Рябинина Татьяна

Иудино племя

Татьяна Рябинина

ИУДИНО ПЛЕМЯ

1.

- Ну приспичило же твоей бабке родиться именно в тот день, когда «Зенит» играет! – брезгливо скривился Алексей.

Он развалился на тахте - в одних трусах, с банкой пива – и смотрел по телевизору обзор спортивных новостей, предоставив жене самой убирать со стола и мыть посуду после ужина.

- Ты слышала, что я сказал?

- Да, слышала, - в дверях появилась Марина, вытирая мокрые руки о замызганный ситцевый фартук. – Я думаю, если бы она знала, что так получится, выбрала бы для своего появления на свет другой день.

- Ха-ха! – скептически отозвался Алексей. – Я думаю, она как раз знала.

Бросив пустую банку на ковер, он принялся щелкать пультом, бесцельно переключая каналы телевизора. Другой рукой он почесывал свою буйно волосатую грудь, словно рассчитывал найти в зарослях какие-нибудь сокровища.

- Ты еще здесь? – приподнявшись на локте, Алексей с удивлением посмотрел на Марину, которая все так же стояла в дверях, словно ожидая чего-то. Может, приказаний: «Чего изволите, господин?» – Принеси еще пива!

«Пожалуйста», - мысленно то ли добавила за него, то ли ответила ему Марина и поплелась в кухню, привычно недоумевая, почему, в конце концов, она беспрекословно подчиняется этому волосатому вонючему хаму и позволяет собой помыкать. Ладно бы он еще ее бил или что-нибудь в этом роде. Так нет, все происходит с ее молчаливого согласия, будто так и надо. Она даже и не пробовала ни разу возмущаться или протестовать.

И ладно была бы еще Марина Бессонова, в девичестве Пастухова, мазохисткой, получающей от подобного обращения удовольствие. Так нет, в душе она всякий раз сжималась в комочек и горько плакала. Впрочем, плакала она и на самом деле, но только так, чтобы муж ни в коем случае не заметил – женских слез он просто-напросто не выносил.

Крепко закусив губу, Марина заглянула в холодильник и оцепенела: пива не было. Господи, что делать-то? Ведь она была уверена, абсолютно уверена, что в холодильнике не меньше трех банок, поэтому и не купила, уж больно тяжелые сумки пришлось нести. И делать крюк специально за любимым Лешкиным «Будвайзером» просто не было сил. Тем более после двенадцати часов на ногах.

Марина работала дамским мастером в самой рядовой дешевой парикмахерской. День через день. Вонь средств для «химии» и укладки, надсадный рев фенов, клацанье ножниц, тупая болтовня коллег и клиенток. Десятка чаевых – в лучшем случае. Работу свою Марина ненавидела. А впереди – еще одна смена: поход по магазинам, ужин, стирка, уборка, ублажение в постели господина Бессонова с его бесконечными насмешками и придирками…

Наверно, Лешка уговорил все пиво днем, обреченно подумала Марина. Супруг работал охранником в банке – сутки через трое, и сегодня у него как раз был очередной выходной. Вот сейчас она вернется в комнату и скажет виновато: «Леш, пива нету больше». Лешка заорет, в красках разъяснит ей, какая она идиотка, в результате она оденется и поплетется за пивом. «А кто пойдет за «Клинским»?» Известно кто – Агния Барто. Правда, «Клинское» Бессонов презирает, предпочитает что покруче.

Мелькнула вдруг мысль: а может, наконец, взбунтоваться? Сказать: иди сам?

Марина испуганно обернулась, словно Алексей мог услышать эту крамолу. Вздохнув глубоко, хотела уже закрыть холодильник и отправиться на эшафот, но с облегчением заметила притаившуюся за пакетом кефира банку.

- А подольше не могла? – свирепо поинтересовался Алексей. – Тебя только за смертью посылать. – Он озабоченно ощупывал свое главное богатство, словно боялся, что оно могло вдруг нечаянно исчезнуть или уменьшиться в размерах. – Так вот, я говорю, что, если бы не твоя дурацкая бабка с ее юбилеем, лежал бы я себе в субботу перед ящиком и смотрел бы себе футбол, пивко попивая. А вместо этого придется тащиться за тридевять земель и целый вечер дохнуть с тоски. Может, ты одна съездишь, а?

- Лешенька, ну мы же договорились, - чтобы не заплакать, Марина впилась ногтями в ладони. – Я бы съездила одна, но ведь это же юбилей, бабушка пригласила всех. А футбол можно посмотреть и там.

- Совсем дура, да? – Алексей так и подскочил, отшвырнув пульт в угол. – Ты думаешь, твои идиотские родственники дадут посмотреть? Если бы твоя бабка не была такая богатая и такая старая, фиг бы я куда поехал.

«Да и фиг бы на тебе женился», - по привычке мысленно закончила вместо него Марина.

Мысль об изрядном состоянии престарелой родственницы Алексея слегка успокоила или хотя бы примирила с действительностью. Продолжая почесывать свое выпирающее бугром достояние, он снова развалился на тахте.

- Твои родственники – идиоты! – глубокомысленно заключил он, уже гораздо более мирным тоном. – Все. Если я с тобой разведусь и женюсь снова, то исключительно на сироте. Как ты думаешь?

Чтобы увидеть реакцию Марины, которая робко присела на краешек кресла, словно пришедшая по объявлению горничная, ему снова пришлось приподняться на локте. Сдерживаясь из последних сил, Марина натянула резиновую улыбку: мол, оценила твою шутку, очень даже ничего.

- Бабка твоя – просто старая жаба! – продолжал развивать мысль Алексей. – А уж эти все твои дядьки-тетьки, кузины-кузены – и вовсе цирк уродов. Про тещеньку с тестюшкой подавно молчу.

«Вот и молчи. Я твою мамашу, крысу жирную, и сестричку-истеричку тоже ненавижу!»

Вот бы сказать ему это и посмотреть, как перекосится его смазливая, заросшая синеватой щетиной физиономия. А потом собрать чемодан и отправиться к тещеньке. К маме, то есть. Без права возвращения.

- Большую часть моих родственников ты всего одни раз видел, - вместо этого спокойно сказала Марина. – На свадьбе.

- Одного раза – больше чем достаточно. Это не свадьба была, а кунсткамера. Куча твоей родни, а с моей стороны – только мама и Лариска.

- Разве я виновата, что у тебя больше никого нет?

«Между прочим, с моей стороны были всего две подруги, а с твоей – куча отмороженных кретинских дружков и размалеванных девок».

- А самый главный мудак – твой братец Дима, антиквар сраный. И эта его… Вероника. Стерва крашеная.

- Подожди, разве ты знаешь Веронику? – удивилась Марина. – Они же поженились уже после нашей свадьбы, и я у них была без тебя, тебе тогда как раз аппендицит вырезали.

- На нашей свадьбе она была! Иначе откуда я могу ее знать? Они ведь тогда уже встречались? Вот он ее и притащил.

Пожав плечами, Марина ушла в спальню. Не спорить же из-за такой ерунды. Хотя она была уверена, что Веронику впервые увидела на свадьбе двоюродного брата.

Порывшись в тумбочке, Марина вытащила свадебный альбомчик в красном псевдобархате. Позолота на вытесненных сплетенных кольцах и дате «2001» слегка осыпалась. Неужели прошло всего чуть больше двух лет?

Фотография на первой странице – просто кошмар. Нет, Бессонов на ней чудо как хорош. Смокинг, бабочка – все сидит, как влитое. Черная шевелюра – волосок к волоску. Огромные синие глаза, дерзкий взгляд, гладко выбритые щеки, твердый мужественный подбородок, немного хищный рот. «Типичный мачо, - сказала про него подруга Оксана. – Брутальный тип. Интересно, есть ли у него еще какие-нибудь достоинства, кроме одного?»

Зато она, Марина, рядом – просто недоразумение, а не невеста. Кстати, примерно так на нее и смотрели все эти раскрашенные, расфуфыренные «подруги детства»: «И что он только в ней нашел?!» Да, что называется, спешите видеть. Платье взяли напрокат. В салоне, вроде, нормально сидело, зато на свадьбе – просто как мешок из-под картошки. Может, другое подсунули, не то, которое мерила? А прическа! Как девчонки ни старались соорудить из ее прямых, как конский хвост, тускло-русых волос пружинистые локоны, все равно из-под фаты повисли беспомощные развившиеся сосульки. В школе ее дразнили мышью. Мышь и есть – серая мышь. Маленькие серые глазки, серые волосы. Маленький носик, маленький ротик. И сама маленькая и тощенькая. Не за что глазу зацепиться. И правда, что только Лешка в ней нашел?

Они познакомились в ночном клубе, куда ее затащила Оксана – отметить Маринино восемнадцатилетие. Клуб был дорогой, но у Оксаны еще с первого курса училища водились денежки, потому как кавалеров она, яркая высокая брюнетка с глазами олененка Бэмби, выбирала исключительно денежных. Алексей гулял с компанией, подошел, бесцеремонно потащил танцевать. Марина хотела было возмутиться, но ей все же польстило, что он выбрал ее, а не красавицу Оксану, которая посматривала на этого парня с нескрываемым интересом. А на Марину – с возмущением и где-то даже с завистью.

Алексей, который был на семь лет старше, говорил интересно, танцевал, как бог, смотрел на нее… Насквозь смотрел. Без лишних слов привел к себе и уложил в постель.

Он был у Марины первым. И хотя близость показалась ей чем-то отвратительным, совсем не тем, что грезилось в восторженных девичьих мечтах, она влюбилась по уши. Сознавая при этом вполне трезво, что такой парень скорее всего ее бросит. Может, даже завтра.

Вопреки ожиданиям, Алексей Марину не бросил. Правда, встречались они редко. Появлялся Алексей только тогда, когда сам этого хотел, а потом исчезал до следующего раза. Она не смела позвонить, напомнить о себе. И каждый раз думала: он ушел совсем. Марина не сомневалась, что у него есть и другие женщины, потому что видела, как они смотрят на него, где бы он ни появился. И как он отвечает на эти взгляды. Женщины чувствовали в нем самца, грубого и напористого, и бессознательно делали охотничью стойку. Не все, конечно, но Марине казалось, что все. Она безумно ревновала, хотя и старалась не подавать виду.

Потом Алексей пропал надолго. Ровно на два месяца и двенадцать дней. А потом появился и снисходительно так предложил пожениться. Марина даже не поверила сначала. Думала, шутит.

Познакомившись с будущим зятем, мама грустно спросила: «Ты уверена, что именно это тебе надо?» Папа не сказал ничего. Родители уже десять лет как развелись, у него давно была другая семья, поэтому его мнения никто и не спрашивал. На свадьбу, правда, пригласили. Мамаше и сестрице Алексея Марина, разумеется, не понравилась – какая-то там парикмахерша! – но, похоже, он тоже их мнением не особо интересовался: заработок и квартира у него были свои собственные. Квартира, правда, осталась после развода с первой женой, с которой Алексей прожил всего полгода, но на размене четырехкомнатной «сталинки» настоял. Расходы на свадьбу оплатила бабушка Фира. Но Алексей все равно остался недоволен, особенно ее подарком: напольной вазой с инкрустацией. «Лучше бы машину подарила!» – орал он.

Не успел еще закончиться медовый месяц, как Марина поняла: мужа она ненавидит. Глубоко и прочно. И больше всего ненавидит в нем то, что совсем недавно любила: грубую мужественность, напористость и самоуверенность. У нее словно глаза открылись, и она увидела все: и хамство его бесконечное, и неряшливость, и полное безразличие к ее чувствам. Его, например, нисколько не интересовало, испытывает ли Марина хоть что-то в постели. Он молча делал свое дело, отворачивался и начинал храпеть. А она лежала в темноте, морщась от боли и глотая слезы. Мылся Алексей только в сауне, куда ходил с друзьями раз в неделю, а уж от его манеры чесать у себя в интимных местах Марину просто в дрожь бросало.

Но вся беда была в том, что, ненавидя мужа, каким-то парадоксальным образом Марина продолжала его любить. И готова была терпеть что угодно, лишь бы с ним не расставаться. Представить себя без него она не могла. Никак.

Перевернув несколько страниц альбома, Марина стала внимательно рассматривать групповую фотографию. Они с Алексеем и со свидетелями: Оксаной и мрачным лохматым парнем Витей - стояли у подножья покрытой ковром мраморной лестницы, на которой сгрудились гости. Поискав, Марина нашла своего двоюродного брата Диму Зименкова. Да, он был один, без своей будущей женушки, наглой и вульгарной Вероники. Или, может, она пришла позже, в ресторан?

- Марина, черт подери, где программка? – заорал Алексей.

Вздохнув, она закрыла альбом, положила его обратно в тумбочку и отправилась на поиски «Телегида».

* * *

Евгения Григорьевна вошла в квартиру, закрыла дверь и без сил рухнула на банкетку. Ну и жара! Лето в этом году просто безумное. Природа взбесилась. Полтора месяца бесконечных дождей и холодина зверская, а потом вдруг – извольте радоваться, тридцать градусов жары, духота такая, что в глазах темнеет и в ушах звенит. А на работу приходится ходить в «приличном виде»: в деловом костюме и туфлях. Сейчас бы шортики, маечку, шлепки – и на дачу. Сидеть в тенечке, попивать холодное молочко от соседской коровы. А вечером сесть на велосипед и поехать на речку купаться.

Месяц назад Евгении Григорьевне исполнилось пятьдесят девять, но никто в это не верил. Внешне она прочно застряла на «сорок пять – баба ягодка опять». Хотя какая там баба, так, женщинка. Маленькая, сухонькая евреечка неопределенного возраста. Начальство и то забыло, что ей на пенсию давно пора. Правда, кем ее заменить-то? Девчонки в отделе молодые и глупые. А она на этом месте уже тридцать девять лет сидит. Сначала инспектор по кадрам крохотного НИИ, так, бумажки да трудовые книжки, клерк, одним словом. Потом институт начал разрастаться, у нее появились подчиненные. В начале 90-х балансировали на грани закрытия, кому нужна фундаментальная физика, если она слабо связана с практической выгодой. Но потом пришел новый директор и живо начал эту самую практическую выгоду извлекать. Создал на базе института крупную коммерческую фирму, пошли не менее крупные заказы. Она, Евгения Григорьевна, стала называться «заместитель директора по персоналу». Третье, так сказать, лицо в государстве. С соответствующей зарплатой. Не миллионы, конечно, но на жизнь вполне хватает, грех жаловаться.

Жить бы да радоваться. Квартира хорошая, дача неплохая, машина. Здоровьем Бог тоже не обидел. В личной жизни вот только… Ну, нельзя же иметь все сразу.

Евгения Григорьевна стряхнула с ног туфли, блаженно пошевелила пальцами. Надо встать, отнести на кухню сумки, заняться ужином, а сил нет. Посидеть еще минутку?

Да, с замужеством ей явно не повезло. И вообще… Так уж вышло, в классе она одна была еврейской национальности, и ребята, с молчаливого попустительства учительницы, в глаза звали ее жидовкой. Травить не травили, и на том спасибо. Но она всегда была сама по себе, ни с кем близко не дружила. И училась средненько. Мальчишки, разумеется, в ее сторону даже не смотрели. В отличие от сестры Насти, которая уродилась в мать – беленькая, курносая и голубоглазая, - Женя была стопроцентной копией отца. Нос рулем, темно-карие выпуклые глаза, черные курчавые волосы. Да еще и неистребимая картавина: «таки здгаствуйте». Типичная такая Сара.

В институт удалось поступить только на заочное отделение. Там-то она своего Ваню и встретила. Ваня Васильев и Женя Шлиманович. Просто сладкая парочка. Разумеется, все думали, что он планирует уехать в Израиль. Прикалывались, сделал ли обрезание. Даже мама удивилась. Хотя Настя тоже вышла замуж за русского. Но Настя – другое дело, ее и за еврейку-то никто не принимал.

Ваня после окончания института – а учились они на истфаке педагогического – работать по специальности не стал. Как и Женя. Тут их цели совпадали: просто иметь диплом о высшем образовании, неважно какой. Потому что это надо для карьеры. Но если Женя благополучно получила пять рублей прибавки к зарплате, то Ваня вообще не знал, что со своим синекожим сокровищем делать. Разве что в сундучок положить. Работал он каким-то ассистентом на радио, и повышать в должности после окончания института его никто не спешил. Обидевшись, Ваня ушел и с тех пор мыкался в поисках «настоящего дела своей жизни». И нигде дольше года не задерживался. Уволившись с очередного места, он какое-то время хандрил и валялся на диване, обвиняя весь свет в крайней к нему несправедливости. До тех пор, пока не появлялся участковый с грозным напоминанием о необходимости немедленного трудоустройства, иначе… Ваня тяжело вздыхал и куда-нибудь пристраивался. То завхозом в школу, то подсобником на почту.

Самое удивительное, что при таких взглядах на жизнь Ваня и капли в рот не брал. Но Женя думала, что лучше бы уж он пил. Потому что у него была другая «специализация»: он философствовал. После школы Иван поступал на соответствующий факультет университета, но благополучно провалился. Отслужив в армии, повторять попытку не стал, перейдя в разряд любителей. Он витийствовал всегда и везде, по поводу и без повода. На диване и в ванне, на улице и в транспорте. Если во время учебы в институте Женя, слушая его, млела и считала невероятно умным, то вскоре после замужества стала звать его про себя пустозвоном. А еще через какое-то время первая часть этого эпитета сменилась другой, не совсем приличной. Он начал ее активно раздражать. Даже под свои неудачи на супружеском ложе, кстати, довольно частые, Иван умудрялся подвести прочную теоретико-философскую платформу.

Евгения Григорьевна прыснула, вспомнив, как ее Ванька, рыхлый, белокожий, ерошил свои похожие на одуванчиковый пух волосы, подтягивал повыше подушку и заводил высоким, немного гнусавым голосом: «Женюра, не все так просто в отношении мужчины и женщины в наше непростое время»…

Она от природы была спокойной и терпеливой. К тому же очень хотела родить ребенка. Но ничего не получалось. Один выкидыш, второй, третий… К тридцати пяти она совсем уже отчаялась и махнула рукой. Живут же люди и без детей. И вдруг совершенно неожиданно забеременела. Пролежав на сохранении ровно четыре месяца, Евгения Григорьевна родила здоровенького мальчика, точную копию мужа.

Но муж, похоже, не слишком был рад этому событию. Орущий и пачкающий пеленки Костик мешал ему решать мировые проблемы, да еще в придачу отвлекал на себя внимание единственного его слушателя – жены. К тому же ему все труднее было находить себе очередное «рабочее» пристанище. Все чаще он стал намекать Евгении, что, может быть, и правда стоит подумать о земле предков? Но тут она была незыблема, как скала: ни за что и никогда!

Начались скандалы. Масла в огонь подливали мамаши с обеих сторон. Ее мать, активно не любившая зятя, торжествовала: «Вот, я же тебе говорила!» Свекровь, точно так же не терпевшая Евгению («Что, не мог себе русскую найти?!»), вдруг резко полюбила всех евреев скопом и встала на сторону сыночка, категорически осуждая невестку: как же это она не хочет на историческую родину!

В конце концов ее терпение лопнуло, и она подала на развод. Иван в суде требовал разделить имущество на идеально равные части, сражаясь за каждую чайную ложку. Однако квартиру Евгения получила от института, муж даже не был в ней прописан. Полученный ею же дачный участок тоже удалось отстоять.

Больше Евгения Григорьевна замуж не вышла, хотя кое-какие кавалеры иногда и появлялись. Не хотела для сына отчима. Утешала себя, что и другие члены их семьи несчастливы в браке. Братья Валера и Кирилл развелись, двоюродный брат Андрей тоже. А те, кто еще не проделали это, вели, мягко говоря, не самую приятную жизнь. А младшее поколение! Галя, видимо, останется старой девой, Света развелась, Марина вышла замуж за какого-то дикого кобеля. Старый холостяк Дима, Настин сын, в тридцать четыре года женился на такой оторве, что даже видавшая виды баба Фира опешила. Ее Костик жениться не торопится, все выбирает.

Да… Галка говорит, что семья их проклята. Иудино племя. Что ж, может быть, и так. Единственные, у кого, вроде бы, все хорошо, - Зоя и Илья. Только вот детей нет и быть не может. Взяли из детдома девочку, Катеньку, хорошенькую, здоровенькую, не могли нарадоваться. А через год трехлетняя Катюша заболела свинкой. Обычная детская хворь осложнилась менингитом, и через неделю девочки не стало.

Иудино племя… Как мать орала, когда они с Иваном назвали сына Костиком. Тогда Ваня настоял на своем, и мать два года с ними не разговаривала, даже внука видеть не хотела. Из завещания вычеркнула. Женя ничего понять не могла, пока дядя Изя не объяснил, в чем дело. Она была потрясена. И какая злость тогда у нее поднялась – и на мать, и на бабку. Да и сейчас – нет-нет, да и всколыхнет. Мать живет себе, как червяк в яблоке, ни забот, ни хлопот. Никого не любит, ничем не беспокоится. Вот и юбилей этот – ничего хорошего от него Евгения Григорьевна не ждала.

- Мамуля, все в порядке?

Из комнаты выглянул Костик – высокий, чуть сутуловатый. Светлые пушистые волосы, немного впалые щеки, круглые очочки под Джона Леннона. И вечно смущенная улыбка.

- Да, Костик. Просто устала. Такая жара, просто невозможно.

- А-а. А то слышу, дверь хлопнула, и тишина.

- Ужинать будешь?

- Да нет, - отказался он. – Перекусил уже.

- Ну тогда и я не буду, - с облегчением вздохнула Евгения Григорьевна. – Так устала сегодня, пойду лягу. Потом чаю попью. Ты не забыл, завтра к бабушке ехать.

- Ой! – страдальчески сморщился Костик. – Мам, может, ты сама съездишь? У меня зуб болит. Кажется, даже щеку раздуло.

Его левая щека действительно припухла.

- Это же флюс начинается! – испугалась Евгения Григорьевна. – Надо к зубному. Срочно!

- Ну уж нет, к первому попавшемуся не пойду! – уперся сын. – А Любовь Петровна будет только в понедельник. Потерплю. Сделай мне коры дубовой пополоскать.

- Ладно, полежу немного и заварю, - она встала с банкетки, надела тапки. – А может, все-таки?.. Бабушка так тебя любит. К тому же она за твою учебу платит.

- Мамулик, - Косят сморщился еще сильнее. – То, что баба Фира платит за мою учебу, - это одно. А вот то, что она меня якобы любит, - извините-подвиньтесь. Ты прекрасно знаешь, что она никого не любит, кроме себя. «Никто меня не любит так, как я», - это про нее.

- Костя, она же все-таки моя мать! – нахмурилась Евгения Григорьевна.

- Глубоко сочувствую. Ладно, так уж и быть, поеду. Иначе она тебя потом сожрет. Но имей в виду, я делаю это, глубоко страдая.

Отвесив шутовской поклон, Костик ушел в свою комнату. Евгения Григорьевна – в гостиную, которая считалась «ее». Стянула костюм, нырнула в прохладный шелковый халат, со стоном вытянулась на диване. От жары слегка мутило, мысли о еде вызывали отвращение. Попить бы, да надо идти на кухню. Беспокоить сына не хотелось.

Господи, только бы у мальчишки все хорошо сложилось. После школы сам, без всякого блата, поступил в Военмех, год проучился и ушел. Почему, так толком и не объяснил. Как она с ним носилась, лишь бы в армию не попал. Через знакомых справку достала о несуществующем энурезе. Костик справку порвал и отправился служить. Во внутренние войска, на Урал. А потом мать сама предложила оплатить его учебу в приличном вузе. Костя выбрал Балтийский институт туризма. На четвертый курс перешел. Вроде, все хорошо пока. С ним вообще проблем особых никогда не было. Дай Бог, закончит институт, найдет работу хорошую, женится, внуки пойдут…

В приятных мечтах о будущем Евгения Григорьевна незаметно для себя заснула.

* * *

- Ника, ты вещи собрала?

- Да, - Вероника продолжала листать «Космополитен». На самом деле она и не думала собираться. Но если сказать об этом Димке, он будет долго нудеть, дергая себя за бороденку. Только не это!

Цокая когтями по паркету, подошел Иннокентий – огромный мышастый дог, весь гибкий, нервный, с ногами, похожими на вишневые ветки. Подошел, положил морду на страницы, вздохнул тяжело.

- Не вздыхай, лошадь! – отпихнула его Вероника. – У тебя хозяин есть, пусть он тебя и выгуливает.

Дог, обидевшись, ушел. Вероника, отшвырнув журнал, перевернулась на живот. Безумно хотелось курить. Но Димка, узнав о ее беременности, наложил на курение табу. И если вне дома она еще и могла посмолить украдкой, то в квартире – все, ни за какие коврижки.

И как ее только угораздило, а? От таблеток начала полнеть, а резинки они оба не признавали. «Ах, Ника, я буду так осторожен». Вот и доосторожничался. И что теперь? Аборт Димка категорически запретил делать. Проснулись, видите ли, отцовские чувства. Не надо было ему вообще ничего говорить, пошла бы и сделала. Так нет, наивно подумала, что он тоже детей не хочет, поэтому одобрит и денежек на дорожку даст.

Из агентства выгонят, как пить дать. Не она первая. Эта стерва Илона, старший менеджер, приглядывается уже. «Что это у тебя, Барсукова, за фингалы под глазами? Не залетела часом?» Понятное дело, в прошлом хозяйка подпольного борделя, мадам, так сказать, опытная по этой части. Есть, говорят, агентства, где беременных моделей холят и лелеют, приглашают демонстрировать модели для будущих мам, а потом снимают для журналов с прелестными младенцами. Но как туда попасть, вот вопрос. Особенно если учесть, что окончила она третьеразрядную модельную школу при таком же низкопробном агентстве, где чаще всего приходится не рекламой заниматься, а ложиться под кого скажут.

В школе общеобразовательной она считалась первой красавицей, будущей если не актрисой, то уж фотомоделью точно. Пятьдесят килограммов при росте метр восемьдесят, 90-60-90, что еще надо. Оказалось, что-то надо, потому что ни один театральный вуз не заинтересовался ею даже «через диван». В модели Вероника в конце концов попала, но оказалось, что Наоми Кэмпбелл, Синди Кроуфорд и прочие Клавы Шиффер живут в каком-то совершенно ином модельном раю. Она-то мечтала о роскошных нарядах и драгоценностях, поездках по всему миру, богатых любовниках – как и любая другая глупая девчонка. А оказалось? Каторжный труд, грошовая зарплата и наглые «братки», которые запросто заваливались после показов в раздевалку и тыкали пальцами в приглянувшихся девиц, выбирая развлечение на ночь. Ей было всего восемнадцать, а она уже чувствовала себя неким гибридом матраса и вешалки. Чем, впрочем, и была на самом деле, тут собственные чувства ее не обманывали.

С Димой Зименковым Вероника познакомилась на каком-то скучном то ли фуршете, то ли банкете. Мало того, что он был почти вдвое ее старше, так еще и ростом по плечо. Воинственно торчащая бороденка, скрипучий голосок – натуральный гном. И богатый – тоже как гном. «Дуня, примечай!» – сказал внутренний голос.

Жил гном в огромной трехкомнатной квартире на первом этаже, недалеко от зоопарка. Не сравнить с их конурой в Медвежьем стане, дальнем пограничье между городом и областью. Все стены были густо увешаны картинами, все полки – заставлены разными… штучками. Дима некогда окончил «Муху», на его визитке скромно красовалось: «коллекционер». Там что-то купит, там продаст, где-то посредником поработает, где-то экспертом. О себе он говорил так: «Я убежденный, даже можно сказать, прирожденный холостяк». Это Веронику раззадорило, и она, как ей казалось, одержала над Димой легкую победу. На самом деле, легкую победу одержал он, но Вероника поняла это слишком поздно.

Как-то вечером, недели через три после свадьбы – они только что вернулись из Франции – раздался телефонный звонок. «Ко мне сейчас зайдут мои старые приятельницы, - обрадовал ее Дима. – Будь добра, веди себя прилично».

Через полчаса три приятельницы действительно появились. Что называется, в полсвиста. Из разговора выяснилось, что они где-то что-то праздновали, но недопраздновали и, по старой памяти, завернули к Диме, не зная, что в его жизни произошли некоторые перемены.

- Так вам что, девушки, водки надо? – взорвалась Вероника.

Девицы не смутились. Наоборот, глумливо заулыбались. Одна из них, мелкая и рыжая, сказала, выпустив дым сигареты Веронике в лицо:

- Водка нужна алкоголикам. А мы в гости пришли. К старому знакомому. А вот тебе, девушка, поскромнее надо быть. Уж если вышла замуж за бабки, так сиди себе и молчи в тряпочку.

Вероника от такой наглости просто опешила. А Дима, вместо того, чтобы защитить ее, стоял и ухмылялся в бороду. Опомнившись, Вероника схватила рыжую за блузку, но та больно ударила ее по руке и повернулась к Диме:

- Вот что, Димуля, нам здесь не рады. Лучше уж ты к нам приходи. Накормим, напоим и спать уложим.

- Как раньше, - с явным намеком добавила другая, высокая плотная блондинка.

Когда они ушли, Вероника попыталась было закатить скандал, но Дима схватил ее за длинные распущенные волосы и пригнул головой к столу.

- Наташа права, - спокойно сказал он. – Тебе действительно надо быть поскромнее. Попробуй только рот открыть. Поганой метлой да под жопу. Позабочусь, чтобы ты в подворотне жила и сухою корочкой питалась.

Даже Иннокентий посмотрел на нее с неодобрением. «За что боролась», - говорил его взгляд.

И Вероника смирилась. Ссориться с этой мелкой вонючкой, в друзьях у которого ходила целая свора опасного народу, от ментов до бандосов, она больше не рисковала. Ну, по крупному ссориться. Она брала у него деньги и безропотно укладывалась в постель, терпела всех его богемных приятелей и приятельниц, но тайно мстила. Единственно возможным способом. Дима о ее бесчисленных изменах ничего не знал. А может, и знал, но делал вид, что не догадывается. Потому что и сам ей не уступал. Как бы там ни было, каждый раз с новым любовником Вероника злорадно думала: «Вот тебе! Вот тебе!» Она победно прошлась по Диминым друзьям и деловым партнерам, не обошла вниманием и мужскую половину его многочисленной родни.

И все бы хорошо, но вдруг Вероника влюбилась. Впервые в жизни, если не считать первого школьного увлечения в седьмом классе. Влюбилась глупо и бесперспективно. Но… В него нельзя было не влюбиться. И вот пожалуйста, результат. Она злилась на него, на себя, на мужа, но от этого ничего не менялось.

- Ника, ты мои шорты положила?

- Да!!!

- Серые или зеленые?

- Серые, - наугад ответила Вероника, лишь бы отвязаться.

- А надо зеленые.

В комнату вошел ненавистный супруг, одетый по случаю жары в спортивные трусы с лампасами и распахнутую гавайскую рубаху.

- Я сам положу, - он повернулся в сторону шкафа и увидел лежащую на полу пустую сумку. – Ты что, еще и не начинала собираться? Какого черта врешь-то?

- Меня тошнит, - захныкала Вероника. – Не хочу я никуда ехать.

- Ничего, потерпишь, - отрезал Дима, доставая из шкафа какие-то вещи. – Гулять надо на свежем воздухе, а не торчать целый день в духоте. Собаку и то вывести не можешь. Собирайся, я сказал! – рявкнул он так, что она подскочила от неожиданности и нехотя встала.

Черт бы побрал его бабку вместе с ее юбилеем! Она вспомнила, как на их с Димой свадьбе эта противная старуха в голубом бархате, глядя на нее снизу вверх, ляпнула: «Да, внучек, выбрал ты себе женушку. Оплеуху отвесить – так на табуретку придется забираться». Подарила им картину. Димка, разумеется, был счастлив, а ей-то что? Вот приедут на дачу – и начнется. Тетки его ненормальные будут кудахтать, вспоминать все свои беременности, давать советы, имена младенцу придумывать.

Конечно, она могла бы сделать вид, что ей так плохо, дальше ехать некуда. Но тогда Димка повезет ее к этому мерзкому Павлу Степановичу, гинекологу. А ей надо поговорить с ним. Еще раз поговорить. Поэтому хочешь не хочешь, а ехать придется.

Она-то ему быстро надоела. Побаловались и будя, так он сказал. Вероника тогда сутки проревела в подушку, благо Дима уехал куда-то в область, картину смотреть. А на следующий день купила тест и узнала, что беременна.

«Ну и что?» - пожав плечами, сказал он. «Как что, это ведь твой ребенок», - удивилась она. «Ну и что? – повторил он. – И потом, с чего ты взяла, что мой? Почему не Димкин?»

Тогда она проревела еще сутки. Но не смирилась. Надо просто с ним еще раз поговорить. Серьезно. Он же не понимает, что для нее это все не просто так, думает, мимолетная блажь, интрижка. А она за ним – хоть на край света, голая и босая.

Впрочем, зачем же голая и босая? Ведь если хорошо подумать и сделать по умному, все Димкино будет у нее. У них… Вот если бы он это понял. Родственные чувства? Только не в этой гадючьей семейке. Сколько она от Димки всяких гадостей наслушалась о его родственничках. В том числе и о бабуле, между прочим.

* * *

- Кирилла Федорыча заберем? – спросил Никита, закидывая сумку в багажник.

- Нет, он с тетей Зоей поедет – Света подняла голову от косметички, в которой что-то искала, да так и не нашла.

Вместо этого она вытащила зеркальце и принялась разглядывать себя, то поправляя прядь коротких каштановых волос, то исследуя воображаемый прыщ на вздернутом носу. Пряча улыбку, Никита искоса поглядывал на жену. Разумеется, когда обстановка на дороге позволяла это сделать.

Наконец город остался позади. Невозможно яркое солнце мелькало за деревьями, слепя глаза. Несмотря на открытые окна и сквозняк, в машине было душно. Хотелось поскорее доехать и спрятаться куда-нибудь в тень.

- Я все хотел тебя спросить, да как-то неловко было, - Никита выжидательно замолчал.

- Что? – Света пришла ему на помощь.

Она сидела, откинув голову на подголовник, полуприкрыв глаза, и посматривала в его сторону. Ей нравилось смотреть, как он ведет машину – ловко, уверенно. Никита постукивал пальцами по рулю в такт музыке и улыбался каким-то своим мыслям. Ей вообще нравилось на него смотреть.

- Твоя бабушка совсем не похожа на еврейку. Глаза голубые, нос курносый. Наверно, ее мать была русская?

- Она не еврейка, - лениво усмехнулась Света.

- Эсфирь Ароновна? – не поверил Никита.

- Да никакая она не Эсфирь Ароновна.

- А кто?

- На самом-то деле она Глафира Константиновна. И не Зильберштейн, а Захарьина. Древнющий боярский род. Любимая жена Ивана Грозного была из Захарьиных-Юрьевых, от них, кстати, и Романовы произошли. А наш прадед Константин был из Захарьиных-Кошкиных, другой ветви.

- Так, значит, вы царские родственники? – усмехнулся Никита. – Здорово. А мы все больше из крепостных.

- Ну очень дальние. Просто предок был общий. Боярин Андрей Кобыла. Да и какое это имеет значение?

- Ну, для кого-то, наверно, имеет. Кстати, у меня был один знакомый, Натан Моисеевич его звали, так он представлялся обычно Анатолием Михайловичем. Но вот чтобы наоборот – такого не припоминаю. Или это антибольшевистская маскировка?

- Долгая история, - Света зевнула, прикрыв рот рукой. – Я сама недавно только узнала. Тетя Женя рассказала. А ей – дедушка Изя.

- А дедушку Изю как на самом деле зовут?

- Дедушку Изю зовут Израиль Аронович Зильберштейн. На самом деле. Так рассказывать или нет?

- Я весь внимание.

И Света начала рассказывать, забавно морща нос с едва заметными веснушками и щуря голубые глаза.

* * *

Константин Сергеевич Захарьин родился в Петербурге в 1895 году. Его отец был потомственным дворянином, военным, получившим блестящее образование. Мать, Софья Львовна, умерла в родах. Когда отец погиб в результате несчастного случая на маневрах, Костя остался круглым сиротой. Дальние родственники, особы весьма влиятельные, решили, что мальчик непременно должен пойти по стопам отца, и определили в кадетский корпус. Окончив его, он хотел продолжить военное образование, но тут началась Первая мировая война. Константин мечтал о подвигах и славе, однако в первом же бою был тяжело ранен. О возвращении на фронт не было и речи. Подлечившись, он получил необременительный пост при Главном штабе.

Должность эта была настолько скромной, что после революции он никого своей особой не заинтересовал – ни белых, ни красных. Жил себе спокойно, работая каким-то мелким почтовым чиновником. Казалось, о его контрреволюционном происхождении напрочь забыли. Вот только квартирой пришлось поделиться. Оставшиеся от отца пятикомнатные хоромы на Невском превратились в коммуналку. Константину оставили всего одну комнату, правда, угловую.

Среди получивших ордера был и сотрудник ЧК Арон Зильберштейн. Несмотря на свою страшную должность, он был человеком вполне мирным и даже приятным в обхождении. С соседями ладил, при случае старался помочь, а к Константину питал особые симпатии. Тот к «товарищу» отвращения тоже не испытывал, о классовой вражде старался не вспоминать, не отказывался и от приглашений попить вместе морковного чая с сахарином, поболтать по-соседски. И все же тесной дружбы не выходило: Константин вежливо, но твердо дал понять, что есть определенная грань, за которую заходить нельзя. Это было смело, если не сказать, опасно, но Арон и виду не подавал, что обижен. Впрочем, смелость тут была не при чем. Просто Константин был человеком верующим. Мир рушился, кругом царили кровь, грязь и смерть, но он, как истинный христианин, благодарил Господа за ниспосланные испытания и молил Его простить и вразумить тех, которые, как водится, не ведают, что творят. Именно поэтому он не хотел видеть в Ароне врага и не испытывал к нему ненависти. Но именно поэтому же не мог воспринимать его и как друга. Дело в том, что, не приемля национализма, православная церковь тем не менее предостерегает своих чад от слишком тесного общения с иудеями – последователями иудейской веры. Арон же как раз оказался не только евреем, но и иудеем – его отец был раввином. И хотя сам он отвергал всякую веру вообще, но воспитан был в самых ортодоксальных иудейских традициях и преподанную ему в детстве мораль в глубине души чтил. Будучи человеком весьма неглупым, Арон скоро догадался об истинных причинах сдержанности соседа, но все же по-прежнему приглашал «на чаек».

Арон был еще достаточно молод, всего на пять лет старше Константина, однако весьма споро продвигался по служебной лестнице. Очень скоро по утрам за ним начал приезжать служебный автомобиль с шофером, потом он занял освободившуюся комнату умершей соседки, затем еще одну – таинственно исчезнувшего соседа. И это при том, что многие в те времена жили, что называется, друг у друга на голове. Видимо, сосед занимал высокий пост, но Константин не спрашивал, какой именно.

- Разве тебе не могут дать отдельную квартиру? – вместо этого простодушно удивлялся он.

