо было мрачным, строгим и даже немного грозным. Но когда он остановил на ней взгляд, она увидела, что глаза у него добрые. В его приятном бархатном голосе ощущались стальные нотки.

— Добро пожаловать, мисс Эплтон.

— Благодарю, милорд, — сказала она. — И большое спасибо за то, что позволили мне провести здесь праздники.

— На прошлой неделе, когда вы приходили к нам на чай, вы очень понравились графине, — ответил Уэстклиф, улыбнувшись Лилиан. — Любой, кто нравится ей, нравится и мне.

Улыбка преобразила его, смягчая черты лица. Лилиан разговаривала с мужем с веселой непосредственностью, как будто он был простым смертным, а не самым влиятельным пэром Англии.

— Уэстклиф, думаю, ты захочешь побеседовать с мисс Эплтон о ее работе с мистером Сэмюэлем Кларком. — Она посмотрела на Ханну, после чего добавила: — Граф прочитал некоторые из его работ, и они ему очень понравились.

— О, я не работаю с мистером Кларком, — торопливо поправила Ханна, — скорее на него, в качестве секретаря. — Она осторожно улыбнулась графу. — Я немного удивлена тем, что вы читали мистера Кларка, милорд.

— Я знаком со многими прогрессивными лондонскими учеными, — сказал Уэстклиф. — Над чем мистер Кларк работает сейчас?

— В настоящее время он пишет теоретическую работу о том, как естественные законы могли бы управлять развитием человеческого мышления.

— Мне хотелось бы услышать за ужином поподробнее об этом.

— Да, милорд.

Лилиан представила Ханну своим родителям, которые ответили благожелательным кивком. Однако было ясно, что они уже отнесли Ханну к категории людей, не заслуживавших их внимания.

— Рэйф, может, перед ужином ты покажешь дом леди Блэндфорд и леди Натали? — Предложила брату графиня.

— О, да, — сразу откликнулась Натали. — Можно, мама?

— Прекрасная идея, — ответила леди Блэндфорд.

Боумен улыбнулся им обеим.

— С огромным удовольствием. — Он повернулся к Ханне. — Вы к нам присоединитесь, мисс Эплтон?

— Нет, — поспешно сказала она, и затем, поняв, что ее отказ прозвучал слишком резко, смягчила тон: — Я осмотрю поместье позже, благодарю вас.

Его взгляд скользнул по ней и остановился на лице.

— Возможно, потом мои услуги будут не доступны.

Она застыла от едва уловимой насмешки в его голосе, но, казалось, так и не смогла разорвать их взгляды, устремленные друг на друга. В теплом свете комнаты его темно–карие глаза отливали золотом.

— Тогда, мне придется обойтись без вас, мистер Боумен, — колко заметила она, и он усмехнулся.

***

— Ты не говорила мне, что мистер Боумен настолько красив, — сказала после ужина Натали.

Час был поздний, а долгая поездка из Лондона и последовавшая за ней длительная трапеза совсем лишили сил обеих девушек. Они удалились к себе в комнату, в то время как компания внизу задержалась на чай и портвейн.

Несмотря на изысканное меню, включавшее такие изысканные блюда, как жареный каплун, фаршированный трюфелями, и говяжьи ребрышки, запеченные с травами до хрустящей корочки, за ужином Ханна чувствовала себя очень неуютно. Она хорошо представляла свой растрепанный вид, так как у нее едва хватило времени на то, чтобы умыться и переодеться, после чего она должна была мчаться в столовую. К ее досаде, лорд Уэстклиф настойчиво задавал ей вопросы о работе Сэмюэля Кларка, что привлекало к ней еще больше нежелательного внимания. И все это время Рэйф Боумен продолжал дерзко и волнующе смотреть на нее, что она могла трактовать только как насмешку.

Возвращаясь мыслями к настоящему, Ханна смотрела, как Натали, сидя за туалетным столиком, вынимала из волос гребни и шпильки.

— Я думаю, что мистера Боумена можно назвать привлекательным, — неохотно согласилась Ханна. — Если тебе нравится такой тип мужчин.

— Ты имеешь в виду высоких, ослепительно красивых брюнетов?

— Он вовсе не ослепительно красив, — возразила Ханна.

Натали рассмеялась.

— Мистер Боумен — один из самых великолепных мужчин, которых я когда–либо встречала. Какой недостаток в его внешности ты нашла?

— Его осанка, — пробормотала Ханна.

— А что с ней не так?

— Он сутулится.

— Он — американец. Они все сутулятся. Вес собственных кошельков пригибает их к земле.

Ханна не смогла сдержать смешок.

— Натали, ты интересуешься мужчиной или размером его бумажника?

— У него, конечно, много собственных достоинств. Густая копна волос… эти прекрасные темные глаза… я уже не говорю о впечатляющих физических данных. — Натали взяла щетку и начала медленно водить ею по волосам. — Но я не захотела бы его, будь он бедным.

— А есть ли такой мужчина, которого бы ты захотела, если бы он был беден? — спросила Ханна.

— Ну, если бы мне пришлось быть бедной, то я предпочла бы выйти за пэра. Это намного лучше, чем быть никем.

— Я сомневаюсь, что мистер Боумен когда–либо будет беден, — сказала Ханна. — Он, кажется, весьма хорошо зарекомендовал себя в финансовых делах. Он успешный человек, хотя, боюсь, не слишком благородный.

— О, я уверена, что он негодник, — с легким смешком согласилась Натали.

Застыв на месте, Ханна в зеркале встретилась глазами с кузиной.

— Почему ты так говоришь? Он сказал или сделал что–то неподобающее?

— Нет, и я не ожидаю, что он это сделает, когда с помолвкой еще ничего не решено. Но у него есть некоторая склонность к постоянной насмешке… невозможно понять, бывает ли он когда–нибудь искренен…

— Возможно, это только маска, — предположила Ханна без особой убежденности. — Возможно, внутри он совершенно другой человек.

— Большинство людей не имеют масок, — сухо сказала Натали. — О, каждый думает, что имеет, но когда ты срываешь маску, то под ней находишь еще одну.

— Некоторые люди искренни.

— И эти люди самые скучные из всех.

— Я не притворяюсь, — сказала Ханна.

— Да. И с этим надо что–то делать, дорогая. Если ты ничего не скрываешь, то в тебе нет никакой тайны. А мужчины, прежде всего, ценят в женщинах загадочность.

Ханна улыбнулась и покачала головой.

— Приму к сведению. А сейчас я иду спать.

Она вошла в свою небольшую комнатку, переоделась в длинную белую кружевную ночную сорочку и с трудом забралась в чистую мягкую постель. Через секунду она услышала шепот Натали:

— Спокойной ночи, дорогая. — Лампа потухла.

Засунув руку под подушку, Ханна лежала и обдумывала слова Натали. Без сомнения, Натали была права — в Ханне не было ничего таинственного. Она также не обладала знатным происхождением, каким бы то ни было приданым, особой красотой или способностями и навыками, которые могли бы ее хоть как–то выделить. И кроме Блэндфордов у нее не было связей в высшем обществе. Но у нее было доброе сердце, острый ум и приятная внешность. И у нее была мечта, вполне достижимая мечта — иметь собственный дом и семью.

Ханны знала, что в привилегированном мире Натали люди не рассчитывали найти в браке счастье и любовь. Но она больше всего желала, чтобы Натали выбрала мужа, с которым могла бы разделить интересы ума и сердца. А в данном случае она пока сомневалась, есть ли вообще у Рэйфа Боумена сердце.

Глава шестая

Пока Уэстклиф с лордом Блэндфордом курили сигары, Рэйф уединился с отцом для разговора с глазу на глаз. Они направились в библиотеку, большую и красивую комнату, высотой в два этажа, с полками красного дерева, вмещавшими более десяти тысячи томов. Вровень с книжными полками в нишу был встроен буфет.

Рэйф с благодарностью отметил, что на его мраморной поверхности была выставлена батарея бутылок и графинов. Чувствуя потребность в чем–то более крепком, чем портвейн, он нашел графин с виски.

— Двойной? — предложил он отцу. Тот кивнул и одобрительно хмыкнул.

Рэйф ненавидел разговаривать с отцом, так было всегда. Томас Боумен принадлежал к тому типу людей, которые все решали за других, полагая, что они знают их лучше, чем те знали самих себя. С самого раннего детства Рэйфу приходилось терпеть, когда ему рассказывали каковы его мысли и желания, а затем за них же и наказывали. Было почти не важно, сделал ли он что–то хорошее или плохое. Все зависело от того, в каком свете его отец решал относиться к его поступкам. И всегда над ним висела угроза отца лишить его наследства. В конце концов, Рэйф все проклял и отказался от наследства. Он сам сколотил свое состояние, начав практически с нуля.

Теперь встреча с отцом происходила на его собственных условиях. Рэйф, безусловно, хотел часть семейного бизнеса в Европе, но не собирался продавать за это душу.

Он передал виски отцу и сам сделал глоток, позволяя мягкому, душистому напитку перекатываться на языке.

Томас сел в кожаное кресло перед огнем. Хмурясь, он поправил парик, съезжавший весь вечер.

— Ты бы мог завязать его шнурком под подбородком, — невинно предложил Рэйф, заслужив в ответ свирепый взгляд.

— Твоей матери он нравится.

— Отец, мне трудно поверить, что этот парик может привлечь кого–нибудь, кроме влюбленной белки. — Рэйф сорвал с него парик и положил его на соседний столик. — Ради Бога, оставь его и чувствуй себя удобно.

Томас проворчал, но, расслабившись на стуле, не стал спорить.

Опершись рукой о каминную полку, Рэйф со слабой улыбкой рассматривал отца.

— Ну? — требовательно спросил Томас, и выжидательно поднял густые брови. — Что ты думаешь о леди Натали?

Рэйф лениво пожал плечами.

— Сойдет.

Брови резко опустились.

— «Сойдет»? Это все, что ты можешь сказать?

— Леди Натали не больше и не меньше того, что я ожидал. — Снова глотнув виски, Рэйф решительно заявил: — Полагаю, что не возражал бы жениться на ней. Хотя она меня совсем не интересует.

— Предполагается, что жена и не должна интересовать.

Рэйф с сожалением подумал, а не было ли в этом некой скрытой мудрости. С такой женой, как леди Натали, не будет никаких неожиданностей. Это будет спокойный, лишенный разногласий брак, оставляющий ему вполне достаточно времени для работы и личной жизни. Все, что от него потребуется, это щедро оплачивать ее счета, а она будет управлять домашним хозяйством и производить потомство.

Леди Натали, с блестящими белокурыми волосами, была мила, красива и обладала весьма самоуверенными манерами. Если бы Рэйф когда–нибудь взял ее в Нью–Йорк, она бы блестяще вписалась в его высший свет, восхитив всех хорошими манерами, уверенностью в себе и происхождением. Проведя с нею час, можно было узнать о ней практически все, что требовалось.

Тогда как Ханна Эплтон была свежа и очаровательна, и за ужином он не мог отвести от нее взгляда. Она не обладала тщательно ухоженной красотой Натали. Напротив, она, подобно букетику полевых цветов, лучилась естественным, живым очарованием. Его сводило с ума желание коснуться прыгающих вокруг ее лица кудряшек и поиграть блестящими прядями. Она отличалась какой–то прелестной живостью, с которой он никогда не сталкивался прежде, и он инстинктивно хотел оказаться внутри нее, внутри Ханны. Это чувство усилилось, когда Рэйф увидел Ханну, серьезно беседовавшую с Уэстклифом. Описывая работу Сэмюэля Кларка о развитии человеческого мышления, она была оживлена и совершенно восхитительна. Она была настолько поглощена темой, что забыла о еде, и тоскливо глядела вслед своей все еще полной тарелке с супом, когда слуга уносил ее.

— Ты ведь сделаешь ей предложение? — требовательно спросил отец, возвращая его мысли к леди Натали.

Рэйф равнодушно посмотрел на него.

— В конце концов, да. Должен ли я позаботиться о кольце, или ты его уже выбрал?

— Собственно говоря, твоя мать купила то, которое посчитала подходящим.

— Ради всего святого! Может, вы сделаете ей предложение вместо меня, а потом передадите мне ее ответ?

— Полагаю, я сделал бы это, проявив больше чертова энтузиазма, чем ты, — парировал Томас.

— Я скажу тебе, что бы я сделал с энтузиазмом, отец: организовал бы масштабное мыловаренное производство по всей Европе. И чтобы сделать это, мне не нужно жениться на леди Натали.

— А почему нет? Почему ты должен быть свободен от оплаты по счетам? Почему бы тебе не постараться угодить мне?

— И правда, почему? — Рэйф пристально посмотрел на него. — Возможно, потому, что в течение многих лет я бился головой об эту стену, но так и не смог сделать в ней вмятины.

По мере того, как Томас раздражался, румянец, всегда свойственный ему, приобрел лиловый оттенок.

— Ты всю жизнь испытывал мое терпение. Тебе, твоим братьям и сестрам все слишком легко доставалось, вы все испорченные ленивые существа, которые никогда ничего не хотели делать.

— Ленивые? — Рэйф пытался сохранить самообладание, но от этого слова вспыхнул, как порох, от зажженной спички. — Только ты, отец, имея пятерых отпрысков, делавших все, за исключением хождения на голове, чтобы произвести на тебя впечатление, мог сказать им, что они старались недостаточно сильно. Знаешь, что происходит, когда называешь умного человека глупым, а работящего — ленивым? Это заставляет его понять, черт возьми, что нет никакого смысла в попытках заслужить твое одобрение.

— Ты всегда считал, что я должен хвалить тебя просто потому, что ты родился Боуменом.

— Мне это больше не нужно, — процедил Рэйф сквозь зубы, с удивлением обнаружив, что по вспыльчивости недалеко ушел от отца. — Я хочу… — Он сдержался и опрокинул в рот остатки виски, с трудом глотая это бархатистое пламя. Когда горло перестало гореть огнем, он посмотрел на отца твердым, спокойным взглядом. — Я женюсь на леди Натали, так как в любом случае кандидатура не имеет значения. Я всегда собирался выбрать кого–то подобного ей. Но ты можешь оставить при себе свое проклятое одобрение. Все, чего я хочу, — это доля бизнеса Боуменов.

***

С утра стали прибывать гости, элегантная череда богатых семей и их слуг. Дорожные сундуки и чемоданы бесконечной вереницей заносили в дом. Остальные семьи остановятся в соседних усадьбах или в деревенской таверне и будут приезжать только на торжества, устраиваемые в поместье.

Когда Ханну разбудили приглушенные звуки суеты, доносившиеся снаружи, она уже не смогла снова заснуть. Стараясь не разбудить Натали, она встала и занялась своим утренним туалетом, потом заплела волосы в косу и скрутила ее в узел на затылке. Затем одела в серо–зеленое шерстяное платье с юбкой в складку, которое застегивалось спереди на блестящие черные пуговицы. Намереваясь прогуляться на свежем воздухе, она обула ботинки на низком каблуке и накинула на себя толстую шаль.

Стоуни–Кросс–Парк представлял собой лабиринт коридоров и анфиладу комнат. Ханна осторожно пробиралась по шумному дому, то и дело останавливаясь, чтобы спросить направление у проходящих мимо слуг. Наконец она нашла комнату для завтраков, душную и переполненную незнакомыми ей людьми. Огромный буфет был заставлен блюдами с рыбой, жаренным беконом, хлебом, яйцами–пашот, салатами, разнообразной сдобой и сырами. Она налила себе чашку чая, положила на кусочек хлеба немного бекона и через французские двери прошла на террасу. Погода стояла сухая и ясная, и прохладный воздух превращал дыхание в пар.

Перед ее взором простирались ухоженные сады и фруктовые деревья, изысканно покрытые инеем. На террасе, заливаясь смехом, играли дети, бегая взад–вперед, Ханна тоже засмеялась, наблюдая за вереницей, скачущей по плитам, как стайка гусят. Они играли в игру «сдуй перышко», в которой две команды старались удержать перышко в воздухе, по очереди сдувая его в сторону другой команды. Стоя в сторонке, Ханна съела хлеб и выпила чай. Детские шалости становились все более необузданными, дети скакали и шумно дули на перышко, которое, медленно опускаясь, плыло к Ханне.

Маленькие девочки завопили, подбадривая ее:

— Подуйте, мисс, подуйте! Девочки играют против мальчиков!

После этого у нее не было выбора. Сдерживая улыбку, Ханна вытянула губы трубочкой и резко дунула, посылая перо вверх в трепещущем вихре. Подбадриваемая восхищенными криками ее подруг по команде, она всякий раз принимала участие в игре, делая несколько шагов туда или сюда, когда перо снова сносило в ее сторону.

Перо проплыло над ее головой, и Ханна стремительно шагнула назад, глядя вверх. Она с испугом почувствовала, что налетела на что–то сзади. Это была не каменная стена, а что–то твердое и упругое. Мужские руки обняли ее за плечи, не давая ей упасть. Прямо из–за ее головы, мужчина сильно дунул, послав перо на середину террасы.

Крича и визжа, дети ринулись за ним.

Ханна стояла неподвижно, ошеломленная не столько самим столкновением, сколько пониманием того, что она узнала прикосновение Рэйфа Боумена. Объятие его рук, упругую мускулистость тела позади нее. Чистый, острый запах его мыла для бритья. У нее пересохло во рту — вероятно, следствие игры в «сдуй перышко», — и она попыталась увлажнить его, проведя языком по внутренней поверхности щек.

— Надо же, какой у вас запас воздуха, мистер Боумен.

Улыбаясь, он бережно развернул ее к себе лицом. Он был большим и сильным и стоял перед ней с той непринужденной небрежностью, которая так ее волновала.

— И вам тоже доброго утра. — Он окинул ее дерзким внимательным взглядом. — Почему вы уже не в постели?

— Я — ранняя пташка. — Ханна решила ответить ему так же нахально: — А вы, почему не там?

Его глаза игриво сверкнули.

— Бессмысленно задерживаться в кровати в одиночестве.

Она огляделась вокруг, чтобы удостовериться, что дети не могут их слышать. Маленькие сорванцы уже устали от игры и ретировались в дом через двери, ведущие в главный зал.

— Подозреваю, такое редко случается, мистер Боумен.

Его вкрадчивый тон вуалировал всю откровенность сказанного.

— Да, редко. Бóльшую часть времени моя постель занята, как овчарня во время весенней стрижки.

Ханна смерила его полным отвращения взглядом.

— Что не с лучшей стороны характеризует женщин, с которыми вы общаетесь. Или вас, как слишком неразборчивого в связях.

— Я не так уж неразборчив. Просто так получается, что я умею находить женщин, которые соответствуют моим высоким стандартам. А еще больше у меня способностей к тому, чтобы убедить их лечь со мной в постель.

— И затем вы их стрижете.

Страдальческая улыбка скривила его губы.

— Если вы не возражаете, мисс Эплтон, я хотел бы уйти от аналогии с овцами. Это становится неприятным даже мне. Не хотите прогуляться?

Она в замешательстве покачала головой.

— С вами?… Зачем?

— На вас надеты платье и ботинки для прогулок. И я полагаю, вам хочется узнать мое мнение о леди Натали. Держите своего врага ближе… и все такое.

— Я уже знаю ваше мнение о ней.

Его брови взлетели вверх.

— Правда? Теперь я просто настаиваю на совместной прогулке. Я всегда с восторгом выслушиваю свое мнение из чужих уст.

Ханна серьезно посмотрела на него.

— Отлично, — сказала она. — Но сначала я отнесу чашку и…

— Оставьте.

— Здесь на столе? Нет, ведь кому–то придется убирать ее.

— Да. Этот кто–то называется «слуга». Тот, кто в отличие от вас, получает за это жалованье.

— Это вовсе не значит, что я должна нагружать кого–то дополнительной работой.

Не успела она взять чашку, как Боумен ее опередил.

— Я позабочусь об этом.

Глаза Ханны расширились, когда она увидела, как он беспечно шагнул к каменной балюстраде. Она ахнула, когда он поднял чашку над стеной и отпустил ее. Снизу послышался звон разбившегося фарфора.

— Ну, вот, — сказал он небрежно. — Проблема решена.

Ханна трижды открывала рот, прежде чем смогла заговорить.

— Почему вы сделали это? Мне было бы совсем несложно занести ее в дом!

Казалось, его позабавило ее изумление.

— А я–то считал, что вам понравится мое равнодушие к материальным благам.

Ханна уставилась на него, будто у него внезапно выросли рога.

— Я бы не назвала это равнодушием к материальным благам, скорее неуважением к ним. А это во всех отношениях так же плохо, как и придавать им слишком большое значение.

С лица Боумена исчезла улыбка, когда он понял, насколько она сердита.

— Мисс Эплтон, в Стоуни–Кросс–Мэнор имеется, по меньшей мере, десять других фарфоровых сервизов, и в каждом столько чашек, что их достаточно, чтобы напоить кофе весь Гэмпшир. Чашек здесь хватает.

–Это не имеет значения. Вы не должны были ее разбивать.

Боумен сардонически фыркнул.

— У вас всегда была такая страсть к фарфору, мисс Эплтон?

Без сомнения, он был самым несносным мужчиной, с которым она когда–либо сталкивалась.

— Уверена, вы сочтете неудавшейся вашу попытку позабавить меня бессмысленным разрушением.

— А я уверен, — гладко парировал он, — что вы используете это как предлог, чтобы избежать прогулки со мной.

Ханна на миг взглянула на него. Она знала, что раздражала его тем, что для нее была так важна утрата маленького фарфорового изделия, не имевшего никакого значения. Это был хамский поступок богача — преднамеренное уничтожение чего–либо безо всякой причины.

Боумен был прав, Ханна действительно испытывала желание отказаться от предложенной прогулки. С другой стороны, прохладный вызов в его глазах действительно задел ее. На краткий миг Рэйф стал похож на упрямого школьника, пойманного на шалости, и теперь ожидающего наказания.

— Вовсе нет, — возразила она ему. — Я все еще намерена идти с вами. Но мне бы хотелось, чтобы вы по дороге воздержались от разрушения чего–нибудь еще.

Она с удовлетворением заметила, что удивила его. В его лице что–то смягчилось, и он посмотрел на нее с разгорающимся интересом, вызвавшим в ней таинственный отклик.

— Больше бить ничего не буду, — пообещал он.

— Хорошо. — Она натянула на голову капюшон короткого плаща и первой прошествовала к лестнице, ведущей к садовым террасам.

В несколько широких шагов Боумен догнал ее.

— Возьмите мою руку, — предложил он. — Ступеньки могут быть скользкими.

Ханна колебалась перед тем, как взять его под руку. Ее ладонь без перчатки скользнула по его рукаву и она легко оперлась на его мускулистую руку. В своем желании не разбудить Натали, она совсем забыла про перчатки.

— А леди Натали была бы расстроена? — спросил Боумен.

— Из–за разбитой чашки? — Ханна на мгновение задумалась. — Не думаю. Она, вероятно, рассмеялась бы, чтобы польстить вам.

Он улыбнулся ей.

— Нет ничего плохого в том, чтобы польстить мне, мисс Эплтон. Лесть делает меня весьма счастливым и управляемым

— У меня нет ни малейшего желания управлять вами, мистер Боумен. Я вовсе не уверена, что вы стоите таких усилий.

С его лица исчезла улыбка, и челюсти окаменели, как будто Ханна коснулась больного места.

— Предоставим это леди Натали.

Они пробрались сквозь дыру в старой живой изгороди из тиса и пошли по гравийной дорожке. Аккуратно подстриженные кусты и деревья напоминали гигантские пирожные с глазурью. Из ближайшего леса доносились пронзительные крики поползней. Широко расправив крылья, низко над землей в поисках добычи пролетал лунь.

Хотя держаться за сильную, надежную руку Боумена было приятно, Ханна неохотно убрала свою ладонь.

— Теперь, — тихо спросил Боумен, — скажите, какое у меня, по–вашему, мнение о леди Натали.

— Не сомневаюсь, что она вам нравится. Думаю, вы готовы жениться на ней, потому что она отвечает вашим запросам. Очевидно, Натали облегчит вам дорогу в высшее общество, подарит светловолосых детишек и будет достаточно воспитанной, чтобы не замечать ваших похождений на сторону.

— Почему Вы так уверены, что я буду ходить налево? — спросил Боумен скорее с любопытством, чем с возмущением.

— Пока все, что я о вас знаю, подтверждает вашу неспособность хранить верность.

— Я смог бы хранить верность, но только особенной женщине.

— Нет, не смогли бы, — ответила она с абсолютной уверенностью. — Ваша верность или неверность не зависят от какой–то конкретной женщины. Они зависят только от вашего характера.

— Боже мой, вы слишком упрямы. Вы, должно быть, наводите ужас на всех мужчин, с которыми встречаетесь.

— У меня не так много знакомых мужчин.

— Это многое объясняет.

— Что именно?

— Почему вас раньше не целовали.

Ханна остановилась и резко развернулась к нему лицом.

— Откуда вы … как вы …?

— Чем больше у мужчины опыта, тем проще он распознает его отсутствие у других.

Они дошли до небольшой полянки, в центре которой располагался фонтан с русалкой, окруженный низкими каменными скамейками. Ханна взобралась на одну из них и медленно пошла по кругу, перепрыгивая с одной скамейки на другую.

Боумен последовал за Ханной, шагая рядом со скамейками.

— Значит, ваш мистер Кларк никогда не заигрывал с вами?

Ханна покачала головой, надеясь, что он припишет разгорающийся румянец холодному воздуху.

— Он не мой мистер Кларк. А что касается заигрываний … Я не до конца уверена, но однажды он… — Осознав, что чуть не проговорилась, Ханна резко замолчала.

— Ну, нет! Вы не можете остановиться на самом интересном месте. Так что вы собирались сказать? — Боумен зацепил пальцами пояс ее платья и настойчиво потянул, вынуждая остановиться.

— Не надо! — сказала она, с трудом переводя дыхание, и бросая на него сердитый взгляд с высоты скамейки.

Боумен, обхватив её за талию, снял со скамейки. Он удерживал девушку прямо перед собой, слегка сжимая ее талию.

— Что он сделал? Сказал какую–нибудь непристойность? Попытался заглянуть вам за корсаж?

— Мистер Боумен! — С беспомощным, сердитым взглядом запротестовала она. — Около месяца назад мистер Кларк изучал книгу по френологии[4] и попросил позволения ощупать мою …

Боумен замер, его темные глаза впервые за все время слегка расширились.

— Что именно?

— Мою голову. — При виде его озадаченного лица Ханна поспешила пояснить. — Френология — это наука, которая анализирует форму черепа человека и …

— Да, я знаю. Каждый параметр, каждое углубление что–то означает.

— Верно. Поэтому я позволила ему оценить строение моей головы и составить таблицу всех неровностей, которая позволит определить черты моего характера.

Казалось, Боумена это чрезвычайно позабавило.

— И что же он обнаружил?

— Похоже, у меня большой мозг, любящая и постоянная натура, склонность выносить поспешные суждения и способность к сильной привязанности. К сожалению, в задней части черепа имеется небольшое сужение, которое свидетельствует о преступных наклонностях.

Он довольно рассмеялся.

— Я должен был догадаться! В тихом омуте черти водятся. Разрешите мне тоже ощупать. Очень хочется узнать, какая форма у преступных наклонностей.

Ханна быстро вывернулась, увидев, как он потянулся к ней.

— Не прикасайтесь ко мне!

— Вы уже позволили одному мужчине обследовать ваш череп, — сказал он, неотступно следуя за ней. — Ничего не изменится, если вы разрешите другому мужчине сделать то же самое.

Опять он с ней играет! Хотя это было совсем неуместно, она почувствовала, как несмотря на беспокойство и тревогу, из ее груди рвется смех.

— Изучайте собственную голову, — воскликнула Ханна и попыталась спрятаться за фонтаном. — Уверена, у вас сколько угодно преступных выпуклостей.

— Результат не будет достоверным. В детстве меня слишком часто били по голове. Отец убедил наставников, что это пойдет мне на пользу.

Хотя его слова прозвучали беспечно, Ханна остановилась и посмотрела на него с состраданием.

— Бедняжка!

Боумен снова остановился перед ней.

— Вовсе нет. Я это заслужил. Я безобразничал с самого рождения.

— Дети не безобразничают без причины.

— О, причина у меня была! Так как у меня не осталось надежды стать тем идеалом, каким меня хотели видеть родители, я решил пойти другим путем. Уверен, только вмешательство матери удержало отца от того, чтобы привязать меня к дереву возле дороги с запиской: «Заберите в сиротский приют».

Ханна тихо рассмеялась.

— Хоть кем–то из своих детей ваш отец доволен?

— Не особо, но он высоко ценит зятя — Мэтью Свифта. Еще до женитьбы на Дейзи Свифт стал моему отцу почти как сын. Мэтью работал на отца в Нью–Йорке. Невероятно терпеливый человек наш мистер Свифт. В противном случае он бы не продержался так долго.

— У вашего отца крутой нрав?

— Мой отец относится к тем людям, которые могут приманить собаку костью, только для того, чтобы избить ею. А потом закатить истерику, если в следующий раз собака не поспешит навстречу.

Рэйф снова предложил Ханне руку, которую она приняла, и повел девушку в сторону дома.

— Это ваш отец устроил брак Дейзи и мистера Свифта?

— Да, но каким–то образом брак по расчету превратился в брак по любви.

— Такое иногда случается, — мудро заключила она.

— Только потому, что некоторые люди, оказавшись лицом к лицу с неизбежным, убеждают себя в том, что им это нравится, лишь для того, чтобы сделать положение сносным.

Ханна поцокала языком.

— Вы — циник, мистер Боумен.

— Реалист.

Она окинула его любопытным взглядом.

— Как вы считаете, сможете ли вы когда–нибудь влюбиться в Натали?

— Вероятно, я смогу почувствовать к ней привязанность, — небрежно ответил он.

— Я имею в виду настоящую любовь, которая заставляет человека в одно и то же время ощущать потерю самообладания, радость и отчаяние. Любовь, которая вдохновит принести любые жертвы ради другого человека.

Его губы искривила сардоническая улыбка.

— С чего бы мне испытывать такое чувство к собственной жене? Это разрушит самый прекрасный брак.

Они молча шли по зимнему саду, и Ханна боролась с возрастающей уверенностью, что он еще более опасный, неподходящий Натали мужчина, чем она полагала с самого начала. Со временем Натали испытает боль и разочаруется в муже, которому она никогда не сможет доверять.

— Вы не подходите Натали, — расстроено сказала она. — Чем больше я вас узнаю, тем сильнее убеждаюсь в этом. Как бы я хотела, чтобы вы оставили ее в покое! Как бы я хотела, чтобы вы избрали своей жертвой дочь другого аристократа!

Боумен остановился у живой изгороди.

— Вы — самоуверенная девчонка, — тихо произнес он. — Не я выбирал жертву. Я просто пытаюсь наилучшим образом воспользоваться сложившейся ситуацией. И если леди Натали даст свое согласие, то не вам возражать.

— Моя привязанность к кузине дает мне право высказать …

— Привязанность ли это? Уверены, что ваши высказывания не вызваны ревностью?

— Ревностью? К Натали? Только ненормальный может сказать такое…

— Не знаю, не знаю… — тихо и безжалостно ответил он. — Возможно, вы устали находиться в ее тени? Любоваться кузиной во всем ее блеске и мечтать о том же, стоя у стенки в ряду вдов и старых дев.

Ханна зашипела от возмущения. Сжав руку в кулак, она подняла ее в желании ударить Рэйфа.

Боумен легко поймал ее запястье и провел пальцем по побелевшим костяшкам. Мягкий, насмешливый смех обжег Ханне ухо.

— Вот так, — сказал он, заправляя ее большой палец внутрь кулака.

— Даже не пытайтесь кого–то ударить, не убрав большой палец. Так вы его сломаете.

— Отпустите, — воскликнула она, резко выдергивая руку.

— Вы бы так не сердились, если бы я не задел за живое, — поддразнил он ее. — Бедная Ханна, всегда в углу, в ожидании своей очереди. Вот что я вам скажу: вы ни в чем не уступаете Натали, благородная в вас кровь или нет. Вы предназначены для лучшей доли, чем эта …

— Прекратите!

— Жена для удобства, а любовница для удовольствий. Разве не так живут аристократы?

Оцепенев, Ханна ахнула, почувствовав, что он прижимает ее к своему крупному, мощному телу. Она прекратила сопротивляться, понимая бессмысленность борьбы с такой силой. Ханна отвернулась от него и резко дернулась, ощутив, как его теплые губы коснулись ее уха.

— Я должен сделать вас своей любовницей, — прошептал Боумен. — Прекрасная Ханна! Если вы станете моей, я уложу вас на шелковые простыни, обовью жемчужными нитями и буду кормить медом с серебряной ложечки. Конечно, вы не сможете выносить свои высоконравственные суждения, будучи падшей женщиной… но вам будет все равно. Потому что я буду дарить вам удовольствие каждую ночь, всю ночь, пока вы не забудете собственное имя. Пока вы не пожелаете сами делать такое, что шокировало бы вас при свете дня. Я буду соблазнять вас с головы до маленьких невинных пальчиков на ногах…

— Как же я вас презираю, — воскликнула Ханна, беспомощно извиваясь в его руках. Она начала испытывать настоящий страх не только из–за его крепкой хватки и насмешливых слов, но из–за жара, разливающегося по телу.

После такого она никогда не сможет посмотреть ему в лицо. Чего, он, по–видимому, и добивался. Из ее горла вырвался жалобный звук, когда она почувствовала легкий поцелуй в ямочку под ухом.

— Вы меня желаете, — прошептал он. К ее удивлению он вдруг стал нежным и проложил губами дорожку по ее шее. — Признайте это, Ханна! Взываю к вашим преступным наклонностям. Вы на самом деле пробуждаете во мне худшие черты. — Он провел губами по ее шее, наслаждаясь быстрым, неровным дыханием. — Поцелуйте меня, — прошептал он. — Всего один раз, и я вас отпущу.

— Вы презренный распутник и…

— Знаю, и мне за себя стыдно. — Но в его голосе не слышалось ни капельки раскаяния, и хватка не ослабевала. — Один поцелуй, Ханна.

Казалось, что пульс отдается во всем ее теле, начиная от горла и заканчивая потаенными местами. И даже в губах, нежная поверхность которых стала настолько чувствительной, что даже собственное дыхание вызывало мучительные ощущения.

Их окутывал холод, губы почти соприкасались, и пар от их дыхания смешивался между ними. Ханна взглянула в его находившееся в тени лицо и, словно в тумане, подумала: «Не делай этого, Ханна, не смей». Однако все закончилось тем, что она поднялась на цыпочки и прикоснулась к его рту дрожащими губами.

Боумен обнял девушку, удерживая ее руками и губами, с жадностью упиваясь ее вкусом. Затем прижал еще крепче, пока его нога не оказалась под юбками между ее ногами, а тугие полные груди не расплющились о его грудную клетку. Это был не один поцелуй, а целая череда непрерывных горячих, сладких и пьянящих встреч губ и языков. Одной рукой он с нежностью дотронулся до ее лица, вызвав сладостную дрожь в спине. Кончиками пальцев он исследовал линию ее подбородка, мочку уха, щеки, покрытые румянцем.

Затем он поднял другую руку, и теперь ее лицо оказалось в нежном плену его ладоней, в то время как губы мужчины продолжали блуждать по нежной коже век, носа, напоследок надолго задержавшись на ее губах. Ханна полной грудью вдохнула морозный воздух, радуясь его свежести.

Когда она, наконец, заставила себя поднять на Рэйфа глаза, то ожидала увидеть самодовольный или надменный взгляд. Однако, к ее удивлению, на его лице читалось напряжение, а в задумчивых глазах — беспокойство.

— Хотите, чтобы я извинился? — спросил он.

Ханна сделала шаг назад, через рукава растирая замерзшие руки. Она была в ужасе от охватившего ее желания прижаться к его теплому и манящему крепкому телу.

— Не вижу в этом никакого смысла, — тихо ответила она, — на самом деле вам совсем не хочется этого делать. — Отвернувшись от него, она направилась быстрыми шагами в сторону дома, молясь про себя, чтобы он не последовал за ней. И понимая, что любая женщина, достаточно глупая, чтобы увлечься им, закончит так же, как чашка, разбитая на террасе.

Глава седьмая

Когда Ханна вошла в холл, от теплого воздуха у нее начало покалывать щеки. Она держалась в глубине комнаты, стараясь избежать толпы вновь прибывших гостей и их слуг. Гости были богаты и хорошо одеты. Дамы разодеты в пух и прах, на плечах у них были накидки и капюшоны, отделанные мехами.

Скоро проснётся Натали, а она обычно начинала свой день с чашечки чая в постели. Ханна сомневалась, что при таком наплыве гостей им удастся вызвать горничную. Она раздумывала, не пойти ли ей в столовую, налить там чашку чая для Натали и самой отнести ее наверх. И, возможно, еще одну, для леди Блэндфорд…

— Мисс Эплтон, — услышала она из толпы знакомый голос, и один из джентльменов подошел, чтобы поприветствовать ее.

Это был Эдвард, лорд Трэверс. Ханна не ожидала, что тоже он приедет на праздники в Стоуни–Кросс–Парк. Она тепло улыбнулась ему, волнение в ее груди улеглось. Трэверс был довольно молчаливым человеком, уверенным в себе, знающим свое месте в этом мире и вежливым до мозга костей. Он был настолько сдержан в обхождении и его облик был столь консервативен, что при пристальном взгляде казалось почти удивительным отсутствие морщин на лице и седины в коротко стриженных каштановых волосах. Этот сильный и честный человек всегда очень нравился Ханне.

— Милорд, как приятно видеть вас здесь.

Он улыбнулся.

— Вы, как всегда, сияете. Надеюсь, вы в полном здравии? А Блэндфорды и леди Натали?

— Да, все хорошо. Не думаю, что леди Натали знала, что вы непременно будете, иначе она упомянула бы об этом.

— Верно, я не планировал сюда приезжать, — признал он. — Меня ждали родственники в Шропшире. Боюсь, я уговорил лорда Уэстклифа пригласить меня в Гемпшир. — Он замолчал и добавил серьезно: — Видите ли, я узнал о планах лорда Блэндфорда в отношении его дочери и… этого американца.

— Да, мистера Боумена.

— Мое единственное желание видеть леди Натали счастливой и хорошо устроенной, — тихо сказал Трэверс. — Для меня непостижимо, как Блэндфорд может думать, что этот союз будет наилучшим для нее вариантом.

Поскольку согласие Ханны могло было быть воспринято, как критика ее дяди, она осторожно прошептала:

— У меня тоже есть сомнения, милорд.

— Несомненно, леди Натали доверилась вам. Что она говорит по этому поводу? Ей нравится этот американец?

— Она склонна обдумать эту партию, чтобы сделать приятное лорду Блэндфорду, — призналась Ханна. — Кроме того… мистер Боумен не лишен привлекательности. — Она замолчала и моргнула, увидев, что в дальнем конце прихожей Рэйф Боумен разговаривает со своим отцом. — Вообще–то, мистер Боумен стоит вон там.

— Тот, что невысокий и полный? — с надеждой в голосе спросил Трэверс.

— Нет, милорд, это старший мистер Боумен. Его сын, тот, что повыше, и есть джентльмен, за которого лорд Блэндфорд мечтает выдать леди Натали.

С одного взгляда Трэверс увидел все, что ему нужно было знать. Рэйф Боумен был чересчур красив, и его непринужденная поза ничуть не скрывала мощь стройного тела, находившегося в прекрасной физической форме. Его густые черные волосы растрепались от ветра, а на щеках, по возвращению с улицы, играл здоровый румянец. Угольно–черные глаза холодно и оценивающе скользили по комнате, на губах таилась еле заметная пренебрежительная улыбка. Он выглядел настоящим хищником, что делало еще более удивительным воспоминание Ханны о таящейся в нем нежности.

Для джентльмена типа лорда Трэверса, соперник вроде Боумена был худшим из кошмаров.

Ханна услышала, как он тихо пробормотал:

— О Боже!

— Вот именно.

***

В бальный зал вошла Эви, несущая тяжелую двуручную корзину.

— Вот п–последние, — сказала она. Эви только что вернулась с кухни, где с парой посудомоек наполняла маленькие бумажные фунтики орехами и сухофруктами, а затем завязывала их красными ленточками. — Надеюсь, этого хватит, учитывая, что у нас т–такое большое … — Она замолчала и удивленно посмотрела на Аннабел. — А где Лилиан?

— Я тут, — послышался из–под дерева приглушенный голос Лилиан. — Драпирую ствол елки. Хотя это неважно, потому что его почти не видно.

Аннабел улыбнулась и приподнялась на мысочки, чтобы повесить маленькую тряпичную куклу на самую высокую ветку, до которой она смогла дотянуться. В белоснежном платье, с волосами цвета меда, уложенными колечками, и с раскрасневшимися от усилий щеками, она сама выглядела как рождественский ангел.

— Тебе не кажется, что мы зря выбрали такое высокое дерево, дорогая? Боюсь, мы будем украшать его до самого кануна Крещения.

— Оно и должно быть высоким, — ответила Лилиан, выбираясь из–под дерева. С хвоей в черных волосах и кусочками ваты, приставшими к платью, она вовсе не походила на графиню. И по широкой ухмылке было ясно, что это ее нисколько не волнует. — Эта комната похожа на огромную пещеру, так что маленькое дерево будет смотреться здесь просто глупо.

В ближайшие две недели в бальном зале должны были проходить всевозможные мероприятия: танцы, различные игры и любительские представления, а также большой бал в сочельник. Лилиан решила, что елка должна быть как можно роскошнее, чтобы добавить праздничной атмосферы. Однако ее украшение оказалось гораздо более трудной задачей, чем она предполагала. Слуги были так заняты по дому, что никого из них нельзя было привлечь к дополнительной работе. И, поскольку Уэстклиф запретил Лилиан и ее подругам залезать на лестницы и высокие табуреты, верхняя половина дерева до сих пор оставалась абсолютно голой.

В довершение всего, новая мода на платья с узкими рукавами и приспущенной линией плеча не позволяла дамам высоко поднимать руки. Когда Лилиан вылезала из–под елки, послышался громкий треск рвущейся ткани.

— Проклятье! — воскликнула Лилиан, изворачиваясь, чтобы увидеть зияющую дыру под правым рукавом. — Это уже третье платье, которое я порвала за эту неделю.

— Мне не нравится этот новый фасон, — уныло заметила Аннабел, сгибая свои красивые руки в пределах амплитуды, ограниченной рукавами. — Довольно досадно, когда не можешь поднять руки вверх. И Изабеллу держать неудобно, когда ткань так впивается в плечи.

— Я поищу н–нитку с иголкой, — сказала Эви, заглядывая в коробку, стоявшую на полу.

— Не надо, принеси ножницы, — решительно сказала Лилиан.

Насмешливо улыбнувшись, Эви подчинилась.

— И что мне с ними делать?

Лилиан, насколько это было возможно, подняла вторую руку.

— Разрежь так же с этой стороны.

Не моргнув глазом, Эви осторожно прорезала в шве под рукавом дыру в несколько дюймов, в которой показалась обнаженная кожа.

— Наконец–то свобода! — Лилиан вознесла руки к потолку, как какая–нибудь язычница, поклоняющаяся солнцу, и в подмышках стали видны зияющие дыры.

— Интересно, может, я стану законодательницей нового стиля?

— Платья с дырами? — переспросила Аннабел. — Сомневаюсь, дорогая.

— Как чудесно иметь возможность дотягиваться куда хочешь. — Лилиан взяла ножницы. — Аннабел, хочешь, я и тебе платье подправлю?

— Не подходи с ними ко мне, — твердо ответила Аннабел. Она с ухмылкой покачала головой, глядя, как Эви торжественно подняла руки, чтобы Лилиан прорезала дыры под ее рукавами. Вот за это она и любила робкую и благовоспитанную Эви — та всегда была готова присоединиться к какой–нибудь дико непрактичной задумке или авантюре. — Вы, что, обе с ума сошли? — спросила Аннабел со смехом. — Ох, Эви, она на тебя плохо влияет.

— Она вышла замуж за Сент–Винсента, куда хуже влияющего на нее, — возразила Лилиан. — После него мне уже ничего не остается. — Согнув руки и помахав ими, она потерла ладони. — Итак, вернемся к работе. Где коробка со свечами?.. На этой стороне я прикреплю их побольше.

— Может, споем, чтобы немного скоротать время? — предложила Аннабел, привязывая на кончик ветки ангелочка, сделанного из хлопковой ваты и кружевного носового платка.

Как три трудолюбивых пчелки, они двигались вокруг дерева, напевая «Двенадцать дней Рождества». Работа прервалась, когда они дошли в песне до девятого дня.

— Я точно знаю, там поется про танцующих леди, — сказала Аннабел.

— Нет–нет, там про прыгающих лордов, — убеждала ее Лилиан.

— Про леди, дорогая. Эви, ты согласна со мной?

Стараясь, как всегда, всех помирить, Эви пробормотала:

— Это, наверняка, н–неважно. Давайте выберем какой–нибудь один вариант и…

— Лорды должны идти между леди и молодыми кормилицами, — настаивала Лилиан.

Они начали спорить, а Эви безуспешно пыталась предложить спеть вместо этой песни что–нибудь другое, например «Да пошлет вам радость бог» или «Первое рождественское песнопение».

Они так увлеклись спором, что ни одна из них не заметила, как кто–то вошел в комнату, пока не услышали смеющийся женский голос.

— Лилиан, глупая твоя башка, ты всегда неправильно поешь эту строчку. Прыгающих лордов десять.

— Дейзи! — воскликнула Лилиан и сломя голову бросилась к младшей сестре. Они были необычно близки, поскольку с тех пор, как себя помнили, постоянно были вместе. Если случалось что–нибудь смешное, страшное, чудесное или ужасное, Дейзи всегда была первой, с кем Лилиан хотела поделиться.

Дейзи любила читать и подпитывала свое воображение таким количеством книг, что, если их разложить одну за другой, линия, вероятно, протянулась бы от одной границы Англии до другой. Она была очаровательной, непредсказуемой и любила повеселиться, но при этом — и это было в Дейзи самым странным — она крепко стояла на земле, выказывая догадки, которые почти всегда оказывались верными.

Менее трех месяцев назад Дейзи вышла замуж за Мэтью Свифта, который, без сомнения, был любимчиком Томаса Боумена. Сначала Лилиан сильно возражала против этого брака, зная, что он был задуман их властным отцом. Она боялась, что Дейзи будет вынуждена жить в браке без любви с амбициозным молодым человеком, который не оценит ее по достоинству. Однако потом стало ясно, что Мэтью искренне любит Дейзи. Это в значительной степени изменило чувства Лилиан к нему. Ради их общей любви к Дейзи они заключили с Мэтью перемирие.

Обняв худенькую и невысокую фигурку Дейзи, Лилиан крепко прижала ее к себе и отстранилась, чтобы посмотреть на нее. Дейзи никогда еще не выглядела лучше. Ее темно–каштановые волосы были заплетены в сложные косы и закреплены на макушке, глаза цвета имбирного печенья светились от счастья.

— Теперь, наконец, можно начинать празднование, — с удовлетворением сказала Лилиан и посмотрела на Мэтью Свифта, подошедшего к ним после того, как он поздоровался с Аннабел и Эви. — Счастливого Рождества, Мэтью.

— Счастливого Рождества, миледи, — ответил он, с готовностью наклоняясь, чтобы поцеловать ее в подставленную щеку. Это был высокий и крепкий молодой человек, внешность которого явно выдавала его ирландские корни. У него была светлая кожа, черные волосы и голубые глаза. У Мэтью был характер, идеально подходящий для того, чтобы иметь дело со вспыльчивыми Боуменами. Он был дипломатичным, вызывающим доверие и всегда готовым пошутить.

— Правда ведь, там поется «десять танцующих леди»? — спросила его Лилиан, и Свифт ухмыльнулся.

— Миледи, я никогда не мог запомнить ни строчки из этой песни.

— Знаете, — задумчиво сказала Аннабел, — я всегда понимала, почему лебеди плавают или гусыни несут яйца. Но почему, ради всего святого, эти лорды прыгают?

— Они гоняются за леди, — здраво предположил Свифт.

— Вообще–то, мне кажется, что в этой песне речь идет о танцорах морриса[5], которые развлекали гостей между переменами блюд на долгих средневековых празднествах, — сообщила им Дейзи.

— И это был танец с прыжками? — заинтригованно спросила Лилиан.

— Да, с длинными мечами, что–то вроде примитивного обряда в честь плодородия.

— Начитанная женщина — опасное создание, — заметил с ухмылкой Свифт, опуская голову и прижимаясь губами к темным волосам Дейзи.

Довольная его явной привязанностью к сестре, Лилиан произнесла с чувством:

— Хвала небесам, ты тут, Мэтью. Отец был жутким тираном, и ты единственный, кто может его успокоить. Они с Рэйфом, как всегда, поцапались. И, видя их обмен взглядами, я удивлена, что они до сих пор не испепелили друг друга.

Свифт нахмурился.

— Я собираюсь поговорить с твоим отцом об этом смехотворном сводничестве.

— Похоже, это станет событием года, — сказала Дейзи. — После того, как он свел нас в прошлом году, теперь он хочет заставить жениться и Рэйфа. А что говорит по этому поводу мама?

— Очень мало, — ответила Лилиан. — Трудно разговаривать с кем–то, у кого просто слюнки текут. Мама больше всего на свете хочет заиметь себе благородную сноху, чтобы выставлять ее напоказ.

— А что мы думаем о леди Натали? — спросила Дейзи.

— Она очень милая девушка, — ответила Лилиан. — Тебе она понравится, Дейзи. Но я готова убить отца за то, что он сделал брак условием участия Рэйфа в компании Боуменов.

— Ему не нужно ни на ком жениться, — отозвался Свифт и нахмурился. — Нам требуется специалист, чтобы строить новые фабрики, и я не знаю никого, кроме вашего брата, кто бы был знаком с этим бизнесом настолько хорошо, чтобы суметь реализовать эту задачу. Я определенно не могу этим заниматься, мне и в Бристоле хватает дел.

— Да, но отец сделал брак с леди Натали условием, не подлежащим обсуждению, — хмуро сказала Лилиан. — В основном из–за того, что отец спит и видит, как бы ему заставить кого–нибудь из своих детей сделать то, что им не хочется, назойливый старый…

— Если он кого и послушает, — перебила ее Дейзи, — то это будет Мэтью.

— Пойду его поищу, — сказал Мэтью. — Я его еще не видел. — Он улыбнулся компании бывших «забудок» и полушутя добавил: — Я боюсь оставлять вас вчетвером. Вы же не разрабатываете каких–нибудь безумных планов, правда?

— Конечно, нет! — Дейзи слегка подтолкнула его к дверям бального зала. — Обещаю, что мы будем тише воды, ниже травы. Иди и найди отца, и, если он уже загорелся, потуши его, пожалуйста, побыстрее.

— Конечно. — Но прежде чем уйти, Мэтью отвел жену в сторонку и шепотом спросил: — А почему у них дыры в платьях?

— Я уверена, что тому есть… вполне разумное объяснение, — шепотом ответила она и чмокнула его в подбородок.

Вернувшись к остальным, Дейзи обняла Эви и Аннабел.

— Я привезла всем кучу подарков. Бристоль — отличное место для покупок. Но найти подарки нашим мужьям оказалось довольно трудно. У них уже есть все, что только можно пожелать.

— Включая чудесных жен, — сказала Аннабел с улыбкой.

— У мистера Ханта есть коробочка для зубочисток? — спросила ее Дейзи. — Я купила ему такую из гравированного серебра. Но если она у него уже есть, то у меня есть и другие подарки.

— По–моему, нет, — ответила Аннабел. — Я спрошу у него, когда он приедет.

— Он, как обычно, не приехал с тобой?

Улыбка Аннабел стала грустной.

— Нет, и мне ужасно плохо без него. Но спрос на локомотивы так вырос, что мистер Хант все время погружен в работу. Он подыскивает себе помощника, ну а пока… — Она вздохнула и беспомощно пожала плечами. — Я думаю, если он сможет освободиться, то приедет на следующей неделе.

— А Сент–Винсент? — спросила Дейзи у Эви. — Он уже приехал?

Эви покачала головой, и свет, падающий из окна, зажег в ее рыжих волосах рубиновые искры.

— Его отец болен, и Сент–Винсент решил, что ему следует съездить к нему. Хотя врачи герцога сказали, что его состояние не внушает опасений, в его возрасте ни в чем нельзя быть уверенным. Сент–Винсент планирует остаться с ним на три–четыре дня, а потом сразу приедет в Гемпшир. — Хотя она пыталась сказать это непринужденно, в ее голосе слышалась меланхолическая нотка. Из всех браков бывших «забудок», связь Эви с Сент–Винсентом была самой невероятной и непостижимой. Они не демонстрировали своих отношений на людях, но, тем не менее, чувствовалось, что в личной жизни они безмерно близки.

— Да кому они нужны, эти мужья? — весело спросила Аннабел, обнимая Эви за плечи. — Нам определенно будет чем заняться до их возвращения.

Глава восьмая

Выполнение обязанностей компаньонки на музыкальном вечере стало для Ханны сущей пыткой, поскольку ей пришлось сидеть между Натали и Рэйфом Боуменом

Хор из двух сопрано, баритона и тенора выступал под аккомпанемент фортепьяно, флейты и скрипок. Многим детям постарше позволили сесть на задних рядах. Одетые в свои лучшие наряды, дети сидели, старательно выпрямившись, и изо всех сил пытались не ерзать и не шептаться.

Ханна сухо отметила про себя, что дети вели себя намного приличнее, чем их родители. Среди взрослых постоянно велись оживленные разговоры, особенно в перерывах между выступлениями.

Ей пришлось признать, что Рэйф Боумен обращается с Натали с безупречной учтивостью. Казалось, они были очарованы друг другом. Они обсуждали различия между Нью–Йорком и Лондоном, обнаружили, что любят одну и ту же музыку и книги, и оба оказались заядлыми наездниками. Обращение Боумена с Натали было настолько очаровательным, что если бы Ханна не встречалась с ним раньше, она бы сказала, что он идеальный джентльмен.

Но она–то знала правду.

Кроме того, Ханна понимала, что многих в зале помимо нее интересовали взаимоотношения Боумена и Натали. Прежде всего, конечно, это относилось, к Блэндфордам и родителям Боумена, однако и лорд Уэстклиф время от времени исподтишка, с легкой улыбкой на губах, посматривал на них. Но больше всего ими интересовался лорд Трэверс, со стоическим выражением лица и беспокойством, застывшим в глазах. У Ханны слегка екнуло сердце, когда она поняла, что вот он, тот самый мужчина, которому Натали была действительно небезразлична и который страстно полюбил бы ее, если его хоть немного поощрили. Однако все указывало на то, что она, вероятнее всего, предпочтет ему Боумена.

«Натали, ты вовсе не так мудра, как тебе самой кажется, — подумала она с тоской. — Выбери мужчину, который будет готов всем пожертвовать ради тебя, который будет любить тебя саму, а не то, что он получит, женившись на тебе».

Худшая часть вечера для Ханны началась после завершения концерта, когда большая толпа стала разбредаться по дому. Натали отвела Ханну в сторонку, ее глаза блестели от возбуждения.

— Через несколько минут мы с мистером Боуменом собираемся тайком уйти, — прошептала она. — Мы встретимся наедине на нижней террасе. Поэтому постарайся не попадаться людям на глаза, а если кто–нибудь спросит, где я, придумай какое–нибудь объяснение и…

— Нет, — тихо сказала Ханна, округлив глаза. — Если тебя с ним увидят, будет скандал.

Натали рассмеялась.