- Зачем? – точно так же удивлялся в ответ Арон. – Мне и здесь нравится. Вот если женюсь…

Надо сказать, что и тот, и другой были весьма привлекательными молодыми людьми. Причем мужская красота обоих было того сорта, который исключает национальные пристрастия. Одни объясняют это природной целесообразностью, другие – породой. Так или иначе, приходящие к Арону еврейки считали Константина «невероятным душкой», а русские соседки говорили примерно то же самое об Ароне. Причем самой замечательной деталью облика у обоих были глаза – огромные, глубокие, темно-серые у одного и карие у другого.

Жениться оба не спешили. К Арону нередко заходили приятельницы и оставались ночевать. Отношения полов у людей, отменивших Бога и целомудрие, в те годы были более чем вольными. Константин соблюдал себя по-монашески.

Однажды, в начале 1922 года, во время вечерней службы он обратил внимание на одну из певших на клиросе девушек. В Знаменскую церковь рядом с бывшим Николаевским вокзалом Константин ходил каждое воскресенье уже много лет, знал всех постоянных прихожан, но эту девушку никогда раньше не видел.

- Вы не знаете, кто это? – шепотом спросил он у стоявшего рядом церковного старосты.

- Родственница дьякона, - ответил тот. – Сирота. Приехала из-под Пензы. Кажется, Еленой зовут.

Впервые Константин не мог сосредоточиться на словах молитвы, крестился невпопад и все посматривал на клирос. Елена пел чистым искрящимся сопрано, почти не глядя в ноты. Скоро она почувствовала его интерес и засмущалась: то нахмурит тонкие бровки, то поправит выбивающийся из-под платка светлый локон.

После службы он дождался Елену на паперти и сказал – как в воду нырнул:

- Уже поздно. Можно вас проводить?

Через два месяца Арон, встретив Константина на кухне, спросил слегка обиженно:

- На свадьбу-то пригласишь?

- Да мы уже расписались, - смутился тот.

- А почему вместе не живете?

- Сейчас пост. Сразу после Святой венчание, но…

- Я понял, - отрезал Арон и ушел к себе, прихватив чайник.

С появлением в квартире Елены их отношения резко изменились. Возвращаясь со службы – очень поздно, - Арон сухо здоровался и скрывался у себя. Три его комнаты были соединены анфиладой, поэтому он мог попасть на кухню или в туалет, даже не проходя мимо двери Захарьиных. Впрочем, на кухне он все равно появлялся редко, предпочитая есть на службе.

- Странный он какой-то, - говорила Елена. – Честно говоря, я его немного побаиваюсь. Как посмотрит своими глазищами черными, просто мурашки по спине бегут.

Впрочем, и время-то было страшное – тогда еще не знали, что ждет впереди. Только-только закончилась гражданская война, и стало ясно: обратной дороги нет. Но то и дело вспыхивали в разных местах мятежи, и в Петрограде не прекращались чистки. Люди исчезали. В основном те, о которых говорили: «из бывших». Но были еще и шпионы, заговорщики, контрреволюционеры. Настоящие? Никто не знал точно, но на всякий случай верили.

В 1923 году Елена родила дочь. Назвали девочку Глафирой. Константин был счастлив. Арон сухо поздравил, но на «родины» не пришел. Он вообще стал приходить домой нечасто. Елену это обстоятельство только радовало.

На следующий день после Глафириных крестин в дверь комнаты постучали. Константин был на почте, Елена только уложила дочку спать. Вошел Арон – в защитном френче, туго подпоясанном ремнем, и галифе, заправленных в сапоги. Подарив для младенца серебряную ложечку, он перешел к делу:

- Послушай, Леночка, я хочу сделать тебе достаточно щекотливое предложение. Только не отказывайся сразу, подумай.

Елена насторожилась, маленькая Фира, словно почувствовав неладное, проснулась и закряхтела.

- Я предлагаю тебе выйти за меня замуж.

- Вы что, с ума сошли? – Елена опешила.

- Я же просил, не отказывайся сразу, сначала послушай. Все бумаги на арест твоего мужа подписаны. Я своей властью могу придержать их, но не надолго. Недели на две, максимум. Думаю, этого времени хватит, чтобы развестись с ним и зарегистрировать брак со мной. Девочку вашу я удочерю.

- Но…

- Никаких «но» быть не может. Твой муж участвует в заговоре церковников против советской власти. Результат один – расстрел. Ты, Леночка, если откажешься, отправишься за ним. Муж и жена – одна сатана. Ты верующая, в церкви поешь, племянница дьякона. Вполне достаточно.

- Убирайтесь вон! – опомнилась Елена.

Арон усмехнулся, встал и пошел было к двери, но вдруг резко повернулся, схватил Елену за плечи и прижал к стене. Его черные, горящие неведомым пламенем глаза оказались радом с ее глазами, прозрачно-голубыми.

- Дура! – прорычал он и, причиняя ей боль, впился губами в ее губы. Она пыталась сопротивляться, но силы были слишком неравными. – Вы все обречены. И ты, и твой муж, и твоя дочь. Я хочу тебя спасти. Я тебя полюбил, как только увидел. И мне плевать на твоего Бога, на твою церковь, на все. Я знаю, вы, христиане, хотите быть мучениками. Но, может, твоя дочь не хочет быть мученицей. Подумай о ней. Подумай! И соглашайся. Ты ничего не можешь изменить. Если скажешь мужу хоть слово и он попытается скрыться, его все равно найдут, но тебя расстреляют первой.

И он снова стал целовать ее, все крепче и крепче прижимая к себе.

- Скажи «да»! – настаивал он.

И Елена сдалась.

Вечером, когда Константин вернулся с работы, она, не глядя ему в глаза, сказала, что уходит от него. К соседу. Что они давно друг друга любят. И что Глафира – его дочь.

Елена ожидала чего угодно: упреков, криков – но только не ледяного молчания. Константин сел на кровать, сложил руки на груди и тяжелым неподвижным взглядом следил, как она собирает вещи.

«Я делаю это ради Фирочки», - твердила про себя Елена.

Не прошло и нескольких дней, как ее брак с Константином остался в прошлом. Она стала Еленой Михайловной Зильберштейн. Арон официально удочерил Глафиру, девочку записали еврейкой и дали ей новое имя – Эсфирь, чтобы не нужно было привыкать к новому сокращению.

Константин с Еленой не разговаривал. Старался уходить пораньше и приходить попозже – как раньше Арон. Сталкиваясь с кем-нибудь из них в коридоре или на кухне, молча отворачивался.

«Ничего, потерпи еще несколько дней», - успокаивал Елену Арон.

Сжав зубы, она терпела, хотя и с большим трудом. «Скорей бы!» – стучало в голове, когда Константин встречался ей в коридоре. Невыносимо было смотреть на него, любимого, которого она предала. Невыносимо было знать, что ему осталось жить совсем немного, - знать и молчать. Ведь он мог хотя бы по-христиански подготовиться к смерти, если не оставалось ничего другого. Но страх, липкий, животный страх, был сильнее любви и совести. Страх за себя – чего там скрывать! – и потом уже за дочь. Арон был ей неприятен, но страх побеждал и это чувство.

Константина забрали ночью, через две недели. Арон участвовал в аресте, Елена сидела на постели, накинув шаль поверх сорочки, и тихо плакала. Выйти в прихожую и увидеть бывшего мужа в последний раз она не решилась.

Они заняли четвертую освободившуюся комнату. Последняя оставшаяся соседка, пожилая уборщица Катя, которая жила с хромой дочкой Феней, демонстративно не замечала Елену, хотя раньше была к ней очень приветлива. Целыми днями Елена неподвижно сидела в одной из комнат – той, которая раньше принадлежала Константину. И даже плач дочки не сразу мог вывести ее из оцепенения.

Однажды к ней зашла одна из подружек по клиросу и сказала, что дядя просит ее зайти. За те месяцы, которые прошли со страшного дня, безжалостно перечеркнувшего ее жизнь, Елена ни разу не была в церкви, словно считая себя нечистой.

Дядя был болен, лежал в постели. Елена робко присела на шаткий табурет.

- Там, на столе, письмо от Кости, - заходясь кашлем, сказал старый дьякон. – Возьми, прочти.

- Что?! – прошептала Елена и потеряла сознание.

Оказалось, что Константина, не обвиняя ни в чем серьезном, просто выслали из Петрограда как «потенциальный контрреволюционный элемент». Местом жительства ему определили село Терса под Саратовом, запретив выезжать оттуда. Он писал, что устроился вполне сносно, нашел работу, спрашивал, не слышно ли чего о Елене и дочке.

Захлебываясь слезами, она рассказала дяде о том, как все произошло.

- Не зря ведь Костя ему не доверял, - твердила она. – Ведь он…

- Подлость и предательство, Лена, вне профессии, народности и вероисповедания, - резко перебил ее дядя. – Думаю, ты поняла, что я имею в виду. Но Господь милостив, все еще можно исправить.

Ничего исправлять Елена не стала. Страх оказался сильнее. А еще – комфорт и достаток, которые затягивали, как тина – теплая, вязкая и дремотная…

* * *

Света замолчала, глядя в окно.

- И что было дальше? – не вытерпел Никита.

- Дальше? Смотри, уже почти приехали. Сейчас направо. Дальше у них родился дедушка Изя. Он с рождения очень тяжело болен. Какая-то редкая нервная болезнь. Ничего-ничего, а потом вдруг ни с того ни с сего страшные боли и судороги во всем теле. Жена его умерла молодой, всего тридцать шесть лет было. У них двое детей – Андрей и Анна. У дяди Андрея сын Вадим, он учится в Англии, но должен, вроде, приехать. А у тети Ани дочь Галя. Так, теперь сразу за мостом направо и вдоль речки.

- А твоя бабушка, она знала обо всей этой истории?

- Узнала, но уже взрослой, когда Арон Моисеевич умер. Ей тогда уже около тридцати было. Дед Изя узнал гораздо раньше, мать ему рассказала по секрету. А потом уже от него узнала тетя Женя. И все остальные. Бабушка очень тяжело все пережила, она-то Арона Моисеевича любила, считала родным отцом. А прабабушка Лена так его и не простила, хотя прожила с ним столько лет. Говорят, когда тетя Женя назвала сына Костей, с бабой Фирой просто истерика приключилась, она с ними даже разговаривать не хотела. Вон там видишь часовню на пригорке? От нее до дома ровно полкилометра. И знаешь, Кит, что самое интересное?

- Что? – Никита с интересом взглянул на Свету и тут же перевел взгляд обратно на узкую пыльную дорогу, бегущую по-над речкой, пересохшей до размеров ручья.

- Баба Фира в чем-то повторила судьбу матери. Ее первый муж, кстати, родственник Арона Моисеевича, был очень крупной торговой шишкой, вроде, замминистра или наркома – как там это раньше называлось? Они тогда в Москве жили, у них было две дочки – тетя Женя и тетя Настя, она уже умерла. Так вот муж этот ее нахапал столько, что даже завели уголовное дело. И что ты думаешь, баба Фира как-то уговорила его фиктивно развестись. Мол, если посадят, то хоть имущество не конфискуют. А может, он ее уговорил, точно не знаю. Даже из квартиры выписался. А когда его посадили на пятнадцать лет, она ему даже не написала ни разу. И через год выскочила замуж за деда Федю. Очень богатого и на пять лет моложе ее. И у них было еще трое детей – дядя Валера, тетя Зоя и папа. А когда дедушку после инсульта парализовало, бабушка спихнула его в интернат для хроников. И даже не навещала. Ему, конечно, сиделка нужна была, уход постоянный, но при ее-то деньжищах это и дома можно было организовать. Тетя Зоя и папа предлагали его к себе забрать, но она уперлась, как баран.

- Да-а, приятная у тебя бабушка, нечего сказать, - покачал головой Никита, притормаживая, чтобы не влететь в огромную яму на месте высохшей лужи. – Ты уж извини, но она мне еще тогда, на свадьбе, не слишком понравилась.

- Можешь не извиняться, - жестко усмехнулась Света. – Ты думаешь, ее хоть кто-нибудь любит? У нас в семейке вообще никто никого не любит, за редким исключением. Родители грызутся с детьми, мужья с женами, братья с сестрами. А баба Фира – что-то вроде катализатора, везде лезет и маслица в огонь подливает. Например, мне она без конца зудела, что Женька – просто мерзавец, мало того, что пьет, так еще и по бабам бегает. Я уже потом узнала, что примерно в том же духе она говорила и ему. Сочувствовала.

- Зачем?

- Ну не нравился он ей. Понимаешь, ей никто не нравится. Так она ведь прямо не скажет, начнет исподтишка пакостить. Раз словечко, два словечко – будет песенка. Ко всем разводам в нашей семье баба Фира свою птичью лапу приложила. А кто еще не развелся, тех она к этому пихает. Мы для нее просто марионетки. Она дергает за веревочки и смеется. А мы плачем. Ты подожди, она еще и к тебе подъедет. Кто ты такой, подумаешь, отставной полковник.

- И все терпят ее, потому что надеются на богатое наследство? – ехидно уточнил Никита.

- Вроде того, - нехотя согласилась Света.

- А с чего она вдруг такая богатая?

- С мужа по нитке – бабушке рубашка. Впрочем, что-то еще от Арона Моисеевича осталось. Про первого мужа я уже говорила, дед Федя известный ювелир был, международного класса. Потом удачно деньги вложила, бизнес наладила. Деловая вумэн. Сейчас только сидит и деньги лопатой гребет, ни черта не делая.

- И что же у нее за бизнес?

- Ну, во-первых, каких у нее только акций нет. А во-вторых, своя фирма. Я толком не знаю, как это называется. Короче, суть в том, что она подобрала самых крутых бизнес-ангелов…

- Кого-кого? – удивился Никита.

- Ну, это сленг такой. Есть венчурные компании, которые скупают малоизвестные разработки и раскручивают. А бизнес-ангелы – это обычно одиночки, которые сильно рискуют – подбирают на первый взгляд бредовые идеи или разработки на стадии опытного образца. Четыре из пяти приносят только убытки, зато пятая эти убытки покрывает и дает прибыль. Вот она таких ангелов и собрала вместе. Разработки покупают, чаще всего за символическую сумму, потому что авторы и этим счастливы. А патенты либо сами держат, либо продают за бугор за бешеные бабки. Ну все. Вот он, дом. Машины мы ставим «на выгоне», видишь, площадка огороженная. Кажется, мы первые. А вон и баба Фира на крылечке. Господи, что это на ней за спасательный жилет напялен?

2.

Эсфирь Ароновна, одетая в длинное ярко-оранжевое платье с разрезами по бокам, сидела на крыльце в шезлонге и всматривалась вдаль. Никого. Еще слишком рано. Сбор назначен на три часа, к позднему обеду, а еще только два. Августовская жара давила, не давала вздохнуть полной грудью. Надрывно и тревожно стрекотали кузнечики, удушливо пахло цветами и скошенной травой. Побежденная зноем зелень поблекла, уступив яркостью всем оттенкам синего и голубого – искрящейся речки, бездонного неба и главкам часовни во имя Феодора Стратилата, построенной по завещанию покойного мужа Эсфири Ароновны.

В гостиной работал кондиционер, но она предпочла душноватую тень веранды. Кто знает, сколько еще осталось смотреть на мир. Сегодня ей исполнилось восемьдесят. Никто из родных столько не прожил, разве что брату скоро исполнится семьдесят восемь. Но Изя инвалид, а она по-прежнему до неприличия здорова. Разве что сердце иногда покалывает, если случится сильно понервничать. Но такое редко бывает. Ничего-то ее уже по-настоящему не волнует.

Эсфирь Ароновна встала, потянулась, расправила складки платья, с удовольствием подумала, что такой фасон не каждая молодая девчонка осмелится надеть. Со спины или издали ее все еще принимали за девушку: прямая, стройная, все, что нужно, по-прежнему на месте. Конечно, кое-где поработал скальпель пластика, да какая разница. Вот с лицом сложнее. Тут уж что можно было подтянуть или выровнять, давно подтянуто и выровнено. Но и время на месте не стоит. Как ни старайся, молодость не вернешь. Сколько раз она видела гладкие холеные мордашки на расплывшихся дряблых телесах. А у нее наоборот – на стройной молодой фигуре лицо ухоженной старушки. Ну и ладно, переживать еще из-за этого!

- Эсфирь Ароновна, красное вино уже доставать? – неслышно подошла домработница Полина, высокая полная женщина лет сорока, одетая в тесноватое зеленое платье.

- Попозже, - не поворачиваясь, ответила Эсфирь Ароновна. – А то слишком согреется. Наверно, градусов двадцать восемь, не меньше.

- Тридцать! И ни облачка. Правда, к ночи грозу обещали. Парит сильно, может, и натянет.

Эсфирь Ароновна с удовольствием представила, как ее разлюбезные детки, внуки и племянники потеют в своих консервных банках, которые они гордо именуют автомобилями, и во все корки кроют дорогую бабулю вместе с ее юбилеем. И никто ведь не посмел отказаться, сославшись на неотложные дела или болезни. Вадик даже из Англии приехал, где, впрочем, учится на ее денежки.

Она даже и не пыталась сделать вид, что любит кого-то из своих дорогих наследничков. Может быть, потому, что и мужей своих не любила. Первого, Гришу, ей буквально навязала мать. Ей тогда нравился одноклассник Валера. Ничего у них такого не было, гуляли, целовались украдкой. Он погиб в декабре 41-ого под Ленинградом. Она и поплакать-то толком не успела, а мать ее уже с Григорием познакомила. Ей восемнадцать, ему – тридцать шесть, а на вид и все сорок.

«Что ты себе думаешь, дура, - орала мать. – Ты же за ним будешь, как за каменной стеной. Война идет, что с нами дальше будет – неизвестно. Даже если и победим, мужиков будет по одному на сто баб. Будешь тогда кобениться, за первого встречного безногого пьяницу выскочишь, а то и вовсе в девках останешься вековать. А тут такой человек за тебя сватается. И не чужой нам».

Григорий Шлиманович действительно был каким-то родственником отца. Отчима… Она так и не смогла думать об Ароне Моисеевиче как об отчиме. И мать не простила – за то, что рассказала ей все. Уж лучше бы не знать ничего. Ни об отце, ни о матери, ни об… отчиме.

Тогда они уже жили в Москве – перебрались перед самой войной. Отец шел в гору – к грозно сияющим вершинам НКВД. Возможно, шел по трупам – они об этом не думали.

Эсфирь Ароновна вспомнила их квартиру в знаменитом «доме на набережной» – три огромные комнаты с высоченными потолками, стрельчатые арки дверных проемов, обилие тяжелых бархатных драпировок с кистями. И Григорий – на фоне всего этого великолепия. Буйно кудрявая смоляная шевелюра, влажно блестящие глаза за стеклами очков с прямоугольными стеклами, крупный, словно живущий своей особой, самостоятельной жизнью нос. Он носил защитного цвета тужурки и зеркально сверкающие сапоги. Эсфирь чувствовала себя рядом с ним неуютно, она ежилась под его пристальным, жестким взглядом, как на холодном ветру.

Родители давили на нее, Григорий приезжал почти каждый день с роскошными подарками. Она сопротивлялась, сколько могла, потом устала. Свадьбы по военному времени не было, просто расписались и устроили праздничный ужин. Григорий поселился в их квартире.

Он часто летал в блокадный Ленинград – его должность была связана с продовольственным снабжением.

- Это тебе, - вернувшись из очередной поездки, Григорий достал из портфеля сафьяновый футляр. – Примерь.

На черной бархатной подкладке лежали золотые серьги с каплевидными искрящимися бриллиантами и такая же брошь.

- Какая красота! – восхищенно ахнула Фира. – Откуда это?

- Оттуда! – цинично усмехнулся Григорий. – И всего-то две буханки хлеба.

Бриллианты словно потускнели.

- Но ведь это же… Как ты можешь?

- А что такого? И мне выгодно, и бабе той тоже. В Ленинграде две буханки хлеба без карточек – просто манна небесная.

Он продолжал привозить драгоценные украшения, безделушки, свернутые в трубки картины. Квартира все больше и больше становилась похожей на музей. Фира задыхалась среди этих вещей, которые казались ей мертвыми, как и их хозяева. Почему-то она не сомневалась, что люди, у которых ее муж за жалкую цену скупал их сокровища, уже погибли от голода или бомбежки. Она возненавидела Григория – его сытое, самодовольное лицо, циничную усмешку, его жадные руки с длинными и тонкими, какими-то хищными пальцами.

Однажды Фира ехала куда-то вместе с мужем и неожиданно для себя заметила, как смотрит на нее персональный шофер Григория, молоденький парнишка по имени Кирилл - жадно и восхищенно. Она присмотрелась и увидела, как подрагивают его руки, как алеют из-под пилотки уши. В самой глубине живота вдруг разлилось преступное тепло.

Через некоторое время Кирилл повез ее к матери, жившей с Изей на казенной подмосковной даче. На обратном пути их застала гроза, остановились переждать… Фира отдалась ему легко, без малейших угрызений совести, на заднем сидении автомобиля, где всего несколько часов назад сидел ее важный государственный муж.

Их с Кириллом тайные встречи продолжались несколько месяцев, а потом, несмотря на всевозможные предосторожности, Григорий обо всем узнал. Жену он избил – сильно, но аккуратно, чтобы не осталось синяков. А шофера отправил на фронт – на передовую.

Фира решила, что непременно уйдет от мужа. Но только тогда, когда будет готов запасной аэродром. И надо же такому было случиться – не успел появиться на горизонте подходящий объект, как она поняла, что беременна. Нежеланная дочь словно понимала, что мать не рада ее появлению на свет, росла хилой, болезненной и капризной. И отчаянно некрасивой, что тоже раздражало Фиру. Впрочем, гораздо больше раздражала отсрочка в планах, не говоря уж об их осложнении. А когда родилась вторая дочь, она и вовсе пала духом.

Однако не надолго. Оставив дочерей на попечение няньки, Фира с головой ушла в омут светских удовольствий. Война кончилась. Кто-то жил трудно – но только не она. Григорий менял посты, как перчатки, - один важнее другого. Они становились все богаче и богаче.

Как-то раз, рассказывая жене о сослуживце, от которого ушла жена, Григорий заметил, что, на его месте, не дал бы этой гадине ни копейки. Фира сделала вид, что ее это абсолютно не касается. И в тот же день поехала к отцу на Лубянку. Он и присоветовал ей хитрый план, рьяно приступив к его выполнению. Разумеется, не сразу, а лишь после того, как Фира намекнула, что супруг имеет любовника и тайком нюхает кокаин. Ничего этого, разумеется, Григорий не делал, у него и любовниц-то отродясь не было, но Фира что угодно придумала бы, лишь бы избавиться от надоевшего до смерти мужа, а Арон Моисеевич поверил каждому слову ненаглядной доченьки.

Дальнейшее было делом техники. Когда Григорий понял, что попал в опалу и вряд ли избежит тюрьмы, если не хуже, одного-двух тонких намеков хватило, чтобы он сам заговорил о разводе – фиктивном, разумеется! – не догадываясь, что жена только об этом и мечтает.

Деньги, облигации, драгоценности, роскошная квартира – все осталось ей. Можно было и замуж-то не выходить, так нет, понесла же нелегкая в Питер – погулять, развеяться. И познакомилась в театре с Федором Пастуховым. Ей двадцать семь, ему – двадцать два. Щенок сопливый, с наивными серо-голубыми глазами и розовой кожей, просвечивающей сквозь коротко подстриженные светлые волосы.

Федор пригласил ее в дорогой ресторан, потом они гуляли по ночному городу. Фира не слишком-то прислушивалась к его восторженной, похожей на горный поток болтовне, но все же сумела вычленить, что Федор – сын известного ювелира и сам учится ремеслу. Поэтому и согласилась встретиться еще раз.

А потом Федор вместе с отцом, нестарым еще вдовцом с породистым лицом и удивительно красивыми руками, приехал в Москву – знакомиться с ее родителями и свататься. Фира просто онемела от изумления – ни о чем таком у них с Федором в Ленинграде и речи не шло, всего-то два дня скромного платонического знакомства. Она, разумеется, хотела отказаться, тем более Федор ей не слишком понравился, только слова подбирала, чтобы сделать это повежливее, но Иван Алексеевич отозвал ее в другую комнату.

- Выходи за Федьку, Фирочка, - сказал он, прикрыв дверь. – Совсем парень голову потерял. Не ест, не спит, только о тебе и говорит. А ты и впрямь… красавица.

От его оценивающего, очень мужского взгляда Фира покраснела. Она действительно всего была красива, в мать, но после рождения Насти расцвела настоящей зрелой красотой: стройная фигура с мягкими округлыми формами, сияющая прозрачная кожа, водопад пшеничных волос, с которыми никак не могли справиться шпильки. Глаза с легкой раскосинкой отливали бирюзовой эмалью, нежно-розовые губы всегда чуть приоткрыты, словно готовые к поцелую, а носик пикантно вздернут, и тонкие ноздри подрагивают, как у чистокровной лошадки.

- Но я… - неожиданно робко пробормотала она, отводя глаза.

- Соглашайся! – жарко зашептал Иван Алексеевич прямо ей в ухо, щекоча щеку мягкой светлой бородой. – Будешь жить, как королева. Ну?

Не желая соглашаться, Фира, тем не менее, почему-то никак не могла сказать «нет». От него исходила такая сила, что она задрожала. Колени стали ватно-слабыми, чтобы не упасть, пришлось прислониться к стене.

- Дай руку! – властно приказал он, и Фира безвольно подчинилась.

Иван Алексеевич достал из кармана пиджака и надел ей на палец золотое кольцо с искусно ограненным в виде цветка сапфиром.

- Это я сделал для помолвки, - все так же жарко прошептал он ей в ухо. – Но если бы я знал… Черт подери, если бы не Федька, я бы сам на тебе женился. Пошла бы за меня?

Продолжая мелко дрожать, она молчала не в силах сказать ни слова. Отец Федора смотрел на нее с дерзкой усмешкой. Он был похож на сына – вернее, сын на него, - но только ярче и сильнее. И глаза – пасмурно-серые, с тяжелым, холодным взглядом. Смотреть в них было трудно, а не смотреть, отвернуться – еще труднее.

- Вышла бы! – уверенно сказал Иван Алексеевич и провел пальцем по ее щеке, от чего у Фиры зазвенело в ушах. – Но не могу. Сын есть сын, ничего не попишешь. Но мы эту проблему, думаю, решим как-нибудь. Так что, пойдем порадуем жениха?

Облизнув пересохшие губы, Фира неуверенно кивнула.

Потом была свадьба – бестолковая, с каким-то купеческим размахом. Шампанское рекой, две ее дочки в длинных платьях, с букетиками розовых бутонов и фрезий. Федор – краснеющий и потеющий. И взгляд Ивана Алексеевича, которые преследовал ее везде, каждую минуту – пристальный, чуть насмешливый, сквозь легкий прищур. От этого взгляда внутри все обмирало и наливалось тяжелым теплом.

Оставив Женю и Настю на попечении матери, молодые уехали в Ленинград. И в первую же ночь, когда Федор заснул, Фира пришла в комнату Ивана Алексеевича.

Эсфирь Ароновна зябко передернула плечами, словно перенеслась вдруг в тот длинный темный коридор, по которому – в одной прозрачной ночной сорочке – кралась, ступая на цыпочки, к тонкой полоске света, пробивающейся из-под дальней двери.

Свекор нисколько не удивился – как будто ждал ее. «Что, слабоват Федька? – усмехнулся он, кладя на тумбочку книгу, которую читал. – Да уж, куда ему с такой бабой сладить. Ну, иди сюда».

Зажмурившись, Фира нырнула под одеяло, зная уже, что будет ненавидеть этого человека всю свою жизнь – за власть над собой. Да, будет ненавидеть – и подчиняться. Подчиняться и ненавидеть.

Федор был похож на серенький летний дождь: ровный, монотонный, привычно-раздражающий. Да, он был добр и заботлив, умен и талантлив – Фира не спорила. Но она ни капли, ни капельки его не любила. А при таком раскладе мужчина может быть сплавом Аристотеля, Шекспира и мистера Вселенная, но вызовет лишь глухую досаду. К тому же покойная мать Федора была женщиной верующий, в вере воспитала и сына. К ужасу Фиры, которая, согласно общепринятому мнению, считала, что в Бога верят исключительно старые и убогие, муж захотел венчаться. И даже спросил у приехавшей с девочками тещи, как по ее мнению, не согласится ли Фирочка принять крещение.

Вот тут-то все и открылось. Арон Моисеевич умер за несколько месяцев до свадьбы, поэтому мать и решила обо всем рассказать.

Фира рыдала, кричала и падала в обморок. Федор метался по квартире с нашатырем и сердечными каплями. Мать сычом сидела в углу с видом оскорбленной добродетели. И только Иван Алексеевич хладнокровно наблюдал за скандалом, пряча в бороду усмешку.

К счастью, вопрос о венчании как-то отпал сам собой. Федор по воскресеньям и праздникам исправно ходил в храм, смиренно терпел ее насмешки, молился и соблюдал посты.

- Прости, - говорил он Фире, целомудренно отодвигаясь на край супружеского ложа. – Сейчас нельзя.

- Да-да, я понимаю, - фыркнув, кивала она.

А дождавшись, когда он заснет, уходила к Ивану Алексеевичу. Быть пойманной на месте преступления Фира не боялась: Федор спал так крепко, что вряд ли его разбудил бы даже выстрел из гаубицы.

Через год родился Валера. Кто был его отцом, Фира точно не знала, но подозревала, что не муж. А уж близнецы Зоя и Кирилл и вовсе были копией «деда». С каким-то темным злорадством она думала о том, что Федор считает своими детьми единокровных братьев и сестру.

Иван Алексеевич умер от сердечного приступа в 60-ом, когда близнецам исполнилось всего пять лет, - совсем еще нестарым. Федор оказался единственным наследником изрядного состояния, а талантом он намного обогнал отца. За украшения, выходившие из-под его тонких, легких пальцев, платили очень большие деньги, богатые дамы записывались в очередь и на все были готовы, лишь бы получить колечко или серьги «от Пастухова». Он и для жены делал украшения, но та редко носила их, равнодушно складывая в шкатулку.

Деньги к деньгам – они богатели, и никакие экономические катаклизмы не могли этому помешать. Федор вкладывал деньги с умом, и они неизменно возвращались к нему с прибылью. Даже в те годы, когда понятие «частный капитал» было исключительно ругательным. А уж с началом «перестройки» - и говорить нечего.

Раздражало – особенно! – Фиру то обстоятельство, что Федор огромные суммы тратил на благотворительность. С годами его религиозность стала еще сильнее, и это ее просто бесило. Федор крестил детей, а потом и внуков, пытался водить их на службы, рассказывать о Боге, но Фирины ядовитые насмешки сделали свое дело, ничего у него не вышло. Только из внучатой племянницы Галины, словно в насмешку, получилась отвратительная святоша.

Умирал Федор долго и мучительно, после инсульта его разбил паралич. Фире действовали на нервы его капризы, вонь от испачканных простыней – и, хотя дети были против, она сдала мужа в больницу для хроников. Как досадную помеху. Как старую, не нужную больше вещь. Он и на самом деле давно был ей не нужен. Все дела вот уже несколько лет она вела сама.

Завещание Федора буквально вывело ее из себя. Нет, он все оставил ей, но только с одним условием: истратить определенную – очень даже немаленькую! – сумму на постройку недалеко от их нового загородного дома под Волховом часовни во имя его Ангела – великомученика Феодора Стратилата. И вот теперь она должна терпеть соседство этой уродливой деревянной постройки, где по праздникам приезжий священник служит обедню и поминает «благоустроителей храма сего» - Федора и ее, рабу Божию Глафиру.

Эсфирь Ароновна встала, одернула платье, купленное на прошлой неделе в Стокгольме, куда она летала по делам своего холдинга. От платья – не помялась ли юбка? – мысли плавно перетекли к делам. Самой ей уже не было особой нужды проверять ежеминутно всех и вся. Механизм отлажен, работает прекрасно. Но все равно хозяйский догляд необходим.

А ведь достанется все это одному человеку. Одному единственному.

Эсфирь Ароновна давно уже решила, что будет так – и только так. Такой вот она приготовила своим дорогим наследничкам сюрприз. Эх, жаль, что не увидит она их вытянувшиеся физиономии, не услышит гневно-разочарованных воплей, когда откроют ее завещание.

Ну, допустим, кое-что они все-таки получат. Вся ее недвижимость, антиквариат, драгоценности по завещанию должны быть проданы, а деньги, вместе с теми, которые лежат на ее личных счетах, поровну разделены между пятнадцатью наследниками. А это, честно говоря, такая мелочь! Недвижимости у нее – только этот дом да квартира на Мытнинской, некогда принадлежавшая Ивану Алексеевичу. Мебель, картины, драгоценности – конечно, все это немало стоит, но все равно, по сравнению с имуществом холдинга «Серебряная гора» и компании «Эс-девелопмент», - это капля в море. Все ее пакеты акций, офисные здания, заводы, лаборатории достанутся… Достанутся тому, кто лучше других сможет со всем этим управиться.

Впрочем, она не была уверена, что сделала правильный выбор. Завещание за последние пять лет переписывала раз пятнадцать. Это уже стало своего рода игрой. Дети, внуки, племянники – все знали об этом ее хобби, старались подлизаться, войти в милость, разнюхать о содержании завещания. Друг друга подозревали: вдруг кто-то преуспел в этом занятии больше, стал фаворитом. Старались других выставить перед ней в неприглядном свете. Взаимная неприязнь, интриги, склоки. Она как могла поддерживала их в этой всеобщей нелюбви – то вдруг выделить кого-то, приблизит к себе, то наоборот оттолкнет. Она вмешивалась в их жизнь – жизнь нелюбимых детей от нелюбимых мужей или любовников, находя в этом странное, извращенное удовольствие, особенно когда они терпели неудачи в семье, страдали, винили во всем ее. «Почему, собственно, вы должны быть счастливы, когда у меня этого счастья никогда не было?» - усмехалась про себя Эсфирь Ароновна.

Впрочем, нельзя сказать, чтобы она совсем ничего не делала для своих родных. Делала, но только то, что необходимо. Давала деньги на лечение, оплачивала расходы на учебу, свадьбы, похороны. На свадьбы, рождение детей даже подарки дарила. Но на жизнь не давала никому ни копейки. «Ничего, - говорила, - подождите уж как-нибудь немного. Вот умру – все ваше будет».

Они ждали. С нетерпением. С плохо скрываемым нетерпением. Пусть ждут. Она еще поскрипит – назло врагам.

В монотонную песню кузнечиков ворвался новый звук – далекий шум мотора. Эсфирь Ароновна привстала на цыпочки, но увидела только тучу пыли. Вот звук приблизился, и она смогла рассмотреть незнакомую машину, темно-зеленую «девятку». Ни у кого из ее родных такой не было. Может, не к ней, может, в деревню?

Но «девятка» свернула к «выгону» - огороженному лужку, где в дни редких семейных сборищ парковали машины. Ее собственная, вернее, принадлежащая холдингу, черная «ауди» стояла в гараже. Сама Эсфирь Ароновна машину не водила, для этого имелся шофер Миша.

«Девятка» пристроилась в углу «выгона», из нее вышли мужчина и женщина. Приглядевшись, Эсфирь Ароновна поняла, кто это. Внучка Светка, дочь Кирилла. Тощая, вечно растрепанная, в дурно сидящем голубом платье. И ее новый муженек Никита, отставной солдафон с алюминиевым крестом на шее и такой же алюминиевой сединой на висках.

* * *

Никита неприкаянно бродил по саду, не зная, куда себя пристроить. Света где-то в доме разговаривала с отцом. Без нее он чувствовал себя здесь потерявшимся маленьким мальчиком – он, полковник в отставке, бывший командир погранотряда, в каких только переделках не побывавший.

Родственников жены, кроме тестя и бабки-юбилярши, Никита увидел сегодня впервые. Свадьба у них со Светой была более чем скромная, просто расписались в загсе, а вечером посидели дома со свидетелями, Светиным отцом и дочкой от первого брака Машей. Тогда в дверь неожиданно позвонили, и появилась высокая костлявая старуха в совершенно не старушечьем замшевом костюме цвета терракоты.

- Ну что, празднуем? – пронзительным, как напильник по стеклу, голосом спросила она, кидая голубую норку на руки Кириллу Федоровичу. – Не пригласили бабку с новым внучком познакомиться, а она сама приперлась, вот незадача-то!

- Так ведь, бабушка, и свадьбы-то никакой нет, просто… вот… - как-то жалко начала оправдываться Света. – Мы собирались…

- Ну, вы собирались, а я тоже вот собираюсь по делам дальше ехать. Не бойтесь, не буду вам компанию портить. Впрочем, и хорошо, что свадьбы нет, - расходов меньше. Я, как вам известно, второй дубль не оплачиваю. Вот с Женькой у вас царская свадьба была, да, Светочка? – Света сцепила зубы и покраснела. – Но подарок не могу не подарить. Завтра привезут. Надо ведь так, чтобы о прошлом ничего не напоминало, да?

Она обвела присутствующих тяжелым взглядом выцветших голубых глаз. Повисло не менее тяжелое молчание. Тесть, глядя в тарелку, постукивал пальцем по зубцам вилки. Маша спряталась за деда. Свидетели, его петрозаводский друг детства Лешка Погодин и Светина подруга Инна, как-то съежились, словно пытаясь стать незаметнее.

- Ну, иди-ка сюда, внучек, - приказала Эсфирь Ароновна. – Дай хоть посмотрю на тебя.

Удивляясь себе, Никита послушно встал и подошел к старухе. Она приблизилась к нему почти вплотную – сквозь аромат «Кензо» пробивался легкий старческий запашок, неистребимый никаким мытьем и косметическими средствами. Приблизилась и подняла руку. Ему вдруг показалось, что она начнет ощупывать его лицо, как это делают слепые. Но Эсфирь Ароновна быстрым движением подцепила из-под воротника его рубашки цепочку с крестиком.

- Еще одни богомол на нашу голову! – презрительно фыркнула она, сморщив нос, и без того вздернутый к потолку. – Тебе не на Светке надо было жениться, а на Галке. Вот была бы сладкая парочка. Лет-то тебе сколько?

- Сорок один, - буркнул Никита.

- Совсем большой мальчик. Настоящий полковник.

Никита вспыхнул, но все же удержался, чтобы не ответить чем-нибудь колким. Не хватало только на собственной свадьбе ругаться с бабкой жены, даже если она натуральная старая хамка. Это потом он уже узнал, что старая хамка – настоящий олигарх, и что перед ней все ползают на брюхе в надежде на сладкий кусочек наследства.

Сделав еще пару подобных «комплиментов», Эсфирь Ароновна царственно удалилась. Веселье скисло, и очень скоро все разошлись. А на следующий день им привезли огромный «дабл» - двуспальную кровать. Всего-то за сто двадцать тысяч. Только тогда Никита понял вчерашний бабкин намек о прошлом. Жили-то они у Светы и спали на той самой кровати, на которой она спала с прежним мужем.

Подъезжая к белому дому с колоннами, - настоящая дворянская усадьба! – он внутренне готовил себя к тому, что старая ведьма опять начнет говорить всякие гадости, но на этот раз она взялась за Свету. Не успели они еще толком поздороваться, Эсфирь Ароновна стала ругать ее за то, что та не взяла с собой Машу. «Она моя единственная правнучка, - скрежетала мегера, - а я не могу ее видеть, когда хочу. Вот оставлю все ей, да так, чтобы вы ни копейки не могли тронуть до ее совершеннолетия».