— Какая разница? Я, вероятно, все равно выйду за него замуж.

Ханна упрямо качнула головой. Личный опыт общения с Боуменом подсказывал ей, что он, несомненно, в полной мере воспользуется этой ситуацией. И вина за произошедшее ляжет на ее, Ханны, плечи.

— Ты можешь встретиться с ним на нижней террасе, но я пойду с тобой.

Улыбка Натали померкла.

— Теперь ты решила стать бдительной компаньонкой? Нет, я твердо решила, Ханна. Я всегда была к тебе добра, и ты знаешь, что обязана мне. Так что иди, погуляй где–нибудь и не поднимай шума.

— Я хочу защитить тебя от него, — мрачно сказала Ханна. — Потому что, если мистер Боумен скомпрометирует тебя, то у тебя не будет выбора. Тебе придется выйти за него.

— Что ж, я точно не стану соглашаться на помолвку, пока не узнаю, как он целуется. — Глаза Натали сузились. — Не перечь, Ханна. Оставь нас в покое.

Но Ханна настаивала на своем. В результате, пока Натали и Рэйф Боумен разговаривали, она, чувствуя себя глубоко несчастной, стояла на краю нижней террасы. Боумена, казалось, нисколько не волновало присутствие Ханны. Но Натали была в ярости. Она с легкой язвительностью отмечала, что «в присутствии компаньонки нельзя поговорить ни о чем интересном» или что «от некоторых людей очень трудно отвязаться».

Ханна, никогда раньше не подвергавшаяся таким нападкам со стороны Натали, была сбита с толку и обижена. Если Ханна была в долгу у Натали, потому что девушка всегда была добра к ней, то было верно и обратное: Ханна могла сделать жизнь Натали намного менее приятной.

— Мистер Боумен, вы не находите утомительным, — многозначительно произнесла Натали, — что люди хотят идти туда, где им не рады?

Ханна застыла. Все, с нее довольно. Хотя в ее обязанности входило присматривать за Натали и быть ее компаньонкой, она не собиралась выслушивать оскорбления в свой адрес.

Прежде чем Боумен смог что–нибудь ответить, Ханна холодно произнесла:

— Я оставлю вас наедине, как ты того желаешь, Натали. Не сомневаюсь, что мистер Боумен воспользуется этим обстоятельством наилучшим для себя образом. Доброй ночи!

Красная от гнева и досады, она покинула нижнюю террасу. И, поскольку она не могла присоединиться ни к одной из компаний наверху, не вызывая вопросов о местонахождении Натали, ей оставалось либо пойти спать, либо найти какое–нибудь место, где можно будет побыть в одиночестве. Но из–за гнева, бурлящего в жилах, спать совсем не хотелось. Возможно, она найдет какую–нибудь книгу, чтобы отвлечься.

Ханна отправилась в библиотеку, осторожно выглянув из–за дверного косяка, чтобы посмотреть, нет ли кого–нибудь внутри. Там оказалась компания ребятишек, в основном сидевших на полу, а в мягком кресле расположился пожилой мужчина с седыми бакенбардами. В руках он держал небольшую книгу с золотым тиснением и, щурясь, смотрел в нее сквозь очки.

— Читай, дедушка, — воскликнул один из детей, а другой попросил: — Продолжай! Ты же не можешь прерваться на самом интересном!

Старик тяжело вздохнул.

— Когда они начали печать такими мелкими буквами? И почему здесь такое плохое освещение?

Ханна сочувственно улыбнулась и вошла в комнату.

— Могу я помочь, сэр?

— О, да. — Взглянув на нее с благодарностью, немолодой джентльмен поднялся с кресла и протянул ей томик. Это была книга мистера Чарльза Диккенса под названием «Рождественская песнь в прозе». Опубликованная пару лет назад история об искуплении грехов сразу же стала сенсацией и, по слухам, возродила в циничных читателях радость, испытываемую от Рождества и его традиций. — Не могли бы вы немного почитать? — попросил мужчина. — У меня очень устают глаза. Мне бы хотелось посидеть у камина и допить мой тодди[6].

— С удовольствием, сэр. — Взяв книгу, Ханна вопросительно посмотрела на детей. — Можно?

— Да! — закричали они хором.

— Не потеряйте страницу, мисс!

— Появился первый из трех Духов, — подсказал ей один из мальчиков.

Усевшись в кресло, Ханна нашла нужную страницу и начала читать:

«— Кто вы, сэр? — спросил Скрудж. — Не тот ли вы Дух, появление которого было мне предсказано?

— Да, это я.

Голос Духа звучал мягко, даже нежно, и так тихо, словно долетал откуда–то издалека, хотя Дух стоял рядом.

— Кто вы или что вы такое? — спросил Скрудж.

— Я — Святочный Дух Прошлых Лет»[7].

Подняв глаза, Ханна подавила улыбку, увидев зачарованные лица детей, задрожавших от удовольствия, когда она изобразила голос Духа.

Она продолжила чтение, и магия слов мистера Диккенса околдовала их всех, ослабив сомнения и уняв гнев в сердце Ханны. Она вспомнила нечто, о чем совсем позабыла. Рождество — это не просто праздник, Рождество — это состояние души.

***

Конечно, поцеловать леди Натали было бы совсем несложно. Было очевидно, что девушка была решительно настроена склонить его к этому. В основном поэтому Рэйф и не позволил себе такую вольность.

После того, как Ханна ушла с нижней террасы, Натали начала робко оправдываться, сказав, что мужчинам повезло, им не требуется брать с собой повсюду сопровождающего, а это иногда просто сводит с ума. И Рэйф с серьезным видом согласился, что это, действительно, должно быть очень неудобно, однако заметил, что мисс Эплтон показалась ему вполне терпимой компанией.

— О, большую часть времени Ханна просто душка, — ответила Натали. — Она может быть довольно предвзятой, но этого следует ожидать. Она родом из бедной ветви нашей семьи, у нее три незамужних сестры и ни одного брата. Ее мать скончалась. Не хочу показаться самодовольной, но если бы я не сказала отцу, что хочу Ханну себе в компаньонки, ей бы пришлось годами присматривать за своими сестрами. И поскольку на себя она не тратит ни шиллинга и отсылает все свое жалование отцу, я отдаю ей свои старые платья и делюсь всем, что у меня есть.

— Это очень щедро с вашей стороны.

— Вовсе нет, — беспечно сказала она. — Мне нравится видеть ее счастливой. Возможно, я была с ней чересчур резка, но она уж слишком несговорчива.

— Вынужден с вами не согласиться, — ответил Рэйф. — Мисс Эплтон хорошо разбирается в людях.

Натали насмешливо улыбнулась.

— Вы хотите сказать, что она права в вашей оценке? — Она подошла ближе, ее мягкие губки манили его. — В том, что вы собираетесь по максимуму воспользоваться нашим уединением?

— Ненавижу быть предсказуемым, — сказал он с сожалением, его позабавила ее хмурая и недовольная гримаса. — Поэтому… нет. Вероятно, мне следует вернуть вас наверх, пока не пошли сплетни.

— Я не боюсь сплетен, — сказала она, касаясь его руки.

— Значит, вы просто не сделали пока ничего, что было бы достойно осуждения.

— Или просто меня ни разу не поймали, — с притворной застенчивостью произнесла Натали, заставив его рассмеяться.

Умная и хорошенькая леди Натали легко вызывала симпатию. И уложить ее в постель было бы совсем нетрудно. Брак с ней едва ли был слишком высокой ценой за сделку с отцом. Конечно, она немного избалована и обидчива, в этом нет никаких сомнений, однако не сильнее, чем большинство девушек ее положения. Более того, ее красота, связи и воспитание сделали бы ее женой, мужу которой позавидуют другие мужчины.

Направляясь к главному входу, они оказались у открытой двери в библиотеку, где он недавно говорил со своим отцом. Теперь его глазам открылась совсем другая картина.

Теплый свет очага разбрасывал по углам пляшущие тени и наполнял комнату спокойным сиянием. Ханна Эплтон сидела в большом кресле, читая вслух расположившейся вокруг нее компании внимательно слушающих детей.

Старик заснул у очага, его подбородок опустился на широкую грудь. Время от времени он начинал сопеть, когда один озорной мальчишка исподтишка щекотал его подбородок перышком. Однако мальчик скоро прекратил это занятие, увлеченный историей Эбенезера Скруджа, которого посетил Святочный Дух.

Рэйф еще не читал эту популярную книгу, но узнал сюжет по нескольким услышанным строчкам. «Рождественскую песнь в прозе» так часто цитировали и обсуждали, что ее всевозрастающая известность стала для Рэйфа своеобразным препятствием к прочтению. Он посчитал ее карамельно–приторным произведением, не стоящим того, чтобы тратить на нее время.

Однако, глядя на нежное и оживленное лицо Ханны и вслушиваясь в интонации ее голоса, он не мог не увлечься этой историей.

Сопровождаемый Святочным Духом Прошлых Лет Скрудж увидел себя школьником, одиноким и неприкаянным во время каникул, пока за ним не приехала младшая сестра.

«— Ну, да! — воскликнуло дитя, сияя от счастья. — Домой! Совсем! Навсегда! Отец стал такой добрый, совсем не такой, как прежде, и дома теперь как в раю. Вчера вечером, когда я ложилась спать, он вдруг заговорил со мной так ласково, что я не побоялась, — взяла и попросила его еще раз, чтобы он разрешил тебе вернуться домой. И вдруг он сказал: «Да, пускай приедет», и послал меня за тобой…»

Заметив их присутствие в дверном проеме, Ханна ненадолго подняла глаза и послала Натали короткую улыбку. Однако, когда она посмотрела на Рэйфа, выражение ее лица стало несколько настороженным. Вернувшись к книге, она продолжила чтение.

Рэйф ощутил то же самое теплое, возбуждающее любопытство, влечение, которое он чувствовал каждый раз, оказываясь рядом с Ханной. Подвернув под себя ножку в туфельке, она сидела в огромном кресле и выглядела очаровательно взъерошенной. Ему хотелось резвиться с ней, целовать ее, распустить эти блестящие волосы и погрузить в них пальцы.

— Давайте уйдем, — прошептала стоявшая рядом Натали.

Рэйф почувствовал слабый укол раздражения. Натали хотела пойти в другое место и продолжить их недавнюю беседу, флиртовать и, возможно, вкусить взрослых удовольствий, которые были для нее так новы, а ему — чертовски знакомы.

— Давайте немного послушаем, — пробормотал он, входя вместе с ней в комнату.

Натали была слишком умна, чтобы выказывать свое нетерпение.

— Конечно, — ответила она и грациозно опустилась в кресло, пустовавшее у очага. Прислонившись плечом к каминной полке, Рэйф, не отрываясь, смотрел на читавшую Ханну.

Скрудж увидел другие фрагменты своего прошлого, включая веселый домашний бал у мистера и миссис Физзиуиг. Потом последовал достойный сожаления эпизод, когда он спорил с девушкой, которая любила его, но теперь поняла, что его жажда богатства превосходит все остальные желания.

«…Ведь не могу же я поверить, что, став свободным от всяких обязательств, ты взял бы в жены бесприданницу.… Да если бы даже ты на миг изменил себе и остановил свой выбор на такой девушке, как я, разве я не понимаю, как быстро пришли бы вслед за этим раскаяние и сожаление! Нет, я понимаю все. И я освобождаю тебя от твоего слова. Освобождаю по доброй воле — во имя моей любви к тому, кем ты был когда–то…

— Дух! — вскричал Скрудж. — Я не хочу больше ничего видеть. Отведи меня домой».

Рэйф терпеть не мог сентиментальность. Он видел и испытал достаточно, чтобы не поддаваться привлекательности слезливых историй. Однако, пока он стоял и слушал Ханну, он почувствовал, как его охватил необъяснимый жар, не имеющий никакого отношения к потрескивающему в камине огню. Ханна читала святочный рассказ с невинной убежденностью и удовольствием, слишком искренними, чтобы Рэйф мог устоять. Ему хотелось остаться с ней наедине и часами слушать ее тихий, чарующий голос. Хотелось опустить голову ей на колени и почувствовать щекой изгиб ее бедра.

Глядя на Ханну, Рэйф ощутил усиливающееся возбуждение, возрастающую нежность и боль тоски. Ему пришла в голову ужасная мысль: он хотел, чтобы она была дочкой Блэндфорда, а не Натали. Святый Боже, на ней он женился бы без раздумий. Но это было невозможно и несправедливо по отношению к Натали. И, думая об этом, Рэйф почувствовал себя во всех отношениях тем самым негодяем, каким его считала Ханна.

Когда Ханна закончила вторую главу и, смеясь, пообещала громко протестующим детям, что следующим вечером почитает им еще, Рэйф впервые в жизни загадал бескорыстное желание ради кого–то кроме себя… Он пожелал, чтобы Ханна однажды нашла мужчину, который полюбит ее.

***

Похвалив певцов и музыкантов за отличное выступление и проводив компанию дам в салон пить чай, Лилиан вернулась в гостиную. Там все еще находились некоторые из гостей, а также ее муж, стоявший в углу и тихо разговаривавший с Элеанор, леди Китридж.

Пытаясь не обращать внимания на ледяное покалывание в животе, Лилиан подошла к Дейзи, только что закончившей разговаривать с группой детей.

— Привет, родная, — произнесла Лилиан, выдавив улыбку. — Тебе понравилась музыка?

— Да, очень. — Пристально посмотрев на нее, Дейзи прямо спросила: — А что случилось?

— Ничего не случилось. Совсем ничего. А почему ты спрашиваешь?

— Когда ты так улыбаешься, это означает, что либо тебя что–то беспокоит, либо ты во что–то ввязалась.

— Ни во что я не ввязывалась.

Дейзи с беспокойством посмотрела на нее.

— Тогда что случилось?

— Видишь ту женщину, с которой разговаривает Уэстклиф?

— Красивую блондинку с потрясающей фигурой?

— Да, — кисло ответила Лилиан.

Дейзи терпеливо ждала продолжения.

— Мне кажется… — начала Лилиан и с ужасом ощутила, как ее горло сжимается, а на глаза наворачиваются слезы. Ее подозрение было слишком ужасным, чтобы высказать его вслух.

Ее муж заинтересовался другой женщиной.

Безусловно, из этого ничего бы не вышло, потому что Уэстклиф был безупречно честным человеком. Он просто не смог бы обмануть жену, каким бы сильным не было искушение. Лилиан знала, что он всегда будет ей верен, по крайней мере, физически. Но ей было нужно его сердце целиком, и Лилиан захотелось умереть, когда она увидела признаки его влечения к кому–то еще.

С самого начала все говорили, что трудно представить более неподходящую пару, чем граф Уэстклиф и нахальная американская наследница. Однако Лилиан не потребовалось много времени, чтобы понять, что за внешней сдержанностью Маркуса скрывается страстный и нежный мужчина с хорошим чувством юмора. И какая–то часть Маркуса определенно наслаждалась ее непочтительностью и веселым характером. Два года брака превзошли все ожидания и мечты Лилиан.

Но с недавних пор Уэстклиф начал уделять заметное внимание леди Китридж, прекрасной молодой вдове, с которой у них было очень много общего. Она была элегантной, аристократичной, умной и, вдобавок ко всему, завзятой лошадницей, известной тем, что разделяла страсть почившего мужа к разведению лошадей. Лошади из конюшен Китриджей были редкими по красоте потомками лучших арабских скакунов, имели покладистый характер и отличные стати. Леди Китридж идеально подходила Уэстклифу.

Сначала Лилиан не беспокоилась из–за общения мужа с леди Китридж. Женщины всегда вешались на шею Уэстклифу, одному из самых влиятельных людей в Англии. Но потом они вступили в переписку. А вскоре после этого Маркус отправился к ней с визитом, якобы дать совет в каких–то финансовых делах. В конце концов, Лилиан начала испытывать уколы ревности и неуверенность.

— Я… Я никогда не могла до конца поверить, что Маркус принадлежит только мне, — застенчиво призналась она Дейзи. — Он единственный, кроме тебя, человек, который по–настоящему любит меня. Мне все еще кажется чудом, что он захотел меня настолько, чтобы жениться. Но теперь я думаю… я боюсь… что он начал уставать от меня.

Глаза Дейзи стали огромными.

— Ты хочешь сказать, ты считаешь, что он… и леди Китридж…

Взгляд Лилиан затуманился от жгучих слез.

— У них, похоже, много общего, — сказала она.

— Лилиан, это просто безумие, — прошептала Дейзи. — Уэстклиф обожает тебя. Ты мать его ребенка.

— Я не говорю, что мне кажется, будто он мне изменяет, — так же шепотом ответила Лилиан. — Он слишком благороден для этого. Но я не хочу, чтобы ему захотелось это сделать.

— Частота его… ну, супружеских обязанностей… уменьшилась?

Лилиан слегка покраснела, обдумывая ответ на этот вопрос.

— Нет, вовсе нет.

— Что ж, это хорошо. В некоторых романах, что я читала, после того как неверный супруг заводит связь на стороне, он начинает уделять своей жене меньше внимания.

— Что еще говорится в романах?

— Ну, иногда муж–обманщик может начать пользоваться духами с новым запахом или завязывать по–другому галстук.

Лилиан озабоченно нахмурила лоб.

— Я никогда не обращала внимания на его галстук. Придется посмотреть повнимательнее.

— А еще он проявляет неподобающее внимание к распорядку дня своей жены.

— Это не поможет: Уэстклиф проявляет неподобающее внимание к распорядку дня всех окружающих.

— Что насчет новых штучек?

— Каких еще штучек?

Дейзи продолжала говорить шепотом:

— В спальне.

— О, Боже! Это тоже признак неверности? — Лилиан бросила на сестру изумленный взгляд. — Откуда чертовы романисты знают о таких вещах?

— Поговори с ним, — тихо посоветовала Дейзи. — Расскажи о своих страхах. Я уверена, Уэстклиф никогда не сделает ничего, чтобы причинить тебе боль, милая.

— Нарочно — нет, — согласилась Лилиан с вымученной улыбкой. Она посмотрела в окно, за которым была холодная, темная мгла. — Холодает. Надеюсь, на Рождество выпадет снег.

Глава девятая

Хотя Ханна и Натали не сговариваясь решили оставить позади свою вчерашнюю размолвку, на следующий день отношения между ними все еще были прохладными. Поэтому Ханна почувствовала облегчение, когда Натали, не взяв ее с собой, в компании леди Блэндфорд и еще нескольких дам на празднично украшенной коляске отправилась кататься по окрестностям. Остальные дамы решили остаться в Стоуни–Кросс–Парке и пообщаться за чаем и рукоделием, в то время как бóльшая часть джентльменов на целый день поехала в Элтон на праздник пива.

Ханна, предоставленная сама себе, с удовольствием исследовала особняк, задержавшись в художественной галерее и поглазев на ряды бесценных полотен. Она также посетила оранжерею и насладилась воздухом, наполненным запахами цитрусов и лавра. Это было чудесное теплое помещение со встроенными железными решетками, пропускающими тепло от печей, находившихся этажом ниже. Она уже шла в бальный зал, когда к ней приблизился маленький мальчик, один из тех, кому она вчера читала.

Он метался по коридору и казался испуганным и неуверенным. В руке у него была зажата какая–то деревянная игрушка.

— Здравствуй, ты потерялся? — спросила Ханна, присев на корточки, чтобы ее лицо оказалось на одном уровне с его.

— Нет, мисс.

— Как тебя зовут?

— Артур, мисс.

— Ты выглядишь не слишком счастливым, Артур. Что–нибудь случилось?

Он кивнул.

— Я играл кое с чем, что нельзя было брать, а теперь эта штука застряла, и меня накажут за это.

— Что это? — сочувственно спросила она. — Где ты играл?

— Я покажу вам. — Он с готовностью схватил ее за руку и потащил за собой.

Ханна охотно подчинилась.

— Куда мы идем?

— К елке.

— Отлично, я как раз туда направлялась.

Артур привел ее в бальный зал, который на их счастье, был пуст. Елка была довольно большой, и на ее нижних ветках висели, переливаясь, украшения и конфеты, а верхние — были еще пустыми.

— Что–то застряло на дереве? — озадаченно спросила Ханна.

— Да, мисс, вон там. — Он указал на ветку намного выше их голов.

— Я ничего не… О, Боже, что это такое?

Нечто темное и мохнатое свисало с ветки. Оно напоминало гнездо. Или мертвого грызуна.

— Это волосы мистера Боумена.

У Ханны округлились глаза.

— Его накладка из волос? Но зачем… как…?

— Ну, — здраво разъяснил Артур, — я видел, как он спит на диване в библиотеке, а его волосы сползли набок, и я подумал, что с ними весело играть. Я стрелял по ним из своей игрушечной рогатки, а потом они улетели слишком высоко, прямо на елку, и теперь я не могу их достать. Я собирался надеть их обратно на мистера Боумена, честное слово! — Он с надеждой посмотрел на нее. — Вы можете их достать?

К этому моменту Ханна уже отвернулась и, прикрывая лицо руками, задыхалась от смеха.

— Я не должна смеяться, — выдавила она, — не должна…

Но чем больше она старалась подавить веселье, тем сильнее хохотала, пока ей не пришлось вытирать слезы рукавом. Когда Ханна немного успокоилась, она бросила взгляд на хмуро смотревшего на нее Артура и чуть было снова не засмеялась. Учитывая, что ему грозила порка, он не находил ситуацию такой же забавной, как она.

— Прости, — с трудом выговорила она. — Бедный Артур. Бедный мистер Боумен! Да, я непременно достану парик.

Накладку нужно было обязательно достать, не только ради Артура, но для того, чтобы спасти мистера Боумена от неловкости.

— Я уже пробовал подставить лестницу, — сказал Артур. — Но я не достаю даже с верхней ступеньки.

Ханна оценивающе посмотрела на стоявшую неподалеку лестницу. Это была раскладная лестница с двумя рядами ступенек по сторонам и выдвижной частью посередине, которую поднимали или опускали в зависимости от того, куда надо было добраться. Она уже была выдвинута на полную длину.

— Вы не слишком высокая, — с сомнением произнес Артур. — Мне кажется, вам их тоже не достать.

Ханна улыбнулась ему.

— По крайней мере, я могу попытаться.

Они вместе переставили лестницу к одной из неглубоких ниш в стене. Ханна сняла туфли и, стараясь не наступить на собственный подол, храбро взобралась по лестнице, чуть замешкавшись перед тем, как продолжить подъем по выдвижной части. Она поднималась все выше и выше, пока не достигла самого верха лестницы. Ханна потянулась за париком и с досадой обнаружила, что он находится дюймов на шесть выше пределов ее досягаемости.

— Проклятье! — пробормотала она. — Я почти достала.

— Не упадите, мисс, — позвал снизу Артур. — Может, вам лучше спуститься?

— Я не могу сдаться просто так. — Ханна посмотрела с лестницы на выступающий карниз над стенной нишей. Он был где–то на фут выше верхней лестничной ступеньки. — Знаешь, — задумчиво произнесла она, — я думаю, что с этого выступа смогу дотянуться до парика мистера Боумена. — Она осторожно подтянулась и забралась на карниз, взметнув за собой пышную массу юбок.

— Я не знал, что такие старые леди, как вы, могут лазить, — потрясенно заметил Артур.

Ханна одарила его грустной улыбкой, затем, стараясь не оступиться, выпрямилась и потянулась к свисающим локонам злосчастного парика. К ее разочарованию он все еще был слишком высоко.

— Что ж, Артур, плохая новость заключается в том, что я все равно не могу его достать. А хорошая — в том, что у тебя очень мощная рогатка.

Мальчик тяжело вздохнул:

— Меня точно выпорют.

— Не обязательно. Я придумаю что–нибудь, чтобы достать парик. А пока…

— Артур! — В дверях бального зала возник еще один мальчик. — Все тебя ищут, — выдохнул он. — Твой учитель говорит, что ты опоздал на уроки, и с каждой секундой он сердится все больше!

— Гром и молния, — пробормотал Артур. — Мне нужно идти, мисс. Вы сможете оттуда спуститься?

— Да, со мной все будет в порядке, — отозвалась сверху Ханна. — Иди, Артур, не опаздывай на уроки.

— Спасибо, — крикнул он и убежал.

Из коридора донесся голос его спутника:

— А почему она там наверху…?

Ханна медленно двинулась к лестнице. Однако прежде, чем она перелезла обратно на нее, средняя секция с громким клацаньем сложилась. Оторопевшая девушка уставилась на оставшуюся часть стремянки, которая теперь оказалась далеко–далеко внизу.

— Артур? — позвала она, но ей никто не ответил.

До Ханны дошло, что она застряла наверху.

И как это ее спокойное утро привело к тому, что она застряла на середине стены бального зала практически обезлюдевшего особняка без малейшей возможности спуститься вниз? Пытаясь избавить от неловкости мистера Боумена, она поставила в неудобное положение саму себя. Потому что кто бы ни обнаружил ее, он, конечно, не станет молчать, и она станет посмешищем для всех, собравшихся в доме на праздники.

Ханна тяжко вздохнула.

–Эй! — позвала она с надеждой в голосе. — Кто–нибудь меня слышит?

Тишина.

— Вот фигня! — сердито воскликнула она. Это было самое плохое слово в ее лексиконе

Поскольку, вероятнее всего, ждать спасения придется долго, Ханна решила сесть на карниз. Но он был довольно узким. Если она потеряет равновесие, то наверняка что–нибудь бы себе сломает.

Томясь от скуки, перепуганная и нервничающая Ханна ждала и ждала, пока не решила, что прошло не менее четверти часа. Каждые несколько минут она звала на помощь, но дом словно вымер.

Когда она уже чувствовала острый приступ разочарования и жалости к самой себе, кто–то подошел к двери. Сначала она подумала, что это был слуга. Он был одет с ужасающей небрежностью: черные штаны, закатанные рукава рубашки открывали сильные предплечья. Однако, когда он неторопливым шагом вошел в зал, она узнала его походку и закрыла глаза от расстройства.

— Ну конечно, это именно ты, — пробормотала она себе под нос.

Она услышала удивление в окликнувшем ее голосе и, открыв глаза, увидела стоящего внизу Рэйфа Боумена. На его лице застыло странное выражение — смесь веселья, недоумения и чего–то еще, похожего на беспокойство.

— Ханна, что, черт побери, вы там делаете?

Она была слишком удручена, чтобы упрекать его за то, что он назвал ее по имени.

— Я кое–что доставала, — кратко ответила она. — Лестница упала. А вы что здесь делаете?

— Я обещал «забудкам» помочь в украшении елки. Поскольку все слуги заняты, им нужны высокие люди, которые могут подниматься на лестницы. — Он умело выдержал паузу. — А вы, моя милая, по–моему, не подходите ни под одну из этих категорий.

— Поднялась я без особого труда. — Ханна покраснела с головы до пят. — А вот со спуском возникли проблемы. И не называйте меня «своей милой», и еще… Что это значит «забудки»?

Боумен подошел к лестнице и начал выдвигать среднюю секцию.

— Глупое название, которое мои сестры и их подруги используют для своей компании. А что вы доставали?

— Ничего особенного.

Он ухмыльнулся.

— Боюсь, я не смогу помочь вам спуститься, пока вы мне не ответите.

Ханне очень хотелось прогнать его, она бы предпочла ждать помощи хоть несколько дней, лишь бы только не принимать ее от него. Но она уже начинала уставать от стояния на проклятом карнизе.

Видя ее нерешительность, Боумен мимоходом заметил:

— Сейчас сюда придут остальные. И, пожалуй, я обязан упомянуть, что отсюда открывается отличный вид под ваши юбки.

Резко втянув в себя воздух, Ханна попыталась прижать юбки к ногам, и чуть не потеряла равновесие.

Боумен выругался, всю его веселость как рукой сняло.

— Ханна, прекратите. Я не смотрю. Проклятие, стойте спокойно! Я сейчас поднимусь за вами.

— Я сама могу спуститься. Просто поставьте лестницу поближе ко мне.