Напрасно Света пыталась объяснить, что Маша в санатории, который, между прочим, сама Эсфирь Ароновна и оплачивает. Бабка вопила, что Вадик даже из Англии на ее юбилей прилетел, а они не могли девчонку на день из Сестрорецка привезти. Никита уже хотел вмешаться, но тут подъехали на вишневом «опеле» Кирилл Федорович и его сестра Зоя с мужем Ильей. Эсфирь Ароновна переключилась на них, а Света, коротко кивнув родне, потащила Никиту в дом, в отведенную для них комнату на втором этаже.

Обед прошел достаточно тягостно. Внешне, впрочем, все было пристойно: кондишн, цветы, парадные туалеты и изысканный стол. Но в воздухе отчетливо пахло грозой. Не той, дальней, которая вызревала где-то на западе, а совсем другой. Никита подумал, что если б в комнате было темно, то можно было бы видеть проскакивающие между сидящими за столом злые лиловые искры. Фальшивые улыбки, вежливые фразы, напряженное ожидание: кого еще зацепит бабушка – лишь бы не меня! И еще чего-то ожидание, Никите пока не понятное.

Он был в этой компании чужим и практически ничего не знал о местных подводных течениях. И все же чувствовал: здесь что-то происходит. Постоянно, ежесекундно. Эти переглядывания, перешептывания, шутки с намеком. Впрочем, как он догадался, было тут еще двое таких же чужаков: Вероника и Алексей, хотя и с большим стажем. Алексей, впрочем, довольно оживленно беседовал с соседями по столу о футболе, а вот Вероника, брезгливо оттопырив губу, ковыряла вилкой салат и ни с кем не разговаривала.

Сам Никита отвечал на вопросы, словно подачу отбивал, пил вместе со всеми, ел, но словно со стороны за всем наблюдал. Что-то тайное, наверно, Ангел его хранитель, подсказывал: будь настороже.

Он и был. Наблюдал, запоминал, благо, память хорошая, а «наблюдаловка» - профессиональная, пограничная.

От красного вина под баранинку с мятным соусом мысли побежали как-то вольно, чуть игриво. «Смирно! – одернул себя Никита. – Отставить канкан!» - «Есть, товарищ командир. Итак, что мы имеем?

За столом двадцать человек. Не слабо. Старую каргу пропустим, чтобы не портить аппетит. Себя и любезную супругу тоже. Итого остается семнадцать. Семнадцать негритят пошли купаться в море, семнадцать негритят резвились на просторе… Нет, это ни к чему, это лишнее. И вдруг входят они, человеков семнадцать, и ковбоям они предложили убраться. Уже лучше».

Напротив, увлеченно расправляясь с судаком-орли, сидел тесть. Тесть Никите, в общем-то, нравился. Невысокий, худощавый, с густой гривой абсолютно седых волос, несмотря на то, что ему не исполнилось еще и пятидесяти. Кирилл Федорович, начальник строительно-монтажного управления, при своей шумно-нервной должности был человеком на удивление спокойным, даже флегматичным. Казалось, ему просто лень возмущаться, кричать. С женой Людмилой, Светиной матерью, он развелся, когда дочери исполнилось четыре года, в упорной борьбе добился через суд, чтобы запойно пьющую Людмилу лишили родительских прав, и сам воспитал дочь. И хотя ему исполнился в то время всего двадцать один год, - а женился он «по производственной необходимости» очень рано – так и остался один, не желая, чтобы у Светы была мачеха.

Рядом его сестра Зоя. И не подумаешь, что близнецы – настолько не похожи. Она – полная, подвижная и говорливая, волосы выкрашены в темно-каштановый цвет. Серые глаза перебегают с предмета на предмета, ни на чем не задерживаясь надолго, губы постоянно шевелятся, будто ведут нескончаемый разговор, руки все время что-то вертят, теребят, мнут. Зоя – главный бухгалтер крупной торговой фирмы, ее благосостояние говорит о себе каждой мелочью, от вишневого лака для ногтей какой-то особой гладкости и блеска до черненых рубиновых сережек редкой работы.

Зоин муж Илья – вот кто больше похож на ее брата-близнеца. Такой же полный, темноволосый и живой. Воспринималась эта пара как единое целое. На первый взгляд, достаточно симпатичное целое. Было в них обоих что-то такое обаятельно-притягательное. Но… вроде как с душком. Как будто все в них самую капельку слишком.

Остальные новоявленные родственники вызывали у Никиты гораздо более сложную гамму чувств: от равнодушия и недоумения до неприязни, если не сказать хуже.

Рядом со Светой не сидел, а восседал похожий на библейского патриарха дедушка Изя. Тот самый, который Израиль Аронович Зильберштейн. Длинные седые волосы желтоватого оттенка, орлиный нос и угольно сверкающие из-под неожиданно черных нависших бровей глаза. Особенно опасные молнии он метал в сторону своей единоутробной сестрицы, когда та начинала язвить. Тут же устроились и его дети: ровесник Кирилла и Зои Андрей и Анна, чуть помладше. Причем оба совершенно русской внешности – то ли материнские гены победили, то ли бабушка Елена проснулась. Да и супруги у обоих, как сказала Света, были русские. Только Андрей давно развелся, а Анна была вдовой. Из мимолетного разговора при знакомстве Никита понял, что Андрей как-то связан с книгоиздательством, а Анна – врач-венеролог.

С другой стороны стола, в опасной близости от сидящей во главе юбилярши, оказались ее дочь Евгения и внук Константин. В Евгении Никите показалось что-то жалкое, хотя он никак не мог понять, что именно. К евреям он относился вполне спокойно, никогда антисемитизмом не страдал, но на нее почему-то не хотелось смотреть – как на старую больную кошку. В Косте раздражали очки под Гарри Поттера и рассеянная ухмылка. И то, с каким страдальческим выражением он дотрагивался до своего флюса.

Справа от Никиты расположился старший брат тестя Валерий, режиссер третьеразрядного театрика, мнящий себя буревестником андеграунда. Он манерно тянул в нос гласные и теребил красный шейный платочек – это в такую-то жару! Его вторая жена, знойная двадцативосьмилетняя горянка Виктория блистала слишком большими, чтобы быть настоящими, бриллиантами в ушах, на руках и в смелом декольте алого платья. Никита в который раз удивился, почему вульгарные женщины, неважно, брюнетки или блондинки, - почему они так любят пылающе красный цвет.

Между Валерием и Викторией крутился их семилетний сынок Артур, мастью пошедший в мать. Впрочем, и повадками он тоже был настоящее дитя гор, даже говорил с легким акцентом – видимо, дома Виктория общалась с ним по-грузински.

Рядом с Викторией, на самом уголке, примостился Вадик. Маленький, щупленький, он выглядел подростком, хотя ему пошел двадцать второй год. В торце стола, напротив бабки, хмурой вороной нахохлилась Галина, дочь Анны. Длинное серое платье унылого покроя, бесцветные жидкие волосы так туго стянуты в пучок, что тянут за собой к вискам и глаза. Ни намека на косметику, тонкие, злобно поджатые губы.

И еще две пары: дочь Валерия от первого брака Марина с мужем Алексеем и сын умершей дочери Эсфири Ароновны Дмитрий с женой Вероникой. Очень странные, надо сказать, парочки.

Вот и вся семейка. Так сказать, клан.

Никита вспомнил рассказ Лешки. Его жене Ольге, помешанной на генеалогии, как-то взбрендилось собрать вместе всех живущих в Питере родственников. Ее прадед когда-то приехал из-под Тамбова, а за ним – его браться и сестры, семь или восемь человек. Сначала жили дружно, а после войны из-за чего-то рассорились и перестали общаться. Так вот Ольга из-под себя выпрыгнула, но собрала таки всех. Тоска получилась смертная. Если старшее поколение, дети тех самых тамбовских переселенцев, еще нашли какие-то общие темы для разговора, то их дети и внуки откровенно скучали. После чего Ольга пришла к выводу, что незнакомые дальние родственники интересны только в качестве генеалогических единиц родословного древа.

У самого Никиты родственников не было вообще. Бабушки-дедушки умерли задолго до его рождения, мать – в прошлом году, а отец погиб на китайской границе в 69-ом.

Наконец-то Никита нашел себе местечко. В огромном саду, похожем на изысканный французский парк, - наверняка дело рук квалифицированного ландшафтного дизайнера – было множество уголочков, уютных закоулочков, скамеечек, беседочек. Но, как назло, везде кто-то уже был. Родственники вывалились из дома, переодевшись после обеда в «цивильное», и разбрелись по саду в ожидании «суаре» - второй серии юбилейного торжества. То ли ужин, то ли чай с закуской и выпивкой – поди разбери. Никита и так был сыт всем по горло. Взял бы да уехал. Но ради Светки приходится терпеть. Даже не ради Светки, а ради Машки. Послать бабку подальше – кто тогда будет девчонке-инвалиду оплачивать лечение? Он, начинающий – это в сорок-то с хвостиком! – риэлтор? Или Светка-переводчик?

Среди розовых кустов притаилась скамеечка. Видимо, для любителей помечтать среди парфюмерных ароматов. Разогретые солнцем розы в ожидании ночной грозы пахли так одуряюще, что у Никиты закружилась голова. Он уже хотел встать и уйти, как из-за кустов послышались голоса.

- Ты разве меня не помнишь? – с игривой ноткой в голосе спросила женщина?

- Честно говоря, не очень, - ответил юношеский тенорок.

- Ну как же, еще на старой даче, в Сосново. Ровно десять лет назад. Бабушке тогда семьдесят исполнилось. Мне было десять лет, а тебе одиннадцать. Ты меня качал на качелях и спрашивал, таким светским тоном: «Скажи, тебе нравится Луис-Альберто?»

- Какой еще Луис-Альберто?

- Ну, сериал такой был. «Богатые тоже плачут».

- Не помню я никакого Луиса-Альберта. И тебя не помню. Дачу помню, собаку помню, а тебя нет.

- Печально, - вздохнула женщина. – А я о тебе вспоминала.

Никите стало неловко, но выйти из-за кустов – значит, пройти мимо них, а это еще хуже. Оставалось сидеть и слушать, морщась от назойливого запаха.

- Скажи, а почему ты больше к бабке не приезжал ни разу? – продолжала женщина все более кокетливо.

- Да потому что родители развелись, я остался с матерью. А она была против, чтобы я ездил к бабушке. Считала, что это из-за нее они с отцом развелись, что если бы она не лезла… Да она мне и не бабушка, если хорошо разобраться. Бабушка-то еще до моего рождения умерла.

- Ну, двоюродная бабушка.

Наконец-то Никита сообразил, кто этот юноша с нежным певучим голоском. Вадик, сын Андрея Израилевича. Тот самый, который за бабкин счет учится в Англии на финансового аналитика.

- Ага, полудвоюродная бабушка, - фыркнул Вадик.

- Непринципиально. Скажи, Вадик, ты знаешь, о чем твой отец с моим после обеда шептался?

- Глупый вопрос! Разумеется, о бабкином завещании.

- И что?

- Да ничего. Просто Зоя спелась с Анной. А у Анны имеются знакомые психиатры.

- Вот оно что! Значит, они…

- Тихо! Идет кто-то.

Сначала Никита подумал, что Вадик разговаривает с Галиной, но сообразил, что та старше, к тому же Андрей никак не мог разговаривать с ее отцом по той простой причине, что тот уже умер. Значит, это могла быть только… как там ее? А, Марина.

Он осторожно раздвинул густо сплетенный колючие ветки и действительно увидел Маринин желтый сарафанчик. Она шла в одну сторону, к дому, а Вадик, в зеленовато-серых шортах, майке и бейсболке, - к теннисному корту, где вяло стучал о землю мячик.

Никита зазевался и не успел выйти – по ту сторону кустов, где тоже стояла полускрытая листвой скамеечка, снова раздались голоса.

- Ты можешь выслушать меня спокойно, без истерики? – мужской голос едва сдерживал ярость.

- Какого черта?!

Ага, знойная горская женщина Виктория. Интересно, с кем? Никите почему-то уже не было неловко, скорее, любопытно. Он снова попытался осторожно раздвинуть ветки, но это мало что дало: мужчина сидел к нему спиной.

- Я не собираюсь с ней разводиться, поняла? Я тебе с самого начала это сказал. Ты что, совсем тупая?

- Но ведь я…

- Не ори! Если ты разведешься с Валеркой, а я с Зоей, - (Никита прикусил костяшку большого пальца, чтобы не ахнуть), - то мы оба останемся с носом. Так что засунь свой идиотский южный темперамент в задницу и жди. Тем более что недолго осталось ждать.

- Как? – нисколько не обидевшись, удивилась Виктория.

- Я сказал, не ори! Старая она уже, вот как.

- А-а, - разочарованно протянула она. – А я-то думала…

Илья засмеялся, словно дверь несмазанная заскрипела.

- Вико, не обо все надо говорить вслух, да? – передразнил он ее акцент. – А вот и наша будущая мамочка! – завопил он совсем другим тоном, сладким и липким, как гематоген. – Садись, посиди с нами.

Так, пришла Вероника. Она что, вместе с ними? Словно в ответ на его мысли, Виктория встала со скамейки.

- Пойдем, Илюша, пусть Ника отдохнет в тенечке. Где-то мой Артурик запропал.

Сейчас они отойдут подальше, и я выйду, подумал Никита. Но шаги по мелкому хрусткому гравию не стихали. Наоборот, приближались.

- Ну, вот и я, - кто-то сел на скамейку рядом с Вероникой.

Черт! Никита зажмурился и сказал про себя длинную таджикскую фразу с добавлением китайских и карельских слов. Это уже было не смешно. Совсем не смешно. Он что, Арлекин, вечно подслушивающий под окном Коломбины? Вот возьмет сейчас и выйдет. И плевать, что они там подумают.

Но тут раздался такой сочный звук поцелуя, что Никита так и сел обратно.

- С ума сошла? Увидят же!

Ага, еще одна подпольная парочка. У них в семейке настоящий промискуитет. Кто на этот раз? Алексей, Валерий? Андрей? В отличие от лиц, голоса Никита запоминал плохо.

- Послушай, я подумал… Это действительно мой ребенок, ты уверена?

- Абсолютно. Димка, он…

- Что, не пашет? Старый конь борозды не портит, он в ней спит. Так?

- Ну, примерно…

Никита вспомнил Диму Зименкова. Натуральный гном с жидкой бороденкой и маленькими глазками в красноватых, почти безресничных веках. А в бороденке – крошки. И рядом с ним Вероника, высоченная и красиво-глупая. От кого же это у нее ребеночек, скажите, пожалуйста?

- Кит, пошли купаться!

За кустами настороженно стихли.

Света стояла у ворот, помахивая пляжной сумкой. Она сменила шелковые брюки и блузку на коротко обрезанные джинсовые шорты и белый топик, в которых выглядела совсем девчонкой.

Сообразив, что все равно он рассекречен, Никита встал и пошел к воротам. Не все ли, собственно, равно, с кем Вероника изменяет мужу.

- Я твои плавки взяла. Пойдем скорее, пока кто-нибудь не увязался, - тараторила Света, волоча его за руку к реке. – Достали меня родственники. Прикинь, тетя Зоя папе намекает, что бабку можно выдать за сумасшедшую и через суд признать недееспособной.

- Ага, через знакомых психиатров Анны, - рассеянно кивнул Никита, прикидывая, где же здесь можно купаться: воды в речке воробью по колено. Семейные интриги его не слишком волновали.

- А ты откуда знаешь? – Света так и встала на месте.

- Да, услышал тут кое-чего. Кто это сказал, что, подслушивая, можно узнать немало интересного? Правда, я не специально, так уж вышло. Слишком уж тут много секретов на единицу площади.

- А что ты еще случайно услышал?

- Да так, по мелочам.

- Вообще-то у нас такие коалиции были: тетя Зоя, Илья, тетя Аня и дядя Андрей – раз, дядя Валера, Виктория и Дима – два, Марина и Галя – три. Если, конечно, Галя может быть с кем-нибудь вместе.

- А ты с кем?

- Я ни с кем. Разве что с папой. И остальные тоже сами по себе.

- Похоже, Марина подбивает клинья к Вадику, а Андрей кучкуется с Валерой, - Никита в двух словах пересказал услышанное.

- Веселое кино! – хмыкнула Света. – Это уже передислокация. Дядя Андрей с дядей Валерой всегда на ножах был. А Илья… Это уже вообще ни в какие лямки не лезет. Илья и Виктория – с ума сойти! Бедная тетя Зоя. А может, и не бедная. Так, значит, бабку решили в дурку посадить? Не слишком оригинально. И не завидую тому, кто это затеет. Точно ведь без наследства останется.

- Тебе виднее, - пожал плечами Никита. – Скажи лучше, где купаться будем, в луже?

- Не в луже, а в яме, - поправила Света. – Ниже по течению есть запруда. В прошлом году мне по шею было.

* * *

- Черт, они нас видели! – побледнела Вероника, прижав руку к губам. От быстрого шага она слегка задыхалась.

- Не ссы! Светка шла от дома и видеть нас не могла. А мужик ее за кустами сидел и тоже ничего видеть не мог. Разве что по голосам узнал, но это вряд ли. Он нас сегодня первый раз видел. И слышал. Как он тебе, кстати?

- Кто, Никита? – скривилась Вероника. – Да ужас! Тупой, как пробка. Типичный солдафон. «Есть, никак нет, так точно». Сидит, глазами хлопает, бродит везде, как привидение. Не знаю, что там у Светки за предыдущий муж был, но вряд ли этот может быть лучше. Хотя какой еще болван на нее позарится, такое пугало.

- Предыдущий муж, если не изменяет память, был ее одноклассником. Пил все, что горит, и трахал все, что шевелится. Большим спросом у женского пола пользовался. По пьяни чуть дочку на машине не угробил. Она теперь инвалид, на костылях. И машина всмятку. А ему – хоть хрен, ни царапины.

- Ужас! – поежилась Вероника. – Ну да ладно, все это фигня. Так что насчет нас?

- А что насчет нас? Все будет путем.

- А как же Димка?

- Ну… Тут есть два варианта. Либо мы оставляем все как есть и ждем естественного развития событий…

- Это как? – не поняла Вероника.

- Ну и глупая же ты бываешь, Ника! Ждем, пока бабка не скопытится. Все получат свою долю. Либо…

- Либо… - Вероникин голос изменился, она замурлыкала, как сытая кошка. – Либо мы… решаем вопрос с Димулей, а ты ждешь это самое драгоценное наследство.

- Что, так невмоготу с Зименковым спать? – смех был сочным, как антоновское яблоко.

- Не говори! – Вероника всхлипнула, отбрасывая со лба упавшие пряди.

- Но тогда ведь ты от бабки ничего не получишь.

- Ну и хрен с ней. Мне хватит Димкиных бабок. И…

- Моих? Ну-ка, глянь со всех сторон, нет ли еще какого шпиона в кустах.

Вероника послушно заглянула за кусты с обеих сторон дорожки.

- Никого.

- Тогда слушай. Слушай внимательно. Я много думал после нашего последнего разговора. И понял, что был не прав. Прости меня.

- Ну что ты, - еще раз всхлипнув, Вероника уткнулась лицом в пахнущее табаком, потом и скошенным сеном плечо.

- У тебя карманы есть?

- Есть.

- На, держи.

- Что это? – Вероника взяла в руки маленький пузырек из-под пенициллина с бесцветной прозрачной жидкостью и, приподняв, посмотрела сквозь него на свет.

- Убери скорей! Ты знаешь, что у Димки язва желудка?

- Разумеется. Он просто плешь переел с этой язвой. То ему есть нельзя, это тоже нельзя, лекарство такое, лекарство сякое, котлеты эти паровые проклятущие, видеть их больше не могу.

- Ничего, больше не увидишь.

- Так это?… - она во всю ширь распахнула глаза.

- Пардон, дорогая, а ты имела в виду что-то другое, когда говорила, что надо… как это? А-а, «решить вопрос с Димулей»?

- Н-нет, - слегка запнулась она. – Но я не думала, что ты… Я думала, что…

- Что меня придется уговаривать? Видишь, Ника, мы с тобой одной крови – ты и я. Кстати, насчет крови. За ужином ты выльешь это Димке в вино.

- Но как?

- Элементарно, Ватсон. Я тут посмотрел мимоходом распределительный щит. Там кое-что можно сделать. Свет погаснет, буквально на несколько секунд. Думаю, этого будет вполне достаточно.

- Это яд?

- Ну, не совсем так. Эта штука… Как бы тебе объяснить, чтобы попонятней? Она понижает свертываемость крови, стенки сосудов становятся ломкими. Если в сочетании с алкоголем, то резко повышается кровяное давление. Если у человека, к примеру, туберкулез, гемофилия или цирроз печени, гарантировано сильнейшее кровотечение. С летальным исходом. И если язва – тоже. Получается прободение. Может спасти только немедленная операция. А здесь до ближайшей больницы – три лаптя по карте. Естественная смерть, комар носа не подточит.

- А это никак нельзя обнаружить? – Вероника напряженно покусывала губу. – Ну там, анализы какие-нибудь?

- Теоретически обнаружить можно. Только нужно специальное оборудование, редкие реактивы, которых в волховской больнице нет и быть не может. Да и в голову никому не придет какие-то еще анализы делать. Прободная язва – вот она. Алкоголь, жирная пища, что еще надо.

- Ты ничего не слышишь? – насторожилась Вероника.

- Нет. А что?

- Да нет, показалось, - она перевела дух. – Шорох какой-то за кустами.

- Но ты же смотрела. Кто там может быть еще. Ладно, брильянтовая вдовушка, удачи тебе.

- Ой, сглазишь! – хихикнула Вероника.

* * *

Сыграв с теткой Женей партию в теннис, Дима вернулся в свою комнату. Фыркая, как морской лев, он принял душ, натянул свежую майку и упал на кровать. Играть в теннис в такую жару – на такое способна только тетка. Вот ведь старая перечница! Другие в ее годы держатся за все места и еле ползают. Мать вон в сорок девять от инфаркта умерла, а эта скачет, как молоденькая. Да и сам он на двадцать три года моложе, а после трех сетов еле дышит. Продул, разумеется, в сухую, позорище. Хорошо хоть Ника не видела, сказала, что пойдет посидит где-нибудь в беседке, в тенечке. А то засмеяла бы.

Ника, Ника, ох и капризная же стерва! И сдалась же она ему? Что же было такое в этой наглой и глупой суке, что он, как мальчишка, пустил слюни до земли? Как мальчишка – или как похотливый старикашка? Он, убежденный холостяк! Несмотря на неказистую внешность, ему никогда не приходилось жаловаться на отсутствие женского внимания: добрый, веселый, нежадный. И карман не пустой, и язык хорошо подвешен, и в постели умеет… много гитик. Отец, такой же мелкий и страшненький, умудрился жениться на матери – невероятной красавице. Он всегда говорил, что мужчине для успеха нужно быть чуть-чуть красивее обезьяны. И что мышь копны не боится. Дима и не боялся, а девки так к нему и липли. Так зачем же ему понадобилась эта бессовестная дрянь, которая даже не дает себе труда притвориться, что ей от него нужны не только деньги?

А собственно, почему она должна притворяться? Ведь он сам тоже не притворяется, что любит ее. Ника – просто один из экспонатов его коллекции. Красивый экспонат, который захотелось иметь всегда под рукой. И в какой-то момент это желание пересилило здравый смысл и трезвый расчет. Вот, например, здорово иметь огромного говорящего попугая. Забавно. Особенно когда он начинает ругаться матом при гостях. Но ведь его надо кормить, поить, чистить клетку, лечить, если заболеет. Вот так и с этой куклой, назвать которую женой можно только номинально. Кроме удовольствия выйти в свет с красивой дамой (да и то все вокруг шепчутся, что купил), пользы, как от молотка из говна. Хозяйка никакая, в постели – мореный дуб, нервы треплет, а денег на нее уходит… К тому же потаскуха страшенная, разве что под паровозом еще не лежала, только и следи, чтобы заразу домой не притащила, благо хоть, что в семье есть свой венеролог.

Короче, терпение у Димы стало уже подходить к концу, но тут Ника заявила, что ждет ребенка. Вернее, не ждет и ждать не желает, а поэтому просит благословения и материальной помощи на аборт. Он сначала опешил, а потом наложил на аборт вето.

Еще чего! Убить его ребенка!

Или не его?

Нет, так думать нельзя!

С тех пор он обращался с Никой не как с женой, а как с живым инкубатором. Она чего-то там хочет? Перебьется! Будет делать только то, что полезно для ребенка. Она его за это ненавидит? Плевать! Пусть только родит и выкормит, а там уж он найдет способ, чтобы ребенка этого самого у нее отобрать. Его дядя Кирилл точно так же отсудил у своей жены Светку, а он чем хуже?

Под окном раздался шорох, что-то мягко стукнуло и покатилось по ковру. Дима приподнялся на локте, посмотрел. Под тумбочку закатился какой-то маленький светлый предмет. Прежде чем поднять его, Дима выглянул наружу. Их с Никой комната, расположенная на первом этаже в задней части дома, выходила единственным окном в сад, прямо в заросли сирени. Плотные кожистые листья закрывали его сплошным занавесом, создавая в комнате прохладный узорчатый полумрак.

Никого. Да и попробуй еще продерись сквозь густо растущие кусты.

Пожав плечами, Дима нагнулся и достал из-под тумбочки что-то маленькое, завернутое в бумагу. Он развернул листок и увидел самый обыкновенный кусочек гравия, из тех, что покрывали садовые дорожки. Хмыкнув сердито, Дима уже хотел выбросить камень обратно за окно и тут заметил на скомканном листке буквы. Крупные печатные буквы, написанные черной гелевой ручкой.

«Будь осторожен! Смотри по сторонам!»

* * *

- Да пойми же ты, папа, в конце концов, я о ней беспокоюсь!

Анна ходила по чугунной, увитой диким виноградом беседке – три шага и поворот, три шага и снова поворот – и пыталась доказать что-то сидящему на широкой скамейке отцу.

Месяц назад ей исполнилось сорок пять, но никто не давал и сорока. Яркая голубоглазая блондинка с искусно затененными кончиками коротких волос, она взяла от своих левантийских предков с отцовской стороны лишь едва заметную полоску усиков над полной верхней губой. Они вносили в ее рафинированно славянский облик пряную пикантную нотку, поэтому Анна их не думала выводить их. Она пользовалась у мужчин бешеным успехом, имела молодого, красивого любовника для тела и еще одного, постарше и поумнее, - для души. Жила в свое удовольствие, денег получала немало. Не за работу в районном КВД, разумеется, а от своих «конфиденциальных» пациентов, которые вовсе не торопились нести свои неприличные болячки в государственный диспансер.

Только одно «но» было в ее легкой и радостной жизни. И «но» немаленькое. А именно, дочь Галина, с которой приходилось обитать вместе в двухкомнатной квартире. Пока был жив Михаил, с которым Анна хоть и не развелась, но и вместе давно не жила, все было гораздо проще. Он поселился в квартире своей сестры, и Галина с ним. Но три года назад Михаил утонул на рыбалке. Сестра его к тому времени ушла от мужа, вернулась к себе и выставила племянницу под зад коленом. Михаил в той квартире прописан не был, прав на нее никаких не имел, поэтому пришлось Галине убираться восвояси. Назад к матери.

Вот тут-то и началось самое веселое. Они и раньше не слишком ладили из-за чрезмерного, по мнению Анны, увлечения дочери религией. Нет, Анна не была воинствующей атеисткой, даже ходила на Пасху в церковь святить куличи, но дочь считала какой-то злобной фанатичкой. Уставится своими рыбьими глазами и бубнит замогильным голосом: то не так, и это грех, и ждут тебя, мама, на том свете черти со сковородками. И так без конца. Завесила свою комнату иконами от пола до потолка, денно и нощно жжет свечи да лампады, молится, лбом об пол стучит. А посты! Это есть нельзя и то нельзя. Губишь ты, мама, свою бессмертную душу. Как-то раз она не выдержала, вскипела: «Отвяжись, ради Бога! Я тебе не мешаю жить так, как тебе угодно, так и ты не приставай ко мне. В рай строем из-под палки не ходят». Как тут Галина взвилась, да как заорала: «Я не могу терпеть рядом грех!» Ей даже страшно стало – дочь выглядела совершенно безумной. Наверно, такие, как она, в средние века шли в крестовые походы и сжигали ведьм на кострах.

Анна даже с любовником своим советовалась, психиатром, - тем, который для души. Единственное, что он мог предложить, - это разъехаться. Но как? Разменять квартиру на однокомнатную и комнату в коммуналке? Галина сдвинула свои лохматые, дедовы брови: «На комнату я не согласна!» Вот и весь разговор. Искать деньги на доплату? Значит, урезать себя в расходах, а она уже привыкла к легким тратам. Тетка Фира помочь наотрез отказалась. Галину она просто терпеть не может. Все, что хоть как-то связано с церковью, вызывает у нее нервную почесуху. Вырастила, мол, такую монашку, не помешала – вот и делай теперь с ней что хочешь.

Толик и посоветовал: а что, если бабку вашу через суд и психиатрическую экспертизу признать недееспособной?

Сначала Анну покоробило: как так можно! Но потом она вспомнила, как тетушка Фира с дядей Федей обошлась. Спихнула в дом престарелых и думать о нем забыла. Дядя Федя тихий был, добрый, все его любили. И верующий. Галю крестил, в церковь водил. Кто же знал, что из этого выйдет.

Короче, нисколько тетку не жаль. Сколько она всем зла причинила, не сосчитать. Их с Мишей тоже ссорила. Ее излюбленная тактика: вы друг другу не пара. Одному так скажет, потом другому. По одиночке, разумеется. Раз, другой, третий. А капля, она, как известно, камень долбит.

Деньги? Ей много не надо, себе на жизнь она заработает. Вот только квартиру Галке купить – пусть живет, как хочет.

«С экспертизой я тебе помогу, - обещал Толик. – Но надо, чтобы и другие тебя поддержали, иначе вряд ли что-нибудь выйдет».

И она закинула удочки. Осторожно, не дай Бог перегнуть палку. Первой попалась Зоя. Ну, тут и труда никакого не было. Сидит человек на чужих деньгах, считает их, а получает ой как мало. В сравнении с тем, что считает. «Только Илье пока ничего не говори!» - предупредила она. «Почему? - удивилась Анна. – Вы же как попугайчики-неразлучники». «Не поймет. Да и вообще…» - Зоя как-то очень безнадежно махнула рукой, и Анна поняла: неладно что-то… в датском королевстве. Надо же, а все думали, что у них просто идеальный брак. Или тоже тетушка нагадила? Может, поэтому Зоя так легко и согласилась?

Вторым номером стал брат. С этим пришлось повозиться. «Нет, Аня, порядочные люди так не поступают», - уперся он. Ха, это он-то порядочный? А как он Олечке своей изменял направо и налево, пока та от него не сбежала? А в издательстве своем какой мухлеж с тиражами устроили? А тетеньку Фиру как в попу целовал – чмок-чмок? «Ах, тетя, вот вам ваши конфеты любимые, из Москвы специально для вас привез». Видали мы таких порядочных! Боится просто, как бы чего не вышло. Оборони Создатель, тетенька Фира осерчает, денюжков в завещании не откажет.

«Послушай, Дрюндель, - убеждала его Анна. – Она же старая, как говно мамонта. У нее же с чердаком давным-давно не в порядке. Она уже всех достала своими фокусами. И потом, мы же не собираемся ее убивать. Просто поместим в хороший дом… ветеранов. Платный, разумеется».

«Ага, как она – дядю Федю», - фыркнул Андрей.

В конце концов он сдался. Жадность перевесила. Он в своем занюханном издательстве всего-навсего какой-то там исполнительный директор, а очень хочется не на дядю горбатиться, самому хозяином стать и никому не кланяться. А для собственного дела ой какие большие деньги нужны.

Всего-то двух человек она на свою сторону переманила, а круги по воде уже пошли. Андрей что-то яростно доказывал Валерию, а тот только морщился и руками махал. Вадик с Мариной о чем-то в саду на лавке шептались и на нее поглядывали. Поди узнай, за нее они или против. Да, тяжело приходится заговорщикам. Каждого убеди, перетащи на свою сторону, а потом все равно останешься в дураках и со всех сторон виноватой.

Следующим она решила приняться за отца, как никак он теткин единоутробный брат. И про деньги решила до поры до времени не упоминать, на здоровье сделать упор. Все ж таки он сам инвалид второй группы, должен понять.

Отец выслушал внимательно и, хотя в ее трогательную заботу о теткином благополучии и здоровье вряд ли поверил, генеральную линию в целом принял. Однако оптимизма не выказал.

- Боюсь, Анюта, ничего у вас не выйдет, - своим гулким, как из бочки, басом грохотал он. – Ты же знаешь, Фира за своим здоровьем очень следит, врачи ее постоянно осматривают. И с головой у нее все в порядке. Даже если вы все сговоритесь выставить ее сумасшедшей, прислуга и ее служащие это опровергнут. Ну ладно, прислугу, допустим, можно купить, но на персонал ее фирм явно денежек не хватит. А что касается здоровья, то Фира здоровей всех нас, вместе взятых. Разве что сердце изредка покалывает, но врачи говорят, это не опасно. Я понимаю, хуже нет, чем ждать и догонять…

- Ждать хуже, - перебила Анна. – Когда догоняешь, хоть что-то делаешь. А тут сидишь и ничего сделать не можешь. Только терпеть ее выкрутасы и скрипеть зубами.

- Тьма кромешная и скрежет зубовный, - усмехнулся отец. – Прости, милая, но я в этом участвовать не буду. Стар я уже для придворных интриг. Да и не выйдет ничего дельного, уверен.

Стукнув с досады кулаком по столбику беседки, Анна сбежала по ступенькам.

- Эй, Нюта! – окликнул ее отец.

Анна обернулась.

- Участвовать не буду. Но и мешать тоже не буду. Считай, что я соблюдаю нейтралитет.

«Вот старый лис, - думала она, быстро шагая по дорожке, ведущей к дому. – Нейтралитет у него, видите ли. Тоже мне Швейцария. Самый удобный вариант. Выгорит дело – получит свое. Нет – останется при своих. Да и так ли уж ему нужны эти деньги, в его-то семьдесят восемь!»

Анна прошла еще немного и вдруг как вкопанная остановилась от жуткой мысли. А ведь отец-то прав! Все может получиться. Но кто сказал, что Кирилл, Зоя, Валера и Женя захотят делить деньги матери на всех?

Ведь по закону-то опекунами матери будут только они, а никак не брат или племянники.

3.

Никита со Светой шли вдоль речки, держась за руки. Купание освежило не слишком. Даже у запруды глубина обмелевшей речки была примерно по пояс. Только в одном месте, «в яме» под камнем можно было окунуться по шею. На мелководье дрызгались ребятишки, у «ямы» толпились солидные матроны средних лет, поторапливая друг друга: «Искупались? Дайте и другим».

Жара немного спала, но духота стала еще сильнее. На горизонте неподвижно стояли страшноватого вида тучи, похожие на манный пудинг с черникой. Густой, вязкий воздух сочился изматывающим ароматом травы и цветов. Сердце билось мелко и часто, словно подпевая стрекоту кузнечиков.

Никиту так и манила к себе часовня на горке. Он словно по-другому пробовал на вкус навязшие в зубах слова «господствующая высота». Вот она – по-настоящему Господствующая Высота. Над всем. Он смотрел на часовню, и почему-то так сладко щемило сердце, что хотелось плакать.

Такие церковки, похожие на рубленные древнерусские терема, он часто видел, когда служил на севере. Узорные венцы деревянных срубов, шатровые скаты вместо привычного округлого купола, окошки в резных рамах. Только эта часовня в отличие от своих северных сестер еще не успела почернеть от дождей и морозов, она была как юная послушница среди суровых монахинь, и необычной яростной синью пылали две ее крохотные главки под золочеными крестами.

- А часовня открыта? – слегка смущаясь, спросил Никита.

- Обычно нет. Но рядом в избушке живет сторож Петрович. Кто попросит, тому и откроет. И свечи продаст. Там и службы идут, правда, редко. Раньше каждое воскресенье священник приезжал, то ли из Лодейного поля, то ли из Волхова, не помню. Только народу почти не было, да и петь некому. Так что теперь только по  большим праздникам служит.

- Давай зайдем?

- Давай, если хочешь, - пожала плечами Света.

- А ты не хочешь?

Она только улыбнулась, чуть растерянно и беспомощно. Света всегда улыбалась так, когда он уходил в церковь, а она оставалась дома. Или когда готовила ему постное, а сама ела котлеты. И столько раз он хотел поговорить со Светой об этом, но никак не выходило – ведь нельзя же так просто, с бухты-барахты. Да и сейчас, наверно, не надо бы, да не удержался:

- Скажи, Свет… Ты совсем в Бога не веришь?

Ее лицо порозовело, глаза странно заблестели. Помолчав, Света тихо сказала, почти прошептала:

- Ну почему же… Скорее, я хотела бы поверить. Особенно когда Маша в реанимации лежала. Только… Не знаю, как объяснить. Словно не дает что-то, не пускает. – Она как будто переступила некую запретную черту, и слова вдруг полились свободно. – Нас ведь всех крестили. Дедушка настоял. Он верующий был. Это ведь его часовня, по завещанию. Его Ангела – Феодора Стратилата. Он, дедушка, у всех своих внуков крестным был. Только вот бабушка… Она… Она как ведьма из сказки, до чего не дотронется, все отравит. Так все высмеивала… Даже не знаю, почему она так ненавидит церковь.

- Может, все дело в ее отце? То есть отчиме? – предположил Никита. – Как никак сотрудник госбезопасности. Да и первый муж – ответственный работник.

- Может быть. Но мне кажется, все дело в прабабушке.

- Почему? – удивился Никита.

- Да ведь она же не только мужа предала, но и веру. Они же ведь венчаны были. А человек больше всех ненавидит тех, кого предает.

- Ты хочешь сказать, ненавидит, поэтому и предает? Но ведь твоя прабабушка…

- Ты не понял! Все наоборот. Предает, поэтому и ненавидит. Не может простить другому свой собственный грех. Ведь он, другой этот, - как вечное напоминание. Вот и вера ей была – как постоянный укор. Проще ведь убедить себя: Бога нет, поэтому можно делать все, что захочу. И дочь так воспитала. А что касается меня… Знаешь, Кит, я, наверно, еще боюсь, что если поверю всерьез, то стану такой, как Галка.

- Ну это уже глупость! – усмехнулся Никита. – У нее, может, вера и есть, а вот любви – ни на грош. А вера без любви – это просто фанатизм. Знаешь, в нашем храме есть такая группка. В основном бабки, но и несколько молодых тоже. Я раньше думал, что у всех верующих женщин лица чем-то похожи. А потом понял, что похожесть только в отсутствии косметики, да волосы под платком. У одних глаза добрые и какие-то безмятежные, что ли. А у других – злые и пустые. Как у Галины. Так вот бабы эти учат всех, как надо правильно креститься и свечи передавать, орут на девчонок, которые осмелятся в брюках в храм зайти. Вечно у них суета какая-то. То листовки раздают против ИНН, то подписи собирают за канонизацию умершего месяц назад старца, а то еще кляузы пишут в епархиальное управление: батюшки, мол, неправильно исповедуют и проповедуют.

Света вдруг звонко расхохоталась и бросила в воду сосновую шишку.

- Ты чего?

- Да так, вспомнила. Галка наша заявила, что замуж выйдет только за священника. В смысле, будущего священника. Специально на регентские курсы поступила при семинарии, хотя голос у нее, как рашпиль. И никто-то на нее, бедную, не позарился, даже выпускники, а уж те только и думают, где бы невесту найти, регентш разбирают влет. Как говорится, без матушки нет и батюшки. Теперь она еще больше бесится. И считает, что за грехи родителей безвинно страдает. Особенно матери – с ее-то неприличной профессией.

На двери часовни висел большой амбарный замок. Точно такой же красовался и на двери обшитой тесом сторожки.

- Похоже, Петрович ваш тю-тю, - разочарованно вздохнул Никита.

- Да он в деревне водку жрет у сеструхи!

Обернувшись, он увидел на тропике за оградой белоголового парнишку лет восьми на непомерно огромном для него велосипеде, наверно, отцовском. Мальчишка сидел не на сиденье, а на тряпочном тюке, притороченном к раме.

- Если вам надо, идите в деревню, попросите ключ. Второй дом с краю, под зеленой крышей. Только Петрович на бутылку попросит, обязательно.

- Эй, пацан! – крикнул Никита, но тот уже с гиканьем мчался по тропинке под горку, только звонок побрякивал. – Надо было его попросить за ключом в деревню смотаться.

- Ты же слышал, надо Петровичу дать на бутылку, - возразила Света. – Он мужик нормальный, но если уж начнет, - раньше, чем через неделю не закончит. Так что, пойдешь за ключом?

- А ты?

- Да нет, пожалуй. Устала что-то. Душно. Полежу до ужина. А ты вот что, по дороге не ходи. Река здесь дугу делает, по берегу будешь с полчаса шлепать. Местные через лес идут, по тропинке, так намного быстрее. Не заблудись только.

Чмокнув его в щеку, Света легко сбежала вниз к реке, срывая по пути крупные ромашки на длинных ножках. Никита посмотрел ей вслед, зачем-то снова поднялся на крылечко часовни, подергал замок. Потом обошел кругом и через калитку в ограде попал в лес, который начинался сразу за нею.

Едва заметная тропинка спускалась вниз, петляя между соснами. Впрочем, лес был достаточно мусорный – с густым «подшерстком» и частой лиственной молодью. Пошел восьмой час, краснорожее солнце опускалось в черничный пудинг, окрашивая его в нереально пурпурные тона, так ценимые римскими императорами. У реки сумерки еще не наступили, а в лесу было уже мрачно и неуютно.

Никита шел, не торопясь, мурлыча себе под нос привязчивый мотивчик. Разговор со Светой его странным образом успокоил. Все оказалось не так страшно. «Только не давите на нее, - говорил отец Максим, его духовник. – Помните, неверующая жена освящается верующим мужем. Терпение и молитва».

В конце концов, ему самому понадобилось самое настоящее чудо, чтобы поверить в Господа. Служить довелось и на китайской границе, в тех самых местах, где отец погиб, и на финской в Карелии, и в Таджикистане. В такие переделки попадал – ни в сказке сказать, ни пером описать. И ничего! Бог тебя хранит, говорила мать. Везет, отмахивался он.

До тех пор отмахивался, пока их вертолет не потерпел в горах катастрофу. Случилось что-то с топливным шлангом - вертолет взорвался в воздухе. Троих его спутников несколько дней собирали по кускам. А он… Его выбросило из кабины, и, очнувшись, он обнаружил себя удобно сидящим в развилке одного-единственного хилого деревца-сироты – одного среди голых отрогов. Словно в кресле. Пошевелился, почувствовал боль в груди. Посмотрел и обмер: две сломанные ветки, прорвав камуфляж, крестом впились немного выше солнечного сплетения. Чуть ниже, чуть сильнее удар – и…

Молитва Господня «Отче наш», которую когда-то заставляла учить бабка, насильно таскавшая его в церковь, всплыла перед глазами, как написанная на бумаге. Еще одни шок Никита испытал уже дома, когда, словно против воли, надел шнурок со своим простеньким крестильным крестиком. Мать просила беречь его – вот и возил с собой, прятал в столе вместе с медалями.

Перекладины креста один в один совпали с двумя вспухшими, горящими ссадинами!

Уволюсь и уйду в монастырь, решил он.

Взял отпуск, приехал домой, в Петрозаводск и пошел в церковь просить благословения. «Не торопись, миленький, - ласково ответил старый настоятель. – Такие дела сгоряча не делаются. Поезжай-ка на Валаам трудником, поработай, присмотрись, а там видно будет».

В монастыре Никиту встретили с радостью, определили послушание в столярных мастерских. Месяц работал, ходил на службы, разговаривал с монахами. И понял: рано. И не в труде тяжелом дело, не в строгом посте и непрестанной молитве – все это Никита принимал с готовностью. Просто слишком много в нем еще было своего «я», не готов он был умереть для мира – и родиться для Бога. Вернулся в Таджикистан и прослужил еще год, помня, что воинский долг пред Господом стоит превыше многих других. А потом тяжело заболела мать, и он уволился. А потом встретил Свету…

Что-то прошелестело рядом, и Никита очнулся от воспоминаний. Остановился, огляделся вокруг, сошел с тропы. Конечно, Таджикистан дело особое, но Приморье и Карелия сроднили с лесом, научили понимать каждый его шепот и шорох. По треску сучка, по примятой травинке мог он узнать, кто, куда и зачем прошел.

До опушки оставалось метров пятьдесят, посветлело. Никита вглядывался в раздавленного муравья, в сбитую с цветка ястребинки пыльцу, в ссадину на горбушке зеленого бархатного мха, на проступившую поверх сухих листьев влагу из потайной ложбинки. Да, кто-то проскользнул мимо него. Кто-то очень ловкий и аккуратный. Кто-то, не желающий встречи с ним на лесной тропе. Не хотящий быть замеченным и узнанным. Только вот не повезло ему немного. Поскользнулся слегка на незаметной под листьями промоинке и шумнул. И даже ниточку на ветке оставил, серо-зеленую, хлопчатую.

А может, за ним следил?

Да нет, отогнал Никита неприятную мысль. Как бы ни был он погружен в свои мысли, никто не смог бы идти за ним через лес целых десять минут и ничем себя не выдать. Просто кто-то не захотел столкнуться с ним в лесу. Может, просто испугался – мало ли что!

И все-таки на душе стало совсем смурно и неуютно. Губы невольно зашевелились, шепча: «Живый в помощи Вышняго…» Никита прибавил шаг и уже через несколько минут вышел из леса.

Буквально в нескольких метрах от опушки начиналась единственная деревенская улица, длинная и прямая. Покосившиеся заброшенные развалюхи соседствовали со вполне справными домами. Немногочисленные местные жители, попадавшиеся на пути, не обращали на Никиту никакого внимания. От Светы он знал, что, несмотря на отдаленность деревни не только от Питера, но и от райцентра, дачники здесь все же водились.

Предпоследний дом был, пожалуй, самым богатым в деревне – из белого кирпича, большой, крытый новой зеленой черепицей. И тем более странно выглядела возившаяся в огороде женщина. Несмотря на жару, на ней было надето темно-коричневое платье с длинным рукавом, довольно ветхое и замызганное. Голову покрывал платок, а на ногах красовались резиновые боты на шерстяной носок.

- Добрый день, - через забор крикнул ей Никита. – Могу я Петровича увидеть?

Женщина скривилась, словно у нее вдруг заболели все зубы сразу, и молча махнула рукой в сторону деревянной пристроечки в глубине двора. Подождав, не скажет ли все же хозяйка чего-нибудь, Никита вошел в калитку и направился к пристройке.

Петрович, как римский император, возлежал на топчане перед накрытым столом. Правда, ассортимент напитков и закусок на столе был явно не императорским: литровая бутылка водки средней паршивости, слегка пожелтевшие огурцы, жестоко разделанная селедка и толстые куски вареной колбасы. Похоже, возлияние шло уже давно, водки в бутылке осталось меньше половины, а сам Петрович был ну очень хороший: морда свекольная, глаза в кучку, пегие волосы дыбом.

- О, мил человек! – обрадовался он Никите, как родному. – З-заходи скорей. Водочки выпьем.

- Да мне бы ключи от часовни.

- А-а, - огорчился Петрович. – Ну как хошь. Сам возьми, на сундуке. А то, может, выпьешь?

Никита огляделся по сторонам. Никакого сундука в комнатушке не было. В ней вообще не было никакой мебели, кроме топчана, колченогого стола и обшарпанной больничной тумбочки.

- Да тама, - Петрович кивнул в сторону этой самой тумбочки.

Однако кроме загадочного хлама на тумбочке ничего не было. Никита не поленился, выдвинул ящик, открыл дверцу. Ничего напоминающего ключи.

- Эй, Петрович! – он потряс начавшего выпадать в осадок сторожа за плечи. – Нет ключей.

- Нет ключей, гришь? – Петрович попытался приоткрыть тяжелые, как у Вия, веки. – Так правильно. Ты их сам и забрал. Пришел и забрал.

- Да не забирал я ничего, - возмутился Никита. – Я только вошел.

- Не ты, гришь? – слабо удивился Петрович. – Ну, значит, баба твоя. Или не баба. Я почем знаю.

Добиться от него больше Никита так и не смог. Петрович блаженно улыбался и кулем валился на топчан. Плюнув с досады, Никита вышел во двор. Женщина, надо думать, сестра Петровича, все также ковырялась на грядках.

- Скажите, кто-то к Петровичу приходил за ключами от часовни? – подошел он к ней.

Тяжело распрямившись, она снова скривилась, показала грязным пальцем на свой рот и развела руками. Потом замычала и махнула рукой в сторону леса.

До Никиты наконец дошло, что сестра сторожа немая, хотя и не глухая. Сказав «спасибо, извините», он вышел и аккуратно прикрыл за собой калитку.

Единственная улица деревни за околицей переходила в проселок и, делая плавный поворот, спускалась вниз к реке. Никита сообразил, что по этому самому проселку он может вернуться к дому, не проходя снова через лес. Почему-то идти прежней дорогой совершенно не хотелось. Он уже отправился было к реке, но подумал, что, если кто-то взял ключи от часовни недавно и отправился туда, он еще сможет его там застать. Может быть, именно этот человек и проскользнул мимо него в лесу.

Никита вернулся, снова пересек деревню и, не без внутреннего напряжения, углубился в лес. На этот раз он шел быстро, но по сторонам все же поглядывал.

На двери часовни по-прежнему висел замок. Но Никита готов был голову дать на отсечение: кто-то совсем недавно заходил в нее. На крыльце остался грязный след и несколько пожелтевших хвоинок. Он вспомнил ту самую промоинку, которая подвела кравшегося за кустами. Грязь налипла на подошву, видимо, рифленую, потому что не отвалилась, пока он шел по сухой лесной подстилке. А вот когда топтался на крыльце, открывая дверь, тут-то и отстала.

Оглядев еще раз часовню, Никита вздохнул с сожалением и пошел потихоньку по тропе к реке. Солнце опустилось совсем низко, а тучи придвинулись. «Горе, горе, крокодил наше солнце проглотил!» - усмехнулся он, срывая султанчик тимофеевки и покусывая сладкий кончик стебля.

* * *

Анна и предположить не могла, что круги пойдут так сильно. К ужину уже вся родня была в курсе, сбилась в кучки и тихо гудела, поглядывая в ее сторону. Наверно, никто в стороне не остался. Разве что сама бабка ни о чем не догадывалась. Или уже донесли?

Переодеваясь к ужину, она думала только об этом и никак не могла сдержать нервную дрожь в руках. Да и Женька с Галкой подливали масла в огонь. На этот раз бабка поселила их втроем в одной большой комнате в мансарде.

Когда Анна вошла в комнату, Галина только губы поджала и прошипела:

- Ты что, мать, белены объелась?

- А как насчет заповеди о почитании родителей? – срезала она ее.

- Ну, эта заповедь не только о родителях, а о старших вообще. Ты сама-то как ее соблюдаешь?

- Так я в монашки и не записывалась, - пожала плечами Анна. – Если ты у нас такая праведная, свои грехи считай, а со своими я как-нибудь сама разберусь.

Дочь вспыхнула, хотела ответить что-то резкое, но наткнулась на любопытный взгляд Евгении и вышла, хлопнув дверью.

- Послушай, Ань, ты действительно что-то не то затеяла, - осторожно, словно на цыпочки ступая, сказала Евгения.

- И ты туда же? – устало поинтересовалась Анна, вдевая в уши тяжелые серьги, которые сняла после обеда, чтобы дать отдохнуть ноющим мочкам.

- Послушай, ты что, решила начать войну? Даже допустим, что вся эта авантюра удастся, в чем я крупно сомневаюсь. Во-первых, ты всех перессоришь, а во-вторых, все равно тебе от этого никакого практического интереса. Ты-то ни копейки не получишь. Ни ты, ни Андрюшка, ни дядя Изя. И Галка с Вадиком тоже. Ведь опекуном будет кто-то из нас четверых. Или ты думаешь, мои братцы и сестрица с вами поделятся?

Анна сцепила зубы – этого-то она и боялась. И вообще, как можно было быть такой наивной дурой! Все рассчитала, а о главном даже не подумала. А теперь уже поздно назад играть. Заварила кашу, придется расхлебывать. И Толик хорош, насоветовал. Но он-то не знает всех семейных тонкостей.

- Хотя, если хорошо подумать… - задумчиво продолжала Евгения. Вернувшись после игры в теннис, она прилегла на свою детскую кушетку, да так и лежала, не торопясь одеваться. – Не понимаю, как могут быть против Кирка и Илья. Ведь если бабку признают недееспособной, каждый из нас четверых может претендовать на опекунство, а значит, и на распоряжение ее имуществом. Возможен даже опекунский совет из всех нас, учитывая размеры ее собственности. А если ее признают недееспособной на момент составления последнего завещания, его признают недействительным и после ее смерти все будет разделено по закону. А это значит, только между нами. С другой стороны, не могу понять, почему за тебя Марина и Димка. Ведь они при таком раскладе остаются с носом. Маринке придется надеяться на отцовское наследство, а он, скорее всего, позаботится о своем ненаглядном грузинском отпрыске. А Димка и вовсе ничегошеньки не получит, как и все вы, Зильберштейны. Кстати, Котька мой тоже против. Только по другой причине. Во всяком случае, так он говорит.

- По какой? – машинально спросила Анна, кусая губы, чтобы не заплакать. Так бы и убила себя, идиотку!

- Говорит, что это неэтично, аморально и так далее. Ну, ты же его знаешь.

- А кто еще против?

- Кто? – задумалась Евгения, теребя бахрому покрывала. – Ну, Галя, Костя, само собой. Андрей и Вадик, разумеется. Кирилл, Илья – ну, это я уже говорила. Хотя Илью, собственно, никто и не спрашивает. Равно как Вику, Никиту и прочую мелочь. Что касается Светы… Она сказала, что все вокруг спятили. Понимай как хочешь. Мой тебе совет, сворачивай все взад, пока не поздно. Сделай вид, что ничего не было. И моли Бога, чтобы бабка не узнала. Если уже кто-то не наябедничал.

Но Анна уже и сама понимала, что затея провалилась. Что она провалилась еще задолго до того, как были сделаны первые шаги в сторону ее осуществления. И что если бабка действительно узнает, а она непременно узнает, ей, Анне, надлежит оказаться в такой глубочайшей заднице, из которой выхода на белый свет нет и не предвидится. Даже брат, который только что был за нее, - и тот уже переметнулся.

- Слушай, Жень, а как ты умудряешься со всеми поладить и при этом остаться в стороне? – с глубоким вздохом спросила она, застегивая молнию платья.

- Ха! – Евгения нехотя встала и сняла со стула синюю шелковую блузку без рукавов. – Мне с детства пришлось учиться соблюдать мирный такой, доброжелательный нейтралитет. Иначе бы меня еще в школе съели. Поэтому я сначала сто раз подумаю, а потом, если можно, не буду ничего делать – на всякий случай. А ты сначала делаешь, а потом уже думаешь, почему этого делать было не надо.

Анна смотрела на двоюродную сестру во все глаза, словно впервые увидела.

- Что, лифчик торчит? – удивилась та, подходя к висящему на стене овальному зеркалу в резной раме.

- Да нет. Завидую я тебе просто.

- Ты? Мне? – еще больше поразилась Евгения, вытаращив и без того выпуклые, похожие на темно-коричневые сливы глаза. Она даже рот приоткрыла. Нижняя губа, пухлая и слегка раздвоенная, отвисла, а верхняя, короткая и вздернутая, наоборот задралась к покатому кончику большого носа. – С чего это ты мне вдруг завидуешь? Чего у меня есть такое, чего у тебя нет?

- У тебя хотя бы сын нормальный. И сама ты умная.

Тут уж Евгения не нашла что ответить. Возражать, что ли? Что поделаешь, и сын нормальный, и глупой себя тоже не назовешь. Она застегнула молнию шелковых, в тон блузке брюк, припудрила перед зеркалом нос и повернулась к Анне:

- Пойдем, что ли? Народ, наверно, уже собрался, аперитивчиками балуется.

* * *

В гостиной (она же столовая) Полина вместе с приходящей прислугой из местных уже накрывала на стол. Туда заглядывали с нетерпением, но не столько из-за еды, – никто толком еще не успел проголодаться после позднего обеда – сколько из-за кондиционера. В холле, как и на улице, пласталась густая, липкая духота. Где-то далеко погромыхивало, глухо, как сквозь вату.

Анна только что подновила макияж, но от помады за считанные минуты осталась тонкая вишневая кайма. Она сидела в углу, одна одинешенька, и яростно грызла губы. Никто не хотел с ней разговаривать, только бросали косые взгляды да шептались. Может, совсем о другом, но ей казалось, о том самом.

Вокруг Алексея собрались мужчины – Андрей, Валерий, Вадик и Костя. «Зенит» благополучно выиграл, и они с воодушевлением обсуждали матч, который им все-таки удалось посмотреть в домике для гостей. Алексей запивал свой восторг баночным пивом, кое-кто потягивал коктейли. У кого-то в кармане запищал сотовый, и от футбола плавно перешли к обсуждению моделей телефонов.

- Слушай, ну твоим только в песке ковыряться, как в анекдоте, - пренебрежительно оценил мобильник Вадика Алексей. – Неужели в Англии нельзя покруче купить? Вот смотри, это вещь, - он достал свой и хвастливо продемонстрировал всем желающим. – Панорамная фотокамера, хренова туча цветов, голосовой набор, полифония. А вибросигнал… - тут он понизил голос, чтобы рискованную шуточку не услышали дамы. – Хотите, пока жрать не позвали, чемпионат устроим по толканию тяжестей? Чья трубка дальше подвинет вот эту банку.

Как ни странно, мужчины завелись все без исключения. Даже дедушка Изя вытащил свой допотопный громоздкий «эрикссон». Артур бегал кругами вокруг столика, на котором выстроили соискателей чемпионского титула, и от полноты чувств повизгивал. Виктория вызвалась быть рефери, немедленно отыскался портновский сантиметр. По команде «на старт» банку ставили вплотную к очередному мобильнику, потом кто-то звонил на этот номер, и телефон с натужным ревом пихал банку. Виктория сантиметром замеряла результат.

К великому огорчению Алексея, его навороченный «LG» всего несколько миллиметров проиграл «лоховскому» «сименсу» Вадика.

- Нет, ну надо же! – возмутился он и, запрокинув голову, допил из банки оставшиеся несколько капель пива. – Кто бы мог подумать! А классная игра, да? Но это еще ерунда, вот мы в офисе тараканьи бега устраиваем, на деньги. Это еще круче.

- А у вас в офисе есть тараканы? – брезгливо сморщилась Виктория? – Фу!

- Тараканов у нас нет, - ослепительно улыбнулся ей Алексей. – Зато есть очень много пейджеров. Раньше их нам выдавали, а теперь стали не нужны. Хотя и выбросить жалко, вот и лежит в офисе целый ящик. С ними мы бега и устраиваем. У секретарши шефовой стол можно регулировать, чтобы крышка была с наклоном. Вот мы пейджеры разберем, кому какой достанется, сверху выстроим и по команде с сотовых звоним оператору, передаем какое-нибудь сообщение. А они на вибросигнале ползут вниз – кто первый. Даже шеф иногда с нами играет.

Марина сидела в уголке на диване, потягивая мартини, и смотрела на мужа. Оживленный, веселый, он просто неотразим, с горечью думала она. Виктория вон так и стреляет в него глазами, все норовит поближе подойти. А Лешка ее поощряет, всю эту его кобелиную мимику она давно изучила: то чуть брови приподнимет, то слегка глаза прищурит, одними нижними веками, еле заметно, то посмотрит и отведет взгляд, словно через силу. Только Вики одной ему, судя по всему, мало. Потому что нет-нет да и посмотрит совсем в другую сторону. Туда, где у входа в гостиную на стуле сидит Вероника, бледная и насупленная. Та самая, которую он неизвестно откуда знает и назвал совсем недавно «крашеной стервой». А Вероника на Лешку не смотрит, потому что она совсем ни на кого не смотрит, только себе под ноги. И руки держит в карманах длинного жакета из шелковистого кремового трикотажа, словно они у нее замерзли.

Все это Марине совсем не нравилось, и она тоже решила поучаствовать в перестрелке взглядами. Только Алексей ее красноречивых немых посланий то ли не замечал, то ли не хотел замечать. Тогда она снова попробовала кокетничать с Вадиком, но тот испуганно ретировался. А Лешка и на эту ее попытку никак не отреагировал.

Раздался грохот – Вероника дернулась, будто ее ударили. Разговоры стихли. Артур даже присел от ужаса: носился по холлу взад-вперед, пока не свалил стоящий в углу столик с подарками. Эсфирь Ароновна, пренебрегая этикетом, никогда не разворачивала их сразу. «Будете еще сравнивать, кто дороже выпендрился. Потом посмотрю в свое удовольствие». Судя по звуку, что-то стеклянное разбилось.

Виктория, красная от ярости, совсем как ее платье, подлетела к своему чаду и принялась поливать его гортанной грузинской бранью, отвешивая гулкие шлепки по филейной части. Валерий сделал вид, что его вообще рядом нет.

- Прекрати орать, Виктория!

Она так и застыла с открытым ртом и поднятой рукой.

- Иди ко мне, мой хороший. Иди к бабушке.

Артур вырвался, показал матери язык и с размаху ткнулся в живот Эсфири Ароновны, обтянутый оранжевым шелком платья. Никто и не заметил, как она спустилась сверху.

- Ничего страшного не случилось. И нечего вопить, да еще на языке, который никто не понимает. Он всего-навсего ребенок. Да, мой золотой? Потом Полина все уберет. Полина, что там случилось с ужином, в конце концов?

Полина торжественно вышла из гостиной, словно конферансье, открывающий концерт.

- Все готово, пожалуйста кушать! – объявила она.

Как будто в аэропорту объявили начало регистрации на рейс – все разом вскочили, загомонили, потянулись к двери.

Дима, хмурый, осунувшийся, разговаривал с Андреем, да так и сел с ним рядом, на место Анны.

- Дим, ты куда? – встревожилась Вероника.

- А? Да я здесь сяду, ладно?

- Нет! – ее голос сорвался на крик. – Я хочу с тобой.

Костя едва заметно хмыкнул, протирая салфеткой очки. Дима с недоумением оттопырил губу, бросил Андрею: «Ладно, потом договорим», обошел стол и сел рядом с женой. При этом Никита, внимательной наблюдавший за этой сценой, отметил пикантную деталь. Когда Дима садился, он задел Веронику, и ее рука непроизвольно дернулась. Но не от неожиданности. Это была дрожь физической неприязни. Такое бывает у излишне чувствительных натур, когда на улице до них случайно дотрагивается незнакомый человек. Или если человек этот отвратителен, как скользкий, извивающийся гад.

Стемнело рано – тучи потихоньку затянули все небо. Но гроза была все еще очень далеко. На западе красновато посверкивало.

- Скорей бы уж! – пробормотал Дима, выковыривая из салата оливки.

Было заметно, что он чем-то расстроен и сильно нервничает. Каждый резкий звук заставлял его вздрагивать и настороженно озираться по сторонам. Однако когда Галина попросила Диму передать ей заливное, он услышал только со второго раза.

- Что с тобой? – спросила Вероника. – Ты какой-то сегодня странный.

- Что? – рассеянно переспросил Дима. – А, да ничего. Желудок что-то ноет. Переел, наверно, за обедом.

Эта его последняя фраза удачно попала в паузу общего разговора. Отлично, подумала Вероника, все услышали. И потом вспомнят, что он на брюхо жаловался.

Впрочем, Дима был далеко не единственный, кто сидел как на иголках. Анне кусок в горло не лез, она без конца поглядывала на сидящую рядом тетку: знает или нет? Но по ее лицу ничего было нельзя определить.

Вслед за Анной заерзали и остальные заговорщики: Зоя, Марина, даже отец вытащил из кармана какие-то таблетки. Не хватало еще только, чтобы приступ начался.

Никита теперь уже был немного в курсе происходящего и поэтому понимал: то напряжение, которое царило за обедом, - ничто по сравнению с тем, которое разлилось в гостиной теперь. Все словно ждали какого-то взрыва. Достаточно было малейшей искры, чтобы видимое спокойствие разлетелось в клочья.

Эту самую искру сотворила Галина, которая подождала, когда все усядутся, начнут есть, и только тогда начала демонстративно громко читать молитву и крестить стол.

Алексей хихикнул, Анна с досады даже ладонью по столу хлопнула. Эсфирь Ароновна тяжелым взглядом в упор смотрела на Галину. Никита, прочитавший «Очи всех на Тя, Господи, уповают» про себя, не выдержал:

- Дорогая, своей демонстрацией ты вводишь других в соблазн посмеяться над тобой и над молитвой. А что в Писании сказано про тех, через кого приходит соблазн, помнишь? Что лучше бы им камень на шею да в воду.

Галина осеклась и побагровела. Света под столом толкнула Никиту ногой. Эсфирь Ароновна скрипуче засмеялась.

- Молодец, Никитушка, что оборвал эту нахалку. Только я попрошу тебя впредь не устраивать при мне богословские диспуты. Я этого не терплю, понял? Если хочешь разговаривать на религиозные темы, иди в часовню и возьми у Петровича ключи.

- Нет у Петровича ключей, - не подумав, буркнул Никита, которого тирада Светиной бабки просто вывела из себя. – Сам он пьяный валяется, а ключи забрал кто-то.

- Ну, туда им и дорога, - усмехнулась Эсфирь Ароновна. – Давайте лучше выпьем. За нашу большую семью.

Но не успела она поднять бокал, как погас свет. Раздался недовольный ропот.

- Эй, в чем дело? – возмутился Алексей, словно всерьез ждал ответа.

Вероника лихорадочно полезла в карман. Быстрей, быстрей, пока кто-нибудь не начал зажигать спички или зажигалки. Резиновая пробка никак не хотела покидать свое насиженное место. Всего несколько секунд, она не успеет. Где же Димкин бокал? Она нащупала его, дрожащими пальцами опрокинула над ним пузырек, спрятала в карман. Уф, успела. Вздохнув с облегчением, Вероника откинулась на спинку стула.

Свет не зажигался. Кто встал со своего места. И еще кто-то.

- Полина, принеси свечи! – крикнула Эсфирь Ароновна.

- Минутку, - отозвалась из кухни домработница.

Вероника почувствовала рядом с собой какое-то легкое движение, словно ветерок пробежал.

Полина принесла подсвечник с двумя зажженными белыми свечами.

- Пробки вылетели, - сказал стоящий у окна Костик. – Или куда-то молния попала. А может, на подстанции из-за грозы отключили.

- Ты бы сходил, щит посмотрел, - попросила его Евгения.

- Давайте я схожу, - вызвался Алексей.

Он вышел из гостиной, и через пару минут свет зажегся.

- Ура! – тоненько, придуриваясь, крикнул Вадик.

Полина, ни слова не говоря, погасила свечи и унесла подсвечник. В комнату вернулся Алексей. На лице его было торжество и… еще что-то непонятное.

- Ну, что там было? – дернул его за рукав Илья.

- Там? – Алексей как-то странно улыбнулся, и Вероника почувствовала в животе холод. – Что там может быть? Пробки вылетели, только и всего. Наверно, скачок напряжения. Так за что мы там пить собирались, за семью? – он сел на место и поднял бокал.

Вероника судорожно схватила свой и жадно к нему припала, не дожидаясь, пока все чокнутся.

- Ты слишком много пьешь, Ника! – повернулся к ней Дима, отпивая из своего бокала. – Тебе же нельзя.

- Сбрендил что ли? – не в силах больше сдерживать себя, она заорала так, что все повернулись в их сторону. – Я за обедом глоток выпила и сейчас глоток, - она залпом допила вино. – Это ты слишком много пьешь. А потом ноешь про свою долбанную язву. Пьешь и жрешь, как свинья. И скулишь: «Ах, где мой альмагель?»

- Ника, Ника, - Дима успокаивающе погладил ее по руке, от чего она снова дернулась, словно ее ударило током. – Не устраивай сцен. Мы не дома.

- Мама, я спать хочу! – заныл Артур, вытирая руки о скатерть.

- А как же торт? – удивилась Эсфирь Ароновна. – Разве ты торт не будешь? И мороженое? Полина, готовь чай!

- Ой, мам, дай отдышаться, - взмолилась Евгения. – Мы еще от обеда отойти не успели, а тут такой стол. И ты говоришь, еще торт.

- Ну, ты-то всегда ковырялась, как воробей. За других не говори! Виктория, отведи Артура в вашу комнату, Полина ему туда торт принесет. Артурчик, иди поцелуй бабулю. Можешь лечь в постель и есть там тортик.

- А как же зубы чистить? – удивился мальчик.

- Сегодня можешь не чистить.

- Но… - попыталась возразить Виктория, однако Эсфирь Ароновна повелительным жестом заставила ее замолчать.

- Сегодня мой день рождения. И вы у меня дома. А у себя дома будете делать то, что сочтете нужным. Все понял, мой сладкий? – она притянула к себе вяло сопротивлявшегося Артура. – Сегодня все можно. Даже есть торт в постели и не чистить зубы.

Валерий молча закатил глаза к потолку. Виктория, бормоча себе под нос что-то злобное, резко схватила сына за руку и потащила наверх. За ними поспешила Полина с огромным куском шоколадного торта на тарелке.

Время тянулось мучительно. Есть никому особенно не хотелось. Говорить было не о чем, расходиться - рано. Никита снова вспомнил рассказ Погодина. Полина споро собрала грязную посуду, принесла кофе и сладкое – торт, конфеты и мороженое.

Что-то Никите показалось странным, какая-то совершенно ерундовая деталь. Ерундовая и незаметная. Крохотный такой штришок. Что-то было не так.

- Ты ничего не замечаешь? – шепотом спросил он Свету.

- Чего именно? – удивилась она.

- Не знаю. Чего-то такого… эдакого.

Света скользнула взглядом по хмурой Анне, по ковыряющему мороженое Костику, по зябко обхватившей себя руками Веронике.

- Да вроде, нет, ничего особенного.

- Может быть, хватит шептаться? – Эсфирь Ароновна сказала это тихо, но как-то… пронзительно, так, что Никита от неожиданности вздрогнул. – Неужели тебе, Никита, неизвестны элементарные правила приличия? Или мама в детстве не говорила: «Где больше двух, говорят вслух»? А интимности будете говорить друг другу в спальне.

- Ну, ба! – вспыхнула Света.

- Может, лучше споем? – торопливо перебила ее Зоя. – Помните, как раньше пели?

Не дожидаясь ответа, она затянула «То не вечер», высоким и чистым, но резковатым и поэтому не слишком приятным голосом. Подтягивать никто не спешил. Алексей, глядя на Марину, украдкой повертел пальцем у виска.

- У-у-у!!!

Зоя ошарашенно замолчала.

- Что… это? – со звоном уронив ложку, спросила Вероника.

Вой доносился из сада. Яростный и тоскливый, он то наливался силой, то почти стихал до жалобного поскуливания. От него по спине бежали мурашки и холодело в животе.

- Кажется, это собака, - предположил Никита.

- Ну понятно, что не крокодил, - с раздражением бросил Алексей. – Только какого черта она воет? Может, на луну?

- Какая там луна! – возразил Костик. – Я выходил на веранду покурить – все небо тучами затянуто, гроза идет.

- Вообще-то собаки воют к покойнику, - глубокомысленно заявила Вероника.

- Типун тебе на язык, дура! – рявкнул Дима. – И два под язык.

Вероника только зябко поежилась и еще плотнее обхватила себя руками.

- Ника, тебе холодно? – заботливо поинтересовалась Анна.

- Знобит.

- Ну, в твоем положении это нормально. А голова не кружится? Не тошнит?

Тут началось то, чего Вероника и боялась: дамы, словно вспомнив о ее интересном положении, наперебой бросились вспоминать все свои беременности и давать советы. Она кивала головой и делала вид, что слушает. Голова действительно начала кружиться. Чертова собака продолжала выть. Ей показалось, что если эта тварь немедленно не заткнется, случится что-то ужасное.

- Да сделайте вы что-нибудь! – едва сдерживая слезы, закричала она.

Костик встал, поглаживая вздувшуюся щеку, вышел в холл, открыл дверь.

- Конрад, фу!

Конрад продолжал выть. Он выдавал просто невероятные модуляции, срываясь на тоненький, похожий на всхлип, лай. Невнятно выругавшись, Костик спустился в сад, но не успел еще дойти до будки, в которой жил седой ретривер, как собака замолчала, вздохнула тяжело и спряталась.

- Что ты с ним сделал? – спросил Костика Андрей.

- Ничего. Он сам заткнулся. Может, приснилось что?

- Может, телевизор принести? – зевнув, предложил Алексей, но Эсфирь Ароновна бросила в его сторону такой яростный взгляд, что он втянул голову в плечи. Все его самоуверенное нахальство как ветром сдуло, злорадно отметила про себя Марина.

- Тихо! – наморщил лоб Вадик. – Слышите? Что это такое?

Где-то хлопнуло от порыва ветра незакрытое окно, зашумели сосны. Коротко, как-то робко громыхнуло.

- Гроза, - еще шире зевнул Алексей.

- Да нет. Это колокол. Слышите?

Колокольный звон звучал тихо и глухо, словно сквозь слой ваты, порой совершенно заглушаемый порывами ветра. Никита, которому в монастыре доводилось помогать звонарю, прислушался и подумал, что это, пожалуй, погребальный перебор: поочередно во все колокола, начиная с самого меньшего. Только вот без конечного радостного трезвона, призванного вселить надежду на всеобщее воскресение. Впрочем, мысль эту он придержал при себе.

Эсфирь Ароновна встала, резко отодвинув стул. Губы ее были сжаты так плотно, что исчезли совсем. Казалось, она хочет что-то сказать, но не может найти слов.

- Ма, успокойся, это, наверно, Петрович шалит, - потянул ее за руку Валерий. – Нажрался и трезвонит.

- Я давно говорила, гнать его надо! – злобно прошипела Галина.

- Тогда займи его место! – повернулась к ней Эсфирь Ароновна. – Попадьей не смогла стать, так будешь сторожихой.

Галина вскочила, сощурившись так, что глаза превратились в совершенно восточные щелки. На скулах выступили некрасивые красные пятна. Анна попыталась схватить дочь за рукав, но та вырвалась и выбежала из комнаты.

- Эй, мужики, пойдемте, настукаем Петровичу этому по башне, - лениво предложил Алексей. – Костя, Вадик, идем? А ты, полковник, как, с нами?

Никита подумал, что вряд ли в колокол звонит сторож – если учесть степень его отключки. Скорее уж тот, кто взял у него ключи. Ему стало любопытно, хотя где-то в глубине копошилось неприятное предчувствие.

- Пойдем, - он встал, словно против желания. – Только фонарик надо взять.

Света посмотрела на него с тревогой.

- Осторожнее, хорошо? – шепнула она.

В густой чернильной темноте не было видно ни тропинки, ни речки. Костя с фонариком шел впереди, за ним гуськом – Алексей и Вадик. Никита двигался в арьергарде, светя по сторонам вторым фонариком. Колокол смолк, едва только они вышли из дома. «Все равно пойдем!» - безапелляционно заявил Алексей.

Но не успели они пройти и сотню метров, как услышали позади топот.

- Подождите!

Спотыкаясь, путаясь в подоле длинного платья, за ними бежала Галина.

- Я взяла вторые ключи. Они ведь у бабки хранятся. Ох, как же я ее ненавижу.

Никита подумал, что в устах добропорядочной христианки подобная сентенция звучит, мягко говоря, странновато, но промолчал.

Казалось, они идут вдоль реки уже целую вечность. Может, мы в темноте уже прошли мимо, испугался Никита, но тут же справа надвинулась темная громада холма. Никита поднял руку с фонариком, и в его луче блеснули кресты на главках.

Все так же гуськом они поднялись по тропинке и подошли к часовне. На ее двери все так же висел замок. На двери сторожки – тоже.

- Смылся, гад! – выругался Алексей. – Зря перлись. А может, и не было никого? Может, это ветер?

- Какой еще ветер?! – возмутилась Галя. – Ты колокол-то в глаза видел?

- По-моему, это все-таки был погребальный звон, - пробормотал себе под нос Никита. В темноте он не мог видеть Галиного лица, но на что угодно готов был спорить, что его перекосила возмущенно-удивленная гримаса: а ты-то откуда знаешь?!

- Дай ключи, - Никита поднялся на крыльцо и подергал маленький квадратный замочек двери, ведущей на колокольню.

Узенькая лестница жалобно поскрипывала под ногами. Двадцать три ступеньки. Он остановился в арке входа, посветил перед собой. Фонарь был довольно слабый, и он крикнул вниз, чтобы принесли второй.

- Ну, что там? – запыхавшийся Вадик пытался заглянуть через его плечо.

- Не прыгай, а то свалишься.

Одним фонариком Никита светил прямо перед собой, на деревянный настил, а другим шарил чуть дальше к стенам. И при этом прикидывал, когда же здесь в последний раз была служба и звонили в колокола. На Троицу? Он не помнил точно, когда день памяти Феодора Стратилата – храмовый праздник. Кажется, в июне, но был ли он в этом году до или после Троицы?

- Галя, - крикнул он, - когда в последний раз служба была?

- 12 июля, - ответила она. – На Петра и Павла.

Так… А сегодня 3 августа. Три недели прошло.

Он еще раз осмотрел звонницу, спустился вниз и защелкнул дужку замка.

- Ну что там? – не выдержал Алексей.

- Можете смеяться, но в колокола никто не звонил. Разве что Карлсон.

- Не понял! Что за хохма?

- Объясняю. Петрович ваш наверху, наверно, вообще ни разу не убирал. Проемы высоко от пола, поэтому пыль плотно садится. От входа до середины звонницы протоптана дорожка, там грязи и пыли меньше. Но она все равно есть. Как раз столько, сколько должно осесть недели за три. Если бы сейчас кто-то поднимался наверх и звонил, были бы свежие следы. Только и всего. Может, это из какой-то другой церкви ветер донес?