— Черта с два! Я не хочу, чтобы вы сломали себе шею. — Выдвинув лестницу, Боумен с поразительным проворством поднялся по ней.

— Она может снова сложиться, — нервно произнесла Ханна.

— Нет, на каждой стороне средней лестницы есть железные скобы. Вероятно, они не были поставлены на место, когда вы полезли наверх. Прежде чем пользоваться такими лестницами, всегда следует проверять обе скобы.

— Я вообще больше никогда не собираюсь ими пользоваться, — страстно заверила она.

Боумен улыбнулся. Он уже поднялся на верхнюю ступеньку лестницы и протягивал Ханне руку.

— А сейчас медленно возьмите меня за руку и аккуратно двигайтесь. Вам нужно поставить ногу на эту перекладину и развернуться лицом к стене. Я помогу.

Когда Ханна подчинилась, она поняла, что процесс спуска вниз был более трудоемким, чем подъем. Она ощутила прилив благодарности, особенно за то, что в этой ситуации Боумен вел себя гораздо лучше, чем она могла ожидать.

Его сильная рука обхватила ее руку, а низкий голос успокаивал ее:

— Все в порядке. Я вас держу. Теперь сделайте шаг ко мне и поставьте ногу… нет, не туда, выше. Да, вот так. Отлично.

Ханна встала обеими ногами на лестницу, и он направлял ее вниз, пока его руки не оказались по обеим сторонам от нее, а ее тело не оказалось зажатым между ним и лестницей. Она находилась спиной к нему, глядя сквозь просветы между перекладинами, а он прижимался к ней сзади. Когда он заговорил, его теплое дыхание коснулось ее щеки:

— Вы в безопасности, отдохните немного. — Он, должно быть, почувствовал охватившую ее нервную дрожь. — Успокойтесь, я не дам вам упасть.

Она хотела сказать, что вовсе не боится высоты. Было очень странно ощущать себя висящей над полом, но так надежно удерживаемой. Чувствовать исходивший от него приятный запах, такой чистый и мужской, и кольцо мускулов, охватывающих ее, и ощущаемых под его тонкой льняной рубашкой. У нее внутри начало медленно разгораться и распространяться непонятное тепло.

— А лестница выдержит нас обоих? — выдавила она.

— Да, она легко может выдержать полдюжины людей. — Его тихий голос успокаивал, слова нежно ласкали ее ухо. — Мы будем спускаться вниз по одной ступеньке за раз.

— Я чувствую запах перечной мяты, — удивленно произнесла она, слегка повернувшись, чтобы посмотреть на него.

Это было ошибкой.

Его лицо оказалось на одном уровне с ее лицом. Темные глаза Рэйфа обжигали, а ресницы были похожи на черный шелк. Это было лицо с волевыми чертами, возможно, несколько угловатое, словно художник сделал набросок и не успел смягчить и сгладить линии. Ханна не могла не думать о том, что могло скрываться за его маской несгибаемости и неуязвимости и каким он мог быть в моменты нежности.

— На кухне делают гирлянды из конфет. — Его дыхание, теплое и сладкое от мяты, коснулось ее губ. — Я съел несколько сломанных леденцов.

— Вы любите конфеты? — спросила она неуверенно.

— Не особенно. Но люблю перечную мяту. — Он спустился еще на одну ступеньку и предложил ей сделать то же самое.

— Накладка, — вспомнила Ханна, опускаясь ниже.

— Что? — Рэйф проследил за ее взглядом и, увидев отцовский парик, свисавший с ветки, издал сдавленный звук. Прервав спуск, он положил голову на плечо Ханны и попытался сдержать приступ смеха, грозивший им обоим падением с лестницы. — Так вы полезли за этим? Боже мой! — Он поддержал ее рукой, когда она попыталась нащупать ногой очередную ступеньку. — Опуская вопрос о том, как эта штука вообще туда попала, скажите мне, почему вы рисковали своей красивой шейкой ради пучка мертвых волос?

— Я хотела избавить вашего отца от неловкости.

— Добрая душа, — тихо произнес он.

Опасаясь, что он смеется над ней, Ханна остановилась и обернулась. Но он улыбался, его взгляд был нежным, а выражение лица вызвало у нее в животе теплый трепет.

— Ханна, единственный способ избавить моего отца от неловкости — это не дать ему найти эту проклятую накладку.

— Она ему не слишком идет, — признала она. — Кто–нибудь говорил ему об этом?

— Да, но он отказывается понимать, что в этом мире за деньги нельзя купить две вещи: счастье и настоящие волосы.

— Это настоящие волосы, — возразила она. — Просто выросли они не на его голове.

Боумен хихикнул и помог ей спуститься еще на одну ступеньку ниже.

— Почему он несчастен? — рискнула спросить Ханна.

Боумен так долго размышлял над ответом, что они уже успели достигнуть пола.

— Это всех интересует. Мой отец провел всю свою жизнь в погоне за успехом. И теперь, когда он богаче самого Креза, он все равно не удовлетворен. У него есть упряжки лошадей, конюшни с кучей экипажей, целые улицы, застроенные домами… и женское общество, которого хватит не одному мужчине. Все это позволяет мне сделать вывод, что в единичном экземпляре ему всего этого будет недостаточно. И он никогда не будет счастлив.

Когда они, наконец, спустились, Ханна, оказавшаяся на полу в одних чулках, повернулась к нему.

— Это и ваша судьба, мистер Боумен? — спросила она. — Никогда не быть счастливым?

Выражение его лица было трудно прочесть.

— Возможно.

— Мне жаль, — мягко сказала она.

Похоже, впервые с момента их встречи он не знал, что сказать. Под его пристальным, мрачным и беспокойным взглядом она почувствовала, как на голом полу у нее поджимаются пальцы ног. Это чувство было похожее на то, которое у нее возникало, когда она, после пребывания на холоде и в сырости, входила в дом и выпивала чашку сладкого чая… Такого горячего, что его почти больно пить, но невозможно устоять перед сочетанием сладости и обжигающего тепла.

— Мой дедушка однажды сказал мне, — нарушила она молчание, — что весь секрет счастья в том, чтобы просто перестать его искать.

Боумен продолжал смотреть на нее так, словно старался что–то запомнить. Она чувствовала между ними сильное напряжение, будто сам воздух подталкивал их друг к другу.

— А в вашем случае это сработало? — хрипло спросил он. — Прекращение поисков?

— Да, думаю, да.

— Не уверен, что смогу остановиться, — задумчиво произнес он. — Видите ли, американцам свойственна погоня за счастьем. Это, кстати, записано в нашей Декларации независимости.

— Тогда, полагаю, вы вынуждены подчиниться. Хотя я думаю, что это глупый закон.

Он усмехнулся.

— Это не закон, а право.

— Что бы это ни было, вы не можете начать искать счастье, словно оно башмак, затерявшийся под кроватью. Понимаете, оно у вас уже есть. Вам просто нужно позволить себе быть счастливым. — Она замолчала и нахмурилась. — Почему вы качаете головой?

— Потому что разговор с вами напоминает мне о тех цитатах, которые принято вышивать на подушках для гостиной.

Он снова над ней смеялся. Если бы на ней была пара грубых ботинок, она, вероятно, пнула бы его в голень. Бросив на него хмурый взгляд, она развернулась в поисках своих сброшенных туфель.

Угадав ее намерения, Боумен нагнулся и поднял ее туфельки. Широко расставив ноги, он изящно опустился на колени.

— Позвольте вам помочь.

Ханна приподняла ногу, и он осторожно надел на нее туфельку. Она почувствовала легкое прикосновение пальцев к своей щиколотке и то, как по ее нервам побежал огонь, превратив тело в подобие факела. У нее пересохло во рту. Она посмотрела вниз на его широкие плечи, густые волосы, на очертания его головы.

Он опустил ее ступню на пол и потянулся к другой. Ханну удивила легкость его прикосновения. Она и не думала, что такой крупный мужчина может быть настолько нежным. Он надел на нее вторую туфлю, затем, обнаружив, что кожаный задник замялся, просунул под него большой палец и расправил.

В этот момент в комнату вошли несколько человек. Звук женского смеха внезапно оборвался.

К своему ужасу, Ханна увидела леди Уэстклиф. Что они должны были подумать?

— Простите, — жизнерадостно произнесла графиня, вопросительно взглянув на брата. — Мы помешали?

— Нет, — ответил Боумен, поднимаясь на ноги. — Мы просто играли в Золушку. Вы принесли остальные украшения?

— Множество, — послышался еще один голос, и лорд Уэстклиф с мистером Свифтом внесли в комнату большие корзины.

Ханна поняла, что оказалась в центре семейного собрания. Это были еще одна сестра Боумена, миссис Свифт, леди Сент–Винсент и Аннабел.

— Я всех их подрядила помочь с украшениями, — с ухмылкой сказала Лилиан. — Плохо, что мистер Хант до сих пор не приехал. Ему бы и лестница не понадобилась.

— Я почти такой же высокий, как он, — запротестовал Боумен.

— Да, но ты не так покладист.

— Это зависит от того, кто отдает приказы, — возразил он.

Ханна смущенно вмешалась:

— Мне нужно идти. Прошу меня…

Однако, торопясь покинуть комнату, она позабыла о стоящей позади нее лестнице. И когда девушка повернулась, то зацепилась за нее ногой.

Боумен молниеносно подхватил ее, не дав упасть, и прижал к своей надежной груди. Она ощутила движение крепких мускулов под его рубашкой.

— Если вы хотели, чтобы я вас обнял, — насмешливо шепнул он ей, — то вам следовало просто попросить.

— Рэйф Боумен! — шутливо попеняла ему Дейзи Свифт. — Ты прибегаешь к подножкам, чтобы привлечь женское внимание?

— Если менее очевидные попытки проваливаются, то да. — Он осторожно отпустил Ханну. — Не уходите, мисс Эплтон. Нам действительно пригодилась бы тут лишняя пара рук.

— Я не должна…

— Ах, останьтесь! — с энтузиазмом воскликнула Лилиан, а затем к просьбе присоединилась и Аннабел, и Ханне стало неудобно отказываться.

— Спасибо за приглашение, я согласна, — сказала она, робко улыбнувшись. — И в отличие от мистера Боумена я хорошо выполняю приказы.

— Замечательно, — воскликнула Дейзи, передавая Ханне корзину с ангелочками, сделанными из маленьких носовых платков. — Потому что, за исключением нас с вами, все остальные здесь присутствующие любят их отдавать.

***

Это был лучший день, проведенный Рэйфом за долгое время. А может, и за всю жизнь. Принесли еще пару лестниц. Мужчины прикрепляли свечи на ветки и вешали, куда им было сказано, украшения, а женщины их подавали. Время от времени возникали дружеские перепалки и слышались взрывы смеха, когда они обменивались воспоминаниями о прошлых праздниках.

Забравшись на самую высокую лестницу, Рэйф успел снять свисавшую накладку, пока ее больше никто не увидел. Он взглянул на стоявшую внизу Ханну и тайком бросил ей парик. Она поймала его и запихнула вглубь корзины.

— Что это было? — спросила Лилиан.

— Птичье гнездо, — беспечно ответил Рэйф и услышал, как Ханна подавила смешок.

Уэстклиф разлил по бокалам отличное красное вино и раздал их присутствующим, насильно вручив один пытавшейся отказаться Хане.

— Наверное, мне следует разбавить его водой, — сказала она графу.

Уэстклиф выглядел возмущенным.

— Разбавлять «Cossart Gordon»[8] 1828 года — это святотатство! — Он ухмыльнулся. — Сначала попробуйте, мисс Эплтон. И скажите мне, разве в нем нельзя ощутить вкус клена, фруктов и костра? Как говорил римский поэт Гораций: «Вино льет свет на потаенные души секреты».

Ханна улыбнулась ему в ответ и сделала глоток. Пряный и тонкий вкус вина вызвал на ее лице выражение блаженства.

— Очень вкусно, — признала она. — Но оно довольно крепкое. А у меня в душе могут быть такие секреты, которым лучше оставаться нераскрытыми.

Рэйф шепнул Ханне:

— К моему большому сожалению, один бокал не уничтожит все ваши добродетели. Давайте, выпейте еще немного.

Он улыбнулся, когда она слегка покраснела. Хорошо, думал он, что Ханна не знала, как отчаянно ему хотелось почувствовать вкус вина на ее губах. К счастью, она, похоже, так же не понятия имела, как сильно он ее желал.

Его удивило, что она не использовала обычных женских уловок: ни игривых взглядов, ни тайных прикосновений, ни двусмысленных замечаний. Она была одета, как монашка в праздник, и пока ни разу не показала, что он произвел на нее впечатление.

Одному дьяволу было известно, что поддерживало в нем эту страсть. Это была не обычная похоть, к ней примешивалось еще что–то. Некая спокойная и непоколебимая теплота, похожая на яркий солнечный свет, наполняла все его существо, вызывая чуть ли не головокружение.

Если вдуматься, то это больше походило на болезнь.

По мере того, как выпивалось вино и наряжалась елка, большая комната наполнялась смехом, особенно когда Лилиан и Дейзи попытались хором спеть несколько строчек известного святочного гимна.

— Если бы подобные звуки издавала пара певчих птичек, — сказал Рэйф сестрам, — я бы тут же их пристрелил, чтобы избавить от мучений.

— Ну, сам–то ты поешь, как раненый слон, — заметила Дейзи.

— Она лжет, — сказал Рэйф Ханне, развешивавшей внизу мишуру.

— Вы поете не так плохо? — спросила она.

— Я вовсе не пою.

— Почему нет?

— Если кто–то не умеет что–либо делать хорошо, то не стоит этого делать вовсе.

— Я не согласна, — запротестовала она. — Иногда стоит попытаться, даже если результат не будет идеальным.

Рэйф с улыбкой спустился с лестницы за очередной порцией свечей и посмотрел прямо в ее глаза цвета морской волны.

— Вы действительно в это верите?

— Да.

— Тогда я бросаю вам вызов.

— И что я должна сделать?

— Спойте что–нибудь.

— Прямо сейчас? — Ханна издала смущенный смешок. — Одна?

Понимая, что остальные с интересом следят за их беседой, Рэйф кивнул. Ему было интересно, решится ли она принять вызов и спеть перед группой практически незнакомых людей. Он в этом сомневался.

Ханна, краснея, запротестовала:

— Я не могу это делать, когда вы на меня смотрите.

Рэйф со смехом взял ворох проволоки и свечей, который она ему вручила, и послушно залез на лестницу. Он намотал проволоку на свечу и начал привязывать ее к ветке.

Его руки застыли, когда он услышал нежный, тихий голос. Совсем не идеальный или оперный. Просто приятный и красивый женский голос, отлично подходящий для колыбельных, святочных гимнов или детских песенок.

Голос, который можно было слушать бесконечно.

Мы идем–поем

Среди зеленых листьев.

Мы идем–бредем

На нас посмотрите.

Любовь и радость к вам придут

И к вашему застолью

Бог благословит и вам пошлет

Счастливый Новый год.

Бог вам пошлет счастливый Новый год.

Рэйф слушал ее, едва замечая, что пара–тройка свечей выпали из его руки. Это становилось чертовски смешным, гневно подумал он. Если она станет еще хоть немного милее и очаровательнее, что–нибудь может разбиться.

Вероятнее всего, его сердце.

Он сохранял спокойствие на лице, хотя в его душе боролись две противоречивых истины: она не могла ему принадлежать, но в то же время он был просто обязан обладать ею. Он постарался выровнять дыхание, привести в порядок мысли и подавить нежелательные чувства, накатывавшие на него подобно волнам океана.

Закончив куплет, Ханна с самодовольной улыбкой посмотрела вверх на Рэйфа, а остальные начали хлопать и хвалить ее.

— Я приняла ваш вызов, мистер Боумен. Теперь вы должны мне фант.

Какая чудесная у нее была улыбка! От нее по всему его телу прокатилась волна жара. И ему понадобилось все его самообладание, чтобы не пялиться на нее, как влюбленный теленок.

— Хотите, я тоже что–нибудь спою? — любезно предложил он.

— Пожалуйста, только не это! — закричала Лилиан.

— Умоляю вас, не просите его петь, — добавила Дейзи.

Рэйф спустился с лестницы и встал рядом с Ханной.

— Назовите свой фант, — сказал он. — Я всегда плачу долги.

— Пусть изобразит греческую статую, — предложила Аннабел.

— Попросите, чтобы он сделала вам к–красивый комплимент, — сказала Эви.

Ханна задумчиво хмыкнула и, посмотрев на него, назвала популярное в фантах задание:

— Я возьму что–нибудь из ваших вещей. Что–то, что сейчас при вас. Может быть, платок или монету.

— Его кошелек, — радостно посоветовала Дейзи.

Рэйф полез в карман брюк, где звякнули маленький перочинный ножик и несколько монет. И еще один предмет — металлическая фигурка размером менее двух дюймов. Он непринужденно опустил его на ладонь Ханны.

Она поближе рассмотрела подарок.

— Игрушечный солдатик?

Бóльшая часть краски давно слезла, оставив лишь несколько цветных крапинок, указывавших на изначальные оттенки. Маленький пехотинец держал в руке меч. Ханна подняла взгляд ясных зеленых глаз на Рэйфа. Похоже, она каким–то образом догадалась, что солдатик имел для него некое тайное значение. Ее пальцы сомкнулись на фигурке, словно желая его защитить.

— Это на удачу? — спросила она.

Рэйф слегка покачал головой, едва дыша от того, что разрывался между странно приятным ощущением покорности и болью сожаления. Он хотел забрать солдатика назад. И в то же время хотел, чтобы он остался в сохранности у нее.

— Рэйф, — услышал он голос Лилиан, прозвучавший с какой–то странной ноткой. — Ты все еще его носишь с собой? Спустя все эти годы?

— Это старая привычка и ничего не значит. — Отступив от Ханны, Рэйф воскликнул: — Довольно этой ерунды. Давайте закончим наряжать эту чертову елку.

В следующую четверть часа все украшения были развешаны, и елка засверкала в своем полном великолепии.

— Представьте, когда все свечи будут зажжены, — воскликнула Аннабел, — какое это будет потрясающее зрелище.

— Да, — сухо вставил Уэстклиф. — Не говоря уже о величайшей угрозе пожара во всем Гемпшире.

— Ты была абсолютно права, выбрав такое большое дерево, — сказала Аннабел Лилиан.

— Да, и я думаю… — Лилиан умолкла, увидев, что в комнату вошел еще один человек. Очень высокий и похожий на пирата, он мог быть только Саймоном Хантом, мужем Аннабел. Хотя Хант, начавший свою карьеру в мясной лавке своего отца, со временем он превратился в одного из богатейших людей Англии, владеющим литейными цехами по производству локомотивов и большой долей в железнодорожном бизнесе. Лучший друг лорда Уэстклифа был настоящим мужчиной и ценил хорошую выпивку, прекрасных лошадей и активные виды спорта. Но ни для кого не было секретом, что больше всего на свете Саймон Хант любил Аннабел.

— Я думаю, — повторила Лилиан, когда Хант бесшумно подошел к Аннабел сзади, — что елка просто идеальная. А еще, что кто–то очень точно подгадал время, опоздав, чтобы ему не пришлось украшать ни одной чертовой веточки.

— И кто это? — спросила Аннабел и тихо вскрикнула, когда Саймон Хант закрыл ей глаза руками. Он с улыбкой наклонил голову и прошептал ей на ушко что–то очень личное.

Было видно, как залилась румянцем лицо Аннабел, оставшееся открытым. Поняв, кто находится за ее спиной, она притянула его руки к своим губам и поцеловала каждую ладонь. Ни слова не говоря, она повернулась в его объятиях и положила голову ему на грудь.

Хант крепко прижал ее к себе.

— Я все еще в дорожной пыли, — сказал он хрипло. — Но я не мог больше провести ни одной чертовой секунды вдали от тебя.

Аннабел кивнула и обвила руками его шею. Этот момент был таким естественным, нежным и страстным, что вызвал в комнате несколько неловкую тишину.

Поцеловав жену в макушку, Хант поднял глаза и протянул руку Уэстклифу.

— Я рад, что наконец–то здесь, — признался он. — В Лондоне накопилась куча незавершенных дел — я еле–еле выбрался.

— Нам тебя очень не хватало, — сказал граф, крепко пожимая ему руку.

Обнимая одной рукой Аннабел, Хант сердечно поприветствовал всех остальных.

— Сент–Винсент еще не приехал? — спросил Хант у Эви, покачавшей головой. — Что–нибудь слышно о здоровье герцога?

— Б–боюсь, что нет.

Хант посмотрел на нее с сочувствием.

— Я уверен, что Сент–Винсент скоро будет здесь.

— И ты среди любящих тебя друзей, — добавила Лилиан, обнимая Эви за плечи.

— И у нас есть оч–чень хорошее вино, — сказала Эви с улыбкой.

— Выпьешь, Хант? — спросил Уэстклиф, указывая на поднос, стоявший на соседнем столике.

— Благодарю, но нет, — учтиво ответил Хант, беря Аннабел под руку. — Прошу нас извинить, но нам с женой нужно кое–что обсудить. — И не дожидаясь ответа, он вытащил Аннабел из бального зала с поспешностью, не оставляющей никаких сомнений относительно их дальнейших планов.

— Уверен, они будут говорить о снежной буре, — заметил Рэйф и поморщился, когда локоть Лилиан с силой угодил ему в бок.

Глава десятая

После ужина в особняке не осталось ни одной свободной комнаты для отдыха. Одни гости играли в карты, другие расположились около фортепьяно в музыкальном салоне и пели, но самая большая компания собралась в гостиной и играла в шарады. Крики и смех участников игры далёким эхом разносились по коридорам.

Ханна наблюдала за игрой в шарады, наслаждаясь проделками соревнующихся команд: одни, разыгрывая сценки, изображали слова или фразы, а другие — выкрикивали свои догадки. Она обратила внимание, что Рэйф Боумен и Натали сидели рядом, улыбаясь и тихо беседуя. Они были необычайно гармоничной парой: он такой смуглый, она такая белокурая, и оба такие молодые и привлекательные. Поглядывая на них, Ханна совсем загрустила.

Она смогла уйти, когда на напольных часах в углу было без четверти восемь. Незаметно выскользнув из комнаты, Ханна вышла в коридор. Очутившись за пределами переполненной гостиной, где больше не нужно было через силу улыбаться, она испытала такое облегчение, что глубоко и тяжело вздохнула и, закрыв глаза, прислонилась к стене.

— Мисс Эплтон?

Глаза Ханны распахнулись. Это была Лилиан, леди Уэстклиф, вышедшая из гостиной вслед за ней.

— Там слишком много народа, не правда ли? — с дружеским участием спросила графиня.

Ханна кивнула.

— Я не люблю многолюдные сборища.

— Я тоже, — призналась Лилиан. — Мне приятнее отдыхать в небольшом кружке близких друзей, а ещё лучше — наедине с мужем и дочерью. Вы ведь идете в библиотеку, чтобы почитать детям?

— Да, миледи.

— Как мило с вашей стороны. Я слышала, что прошлым вечером им всем это очень понравилось. Могу я пойти с вами?

— Да, миледи, это было бы чудесно.

Лилиан удивила Ханну, взяв её под руку, словно они были сёстрами или близкими подругами. Они неспешно двинулись по коридору.

— Мисс Эплтон, я… к чёрту, ненавижу я все эти формальности. Мы можем обращаться друг к другу по именам?

— Я буду польщена, если вы станете называть меня по имени, миледи. Но я не смогу делать то же самое. Это неприлично.

Лилиан грустно взглянула на нее:

— Что ж, Ханна, хорошо, пусть будет так. Я весь вечер хотела поговорить с вами. Есть нечто очень личное, что мне хотелось бы обсудить, но это должно остаться между нами. Вероятно, мне вообще не следует ничего рассказывать, но я просто обязана это сделать, иначе ночью не сомкну глаз.

Ханна была потрясена. И ее снедало любопытство.

— Миледи?

— Тот фант, что вы сегодня попросили у моего брата…

Ханна слегка побледнела.

— Я поступила неверно? Мне так жаль. Я никогда бы…

— Нет–нет, дело не в этом. Вы не сделали ничего предосудительного. Я просто очень… удивлена, что мой брат отдал его вам.

— Игрушечного солдатика? — прошептала Ханна. — Почему это вас удивило? — Ей это не показалось совсем уж необычным. Многие мужчины носили с собой небольшие талисманы, например локоны волос любимых, монету или медаль на удачу.

— Это солдатик из набора, который принадлежал Рэйфу, когда он был маленьким. Поскольку вы уже познакомились с моим отцом, думаю, вы не удивитесь, узнав, что он был весьма строг со своими детьми. По крайней мере, когда был рядом, что, благодарение Богу, случалось нечасто. Но отец всегда возлагал непомерно высокие надежды на моих братьев, особенно на Рэйфа, так как он был старшим. Отец хотел, чтобы Рэйф преуспел во всем, поэтому его строго наказывали, если он хоть в чем–то был вторым. Но вместе с тем, отец не хотел, чтобы Рэйф затмил его самого, поэтому пользовался любой возможностью, чтобы пристыдить и принизить Рэйфа, когда тот действительно был лучшим.

— О, — тихо сказала Ханна, переполняясь симпатией к мальчику, которым когда–то был Рэйф. — А что, ваша мать никак не вмешивалась?

Лилиан хмыкнула.

— Она всегда была глупым созданием, более всего ее заботили званые вечера и социальный статус. Уверена, она намного больше думала о своих нарядах и драгоценностях, чем о ком–нибудь из собственных детей. Что бы не решил отец, мать с готовностью соглашалась с ним, пока он продолжал оплачивать ее счета.

После короткой паузы презрение в голосе Лилиан сменилось грустью.

— Мы редко видели Рэйфа. Поскольку мой отец хотел, чтобы он был серьёзным и прилежным мальчиком, ему не разрешалось играть с другими детьми. Его всегда окружали наставники, он или делал уроки, или обучался разным видам спорта и верховой езде… и ему никогда не давали ни минуты свободы. Набор солдатиков был для Рэйфа почти единственной отдушиной. Он разыгрывал сражения и перестрелки с их участием, а когда делал уроки, то выстраивал в линию на своём столе, чтобы они составляли ему компанию. — Её губы тронула слабая улыбка. — Еще Рэйф бродил по ночам. Иногда я слышала, как он крался по коридору, и знала, что он шёл вниз или на улицу, чтобы хоть изредка иметь возможность вздохнуть свободно.

У дверей библиотеки графиня помедлила.

— Давайте немного постоим здесь. Ещё нет восьми, и я уверена, дети пока собираются.

Ханна молча кивнула.

— Однажды ночью, — продолжала Лилиан, — Дейзи болела, и её изолировали в детской. А я должна была спать в другой комнате, чтобы не заразиться. Я боялась за сестру и среди ночи проснулась от собственных рыданий. Рэйф услышал и пришёл спросить, что случилось. Я рассказала ему, как сильно волнуюсь за Дейзи и про ужасный кошмар, что мне приснился. Тогда Рэйф пошел в свою комнату и возвратился с одним из солдатиков. Пехотинцем. Рэйф поставил его на столик возле моей кровати и сказал: «Это самый храбрый и стойкий из всех моих солдат. Он будет стоять на страже всю ночь и отгонять тревоги и дурные сны». — Графиня рассеянно улыбнулась своим воспоминаниям. — И это сработало.

— Как чудесно, — тихо сказала Ханна. — И в этом заключается важность этого игрушечного солдатика?

— Ну, не совсем. Видите ли… — Лилиан сделала глубокий вдох, словно ей было трудно продолжать. — На следующий же день учитель сообщил отцу, что, по его мнению, солдатики отвлекают Рэйфа от учебы. Поэтому отец от всех них избавился. Навсегда. Рэйф не проронил ни единой слезинки, но я видела в его глазах нечто ужасное, как будто что–то в нём сломалось. Я взяла пехотинца со своего столика и отдала ему. Единственного оставшегося солдатика. И я думаю… — Она с трудом сглотнула, и в её тёмно–карих глазах заблестели слёзы. — Я думаю, что все эти годы он хранил его как некую часть своего сердца, которую хотел сберечь.