- Здесь километров за тридцать никакой другой церкви нет, - возразила Галина. – А то и за сорок.

- Что-то мне, ребята, не по себе, - поежился Вадик. – Я в Англии был в одном аббатстве, там водятся привидения и тоже звонят в колокола.

- Да не пошел бы ты в задницу, - не слишком уверенно предложил Алексей. – И без тебя весело.

- Смотрите! – прошептал Костя, показывая на окно часовни.

Никита обернулся, и ему показалось, словно там что-то блеснуло. Он отвел в сторону оба фонаря, которые по-прежнему держал в руках, и увидел, что в окне действительно дрожит слабенький, мерцающий свет.

- Мамочки! – с ужасом выдохнула Галина. – Пожар!

Никита потянул носом – дымом не пахло. Ключ никак не хотел влезать в замок, наконец что-то клацнуло. Скрипнув, открылась дверь. Он первым зашел в притвор и остолбенел. Галина налетела на него, выглянула из-за плеча, ахнула, закрестилась – часто и суетливо.

Посреди часовни на аналое лежала большая икона, а перед ней на круглом подсвечнике горели девять больших восковых свечей.

- Ничего не понимаю, - растерянно протянул Вадик. – В колокола никто не звонил, свечи никто не зажигал. Или зажигал?

- Нет! – с истерической ноткой выкрикнула Галина. – Никто не звонил и никто не зажигал. Вы что все, сбрендили? Если бы свечи горели раньше, мы бы увидели свет в окне, когда поднимались от реки. И потом, смотрите! – она вырвала у Никиты один фонарь, бросилась к свечному ящику у входа и достала длинную, толстую свечу. Подскочила к подсвечнику и поставила ее в чашечку рядом с горящей. – Видите?

Свечи оплавились всего на пару сантиметров, не больше.

- Они и десяти минут не горят еще! Их зажгли, когда Никита поднимался на колокольню!

- Но это невозможно, - возразил Никита. – Вы же стояли здесь, у крыльца. Подожди-ка! Галя, здесь служат обедню или обедницу?

- Обедню, - она даже забыла, что должна надуть щеки («Что бы ты понимал!»).

- Значит, есть алтарь и престол. А из алтаря обычно делают выход через ризницу во двор.

Он вышел и, подсвечивая себе фонариком, отправился вокруг часовни к выходу из алтаря. Что-то порскнуло из-под ног, кузнечики испуганно замолкали, чтобы тут же продолжить свои арии в другом месте. Вот и маленькое, отчаянно скрипучее крылечко в две ступеньки, узенькая дверь. А на двери – небольшой замок с тонкой дужкой. Тонкий и ровный слой пыли на нем слегка серебрился в свете фонаря.

- Нет, через алтарь никто зайти не мог, - Никита вернулся обратно в часовню, где Галина, послюнив пальцы, гасила свечи. – Замок пыльный. А решетки на окнах целые.

- Жаль, что ты не посмотрел на этот замок, - вздохнул Костя. – Может, и в эту дверь никто не заходил, а?

- Заходил, только не сейчас, - они вышли во двор, и Никита рассказал, как хотел попасть в часовню, как ходил к Петровичу за ключами, о «встрече» в лесу и о грязи на крыльце.

- Но свечи-то! Свечи зажгли только сейчас! – голос Галины едва не срывался на крик.

- Здесь нет подвала или люка с купола?

- Нет!

- Но ведь может быть и так, что действительно никто не заходил, - с нажимом повторил Костя и выразительно посмотрел на Галю. – Я думаю, мы не должны никому об этом говорить. Скажем, что Петрович по пьяни звонил. А про свечи вообще говорить не будем.

- С какой радости? – вскинулась Галина и вдруг осеклась. – Ты хочешь сказать?..

- Именно это я и хочу сказать. Ты правильно поняла.

- В таком случае я непременно об этом расскажу. Ты понял? Непременно и обязательно.

- Галя! – Костя подошел к ней вплотную и посмотрел умоляюще.

- Даже не проси! Я буду очень рада, если это правда. Все как раз о ней.

Никита ничего не понимал. Галя и Костя говорили о чем-то, хорошо известном только им двоим: Вадик и Алексей смотрели на них с тем же недоумением.

- Я что, опоздал к началу анекдота? – поинтересовался Алексей.

- Ах да, вы же не знаете, - спохватился Костя и посмотрел в Галину сторону. Та фыркнула, развернулась и пошла к калитке, только фонарик мелькнул в темноте. – Вот стерва, - вздохнул он. – Ладно, слушайте. Это, можно сказать, семейная легенда. Прабабушка рассказывала. Не мне, конечно, я-то ее не застал, а деду Изе. Так вот у них в деревне время от времени слышали собачий вой и колокольный звон в неурочное время. И видели в церкви свет. В эту же ночь в их семье – а семья была очень большая, да и вообще вся деревня была в родственных отношениях – умирала женщина. Или самая старая, или та, которая очень сильно изменяла мужу.

Алексей присвистнул.

- А как она сама умерла? – спросил он, закуривая сигарету.

- Честно говоря, никто не знает. Она была дома одна. Да и церкви рядом никакой не было.

- Да ну, фигня все это! – Алексей махнул рукой. – Пошли. Полковник, закрывай дверь.

- Фигня, говоришь? – переспросил Никита, вдевая в ушки замок и защелкивая дужку. – А кто тогда свечи зажег?

* * *

Галину они догнали почти уже в саду, почти у самого дома.

- А ну подожди! – Костя довольно грубо схватил ее за руку. – Ты ничего никому не скажешь, поняла?

- А кто ты такой, чтобы мне указывать? – она вырвалась и отбежала на безопасное расстояние. – Тоже мне, бабушкин защитничек. За вкусный кусочек выслуживаешься?

- А что же ты тогда на мать фыркала, когда та захотела бабку в дурдом засадить? Праведницей прикидывалась?

- Не твое дело! На себя посмотри! Думаешь, я не знаю, как ты…

Недоговорив фразу, Галина посмотрела куда-то вверх и вдруг присела на корточки. Выпучив глаза, прижав стиснутые кулаки к груди, она отчаянно завизжала.

Костя поднял голову и охнул:

- Ох, ё!..

Из открытого чердачного окошка свешивалась веревка. А на ней, на уровне второго этажа, опустив голову на грудь, покачивалась женская фигура в длинном белом платье, подол которого был испачкан чем-то темным. Длинные светлые волосы закрывали лицо.

На Галин визг, который все набирал и набирал силу, из дома начали выбегать один за другим все члены семейства. Никита подошел к Галине, поднял ее, резко дернув за руку, и отвесил – не без удовольствия! – крепкую оплеуху.

- Сволочь, ненавижу! – прошипела она, потирая щеку, но блажить перестала.

Вместо нее визжать, орать и материться начали все остальные. Эсфирь Ароновна стояла в стороне, у крыльца, обеими руками держась за перила.

- Ника! – странно тонким, совсем не своим голосом крикнул выбежавший из дома последним Дима.

- Надо же ее снять! – опомнился Алексей. – Может, жива еще. Костя, помоги!

Как ни была Марина напугана происходящим, а не смогла удержаться от ядовито-ревнивой мысли: если бы вот она… так вот… бросился бы он ее снимать, ломая ноги – может, жива еще?

По узкой крутой лестнице Алексей с Костей поднялись в мансарду и остановились в узеньком коридорчике между двумя жилыми комнатами. Из коридорчика приставная лестница вела на чердак.

- Подожди, давай я первый, - Костя остановил Алексея, который уже поставил ногу на ступеньку. – Ты не знаешь, где свет включается. И подожди, пока я не поднимусь, лестница хлипкая, двоих может не выдержать.

Когда Алексей вскарабкался наверх, Костя уже поднимал тело, перехватывая веревку двумя руками, словно вытягивал ведро из колодца. Вот уже показались спутанные светлые волосы. И тут Костя, замысловато выругавшись, перерезал веревку ножом. Тело полетело вниз, в саду закричали.

- Ты что, рехнулся? – подскочил к нему Алексей. – Что ты сделал, идиот!

- Это чучело, - потирая щеку, устало выдохнул Костя.

- Что?!

- Перевязанный веревкой мешок в ночной рубашке и парике. Пошутил кто-то.

- Ничего себе шуточки! За такие морду надо бить. Желательно ногами.

- Согласен, - кивнул Костя. – Дай-ка закурить.

Взяв у Алексея сигарету, он подошел к небольшому столику у окна, грубо сколоченному из некрашеных досок. Из стола неизвестно зачем торчал железный зазубренный штырь, рядом с которым горела свеча. Костя нагнулся и прикурил от нее.

- Видишь? – кивнул он на нее. – Знакомая свечечка?

- Как в церкви?

- Точно. И обгорела совсем немного.

- Ох, узнаю я, какой козел это устроил… Слушай, а зачем в столе гвоздь?

- Точно не знаю. Кажется, на нем какой-то инструмент крепили, когда дом отделывали.

Алексей выглянул в окно. Внизу уже поняли, в чем дело, испуганные крики сменились возмущением. Он подергал вбитый над окном крюк, на котором болтался обрезок толстой веревки.

- Смотри, как странно, - повернулся он к Косте. – Веревка не привязана за крюк, а пропущена через него, и узел намотан. К чему такие сложности? Ладно, пошли. Устроим родственничкам варфоломееву ночь.

Чучело лежало на земле. Вблизи оно совсем не было похоже на человека, даже рук не было. Рядом сидел Дима и покачивался, словно китайский болванчик.

- Посмотри! – сказал Косте Никита, который стоял рядом с Димой. – На рубашку посмотри.

То, что в темноте казалось черным, при льющемся из окон свете оказалось темно-красным. Весь перед, от того места, где у человека располагается талия, и до самого низа.

- Кровь?

- Краска. Дим, где Вероника?

- Что? – очнулся Дима. – Вероника? Спать пошла. Не надо, чтобы она видела.

- Что здесь такое? Почему все кричат?

Вероника стояла на крыльце. Ее волосы были распущены, из-под голубого пеньюара без застежек, который она придерживала на груди рукой, выглядывала длинная белая ночная рубашка. Точно такая же, как на чучеле.

Анна, сдавленно охнув, прикрыла рот рукой. Кто-то вполголоса выругался. Дима вскочил, пытаясь заслонить собой чучело.

- Ника, иди спать. Я сейчас приду и тебе все объясню.

- Какого черта ты тут командуешь? Что тут вообще происходит? Я хочу знать!

Она спустилась с крыльца и направилась к ним, каким-то странным неуверенным шагом. Не дойдя совсем чуть-чуть, она покачнулась, Дима рванулся к ней, чтобы подхватить, но Вероника устояла на ногах.

- Что… это? – прошептала она.

- Ника, не смотри!

- Что… это? – повторила Вероника, отталкивая Диму. – Это… я?

Все молчали. Она обвела их взглядом, одного за другим, с недоумением, словно спрашивая: «За что? Почему?».

- Ника, это просто чья-то глупая шутка, - не выдержал Никита. – Не обращай внимания.

- Да-да, - кивнула она. – Я понимаю. Просто мне… немножко нехорошо. Голова… кружится.

Она упала на землю так мягко, словно превратилась вдруг в тряпочную куклу – точно такую же, как та. Не успевший ее поддержать  Дима замер: Вероника лежала точно в такой же позе, как и чучело – на спине, повернув голову на бок, с лицом, закрытым волосами, руки и ноги под разлетевшимися полами пеньюара. А на белом шелке рубашки расплывались, становясь все больше и больше, багровые пятна.

- Да у нее выкидыш! – бросилась к Веронике Анна. – Надо «скорую» вызвать.

- Какая «скорая», Аня! – махнула рукой Эсфирь Ароновна, бессильно опускаясь на ступеньку крыльца. – Дима, неси ее в машину и вези в Волхов.

- Почему в Волхов? – беспомощно спросил Дима.

- Да потому что до Питера ты ее не довезешь. Ребята помогите ему. Подождите! Света, Марина, найдите большой кусок полиэтилена и какую-нибудь подстилку. И пару-тройку чистых полотенец.

Никита и Алексей подняли Веронику и понесли к машине. Она по-прежнему была без сознания, кровь пропитала уже весь низ рубашки и капала на дорожку.

- Да что же это такое!

Дима шел рядом, комкая в руках подстилку.

- Да иди ты быстрее, заводи мотор! – прикрикнул на него Никита. – Или давай я поведу.

- Нет, я сам.

- Тогда давай с тобой поеду, все равно надо будет помочь.

- Пусть Аня едет, она все-таки врач, - возразила Эсфирь Ароновна.

- Какое сильное кровотечение! – уложив Веронику на заднее сидение Диминого «форда», Анна бросила на землю насквозь пропитанное кровью полотенце. – Надо лед на живот положить.

- Полина, у нас есть лед? – крикнула Эсфирь Ароновна, не поднимаясь со ступеньки.

- В домике, в холодильнике, - выглянула из дома домработница.

- Быстро неси!

- Я принесу, я знаю где, - опередил Полину Костя.

Не прошло и пяти минут, как он принес большой полиэтиленовый пакет, набитый кубиками льда. Анна, как была, в длинном открытом платье, села рядом с Димой.

- Обязательно позвоните! – наклонилась к окошку Евгения. – Слышишь, Дима?

Лязгнули ворота, растаяли в темноте габаритные огни.

- Никита, - совсем старческим, дрожащим голосом попросила Эсфирь Ароновна, - будь добр, принеси мне валидол. В моей комнате, в тумбочке. В верхнем ящике. Что-то сердце закололо.

4.

Давно перевалило за полночь. Полина убрала со стола и ушла к себе. Спать никто не собирался. Мерное тиканье часов действовало на нервы. Все ждали звонка. Или делали вид, что ждут. По большей части молчали, если и переговаривались, то вполголоса.

Эсфирь Ароновна, полулежа в кресле, посасывала валидол. Она набросила на плечи черную вязаную шаль с кистями, которая резко подчеркнула ее бледность.

Гроза, казалось, прошла стороной, но неожиданно сверкнула молния, где-то совсем недалеко, и почти сразу же раздался грохот. От порыва ветра распахнулось окно, в листве зашуршали капли, сначала редко, потом чаще и чаще, пока дождь не полил стеной.

- Хоть бы успели доехать, - вздохнула Марина. Ей никто не ответил.

- А мне интересно, кто все это устроил? – Алексей со стуком бросил на стол зажигалку.

- Леша! – умоляюще зашептала Марина, дергая его за штанину.

- Что «Леша»? Или тебе все равно?

- Я думаю, нам всем не все равно, - медленно чеканя слоги, сказала Эсфирь Ароновна.

- Кто выходил из гостиной после того, как мы впятером ушли?

- Никто не выходил, - покачала головой Света. - Только сама Вероника пошла спать.

- Точно никто? Ни покурить, ни в туалет?

- Никто.

- А Полина?

- Она мыла посуду на кухне.

- И не могла оттуда выйти?

- Могла, но только во двор, через заднюю дверь. Никак не наверх. После вашего ухода наверх не поднимался никто, это точно.

- Постойте-ка, - Алексей с подозрением взглянул на Викторию.

- Ты с ума сошел? – зашипела она, и Никите почудилось за спиной у нее раздувается очкастый капюшон.

- Но она тоже была здесь, - заступился за жену Валерий. – Чего ты на нее наезжаешь?

- Да не о ней речь, - как от назойливого комара, отмахнулся Алексей.

- Валерик, он думает, что этот Артур, - яростно сощурившись, пояснила Виктория.

- Парень, ты что, на голову упал? – возмутился Валерий. – Думай, что говоришь!

- А я, между прочим, ничего и не говорил. Кажется. Но он единственный, кто был наверху.

- Но он же ребенок!

- Все это вполне мог проделать и ребенок.

- Подожди, Леша, - вмешался Никита. – Совершенно необязательно, что это проделали, когда мы ушли. Ведь мы не смотрели на окна, когда уходили. Может, чучело уже висело. А с тех пор, как мы собрались в гостиной перед ужином, практически все выходили и поднимались наверх. Так что теоретически это мог сделать кто угодно. Любой из нас.

- Нет, - возразил Костя. – На столе горела свеча. И она сгорела всего на несколько сантиметров.

- Кстати, о свечках, - противным голосом влезла Галина.

- Галя! – Костя дернул ее за руку.

- А пошел ты в задницу! – отмахнулась она. – Так вот о свечках. Похоже, никому уже не интересно, что там было в часовне. А зря. Между прочим, бабуля, в колокол никто не звонил. Дверь на колокольню закрыта, а сама колокольня заросла пылью. А в часовне, тоже закрытой, между прочим, сами собой загорелись свечи. Их никто не мог зажечь, потому что никто не мог пройти мимо нас. Похоже, они действительно зажглись сами. И колокол тоже звонил сам. С чего бы это?

Тишина похрустывала, как накрахмаленная простыня. Никита скосил глаза: пальцами хрустел тесть, пристально рассматривая напольную вазу. Галина воинственно задрала подбородок и торжествующе поглядывала по сторонам: как я вас, а? Костя с досадой стукнул по колену.

- Ба, не обращай ты на нее внимания, - сказал он, не глядя на Эсфирь Ароновну. – Ты же ее знаешь.

- Никита, это правда? – неприятно скрипучим голосом спросила та.

Смотреть на нее не хотелось. Эсфирь Ароновна одряхлела на глазах. Еще недавно неестественно гладкое и розовое лицо побледнело и обвисло складками, яркий макияж выглядел на нем неудачной карнавальной маской. Костистые, пятнистые руки мелко подрагивали.

- Так правда?

Никите ничего не оставалось, как согласиться.

- Ясно…

- Ну почему же они не звонят? – вздохнула Марина. – Ведь уже столько времени прошло. А все остальное… Ба, это все чьи-то дурацкие шутки. Просто какой-то кретин решил испортить  праздник.

- Да не надо меня уговаривать, Марина. Что я вам, маленькая девочка?

Она обрезала Марину так резко, что больше уже никто не решался продемонстрировать сочувствие. Света, опустив голову Никите на плечо, задремала. Виктория, подойдя к окну, смотрела на всполохи молний. Костя и Вадик курили на веранде. Алексей задумчиво поигрывал сотовым.

Телефонный звонок хлестнул по нервам. Все смотрели друг на друга – кто возьмет трубку. Решился Илья. Он стоял ко всем спиной, и никто не мог видеть его лица. Догадаться о чем-то по коротким репликам было сложно. Но когда Илья положил трубку и повернулся, все сразу стало понятно.

- Умерла, - испуганно выдохнула Марина.

Илья коротко кивнул.

- Еще по дороге. Аня повезла Диму домой. Это она звонила.

- Я сама займусь похоронами, - Эсфирь Ароновна тяжело встала и пошла к выходу шаркающей походкой древней старухи. – Утром. Ложитесь все.

Ее последние слова заглушил раскат грома, долгий и ворчащий.

* * *

Утро было сереньким, с деревьев капало. Сразу как-то повеяло осенью. На дорожке лежали несколько желтых березовых листьев, хотя никаких берез поблизости не наблюдалось.

Эсфирь Ароновна к завтраку не вышла.

- Она неважно себя чувствует, - доложила Полина, разливая чай и кофе. – Встала рано, позвонила куда надо, и в больницу, и Дмитрию Палычу, и насчет похорон, всем распорядилась. А потом попросила завтрак себе в комнату, прилегла.

- Может, позвонить ее врачу? – предложил Валерий. Особой тревоги в его голосе не наблюдалось.

- Я хотела, но она запретила. Сказала, что все в порядке.

- Да, не повезло Димке, - страдальчески сдвинула брови Зоя.

Ночью никто не решился обсудить произошедшее, но теперь шок прошел, да и Эсфири Ароновны рядом не было, почему бы не потешить себя. Никита подумал, что вряд ли кого-нибудь всерьез огорчила смерть Вероники. Так сладко говорить «ужас!», когда ужас непосредственно тебя не касается. Щекочет нервы, холодком плещется в животе. И – «Слава Богу, что не со мной!»

- Такая молодая, такая красивая, - изо всех сил пытаясь сдержать злорадство, вздохнула Виктория.

- Что? Что такое? – запрыгал на стуле Артур.

- Тетя Вероника умерла. Ешь творожок и не болтай с набитым ртом!

- Совсем умерла? Ее закопают?

- Нет, так оставят. Хватит болтать глупости! – рявкнул Валерий. – Доедайте и поехали. Поля, скажи маме, что мы уезжаем.

- И попрощаться не зайдете? – огорчилась Полина.

- Пусть отдыхает.

Задерживаться в этом доме, и без того неуютном, а теперь и вовсе неприятном, не захотел никто. Вслед за Валерием и его семейством стали собираться остальные.

Эсфирь Ароновна стояла у окна своей комнаты на втором этаже и смотрела на ворота. Сердце ныло. Обида и раздражение грызли ее стальными зубами. Никому даже в голову не пришло подняться. Уезжаем, мол, мама, бабушка, тетя, не переживай, поправляйся. Как же! Сказали им, что плохо себя чувствует, лежит, они и рады – повод лишний раз ее не видеть, якобы чтоб не беспокоить. И это их она должна любить, потому что они родственники?!

Вот прошли с сумками к машине Зоя, Илья и Кирилл, даже не обернулись, не посмотрели. Лишь бы поскорее уехать. Андрей увез на своем красном «форде» отца и Галину, но почему-то не взял Вадика. Друг за другом выехали Бессоновы и эти, как их там? Никак не может она запомнить новую Светкину фамилию. А, Корсавина. Зурбинская звучало лучше.

Полковник на полпути остановился, что-то Светке сказал, показал на ее окна. Увидел ее?

Эсфирь Ароновна вяло помахала им рукой и отошла вглубь комнаты. Только бы не повернули обратно. Попрощаться. Только что она давилась от злобы, что никто не захотел этого сделать, а теперь уже боялась, как бы Светкин солдафон не надумал подняться. Не хотелось ей думать о них лучше. Гораздо удобнее оставить все как есть. Они не любят ее, она не любит их. Поздно уже что-то менять. Слишком поздно.

* * *

- Можно я с вами поеду? – спросил Вадик, кидая в сумку шорты.

- Да пожалуйста, - отозвался из ванной Костя. – А почему не со своими?

Они ночевали в домике для гостей, маленьком, похожем на вагончик дешевого мотеля. Две комнаты, выходящие в узенький коридорчик, – во второй Эсфирь Ароновна поселила Марину с мужем, – санузел с раковиной, душем и унитазом и крохотный закуток, в котором впритык поместились холодильник и электроплитка на тумбочке. Когда-то в этом домике жила прислуга – повар с женой-горничной и садовник. Но потом Эсфирь Ароновна от их услуг отказалась, заменила на приходящих из деревни. У Полины была небольшая комнатка-чуланчик рядом с кухней, а водитель и охранник жили в сторожке у ворот.

- Меня тошнит от Галки, - признался Вадик. - Десять лет ее не видел, и еще бы столько не видеть.

- Я тебя понимаю. Конечно, поехали с нами. Ты у отца живешь? На Заневском? Мы тогда тебя на «Чернышевской» выбросим. Доедешь?

- Да, спасибо. Слушай, а у тебя что, флюс прошел?

- Флюс? – Костя растерянно схватился за щеку. – Черт, точно. А я и не заметил. Не болит, и опухоль рассосалась.

- Наверно, на нервной почве. Так бывает. Вот у меня в Англии случай был. Вернее, у моего приятеля. У него начался грипп, и он с температурой под сорок пошел в аптеку. А на аптеку напали грабители. Ну, всех на пол положили, кого-то ранили. Потом грабителей полицейские взяли, тоже постреляли немного. Так Дик домой пришел здоровенький, только с грязными штанами. Ни температуры, ничего. А это у тебя что? – Вадик кивнул на термос, который Костя принес из холодильника.

- А, мать дубовую кору заварила, зуб полоскать. Так и не пригодилась. Ладно, ты готов? Пойду с бабкой попрощаюсь. Ты не хочешь?

Вадик замялся.

- Передай ей привет от меня. Скажи, что не хотел ее беспокоить. Скажи, что я ей позвоню обязательно.

- Ну, смотри, дело хозяйское.

* * *

Она лежала на широкой кровати, укрывшись мохнатым зеленым пледом, и смотрела в потолок. Тоска. За окном тоска и здесь тоска. И вообще – вся жизнь одна большая сплошная тоска. Сколько себя помнила – всегда от нее бежала и не могла убежать. Как долгая, изнурительная болезнь. Как проклятье. Неужели другие живут без нее, неужели могут радоваться, любить?

Я жил без жизни и умру без смерти.

Я целый мир оставил за собой…

И так стало жаль себя, старую, злую, никому не нужную, никем не любимую.

Эсфирь Ароновна тихонько всхлипнула. В дверь постучали.

- Кто там? – слишком громко крикнула она.

- Я, Костя.

- Заходи.

Внучек… Решил таки отметиться.

- Как ты себя чувствуешь, бабушка?

- Да ничего, нормально.

- Тебе надо поспать.

- Посплю. Все уехали?

- Почти. Только мы с мамой и Вадик. Он с нами поедет. Мама машину выгоняет, Вадик собирается. Просили тебя поцеловать.

- Ну поцелуй, - равнодушно сказала она.

Костя нагнулся, задел стакан с водой, стоящий на столике.

- Ну и растяпа же ты! – Эсфирь Ароновна выпустила на волю тот сгусток тоскливой злобы, который душил ее и выжимал из воспаленных глаз едкую слезу. – Ты всегда такой был, просто медведь. Шагу не можешь сделать, чтобы не свалить что-нибудь или не сломать. Как хорошо, что тебя из Военмеха выгнали. Поставь таких оборону крепить, и никакого врага не надо. Вытирай, что стоишь!

Он чуть порозовел, но сдержался и промолчал. Нагнулся, достал из-под кровати закатившийся стакан, промокнул бумажной салфеткой лужу на ковре. Выпрямился, комкая ее в кулаке, постоял, глядя на бабушку. Она воинственно приподняла подбородок: а ну-ка, скажи что-нибудь! Боишься? То-то же!

- Поправляйся, бабушка, - тихо сказал Костя и вышел.

- Поздно. Слишком поздно, - прошептала Эсфирь Ароновна, уже не сдерживая злых слез.

* * *

Света нежилась в ванне. Так бы и не выходила. Так бы и жила здесь. Пены побольше, масла из вербены, чашку кофе, новый детектив, простенький, без психологических вывертов, - что еще надо? Никита возится на кухне, готовит что-то на ужин. Какой-то эксклюзив. Машки нет, они вдвоем. Смыть с себя всю тягость вчерашнего дня. Да и сегодняшнего. Конечно, полностью не удастся. Лицо Вероники, испуганное, недоумевающее, нет-нет да и всплывало перед глазами.

Такая смерть… У нее тоже был выкидыш, когда она… споткнулась и упала. Да ладно! Когда Женька, пьяный до поросячьего визга, толкнул ее, и она ударилась животом об угол стола.

Света зажмурилась так, что под веками побежали огненно-зеленые пятна. Нет, не думать об этом, НЕ ДУМАТЬ! Все это было в другой жизни.

Правда, жизнь эта протекала здесь, в этих стенах. И дочка у тебя тоже осталась… из прежней жизни.

- Кит! – закричала Света. Только он один мог спасти ее. Так, как спасал всегда. Весь этот год.

- Что случилось? – он ворвался в ванную, в клетчатом фартуке и с двузубой вилкой для мяса в руках.

- Спину потри! – жалко улыбнулась она, пытаясь спрятаться за пенный сугроб.

- Да ну тебя, Светка! – рассердился он. – Ты так заорала, что я испугался. Ну и шуточки!

Но увидев ее лицо, он смягчился, положил вилку в раковину, сел на край ванны. Намылил поролоновую рукавичку, провел по спине.

- Эх, маловато корытце, а то я бы с тобой залез.

- Знаешь, какая у меня мечта? – Света посадила ему на нос клочок пены. – Если я когда-нибудь получу чего-нибудь в наследство, то отложу сколько надо на Машкину учебу и лечебу. А если еще останется, то куплю… угадай что?

- М-м… Джакузи?

- Ну, с тобой неинтересно! – разочарованно протянула Света. – Ты всегда все знаешь.

- Разве это плохо?

- Хорошо. Но элемент неожиданности теряется.

- Ладно, элемент, парься, а я пойду. Мясо сгорит.

Света расслабленно потянулась, дунула в пену, чтобы полетели пузырьки. Вот так всегда. Он придет, дотронется, скажет что-то – и темное отступит. И даже мысли о прошлом уже не вызывают паники.

Они с Женькой Зурбинским учились в одном классе, сидели за одной партой с первого класса. Дружили. «Ходили», - как тогда говорили. «Она с ним ходит». Куда ходит-то, усмехалась Света. Да какая разница! Вот так и доходились до загса. Только-только по восемнадцать исполнилось. Первокурсники. Она училась на филфаке университета, изучала итальянский, а Женька – в Корабелке. Родители не возражали. Отец к Женьке за столько лет привык, а его мать и вовсе была у них классной руководительницей.

Провернули сложный обмен. У них с отцом была двухкомнатная: дедушка Федя всем своим детям в качестве свадебных подарков купил кооперативные квартиры, хотя бабушка и возражала. В ней они с Женькой и жили. И сейчас живут с Никитой. А «двушку» Ольги Дмитриевны разменяли с доплатой на две однокомнатные – для нее и для отца.

Все бы хорошо, но Женька стал ее безбожно ревновать. К каждому встречному и поперечному. К соседу, к однокурсникам, к двоюродному брату, к продавцу в мясном магазине, к участковому врачу. Может, я веду себя как-то не так, может, повод подаю, думала Света. Раньше-то ведь такого не было. Она старалась быть как можно незаметнее, перестала краситься, одевалась скромнее не бывает. Университет – магазин – дом. Однако становилось все хуже и хуже. Муж начал пить. А что мне остается делать, говорил он, если у меня жена – потаскуха. Так разведись со мной, сквозь слезы кричала она. Ага, торжествовал Женька, я так и знал, не терпится от меня избавиться, чтобы на свободе развлекаться. Так вот хрен тебе, не дождешься!

Света все-таки чуть было не ушла, но оказалось, что она ждет ребенка. Женька на какое-то время утих, а после рождения Машки все вспыхнуло с новой силой. К тому же от усталости ей было не до постели, а Женька быстро утешился. Внешностью его Бог не обделил: высокий, широкоплечий, с большими карими глазами, которые вместе с длинными светлыми волосами производили какой-то  магический эффект на лиц женского пола от пятнадцати и старше. Теперь он не только пил, но и гулял. Чем я хуже тебя, говорил он, ни сколько не думая о том, что Свете, замученной бесконечными Машкиными болезнями и капризами, было совершенно не до гулянок.

Не сразу она сообразила, откуда ветер дует. Бабушка Фира, вот кто трудился в поте лица. Ты, внучек, за Светкой приглядывай, намекала она Женьке, она у нас такая девчонка… бедовая. Ты следи за своим, в лоб рубила ей, тот еще кобель.

Она терпела. Ради Машки терпела – та отца обожала, хотя и побаивалась. А Света себя презирала и считала тряпкой, о которую все вытирают ноги, и вполне заслуженно. Наверно, такая она и есть. А уж как стыдно было перед отцом и свекровью… Та Свету жалела, с сыном ругалась – бесполезно.

Машке исполнилось шесть. Однажды Женька повез ее к своей матери. Света лежала дома с температурой. На обратном пути Женька вдруг подумала, что наверняка она там одна не скучает. Завернул в бар и основательно нагрузился, забыв о том, что везет в машине ребенка.

Реанимация, кислый больничный запах, дни и ночи, слившиеся в одно бесконечное, страшное время. Зурбинского она выставила за дверь, покидав в чемоданы его носки и трусы. И такая от нее яростная волна шла, что он не посмел возражать. А потом, уже после развода, волна погасла, остались только слезы и страх перед будущим. И чувство ответственности за ребенка, который уже никогда не будет жить так, как другие.

Куда делся Женька, Света не знала. От матери он ушел. Когда через год свекровь оказалась в больнице с тяжелой болезнью почек, он ни разу у нее не появился. За Ольгой Дмитриевной ухаживала она, разрываясь между нею и Машей. Благо, отец помогал. А еще и работать надо было. Она делала на дому переводы с итальянского.

В палате появилась еще одна женщина, тоже безнадежная, из Петрозаводска. За нею ухаживал сын Никита, бывший полковник-пограничник. Они разговаривали, помогали друг другу. Никита был старше на десять лет, невысокий и крепкий, однако военная выправка делала его фигуру внушительной. Коротко стриженные, русые с проседью волосы, высокий лоб с глубокой поперечной морщиной. Никита носил аккуратные усы, но Свете казалось, что ему пошла бы борода. Однако самым удивительным в нем был взгляд. Света наблюдала за ним украдкой. Его темно-серые глаза словно смотрели в какой-то реально существующий, но не видимый для нее мир. Он возвращался из него, и на секунду взгляд его становился растерянным и беззащитным, как у близорукого человека, который только что снял очки и почти ничего не видит. И тогда Света вдруг чувствовала к нему острую жалость – такую она испытывала до сих пор только к дочери. Но вот Никита становился прежним, строгим и собранным, и Свете становилось за свое непрошеное чувство неловко.

Как-то она пришла к свекрови и обнаружила кровать ее соседки пустой. «Умерла Ира, - вздохнула Ольга Дмитриевна. – И мне пора».

Через два дня, поздно вечером, раздался звонок.

«Завтра утром улетаю, - Света узнала Никитин голос. – Вот, звоню попрощаться».

Она говорила что-то такое дежурное, соболезнующее, вежливое. А потом всю ночь не спала, не могла утра дождаться. Бросила Машку на соседку и понеслась через весь город в аэропорт. Объявили посадку, Света вертела головой во все стороны, испугалась, что просмотрела, пропустила, в отчаянье резко повернулась и… попала прямо в Никитины объятья. От него пахло терпким одеколоном и мятными леденцами. Он ей что-то говорил, она что-то отвечала, а запомнила одно: «Я приеду к тебе».

Приехал. И остался. И готовит вот на кухне мясо по китайскому рецепту.

Зазвонил телефон.

- Кит, возьми, это, наверно, папа, - крикнула Света.

Он поговорил, вошел в ванную, сел на край.

- Что?

- Не хотелось бы быть циничным, но… Похоже твоя мечта вполне может осуществиться.

- Ты хочешь сказать?… - Света резко села, вода выплеснулась на пол.

- Да. Твоя бабушка умерла.

- Как? Когда? Кто звонил?

- Отец. Ему позвонила Полина, в истерике. Короче, все уехали, Эсфирь Ароновна сказала, что ночью плохо спала, поэтому хочет подремать. Попросила, чтобы Полина разбудила ее в пять часов пить чай. Та пришла и…

- Сердце?

- Наверно. Миша повез ее в город, в Джанелидзе.

- А разве так можно? – удивилась Света.

- Нет, конечно. А что им было делать? Сто лет ждать труповоз? Они договорились, что скажут, будто ей стало плохо, и Миша повез ее в город, а по дороге она умерла. Не все ли равно.

- И правда.

- Кирилл Федорыч туда приедет, официально опознает. Сказал, что потом позвонит.

- Не знаю, что и сказать, - Света включила душ, чтобы смыть мыло. – Не знаю. Когда твоей бабке под восемьдесят, знаешь, что она может умереть в любой день. Но говоришь: пожалуйста, еще не сегодня. Даже если совсем ее не любишь. Когда я говорила про мечту, это не значило, что жду с нетерпением. – Она вытащила пробку, сняла с батареи полотенце. – Жутко все-таки. Сначала шутки эти глупые, потом Вероника, а потом и бабушка. Самая старая в семье и…

- Я понял, - Никита помог ей выбраться из ванны. – Только, боюсь, это не совсем шутки.

* * *

- Эй, Жорик, поди сюда. Глянь-ка! Что это за хрень, как ты думаешь?

- А фиг его знает. Единичные точечные кровоизлияния.

- Может, отправить на токсикологию?

- Далась тебе эта токсикология. Ты в прошлый раз отправил, и что? А тогда повод был намного серьезнее. Вечно тебе ужасы мерещатся. Вполне естественная смерть. Может, тебе в судебный морг перейти работать?

- Но откуда-то это ведь взялось?

- Ну и нудный же ты, Коля. Вот сейчас тресну тебе в лоб, и тоже будут точечные кровоизлияния. Только, боюсь, не единичные. Такие штуки и у здоровых людей бывают. Еда, вода, водка, курево, лекарства, стресс.

- А что в заключении писать? Упоминать?

- Не советую. Причина смерти установлена? Установлена. Зашивай и пиши. Зачем тебе лишний геморрой? У нас вон еще три клиента на очереди.

* * *

Ошибки. Никуда от них не деться. Все учесть невозможно. Да и времени продумать все досконально не оставалось. Надо было торопиться. Другой такой случай мог и не представиться.

Все сошло, все получилось. Но ошибки были. Хотя и не очень грубые. Или это только так кажется, что не очень грубые?

Вполне естественная смерть. Конечно, чья-то хулиганская выходка могла ее спровоцировать. Но кто же мог знать, что так выйдет. Впрочем, о хулиганской выходке и речи не было. Так и не смогли объяснить, как же сами собой зажглись свечи в церкви и зазвонили колокола. Мистика-с. Семейное предание. Очень в тему. Чучело? Да, чучело – это уже хулиганство. Но не убийство ведь.

Вот только Никита…

На что угодно можно спорить, он кое-что заметил. Может, не понял, что к чему. Наверняка не понял. Но если даст себе труд свести все воедино и задуматься…

* * *

Они собрались в большом кабинете Эсфири Ароновны. Болезненно худая секретарша в лиловом костюме принесла кофе и минеральную воду. Илья нетерпеливо посмотрел на часы. Нотариус опаздывал на десять минут.

Встреча была назначена на двенадцать часов дня в офисе. Момент, так сказать, истины. Накануне состоялись похороны.

Никита вспомнил вчерашний день и поморщился.

- …Здесь, на Большеохтинском, все наши похоронены. И прабабушка, и дедушка, и тетя Настя. С детства помню, как сюда ходили. Особенно почему-то хорошо помню пруд. Вода рыжая, ржавая и чертова тьма головастиков.

Света, одетая в черный брючный костюм, мяла в руках букет белых роз. Они с Никитой шли в самом хвосте похоронной процессии. Оркестр натужно выдувал похоронный марш. Их хоронили вместе – Веронику и Эсфирь Ароновну.

Небо хмурилось, пару раз начинал накрапывать дождь, словно раздумывая, стоит ли разойтись всерьез или подождать ради такого случая. Настроение соответствовало. Казалось бы, какое еще оно может быть на похоронах, но Никиту раздражало всеобщее лицемерие. Пожалуй, искренне плакали только родители Вероники, да и Дима, похоже, не особо притворялся. Остальные… От фальши сводило скулы. Маски сидели непрочно, нет-нет, да и сползали.

Вот Валерий. Забыл, что надо скорбеть, мечтательная полуулыбка облачком набежала, наверно, о наследстве задумался. Спохватился, скисломордился. Да и другие ничем не лучше.

Церемония проходила суетливо, словно в спешке. Места у могилы всем не хватало, люди стояли на дорожках, толкались, шушукались.

«Сердечный приступ, говорите? Вот так, ни с того, ни с сего?» - «Да куда там ни с того, ни с сего! Разве вы не знаете, что там у них произошло? Вероника-то на самом деле повесилась!» - «Да ну?!» - «Ну да! Потому что муж изменял ей с прислугой». – «А может, они старуху… того?» - «Все может быть»…

Никита поморщился. Вся эта история обрастет слухами и сплетнями, покатится снежным комом. Мало ли что там написано в свидетельствах о смерти. Когда на кону такие деньжищи, кто там поверит в естественную смерть.

Но куда пропал нотариус? Нервничали все. Анна кусала губы, Валерий барабанил пальцами по колену, Илья то и дело вздыхал и посматривал на часы. Вот-вот, сейчас. Сейчас они узнают, стоило ли столько лет терпеть унижения и ползать перед бабой Фирой на брюхе.

Никита украдкой взглянул на Свету. Она казалась спокойной, но он чувствовал ее волнение.

- Простите, попали в пробку.

В кабинет быстрым шагом вошли двое мужчин. Первый, худощавый, пожилой, одетый в светло-серый костюм – адвокат Станислав Васильевич, давний знакомый еще Федора Ивановича. Второй, в бежевых брюках и рубашке с коротким рукавом, - нотариус, услугами которого постоянно пользовалась Эсфирь Ароновна. Он положил на стол дипломат, достал из него папку с бумагами, пригладил усы щеточкой и оглядел всех присутствующих.

- Ну что, можно начинать?

- Разрешите присутствовать? – в кабинет заглянул начальник юридического отдела фирмы.

- Простите, но это дело семейное, - отрезал адвокат.

- Но ведь речь пойдет и о нашей фирме, и я…

- Вам сообщат обо всем позднее. Попрошу вас! Ну вот, - нотариус дождался, когда юрист выйдет, - теперь точно можно. – Он скороговоркой прочел вводную часть завещания и остановился. – Надо сказать, само завещание довольно длинное, в нем подробно перечисляется все имущество, акции, разработки. Не думаю, что это будет представлять для вас особый интерес. Лучше сразу перейду к главному. Эсфирь Ароновна завещала небольшие суммы, от пятисот до тысячи долларов, некоторым своим служащим и домашней прислуге. У нее были текущие долги, около десяти тысяч долларов, они будут покрыты с ее личных счетов. Остальные деньги с личных счетов, а именно, сто двадцать тысяч семьсот долларов, будут разделены поровну между пятнадцатью наследниками. Это брат Эсфири Ароновны, дети, племянники, родные и двоюродные внуки и правнучка. Кроме того, все ее личное движимое и недвижимое имущество должно быть продано, это непременное условие, и вырученные деньги тоже разделены поровну между вами. Я подчеркиваю, личное имущество, потому что касательно всего, что имеет отношение к бизнесу Эсфири Ароновны, есть отдельное распоряжение. К личному имуществу относятся квартира на улице Мытнинской, загородный дом в поселке Требнево, коллекция картин, драгоценности и антикварная мебель. Приблизительная стоимость – около девятисот тысяч долларов. Имущество будет реализовано в течение полугода, к сроку вашего вступления в права наследников. Вам предстоит заплатить налог на наследство, его процент будет различным, в зависимости от степени родства.

Нотариус замолчал и налил в стакан минеральной воды, словно делая антракт перед самым главным событием. Собравшиеся нетерпеливо заерзали. Никита услышал, как Валерий шепнул брату:

- Это все ерунда, хорошо, если тысяч пятьдесят останется после уплаты налога. Главное – акции и фирма.

- Теперь что касается деловых интересов Эсфири Ароновны, - продолжил нотариус. – Боюсь, что вынужден вас огорчить…

Он замолчал, как будто не решался продолжить.

- Ну же! – сжав кулаки, процедил сквозь зубы Валерий.

- Эсфирь Ароновна решила, что оставит сто процентов всех своих акций и контрольный пакет «Эс-Девелопмент» одному человеку. Тому, кто, по ее мнению, способен распорядиться ими наилучшим образом.

- Что?! – Валерий вскочил, как ужаленный. – Одному?!

- Кому? – поддержала его Зоя.

- Своей дочери… Евгении Григорьевне Васильевой.

Что тут началось!

Все вскочили и заговорили разом. Впрочем, заговорили – это совершенно неправильное слово. Заорали, завопили, заверещали. Кто-то истерично хохотал, кто-то выражался непечатно. Зоя, некрасиво скривившись, плакала. Андрей, покраснев от злости, вплотную подступил к нотариусу, а тот смотрел на него с усмешкой, словно происходящее изрядно его развлекало. На Евгению, которая ошеломленно прикрыла лицо ладонью, старались не смотреть. Вокруг нее словно образовалась полоса отчуждения. Только Костя подбадривающе поглаживал ее по руке.

- Пойдем отсюда, - шепнул Свете Никита. – И так все ясно.

Они встали и вышли из кабинета, основательно приложив дверью юриста, который, судя по всему, подслушивал. Отодвинув застывшую на месте секретаршу, Никита потащил Свету за руку по коридору. Из всех кабинетов выглядывали любопытные физиономии.

Никита вставил ключ в зажигание, но заводить мотор не торопился. Он  бросил осторожный взгляд в Светину сторону. Она сосредоточенно молчала, но особенно огорченной не выглядела.

- Расстроилась?

- Да нет, не особенно, - тряхнула головой Света и убрала с лица упавшую прядь. – Конечно, я думала, что будет больше, но нет так нет. Моя доля, Машкина – хватит и на лечение, и на учебу.

- И даже на джакузи.

- А на остальное как-нибудь заработаем. Как раз через полгода уже можно будет поехать в Германию и сделать операцию. Я узнавала, она стоит тридцать тысяч евро. Вот кому я не завидую, так это тете Жене.

- А вот и она.

Из подъезда быстрым шагом вышла Евгения, за ней едва поспевал Костя. Их голубой «Мазды» поблизости не было видно, похоже, они приехали на такси. Костя остановился у бровки тротуара, высматривая машину. Никита коротко бибикнул.

- Подвезти? – спросил он, когда Костя с матерью подошли к ним.

- Ой, спасибо, - обрадовалась Евгения. – Моя телега что-то закапризничала, а на метро ехать сил нет. Нам ведь по пути.

- Так есть хочется, - простонала Света, когда они выбрались из чудовищной пробки. – Может, перекусим где-нибудь?

- Не возражаю, - поддержал Костя. – Да и тебе, мать, не мешает. Может, даже и выпить.

Евгения и правда выглядела бледновато. Похоже, нежданное-негаданное наследство не слишком ее обрадовало. Да уж, нет худа без добра, но и добро без худа – чудо.

Они остановились около небольшого ресторанчика, где, по словам Кости, можно было кормиться без риска отравиться. Евгения заказала себе водки.

- Не знаю, что и сказать, - пробормотала она, выпив рюмку залпом.

- Да брось, мать, - поморщился Костя. – Все устаканится. Ты у нас женщина умная, разберешься. А на родичей плюнь. Не стоят они того, чтобы из-за них нервы себе трепать.

- Я в нагрузку к маминым деньгам получила всю семейную ненависть, которую к ней испытывали. Думаешь, весело? Да и неожиданно так все. Она меня однажды из завещания уже вычеркнула, даже два раза. Первый – когда Костю назвали Костей, а второй, когда с Васильевым развелась.

- Ну и что? – Костя яростно терзал ножом фаршированную куриную ногу. – Она всех вычеркивала. И меня, когда из института ушел. И Светку тоже, да?

- Да, - кивнула Света. – Это у нее хобби такое было. За малейшую ерундовину лишить наследства и сделать так, чтобы все узнали. И все знали, что она еще сто раз передумает, но боялись: а вдруг не успеет.

- Насколько мне известно, последний раз она переписывала завещание совсем недавно, недели за три до юбилея.

- Страшно мне, ребята, - вздохнула Евгения. – Я, конечно, буду, как мама, оплачивать все расходы на лечение, учебу, свадьбы, похороны, но…

- Евгения Григорьевна, - перебил ее Никита, - вы зря беспокоитесь из-за того, как к вам будут относиться родственники. Уже ничего не изменишь. Даже если вы откажетесь от наследства в их пользу, все равно они будут вас ненавидеть. Может, даже еще больше.

- Лично я тебя, тетя Женя, ненавидеть не буду в любом случае, - заявила Света.

- Ты у нас, Светочка, цветочек, выросший на помойке. А боюсь я совсем не этого. Пусть ненавидят. Просто… Извините, - она вдруг резко побледнела. – Мне надо выйти на минутку.

- Теть Жень, тебе помочь? – испугалась Света.

- Нет, ничего страшного.

Она встала и неуверенным шагом пошла в сторону холла.

- Что с ней? – Никита повернулся к Косте.

- Переволновалась, наверно. Да и вообще она в последнее время чувствует себя не лучшим образом. С трудом погнал ее к врачам. Обследовалась, анализы какие-то сдала. Говорит, все нормально, обычное переутомление. Да и возраст, не девочка уже.

Когда Евгения вернулась, разговор уже шел совсем о другом, а спросить, чего именно она боится, Никита постеснялся.

* * *

Прошло несколько дней, жизнь стала постепенно входить в прежнее русло. Последние неприятные события как-то сгладились, грядущее наследство стало понемногу казаться каким-то иллюзорным – когда это еще будет!

Света затеяла перед возвращением дочери из санатория небольшой ремонт в ее комнате, за день сильно устала и легла спать пораньше. Никита пил на кухне чай и смотрел по телевизору боевичок с Брюсом Уиллисом. Внезапно ожил телефон.

- Это Дима, - отрекомендовался высокий взвинченный голос. – Ну, Зименков, Светин брат двоюродный. Я тут рядом, можно зайти? Разговор есть.

- Заходи, - постарался сдержать удивление Никита. – Я дверь открою, не звони, а то Светка спит уже.

Минут через десять появился Дима. Выглядел он, мягко говоря, странновато, в полном соответствии с голосом: растрепанные волосы, выбившаяся из брюк рубашка, воспаленные глаза. Никите показалось сначала, что он пьян, но спиртным от Димы не пахло.

Они прошли на кухню. Дима упал на стул и принялся нервно крутить в руках перечницу-чертика.

- Может, коньячку? – предложил Никита.

- Нет, я за рулем. А ты выпей.

- Нет, один не буду.

- Выпей, выпей! – почему-то начал настаивать Дима. – Пригодится.

Никита пить не стал, сел за стол напротив Димы и выжидательно посмотрел на него.

- Ладно, слушай, - вздохнул тот. – Только не говори сразу, что я свихнулся. Нику убили.

- С чего ты взял? У нее же был выкидыш.

- Нет. То есть, да, конечно, выкидыш. Но не просто так.

- Послушай, Дима, - Никите стало как-то скучно. – Я все понимаю, но это как-то уж слишком… Допустим, все эти страсти-мордасти с семейными сказками, свечками, колоколами и чучелом кто-то подстроил. В надежде Веронику напугать, чтобы у нее случился выкидыш. Но ведь это глупо, Дима! Сам подумай! А вдруг она не испугается? А даже если испугается настолько, то почему должна от выкидыша умереть? От этого обычно не умирают. Стечение обстоятельств.

- Никита! – Дима бросил перечницу на стол. – Ты мне показался единственным нормальным человеком в нашем паноптикуме. Здравомыслящим. Поэтому я к тебе и пришел. Тем более, дело семейное. Правда, семейка сейчас занята дрязгами вокруг бабкиного наследства, что-то там затевается. Но мне, честно говоря, сейчас не до того. Так вот слушай. Конечно, я не такой дурак думать, что Ника от испуга выкинула и умерла. Я с гинекологом ее разговаривал. Он был очень удивлен. Обычно выкидыш просто так не случается. А у Ники абсолютно никаких отклонений не было. И никаких болезней крови, при которых возможно такое кровотечение. Он очень подробно допытывался, что она ела, что пила, не принимала ли наркотики или лекарства. Не могла ли принять какое-нибудь абортивное средство. Ника ведь не хотела ребенка.

Никита слегка приподнял брови, Дима разозлился:

- Вот только не надо деликатностей! Да, не хотела. Мы вообще друг друга не любили. Она перетрахалась со всеми, кто носит штаны, в пределах досягаемости. Я хотел с ней развестись, но она забеременела. Я ей сказал, что она родит, даже если мне придется посадить ее на цепь. Собирался отобрать у нее ребенка, как Кирилл Светку. Даже если он и не мой, какая разница. Хочешь честно? Мне наплевать на Нику. А вот ребенка жалко. Поэтому я докопаюсь, в чем дело, Христом Богом клянусь.

- Не клянись, - поморщился Никита. – Никакое лекарство она не принимала. Она не стала бы делать это в гостях. Ведь у нее сколько было, три месяца? Это уже не такой маленький срок, она должна была понимать, что, если получится, ей надо будет в больницу.

- Послушай, Никита. И все-таки я утверждаю, Нику убили. И сделал это кто-то из нашей драгоценной семьи. Я слышал, как она говорила с кем-то по телефону и предлагала обсудить что-то на бабушкином дне рождения. Мне кажется, что кто-то специально устроил такую инсценировку: мол, она напугалась, расстроилась, вот и приключился выкидыш со смертельным исходом. А на самом деле ее отравили. Я узнавал, есть такие препараты, которые могут вызвать выкидыш и сильное кровотечение. Помнишь, за ужином погас свет? Все начали вскакивать с места, потому что человек просто не может в темноте сидеть спокойно, это ему подсознательно кажется опасным. Вот кто-то под шумок ей и подсыпал что-то. Или подлил.

Никита прикрыл глаза, прокручивая в памяти события недельной давности.

Черт, как же он мог забыть! Все правильно. Вероника договаривалась с кем-то по телефону встретиться на даче, а потом разговаривала с ним в саду. А он, Никита, невольно подслушал часть этого разговора. О том, что ребенок был точно не Димин. Сказать ему об этом или не стоит? Пожалуй, не стоит.

- Было кое-что еще. Смотри.

Дима достал из кармана и протянул Никите смятую бумажку. Развернув ее, Никита прочел: «Будь осторожен! Смотри по сторонам!»

- Это бросили мне в комнату. Ну, в тот вечер, перед ужином. Завернули камешек и бросили. Сначала я подумал, что это чьи-то дурацкие шутки. Потом, что кто-то решил сделать мне гадость, а другой кто-то предупреждает. Но мне и в голову не могло прийти, что это касалось Вероники. Ее жизни. А может, записка была ей? Может, ее предупреждали?

- Нет. Тогда бы написали «будь осторожна».

Да, в принципе, все укладывается в Димину схему. И еще Никите показалось, что тогда он заметил что-то такое… что помогло бы догадаться. Вот бы вспомнить, выловить из глубин памяти.

- Хорошо, допустим. Но зачем? Зачем кому-то понадобилось ее убивать?

- Зачем? – переспросил Дима, снова хватая перечницу. – Может, она кого-то шантажировала. Например, ребенком.

- Ты так спокойно об этом говоришь?

- А что, плакать? Просто я хочу знать, кто этот гад. И ты можешь мне помочь.

- Как?

- Поедешь сейчас со мной на кладбище?

- Куда?! – вытаращил глаза Никита. – Ты что, Дим? Какое кладбище?

- Какое, какое! Большеохтинское. Вот бумажка на эксгумацию тела.

- Ты можешь объяснить все по-человечески? – рассердился Никита.

- Я и объясняю. Пошел в милицию, там меня, разумеется, на смех подняли. И послали по известному адресу. Тогда я пошел в обход. У меня много знакомых в самых разных сферах. Свели с одним докторишкой. Патологоанатомом. Он согласился за определенную сумму сделать повторное вскрытие и анализы. Частным порядком. Постановление состряпал на компьютере, ментовские удостоверения купил в сувенирном ларьке. Это на всякий случай, если на кладбище кто-нибудь привяжется. Выкапываем труп, везем в морг, врач нас там будет ждать.

- Ну а дальше?

- Дальше? Закопаем обратно.

- Это понятно. А вот с результатами что дальше будешь делать? Если анализы что-нибудь дадут?

- Тогда я буду знать наверняка. Может, частного детектива найму. Еще не знаю. Так что, едем?

Никите совершенно не улыбалось заниматься эксгумацией трупа, да еще с поддельным ментовским удостоверением, но и отказаться было неловко. Он написал Свете записку, на тот случай, если она проснется и не найдет его, положил в спальне на тумбочку. Натянул старый спортивный костюм, взял фонарик и уже пошел за Димой к выходу, но вернулся и сунул в карман двухсотграммовую бутылочку коньяка. На всякий случай.

* * *

- Тебе потом машину придется спиртом отмывать, - Никита полностью открыл окно и высунул в него голову: если стошнит, так хоть наружу. – Ну и вонь.

- А ты что хотел, чтобы недельный труп пах розами? – огрызнулся Дима. Его тоже мутило, но он крепился. Упакованное в тройной пластиковый мешок тело лежало в багажнике, но салон насквозь пропитался приторным запахом разложения.

- Ты можешь ехать побыстрее?

- Чтобы нас гаишник остановил? С трупом в багажнике? А, капитан Комаров? Потерпи, недалеко уже.

Полный румяный патологоанатом ждал их в морге. Санитар получил большую бутылку водки и отправился дегустировать. Никита с Димой перенесли мешок в прозекторскую.

- Вы, молодые люди, в коридорчике посидите, - распорядился Айболит, натягивая на редкие кудрявые волосы колпачок и повязывая поверх хирургической пижамки клеенчатый фартук. – Я все сделаю и вас позову, повезете обратно закапывать.

Никита тщательно вымыл в туалете руки, полил их коньяком из бутылочки, а остаток с удовольствием выпил. Дима смотрел на него с плохо скрываемой завистью.

От коньяка полегчало. Трупов Никита видел не так уж мало, попадались и разложившиеся, но почему-то ни один не произвел на него такого ужасного впечатления. Может, потому, что ни один из них не приходилось выкапывать из могилы?

Разговаривать не хотелось. Дима впал в какое-то подобие транса. Никита снова и снова пытался вспомнить. Что-то такое, какая-то маленькая деталька. Маленькая, но очень важная. Какое-то несоответствие.

Они ужинали, потом пили чай, ели торт, мороженое. Вот тут и произошло что-то такое… Он еще тогда задумался, даже спросил Свету, не заметила ли она чего-нибудь странного. Эсфирь Ароновна их оборвала, предложила интимности шептать в спальне.

Прошел час, второй. Айболит вышел в коридор, стаскивая перчатки. Никита посмотрел на пятна, покрывавшие его фартук, и пожалел, что не оставил хотя бы глоточек коньяка.

- Ну все, можете увозить, пока темно. На глаз ничего особенного нет, я взял на анализ содержимое желудка, кровь, ткани. Когда будет готово, позвоню.

Дима вытащил из кармана конверт, как-то суетливо протянул врачу. Тот благосклонно кивнул и пошел по коридору.

Еще через три часа Никита, покачиваясь, вошел в квартиру. На улице давно рассвело. Света встретила его в коридоре.

- Где ты был? – она подошла к нему, но отшатнулась. – Боже, какой ты грязный. А запах! Ты что, рылся в помойке?

- Нет, занимался на кладбище некрофилией, - крикнул Никита, обходя ее и закрывая за собой дверь ванной. – Потом расскажу.

Но рассказать ничего не смог, потому что после душа упал в постель и через минуту уже спал. Ему снилась Вероника. Она каким-то образом выбралась из черного пластикового мешка и сидела на капоте Диминой машины, болтая ногами. Она засмеялась и капризно протянула: «Хочу мороженого!»

Проснувшись, Никита понял: все дело в мороженом. Но яснее от этого не стало.

* * *

Тогда Никита не обратил внимания на Димины слова о том, что вокруг бабкиного наследства что-то затевается. А зря. Потому что через два дня к нему на работу пришла Евгения.

День этот выдался более чем удачный. Удалось продать пусть и не самую дорогую, но сильно залежалую квартиру, а за это полагалась солидная премия. До сих пор ему не слишком везло в риэлторском деле. То ли опыта не хватало, то ли напористости. Но эту продажу он провернул с блеском и теперь сидел в офисе, попивая кофе из своей персональной бульонной кружки по кличке «Ведро» и принимая поздравления.

- Ник, тебя к телефону, - крикнул кто-то.

- Никита, здравствуйте, это Евгения Григорьевна. Светина тетя. Я могу к вам сейчас подъехать на работу? – голос звучал торопливо, взволнованно. – Но если это неудобно…

- Удобно, удобно, - заверил ее Никита. – Адрес знаете? Жду вас.

На гребне успеха он подумал, что понадобился Светиной тетке как риэлтор. Может, она квартиру надумала продавать. Или наоборот, в предвкушении денежных поступлений хочет подыскать какие-нибудь варианты для покупки. Сыну, например, квартирку. Или себе домик. Но когда Евгения вошла в офис, он сразу понял: что-то случилось.

Она сильно осунулась, на лице проступила какая-то неприятная желтизна. Волосы неаккуратными прядями выбивались из прически на щеки. Воротник блузки топорщился из-под пиджака, словно зверек, пытающийся выбраться из клетки. И сразу стало ясно, что никакие ей не сорок пять, а все шестьдесят. Неужели предстоящее наследство так повлияло?

- Мы можем где-нибудь поговорить? – спросила она, не замечая предложенного ей стула. – Где-нибудь… на нейтральной полосе?

- Здесь напротив есть кафе. Устроит?

- Вполне, - кивнула Евгения.

Они вышли из здания, перешли дорогу и спустились на несколько ступенек в небольшой подвальчик.

- Кофе здесь не слишком хороший, а вот молочные коктейли с мороженым – очень даже ничего. Хотите? – предложил Никита, когда они сели за покрытый клетчатой скатертью столик в углу.

- Нет, спасибо. Я соку выпью стаканчик.

Мимо проходила с подносом посуды подсобница.

- Девушка, здесь скатерть мокрая, поменяйте, пожалуйста, - остановила ее Евгения.

- За другой стол сядьте, - сквозь зубы процедила та.

- Девушка, я попросила вас поменять скатерть.

Ледяной тон и каждое слово – как металлический штырь, забитый в стену кувалдой. Буркнув что-то, девица ушла и тут же вернулась с чистой скатертью.

- Спасибо, - безупречно улыбнулась Евгения.

Никита отошел к стойке, взял Евгении апельсиновый сок, себе – персиковый коктейль с шоколадным мороженым. Обернулся – она курила, жадно затягиваясь и торопливо стряхивая пепел. Рука с сигаретой мелко дрожала.

- Теперь я понимаю, почему Эсфирь Ароновна выбрала главной наследницей вас.

- Работа у меня такая. Да и папа мой был очень деловой еврей.

Никита поморщился.

- Что, не любите евреев? – усмехнулась Евгения.

- Не сказал бы. Иисус Христос по своей человеческой природе был евреем. И Дева Мария, и апостолы. Просто евреи… как бы это сказать? Очень полярны. Более полярны, чем другие народы. Апостолы – это плюс. А те, кто Христа распяли, - минус.

- Ну, евреи даже в плюсе весьма своеобразны.

- Национальный характер. Тысячи лет знать о своей избранности и вдруг в один момент ее потерять, сказав: «Кровь Его на нас и на детях наших». Но ведь вы, Евгения Григорьевна, сюда пришли не еврейский вопрос со мной обсуждать? Что-то случилось? – Никита отпил коктейль и посмотрел на нее поверх стакана.

- Пожалуй. Хотя мне очень интересно то, что вы говорите. Никита, мне надо срочно уехать. Помните, я сказала, что мне страшно? Это не просто так. На то есть причины. У меня есть кое-какие сбережения, но их никак не хватит, чтобы прожить полгода за границей.

- Чем же я вам могу помочь? – удивился Никита.

- Света говорила, что у вас есть квартира в Петрозаводске. Много заплатить я сейчас не могу, но через полгода…

- Я бы вас и так пустил, без денег, но там живет семья с маленьким ребенком, не могу же я их на улицу выставить. А вот у моего друга в Петрозаводске живет мать. Живет в городе, а за городом у нее теплый домик. Хотите, позвоню, может, пустит вас пожить?

- Никитушка, позвоните, очень вас прошу! – Евгения прижала руки к груди.

Никита набрал номер Погодина и в двух словах обрисовал ситуацию. Лешка обещал немедленно позвонить матери и тут же сообщить. Через пять минут он действительно перезвонил и сказал, что мать не против.

- Ну вот, - Никита допил коктейль и ложкой выскреб со дна шоколадную крошку. – Можете ехать. Адрес я вам напишу, как доехать, расскажу. Только учтите, печка дровяная, вода в колодце, удобства на улице.

- Неважно.

- Насчет оплаты договоритесь, не думаю, что она с вас много запросит. А как же работа, пенсия?

- Пенсию мне переводят на карточку. А работа? Ой, не до работы сейчас.

- Может, все-таки расскажете, что случилось?

Евгения закурила очередную сигарету.

- Помните, Анна затеяла ненужную возню, чтобы признать мать недееспособной? Глупость страшная, она сама от этого абсолютно ничего не имела бы, кроме неприятностей. Так вот теперь это хотят сделать Зоя, Кирилл и Валера. Посмертная психиатрическая экспертиза и признание ее через суд недееспособной на момент составления завещания.

- Та-ак… - Никита забарабанил пальцами по столу. – И Кирилл Федорыч туда же?

- Зоя его убедила, что так будет лучше для Светы. Он человек хороший, но очень уж слабый. Его во что угодно можно втянуть, если доказать, что это хорошо. А сделать это – раз плюнуть. Понимаете…

- Обращайтесь ко мне на ты, - перебил Никита. – А то как-то неудобно.

- Хорошо. Понимаешь, я не слишком огорчусь, если у них это получится. В конце концов, даже в этом случае я свою долю получу. А вот все остальные – нет. Разумеется, они не стали обращаться к Стасу, нашли какого-то другого адвоката, подали иск. Но все это очень сомнительно. Вероятность, что у них получится, минимальная.

- Тогда почему вы хотите уехать?

- Видите… видишь ли… Меня хотели убить.

- Как?

- Очень просто, - усмехнулась Евгения. – Сегодня утром я переходила дорогу. На переходе, на зеленый свет. У «зебры» стояла машина, белая «шестерка». Когда я пошла, она вдруг резко взяла с места – прямо на меня. Не представляю, как мне удалось отскочить, только крылом задело, синяк на все бедро.

- Номер не запомнили? Или, может, водителя рассмотрели?

- Да что ты! Номер, кажется на «семерку» начинается. А может, на «единицу». А водитель… Не знаю. Женщина? Или мужчина с длинными волосами? Помню только темные очки.

- Неужели ваши братья или сестра?…

- А почему нет? Такие деньги на кону. Тем более, мы только на половину родные. К тому же есть еще Илья, Виктория, Марина, Алексей. В завещании ничего нет на тот случай, если я умру до вступления в права наследования. Тут есть определенные нюансы, но скорее всего, если я… если со мной что-то случится за эти полгода, мою долю разделят между наследниками по закону – Зоей, Кириллом и Валерой.

- А если в милицию?

- Смеешься?

- Ну… да, пожалуй, - согласился Никита. – Тогда вам действительно лучше уехать. Лучше прямо сегодня.

- Только, пожалуйста, не говори никому. Даже Свете. Я как-то сказала, что она цветочек, выросший на помойке. Это действительно так. Она не умеет врать. Лучше уж ей ничего не знать.

- И Костя не будет знать?

- Он будет знать, что я в Петрозаводске, но адрес я ему не скажу. На всякий случай. Так что, кроме тебя, знать не будет никто.

Ее лицо снова стало жестким, словно армированным. И Никите, который уже почти начал ей сочувствовать, стало почему-то неловко.

* * *

Евгения уехала в Петрозаводск тем же вечером. Потом она позвонила Никите, сказала, что устроилась прекрасно, обещала не пропадать. Одной головной болью меньше.

День шел за днем, Дима не объявлялся. Никита начал беспокоиться. Позвонил домой – трубку никто не брал. Позвонил на мобильный – недоступен. Тогда он решил поехать к нему домой.

Дима жил во флигеле старого дома на улице Яблочкова. Его квартира занимала весь первый этаж. Никита вошел во двор и посмотрел на окна. Темно. Похоже, приехал зря.

Огромный серый дог на тонких длинных лапах обследовал мусорные ящики. Пожилая женщина с поводком в руках топталась у подъезда, зябко кутаясь в кофту. Никита вспомнил, как Дима рассказывал про своего дога по имени Иннокентий. Он  или нет?

Подойдя к женщине, он спросил, показывая на собаку:

- Простите, это случайно не Иннокентий?

- Он самый, - приветливо кивнула женщина.

- А хозяин где?

- В больнице.

- Как? Что с ним?

- Да машина сбила. Вчера. Дмитрий Палыч у меня ключи оставлял, вот я за собакой и слежу – кормлю, гуляю.

- А в какой больнице, не знаете?

- В Джанелидзе.

Никита поехал в институт «скорой помощи», но к Диме его не пустили. Сказали, что он в реанимации и что состояние тяжелое, но стабильное. С превеликим трудом удалось найти следователя, который занимался этим делом. Вернее, делал вид, что занимался. Время было темное, улица пустынная, свидетелей никаких. На Диминой одежде остались частицы белой краски – единственная ниточка. Машина, судя по всему, двигалась на полной скорости, да еще по мокрой дороге, не тормозила, так что следов протекторов не осталось. Конечно, на станциях техобслуживания побывали, справки навели, но безрезультатно.

Никита рискнул взять на себя ответственность и рассказал следователю о том, как белая «шестерка» чуть не сбила Евгению. Тот отнесся к его рассказу скептически.

- Заявление было? Нет? Тогда все это теория.  И с чего вы взяли, что это та же самая машина? Хорошо, допустим, я соглашусь с вами, что в случае с той женщиной дело могло быть в наследстве. Но как с этим связан гражданин Зименков?

- Может быть, тот, кто его сбил, таким образом решил увеличить свою долю наследства?

- Ну, это какая-то Агата Кристи получается, - добродушно засмеялся следователь, отчего его круглый живот мягко заколыхался под туго натянутой рубашкой. – Тогда он должен убить и всех остальных членов семьи. Честно говоря, уважаемый Никита Юрьевич, я не вижу между этими двумя случаями никакой связи. Я вообще не думаю, что это было покушение на убийство. Просто мокрая дорога, темное время суток. Кстати, у Зименкова в крови было известное количество алкоголя. Конечно, водитель виноват уже в том, что скрылся с места происшествия, но, может, он просто испугался?

Никита понял, что с ним каши не сваришь. Он еще немного поизображает кипучую деятельность, а потом, если гаишники случайно машину не обнаружат, благополучно спишет дело в архив. Конечно, может и такое быть, что Дима придет в себя, что-нибудь вспомнит. Марку, машины, например. Но это сомнительно. Не то, что очнется, а что вспомнит.

В конце концов, рассердился Никита, выходя на улицу, мне-то что! Еще не хватало в частного детектива играть.

* * *

Марину грызла ядовитая ревность. Никогда еще с ней такого не было. Нет, конечно, она ревновала мужа постоянно, но не до такой же степени.

Конечно, она догадывалась, что ее ненаглядное сокровище не образец супружеской верности. То придет заполночь, благоухая чужими духами, то помада на рубашке обнаружится. Ко мне бабу какую-то мелкую в автобусе притиснули, беззаботно ухмылялся он. И, конечно же, Марине это не слишком нравилось. Вернее, совсем не нравилось. Но устраивать сцены она не решалась. Все равно окажешься дурой, да еще во всем виноватой. Неважно, к кому Лешка уходит, пыталась она доказать себе, главное, что возвращается к ней.

Но то, что происходило сейчас, доводило ее до белого каления. Что именно? Марина не знала. Но происходило определенно. И довольно давно. По крайней мере, несколько месяцев. Она старательно закрывала глаза и делала вид, что ничего не замечает. Хотя не замечать было сложно.

То Алексей ходил хмурый и постоянно к ней придирался, то наоборот становился благодушным и расслабленным, как нализавшийся сметаны кот, даже в постели оставлял ее в покое. Он пропадал где-то по несколько вечеров подряд, не предупреждая и не беря себе труд объясниться. Вел какие-то бесконечные и подозрительные телефонные разговоры, стараясь уйти с трубкой радиотелефона куда-нибудь подальше. Что-то было в его глазах такое… сумасшедшее. И Марина испугалась. Это уже не было похоже на рядовую интрижку. А что, если в один не самый прекрасный день он вернуться к ней не пожелает?

Когда Алексей так экзальтированно заговорил о «крашеной стерве» Веронике, она насторожилась. Не должен был он быть с ней знаком, не должен. И на бабкином дне рождения Марина весь день к ней приглядывалась. Да, такая могла ему понравиться, как раз в его вкусе. А уж как он погладывал на нее, как косился! Впервые Марине захотелось вцепиться кому-то в волосы и как следует исполосовать когтями физиономию. И плевать, что она беременна. И не только плевать, а даже тем более. Потому что самой Марине очень хотелось ребенка, но вот уже два года она замужем – и ничего. А эта фифа тут, видите ли, с пузом ходит. Подумаешь, что пуза не видно пока, главное, факт. Кстати, не от Лешика ли у нее пузо это, а?

Марина просто бесилась и не отходила от мужа ни на шаг, даже футбол уселась с ним смотреть, хотя ненавидела этот спорт от всей души. Впрочем, Алексей ее прогнал – чтобы «не ломала кайф». Тогда она принялась прохаживаться взад-вперед по дорожке, не сводя глаз с двери домика для гостей. На глаза попался Вадик, смешной тощий мальчишка, даже верится с трудом, что на год ее старше. Десять лет прошло со времени их последней встречи, а он, вроде, почти не изменился, разве что подрос немного. Чтобы отвлечься, Марина решила с ним немного пофлиртовать, а заодно и уточнить, что же творится вокруг. Потому что нечто происходило – это она поняла, хотя голова ее была занята совсем другим. А оказалось! Такая ерунда! Подумаешь, очередная мышиная возня вокруг бабкиного наследства. Нет, конечно, деньги им очень даже были нужны, но, во-первых, ни на что серьезное она не рассчитывала, а во-вторых, личная проблема казалось намного более важной.

Разговаривая с Вадиком, Марина немного отвлеклась. С лавочки, где они сидели, домик для гостей было плохо видно. И, видимо, в этот самый момент Алексей и вышел. Когда Марина вернулась, в комнате никого не было, только включенный телевизор занудно бубнил что-то про стиральные порошки.

Она совершенно потеряла голову. Какое-то безумие! Слезы так и брызнули из глаз, но никак не могли смыть воображаемую картинку: Алексей и Вероника. Вероника и Алексей. В самом непристойном сюжете. И хотя Вероника на Лешкины красноречивые взгляды никак не реагировала, Марина была уверена: просто притворяется. Маскировочка, так сказать.

Кое-как ей удалось удержать себя в руках, чтобы не начать метаться по саду и дому на манер испуганной курицы. Алексея нигде не было. Вероники тоже. Хотелось визжать, топать ногами и биться головой о стену.

Вдруг Марине показалось, что она слышит голос Вероники – такой же противный, манерно слащавый, как и она сама. Вероника разговаривала с кем-то, сидя на скамейке за кустами. Марина стала тихонечко подкрадываться, но тут на дорожке появилась Светка, позвала своего мужа, он вынырнул, словно из-под земли, а за кустами испуганно притихли. По гравию зашуршали быстрые шаги.

Марина с досады прокусила губу до крови. Быстрым шагом она пошла к дому и у самого крыльца столкнулась с мужем. Он появился откуда-то из-за угла, довольно ухмыляющийся.

- Наши выиграли! – он торжествующе вскинул руку. – «Зенит» – чемпион!

- Где ты был? Я тебя искала, - Марина изо всех пыталась казаться спокойной, даже веселой.

- Да нигде. Смотрел, как в теннис играют. Чайники натуральные. Как будто впервые в руки ракетки взяли. А что?

- Да нет, ничего, - пожала плечами Марина и отвернулась.

Засунув руки в карманы платья, по дорожке шла Вероника и улыбалась едва заметной, но довольной и откровенно змеиной улыбкой. Скользнула по ним равнодушным взглядом, вошла в дом.

Марина почувствовала себя так, словно ее медленно разодрали вдоль на две половинки. А потом еще пополам. И еще.

Она желала Веронике смерти. Никогда еще никому не желала. Даже в шутку. А сейчас желала. Всерьез. Она держала в правой руке вилку, а левую под скатертью сжала в кулак. Ногти впились в ладонь. Больно. Еще больнее. Влажное под ногтями – кровь. Все вокруг почернело. И на этом фоне – бледный профиль Вероники с прядью светлых волос. «Умри! Я хочу, чтобы ты умерла!» - как испорченная пластинка без конца крутилось в голове.

И Вероника умерла.

Только вот лучше не стало!

Потому что стало еще хуже.

Алексей по-прежнему где-то пропадал по вечерам, по-прежнему подолгу разговаривал с кем-то по телефону, по-прежнему что-то от нее скрывал. Марина внимательно наблюдала за ним на похоронах. Но понять по его лицу ничего не смогла. Приличествующая случаю маска скорби. Так, значит, не Вероника? Значит, она ошиблась? Тогда кто?

Она сидела на кухне и смотрела, как покрывается пленкой застывающего жира приготовленное на ужин тушеное мясо. Ходики – «тик» громче, «так» тише – показывали половину двенадцатого. Вчера была его смена, и он работал, а позавчера пришел вообще во втором часу ночи. Может, наконец, устроить громкий скандал, в который выплеснуть все? Скандал с криками, визгом, битьем посуды. Швырнуть ему в физиономию это проклятую тушеную говядину. Конечно, он ее изобьет и выгонит. Но вдруг нет? Вдруг хоть немного, но начнет воспринимать ее иначе – не как бессловесную скотину.

Марина положила голову на стол и тихонько заплакала, понимая, что не решится на это никогда.

5.

Огненные колеса в тумане. С крыльями и глазами. Страшная картинка из книги дедушки Федора. «Глупенький, - ласково смеялся дедушка. – Это же Престолы. Ангелы такие. Только главнее тех, которые как мальчики с крылышками».

Колес все больше и больше, они становятся ярче, вспыхивают нестерпимым светом, который больно режет глаза.

- Очнулся?

Голос ласковый, а чей – непонятно. Может, ангельский? Ничего не видно. Кругом все огненно-белое, из глаз текут слезы. Боль рвет  тело в лоскуты. Нет, не ангельский. В раю такой боли быть не может. Да и за что ему рай?

- Как себя чувствуем?

Чьи-то руки ощупывают его тело, осторожно, но боль все равно отзывается в каждой клеточке.

- Больно! – показалось, что закричал на весь свет, а на самом деле выжал из себя свистящим шепотом.

- Сейчас, потерпи немножко, сейчас станет легче.

Легкий укол – какая ерунда по сравнению с тем океаном боли, в котором он плавает! – и вот огненные колеса снова завертелись перед глазами, а потом начали гаснуть, удаляться. Откуда-то стекла мягкая, легкая и пушистая, как дорогая шуба, темнота. Она укутала – и боль отступила.

* * *

- Ник, к телефону!