Ханна и не подозревала о своих собственных слезах, пока те не скатились по щекам. Она торопливо стерла их рукавом. У нее засаднило в горле, и она откашлялась, а, потом спросила охрипшим голосом:

— Почему он отдал его мне?

Казалось, графиню странным образом успокоили, а может, убедили чувства, которые проявила Ханна.

— Я не знаю, Ханна. Вам самой предстоит узнать смысл этого поступка. Но могу сказать: это не было случайным жестом.

* * *

После того как Ханна успокоилась, она, все еще несколько ошеломленная, вошла в библиотеку. Все дети уже были там и, рассевшись на полу, поглощали песочное печенье, запивая его теплым молоком. На губах Ханны появилась улыбка, когда она заметила, что много ребятишек забрались под стол, словно это была крепость.

Усевшись в большое кресло, она торжественно раскрыла книгу, но прежде, чем она успела прочитать хоть слово, у нее на коленях оказалась тарелка с печеньем и кто–то протянул ей чашку с молоком, а одна из девочек надела ей на голову серебристую бумажную корону. Съев печеньице, Ханна подождала пару минут, пока уляжется суматоха, а потом успокоила хихикающих детей и начала читать:

«— Я Дух Нынешних Святок, — сказал Призрак, — Взгляни на меня!»

Когда Скрудж отправился путешествовать со вторым Духом и они посетили скромный, но счастливый дом Крэтчитов, Ханна заметила, что в комнате появилась темная худощавая фигура Рэйфа Боумена. Он направился в неосвещенный угол и встал там, слушая и наблюдая. Ханна на мгновение прервалась и посмотрела на него, Когда она представила, как глупо выглядит, восседая с бумажной короной на голове, то почувствовала, как мучительно сжалось сердце и кровь прилила к щекам.

Ханна не знала, почему Боумен пришёл послушать следующую часть истории без Натали. Или почему достаточно было оказаться с ним в одной комнате, чтобы её сердце начинало стучать как механический ткацкий станок.

Однако все это имело отношение к осознанию того факта, что он не был тем испорченным, бессердечным распутником, каким она считала его поначалу. По крайней мере, не до конца. И если это окажется правдой, имеет ли она какое–либо право возражать против его брака с Натали?

* * *

В течение следующих двух дней Ханна искала возможность вернуть Рэйфу Боумену его игрушечного солдатика, но в поместье, гудящем в преддверии приближающегося Рождества, практически невозможно было остаться наедине. Похоже было, что ухаживание Боумена за Натали протекало гладко: они вместе танцевали, ходили на прогулки, он переворачивал для Натали страницы нот, когда та играла на фортепьяно. Ханна старалась не навязываться, по возможности держась на расстоянии и молча сопровождая их, когда это было необходимо.

Казалось, Боумен очень старался ограничить свои контакты с Ханной, не игнорируя её, а просто не обращая внимание. Его первоначальный интерес к ней угас, что отнюдь не было неожиданностью. Его манила белокурая красота Натали наряду с уверенностью во власти и богатстве, несомненно, ожидающих его, если он на ней женится.

— Он мне действительно нравится, — доверительно сообщила ей Натали, ее синие глаза горели от волнения. — Он очень умён и забавен, и божественно танцует. Не думаю, что я когда–либо встречала мужчину, который целуется и в половину так же хорошо, как он.

— Мистер Боумен поцеловал тебя? — спросила Ханна, стараясь не выдать себя интонацией.

— Да, — озорно усмехнулась Натали. — Мне фактически пришлось загнать его в угол на наружной террасе, он рассмеялся и поцеловал меня под звёздами. Нет сомнений, что он попросит моей руки. Интересно, когда и как он это сделает. Надеюсь, это будет ночью. Люблю получать предложения в лунном свете.

* * *

Ханна помогла Натали облачиться в теплое платье из светло–голубой шерсти с тяжёлой юбкой в складку. Подходящая к нему пелерина была оторочена белым мехом. После обеда гости собирались в грандиозное послеобеденное путешествие на санях по свежевыпавшему снегу. Предполагалась остановка в Винчестере на обед и катание на коньках.

— Если погода останется ясной, — воскликнула Натали, — мы будем возвращаться домой под звёздами. Ты можешь себе представить что–нибудь более романтичное, Ханна? Ты уверена, что не хочешь поехать?

— Абсолютно уверена. Я намерена посидеть у камина и почитать письмо мистера Кларка. — Письмо доставили этим утром, и Ханне хотелось прочесть его в одиночестве. Кроме того, последнее, чего она хотела, — это смотреть, как Натали и Рэйф Боумен от холода прижимаются к друг другу под пологом во время долгой поездки на санях.

— Мне бы хотелось, чтобы ты присоединилась к нам, — упорствовала Натали. — Ты могла бы не только весело провести время, но и оказать мне услугу, занимая лорда Трэверса и удерживая его подальше от меня. Каждый раз, когда я общаюсь с мистером Боуменом, Трэверс пытается вмешаться. Это ужасно раздражает.

— Я думала, тебе нравится лорд Трэверс.

— Да, нравится. Но он настолько сдержан, что это сводит меня с ума.

— Возможно, если ты загонишь его в угол, как мистера Боумена…

— Я уже пыталась. Но Трэверс не станет ничего предпринимать. Он сказал, что уважает меня.

Хмурясь, Натали ушла к уже ждавшим ее родителям и мистеру Боумену.

Как только сани отъехали и затих звон колокольчиков на уздечках и цокот лошадиных копыт, утрамбовывавших снег, поместье и угодья погрузились в тишину. Ханна медленно шла по особняку, наслаждаясь спокойствием пустых коридоров. Единственными звуками были приглушённые и отдалённые голоса слуг. Несомненно, они также радовались, что большинство гостей уехало до самого вечера.

Ханна дошла до пустой библиотеки, манившей ее терпким запахом пергамента и кожи. Огонь в очаге отбрасывал тёплые блики по всей комнате.

Сев на стул возле огня, Ханна сняла ботинки и подогнула под себя одну ногу. Она вынула из кармана письмо Сэмюэля Кларка, сломала печать и улыбнулась при виде знакомого почерка.

Было легко представить, как Кларк, склонившись над столом, писал это письмо: лицо спокойно и задумчиво, светлые волосы, слегка спутаны. Он справлялся о её здоровье и здоровье Блэндфордов, и желал ей счастливых праздников. Затем Кларк перешел к описанию своего последнего увлечения — наследованию признаков, описанных французским биологом Ламарком. Всё это перекликалось с собственными теориями Кларка о сохранении повторяющейся сенсорной информации непосредственно в тканях мозга, что могло бы в последствии способствовать адаптации биологических видов. Как обычно, Ханна поняла лишь половину из написанного… потом ему придется объяснить ей всё это более доступным языком.

— Как видите, — писал он, — я нуждаюсь в вашем приятном обществе и здравомыслии. Если бы только вы были здесь и слушали излагаемые мною мысли, я смог бы лучше их упорядочить. Именно в такие минуты (когда вас нет рядом) я понимаю, что мне чего–то не хватает, моя дорогая мисс Эплтон. Всё кажется неправильным.

Я очень надеюсь, что после вашего возвращения мы разберёмся в наших более личных вопросах. Во время нашей совместной работы вы узнали мой характер и нрав. Возможно, к нынешнему моменту мои скромные достоинства произвёли на вас некоторое впечатление. Я знаю, что их у меня мало. Но у вас, их так много, моя дорогая, что, думаю, они восполнят нехватку моих. Я очень надеюсь на то, что вы сможете оказать мне честь, став моим партнёром, помощником и женой…

Письмо на этом не заканчивалось, но Ханна сложила его и невидяще уставилась на огонь.

Единственно правильным ответом было бы «да».

«Это то, что ты хотела», — сказала она себе. Благородное предложение от хорошего и достойного человека. Жизнь станет интересной и насыщенной. Что может быть лучше, чем стать женой такого блестящего человека, войти в его образованное окружение? Так почему же она чувствовала себя такой несчастной?

— Почему вы хмуритесь?

Ханна вздрогнула от неожиданности, услышав голос с порога библиотеки. Её глаза расширились, когда она увидела Рэйфа Боумена, стоявшего там в своей обычной небрежной позе, прислонясь к дверному косяку и согнув одну ногу. Он был в возмутительно расхристанном виде: расстегнутый жилет, распахнутая у горла рубашка, никакого шейного платка не наблюдалось. Но, каким–то образом, небрежный вид лишь добавил ему привлекательности, подчёркивая спокойную мужскую силу, которая так ее волновала.

— Я… я… Почему вы разгуливаете полураздетым? — выдавила Ханна.

Он лениво повел плечом.

— Здесь никого нет.

— Здесь я.

— Почему вы не поехали кататься вместе со всеми?

— Я хотела немного спокойствия и уединения. А вы почему не поехали? Натали будет разочарована, она ожидала…

— Да, я знаю, — ответил Боумен без тени раскаяния. — Но я устал от того, что меня разглядывают как жука под лупой. И, что ещё важнее, мне нужно было обсудить кое–какие деловые вопросы с моим шурином, который тоже остался дома.

— С мистером Свифтом?

— Да. Мы внимательно изучили контракты с крупной британской химической компанией на поставку серной кислоты и соды. Затем перешли к захватывающей теме производства пальмового масла. — Он вошёл в комнату, небрежно держа руки в карманах. — Мы пришли к выводу, что в конечном итоге нам придется выращивать собственное сырье, создав кокосовую плантацию. — Он вопрошающе поднял брови. — Не хотите отправиться со мной в Конго?

Она посмотрела прямо в его блестящие глаза.

— Я бы не поехала с вами даже до конца подъездной дорожки.

Он тихо рассмеялся и окинул пристальным взглядом повернувшуюся к нему Ханну.

— Вы не ответили на мой первый вопрос. Почему вы хмурились?

— Да так, пустяки, — Ханна нервно порылась в кармане юбки. — Мистер Боумен, я хотела вернуть вам это. — Вынув игрушечного солдатика, она протянула его Рэйфу. — Вы должны забрать его. Я полагаю, — она колебалась. — Вы с ним прошли вместе через множество сражений. — Она не могла отвести взгляда от гладкой и золотистой кожи его шеи. Немного ниже, в распахнутом вороте рубашки, виднелась тёмная поросль волос. В её животе разлилось непонятное тепло. Подняв взгляд, она посмотрела в глаза, такие же жгучие и тёмные, как экзотические пряности.

— Если я заберу его назад, — спросил он, — буду ли я все еще должен вам фант?

Она с трудом сдержала улыбку.

— Не уверена. Я должна подумать над этим.

Боумен протянул руку, но вместо того, чтобы забрать солдатика, накрыл её руку своей, заключая прохладный металл в ловушку между их ладонями. Его большой палец нежно поглаживал тыльную сторону её руки. Это прикосновение вызвало у Ханны быстрый и прерывистый вдох. Его пальцы скользнули вверх и сомкнулись вокруг ее запястья, притягивая Ханну ближе. Склонив голову, Рэйф посмотрел на письмо, всё ещё зажатое в её пальцах.

— Что это? — тихо спросил он. — Что вас беспокоит? Неприятности дома?

Ханна энергично мотнула головой и выдавила улыбку.

— Меня ничего не беспокоит. Я получила очень хорошие известия. Я… я счастлива!

В ответ она получила косой саркастический взгляд.

— Ну да, я вижу.

— Мистер Кларк хочет на мне жениться, — выпалила она. По каким–то причинам эти слова, произнесенные вслух, посеяли в ней холодную панику.

Его глаза сузились.

— Кларк сделал вам предложение в письме? Он не удосужился приехать сюда и сделать предложение лично?

Хотя вопрос был совершенно уместным, Ханна принялась защищать Кларка.

— Мне кажется это весьма романтичным. Это любовное послание.

— Можно посмотреть?

Её глаза округлились.

— Что заставляет вас думать, что я показала бы вам что–то столь личное… — она возмущенно вскрикнула, когда он взял письмо из её ослабевших пальцев. Но Ханна даже не попыталась забрать его обратно.

Лицо Боумена ничего не выражало, когда он пробежался по аккуратно написанным строчкам.

— Это не любовное послание, — пробормотал он, презрительно бросив письмо на пол. — Это чертов научный трактат.

— Как вы смеете! — Ханна нагнулась поднять листок, но Рэйф не позволил ей. Игрушечный солдатик упал на пол, подпрыгнув на мягком ковре, когда как Рэйф схватил её за локти.

— Вы же не рассматриваете ее всерьез? Эту равнодушную и жалкую пародию на предложение руки и сердца?

— Конечно, рассматриваю. — Её гнев, подпитываемый какой–то глубинной предательской тоской, вырвался без предупреждения. — Он ваша полная противоположность, он благородный, добрый, и порядочный…

— Он не любит вас. И никогда не полюбит.

Это причинило ей боль, которая всё нарастала и нарастала, пока Ханна не стала задыхаться. Она рассерженно попыталась вырвать руку.

— Вы думаете, если я бедная и неприметная, кто–то подобный мистеру Кларку не сможет меня полюбить? Но вы ошибаетесь. Он видит больше, чем …

— Неприметная? Вы с ума сошли? Вы самая невероятная и восхитительная девушка, которую я когда–либо встречал, и будь я Кларком, то к настоящему моменту сделал бы гораздо больше, а не просто ощупал ваш череп…

— Не смейтесь надо мной!

— Я соблазнил бы вас уже десять раз. — Рэйф намеренно наступил на письмо. — Не лгите мне или себе самой. Вы несчастны. Вы не хотите его. Вы идете на это лишь потому, что боитесь остаться старой девой.

— Отличное обвинение, исходящее из уст лицемера!

— Я не лицемер. Я честен со всеми, включая Натали. Я не притворяюсь влюблённым. Я не притворяюсь, что хочу её так, как хочу вас.

Ханна застыла, уставившись на него и от удивления потеряв дар речи. То, что он в этом признался…

Она поняла, что, как и он, дышит слишком часто. Она вцепилась в его руки, ощутив под тканью твёрдые мускулы предплечий. Ханна не была уверена, собиралась ли она прижаться к нему или оттолкнуть.

— Скажите, что вы влюблены в него, — сказал Рэйф.

Но Ханна не могла говорить.

Он повторил своё настойчивое требование более мягко:

— Тогда скажите, что вы желаете его. По крайней мере, вы должны чувствовать к нему хотя бы это.

По всему ее телу пробежала дрожь, распространившись до кончиков пальцев на руках и ногах. Она сделала глубокий вдох и слабо выдавила:

— Я не знаю.

Выражение его лица изменилось, на губах заиграла странная полуулыбка, а горящие глаза хищно заблестели.

— Вы не знаете, как определить, желаете ли вы мужчину, милая? Я могу вам в этом помочь.

— В такой помощи, — раздраженно огрызнулась Ханна, — я не нуждаюсь. Она напряглась, когда его большие руки обхватили ее плечи, и Рэйф притянул её ближе к себе. Ее сердце бешено забилось, а по всему телу распространился пульсирующий жар.

Рэйф наклонился и поцеловал её. Ханна предприняла нерешительную попытку вывернуться, и его губы коснулись ее щеки вместо губ. Похоже, Боумен не возражал. Казалось, он был готов целовать любую часть её тела, до которой мог дотянуться: щёки, подбородок, мочку уха. Ханна замерла, часто и тяжело дыша, пока он осыпал поцелуями её разгорячённое лицо. Она закрыла глаза, когда почувствовала, что его рот накрыл её губы. После нескольких нежных скользящих поцелуев он, наконец, страстно впился в ее губы.

Он пробовал её на вкус языком, медленно исследуя, и это чувственное потрясение затмило все мысли и проблески разума. Обняв ее одной рукой и склонив голову, он стал целовать её более настойчиво. Вторая рука, поднявшись, обхватила ее подбородок, приподнимая лицо. Он отодвинулся ровно настолько, чтобы игривыми, жаркими прикосновениями уговорить её губы раскрыться, и проник языком в горящую сердцевину ее рта.

Ее дрожь усилилась, коварное чувственное удовольствие просачивалось сквозь неё словно через тающий сахар. Когда он попытался успокоить ее, самые нежные части её тела начали пульсировать под одеждой, давление всех шнуровок, швов и корсета сводило ее с ума. Она беспокойно задвигалась, раздраженная этими ограничениями. Казалось, он понял. Он оторвался от её губ, его тёплое дыхание овеяло ее ухо, когда пальцы скользнули к корсажу. Она услышала собственный стон облегчения, почувствовав, как он расстегнул ворот платья. Пока его рука украдкой двигалась вдоль корсажа, дёргая и расстёгивая, он успокаивающе шёптал, что он позаботится о ней, никогда не причинит ей боли, что она должна расслабиться и довериться ему, расслабиться…

Он снова поцеловал её, от жгучей бархатной ласки у нее подкосились ноги. Но медленное падение, казалось, не имело значения, потому что Рэйф надёжно держал её, опускаясь вместе с ней на покрытый коврами пол. Она оказалась прижатой к нему, когда Рэйф встал на колени в ворохе ее смятых юбок. Ее одежда удивительно быстро пришла в полный беспорядок: пуговицы расстёгнулись, а юбки задрались. Ханна сделала слабую попытку хоть что–нибудь поправить и прикрыть, но его поцелуи лишали ее способности думать. Он осторожно расположился над нею, его рука надежно поддерживала шею девушки. Она беспомощно расслабилась, когда его ненасытный рот снова и снова атаковал её губы, наслаждаясь ее вкусом.

— Какая сладкая кожа… — шептал он, целуя ее шею, распахивая ее корсаж. — Позволь мне видеть тебя, Ханна, любимая… — Он потянул за ворот её сорочки, обнажая высокую и полную грудь, поддерживаемую корсетом. Именно тогда Ханна осознала, что лежит с ним на полу, а он обнажает те места её тела, которые никогда не видел ни один мужчина.

— Подождите… Я не должна… Вы не должны… — Но протест затих, когда он склонился над роскошной округлостью и его губы сомкнулись на прохладном напряжённом соске. Из ее горла вырвался тихий всхлип, когда его язык заскользил по ней влажными бархатными поглаживаниями.

— Рэйф, — простонала она, впервые назвав его по имени, и он выдохнул, обхватывая её груди руками.

Его голос был низким и хриплым.

— Я хотел этого с нашей первой встречи. Я наблюдал, как ты сидела с маленькой чашкой в руке, и, не переставая, спрашивал себя какова ты на вкус здесь… и здесь… — Он посасывал каждую грудь по очереди, его руки двигались по её содрогающемуся телу.

— Рэйф, — ахнула она. — Пожалуйста, я не могу…

— Здесь никого нет, — прошептал он, не отрываясь от ее пробуждающегося тела. — Никто не узнает. Ханна, любовь моя … позволь мне прикоснуться к тебе. Позволь показать, каково это — хотеть кого–нибудь так сильно, как я хочу тебя…

И он ждал её ответа, овевая дыханием ее подрагивающую кожу, его теплая рука покоилась на ее груди. Казалось, она не могла лежать неподвижно, её колени согнулись, а бёдра приподнялись в ответ на настойчивую внутреннюю пульсацию. Ее одновременно охватило блаженство, стыд и желание. Она знала, что он никогда не будет принадлежать ей. Их вели по жизни разные дороги. Он был запретным плодом. Возможно, именно поэтому ее так отчаянно к нему влекло.

Прежде чем она осознала это, Ханна подалась вперед и притянула к себе его голову. Он мгновенно ответил, захватывая в плен её рот в восхитительно жадном поцелуе. Его руки скользнули под ее одежду и коснулись нежной бледной кожи, заставив ее задрожать. Ханна приглушённо вскрикнула, почувствовав, как он потянул за завязки её панталон. Рэйф коснулся ее напряжённого живота, обводя пупок кончиком пальца. Его рука скользнула по мягким завиткам и, надавив на лобок, мягко раздвинула ее бёдра. Она почувствовала, как он ее гладит, ласкает и слегка растягивает осторожными и умелыми прикосновениями, словно рисуя узор на заиндевевшем окне. Только под его пальцами было не заледеневшее стекло, а мягкая живая кожа, пылающая от безумных ощущений.

Словно в тумане она увидела над собой его смуглое лицо, напряженное от желания. Он играл с ней и, казалось, наслаждался её мучительным возбуждением, его лицо горело лихорадочным румянцем. Она ухватилась за него, приподняв бёдра и раскрыв губы в беззвучной мольбе. Его палец неглубоко погрузился в неё, и она дёрнулась от потрясения.

Слегка ослабив нажим, влажным кончиком пальца Рэйф медленными круговыми движениями ласкал чувствительную вершинку ее женственности. Он раздвинул шире её ноги и поцеловал кончики грудей.

Его шёпот опалил ее кожу.

— Если бы я захотел взять тебя сейчас, Ханна, ты ведь позволила бы мне? Ты позволила бы мне войти в тебя и наполнить… Если бы я попросил тебя позволить мне проникнуть в твое тело и дать тебе освобождение… что бы ты ответила, милая? — Он начал медленное мучительное поглаживание. — Скажи, — пробормотал он. — Скажи это…

— Да. — Она слепо ухватилась за него, и её дыхание перешло в рыдания. — Да.

Рэйф улыбнулся, его пристальный взгляд обжигал.

— Тогда вот твой фант, любимая.

Он гладил её быстрыми, опытными движениями, накрыв ее губы своими, чтобы заглушить крики. Он точно знал, что делал, его пальцы были уверенными и беспощадными. Казалось, она могла умереть от опустошительного освобождения. Она пыталась сопротивляться даже тогда, когда на нее волнами начало накатывать наслаждение, набирая силу, пока не оставило ее беспомощной, разлетевшейся на тысячу осколков.

Он медленно успокаивал Ханну, целуя и лаская ее подрагивающее тело. Его палец вновь погрузился в нее, на сей раз легко скользнув во влажные глубины. Казалось, то, как ее внутренние мускулы крепко обхватили его, причинило ему боль. Она инстинктивно приподняла бедра, чтобы вобрать его в себя, но Рэйф со стоном убрал палец, оставляя её набухшую плоть цепляться за пустоту.

Лицо Рэйфа было напряжено и блестело от пота, когда он заставил себя убрать руки от Ханны. Тяжело дыша и сузив глаза, он смотрел на Ханну с неприкрытым вожделением. Его руки тряслись, когда он пытался застегнуть верхние крючки ее корсета, пуговицы платья и исправить беспорядок в нижнем белье. Случайно коснувшись ее теплой кожи, он резко отодвинулся и поднялся на ноги.

— Не могу, — хрипло сказал он.

— Чего не можешь? — прошептала она.

— Не могу помочь тебе с одеждой. — Он судорожно вздохнул. — Если я снова дотронусь до тебя… Я не остановлюсь, пока ты не окажешься обнажённой.

Глядя на него словно в тумане, Ханна осознала, что освобождение и облегчение получила только она. Он был опасно возбуждён и находился на грани самообладания. Она подтянула сорочку выше, прикрывая обнажённую грудь.

Рэйф покачал головой, всё ещё глядя на Ханну. Его губы мрачно сжались.

— Если вы хотите, чтобы Кларк делал с вами то же самое, что я сейчас, — сказал он, — тогда давайте, выходите за него замуж.

И он оставил её там, в библиотеке, словно минута промедления обернулась бы катастрофой для них обоих.

Глава одиннадцатая

На взгляд Эви, катание на санях оказалось приятным, но слишком уж затянулось. Она устала, в ушах звенело от шума и распеваемых рождественских гимнов. Эви смеялась и развлекалась вместе со всеми, держась поближе к Дейзи, муж которой остался в поместье с Рэйфом Боуменом обсудить какие–то деловые вопросы.

— О, я вовсе не возражаю, — бодро ответила Дейзи, когда Эви спросила, не разочарована ли она тем, что Свифт не поехал с ними. — Лучше позволить Мэтью решить все свои деловые вопросы сейчас, чтобы потом мне досталось всё его внимание.

— Он часто р–работает допоздна? — спросила Эви с лёгким беспокойством, зная, что в Бристоле у Боуменов огромное предприятие, требующее от Мэтью особой ответственности.

— Бывают дни, когда он просто вынужден, — прозаично ответила Дейзи. — А иногда он остаётся дома, и мы проводим день вместе. — На её лице появилась улыбка. — Мне нравится быть его женой, Эви. Хотя это всё ещё внове для меня… иногда удивительно проснуться и обнаружить Мэтью рядом с собой. — Она наклонилась ближе и прошептала: — Открою тебе секрет, Эви. Однажды я пожаловалась Мэтью, что прочитала все книги в доме, а в книжном магазине не было ничего нового, тогда он предложил мне попробовать написать свою собственную книгу. Я так и поступила. У меня уже написано около сотни страниц.

Эви восхищённо рассмеялась.

— Дейзи, — прошептала она, — ты собираешься стать из–звестной романисткой?

Дейзи пожала плечами.

— Мне всё равно, будет ли моя книга опубликована. Я получаю удовольствие от процесса.

— Это серьёзная или забавная история?

Карие глаза Дейзи озорно блеснули.

— Эви, как ты можешь спрашивать? Естественно, забавная.

***

Сейчас в комфорте своей комнаты в Стоуни–Кросс–Мэнор, Эви плескалась в небольшой переносной ванне у камина, блаженно вздыхая от ощущения горячей воды на окоченевших и ноющих ступнях. Катание на санях, размышляла она, было одним из тех занятий, которые более привлекательны в теории, чем на практике. Сиденья на санях были жесткими и неудобными, и у Эви замёрзли ноги.

Она услышала стук в дверь, и кто–то вошел в комнату. Поскольку ванна стояла за ширмой, Эви откинулась назад и выглянула из–за нее.

Горничная держала большой запотевший металлический кувшин, ручки которого были обернуты полотенцами.

— Еще горячей воды, миледи? — спросила она.

— Д–да, пожалуйста.

Девушка аккуратно подлила воду, и Эви глубже погрузилась в ванну.

— О–о–о, спасибо.

— Мне принести грелку, чтобы согреть кровать, миледи? — Закрытой сковородой на длинной ручке, наполненной тлеющими углями, проводили между простынями перед сном. Эви утвердительно кивнула.

Горничная ушла, а Эви сидела в ванне, пока вода не начала остывать. Она неохотно выбралась из ванны и вытерлась насухо. Мысль о том, чтобы снова лечь спать одной, наполняла её грустью. Эви старалась не тосковать по Сент–Винсенту. Но каждое утро она просыпалась в поисках его, а ее рука лежала поперек пустого места подле нее.

Сент–Винсент был полной противоположностью Эви… изящный, чётко говорящий, сдержанный и хладнокровный… и испорченный настолько, что, по общему мнению, должен быть просто ужасным мужем.

Никто, кроме Эви, не знал, каким нежным и любящим был он на самом деле. Конечно, его друзья, Уэстклиф и мистер Хант, знали, что Сент–Винсент изменился к лучшему. И он прекрасно справлялся с работой, управляя игорным домом, который Эви унаследовала от отца, и восстанавливая пошатнувшуюся империю, но при этом относясь к взятым на себя обязательствам с элегантной небрежностью

Тем не менее, с таинственной улыбкой подумала она, он всё ещё был негодником.

Стоя возле ванны, Эви вытерлась и надела бархатный халат, застегивавшийся спереди на пуговицы. Она услышала, как снова открылась дверь.

— Вернулись с–согреть кровать? — спросила она.

Но голос, который ей ответил, принадлежал не горничной.

— Собственно говоря… да.

Эви застыла, услышав низкий вкрадчивый голос.

— Я столкнулся с горничной на лестнице и сказал, что сегодня ее услуги не потребуются, — продолжил он. — Если я в чем–то и преуспел, — сказал я ей, — так это в согревании постели моей жены.

Эви суматошно пыталась отодвинуть ширму, едва не опрокинув её.

Сделав несколько грациозных шагов, Сент–Винсент подошел к Эви и заключил ее в объятия.