- Скажи, пусть перезвонят через полчаса.

- Говорят, срочно. Из института «скорой помощи».

Никита извинился перед клиенткой и подошел к общему для всего офиса телефону.

- Никита Юрьевич? – поинтересовался казенный женский голос. – Это из института Джанелидзе вас беспокоят. По поводу Зименкова. Вы не могли бы подъехать?

- Срочно? – у Никиты противно заныло в животе, но он себя одернул: если бы Дима умер, вряд ли бы стали звонить ему, и других родственников хватает.

- Понимаете, - женщина понизила голос, и в нем сразу же появилось что-то человеческое. – Он пришел в себя и попросил позвонить вам. С ним хотели говорить из милиции, но врач запретил. Да и сам он отказался, сказал, что плохо себя чувствует. А вам попросил позвонить. Чтобы вы обязательно приехали. Это, конечно, не положено, но он очень просил, сказал, что вопрос жизни и смерти.

Положив трубку, Никита посмотрел на часы. До конца рабочего дня оставалось полчаса. Договорившись с клиенткой о встрече, он подошел к начальнице. Такое уж у них было правило: раньше положенного с работы ни-ни. Позже – пожалуйста, но не раньше. Исключение – кафетерий напротив и рабочие поездки, о которых надо было сделать запись в специальном журнале.

- Инна Аркадьевна, - сконструировав любезную гримасу, начал он. – Мне к родственнику в больницу срочно надо, только что позвонили. Можно?

Начальница посмотрела на него с глубоким сомнением.

- Я, между прочим, сегодня не обедал.

Похоже, это возымело действие, потому что Инна милостиво кивнула и углубилась в изучение нового каталога недвижимости.

В реанимацию его, разумеется, сначала не пустили, поэтому пришлось долго искать ту самую медсестру Галю, которая ему звонила, а потом идти за нею кружными путями, путаясь в халате гигантского размера.

Дима лежал в одноместной палате, вернее, не палате, а целом зале, заставленном всевозможными приборами и мониторами. Что-то противно пищало и пощелкивало. Никита подошел к странному сооружению, напоминающему операционный стол с металлическими бортиками. На нем под простыней находилось нечто, напоминающее большее белое бревно.

- Галя, ты? – прохрипело бревно.

- Ваш друг пришел. Корсавин, - Галя, маленькая пухлая брюнетка, поправила простыню, посмотрела показания приборов. – Пять минут, не больше. – И она отошла в сторону, где за столиком сидела и писала что-то в журнале другая сестра.

- Никита, наклонись.

Он оглянулся в поисках стула или табуретки, но ничего подобного поблизости не было, а спросить было неловко. Пришлось присесть рядом с кроватью на корточки. Голова Димы, как и тело, была полностью забинтована, остались только небольшие щели для рта и носа.

- Тебе отдадут мой мобильник. Узнай, откуда был последний звонок.

- Хорошо, Дима. Ты можешь сказать, что случилось?

- Мне позвонили. Странный голос, не мужской и не женский. Сказали, что это ошибка. Что умереть должен был я, а не Ника. – Дима говорил с трудом, останавливаясь на каждом слове. – Что, если я хочу узнать всю правду, должен прийти в одиннадцать вечера к входу в Московский парк Победы, который около улицы Севастьянова. Я один боялся идти, позвонил тебе. Но дома никого не было, а сотовый недоступен. Я поехал один. На такси. Потому что выпил немного для храбрости. Стал переходить Кузнецовскую. Откуда-то выскочила машина.

- Машину помнишь? – перебил Никита.

- Нет. Кажется, светлая.

- Все, все, хватит! – подошла медсестра.

- Еще минуту! – взмолился Дима. – Никита, поищи в памяти мобильника, найди телефон Бурмистрова. Это патолого… ну, врач, тот самый. Позвони, объясни все, пусть скажет. Результаты.

Слова давались Диме все тяжелее. Галя потянула Никиту за рукав.

- Это что тут еще такое? А ну выйдите немедленно! - В дверях стоял высокий полный мужчина в зеленой хирургической пижаме. – Кто разрешил? Поувольняю всех к чертовой матери!

- Галя, мобильник! – из последних сил прошептал Дима.

- Да помню, помню! – с досадой ответила та и повернулась к врачу: - Простите, Олег Витальевич, больше не повторится.

Никита подождал в коридоре, пока Галя не вынесла ему Димину «моторолу». Лицо ее было хмурым – видимо, попало.

- Вот, держите, - она сунула телефон Никите в руки. – Первые его слова были, когда в себя пришел: «Где мой сотовый?». Не «где я?», не «что со мной?», а «где трубка?» Потребовал, чтобы я непременно вас нашла. Домой-то ему сразу позвонили, а там соседка почему-то оказалась. Сказала, что у него близких родственников нет. Телефон мне в кладовой отдавать не хотели, пришлось денег дать.

В ответ на выжидательную паузу Никита достал портмоне.

- А как он вообще, выкарабкается? – спросил он, доставая деньги.

- Состояние тяжелое. А точнее не знаю. Я же не врач. Вон врач, его и спрашивайте, - она дернула подбородком в сторону вышедшего из палаты Олега Витальевича.

- Простите, что из-за меня у вас неприятности.

- Да ладно, - хмыкнула Галя. – Не уволит. Можно подумать, сюда желающие работать прямо в очереди стоят.

Попрощавшись с ней, Никита догнал врача.

- Пожалуйста, я вас очень прошу, не надо из-за меня никого наказывать, - он аккуратно положил в карман его халата сложенную купюру. – Поймите, это было очень важно. И он сам просил, чтобы меня нашли.

- Хорошо, - недовольно буркнул врач. – Только из-за вас его состояние может ухудшиться. А он и так крайне тяжелый.

- Но он выживет?

- Фифти-фифти. Будем работать. Открытая черепно-мозговая, сочетанные травмы и… В общем, вы не врач? Тогда не поймете. Странно, что он вообще остался жив.

Прямо из машины Никита позвонил патологоанатому. Тот сначала отказался сообщить результаты кому бы то ни было, кроме Дмитрия Павловича, но в конце концов сдался. В подробности вдаваться не стал, но суть дела была в следующем: отравление алкалоидом растительного происхождения, который одновременно повышает тонус гладкой мускулатуры, особенно матки, и понижает свертываемость крови.

Что касается телефона, с которого неизвестный назначил Диме встречу, то тут оказался тупик. Телефон этот находился в баре недалеко от Витебского вокзала. Установлен он был в холле, и им постоянно пользовались клиенты.

* * *

Хотя Никита и сказал себе, что вся эта карусель его не касается, выбросить ее из головы никак не мог. Тем более теперь, когда точно знал, что Веронику убили и что Диму хотели убить тоже. Правда, здесь были определенные сомнения.

Некто сказал Диме, что отравить хотели его, а не Веронику. Но если принять во внимание собачий вой, колокольный звон и самовозгорающиеся свечи, а также повешенное чучело в окровавленной рубашке, то это просто бред. Никакой связи. Да и как этот яд мог подействовать на Диму, он-то не беременный. Хотя… У него язва, а яд мог вызвать сильный желудочный спазм. Прободение язвы, кровотечение, больница далеко. Да, но это никак и ничего не объясняет.

Кто-то написал Диме записку, предупредил, чтобы он был осторожен. Кто это был? Ведь не сам же убийца. Зачем ему это? Напрашивается вывод, что кто-то что-то знал. Помешать побоялся, но решил хоть как-то Диму предупредить.

Нет, ерунда какая-то получается. Отравили-то ведь все же Веронику. Ошибка исключается – иначе не было бы чучела. По сценарию она должна была увидеть его и расстроиться, аж до выкидыша. Во всяком случае, так должны были подумать окружающие. Может быть, человек этот, который записку написал, только думал, что убить должны Диму?

Далее возможны два варианта. Первый: встречу Диме назначил все же убийца. Он ждал у парка Победы в машине и, когда тот начал переходить дорогу, сбил его.

Неувязочка получается. Дело в том, что Дима по любому не должен был переходить дорогу. Никита не поленился съездить к парку Победы и посмотреть, где все произошло. Если бы Дима приехал на машине, то припарковался бы на той стороне Кузнецовской, которая у парка. Троллейбус останавливается там же. А если бы Дима ехал на метро, то ему пришлось бы идти пешком через парк. Или проехать одну остановку на трамвае, а потом пройти по Кузнецовской. По той же самой стороне. Почему Дима оказался на другой стороне улицы – загадка. Может быть, таксист решил свернуть с Московского проспекта раньше – на Благодатную, а потом по одной из параллельных улиц выехать на Кузнецовскую?

Как бы там ни было, убийца не мог заранее знать, что Дима будет переходить дорогу. Спонтанный вариант? Да, но зачем ему сообщать, что отравить хотели именно его? Сказал бы просто, что у него есть сведения об убийстве Вероники, Дима и так пришел бы.

Теперь другой вариант. Встречу назначил тот самый человек, который написал Диме записку. Но зачем ему тогда понадобилось сбивать его машиной?

Ладно, допустим, встречу назначил один – хотя бы автор записки, а сбил другой. Убийца Вероники?

Никита со стоном положил голову на руль. Он привез Свету с Машей в поликлинику и уже час ждал в машине их возвращения.

Ему казалось, что он ходит вокруг да около, а истина где-то совсем рядом. Сидит, свесив ноги, и ухмыляется. И мороженое еще это, совершенно непонятное. Так он и не вспомнил, в чем дело.

Если это предположение верное, отсюда вытекают еще две возможности. Убийца следил за Димой или за тем, с кем он должен был встретиться. Либо они… сообщники.

А что, если было так. Некто, возможно, любовник Вероники, от которого она ждала ребенка и с которым разговаривала в саду, заставляет или даже убеждает кого-то помочь ему… избавиться от Димы. Так он ему говорит. Мол, Дима увидит чучело, расстроится, а язва обостряется на нервной почве, поэтому его смерть никого не удивит. Кто же это может быть? Да мало ли кому может мешать Дима. Если учесть нравы, царящие в этом семейном гадюшнике, ничего из ряда вон выходящего в подобном предположении нет. Действительно, весь этот спектакль сложно провернуть в одиночку, нужны помощники. Однако у сообщника еще остались какие-то остатки совести, которые он пытается обмануть. Пишет Диме невнятную записку и говорит себе: я сделал все, что мог, я предупредил, а если это не поможет, ну – значит, судьба его такая.

А теперь, выходит, приглашает Диму на встречу, и тут его пытаются убить. Но зачем? Если с самого начала хотели избавиться от него, тогда зачем отравили Веронику?

Никита понял, что совсем запутался.

А может, все дело в том, что Дима начал о чем-то догадываться?

* * *

В субботу вечером Никита лежал на диване, колол щипцами фундук и смотрел телевизор. Света подсела к нему с хорошо знакомой виноватой полуулыбкой.

- Папа звонил, - сказала она, подбросив в воздух паузу.

- И что? – поймал ее Никита.

- Дело в том, что на дом уже нашелся покупатель. Он берет его вместе с мебелью, а вот всякие мелкие вещи, которые ему не нужны, просит забрать, иначе выбросит на свалку. Папа предложил съездить, посмотреть. Может, нам что-то нужно.

- Я так понимаю, там соберется целая свора мародеров, - резко бросил Никита и осекся, увидев порозовевшее лицо жены. – Извини, я не хотел тебя обидеть. Случайно вырвалось.

- Да нечего извиняться, все так, - грустно улыбнулась она. – Мародеры и есть.

- Все равно извини, не надо было так. Я тебя не имел в виду. Просто мне не хочется туда ехать. А ты съезди с папой вместе. Кстати, если бильярд никому не понадобится, я бы не отказался.

- И куда мы его поставим? Вместо обеденного стола?

- Спать на нем будем, - Никита расколол очередной орех и протянул Свете ядрышко. – Пусть отец его на дачу отвезет. Будем приезжать и играть. Заодно узнаешь, как там дела с наследством обстоят. Может, тебе уже ничего и не положено.

- Тебя это волнует? – удивилась Света.

- По-моему, это волнует тебя.

- Если честно, то не очень. Деньги на Машкину операцию я в любом случае получу. Если не от тети Жени, то от отца. А остальное уже не важно. Нет, важно, конечно, но не так.

- Слушай, - совершенно неожиданно для себя спросил Никита, - а кто, по-твоему, Веронику убил?

- Да кто угодно, - нисколько не удивившись, ответила Света. – Надеюсь только, что не ты.

* * *

Никакого общего сбора объявлено не было, тем не менее, в воскресенье приехали все. Все, кроме Евгении, Димы и Никиты. Дом походил на магазин или демонстрационный зал аукциона. Практически на всей мебели и большей части безделушек висели ядовито-розовые ярлычки: так новый хозяин пометил свою будущую собственность. Сам он, в дорогих черных джинсах и твидовом пиджаке, расхаживал по комнатам и зорко следил, чтобы родственники хозяйки бывшей не прихватили случайно чего-нибудь из того, за что заплачены деньги.

На бильярде тоже висел розовый ярлычок, поэтому Света посматривала по сторонам довольно рассеянно. Анна ругалась с тетей Зоей из-за журнального столика. Андрей пытался потихоньку отколупнуть розовую нашлепку с китайской вазы, надеясь, что сумеет выдать ее за дешевую и никому не нужную подделку. Марина и Виктория азартно перебирали столовую посуду, совершенно по-детски выкрикивая: «Чур, мое!».

- Светка, хочешь? – Марина показала ей большое блюдо, расписанное жар-птицами.

Она покачала головой и пошла в бабушкин кабинет. Илья, Валерий и Галина просматривали какие-то бумаги. Костя рылся на книжных полках, выкладывая приглянувшиеся томики в довольно солидную башню. Света увидела на нижней полке шкафа пухлый альбом с фотографиями и, не говоря никому ни слова, потихоньку унесла его и спрятала в свою сумку.

Она не могла сказать, что ей ничего в бабушкином доме не нравилось. Нет, напротив, в нем было очень много вещей, которые ей хотелось бы иметь. Каждый раз, приезжая сюда, Света думала, как здорово было бы, если б эти прозрачные синие чашечки, эти каминные часы с резными кленовыми листьями, мраморный бегемот с разинутой пастью и вышитая серебряной нитью парадная скатерть принадлежали ей. Но сейчас… Почему-то ей было противно и не хотелось ничего брать. Вещи казались унылыми и некрасивыми. Мертвыми. «Мародеры», сказал Никита. Попал в точку. Не в том дело, что они брали себе вещи умершей бабушки, тут как раз ничего дурного не было. Но вот как они это делали! С какой противной жадностью!

Она взяла в руки стоящего на каминной полке бегемота. Грустная жирная тварь, вся в аппетитных складках, он ей всегда нравился. А Машке – еще больше. Забрать для нее?

- Девушка, девушка, бегемота оставьте! – подскочил новый владелец. – Разве не видите, на нем ярлычок наклеен.

Света поставила бегемота обратно с облегчением.

- Эй, а цветы берет кто-нибудь? – спросила она, не обращаясь ни к кому конкретно. Ей никто и не ответил.

Вытащив из чулана большую картонную коробку, Света начала ставить в нее горшки с цветами: розовую фиалку, набухшую бутонами колючую опунцию, длинную бороду «березки».

- Пап, ты скоро? – крикнула она отцу, который спускался сверху с большой, туго набитой спортивной сумкой.

- Если тебе больше ничего не надо, то поехали.

Они уже несли трофеи в машину, когда из будки выбрался Конрад. Старый пес и так спал целыми днями, а после смерти хозяйки совсем захандрил. Пожалуй, он был единственным живым существом, которое искренне любило Эсфирь Ароновну, хотя и без особой взаимности.

- А вы собаку себе оставите? – спросила Света вышедшего на улицу хозяина.

- У меня своих две, куда мне еще этот старый хрен. Забирайте.

Интересно, подумала Света, что он сделает со своими собаками, когда они состарятся. Она поставила коробку с цветами в машину, постояла, покачиваясь с пятки на носок, и решительно пошла к будке, будто боясь передумать.

- Конрад, пошли. Пошли со мной.

Собака шумно вздохнула и пошла за Светой к машине. Отец хотел что-то сказать, но махнул рукой и сел за руль.

Они отъехали достаточно далеко, когда Света, словно между прочим, поинтересовалась, поглаживая Конрада, который положил голову ей на колени:

- Так что там с бабкиным наследством?

- Мы подаем иск о признании завещания недействительным. Это решено, - помолчав, ответил отец.

- А что говорит по этому поводу тетя Женя?

- Ничего не говорит. Что она может сказать?

- А ее спрашивали?

- Разумеется, нет. Между прочим, она уехала куда-то. И никто не знает, куда. Даже Костя. Или говорит, что не знает. Пойми, Света, это ведь несправедливо. Я имею в виду, бабушка поступила по отношению к нам несправедливо. И мы ведь не хотим все отобрать у Жени. Она получит четвертую часть.

- Но ведь, кроме вас четверых, больше никто ничего не получит. Это справедливо? Или вы намерены поделиться?

- Ты беспокоишься за себя и Машу? Зря. Уж с вами-то я поделюсь непременно. С другими – вряд ли. И не думаю, что они на моем месте поделились бы.

Света, может, и хотела бы возразить, но при всем желании не могла. Оставалось только молчать и чесать Конрада за ухом.

* * *

Вечером, когда Света с Машей вымыли в ванной Конрада и вместе с ним уселись перед телевизором смотреть очередную серию душещипательного сериала, Никита устроился в кресле с фотоальбомом. Он вообще любил фотографии, даже совершенно незнакомых людей. Что-то магически притягательное было для него в их взглядах. Странно, их нет рядом, и все же они здесь – зримо изображением на бумаге и незримо воспоминанием или мыслями о них.

На первой странице совершенно пожелтевшая фотография, наклеенная на плотный картон. Полный бородатый мужчина в поддевке и худощавая женщина, закутанная в пеструю шаль. Под снимком едва различимая выцветшая надпись: «Михаилъ и Мавра Коломнины». Светины прапрадедушка и прапрабабушка.

Молоденькая девушка в белом платье, с длинной косой, перекинутой на грудь. Огромные глаза распахнуты, губы чуть приоткрыты в улыбке. Лицо чистое и невинное. А вот она же – короткая стрижка, глаза густо подведены, взгляд жесткий и холодный. Рядом сидит на высоком стуле надменный черноволосый мужчина в сапогах и френче. Прабабушка Елена и прадедушка Арон.

Эсфирь Ароновна – в невероятном количестве и разнообразных видах. Молодая и красивая, вылитая мать – на той, первой фотографии. С первым мужем, пожилым и некрасивым. С двумя дочками: одна черноволосая и до обидного похожая на отца, другая – копия матери. Со вторым мужем – мягким и застенчивым. С сыном, с близнецами.

Никита одну за другой переворачивал страницы, мелькали лица детей и взрослых, свадьбы, похороны. А вот и самые последние фотографии. На них Эсфирь Ароновна уже старая дама, эдакий матриарх в окружении любящего семейства. Если бы любящего!

Никита взял в руки лежащий между страницами большой снимок. Судя по дате, он был сделан три года назад в холле загородного дома. На нем не было только Вадика и Вероники. Нет, еще и Алексея – видимо, они с Мариной поженились позже. Эсфирь Ароновна сидела в центре на диване, все остальные устроились рядом – кто сидел рядом, кто стоял за спинкой, даже Конрад улегся на ковре.

Всматриваясь в лица, Никита думал: кто же из них?

Он положил альбом на стол, взял ручку, лист бумаги и ушел на кухню. Сварил себе кофе покрепче и уселся за стол – думать.

Он выписал в столбик имена всех, кто был в доме, включая Полину и охранника Олега. Затем вычеркнул из списка себя, Диму, семилетнего Артура и всех женщин. Осталось девять человек.

Дальше пошла логическая задачка на исключение. Предположим, тот мужчина, который разговаривал с Вероникой в саду, и есть ее убийца. Отбрасывая тех, кто никак не мог им быть, необходимо выяснить, кто мог им быть в принципе. В первом, так сказать, приближении.

Отпадают сразу дедушка Изя и Вадик – по голосу. Остается семеро. Первыми на скамейке сидели Марина и Вадик, потом Илья и Виктория. Мог Илья вернуться? В принципе, мог. Голос… Никита проклинал по-всякому свой дурацкий слух. То ему казалось, что голос говорившего с Вероникой был совсем другой, то совсем наоборот – что это был именно он.

Тесть. Света разговаривала с ним в доме. Но когда именно они закончили разговор? Мог он выйти раньше, чем Света, и встретиться с Вероникой?

- Свет, - крикнул он через стену. – Иди сюда!

Раздался протестующий вопль. Пришлось ждать рекламный перерыв.

- Что? – появилась она в дверях, мыслями где-то на американском ранчо.

- Помнишь, на бабушкином юбилее, после обеда ты разговаривала с отцом в доме?

- Ну?

- Потом ты позвала меня купаться. Где он был, когда вы закончили разговор?

- Я пошла в комнату переодеться, а он вышел в сад.

- А когда ты вышла из дома, видела его?

- Нет.

- А кого видела?

- Ты чего тут, расследованием занялся, переквалифицировался в управдомы, то есть в частные детективы? – Света засмеялась было, но тут же оборвала смех. – Нет, правда?

- Просто хочу кое-что понять. С кем могла разговаривать Вероника в саду. Помнишь, я тебе говорил, что случайно подслушал ее разговор с кем-то? Ну, что она ждет ребенка не от Димы?

- Помню, - кивнула Света, присаживаясь рядом на табуретку и глядя в список. – Я так поняла, ты думаешь, что этот человек ее и убил, да? Кстати, я нисколько не удивилась, когда ты вчера спросил, кто, по-моему, это был. Я с самого начала так и подумала, что никакой это не выкидыш. Вернее, не настоящий выкидыш. Просто не хотелось об этом говорить. Мало ли что мне в голову придет. Но раз ты тоже так думаешь…

- Я не думаю, я знаю. Веронику отравили, - и Дима вкратце рассказал, как они с Димой ездили на кладбище выкапывать Вероникин труп и какое заключение дал патологоанатом.

- Мог бы и не скрывать от меня, - Света сделала вид, что обиделась.

- Извини. Просто…

- Да ладно, - махнула рукой Света. – Я понимаю.

- Мам, началось! – крикнула из комнаты Маша.

- Смотри, потом мне расскажешь. Так, значит, кого я видела в саду, когда вышла из дома? Тебя интересуют только мужчины?

- Ну да.

- А, собственно, почему? Думаешь, Веронику не могла отравить женщина? Например, из ревности. Жена там или любовница.

Никита увесисто треснул себя по лбу. Ну надо же, Шерлок Холмс Мухосранского уезда! Не додуматься до такой элементарной вещи!

- Снимаю шляпу! – Никита поклонился и чуть не смахнул со стола чашку. – Этого я действительно не учел.

- Так вот… - Света задумалась. – Дима играл в теннис с тетей Женей, я заглянула на корт, показалось, что ты там. Но тебя там не было, а был Вадик. Он стоял и пытался жонглировать мячиками. Дед Изя сидел в беседке с тетей Аней. Но, как я понимаю, ни Дима, ни Вадик, ни дед тебя не интересуют. А больше никто из мужчин мне на глаза не попался. То есть я видела, что на скамейке за розами кто-то сидит, но кто – не рассмотрела.

- Н-да! – грустно протянул Никита, перечеркивая свой список крест-накрест. – Все насмарку. Ладно, зайдем с другого бока. Кто мог отравить Веронику? Дима предположил, что ей что-то подлили или подсыпали за ужином. Когда погас свет. Потому что все сразу начали вскакивать со своих мест и носиться по комнате, сшибая мебель.

- Хм, рядом с Вероникой с одной стороны сидел Дима, а с другой? С другой, если память не отшибло, Алексей. Но это еще ни о чем не говорит.

- Не говорит, - согласился Никита. – Да и не факт, что это случилось именно за ужином. Мы же не знаем, сколько времени должно было пройти, прежде чем яд подействует. Может, это и за обедом было. А может, и в совсем другое время. Она могла что-то есть, пить.

- Кстати, ей не могли, к примеру, сделать укол?

- Не думаю. На это обратили бы внимание при вскрытии. Конечно, есть такие тонкие иглы, от которых следов практически не остается, но все равно она укол почувствовала бы.

- Знаешь, Кит, она могла что-то есть или пить между обедом и ужином только в том случае, если у нее что-то было с собой. Дело в том, что бабушка терпеть не могла, когда кусочничают. Поэтому после обеда, вообще, после еды, все убирается на кухню, а там в холодильник и шкафы. Никаких фруктов, печенья – ничего.

- А если кто-то все-таки захотел перекусить? Ничего не давали?

- Ну почему же. Полина всегда давала. Только вряд ли Вероника пошла бы на кухню просить. И вообще, Полину, я думаю, можно отложить в сторону. Потому что за обедом и ужином все наливали и накладывали себе сами, она только блюда приносила.

- А если в пустой бокал налить? – не сдавался Никита. – Может, там надо было всего каплю?

- Да откуда она могла знать, кто где сядет. Слушай! – Света даже привстала. – Я вот что вспомнила. Ты спрашивал, не заметила ли я чего-нибудь странного. Действительно было странное. Только не когда чай пили, а раньше, когда за стол садились – за ужином. Димка хотел сесть рядом с Андреем, а Вероника заорала на весь дом, что непременно хочет сидеть рядом с ним. Зачем он ей, спрашивается сдался?

- А когда сел с ней рядом и случайно ее коснулся, дернулась, как будто на нее жаба прыгнула, - кивнул Никита.

Они посмотрели друг на друга и начали одновременно:

- Ты хочешь сказать?…

- Я хочу сказать, - Никита тянул каждый слог, словно попутно додумывал мысль, - что Вероника могла отравить сама себя. Случайно. Представь себе, что она договорилась со своим любовником накормить Диму ядом. Погас свет, она что-то ему подмешала, а потом перепутала бокал. Скорее всего, бокал – тарелку перепутать сложнее.

- Ага. Или кто-то в темноте поменял бокалы, - между прочим заметила Света.

- Та-ак… - Никита забарабанил пальцами по столу. – С одной стороны это многое объясняет, а с другой еще больше запутывает. Вот смотри. Версия первая. Убить действительно хотели Диму. Не совсем понятно, правда, зачем. Ведь Вероника в этом случае не могла рассчитывать на бабкино наследство, только на то, что оставалось от Димы.

- Да, но на бабкино наследство, похоже, рассчитывал ее любовник. А Дима, к примеру, мог о чем-то догадаться и развестись с ней.

- Нет, - покачал головой Никита, допивая остывший кофе. – Он развелся бы с ней позже, после рождения ребенка. Но она об этом не знала.

- А вдруг знала?

- Ну хорошо, пусть, - вынужден был согласиться Никита. – Итак, убить хотели Диму. Был подготовлен спектакль с чучелом, чтобы его расстроить – чтобы внезапное обострение болезни не выглядело подозрительным. Может, даже сама Вероника пожертвовала для этого своей рубашкой. Но получилось так, что она случайно перепутала бокалы. Тогда более или менее становится понятной ситуация с запиской.

- Какой запиской? – не поняла Света.

- Ах, да, ты же не знаешь, - и Дима, уже не скрывая ничего, рассказал ей обо всем, что знал сам. – Я думаю, кто-то что-то случайно услышал. Например, как они договаривались. И, не желая подставляться самому, написал Диме анонимную записку. То есть он не был сообщником убийцы.

- А потом позвонил и назначил встречу в парке, - подхватила Света. – А убийца их выследил. И сбил Диму машиной. Вот только зачем понадобилось убивать его, если умерла Вероника? Какой практический интерес?

- Просто Дима заподозрил, что дело нечисто, и начал копать, только и всего.

- Ладно. А что, если это была никакая не ошибка? Если бокалы подменил кто-то другой?

- Значит, Веронику просто обманули, - пожал плечами Никита. – Дружок навешал ей на уши лапши, а потом элегантно избавился от нее.

- Знаешь, Кит, что-то мне подсказывает, будто этот вариант более вероятен, - Света сосредоточенно обводила ногтем цветок на клеенке. - Я хорошо рассмотрела лицо Вероники, когда она увидела чучело. Это был такой ужас, какой не смогла бы сыграть даже Сара Бернар. Мне кажется, она ничего об этом не знала. Черт, как же ты так не различаешь голоса?

- Да так вот уж, - вздохнул Никита. – Все было бы гораздо проще. Мужской голос от женского или детского отличу. Ну, может, еще бас от тенора. Но не больше. Меня даже в хоре никогда не заставляли петь. Тройку по пению ставили из жалости. Зрительная память у меня почти фотографическая, а вот слух – нулевой. Кстати, помнишь, я говорил, что на крыльце часовни был грязный след? Я его как сейчас вижу, каждую черточку. Скорее всего, это были кроссовки с рифленой подошвой. Размер тридцать девятый или сороковой. А на следующий день я видел точно такой же след на дорожке, там, где гравия не было. Земля-то от дождя размокла. Значит, ключи от часовни у сторожа брал кто-то из своих.

- Тридцать девять – сорок, говоришь? – переспросила Света. – У нас только я одна Золушка с тридцать пятым размером, у остальных дам как раз такие размерчики. А у мужиков наоборот ножки дворянские, так что ничем тебе след этот не поможет. Разве что вспомнить, на ком были кроссовки? Но ведь рифленая подошва может быть и у сандалий, и у шлепанцев. Не будешь же ты у всех обувь проверять.

- Если понадобится, буду проверять.

Света встала, подошла к Никите, обняла, прижалась щекой.

- Кит, я за тебя боюсь, - вздохнула она.

- Это почему еще?

- Ты слишком залез в это. Ездил с Димкой на кладбище и в морг, был у него в институте. Димку пытались убить. А что, если и тебя?..

- Ничего со мной не случится, - твердо заявил Никита и поцеловал Свету в лоб. – Только молись за меня.

* * *

Выманить Зименкова на рандеву оказалось проще пареной репы. Быть может, предложение узнать кое-что об убийстве Вероники его и насторожило бы, но когда человек узнает, что убить должны были на самом деле его самого, тут уж он не может не заинтересоваться.

Московский парк победы – место глухое и страшноватое. Даже днем. Про поздний вечер и говорить нечего. Особенно задворки, выходящие на проспект Гагарина и Кузнецовскую. Фонари в парке если и горят, то чисто номинально. В двух шагах от улицы начинается непроглядная тьма. Убили и ограбили – с кем не бывает.

Наверно, так и надо было делать. Чтобы наверняка. Но убить человека своими руками – для этого надо перешагнуть определенную грань. Вообще, чтобы убить человека – надо перешагнуть грань. Но одно дело, когда это происходит как бы на расстоянии, и совсем другое – когда глаза в глаза.

Димка появился неожиданно – и с неожиданной стороны. Похоже он шел пешком со стороны Благодатной. Подошел к краю тротуара, повертел головой и неуклюже шагнул с поребрика на пустынную улицу. Совершенно пустынную – ни машин, ни людей.

Все получилось довольно неожиданно. Рука словно сама собой повернула ключ, нога вдавила газ до упора. Машина рявкнула, подпрыгнула на месте и понеслась вперед – прямо на него, застывшего от неожиданности на месте.

Короткий крик, глухой удар, что-то мелькнуло сзади – и скрылось. Кузнецовская – довольно длинная улица, но только не на скорости сто двадцать. Так, а теперь сбавить обороты, чинно и степенно свернуть на Московский проспект. Кто-то видел машину? Ну и что? Пока еще приедет милиция да объявят «всем постам» - а до Броневой десять минут езды. Не будут же менты прочесывать все частные гаражи города.

Только вот беда – Зименков остался жив. Досадно. Впрочем, говорят, не жилец. Другая беда похлеще будет. А именно, Никита Корсавин. От него с самого начала исходила скрытая опасность. Но кто мог подумать, что он скорифенится с гномом Зименковым!

Нет, определенно, жизнь, она как подлая баба-динамистка. Подразнится, подразнится, даже, вроде, юбку задерет и тут же сделает морду ящиком. Казалось бы, все зайцы одним выстрелом убиты. Так нет – чем дальше в лес, тем толще партизаны. Прямо как в компьютерной игре: прихлопнешь одного монстра – тут же из-под земли вылезают еще двое. И что теперь делать? Да известно что. На болоте стоять нельзя – засосет.

* * *

Анна сидела на кухне и дрожащими руками капала в рюмку с водой корвалол. Галина натянула платок до бровей и, хлопнув дверью, ушла в церковь на вечернюю службу.

Ни дня без скандала. Анна с ужасом поняла, что ненавидит дочь. До истеричной дрожи, до едва сдерживаемого визга. Ненавидит и боится. И как только из крошечной пухленькой девочки с перевязочками на ручках и ямочками на щеках смогло вылупиться это злобное чудище? Разве думал дядя Федя, что может выйти такое? Он всегда был так счастлив, когда крестили его детей, племянников, внуков.

Она прикрыла глаза и попыталась вызвать из небытия лицо теткиного мужа. Чем-то он напоминал ей молодого Юрия Яковлева в фильме «Идиот». Такой же открытый и беззащитный взгляд, мягкий голос. А какая красота выходила из-под его пальцев! Золото солнечно сверкало, серебро мерцало таинственно, камни светились и пели. Он вкладывал в них свою душу – яркую и теплую.

Анна усмехнулась. Он мог бы быть сказочно богат, но деньги мало его интересовали. Совершенно случайно Анна узнала, что дядя Федя потихоньку от жены делал золоченые оклады для икон, украшенные драгоценными камнями, и жертвовал церквям.

Он любил Галю. Наверно, больше всех своих внуков и внучек. Радовался, что хотя бы одна из всех верит в Бога, всегда брал ее с собой в церковь. Когда его парализовало, Галке было… Да, пятнадцать. Тогда она еще не стала такой, как сейчас. Правда, всегда была упрямой и прямолинейной. Никогда не скрывала свою веру, носила крестик, отказалась в пионеры вступать. Они с Мишей хоть и были далеки от церкви, все же радовались, что дочь умеет отстаивать свои убеждения. И что теперь? Злоба, нетерпимость, фанатизм. Словно с дядей Федей умерла вся любовь, доброта и терпение. И напрасно соседка убеждала, как сказочно ей повезло, мол, не пьет дочка, не колется, по мужикам не таскается. Анна втихаря думала, что лучше уж бы таскалась. Глядишь, и внучку принесла бы в подоле, все лучше, чем весь белый свет ненавидеть.

Вот теперь, казалось бы, все обернулось к лучшему. Да, она, Анна, сглупила, когда вылезла со своей идеей признать тетку недееспособной. Но та умерла. И они с Галиной, вместо того, чтобы остаться в результате этой непродуманной аферы на бобах, должны получить по завещанию приличную сумму. Они сразу договорились, что покупают Галке однокомнатную квартиру, оплачивая ее стоимость пополам, каждая из своей доли наследства. И что? Выясняется, что ее несчастную идею о теткином сумасшествии с большим успехом начала развивать Зоя, недовольная тем, что львиная доля наследства досталась одной только Женечке. Та самая Зоя, которую она совсем недавно убеждала. А Зоя, в свою очередь, убедила Валеру и даже Кирилла. Они наняли адвоката и теперь готовят иск. А если у них все получится и завещание признают недействительным, значит, они с Галиной не получат ни гроша.

Галка, разумеется, во всем обвинила ее. Твоя, мама, была идея, ты и расхлебывай. А мне, будь добра, обеспечь жилплощадь.

«И куда же мне деваться? - поинтересовалась Анна, - в монастырь уйти?». «Куда?! В монастырь? – презрительно оттопырила губу Галина. – Да кому ты там нужна? Кто тебя туда примет?». – «Ну тогда, может, сама пойдешь, святая ты наша? Будешь наши грехи отмаливать».

Что тут началось! Доченька вылила на нее такой ушат всевозможных обвинений, что Анна просто опешила. «А как насчет «не судите, да несудимы будете»?» - с трудом вклинилась она в Галкины вопли. «Я, мама, сужу не тебя, а твои грехи!» - высокомерно ответила та. - «И это на мои грехи ты визжишь и слюнями брызгаешь?» Галина не нашлась что ответить, схватила сумку и убежала.

Выпив корвалол, Анна поставила рюмку на стол, и тут раздался резкий, нетерпеливый звонок. Забыла что-то, поганка, подумала она, и сердце снова выдало барабанную дробь.

- Ну, что тебе еще надо? – рявкнула она, открывая дверь, и осеклась.

На пороге стоял, ослепительно улыбаясь, Алексей, муж Марины.

- Здравствуйте, Анна Израилевна, - он наклонился и поцеловал ее руку, лежащую на замке. – Можно войти?

- Заходите, - опомнилась Анна. – Извините, что я так… Подумала, что Галя вернулась.

- Я ее видел. Она неслась куда-то семимильными шагами. Похожая на воронье пугало. Надеюсь, она меня не заметила. – Алексей вошел в прихожую, прикрыв за собой дверь. – Я к вам, в общем-то, по делу.

- Пойдемте на кухню, - Анна почему-то заволновалась и попыталась плотнее запахнуть халат. – Чай, кофе?

- А может, по рюмочке? Вместе с кофе? – приподнял брови Алексей, нахально глядя ей в декольте.

Анна порозовела и вытащила из кухонного шкафа бутылку коньяка, слишком сильно стукнув ею об стол. «Я что, совсем рехнулась? – разозлилась она на себя. – Этот сопляк годится мне в сыновья, он всего-то на два года старше Галки».

Насыпая в джезву кофе и сахар, Анна искоса посматривала на Алексея. Черные блестящие волосы, насмешливо прищуренные синие глаза, четко очерченные скулы, легкая тень на гладко выбритых щеках. Просто реклама какого-то мужского товара, одеколона, например. От одного пронзительного взгляда невольно теплеет в животе. Породистый и уверенный в себе самец. Она видела, как пытается притиснуться к нему Виктория, с какой бешеной ревностью следит за ним Марина. И, между прочим, как он сам посматривает на Веронику. Странно только, что он нашел в Маринке? Богатую бабушку?

- Так что там у вас? – разливая кофе, с вызовом спросила она.

- А может, перейдем на ты?

- Да как хочешь, - пожала плечами Анна.

«Дура, держи себя в руках! Это просто смешно!»

- Аня, ты со своей навязчивой идеей попала пальцем в небо, - Алексей погрел в ладони рюмку с коньяком и отпил глоточек.

- Еще ты мне будешь хамить? – вскипела Анна. – Как будто любезной доченьки мало! Не пошел бы ты, парень, в далекую страну.

- Потише, дорогая моя, - он поставил рюмку и накрыл ее ладонь своею, с широким ободком обручального кольца на безымянном пальце.

- Я тебе не дорогая, молокосос! – Анна попыталась вырвать руку, но Алексей держал ее крепко. От его ладони шла какая-то жаркая сила, плавящая волю.

- Правда? – вкрадчиво шепнул он, подвигаясь ближе. – Так вот. По завещанию мы все получаем… кое-что.

- Ты-то ничего не получаешь.

- Ну, Марина Валерьевна, какая разница. Перестань меня перебивать, в конце концов. Обидно, конечно, что большая часть досталась Евгении, досадно, но, как говорится, ладно. А вот иск, который с твоей подачи сочинили твои же кузены и кузина…

- А что, они такие глупые и без моей подачи до этого не додумались бы?