— Полегче, любимая. Спешить некуда. Поверь мне, я никуда не уйду.

Они долгое время стояли молча, крепко обнявшись, чуть дыша.

В конце концов, Сент–Винсент запрокинул голову Эви и пристально посмотрел на неё. Он был смуглым, с золотистыми волосами, его светло–голубые глаза сверкали драгоценными камнями на лице падшего ангела. Высокий, худощавый мужчина, всегда изысканно одетый и ухоженный. Она увидела, что в последнее время он не высыпался. На лице видны следы усталости, под глазами залегли еле заметные тени. Однако некая уязвимость черт делала его лишь красивее, смягчая то, что иначе можно было бы принять за богоподобную недосягаемость.

— Твой от–тец, — начала она, глядя на него с беспокойством. — Он…

Сент–Винсент раздраженно закатил глаза.

— С ним всё будет прекрасно. Доктора не находят ничего, кроме расстройства желудка, из–за чрезмерного употребления жирной пищи и вина. Когда я уходил, он с вожделением посматривал на горничных и щипал их, а также принимал множество подобострастных родственников, желающих поживиться за его счет на Рождество. — Его руки легко скользнули по её спине, покрытой бархатом. Он тихо спросил. — В моё отсутствие ты была хорошей девочкой?

— Да, конечно, — ответила она, затаив дыхание.

Сент–Винсент одарил её неодобрительным взглядом и так обольстительно–нежно поцеловал, что у Эви участился пульс.

— Мы немедленно должны это исправить. Я отказываюсь терпеть хорошее поведение от своей жены.

Она коснулась его лица и улыбнулась, когда он прикусил ей кончики пальцев.

— Я скучала по тебе, Себастьян.

— Скучала, любовь моя? — Он расстёгнул пуговицы её халата, его светлые глаза заблестели от возбуждения, когда обнажилось ее тело. — По какой части меня ты скучала более всего?

— По твоему уму, — сказала она, и улыбнулась, увидев выражение его лица.

— Я надеялся на какой–нибудь более развратный ответ.

— Это твой ум развратен, — серьезно сообщила ему жена.

Он хрипло рассмеялся.

— Так и есть.

Она задохнулась, когда его опытная рука скользнула под халат.

— А по какой части м–меня ты скучал более всего?

— Мне не хватало тебя всей. Я скучал по каждой веснушке. Я скучал по твоему вкусу… по ощущению твоих волос в моих руках. Эви, любовь моя, на тебе чересчур много надето.

Он поднял её на руки и бережно отнёс к кровати. Бархатный халат соскользнул, его место заняли свет камина и ласкающие руки Себастьяна. Он поцеловал её округлившийся животик, очарованный изменениями в её теле. А затем целовал её повсюду и проник в неё с возбуждающим мастерством. Эви слегка вздрогнула, ощутив его внутри себя, такого твёрдого и большого.

Остановившись, Сент–Винсент улыбнулся ей, его лицо пылало желанием.

— Моя милая маленькая женушка, — прошептал он — Что мне делать с тобой? Прошло совсем немного времени… и ты уже забыла, как вмещать меня. — Эви покачала головой, напрягаясь и принимая его, и муж тихо рассмеялся. — Позволь мне помочь тебе, любовь моя… — Он обращался с её телом с осторожностью, дьявольски медленно, пока не вошёл полностью и не привел её, вздыхающую и дрожащую, в беспомощный экстаз.

Позже, когда Эви, пыталась отдышаться, лежа на боку, Сент–Винсент поднялся с постели и вернулся с большим кожаным чемоданчиком, внутри которого что–то позвякивало. Он поставил его на стоящий рядом стол.

— Я привёз семейные драгоценности, — сказал он ей.

— Знаю, — томно произнесла Эви, и он рассмеялся, когда увидел, на что она смотрит.

— Нет, любовь моя. Другие семейные драгоценности. Они предназначены для будущей герцогини Кингстон. Но я сказал своему отцу, что я уже сейчас отдаю их тебе, так как, по всей видимости, он собирается прожить ещё чёртову вечность.

Её глаза расширились.

— Спасибо, Себастьян. Но мне… Мне не нужны драгоценности.

— Нужны. Позволь мне увидеть их на тебе. — Он достал нити бесценного жемчуга, сверкающие ожерелья и браслеты, изящные золотые серьги с всевозможными драгоценными камнями. Сидя около извивающейся, смущённо хихикающей Эви, он украшал её, защёлкивая сапфировый браслет вокруг щиколотки и опуская бриллиант в пупок.

— Себастьян, — протестовала она, пока он обряжал её обнажённое тело золотом и драгоценными камнями, которых хватило бы на покупку небольшой страны.

— Лежи спокойно. — Его губы скользили между нитями жемчуга, останавливаясь то тут, то там, чтобы лизнуть или нежно куснуть её. — Я украшаю тебя на Рождество.

Эви улыбнулась и поежилась.

— Предполагалось, что ты должен украшать не меня.

— Не порть мне праздничное настроение, любимая. А теперь позволь показать тебе кое–что интересное с этим жемчугом…

И вскоре её протесты сменились довольными стонами.

Глава двенадцатая

— Ханна!

Натали, пила в постели свой утренний чай. Горничная, которая ворошила угли в камине и чистила каминную решетку, хихикала, словно им с Натали была известна какая–то очень смешная шутка.

Ханна, только что вернувшаяся с длительной прогулки, вошла в комнату и ласково улыбнулась кузине.

— Доброе утро, дорогая. Проснулась наконец?

— Да, я слишком поздно вчера легла. — Компания гостей помоложе, включавшая саму Натали, провела вечер, играя в шарады. Ханна не спрашивала, да и не хотела знать, был ли среди них Рэйф, как теперь про себя она называла мистера Боумена.

Последние несколько дней, прошедших с момента их ошеломительной близости в библиотеке, Ханна по возможности старалась избегать Рэйфа и не обращаться к нему напрямую. Она много гуляла в одиночестве, пытаясь разобраться в своей душе и понять, почему Рэйф был столь интимно близок с ней, почему она это позволила и что она к нему чувствовала.

Ханна мало что знала о физическом влечении, но понимала, что между некоторыми людьми оно ощущается сильнее, чем между другими. Она не могла разобраться, чувствовал ли Рэйф такое же желание к Натали. Мысли об этом нагоняли на нее тоску. Однако Ханна была уверена, что с Натали он не делал подобных попыток сближения, по крайней мере пока, иначе Натали бы ей рассказала об этом.

Кроме того, она понимала, что все это абсолютно не имеет значения. Желания и привязанности мужчины в положении Рэйфа не влияют на выбираемый путь. Когда он женится на Натали, он больше не будет в семье паршивой овцой. Одним махом он ублажит отца, укрепится в своих законных правах и получит немалое состояние.

Если он выберет кого–нибудь другого, то потеряет все.

Женщина, неравнодушная к нему, никогда бы не попросила его сделать подобный выбор.

В тот день, когда Ханна поднялась с пола библиотеки и тщательно расправила одежду, она призналась самой себе, что влюбляется в него, и чем лучше она его узнавала, тем сильнее страдала. Полученного от Рэйфа игрушечного солдатика она носила в кармане маленьким и личным бременем. Теперь он стал для нее подарком на память и она не собиралась возвращать его назад. В будущем, сжав солдатика в ладони, она сможет вспоминать о лихом американском негоднике и влечении, переросшем в страсть, которую она никогда не забудет.

«Теперь я женщина с прошлым», — подумала она с задумчивой улыбкой.

Что касается Сэмюэля Кларка и его предложения руки и сердца, то тут Рэйф был прав. Она не любила его. Было бы нечестно по отношению к Кларку, если бы она вышла за него замуж и постоянно сравнивала его с другим. Поэтому Ханна решила в скором времени написать Кларку и отклонить его предложение, как бы не привлекала ее стабильность подобного брака.

Веселый голос Натали прервал ее размышления:

— Ханна! Ханна, ты слушаешь? Я хочу рассказать тебе нечто очень забавное… Несколько минут назад Полли принесла прелюбопытнейшую записочку, — Натали помахала перед носом Ханны обгоревшим и помятым кусочком бумаги. — Ты покраснеешь, когда прочтешь это. Ты просто в обморок упадешь.

— Что это? — спросила Ханна, медленно приближаясь к кровати.

Молодая темноволосая горничная по имени Полли робко ответила:

— Мисс, в мои обязанности входит чистка каминных решеток и каминов в холостяцком доме рядом с особняком…

— Там остановился мистер Боумен, — вставила Натали.

— …и после того, как мистер Боумен сегодня утром ушел, я подошла к камину и, когда выметала пепел, заметила исписанный клочок бумаги. Я вытащила его и, увидев, что это любовное письмо, поняла, что оно предназначалось леди Натали.

— С чего вы это решили? — спросила Ханна, уязвленная тем, что в личную жизнь Рэйфа так грубо вторглись.

— Потому что он ухаживает за мной, — закатив глаза, ответила Натали, — и все это знают.

Ханна сурово посмотрела на горничную, чье возбуждение померкло при виде ее неодобрения.

— Вы не должны рыться в вещах гостей, Полли, — мягко сказала она.

— Но оно же было в камине и наполовину сгорело, — возразила служанка, покрываясь румянцем. — Оно ему было не нужно. А я увидела слова и подумала, что это может быть важным.

— Либо ты подумала, что это мусор, либо — что оно важное. Так что?

— У меня будут неприятности? — прошептала Полли, умоляюще взглянув на Натали.

— Нет, конечно, нет, — нетерпеливо ответила Натали. — Ну же, Ханна, не надо превращаться в школьную директрису. Ты ничего не поняла. Это любовное письмо мистера Боумена ко мне. И это довольно вульгарное и странное письмо, я никогда раньше таких не получала. Оно очень забавное и… — Она рассмеялась, когда Ханна выхватила у нее листок.

Письмо было смято и брошено на каминную решетку. Оно все обгорело по краям, поэтому имена в начале и в конце письма поглотил огонь. Но оставался достаточный фрагмент, написанный небрежным почерком черными чернилами, чтобы понять, что это действительно было любовное письмо. И читая полусгоревший листок, Ханна была вынуждена отвернуться, чтобы не было видно, как дрожит ее рука.

«…должен предупредить тебя, что это письмо не будет красивым. Тем не менее, оно написано искренне, особенно в свете того факта, что ты никогда его не увидишь. Эти слова сжимали мою грудь, пока я не стал удивляться, как сердце может биться под такой тяжестью.

Я люблю тебя. Люблю отчаянно, страстно, нежно и безгранично. Я желаю тебя такими способами, которые, я знаю, ты найдешь шокирующими. Любовь моя, тебе не нужен, такой как я. В прошлом я делал такие вещи, которые ты не одобришь, а я делал их множество раз. Я вел жизнь, полную неумеренного греха. И похоже, я столь же несдержан в любви. На самом деле, даже хуже.

Я хочу поцеловать все твои мягкие местечки, заставить тебя покраснеть и потерять сознание, доставлять тебе удовольствие, пока ты не зарыдаешь, и высушить каждую слезинку своими губами. Если бы ты только знала, как сильно я хочу ощутить твой вкус. Я хочу познавать тебя руками и ртом и пировать тобой. Хочу испить из твоего тела вино и мед.

Я хочу, чтобы ты лежала подо мной. На спине.

Прости. Ты заслуживаешь гораздо большего уважения. Но я не могу не думать об этом. О твоих руках и ногах, обвивающих меня. О твоих губах, раскрытых для моих поцелуев. Ты мне так нужна. И ночей целой жизни, проведенных между твоих бедер, мне будет мало.

Я хочу вечно с тобой разговаривать. Я помню каждое слово, что ты мне сказала.

Если бы я только мог посетить тебя, как иностранец открывает новую для него страну, изучить твой язык, пересечь все границы и достичь всех потаенных мест, я бы остался навсегда. Я бы стал твоим гражданином.

Ты скажешь, что еще слишком рано испытывать подобные чувства. Ты спросишь, почему я так уверен. Но некоторые вещи нельзя измерить временем. Спроси меня через час, через месяц, через год, десять лет или целую жизнь. Моя любовь к тебе переживет любой календарь, часы и все удары всех звонящих колоколов, которые когда–либо будут отлиты. Если бы ты только…»

На этом письмо обрывалось.

Возникшая в комнате тишина вынудила Ханну выровнять дыхание.

— Это все? — спросила она, тщательно контролируя свой голос.

— Я знала, что ты покраснеешь! — с триумфом в голосе воскликнула Натали.

— Остальное сгорело, мисс, — сказала Полли с опаской.

— Вы показывали письмо кому–нибудь еще? — резко спросила Ханна, переживая за Рэйфа. Эти слова не предназначались для посторонних глаз. — Кому–нибудь из слуг?

— Нет, мисс, — ответила девушка, и ее нижняя губа задрожала.

— Господи, Ханна! — воскликнула Натали. — Незачем так злиться. Я думала, это позабавит тебя, а не рассердит.

— Я не сержусь. — Она была опустошена, раздражена и измучена. А больше всего сбита с толку. Ханна сделала бесстрастное лицо и продолжила: — Однако из уважения к мистеру Боумену не думаю, что это письмо следует выставлять на всеобщую потеху. Если он станет твоим мужем, Натали, ты должна защищать его частную жизнь.

— Я? Защищать его? — шутливо возмутилась Натали. — После прочтения этого, я бы скорее подумала, что мне понадобиться защита от него. — Она покачала головой и рассмеялась неодобрительному молчанию Ханны. — Какая же ты зануда! Ну иди и сожги остатки письма, если это улучшит твое настроение.

***

Некоторые мужчины, мрачно размышлял Рэйф, больше всего на свете хотят, чтобы их сыновья жили той же жизнью, что и они сами.

После длительного и бесплодного утреннего спора ему стало ясно, что Томас не собирается уступать. Рэйф должен будет жить той жизнью, что запланировал для него отец, и стать в большей или меньшей степени отражением Томаса Боумена. При малейшем отступлении отец сочтет его неудачником — и как сына, и как мужчину.

Этот спор начался с того, что Томас заявил Рэйфу о необходимости до сочельника сделать предложение леди Натали.

— Мы с лордом Блэндфордом хотим объявить о помолвке наших детей на балу в сочельник.

— Отличная мысль, — саркастически заметил Рэйф. — Однако я еще не решил, хочу ли я жениться на ней.

Как всегда, лицо Томаса Боумена начало наливаться кровью.

— Пора принять решение. У тебя есть вся необходимая информация. Ты провел с ней достаточно времени, чтобы оценить ее качества. Она дочь пэра. Ты знаешь обо всех выгодах, которые последуют после твоего брака с ней. Ад и проклятие, почему ты вообще сомневаешься?

— Я ничего не чувствую к ней.

— Тем лучше! Это будет прочный брак. Пора тебе занять в этом мире место, подобающее мужчине, Рэйф. — Томас сделал очевидную попытку обуздать свой норов и заставить Рэйфа понять: — Любовь проходит. Красота увядает. Жизнь — это тебе не романтическая скачка через долину.

— Боже мой, это так вдохновляет.

— Ты никогда не делал того, что я просил. Даже не пытался. Я хотел получить сына, который стал бы мне помогать и осознал важность того, чем я занимался.

— Я понимаю, что ты хочешь создать империю, — тихо ответил ему Рэйф. — И я пытался найти в твоей грандиозной схеме место для себя. Я много могу сделать для компании, и ты это знаешь. Чего я не понимаю, так это того, почему ты хочешь, чтобы я сначала проявил себя подобным образом.

— Я хочу, чтобы ты продемонстрировал мне свою преданность. Как сделал Мэтью Свифт. Он женился на женщине, которую я выбрал для него.

— Он уже был влюблен в Дейзи, — перебил его Рэйф.

— И ты сможешь влюбиться в леди Натали. Но, в конце концов, любовь не имеет значения. Мужчины вроде нас женятся на женщинах, которые дают нам возможность реализовать свои амбиции, или хотя бы не мешают в этом. Видишь, какой долгий и успешный брак у нас с твоей матерью?

— Тридцать лет, — согласился Рэйф. — И вы с матерью едва можете находиться друг с другом в одной комнате. — Тяжело вздохнув, он провел ладонью по волосам. Бросив взгляд на круглое, упрямое отцовское лицо с колючими усами, Рэйф удивился, почему Томас всегда старался так безоговорочно контролировать находящихся вокруг него людей. — Зачем это, отец? Какова твоя награда за все эти годы накопления богатства? Семья не приносит тебе радости. У тебя характер бешеного барсука — и это в хорошие дни. Похоже, тебе вообще никогда ничего не нравится.

— Мне нравится быть Томасом Боуменом.

— Я рад. Но не думаю, что это понравится мне.

Томас посмотрел на него долгим взглядом. Его лицо смягчилось, и он заговорил почти отеческим тоном:

— Я стараюсь помочь тебе. Я бы не стал тебя просить сделать что–то, если бы думал, что это не в твоих интересах. Ведь мое решение насчет Свифта и Дейзи оказалось верным?

— Да, только благодаря какому–то Божьему промыслу, — пробормотал Рэйф.

— Все станет лучше и проще, когда ты начнешь делать правильный выбор. Ты должен обеспечить себе достойную жизнь, Рэйф. Занять свое место за столом. Дочь Блэндфорда — не самая плохая партия. Все желают этого союза. Леди Натали всем без исключения дала понять, что она не против. А ты говорил, что сделаешь это, если девушка окажется приемлемой!

— Ты прав. Сначала не имело значения, на ком я женюсь. Но теперь я понял, что не хочу выбирать жену так же беззаботно, как я покупаю новую пару туфель.

Томас явно терял терпение.

— Что изменилось с момента твоего приезда в Англию?

Рэйф не ответил.

— Дело в этой девушке с каштановыми волосами? — пытал его отец. — В компаньонке леди Натали?

Рэйф насторожено посмотрел на отца.

— А почему ты спрашиваешь?

— Похоже, ты не раз приходил послушать, как она читает детям по вечерам. А дети или святочные рассказы тебя никогда не интересовали. — Густые усы презрительно зашевелились. — Она простолюдинка, Рэйф.

— А мы нет? Бабушка была прачкой в доках, и одному дьяволу известно, кто был твоим отцом. И это только по линии твоей семьи…

— Я всю свою жизнь потратил, чтобы возвысить нашу семью! Не надо использовать эту девушку для того, чтобы избежать своих обязанностей. После свадьбы с леди Натали, если захочешь, ты сможешь завести целую кучу подобных ей. Никто тебя за это не упрекнет, особенно в Англии. Соблазни ее. Сделай своей любовницей. Если хочешь, я могу даже купить для нее дом.

— Благодарю, но я состоянии сам оплачивать своих любовниц. — Рэйф бросил на отца взгляд, полный отвращения. — Ты так хочешь этого брака, что готов оплатить совращение невинной девушки, чтобы добиться своего?

— Все рано или поздно теряют невинность. — Когда Томас увидел выражение лица Рэйфа, его глаза стали ледяными. — Если ты обманешь всеобщие ожидания и осрамишь меня в этой сделке, я вычеркну тебя из завещания. Это твой единственный шанс. Я лишу тебя наследства и отрекусь от тебя.

— Я понял, — огрызнулся Рэйф.

Глава тринадцатая

«…и про него шла молва, что никто не умеет так чтить и справлять святки, как он. Ах, если бы и про нас могли сказать то же самое! Про всех нас! А теперь нам остается только повторить за Малюткой Тимом: да осенит нас всех Господь Бог своею милостью!»

Закончив читать «Рождественскую песнь в прозе», Ханна подняла голову и увидела восторженные лица детишек и их сияющие глаза. Повисло недолгое молчание. Удовольствие, полученное слушателями от чудесной истории, омрачалось сожалением от того, что она закончилась. Затем дети восторженно захлопали маленькими ладошками, повскакивали и забегали по комнате. Их мордашки были украшены молочными усами и крошками печенья.

Два бесенка залезли к ней на колени, а еще один крепко обнял ее сзади за шею. Ханна подняла глаза, когда к ней подошел Рэйф Боумен. Ее сердце бешено забилось. Она точно знала, что затруднение дыхания никак не было связано с маленькими ручками, обвивавшими ее шею.

Он скользнул взглядом по беспорядку в ее одежде и растрепавшейся прическе.

— Браво! Благодаря вам мы все почувствовали дух Рождества.

— Спасибо, — прошептала она, стараясь не думать о его руках на своей коже, о его губах …

— Мне надо с вами поговорить.

Ханна осторожно сняла малышей с колен и расцепила детские ручки на своей шее. Поднявшись с кресла, она тщетно пыталась привести в порядок платье и разгладить юбки. Даже после глубокого вдоха ее голос звучал испуганно и слабо.

— Я … не думаю, что из этого получится что–то хорошее.

Его взгляд был теплым и открытым.

— И все–таки я хочу с вами поговорить.

В голове всплыли слова из его письма: «Я хочу поцеловать все твои мягкие местечки…»

— Пожалуйста, не сейчас, — прошептала она. Лицо ее пылало, мучительно ныло горло.

Видя ее искаженное мукой лицо, Рэйф смягчился.

— Завтра?

«Ты мне так нужна!»

— Да, — с трудом выдавила она.

Понимая, что его присутствие лишает ее последних сил, Рэйф стиснул челюсти и слегка поклонился. Казалось, он много чего хотел сказать, слова уже были готовы сорваться с губ, но что–то — сочувствие или, возможно, жалость — помогло ему сдержаться.

— Завтра, — тихо повторил он и вышел.

* * *

Пришли няни и забрали детей. Оцепеневшая от терзаний, Ханна вышла в коридор.

И почему никто не предупредил, что любовь может причинять такую боль?

Ханна все больше убеждалась, что не сможет присутствовать на свадьбе Рэйфа и Натали, пережить дальнейшие события, связанные с их жизнью в браке: рождение детей и семейные торжества. Она будет задыхаться от ревности, отчаяния и обиды, пока они ее не разрушат.

Народная мудрость уверяла, что ей встретится другой мужчина, который заставит забыть о Рэйфе Боумене. Но Ханне был не нужен другой мужчина. Он такой был один!

«Я обречена», — подумала она.

С опущенной головой Ханна брела по коридору, направляясь в свою комнату, где она могла хандрить и плакать в одиночестве. К сожалению, шагая с опущенной головой, нельзя разглядеть, куда идешь. Ханна почти столкнулась с идущей ей навстречу женщиной, которая двигалась характерным размашистым, свободным шагом.

Обе резко остановились, и женщина протянула руку, удерживая Ханну.

— Миледи, — выдохнула Ханна, узнав Лилиан. — Ох … извините… прошу прощения…

— Ничего страшного не случилось, — заверила ее графиня. — На самом деле, я виновата сама. Я торопилась кое–что сказать экономке перед встречей с сестрой и … — Она замолчала и внимательно посмотрела на Ханну. — Вы вот–вот заплачете, — прямо сказала она. — Что–то случилось?

— Нет, — жизнерадостно ответила Ханна, и несколько горячих слезинок покатились по ее щекам. Она вздохнула и снова опустила голову. — Вот фигня. Извините, я должна идти …

— Бедняжка, — сказала Лилиан с искренним сочувствием. Ее, казалось, совершенно не шокировало бранное слово. — Пойдемте со мной. Наверху у меня есть личные покои, где мы сможем поговорить.

— Не могу, — прошептала Ханна. — Простите меня, миледи, но вы последний человек, кому я могла бы довериться.

— О! — Глаза графини, такие же бархатно–карие, как у брата, слегка округлились. — Ведь дело в Рэйфе?

Как Ханна ни зажмуривалась, еще несколько слезинок снова вырвались на волю.

— У вас есть друг, с которым вы можете поговорить?

— Натали — моя лучшая подруга, — выдавила Ханна между всхлипами. — А значит, это невозможно.

— Тогда позвольте мне стать вашей подругой. Не уверена, что смогу помочь, но, по крайней мере, постараюсь понять.

Они прошли наверх в уютную, роскошно обставленную гостиную в личных покоях графини. Лилиан закрыла дверь, подала Ханне носовой платок и села рядом с ней на диван.

— Я настаиваю, чтобы вы звали меня Лилиан. И прежде чем мы начнем разговор, позвольте заверить вас, что все сказанное в этой гостиной останется между нами. Никто ничего не узнает.

— Хорошо, мил… Лилиан. — Ханна высморкалась и вздохнула.

— Итак, почему вы плачете?

— Это мистер Боумен … Рэйф… — Казалось, она никак не могла сложить слова в нужном порядке, поэтому позволила им беспорядочно сыпаться, даже зная, что Лилиан будет не в состоянии понять в чем дело. — Он такой… а я никогда … и когда он меня поцеловал, я подумала «нет, это просто влюбленность», но … а потом мистер Кларк сделал мне предложение, и я поняла, что не могу его принять, потому что … я знаю, что это слишком рано… Слишком быстро. Но хуже всего — его письмо, потому что я даже не знаю, кому оно было написано!

Она говорила и говорила, отчаянно пытаясь заставить Лилиан понять ее. И каким–то чудом ей это удалось.

Пока Ханна излагала всю историю, или, по крайней мере, отредактированную версию, Лилиан сидела, крепко сцепив руки. Ханна замолчала и снова высморкалась. В этот момент Лилиан сказала:

— Я попрошу, чтобы нам принесли чай. С бренди.

Она дернула за сонетку, и когда постучалась служанка, Лилиан приоткрыла дверь и что–то прошептала девушке, поспешившей с поручением.

Когда Лилиан вернулась к дивану, дверь открылась и в комнату заглянула Дейзи Свифт.

Она несколько удивилась, увидев сидящих рядом Ханну и Лилиан.

— Привет! Лилиан, ты же должна была играть в карты.

— Черт, я совсем забыла!

Карие глаза Дейзи были полны любопытства и сочувствия, когда она взглянула на Ханну.

— Почему вы плачете? Могу я вам чем–то помочь?

— Это очень личное и крайне деликатное дело, — сказала Лилиан. — Ханна поверяет мне свои тайны.

— О, и мне расскажите! — пылко попросила Дейзи, входя в гостиную. — Я умею хранить секреты. Собственно говоря, даже лучше Лилиан.

Не давая Ханне возможности ответить, Дейзи закрыла дверь, прошла и села рядом с сестрой.

— Не вздумай никому проболтаться, — строго предупредила Лилиан Дейзи. — Ханна влюблена в Рэйфа, а он собирается сделать предложение леди Натали. Хотя и сам влюблен в Ханну.

— Я в этом не уверена, — глухим голосом проговорила Ханна. — Все из–за этого письма…

— Оно до сих пор у вас? Могу я взглянуть на него?

Ханна посмотрела на нее с сомнением.

— Оно очень личное. Рэйф не хотел, чтобы кто–то его увидел.

— Тогда нужно было сжечь это чертово письмо, как следует, — заявила Лилиан.

— Ханна, покажите же нам письмо, — настаивала Дейзи. — Клянусь, мы никому о нем не расскажем.

Ханна осторожно вытащила из кармана обрывок бумаги и протянула его Лилиан. Сестры сосредоточено склонились над ним.

— О Боже, — услышала она бормотание Дейзи.

— Он очень откровенен, — приподняв брови, сухо заметила Лилиан, а затем посмотрела на Ханну. — Это почерк Рэйфа, не сомневаюсь, что письмо написал именно он. Но ему несвойственно выражать свои мысли и чувства подобным образом.

— Уверена, он знает много цветистых фраз, чтобы привлечь женщину, — пробормотала Ханна. — Он же повеса!

— Да, повеса, но выражаться так открыто и эмоционально… это на него не похоже. Обычно он…

— Немногословный повеса, — закончила за сестру Дейзи.

— По–моему, им двигали очень сильные чувства, — пояснила Лилиан Ханне, затем повернулась к младшей сестре. — А ты что думаешь, Дейзи?

— Ну, читать подобные откровения собственного брата несколько неловко, — ответила Дейзи. — Вино, мед и все такое. Тем не менее, совершенно ясно, что Рэйф впервые в жизни влюбился.

— Письмо, возможно, написано и не мне… — начала Ханна, но дверь снова открылась.

Это была Эви, леди Сент–Винсент. Ее рыжие волосы были уложены в свободный узел на затылке.

— А я вас ищу, — сказала она.

— Я не видела тебя несколько дней, — сказала Лилиан. — Где ты была?

Эви покраснела.

— С Сент–Винсентом.

— Что вы …? О, Боже! Ладно, неважно.

Взгляд Эви упал на Ханну.

— Господи, с вами все в порядке?

— Мы обсуждаем один очень личный вопрос, — сказала Дейзи. — Ханна влюблена в Рэйфа. Это секрет. Заходи.

Эви вошла в комнату и опустилась на соседний стул, пока Лилиан кратко вводила ее в курс дела.

— Могу я взглянуть на письмо? — спросила она.

— Я не думаю… — начала Ханна, но Дейзи уже передала письмо Эви.

— Не волнуйтесь, — прошептала Лилиан Ханне. — Эви хранит секреты лучше всех.

После того, как Эви закончила читать и посмотрела на собравшихся круглыми голубыми глазами, Ханна печально сказала:

— Это могло предназначаться не мне. Оно с таким же успехом могло быть адресовано Натали. Мужчины обожают ее. Они всегда делают ей предложения, и она так хорошо управляет ими, а я совсем не умею этого делать.

— Н–никто не может управлять мужчинами, — твердо сказала ей Эви. — Они сами собой–то управлять не м–могут.

— Что правда, то правда, — сказала Лилиан. — И, более того, любой женщине, которая думает, что может управлять мужчинами, стоит вообще запретить выходить замуж.

— Аннабел может управлять ими, — задумчиво сказала Дейзи. — Хотя она будет это отрицать.

В дверь тихонько постучали.

— А вот и чай, — объявила Лилиан.

Однако это была не служанка, а Аннабел Хант.

— Привет, — с улыбкой сказала она, окинув пристальным взглядом собравшихся. — А что это мы тут делаем? — Когда она посмотрела на Ханну, на её лице отразилось беспокойство. — О, вы плакали.

— Она влюблена в Рэйфа Боумена, — сказала Эви. — Это с–секрет. Заходи.

— Только никому не говори, Аннабел, — строго сказала Лилиан. — Это тайна.

— Она не очень хорошо хранит секреты, — сказала Дейзи.

— Я тоже, — сказала Аннабел, заходя в комнату. — По крайней мере, я способна хранить большие секреты. Только вот с маленькими, у меня, кажется, проблема.

— Этот большой, — сказала ей Лилиан.

Ханна смиренно ждала, пока Аннабел вводили в курс дела.

Получив письмо, Аннабел просмотрела обгоревшую бумагу, и на её губах заиграла слабая улыбка.

— О, как мило. — Она взглянула на Ханну. — Это предназначалось не леди Натали, — решительно заявила она. — Ханна, влечение Рэйфа к вам не осталось незамеченным. На самом деле, об этом уже есть осторожные высказывания.

— Она имеет в виду, что о вас все сплетничают, — сказала Дейзи Ханне.

— Я думаю, — продолжала Аннабел, — что Рэйфу нравится леди Натали, в ней многое может вызвать симпатию. Но любит он вас.

— Но этого не может быть, — сказала Ханна, на ее лице застыло скорбное выражение.

— Не может быть, что он любит вас? — спросила Дейзи. — Или этого не может быть из–за той дьявольской ловушки, в которую загнал его отец?

— И то, и другое, — печально сказала Ханна. — Во–первых, я не знаю, не является ли то, что он чувствует ко мне, просто страстным влечением… — Она замолчала и промокнула жгучие слёзы.

— «Спроси меня через час, — тихо процитировала Аннабел строчки из письма. — Спроси меня через месяц, через год, десять лет или целую жизнь…» Это не просто страсть, Ханна.

— Но даже, если это правда, — сказала Ханна, — я никогда не смогу принять его предложение, потому что он потеряет всё, включая его отношения с отцом. Я не хочу, чтобы он шел на такие жертвы.

— Отец тоже не должен этого хотеть, — сказала мрачно Лилиан.

— Возможно, я должна упомянуть, — подала голос Дейзи, — что Мэтью решительно настроен поговорить об этом с отцом. Он говорит, что отцу нельзя позволять прибегать к таким крайностям. Всему должен быть предел, иначе он вообще не будет ни с кем считаться. Поскольку Мэтью имеет на отца большое влияние, весьма возможно, что он сможет заставить его отказаться от своих требований.

— Но независимо от этого, — сказала Аннабел Ханне, — вы не имеете никакого отношения к тому, что происходит между Рэйфом и его отцом. Все, что вы должны сделать — это признаться Рэйфу в своих чувствах. Из–за любви к нему — а также ради самой себя — вы должны предоставить Рэйфу выбор. Он имеет право знать о ваших чувствах прежде, чем примет важное решение о собственном будущем.

Ханна знала, что Аннабел права. Но от правды ей легче не стало. Она чувствовала лишь какую–то пустоту и слабость.

Ханна водила мыском туфли по цветочному узору на ковре.

— Я надеюсь, что смогу быть настолько храброй, — сказала она больше для себя, чем для других.

— Ради любви стоит рискнуть, — заметила Дейзи.

— Если вы не объяснитесь с Рэйфом, — добавила Лилиан, — вы будете сожалеть об этом всю жизнь. Ибо никогда не узнаете, что могло бы произойти.

— Скажите ему, — тихо сказала Эви.

Ханна прерывисто вздохнула, глядя на четырёх девушек. Они были странной компанией, все очень яркие и привлекательные, но… такие разные. И ей казалось, что эти женщины поощряли эксцентричность друг друга, и получали удовольствие от того, что были такими разными. Между собой они могли говорить о чем угодно и поступать как угодно, и что бы это ни было, они могли понять и простить друг друга. Редко, но все–таки бывает, что удивительная дружба связывает сестринской любовью, более крепкой, чем любые кровные узы.

Ей нравилось находиться в их обществе. В их присутствии она чувствовала себя умиротворенной, особенно когда смотрела в такие знакомые темные глаза сестер Боумен.

— Хорошо, — сказала она им и ее сердце ушло в пятки. — Я скажу ему. Завтра.

— Завтра будет бал по случаю Сочельника, — сказала Аннабел. — У вас есть красивое платье?

— Да, — ответила Ханна. — Белое. Оно простое, но я его очень люблю.

— Я могла бы одолжить вам жемчужное ожерелье, — предложила Аннабел.

— А у меня для нее есть белые атласные перчатки, — воскликнула Дейзи.

Лилиан усмехнулась.

— Ханна, мы украсим вас наряднее рождественской ёлки.

Служанка принесла чай, и Лилиан отослала ее за дополнительными чашками.

— Кто будет чай с бренди? — спросила Лилиан.

— Я буду, — сказала Дейзи.

— М–мне без бренди, — пробормотала Эви.

— А мне без чая, — сказала Аннабел.

Придвинувшись к Ханне, Дейзи дала ей чистый носовой платок и обняла девушку за плечи.

— Знаете, дорогая, — сказала Дейзи, — Вы — наша первая почетная «забудка». Мы принесли удачу друг другу. Я не сомневаюсь, это распространится и на вас.

* * *

Слегка опьянев от стакана неразбавленного бренди, Лилиан пожелала спокойной ночи всем «забудкам», включая и Ханну, пополнившую их ряды. Они покинули гостиную в покоях Марсденов и разошлись по своим комнатам. Медленно двигаясь по коридору к хозяйским комнатам, Лилиан, обеспокоенно нахмурившись, думала о положении, в котором оказался ее брат.

Лилиан была прямолинейной, откровенной женщиной, предпочитавшей открыто обсуждать проблемы и без промедления решать их. Но она понимала, что данная ситуация требовала осмотрительности и деликатности. Это означало, что она не должна влезать в это дело. И всё же ей хотелось, чтобы Рэйф обрёл заслуженное счастье. Более того, ей хотелось встряхнуть этого упрямого осла — своего отца — и потребовать, чтобы он перестал манипулировать жизнями окружающих его людей.

Она решила поговорить с Уэстклифом, на чью поддержку и здравый смысл всегда можно было рассчитывать. Ей не терпелось услышать его мнение по поводу Рэйфа, Ханны и леди Натали. Решив, что он всё ещё внизу с гостями, она направилась к парадной лестнице.

Когда Лилиан дошла до лестницы и уже собиралась спуститься, она увидела мужа, который стоял внизу в холле и с кем–то разговаривал.

С Леди Китридж… опять.

— Маркус, — прошептала она, почувствовав болезненный укол ревности, за которым незамедлительно нахлынул гнев.

Ей–богу, так дальше продолжаться не могло. Она никому не собиралась отдавать привязанность своего мужа. Отдавать, не сражаясь за него. Ее руки сжались в кулаки. Хотя все инстинкты требовали, чтобы она стремительно сбежала вниз и вклинилась между мужем и белокурой женщиной, ей удалось сдержаться. Она была графиней. И собиралась поступить достойно, поговорив с Маркусом наедине.

Сначала она направилась в детскую пожелать спокойной ночи малышке Меррит, которая под присмотром няни уютно посапывала в украшенной кружевом кроватке. Вид любимой дочурки немного успокоил Лилиан. Она погладила тёмные волосики девочки, упиваясь ее видом. «Я мать этого ребёнка, — страстно подумала она, жалея, что не может, как кинжалы, метнуть эти слова в очаровательную леди Китридж. — Я его жена. И он пока еще не разлюбил меня!»

Лилиан пошла в свою спальню, приняла ванну, облачилась в ночную рубашку, накинула поверх бархатный халат и тщательно расчесала свои длинные тёмные волосы.

Ее сердце бешено забилось, когда Маркус вошёл в комнату. При виде жены, с длинными, струящимися по спине локонами, он остановился и улыбнулся. Здесь, в уединении их спальни, его властность исчезала и всемогущий граф превращался в обычного человека, нежного и любящего.

Он снял сюртук и кинул его на стул. Следом за ним отправился шейный платок, и Маркус подошёл к жене.

Лилиан закрыла глаза, когда его ладони коснулись ее головы, пальцы ласково скользнули в распущенные волосы. Кончиками пальцев он стал нежно массировать ей виски. Она остро ощущала его присутствие, сдержанную мощь его тела, пахнущего воздухом улицы, сухим, сладким, как свежескошенное сено. Этот сложный человек со сложными потребностями завораживал её. Неудивительно, что, воспитанная под неустанной критикой родителей, она порой сомневалась в своей способности быть достойной Маркуса.

— Устала? — проворковал он своим дивным бархатисто–хрипловатым голосом, таким особенным и милым.

— Немного. — Она вздохнула, когда его руки скользнули к ее плечам, снимая с них напряжение.

— Ты можешь просто откинуться назад и позволить мне всё сделать самому, — предложил он, его тёмные глаза пылали.

— Да, но… есть кое–что, что я сначала должна с тобой обсудить. — Чёрт побери, её голос задрожал, несмотря на все старания казаться спокойной и сдержанной.

Маркус переменился в лице, когда он услышал страдание в её голосе. Он повернул её к себе и с беспокойством посмотрел на Лилиан.

— Что случилось, любовь моя?

Лилиан сделала глубокий вдох. Затем ещё один. Ее страх, гнев и беспокойство были так велики, что ей было сложно выдавить хоть слово.

— Я… я не должна стоять на пути твоих…занятий вне брака. Я знаю это. Я понимаю, что мужчины, подобные тебе… Я имею в виду, что вы делали это веками, и, полагаю, с моей стороны было бы слишком ожидать, что ты… что меня одной… будет достаточно. Всё, чего я прошу, это чтобы ты был осмотрителен. Потому что мне нелегко наблюдать, как вы с ней… вы так улыбались и… — Она замолчала и закрыла лицо руками, с ужасом почувствовав, как к глазам подступают слёзы. Проклятие!

— Подобные мне? — Маркус явно был сбит с толку. — Что я делал веками? Лилиан, о чём, чёрт возьми, ты говоришь?

Её печальный голос звучал глухо из–за закрывавших лицо рук.

— О леди Китридж.

На минуту повисла ошеломлённая тишина.

— Ты с ума сошла? Лилиан, посмотри на меня. Лилиан…

— Я не могу посмотреть на тебя, — прошептала она.

Он легонько встряхнул её.

— Лилиан… Должен ли я понимать, что, по–твоему, у меня к ней есть личный интерес?

Вопрос, заданный тоном, полным искреннего возмущения, немного приободрил Лилиан. Ни один муж, виновный в измене, не смог бы так изобразить недоумение и гнев. С другой стороны, ей не следовало провоцировать Маркуса. Его было не так–то просто разозлить, но если уж он сердился, то дрожали горы, расходились океаны, а все живое, обладающее инстинктом самосохранения, бежало в укрытие.

— Я видела, как ты разговаривал с ней, — сказала Лилиан, отнимая руки от лица, — и улыбался ей, и вы с ней переписывались. А еще… — Она бросила на него печальный взгляд, полный негодования, — ты изменил узел, которым завязываешь свой шейный платок!

— Его предложил мой камердинер, — ошеломлённо сказал он.

— И твоя изобретательность прошлой ночью… то, что ты проделал в постели…

— Тебе не понравилось? Чёрт побери, Лилиан, все, что ты должна была сделать, это сказать мне…

— Мне понравилось, правда, — сказала она краснея. — Но, видишь ли, это один из признаков.

— Признаков чего?

— Того, что ты устал от меня, — сказала она срывающимся голосом, — Что ты хочешь кого–то ещё.

Маркус уставился на неё и выдал такую череду проклятий, что потряс даже Лилиан, которая и сама неплохо умела выражаться. Схватив жену за руку, он вытащил её из спальни.

— Пойдём со мной.

— Сейчас? Прямо так? Маркус, я не одета…

— Плевать!

«Я, наконец, свела его с ума», — с тревогой подумала Лилиан, пока он тащил её за собой вниз по лестнице, через холл, мимо ошеломлённых слуг. В леденящий холод декабря. Что он собирался сделать? Скинуть её с обрыва?

— Маркус? — нервно спросила она, пытаясь приноровиться к его размашистому шагу.

Он ничего не ответил, лишь провел по внутреннему двору к конюшням и далее через паддок с поилкой для лошадей в тёплую центральную часть конюшни с рядами великолепно оборудованных лошадиных стойл. Лошади посмотрели на них с легким интересом, когда Маркус потащил Лилиан к концу первого ряда, где над одним стойлом был прикреплен большой, ярко–красный бант.

В нем стояла удивительно красивая арабская кобыла чудесных статей: приблизительно четырнадцати ладоней в высоту, с узкой и породистой головой, изогнутой шеей и большими блестящими глазами.

Лилиан удивлённо заморгала.

— Белая арабская верховая? — тихо спросила она, никогда прежде не видевшая таких лошадей. — Кажется, что она появилась из волшебной сказки.

— Формально она записана как серая, — сказал Маркус. — Но оттенок настолько незаметен, что скорее похож на бледное серебро. Её зовут Туманный Лунный Свет. — Он сардонически взглянул на жену. — Она — твой рождественский подарок. Помнишь, ты спрашивала, можем ли мы вместе позаниматься улучшением твоих навыков верховой езды?

— О. — У Лилиан внезапно перехватило дыхание.

— Мне потребовалось шесть проклятых месяцев, что бы всё организовать, — холодно продолжил Маркус. — Леди Китридж — лучший коннозаводчик в Англии, и она весьма разборчива, когда дело касается тех, кому она продаёт одну из своих арабских лошадей. А поскольку эта лошадь была обещана кому–то другому, мне пришлось подкупить его, угрожать ему, и заплатить целое состояние леди Китридж.

— Так именно поэтому ты так часто с ней общался?

— Да, — ответил он, хмуро посмотрев на нее.

— О, Маркус! — Лилиан переполнило чувство невероятного облегчения и счастья.

— И в благодарность за мои усилия, — проворчал он, — меня обвиняют в неверности! Я люблю тебя больше жизни. С тех пор, как я встретил тебя, я ни разу даже не подумал о другой женщине. И с чего ты решила, что у меня могло возникнуть влечение к другой, если мы вместе проводим каждую чёртову ночь, это выше моего понимания!

Поняв, что он смертельно оскорблён и его гнев растет с каждой минутой, Лилиан подарила ему успокаивающую улыбку.

— Я никогда и не думала, что ты сможешь предать меня подобным образом. Я просто боялась, что ты находишь её привлекательной. И я…

— Единственное, что меня сейчас привлекает, — это мысль отвести тебя в комнату для упряжи и пройтись подпругой по твоему заду. Неоднократно. И сильно.

Когда муж угрожающе двинулся к ней, Лилиан попятилась назад. Ее переполняла смесь головокружительного облегчения и тревоги.

— Маркус, всё разрешилось. Я верю тебе. И теперь нисколько не волнуюсь.

— А должна бы, — сказал он с пугающей мягкостью. — Потому что мне теперь ясно, что если твоя нехватка веры в меня не будет иметь последствий…

— Последствий? — пискнула она.

— …то эта проблема снова может возникнуть в будущем. Поэтому я собираюсь разрешить все твои сомнения относительного того, чего я хочу и от кого.

Глядя на него расширенными глазами, Лилиан задавалась вопросом, что он собирался с ней сделать: побить, доставить неземное удовольствие или и то, и другое. Она оценила возможность сбежать. Шансов было мало. Крупное, но проворное тело Маркуса находилось в отличной физической форме. Он был быстр как молния и, вероятно, мог обогнать даже зайца. Неотрывно наблюдая за ней, он снял свой жилет и кинул его на покрытый сеном пол. Из стопки сложенных попон он вынул одну и расстелил её на куче сена.

— Иди сюда, — тихо сказал он с непроницаемым лицом. Её глаза расширились ещё сильнее, из горла вырвалось какое–то дикое, полуистеричное хихиканье. Она попыталась настоять на своем:

— Маркус, некоторые вещи нельзя делать в присутствии детей или лошадей.

— Здесь нет никаких детей. А мои лошади не сплетничают.

Лилиан попыталась проскочить мимо него. Однако Маркус легко поймал ее и опрокинул на покрытое попоной сено. И, когда она завизжала и запротестовала, сорвал с нее ночную рубашку. Его губы впились в ее рот, а руки заскользили ее по телу с нахальной требовательностью. Крик застыл в её горле, когда Маркус склонился к ее груди и начал нежно покусывать соски, следом зализывая языком лёгкую боль. Он делал все то, что, как ему было известно, возбуждало её, нежно, но безжалостно лаская, пока она, задыхаясь, не начала молить о пощаде. Парой ловких движений он расстегнул брюки и, движимый примитивной силой, глубоко вошел в нее.

Лилиан задрожала в экстазе и вцепилась пальцами в перекатывающиеся мышцы его спины. Он целовал её грубо и жадно, его тело двигалось в мощном ритме.

— Маркус, — выдохнула Лилиан. — Я больше никогда не буду сомневаться в тебе… О, Боже…

Зарывшись в ее волосы, он спрятал улыбку, и подтянул её бёдра повыше.

— Смотри у меня, — пробормотал он. И всю ночь напролет он занимался с ней любовью.

Глава четырнадцатая

На следующий день Ханна тщетно пыталась найти возможность поговорить с Рэйфом, он был совершенно неуловим. Так же, как и семейства Блэндфордов и Боуменов. Ее терзали дурные предчувствия, казалось, назревает что–то нехорошее.

Стоуни–Кросс–Мэнор оживленно гудел, гости пели, ели и пили, а дети устраивали представление с огромным кукольным театром, установленным в одной из гостиных.

Поздним вечером того же дня, проходя мимо личного кабинета лорда Уэстклифа, Ханна наконец–то мельком увидела Рэйфа. Сквозь открытую дверь можно было видеть Рэйфа, Уэстклифа и мистера Свифта, тихо о чем–то беседовавших. Когда она в нерешительности остановилась у порога, Рэйф взглянул в ее сторону. Затем оттолкнулся от стола, на который опирался, и извинился перед остальными:

— Одну минутку…

Рэйф, с непривычно серьезным выражением лица, вышел в коридор, но когда он посмотрел на девушку, уголки его губ приподнялись в улыбке.

— Ханна.

От нежности в его голосе по спине Ханны пробежала дрожь.

— Вы… вы сказали, что хотите со мной поговорить, — смогла выговорить Ханна.

— Да, хотел и хочу. Извините, мне нужно было решить несколько вопросов. — Он протянул руку, как будто не мог удержаться, и легко прикоснулся к широкому рукаву ее платья. — Но для того, что я хочу обсудить, нам понадобится время и уединение, а их, похоже, найти сегодня крайне сложно.

— Может быть позже вечером? — неуверенно предложила Ханна.

— Хорошо, я вас разыщу. — Отпустив ее рукав, Рэйф склонил голову в легком, вежливом поклоне. — До вечера.

* * *

Когда Ханна поднялась наверх, чтобы помочь Натали переодеться в бальное платье и подготовиться самой, она была озадачена, обнаружив девушку полностью одетой и готовой к выходу. В голубом атласном платье, отделанном оборками голубого тюля в тон, с золотистыми кудрями, уложенными в высокую прическу, ее кузина выглядела изумительно.

— Ханна! — воскликнула Натали, выходя из комнаты вместе с леди Блэндфорд. — Я хочу тебе кое–что рассказать … это очень важно…

— Позже расскажешь, — прервала ее леди Блэндфорд, выглядевшая столь же рассеянной, как и дочь. — Лорд Блэндфорд и лорд Уэстклиф уже спустились, Натали. Будет невежливо заставлять их ждать.

— Да конечно, — голубые глаза Натали взволнованно блестели. — Мы скоро поговорим Ханна.

Озадаченная Ханна смотрела вслед дамам, торопливо идущим по коридору. Определенно что–то затевается, подумала она, от тревоги ее бросило в холодный пот.

В спальне ее ждала горничная графини.

— Мисс Эплтон, леди Уэстклиф прислала меня помочь вам подготовиться к балу.

— Правда? Как это любезно с ее стороны. Обычно мне не требуется особая помощь, но…

— Я очень хорошо укладываю волосы, — решительно сказала горничная. — И леди Уэстклиф велела мне воспользоваться ее собственными жемчужными шпильками. А теперь, не присядете за туалетный столик, мисс …?

Тронутая великодушием Лилиан, приславшей свою личную горничную, Ханна подчинилась. Целая вечность ушла на то, чтобы завить волосы горячими щипцами и соорудить высокую прическу из темных локонов, усыпанных светящимися белыми жемчужинами. Горничная помогла ей облачиться в белое бальное платье и подала присланные Эви шелковые чулки, украшенные серебряной вышивкой. Застегнув на шее Ханны жемчужное ожерелье Аннабел Хант, горничная помогла ей натянуть пару длинных белых атласных перчаток, одолженных Дейзи Свифт. «Забудки», подумала Ханна с признательной улыбкой, были ее собственной командой волшебниц–крестных.

Горничная закончила туалет Ханны, припудрив ей нос и лоб, и слегка тронув губы бальзамом из розовых лепестков.

Ханна была слегка поражена собственным изысканным видом, зеленые глаза были широко раскрыты, а сложная прическа приятно контрастировала с простотой ее белого платья.

— Очень красиво, мисс, — сказала горничная. — Вам лучше поторопиться вниз … бал скоро начнется.

* * *

Ханна слишком нервничала, чтобы соблазниться великолепным выбором лакомств, расставленных на длинных столах. Во время танцев гости будут наслаждаться закусками, а позднее вечером будет подан официальный ужин. Как только она появилась в бальной зале, к ней присоединились Лилиан и Дейзи, которые выразили восхищение ее внешним видом.

— Вы обе так добры, — серьезно сказала Ханна. — Одолжить мне жемчуга и перчатки — это более чем великодушно…

— У нас были скрытые мотивы, — ответила Дейзи.

Ханна бросила на нее озадаченный взгляд.

— Очень хорошие скрытые мотивы, — сказала Лилиан с легкой усмешкой. — Мы хотим, чтобы вы стали нашей сестрой.

— Вы уже поговорили с Рэйфом? — вполголоса спросила Дейзи.

Ханна отрицательно покачала головой.

— Я его почти не видела весь день. Похоже, какое–то время он отсутствовал, а потом общался со слишком большим количеством людей.

— Что–то назревает, — сказала Лилиан. — Уэстклиф тоже был занят весь день. И моих родителей нигде не было видно.

— И Блэндфордов тоже, — с тревогой заметила Ханна. — Что все это может означать?

— Я не знаю, — Лилиан ей ободряюще улыбнулась. — Но я уверена, все будет хорошо. — Она взяла Ханну под руку. — Пойдем взглянем на елку.

Теперь, когда все свечи на елке были зажжены, она предстала во всем своем великолепии, поражая воображение. Сотни крошечных огоньков сверкали среди ветвей как звездочки. Вся бальная зала была украшена зелеными ветвями и золотисто–красными бархатными гирляндами. Ханне никогда не доводилось бывать на столь грандиозных приемах. Она в восхищении оглядела комнату, наблюдая за парами, которые кружились по паркету под звуки оркестра, игравшего рождественскую музыку в ритме вальса. Люстры отбрасывали искрящийся свет на все происходящее. В ближайших окнах виднелись отблески факелов, установленных в саду и ярко светящихся на фоне черно–лилового неба.

А потом она увидела Рэйфа на другом конце комнаты. Как и все мужчины в зале, он был одет в традиционное сочетание черного и белого. При виде него, такого красивого и притягательного, у нее от влечения закружилась голова. Их взгляды встретились, и Рэйф внимательно оглядел ее, не упустив ни одной детали ее облика. Его рот изогнулся в медленной, непринужденной улыбке, и у нее ослабли колени.

— Пожалуйста, мисс, — к ней с подносом шампанского подошел один из слуг. Они разносили бокалы игристого напитка среди гостей. Оркестр закончил играть и смолк, и послышался звон, словно кто–то постучал серебром по хрусталю.

— Что это? — спросила Лилиан, вопросительно поднимая брови, когда они с Дейзи сделали по глотку шампанского.

— По–видимому, кто–то хочет произнести тост, — заметила Дейзи.

Увидев, как на другом конце комнаты лорд Блэндфорд тянет за собой Натали, Ханна крепко сжала ножку бокала с шампанским. Каждый нерв напрягся от дурного предчувствия.

Нет… Этого не может быть.

— Друзья мои, — несколько раз произнес Блэндфорд, привлекая всеобщее внимание. Гости затихли и выжидательно посмотрели на него. — Вы знаете, что Господь благословил нас с леди Блэндфорд только одним ребенком, нашей любимой Натали. И сейчас пришло время передать ее на попечение мужчины, которому мы доверим ее счастье и безопасность, когда они отправятся в совместное путешествие по жизни…

— О нет, — услышала Ханна шепот Лилиан.

Холод сгущался в ее груди до тех пор, пока она не почувствовала, как ледяная игла пронзила сердце. Лорд Блэндфорд продолжал говорить, но она не могла разобрать ни слова из–за шума крови в ушах. В горле застыл страдальческий крик. Она опоздала. Она ждала слишком долго.

Ее руки начали так сильно трястись, что она не смогла держать бокал. Она слепо передала его Дейзи:

— Пожалуйста, возьми, — сдавленно прошептала она. — Я не могу… Я должна…

Она развернулась в панике и муке и устремилась к ближайшему выходу — одной из застекленных створчатых дверей, выходивших наружу.

— В этот самый радостный из праздников, — продолжал Блэндфорд, — я имею честь и удовольствие объявить о помолвке. Давайте поднимем тост в честь моей дочери и мужчины, которого она удостоит своим согласием…

Ханна выскользнула за дверь и прикрыла ее за собой, отчаянно и глубоко вдыхая холодный зимний воздух. Из–за закрытой двери послышались одобрительные возгласы.

Тост был произнесен.

Рэйф и Натали — обручены.

Она почти падала под тяжким грузом своего горя. Дикие мысли проносились у нее в голове. Ей этого не вынести. Она должна сегодня же уехать куда–нибудь… назад, к отцу и сестрам… она никогда больше не сможет видеть Натали, или Рэйфа, или Блэндфордов. Она ненавидела Рэйфа за то, что он заставил ее полюбить его. Она ненавидела себя. Ей хотелось умереть.

«Ханна, не будь идиоткой, — отчаянно подумала она. — Ты не первая и не последняя женщина с разбитым сердцем. Ты это переживешь».

Но чем больше она пыталась взять себя в руки, тем меньше ей это удавалось. Ей нужно найти место, где она сможет дать волю чувствам. По одной из освещенных тропинок Ханна направилась в сад. Дойдя до небольшой полянки, на которой располагался фонтан с русалкой, она присела на одну из жестких холодных каменных скамеек. Девушка закрыла лицо руками, ее белые атласные перчатки промокли от горьких слез. Каждый всхлип острым ножом разрывал ей грудь.

А затем сквозь мучительные рыдания, она услышала, как кто–то произнес ее имя. Было бы глубочайшим унижением попасться кому–нибудь на глаза в таком виде. Ханна помотала головой и, сжавшись от горя, беспомощно выдавила:

— Пожалуйста, оставьте меня…

Но мужчина сел рядом с ней, и она очутилась в теплых, крепких объятиях. Ее голова оказалась прижатой к крепкой груди.

— Ханна, любимая… не надо. Не плачь. — Это был низкий голос Рэйфа. Его знакомый запах. Она попыталась оттолкнуть его, но Рэйф крепко ее держал, его темная голова склонилась к ней. Шепча нежные ласковые слова, он пригладил ей волосы и осыпал поцелуями ее лоб. Его губы легко коснулись ее мокрых ресниц.

— Ну же. В этом нет необходимости, дорогая. Тише, все хорошо. Взгляни на меня, Ханна.

Острое удовольствие от его объятий и слов утешения, заставило ее почувствовать себя еще хуже.

— Вы должны быть там, — сказала она, издав несколько кашляющих всхлипов. — С Натали.

Его ладонь уверенно поглаживала ее спину.

— Ханна. Милая. Пожалуйста, успокойся, чтобы мы могли поговорить.

— Я не хочу разговаривать…

— А я хочу. И ты меня выслушаешь. Сделай глубокий вдох. Хорошая девочка. И еще один. — Рэйф отпустил ее, чтобы снять фрак и обернуть его вокруг ее дрожащего тела. — Я не думал, что Блэндфорд объявит о помолвке так чертовски быстро, — сказал он, снова притягивая ее к себе. — Иначе я бы постарался найти тебя раньше.

— Это не имеет значения, — сказала она, ее отчаяние превратилось в печаль. — Ничего не имеет значения. Даже не пытайся…

Рэйф закрыл рукой ей рот и посмотрел на нее. В свете факелов его лицо было наполовину скрыто в тени, темные глаза сияли. Его теплый голос был хрипловатым и снисходительно ворчливым.

— Останься ты в бальной зале на полминуты дольше, моя импульсивная любовь, ты бы услышала, как Блэндфорд объявил о помолвке Натали с лордом Трэверсом.

Ханна застыла. Она не могла даже дышать.

— Не считая недолгой поездки в деревню, — продолжил Рэйф, — я весь чертов день провел в разговорах. С родителями, Блэндфордами, Уэстклифом… и, что важнее всего, с Натали. — Он убрал руку от ее рта и порылся в кармане своего фрака. Достав носовой платок, он нежно вытер мокрые от слез щеки Ханны. — Я сказал ей, что какой бы милой и привлекательной я ее не находил, я не могу на ней жениться, потому что никогда бы не смог относиться к ней так, как она того заслуживает, а также потому, что я окончательно и бесповоротно влюблен в другую.

Он улыбнулся, увидев изумление в глазах Ханны.

— Полагаю, что после нашего разговора она пошла к Трэверсу за утешением и советом, и он, вероятно, признался ей в своих чувствах. Надеюсь, она не приняла его предложение сгоряча, только чтобы сохранить лицо. Но это уже не моя забота.

Обхватив ладонями лицо Ханны, Рэйф ждал от нее каких–либо слов. Она только покачала головой, слишком потрясенная, чтобы издать хоть какой–то звук.

— После того дня в библиотеке, — сказал он ей, — когда мы почти предались любви, я осознал, что хотел бы, чтобы нас с тобой кто–нибудь тогда застукал. Я хотел скомпрометировать тебя, сделать все возможное, чтобы я смог быть с тобой. И тогда я понял, что несмотря ни на что, я никогда не смогу жениться на Натали. Потому что жизнь слишком длинна, чтобы провести ее не с той женщиной.

Его голова и плечи закрыли собой свет факелов, когда он наклонился к ней, его рот овладел ее губами в медленном проникающем поцелуе. Он уговаривал ее дрожащие губы раскрыться, исследуя их с обжигающей нежностью, от которой ее сердце болезненно и сильно забилось. Она ахнула, почувствовав его руку, скользнувшую под фрак, ласкающую нежную кожу в низком вырезе ее бального платья.

— Дорогая Ханна, — прошептал он. — Увидев, как ты сейчас плачешь, я подумал: «Пожалуйста, Господи, пусть это будет потому, что ей небезразличен такой грешный негодяй, как я. Пусть она любит меня хоть немного».

— Я плакала, — смогла с трудом выдавить сказать Ханна, — потому что мое сердце разрывалось от мысли, что ты женишься на другой. — Ей пришлось стиснуть зубы, чтобы унять дрожь от переполнявших ее эмоций. — Потому что я… я хотела, чтобы ты был моим.

От вспышки страсти в его глазах ее пульс бешено забился.

— Я должен кое–что спросить у тебя, любовь моя. Но сначала ты должна понять… Я не унаследую состояние Боуменов. Это не значит, что я не смогу обеспечивать тебя. Я сам по себе богатый человек. И я собираюсь все свои капиталы, нажитые нечестным путем, вложить в хорошее дело. Возможностей хватает всюду.

Ханне было трудно мыслить ясно, поэтому ей пришлось сосредоточиться, как если бы она переводила с иностранного языка.

— Тебя лишили наследства? — в конце концов с беспокойством прошептала она.

Слегка отстранившись, Рэйф кивнул. Его лицо было серьезным и решительным.

— Это к лучшему. Когда–нибудь в будущем, мы с отцом найдем способ наладить отношения. А пока я не намерен жить ни по чьей указке.

Она медленно подняла руку и нежно погладила его по щеке.

— Я не хотела, чтобы ради меня ты шел на такие жертвы.

Его ресницы опустились.

— Это не жертва. Это избавление. Мой отец, конечно, считает это слабостью. Но я сказал ему, что не перестану быть мужчиной, полюбив кого–либо так сильно. Любовь делает меня более мужественным. И, знаешь, у тебя нет передо мной никаких обязательств. Я не хочу, чтобы ты…

— Рэйф, — сказала она неуверенно, — обязательства не имеют ничего общего с тем, что я чувствую к тебе.

От выражения его лица у нее внутри все расплавилось. Взяв ее за руку, он, мягко потянув за каждый пальчик, начал не спеша стягивать с нее перчатку. Сняв белый атлас, он поцеловал ее пальцы и приложил ладонь к своей теплой, гладко выбритой щеке.

— Ханна, я люблю тебя даже больше, чем могу вынести. Нужен я тебе или нет — я твой. И я не знаю, что случится со мной, если мне придется провести оставшуюся жизнь без тебя. Пожалуйста, выходи за меня, чтобы я перестал пытаться быть счастливым, а наконец–то просто стал таковым. Я знаю, все произошло слишком быстро, но…

— Некоторые вещи временем не измерить, — сказала Ханна с робкой улыбкой.

Рэйф замер и вопрошающе взглянул на нее.

— Одна из служанок нашла в камине у тебя в комнате полусгоревшее любовное письмо, — пояснила Ханна, — и она принесла его Натали, а та показала его мне. Натали решила, что письмо было адресовано ей.

Даже в темноте она увидела, как щеки Рэйфа покрылись румянцем.

— Вот, черт, — удрученно сказал он. Крепче прижав ее, он наклонился к ней и прошептал на ухо:

— Письмо предназначалось тебе. Каждое слово было о тебе. Ты должна была понять это, когда его читала.

— Я хотела, чтобы оно было адресовано мне, — смущенно сказала Ханна. — И… — ее собственное лицо запылало, — все то, о чем ты написал… я хочу попробовать тоже.

Он издал тихий смешок и, отстранившись, взглянул на нее.

— Все же ответь мне, — он прижался к ее губам в коротком страстном поцелуе. — Скажи это, или мне придется продолжать целовать тебя, пока ты не сдашься.

— Да, — сказала она, затаив дыхание от восторга. — Да, я выйду за тебя, потому что я тоже тебя люблю, Рэйф, люблю…

Он завладел ее губами и жадно поцеловал, его руки запутались в ее волосах и растрепали их. Она нисколько не возражала. Его рот, такой горячий и восхитительный ласкал ее легкими чувственными прикосновениями, а потом поцелуй стал более глубоким. Она страстно отвечала, дрожа в его руках, пока ее тело пыталось приспособиться к невероятному удовольствию, слишком сильному и стремительному.

Рэйф медленно провел полуоткрытыми губами вниз по ее шее, отыскивая чувствительные местечки и оставляя за собой огненный след. Его губы спустились к ее груди, она почувствовала, как ее соски стали твердыми и чувствительными под тканью корсажа.

— Ханна, — прошептал он, покрывая лихорадочными поцелуями ее кожу. — Я никогда и никого не хотел так сильно, как тебя сейчас. Ты прекрасна во всем … и все, что я узнаю о тебе, заставляет меня любить тебя еще сильнее… — Он поднял голову и резко встряхнул ее, словно пытался вернуться в реальность. На его губах появилась усмешка, словно он насмехался над самим собой.

— Боже мой, лучше бы наша помолвка была короткой. Дай мне руку… нет, другую. — Он выудил из кармана фрака сверкающее кольцо. Это был гранат, оправленный в серебро.

— Вот зачем я ездил сегодня в деревню, — сказал он, надевая кольцо ей на безымянный палец. — Я куплю тебе бриллиантовое кольцо в Лондоне, но нужно же с чего–то начинать.

— Оно великолепно, — сказала Ханна, взглянув на кольцо сияющими глазами. — Гранат означает бесконечную любовь. Ты знал об этом?

Он покачал головой, пристально глядя на нее, как на диковинку.

Обняв Рэйфа за шею, Ханна поцеловала его в порыве чувств. Он склонил голову, овладевая ее губами с мягкой чувственной настойчивостью. Она провела руками по линиям его сильного тела в робком, но обжигающем исследовании, пока не почувствовала, как Рэйф задрожал.

Задохнувшись, он отстранил ее.

— Ханна, милая. Я… я на пределе. Мы должны остановиться.

— Я не хочу останавливаться.

— Я знаю, любимая. Но я должен проводить тебя обратно в зал, пока кто–нибудь нас не хватился.

Внутри Ханны все запротестовало при мысли о возвращении в огромную переполненную бальную залу. Разговоры, танцы, длинный торжественный ужин… все это превратится в пытку, ведь все, чего хотело ее существо — быть с ним. Осмелев, Ханна игриво потянула за пуговицу его жилета.

— Отведи меня в холостяцкий домик. Я уверена, там никого нет. Все в особняке.

Он бросил на нее сардонический взгляд

— Если я сделаю это, милая, ты выйдешь, оттуда только потеряв девственность.

— Я хочу, чтобы ты скомпрометировал меня, — сказала она.

— Хочешь? Зачем, любимая?

— Потому что я хочу быть твоей во всех отношениях.

— Ты уже моя, — тихонько прошептал он.

— Только не в этом смысле. Пока. И даже если ты не скомпрометируешь меня, я все равно собираюсь всем сказать, что ты это сделал. Так что ты вполне можешь сделать это на самом деле.

Рэйф рассмеялся над ее угрозой.

— В Америке, — сказал он ей, — мы в таком случае говорим, что ты пытаешься скрепить сделку. — Он нежно обхватил ладонями ее лицо и погладил щеки большими пальцами. — Однако тебе не придется этого делать, милая. Ничто на земле не удержит меня от брака с тобой. Ты можешь мне верить.

— Я верю тебе. Но…

— Но?… — Он удивленно приподнял брови.

Кожа под его пальцами стала горячее.

— Я хочу тебя. Я хочу близости с тобой. Так … как ты написал в письме.

Он подарил ей одну из своих медленных улыбок, от которой ее одновременно бросило в жар и в холод.

— В таком случае… может быть, я и скомпрометирую тебя. Немного.

* * *

Подняв Ханну со скамьи, Рэйф повел ее в холостяцкий дом. Он всю дорогу спорил сам с собой, зная, что правильнее было бы без промедления проводить ее обратно в особняк. Однако желание быть с ней наедине и держать ее в своих объятиях было слишком сильным и всеобъемлющим, чтобы ему сопротивляться.

Они вошли в холостяцкий домик, обставленный массивной темной мебелью, стены были обшиты панелями, а на полу лежали роскошные ковры. Угли, тлеющие в камине спальни, отбрасывали на пол желтые и оранжевые блики.

Рэйф зажег прикроватный светильник и, оставив небольшой огонек, повернулся и взглянул на Ханну. Она сбросила с плеч его фрак и стала расстегивать свое бальное платье. Он видел выражение ее лица и то, как она старалась выглядеть невозмутимой, словно ложиться в постель с мужчиной было для нее обычным делом. И он преисполнился радостью и нежностью, охваченный нестерпимой болью желания.

Он подошел к ней и заключил в объятия, накрыв своими руками ее руки.

— Ты не обязана этого делать, — сказал он. — Я подожду. Я готов ждать столько, сколько нужно.

Ханна освободила руки и обняла его за шею.

— Я не могу придумать, чем бы мне еще хотелось сейчас заняться, — сказала она ему.

Он наклонился и страстно поцеловал ее, прервавшись только, чтобы прошептать:

— О, любовь моя, и я тоже.

Он неспешно освободил ее от шелка и льна, расстегнул корсет и снял чулки.

Когда она оказалась полностью обнаженной, и, краснея, вытянулась перед ним на постели, он позволил своему пристальному взгляду блуждать по ее стройному телу и прерывисто вздохнул. Она была так прекрасна, так невинна и доверчива. Рэйф прикоснулся к ее груди, повторяя изгибы слегка подрагивающими пальцами.

Ее пристальный взгляд поднялся к его лицу.

— Ты нервничаешь? — спросила она с легким удивлением.

Рэйф кивнул и, легко прикоснувшись подушечкой большого пальца к розовому соску, стал пристально наблюдать, как он твердеет.

— Это действие для меня никогда раньше не было связано с любовью.

— Разве любовь делает его другим?

Пока он обдумывал эту мысль, на его губах появилась насмешливая улыбка.

— Я не уверен. Но есть только один способ это выяснить.

Он разделся и лег рядом с ней, осторожно заключая ее в свои объятия. Несмотря на желание, сжигавшее его тело, он нежно прижал ее к себе, позволяя ей почувствовать его. Он погладил теплой рукой ее попку.

Дыхание Ханны прервалось, едва она почувствовала его длинное тело, вытянувшееся рядом. Маленькая рука дотронулась до его груди, осторожно исследуя ее.

— Рэйф… как мне следует касаться тебя?

Он улыбнулся и поцеловал ее в шею, наслаждаясь мягким и очень женственным ароматом Ханны.

— Где хочешь, любимая. Так, как тебе нравится. — Он лежал неподвижно, пока она играла с легкой порослью волос на его груди.

Пристально глядя в его глаза, она позволила своей ладони спуститься к мышцам его живота, поглаживая, пока они не напряглись в ответ. Немного неуверенно она сжала его пробуждающуюся плоть. Длинная, напряженная и шелковистая, она ожила и пульсировала, выдавая мужское желание. Ханна несколько раз нерешительно погладила ее. Его отклик был столь сильным, что он судорожно вздохнул от быстро нарастающих ощущений.

— Ханна, — удалось сказать ему, когда он потянулся вниз, убирая ее руку. — Я передумал. В следующий раз, — он замолчал, изо всех сил стараясь сохранить самообладание, — ты сможешь исследовать все, что твоей душе угодно, но сейчас позволь мне заняться с тобой любовью.

— Я сделала что–то не так? Разве тебе не понравилось, как я…?

— Мне это слишком понравилось. Если бы мне это понравилось еще чуть больше, все могло закончиться меньше чем за минуту. — Он приподнялся над ней и покрыл поцелуями все ее тело, задержавшись на груди, потягивая, дразня и мягко покусывая. Он наслаждался ответной дрожью ее тела, усиливавшимся румянцем возбуждения и тем, как она прижималась к нему, инстинктивно следуя за источником наслаждения.

Побуждая ее бедра раскрыться, он положил ладонь на пушистый треугольник. И он нежно придерживал ее, пока она изгибалась и стонала, желая большего. Скользнув ниже, Рэйф поцеловал ее живот, легко описывая языком круги вокруг ее пупка. Он никогда раньше не был так возбужден, так совершенно поглощен чужим удовольствием. Подобная близость была почти невыносимой. Его дыхание было быстрым и неровным, когда он нашел вход в ее тело, и легонько обвел его кончиком пальца.

— Ханна, дорогая, — прошептал он, — расслабься. Его палец осторожно скользнул в тесный и влажный жар. Ощущение было столь сильным, что он застонал. — Я должен поцеловать тебя сюда. Я должен почувствовать твой вкус. Нет, не бойся… просто позволь мне… О, Ханна, любовь моя… — Он прижался губами прямо к завиткам, жадно изучая ее, пока не нашел шелковистую вершинку. Все его существо было охвачено слепящим удовольствием, а мышцы напряглись от желания. Ее вкус, солоноватый и женственный, безумно возбуждал. Он ласкал ее языком легкими круговыми движениями, упиваясь ее беспомощными вскриками. Его палец скользнул глубже, затем еще раз, диктуя ритм.

С низким стоном она обхватила руками его голову. Нежно и умело он подводил ее к кульминации, наслаждаясь мягким, пульсирующим теплом ее тела. Еще долго после того, как она достигла пика наслаждения, Рэйф оставался с ней, лаская языком розовую плоть, погружая ее в блаженное состояние.

— Рэйф, — хрипло сказала она, потянув его наверх.

Улыбаясь, он приподнялся над ней и посмотрел в ее затуманенные зеленые глаза.

— Еще, — прошептала она и сомкнула руки у него на спине, прижимая к себе. — Мне нужно от тебя нечто большее.

Бормоча ее имя, Рэйф опустился между ее бедер. Когда он почувствовал, как соблазнительная мягкость раскрывается для него, его накрыла волна примитивного удовлетворения. Он стал проникать в ее сопротивляющуюся плоть, такую горячую и влажную, и чем глубже он входил, тем крепче она обхватывала его. Он глубоко вошел и замер, сдерживаясь, чтобы не причинить ей боль. Он никогда не испытывал такого невообразимого удовольствия. Он обхватил ее голову руками и поцеловал в губы, все его существо переполнял восторг.

— Прости, любовь моя, — гортанно произнес он. — Мне так жаль, что я причинил тебе боль.

Ханна улыбнулась и притянула его обратно к себе.

— Как иностранец открывает новую для него страну … — прошептала она ему на ухо.

Он издал сдавленный смешок.

— Господи, ты ведь никогда не позволишь мне забыть то письмо?

— Я так и не прочитала его целиком, — сказала она. — Оно обгорело. И теперь я никогда не узнаю всего, что ты в нем написал.

— Возможно, недостающая часть была об этом, — пробормотал он, нежно проникая в нее. Они оба задержали дыхание и замерли, наслаждаясь ощущением близости. Рэйф улыбнулся губами, прижатыми к ее щеке. — Об этом я написал достаточно много.

— Расскажи, что ты там написал.

Он шептал ей на ухо слова любви и любовные похвалы, рассказывая о силе своего желания. Он чувствовал, что с каждым словом в нем открывалось некое чувство свободы, силы и невыносимой нежности. Ханна двигалась вместе с ним, принимая его глубже, и все в нем восторженно пело от того, что они были единым целым, подводя его к пронзительному и ослепительному освобождению.

Действительно… когда любишь, все происходит иначе.

* * *

Еще долго Рэйф не выпускал Ханну из объятий, нежно поглаживая ее спину и бедро. Казалось, он не мог перестать касаться ее. Ханна уютно прижалась к нему, ощущая приятную тяжесть и пресыщенность во всем теле.

— Это реальность? — прошептала она. — Это похоже на сон.

У него в груди зарокотал смех.

— Это покажется тебе достаточно реальным, когда завтра я приведу тебя в особняк падшей женщиной. Если бы я уже не сказал Уэстклифу о своем намерении жениться на тебе, я полагаю, он поприветствовал бы меня хлыстом.

— Ты не отведешь меня сегодня в особняк? — спросила она с довольным удивлением.

— Нет. Во–первых, я испортил твою прическу. Во–вторых, у меня нет сил покидать эту кровать. И в–третьих … есть совершенно определенная вероятность, что я с тобой еще не закончил.

— Все это очень веские причины, — она села, вытащила из волос оставшиеся жемчужные шпильки и, перегнувшись через него, положила их на прикроватный столик. Обхватив ее за талию, Рэйф притянул Ханну к себе, и стал целовать грудь, оказавшуюся прямо перед ним.

— Рэйф — запротестовала она.

Прервавшись, он взглянул на ее покрасневшее лицо, и ухмыльнулся.

— Скромничаешь? — тихо спросил он и снова обнял ее. Его губы коснулись ее лба. — Ну, брак со мной достаточно скоро излечит тебя от скромности.

Ханна прижалась лицом к его груди, и он почувствовал ее улыбку.

— Что? — спросил он.

— Наша первая ночь вместе. И наше первое утро будет рождественским.

Рэйф похлопал ее по обнаженному бедру.

— А я уже развернул свой подарок.

— Тебе довольно легко угодить, — сказала она, вызвав его смех.

— Это точно. Потому что, Ханна, любовь моя, единственный подарок, который я когда–либо захочу, — он замолчал и поцеловал ее смеющиеся губы, — это ты.

Эпилог

Рождественским утром Мэтью Свифт шёл к холостяцкому домику, его сапоги и полы пальто присыпало свежевыпавшим снегом. Постучав в дверь, он терпеливо ждал, пока Рэйф откроет ее. С кривой усмешкой Свифт сказал своему шурину: «Я могу сказать одно — все только и делают, что говорят о вас. Ты должен поскорее на ней жениться ».

Со стороны Рэйфа, естественно, никаких возражений не последовало.

Свифт также сказал ему, что под влиянием духа Рождества[9] (и усиленным давлением всей семьи), Томас Боумен пересмотрел своё решение лишить Рэйфа наследства и теперь желал примирения. Позднее, потягивая из кружек дымящийся бишоп[10], мужчины пришли к некому соглашению.

Но Рэйф все–таки отказался от партнерства в отцовском бизнесе, понимая, что в будущем это непременно приведет к конфликтам с отцом. Вместо этого он стал компаньоном в прибыльном предприятии Саймона Ханта и Уэстклифа, направив все свои способности на производство двигателей для локомотивов. Это сняло с плеч Ханта множество проблем и, тем самым, сделало Аннабел очень счастливой, а Рэйфу и Ханне, ко всеобщему удовольствию, позволило остаться в Англии.

Впоследствии Томас Боумен вообще забыл, что Ханна изначально была не той невесткой, которую он выбрал для Рэйфа, и между ними установилась глубокая родственная привязанность.

Натали вышла замуж за лорда Трэверса, и они были очень счастливы вместе. Как–то она поведала Ханне, что когда в сочельник пошла к Трэверсу за утешением, он, наконец–то, поцеловал её, и этот поцелуй стоил всех ожиданий.

Дейзи, в конце–концов, дописала свой роман. Он был издан и пользовался, если не признанием критиков, то большим успехом у читателей.

В этом же году Эви родила крепенькую девочку с огненными кудряшками. И Сент–Винсент пришел к заключению, что его судьба — быть любимым множеством рыжеволосых женщин. Он был безмерно счастлив.

Ханна и Рэйф поженились в конце января. Но истинной годовщиной, которую они отмечали, было именно Рождество. И каждый сочельник Рэйф писал любовное письмо и оставлял его на подушке жены.

Сэмюэль Кларк нанял нового секретаря, компетентную и приятную молодую леди. Он без промедления женился на ней, как только установил, что её череп имеет благоприятную форму.

Гравюра, напечатанная в 1848 году в «Иллюстрейтед Лондон ньюс»[11] и изображающая Королеву Викторию и Принца Альберта, стоящих возле собственной рождественской елки, ввела обычай украшать елкой каждый дом. Когда Лилиан увидела эту иллюстрацию, она самодовольно заметила, что её–то дерево было значительно выше.

Томас Боумен, увы, так никогда и не нашёл свой парик. Впрочем, его несколько успокоила превосходная шляпа, подаренная Уэстклифом на Рождество.

Послесловие автора

Дорогие друзья, я получила массу удовольствия, вновь окунувшись в мир моих «Забудок»! Написание «Рождества сбывшихся надежд» позволило мне вновь побыть со знакомыми героями, мельком взглянуть на их дальнейшую жизнь, а также «познакомиться» с Рэйфом Боуменом и рассказать его историю так, как мне продиктовало собственное воображение.

Я люблю писать исторические любовные романы, так как, среди прочего, это и возможность создавать невероятные характеры с тонкими эмоциями и сильными страстями. Когда я решила попробовать свои силы в создании современного любовного романа, я перенесла в них эту же глубину характеров. В конце концов, у людей всегда одни и те же надежды, страхи, мечты и желания, независимо от того, в каком столетии они родились.

Я приобрела приятный и полезный опыт, создавая мир семьи Трэвис в моей Техасской трилогии. «Сладкий Папочка» — история о современной Золушке — рассказывает об энергичной и стойкой героине по имени Либерти Джонс. Героиня моего следующего современного романа «Синеглазый Дьявол», Хэйвен Трэвис, сталкивается с желанием и опасностью, влюбившись во врага своей семьи. А в скоро выходящем «Сладкоречивом Незнакомце» дамский угодник Джек Трэвис встречает достойного противника в лице импульсивной и самоуверенной Эллы Вернер.

Если вы получили удовольствие от серии про «Забудок», я надеюсь, что вы прочитаете и мои современные романы. Скачет ли герой верхом или ведёт автомобиль, оказывается ли героиня в бальном зале или за столом переговоров, у любовного романа остаются те же основы, которые мы все ценим… чувства, страсть и осознание того, что любовь преодолевает все препятствия.

Благодарю вас за поддержку и за позволение делиться с Вами своими мыслями и мечтами.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Юбочка защищала полы от капель воска в те времена, когда не было электрических гирлянд (здесь и далее прим. переводчика и редакторов)

2

Уильям Шекспир «Много шума из ничего». Перевод Т.Щепкиной–Куперник.

3

«Христова роза» — морозник черный (Нelleborus guttatus), растение сем. лютиковых. Легенда гласит, что это растения было найдены около хлева, где родился Христос, и с тех пор как бы в память об этом событии морозники на юге цветут зимой; иногда их называют «Розой Христа» или «Христовой розой».

4

Френология - (от греч. phrenos — душа, нрав, характер и logos — учение), выдвинутое Ф. Галлем учение о связи психических особенностей человека или животного с наружной формой черепа.

5

Моррис — английский народный танец

6

Вид пунша

7

Диккенс Ч. «Рождественская песнь в прозе», здесь и далее пер. Т. Озерской.

8

Один из лучших сортов мадеры

9

Намёк на рождественскую повесть Чарльза Диккенса о скупом предпринимателе Скрудже

10

Бишоп — горячий напиток, приготовленный из фруктов, красного вина и портвейна

11

Иллюстрированный журнал консервативного направления; выходит 6 раз в год; печатает материалы о текущих внутренних и международных событиях, статьи по археологии, искусству, этнографии, социологии; помещает много фотографий. Основан в 1842 г.

Content

Рождество Желтофиолей

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Эпилог

Примечания