- Может, и додумались бы, но ты здорово протоптала им дорожку. Короче, иск этот здорово всем нагадит. Если дело выгорит. Понимаешь, одно дело заварить такую кашу прижизненно, а другое посмертно. Последнее гораздо легче провернуть. Ни ты ничего не получишь, ни мы. Веселые горки. Но я знаю, как все можно исправить. Даже более того. Во-первых, господа Пастуховы откажутся от иска, а во-вторых, мадам Евгения согласится разделить свою дополнительную долю на всех.

- Натравишь на них мафию? – фыркнула Анна.

- Ну зачем же? Тогда самим ничего не останется.

Анна неловко шевельнулась, полы халата разошлись. Она хотела их поправить, но Алексей удержал ее руку и легонько провел пальцами от колена и выше.

- Какая кожа гладкая. И теплая, - зыбким, как дремота, голосом прошептал он, глядя ей прямо в глаза. – Ты мне поможешь?

Она еще пыталась сопротивляться, качала головой, но тепло от его рук уже разливалось по всему телу, соленая морская синева глаз захлестнула и понесла…

* * *

- Кит, ты звонил в институт?

Света стояла перед зеркалом и расчесывала волосы, держа в зубах заколки, поэтому вопрос прозвучал невнятно.

- Куда? – переспросил Никита. – В институт? Звонил.

- И что?

- Плохо. Он в коме. И прогнозы очень скверные.

- А ты куда собрался?

Света в удивлении повернулась. Никита доставал из шкафа ветровку.

- Скоро служба вечерняя закончится. Пойду на завтра молебен за Димку закажу. И сорокоуст за здравие.

Света достала из сумки несколько бумажек, протянула Никите:

- Поставь за меня свечи, пожалуйста.

- Может, вместе сходим?

Света заколебалась.

- Давай в другой раз, хорошо? У меня на ужин ничего нет, надо приготовить что-нибудь. Мы-то ладно, а вот Машка голодная. Не обижайся.

- Конечно.

Еще чего, обижаться! Не на веревке же ее тащить. Пусть сама захочет. И за свечи уже спасибо. Конечно, хочется, чтобы побыстрее, но… Либо женись на верующей, либо терпи. Вон от Ольгиного знакомого жена ушла недавно. Ультиматум поставила: или церковь, или я. А он певчий.

Никита подошел к церкви и уже достал мобильный, чтобы выключить его, но тут он разразился «Черным котом», что обозначало неизвестного мобильнику абонента.

- Никита Юрьевич? – поинтересовался неуверенный женский голос?

- Да.

- Я к вам по поручению Евгении Григорьевны звоню. Васильевой. Мне срочно нужно с вами увидеться.

- Очень срочно? – поморщился Никита.

- Желательно. Где вы сейчас находитесь? Я могла бы подъехать?

Никита объяснил, где он и как туда добраться. Женщина пообещала быть минут через сорок и отключилась. На табло телефона вместо номера высвечивалась цепочка прочерков.

Отстояв службу до конца, Никита заказал молебен и сорокоуст и подошел за благословением к своему духовнику отцу Максиму. Того, как всегда, со всех сторон облепили бабушки с бесконечными вопросами, и Никита оказался последним. Выйдя из церкви, он посмотрел на часы и увидел, что опаздывает минут на пятнадцать.

Смеркалось, моросил дождь. Обругав себя, что не захватил зонт, Никита посмотрел по сторонам. Женщина, которая не пожелала представиться, сказала, что приедет на голубой «тойоте». Ничего подобного вокруг не наблюдалась. Он прошел по улице в одну сторону, потом в другую. Не дождалась и уехала? Или застряла где-нибудь в пробке? И не позвонишь ведь – номер подавлен.

Мокнуть надоело. Оглянувшись еще пару раз, Никита свернул в темный переулок. Если действительно надо, найдет его. Почему, спрашивается, Евгения, если что-то стряслось, не позвонила ему сама? Еще в тот день, когда она приехала к нему на работу, они зашли в ближайший офис «МТС», и он оформил на себя новый номер. Сим-карту Евгения вставила в свой мобильник. Номер этот Никита сразу же загнал в память своего телефона и сейчас, отыскав его, попытался позвонить, но механический голос ответил, что абонент недоступен.

Никита сошел с тротуара, сделал несколько шагов и остолбенел.

Прямо на него, с погашенными фарами, летела на бешеной скорости машина.

Всего себя, все свое существо он мгновенно вложил в безмолвный внутренний крик: «Господи!», словно устремляясь за этим словом в иной, невидимый глазу мир. Что-то вспыхнуло, вокруг и внутри, какая-то неведомая сила оторвала его от земли.

Когда до капота машины оставалось всего несколько сантиметров, он резко выпрыгнул с места вверх. Лобовое стекло ударило по ногам. Падая вперед, Никита мгновенно сгруппировался и в кувырке перекатился по крыше. Ноги соскользнули на багажник, потом на асфальт. И все это происходило помимо сознания, как будто кто-то управлял его телом.

Никита сидел в луже и тупо разглядывал свою лопнувшую по шву кроссовку и порванные джинсы. В ушах звенело, по всему телу разлилась противная мятная слабость. Бок саднило. Вокруг неожиданно оказались люди, которых только что не было. Предлагали помочь, вызвать «скорую», милицию. Никита отказался. С ним все в порядке, «скорая» не нужна, а что толку с милиции, все равно никто ничего не видел. Кто-то возразил, что есть свидетели, его чуть не сбила светлая «шестерка». Но он настаивал: виноват сам, задумался, зазевался, не заметил машину.

Зеваки пошумели еще немного и разошлись. Никита встал, его качнуло, но через секунду окружающий мир вернулся в фокус. Прихрамывая, Никита вернулся к церкви. Сторож закрывал заднюю калитку ограды.

- Отец Максим уже ушел?

- Бегите к воротам, может, успеете, если еще не уехал.

Быстрым шагом Никита пересек церковный двор. Священник, подобрав полы рясы, садился в машину.

- Батюшка, подождите, пожалуйста, - крикнул он.

Отец Максим вышел, шагнул в круг света от фонаря, взглянул на Никиту и перекрестился.

- Что с вами случилось, Никита? – спросил он. – Ну-ка, садитесь в машину.

- Я грязный и мокрый.

- Не беда, садитесь.

Морщась от боли, Никита забрался на переднее сиденье.

- Я отвезу вас домой, а вы рассказывайте. Или вам надо куда-нибудь в другое место? В травмпункт, например?

Он только головой покачал. Горло сдавил спазм.

- Никак не успокоиться? А вы помолитесь. И я с вами.

Никита зашептал благодарственный тропарь, украдкой поглядывая на духовника. Тот вел машину, глядя прямо перед собой на дорогу, губы его шевелились. В свете уличных фонарей узкое лицо с впалыми щеками и глубоко посаженными темными глазами казалось похожим на древние иконописные лики. На нем ясно читалась тревога – и твердая уверенность, что с помощью Божией все непременно устроится. Никите стало легче. Слова молитвы, которую он знал не слишком хорошо, словно подсказывал чей-то спокойный, ясный голос.

Он воздохнул глубоко и начал рассказывать. Все с самого начала. Машина давно уже стояла у его дома, а он все еще говорил.

- Храни вас Господь, Никита, - выслушав, священник медленно перекрестил его. – Я понимаю так, что раньше вы еще согласны были оставить все это дело на управление Господне, но теперь…

- Боюсь, что не смогу. Господь, Он, конечно, управит, но ведь на земле Он через людей творит Свою волю. Не на милицию же надеяться.

- Так-то оно так. Только, прошу вас, не берите на себя роль судьи, а тем паче палача.

- Я понимаю, батюшка, но мне трудно бывает отделить грех, который нужно судить, от человека, которого судить нельзя.

- Вы видели когда-нибудь человека изнутри? Например, вскрытый труп?

Никита вспомнил морг, и его передернуло.

- Слава Богу, нет.

- А я по мирской профессии врач. Поэтому видел. Знаете, в человеке столько всякой дряни внутри. Но ведь это же не сам человек. Вы же не будете осуждать свой организм за то, что вам необходимо время от времени посещать уборную. Человек поврежден, и душа его, к сожалению, не способна жить без греха, как и тело без отходов. Главное, вовремя очиститься.

- А если он не хочет очиститься? – горько усмехнулся Никита. – Если ему и так неплохо?

- Это только кажется, что неплохо. Богато, сыто, удобно – да, может быть. Но не более того.

- Многим вполне достаточно.

- Но не вам, да? И слава Богу. А их пусть Он судит. Если вы не можете, как теперь говорят, отделить мух от котлет, не беритесь. Вас проводить?

- Нет, не надо. Я попытаюсь… отделить мух. Благословите, - Никита протянул сложенные руки.

- Бог благословит. Только учтите, что на дело благое – остановить, а не чинить суд и расправу.

Никита вошел в квартиру и хотел сразу прошмыгнуть мимо кухни в ванную, но Света вышла ему навстречу.

- Что, опять некрофилия? – вскинув брови, спросила она.

- Примерно, - кивнул Никита, стаскивая мокрые джинсы. – Только на этот раз чуть не поимели меня. Переоденусь и расскажу.

* * *

Евгения взяла трубку сразу, словно держала в руках.

- Я никого к тебе не посылала, - удивилась она, выслушав Никитин рассказ. – Вот как раз хотела позвонить, узнать, как дела, а тут твой звонок, просто телепатия. Ты говоришь, тебя чуть не сбила светлая «шестерка»? А не могла ли это быть та самая?..

- Которая ехала на вас? Не знаю. Странно это все. Ломаю голову, кажется, что вот-вот пойму, в чем дело, и все равно ускользает. Скажите, Евгения Григорьевна, только честно. Вы на даче не писали Диме записку, чтобы он был осторожен?

- Нет? А что, кто-то писал?

Никита замямлил что-то невразумительное. Он и так рассказал Евгении слишком много. Поменьше надо бы болтать. Хватит уже того, что он во всем сознался Светке. Будет теперь за него переживать.

- А вам не показалось ничего странным за ужином? Когда чай пили?

- Пожалуй, нет, ничего, - задумалась Евгения.

- Это может быть связано с мороженым, - никак не хотел отказаться от своей занозы Никита.

- Нет, Никита. Правда, мне показался немного странным Маринкин муж. Когда он пошел посмотреть распределительный щит и вернулся. У него было такое выражение лица, как будто… Не знаю, как и сказать. То ли злорадное, то ли довольное. Странное, одним словом. – Евгения помолчала и спросила осторожно:  - Как там мои братцы с сестрицей, подали иск?

- Точно не знаю, но, кажется, уже готовы.

Он обещал перезвонить, когда что-нибудь станет известно, и выключил телефон.

- Разумеется, она ничего не знает. Честно говоря, когда она рассказала, как ее чуть не сбила машина, у меня мелькнула мысль, что это она могла написать записку Диме. И ее решили убрать. А не из-за завещания. Тогда все было бы более или менее понятно. Сначала она, потом Дима, потом я.

- Я же говорила! – все-таки не удержалась Света. – Говорила, что боюсь за тебя. И не зря.

Вопреки Никитиному ожиданию, узнав, что произошло, она не стала ахать и охать. Собрала в охапку грязную одежду и молча унесла в ванную. Оттуда она вернулась с ватой и йодом, причем веки ее слегка припухли.

- Ладно, проехали! – махнул рукой Никита. – Как там насчет ужина?

Света поставила перед ним и перед собой по тарелке тушеной картошки с грибами и овощной салат. Маша, подперев голову рукой, сосредоточенно терзала исходящую паром и соком котлету.

- А ты почему котлету не ешь?

- Да так, не хочется, - невыразительным голосом ответила Света. – Или чтоб тебе веселее было пост блюсти.

Может, Никите и хотелось бы это прокомментировать, но он благоразумно воздержался.

- Мань, ты закончила? – вместо этого поинтересовался он. – Давай я тебя в комнату отнесу.

- Кит, прекрати таскать ее на руках! – возмутилась Света. – Ей ходить надо больше, хоть по стенке, хоть на костылях, хоть как. А ты ее балуешь.

- Может, просто завидно? – невинно предположил Никита, подмигивая Маше.

- Завидно, завидно! – взвизгнула Маша, хлопая в ладоши и карабкаясь Никите на спину. – Н-но, лошадка!

Доставив девочку по назначению, он вернулся и сел за стол.

- А где компот? – спросил он сварливо.

- Кефира попьешь, морда, - вяло улыбнувшись, Света подошла сзади, обняла, положила подбородок ему на макушку. – Так значит, тетка говорит, что никого к тебе не посылала?

- Да. Никого не посылала, записку не писала. Короче, сидит тихо и починяет примус. Очень интересно, кто же это все-таки такой… расторопный?

- Знаешь, Пинкертон, зато ты какой-то очень медленный. Как модем на три тысячи бит. Определись сначала с картиной преступления, а потом уже будешь подозреваемых вычислять.

- А что картина? – Никита взял в руки по вилке и начал постукивать одной о другую, но Света их отняла и бросила в мойку. – Мы с тобой пришли к глубокомысленному выводу, что любовник уговорил Веронику отравить Диму…

- А может, она его уговорила, - перебила Света.

- Может, и она его. Вероника подливает или подсыпает что-то Диме в бокал, а потом или путает в темноте бокалы, или кто-то их меняет. Правда, мы сделала этот вывод только на том основании, что Вероника почему-то очень захотела сидеть рядом с Димой и никак иначе.

- А зачем он ей еще мог понадобиться? Соскучилась, что ли?

- Скажи, много раз Вероника была на ваших семейных… посиделках?

- Вообще-то, ни разу. Мы все, кроме Маринкиного Лешки, были у них на свадьбе – и все.

- Все равно не могу сказать, что она производит впечатление робкой девочки, цепляющейся за мужа. Тем более, если этот муж – Дима. Ладно, - Никита легонько укусил Свету за ухо, - будем плясать от этой печки. Детали я все равно себе плохо представляю, но это пока опустим. Итак, что мы имеем?

- Ну, как ты говоришь, дед Изя и Вадик отпадают. Значит, остаются дядя Андрей, дядя Валера, Илья, Костя и Алексей. И…

- Свет…

- Да, и папа. К сожалению. Мне бы не хотелось, сам понимаешь.

- Разумеется. Но у Ильи, как я понял, роман с Викторией.

- Ну и что? – Света начала потихоньку убирать со стола. – Если он один раз налево пошел, что мешает повторить?

- Ну и нравы в вашей семейке! Даже птица в своем гнезде не гадит.

- Дурная наследственность, - поморщилась Света. – Между прочим, у дяди Валеры был роман с мамой Вадика, еще когда он был женат на тете Ире, Маринкиной матери. А у Димкиного отца, Пал Аркадьича, что-то было с тетей Аней. Мой бывший облизывался на Вику, не знаю уж, с какой степенью взаимности. А ты говоришь… Кстати, если тебя интересует мое мнение, то мне не слишком нравится Лешка. К тому же он весь вечер так и косился на Веронику. Да и сидел за столом рядом с ней.

- Твоя тетушка обратила внимание, что у него было очень странное выражение лица, когда он поковырялся в распределительном щите и вернулся. Мне он тоже не слишком нравится, но ведь, по твоим словам, получается, что они в тот день впервые увиделись? Или что, были знакомы раньше?

- Да, странно, - Света бросила намыленную губку в раковину и озадаченно повернулась к Никите, стряхивая с рук пену. – Хотя… Подожди-ка! Ну да, конечно! Сразу после их с Вероникой свадьбы Димке исполнилось тридцать пять. Он пригласил из родственников меня, Костю и Марину с Лешкой. Пришла одна я. Там была чертова туча Димкиных знакомых, достаточно занудных, да и сама Вероника – ужас, летящий на крыльях ночи. Так что я долго не выдержала, часа полтора всего. А когда уже собралась уходить, пришел Алексей. Сказал, что Маринка уехала к матери, а он решил зайти, поздравить. Так что… вот так. Слушай, мы же не можем спросить у каждого, кто где был между обедом и ужином.

- Слушай, бросай посуду, я потом помою. Давай подумаем хорошенько, может, кто-то не мог это сделать. Пойдем методом исключения. Начнем…

- С папы. В саду он мог быть. Это раз. Конечно, кто-то мог его и видеть, но мы-то об этом не знаем, - Света вытерла полотенцем руки и села напротив Никиты. – Кстати, я думала о Конраде. Совершенно не понятно, почему он выл. Может, действительно на покойника. Собаки ведь заранее такие вещи чуют.

- Свет, непонятно не только это. Почему выл Конрад… - Услышав свое имя, собака пришла на кухню и уселась рядом со столом, склонив голову на бок, словно внимательно слушая. – Почему звонили колокола, почему горели свечи. Нет, такие вещи действительно бывают, но в данном случае я почему-то в мистику поверить не могу. Кто-то это все подстроил. Как – не представляю.

- Знаешь, Кит, ничего у нас методом исключения, пожалуй, не выйдет. Мы не знаем, кто где был после обеда – это раз. Повесить чучело мог любой – это два. Подменить в темноте бокал, если Вероника не перепутала его сама, тоже – три.

- Алексей выходил смотреть щит, - напомнил Никита.

- Но не сразу. Сначала все бегали, вопили, спички зажигали, потом тетя Женя попросила Костю, но Лешка вызвался сам.

- Он что, электрик?

- Кто, Костя или Леша?

- И Костя, и Леша.

- Леша – не знаю, - Света забавно наморщила лоб, накручивая на палец короткую прядь волос. – Починил ведь. А Костя – просто хозяйственный мальчик. Из правильного места руки растут. Повезет кому-то, кто его заполучит.

- У меня тоже руки из правильного места растут, - Никита погладил Свету по коленке. – Или ты считаешь, что тебе не повезло?

- Повезло, повезло. Кстати, я знаю, кого еще можно вычеркнуть. Дядю Андрея. Рядом со мной за столом сидел дед Изя, а потом – дядя Андрей. Так вот дед, когда свет погас, встал, а он – нет. Сто процентов. Они с тетей Аней о чем-то разговаривали. Дотянуться через стол тоже никак не мог.

- А если Вероника сама перепутала?

- Если, если! – разозлилась Света. – В таком случае бросай ты это гнилое дело. Или иди в милицию. Все могли, понимаешь ли. Будешь методом научного тыка действовать?

- Нет.

Никита встал, вышел из-за стола, достал из холодильника пакет кефира. Налил в стакан, достал из буфета печенье и повернулся к Свете. Посмотрев на него, она невольно вздрогнула: лицо мужа стало жестким, в глазах плескалась решимость. На что? Идти напролом?

- Я немного подожду, - спокойно сказал он, насыпая в стакан сахар. – С Божией помощью все прояснится.

6.

- Илья Витальевич, это у вас что, пейджер пищит? – с брезгливой гримасой поинтересовался начальник. – Выбросьте его немедленно. Если вам не по карману сотовый телефон, мы вам подарим. Вместо квартальной премии.

Илья покраснел до самых внутренностей. Собравшиеся на совещание коллеги смотрели на него со злорадным любопытством. Писк действительно раздавался из его кармана.

- Да выключите вы его! – рассвирепел шеф.

Писк прекратился сам собой. Илья вытащил из внутреннего кармана сотовый и посмотрел на него с недоумением. На экране красовался конвертик: знак того, что пришло сообщение. Вот оно что! Среди его знакомых не было заведено посылать эсэмэски, поэтому он и забыл, что каждый раз они сопровождаются противным писком, действительно напоминающим сигналы пейджера. Надо бы отключить, да все как-то руки не доходят.

Номер телефона, с которого пришла эсэмэска, был подавлен. А сама она гласила: «Приезжай сегодня в 9 вечера к Московскому вокзалу. Это очень важно. В.»

Интересно, Вика совсем рехнулась? Ведь именно сейчас им нужно быть особенно осторожными. Полгода, всего полгода. Потом Зоя получит наследство. Разумеется, он на него никакого права по закону не имеет. Но разве нельзя убедить ее прикупить кой-чего на полученные денежки? Недвижимость, например. А приобретенное в период совместной жизни является, опять же, совместной собственностью и при разводе делится пополам.

Только вот стоит ли разводиться? Зоя, конечно, за двадцать восемь лет брака надоела хуже горькой редьки. Фасад-то у них всегда был ярко покрашен, идеальная семья, прямо для книги рекордов Гиннеса, а вот что внутри творилось – ни в сказке сказать, ни пером описать. Вспомнить страшно, как Зоя обращалась с маленькой Катей, - волосы дыбом встают. Лупить такую крошку! А когда та свинкой заболела, старалась вообще к ней подходить как можно реже – мол, сама она в детстве свинкой не болела, подцепит еще. Врач так и сказал, от недогляда осложнение. Да и сам он Зое был не слишком интересен. Все, что она для него делала, - словно по обязанности, ожидая великой благодарности. Почему не ушел от нее? Странный вопрос. Терпеливо ждал бабкиного наследства. Дождался. И что?

Нет, в принципе, развестись можно. Но только не для того, чтобы жениться на жене брата. Да еще с ребенком. Это уже перебор. Кто спорит, Вика забавная. Страстная, как вулкан. Но в большем количестве все эти страсти-мордасти слишком утомительны. Ему уже не двадцать лет, чтоб как пионер – всегда готов. Вот, извольте радоваться. В девять вечера на Московском вокзале. Вперед, прыжками.

Дождавшись конца совещания, он набрал Викин номер. Глухо, как в танке. Абонент временно недоступен. Либо спит, либо на репетиции. Она же якобы актриса. В Валеркином театрике. Прима.

«Это очень важно».

С трудом верится. А если вдруг действительно важно? Ладно, съездит, узнает, в чем дело. Заодно и поговорит с ней серьезно. Надо с этим завязывать, пока Зойка не узнала.

* * *

- Гражданин, стойте, туда нельзя!

- Но я там живу! Что случилось?

- Нельзя туда! В какой квартире живете?

- В девятнадцатой.

- В девятнадцатой? – менты переглянулись со значением. – Вы только не волнуйтесь…

Илья с ужасом огляделся. Пожарные машины, милиция, «скорая», толпа зевак вокруг. Оператор с камерой бегает, за ним растрепанная девица в красной куртке с микрофоном. Запах гари, острый и терпкий. Огня не видно, но окна их квартиры… Их квартиры?! Да, все окна их квартиры выходят во двор. Зоя!

- Там… Там моя жена была! – он бросился к милиционеру. – Что с ней?

Ответить тот не успел – из подъезда вынесли носилки, укрытые чем-то темным. Под покрывалом угадывались очертания человеческого тела.

- Приехал труповоз? – спросил, обращаясь к милиционеру, пожилой санитар.

- Нет еще.

- Тогда стерегите ее сами, нам ехать пора.

- Надо было в квартире оставить.

- А там говорят, выносите.

Илья тупо вслушивался в перебранку, со страхом глядя на темную груду, которую санитары сгрузили прямо на асфальт. Это… Зоя?!

- Вы муж? – тронул его за плечо мужчина в штатском. – Фамилия ваша?

- Суровцев. Илья Витальевич, - с трудом выдавил Илья. – Как это… Там… Что?..

Он пытался что-то спросить, но губы не слушались, тряслись, все вокруг расплывалось.

- Взрыв газа. Поставила чайник на плиту, уснула. Огонь залило. А в это время у соседа что-то с электричеством случилось. Он вышел в щите поковыряться, пощелкал, пощелкал. Где-то что-то коротнуло – и все. Несчастный случай. Вы должны будете жену опознать.

- Сейчас? – оторопел Илья.

- А вы хотите ехать в морг? Можно и так. Там хоть помоют. Она сильно обгорела. Но можно и сейчас. У нее были особые приметы?

- Д-да, - выдавил Илья, облизнув пересохшие губы. – У нее большое родимое пятно. На правом плече.

- Подойдите.

Кто-то откинул тряпку, Илья увидел что-то черное, кошмарное, тошнотворное. Это никак не могло быть человеком, а тем более его женой, с которой он прожил столько лет. Какое там пятно! И тем не менее…

- Да, кажется, это она. Зоя Федоровна Суровцева.

- Вам плохо?

Кто-то поддержал сзади, кто-то сунул под нос вату с нашатырем. Он тяжело опустился на поребрик.

Подъехал невзрачный серый фургон с надписью на борту «специальная». Тело снова положили на носилки, унесли. Илья проводил машину глазами и крепко их зажмурил.

Зои нет. Квартира сгорела. Идти некуда. Ждать нечего.

Рядом присел на корточки все тот же, в штатском.

- Вам есть куда пойти? – участливо спросил он. – Квартира выгорела полностью.

Илья кивнул:

- Найду.

- Скажите, ваша жена принимала снотворное?

Он снова кивнул, не в силах говорить.

- Что именно, не знаете?

- Кажется, имоване.

- Проводка в квартире была в порядке?

- Не знаю. Дом старый, ремонт давно не делали.

- Где были вы?

- Сначала на работе. Потом заехал на Московский вокзал. Узнал расписание поездов. По дороге домой заправил машину.

- Дайте мне номер вашего сотового. Возможно, придется вас еще побеспокоить. Да, вот еще что. Квартира была застрахована?

- Нет.

Наконец все окончилось. Он остался один. Соседи, расходясь, смотрели на него, как на зачумленного. Какой-то обрывок разговора донесся до него. Говорили, что все чудом обошлось. Толстые стены, толстые перекрытия. Кроме Зои, никто не пострадал, разве что соседа, который копался в щите, контузило. Копоть везде, стекла в окнах вылетели от взрыва, да у нижних жильцов потолок немного обвалился.

Ему сказали, что квартира выгорела полностью, но он все-таки поднялся на свой четвертый этаж. Зияющий дверной проем, как черная пасть. Гарь, копоть, удушающий запах пены, лужи воды. Действительно, ничего не осталось.

Илья достал сотовый, позвонил Кириллу и попросил разрешения приехать.

* * *

Отпроситься на похороны Никите не удалось. Начальница вскинула аккуратно выщипанные бровки и удивилась: у вас что, мор какой-то в семье приключился?

Впрочем, не очень-то и хотелось. Точнее, совсем не хотелось.

Света отправилась на кладбище одна. Уже давно стемнело, а она все еще не возвращалась. Никита покормил Машу ужином, прихватил телефон и устроился перед телевизором, время от времени набирая Светин номер. «Абонент временно недоступен», - раз за разом отвечал механический голос. Звонить тестю, который устраивал поминки у себя, не хотелось.

…Узнав о случившемся с теткой, Света сначала истерически расхохоталась, а потом разрыдалась. «Несчастный случай? – снова и снова повторяла она, вытирая слезы. – Теперь это так называется? Ну не верю я в это, не верю!»

Выпив воды и успокоившись, Света без сил опустилась на табуретку и обхватила голову руками. Никита сел рядом, погладил ее по волосам.

- Помяни мои слова! – сквозь пальцы голос звучал глухо и как-то безнадежно. – Этим не кончится.

-         А если все-таки несчастный случай? Что тебе отец сказал?

- Да ничего толком не сказал. Несчастный случай? А ты не находишь, что очень уж вовремя несчастный случай? Вероника тоже, между прочим, умерла естественной смертью.

- Знаешь… - Никита задумчиво покусывал кончик спички. – Я сначала никак не мог сообразить, как связать смерть Вероники, покушения на Диму и на меня с одной стороны – и покушение на Евгению с другой. Мне казалось, что это совершенно разные вещи, никак друг с другом не связанные.

- А белая «шестерка»?

- Вот то-то и оно! А потом я просто понял, что не могу сложить два и два. Почему разные-то? Ведь это все внутри семьи, так?

- Ну! – согласилась Света. – И что?

- Давай еще раз подумаем. Вот просто отбросим все, о чем раньше рассуждали. Кому и что выгодно?

- Ой, Кит! – застонала Света. – Опять?

Но Никита с маниакальным упорством выдрал из лежащего на холодильнике блокнота листок и взял карандаш.

- Смерть Вероники выгодна, как мы решили, ее любовнику. От которого она ждала ребенка. Ему же выгодна и наша с Димой смерть, потому что мы, по его мнению, слишком много узнали.

Он принялся рисовать на листке какие-то загадочные кружки, стрелочки и закорючки. Света смотрела на эти художества, скептически надув губы.

- Смерть Евгении была бы выгодна, в первую очередь, Зое, Валерию и твоему отцу. Во вторую – Илье и Виктории. С известной натяжкой – Марине и Алексею.

- Ага, и нам с тобой тоже.

- Перестань! – рассердился Никита.

- Не перестану! Потому что смерть тети Зои выгодна абсолютно всем. Теперь папа и дядя Валера в любом случае получат ее долю наследства. А если убрать еще и их, то не будет никакого иска, а значит, все получат свое по завещанию.

- В таком случае, я знаю точно, кому смерть Зои точно не выгодна. Илье. Он-то все потерял.

- Согласна, - кивнула Света. – Тогда, если наложить одно на другое и на третье, то выходит, что любовником Вероники мог быть только дядя Валера или Леша. Или… - тут она крепко закусила губу. – Или папа.

- А если все-таки взрыв – это несчастный случай? – упрямо повторял Никита…

Хлопнула дверь, Света, даже не сняв плащ и туфли, вошла в комнату, не обращая внимания на мокрые следы, которые оставляла на паркете – на улице, похоже, начался дождь.

- Ты чего так долго? – спросил Никита, но тут же осекся. – Ты что, напилась?

Лицо Светы горело, глаза странно блестели, руки мелко дрожали. Она буквально рухнула в кресло, стряхнула с ног мокрые туфли, бросила куда-то в угол сумку.

- Да нет, не особенно, - Света зажмурилась и встряхнула головой. – Зато папа набрался! И Илья тоже. Ну, папа понятно, хоть они с тетей Зоей и не очень ладили, все-таки близнецы, никуда от этого не денешься. А вот Илья пьет, не просыхая, уже третий день, с того самого момента, как к отцу пришел.

- Так это тоже понятно. Во-первых, жена погибла, во-вторых, все имущество погибло. И денег теперь не видать.

- Да ты послушай! – нетерпеливо перебила Света. – Вот пил он так, пил, а потом и рассказал папе кое-что. А папа сегодня пил, пил, а потом и рассказал это кое-что мне.

- Ну что, говори!

- А то, - тут Света привстала, сняла плащ и снова упала в кресло, - что Илью, похоже, просто выманили из дома. Виктория ему послала на трубку сообщение, чтобы он приехал вечером к Московскому вокзалу. Он и приехал. И она приехала. Они там долго выясняли отношения и в конце концов разругались вусмерть. Илья поехал домой, а там…

- Виктория? – удивленно переспросил Никита. – Как-то это все странно.

- Почему?

- Не знаю. Она-то на чьей стороне играет? На стороне мужа? Против Ильи?

Света неопределенно дернула плечом.

- Я совершенно запуталась. Черт, как бы я хотела, чтобы ничего этого не было. Вообще ничего.

- И наследства?

- И наследства в первую очередь. И вообще – всей этой чумовой семейки. Лучше бы папа был детдомовским сиротой. Видишь ли, у меня никогда не было желания начертить свое родословное древо, повесить его на стену и отчаянно гордиться предками. – Стащив через голову свитер, она деловито поинтересовалась: - Что делать-то будем?

Никита не ответил.

Дело в том, что ему уже не хотелось делать ничего. Абсолютно ничего. Та решимость незаметно испарилась. «Может, обойдется?» – тоскливо и малодушно уговаривал он себя. Никите-трусу возражал Никита здравомыслящий. Если уж некто затеял такую хитроумную и сложную комбинацию, доказывал он, то просто так не остановится. Нельзя все так просто бросить, если жизнь хоть немного дорога. Надо и о Свете с Машей подумать. Можно подумать, очень приятно постоянно озираться по сторонам и со всех сторон ждать смертельной опасности.

Да-да, соглашался Никита-трус и… продолжал ждать развития событий. Мало того, читая утреннее и вечернее правило, он еще и Бога просил избавить его от свалившейся напасти.

* * *

- Да не вопи ты, сделай милость! – поморщился Никита. – Сейчас трубка лопнет. Не пойму, что ты от меня хочешь?

- Кит, ты там что, спишь, что ли? – возмутилась Света. – Я уже пять минут объясняю. Дядя Валера уехал в Москву, Викина мать тоже куда-то запропастилась. Вика позвонила и попросила три вечера подержать у нас Артура. Они с Машкой хорошо ладят.

- И что?

- Да то! Короче, когда Виктория приедет после спектакля за Артуром, не вздумай ее ни о чем спрашивать!

- О чем спрашивать?

Никита действительно никак не мог взять в толк, чего от него хочет Света. С утра ему пришлось побегать по городу, потом он поругался с начальницей и долго выяснял, кто утащил с его стола чистые бланки и куда исчезло его Ведро. Бланки наконец нашлись, Ведро тоже, и только он налил в него дрянной растворимый кофе, чтобы пару минут передохнуть, раздался звонок.

- Ты что, издеваешься? – Света рассердилась не на шутку. – Я говорю, не вздумай спрашивать ее, зачем она вытащила Илью на Московский вокзал.

Чтобы подразнить ее, Никита уже хотел спросить, почему, но благоразумно воздержался. Тем более Света уже продолжала сама:

- Мало ты уже нарисовался со всех сторон. Теперь еще не хватало только, чтобы он узнал, что ты знаешь.

- Кто он-то? – для порядка уточнил Никита.

- Слушай, иди ты в задницу! – совсем рассвирепела Света и отключилась.

Он немного посмеялся, допил кофе и понял, что совершенно не смешно. И чего ему вздумалось дразнить Светку? Дело-то на самом деле серьезное. Сколько ни придуривайся, все равно не отмахнешься. Все равно что голову в песок совать по-страусиному.

Заперев Ведро в столе, Никита взял телефонный справочник и принялся за поиски театра с пошлым и претенциозным названием «Храм Мельпомены». Ничего подобного не нашлось. В «09» тоже удивились. «А такой есть?» – скептически спросила телефонистка. Пришлось сходить в интернет.

«Храм» обнаружился на чудовищно оформленной авангардно-театральной страничке. Любителям андеграунда сообщалось, что сегодня идет спектакль «Райская птица» с Викторией Гвариули в главной роли. Предлагалось заказывать билеты по телефону.

Никита подумал, что вряд ли он останется на улице, если подъедет к самому началу спектакля. Выйдя на улицу, купил три гвоздички и поехал на Выборгскую сторону.

«Храм Мельпомены» располагался в здании бывшего заводского клуба. Уже и завода-то в помине не было, а в холле по-прежнему красовалась скульптура рабочего неопределенной специальности. Похоже, убрать ее можно было только вместе с несущей стеной. Поэтому интерьер «храма» производил несколько странное впечатление: белые колонны, роспись на древнегреческие темы – и мрачный пролетарий.

Зрителей действительно было не слишком много. Кассирша, зевая, читала журнал. Увидев Никиту, она то ли обрадовалась, то ли удивилась и потребовала за билет в партере девяносто рублей. Денег было жаль, но Никита упрямо тряхнул головой: ну и пусть!

Устроившись в неудобном откидном кресле, он в который раз спросил себя: ну и что же, собственно, происходит? Зачем его сюда принесло? То сидел квашней, то вдруг попер танком на буфет. Что-то доказать Светке? Или самому себе?

Взвизгнула музыка, рывками поднялся синий бархатный занавес. Из-за кулис выплыло нечто. Из разноцветного тряпичного куля торчали пучки оранжевых перьев. По ним Никита опознал Викторию – «Райскую птицу». Пузырящиеся пластиковые конструкции кислотных оттенков по всей сцене, видимо, обозначали рай. Минут пятнадцать Никита честно пытался вникнуть в смысл действа, но в конце концов сдался. Невнятные фигуры в развевающихся лохмотьях носились взад-вперед и завывали что-то глубокомысленное. Мигал свет, раздавался грохот, падали сверху какие-то разноцветные кубы и пирамиды. Публика в зале экзальтированно ахала.

Ночью Никита спал плохо, и теперь его клонило в сон, но музыка била по ушам. Голова стала противно неметь, словно отсиженная нога. Очень хотелось уйти, но он упрямо сидел, даже в антракте не вышел в фойе.

Наконец действо доползло до финала и артисты вышли на поклон. Аплодировали сдержанно, но отдельные крики «браво» все-таки раздавались. Никитины гвоздики поникли, он слегка встряхнул их, расправил и направился за кулисы разыскивать апартаменты Виктории.

Странно, но его никто не остановил. Поплутав минут пять, он уткнулся в обшарпанную дверь с табличкой «В.Гвариули».

- Да-а-у? – кокетливо донеслось из-за двери в ответ на Никитин стук.

Виктория курила, сидя перед зеркалом, кое-как запахнув махровый халат. Кругом валялись детали костюма райской птицы.

- Ой, кто это? – ненатурально удивилась Виктория. – Никита? Вот уж кого не ожидала увидеть. Ты один, без Светы? Мы ведь на ты, да?

Никита не помнил, чтобы они с Викторией пили на брудершафт, но возражать не стал. Какая, собственно, разница!

- Был недалеко по делам, - вдохновенно врал он, растягивая рот до ушей. – Решил посмотреть, как ты играешь. Тем более все равно поедешь к нам за Артуром, заодно подвезу.

- Прекрасно. А то Валерик мне свою машину не дает. Даже когда уезжает. Боится, что разобью. А ты, наверно, рублей сто за билет заплатил, да? – Виктория сделала вид, что нюхает гвоздики. – Позвонил бы, я бы вышла, так провела. Ну и как, понравилось?

- Концептуально, - кивнул Никита, зная, что в это слово свободно и безопасно можно вложить все что угодно.

- Я переоденусь, - Виктория встала и потянула конец пояса.

- Я, пожалуй, в машине подожду, - поспешно встал Никита.

- Как хочешь, - усмехнулась она.

Сидя в машине, Никита все никак не мог решить, с чего начать, а когда Виктория не слишком грациозно плюхнулась рядом, вдруг понял: ва-банк!

- Вика, - начал он, глядя строго перед собой, на дорогу, - я хотел тебя кое о чем спросить.

- Ну, спрашивай, спрашивай!

Она отчаянно кокетничала, и ее грузинский акцент рос от звука к звуку.

- Так уж вышло, что я узнал о ваших с Ильей отношениях. Совершенно случайно.

- И что? – спросила Виктория – быстро, сухо и совсем без акцента. – Будешь читать мораль? Боженька не разрешает грешить?

- Лично мне, в общем-то, без разницы. Ваши грехи – ваше дело. Просто Илья, похоже, не сказал ментам, что ты назначила ему свидание именно в то время, когда с Зоей произошел несчастный случай. Или это совпадение?

- Ты и это знаешь? – Виктория судорожно защелкала зажигалкой, пытаясь прикурить сигарету. – Значит, Илья не сказал ментам, но сказал тебе?

- Не мне, а Кириллу Федоровичу.

- Видишь ли, дорогой Никита, - сощурилась Виктория, - похоже, он не сказал, что на самом деле я не назначала ему свидание.

- То есть?

- То есть это он назначил мне свидание. В тот день вечером спектакля не было, зато была репетиция. А на репетиции я телефон выключаю. На проходной мне сказали, что звонил Илья и просил приехать в девять вечера к Московскому вокзалу. Я жутко разозлилась, не хватало только, чтобы Валерику доложили. Приехала, не успела и слова сказать, а он на меня как начал орать, зачем это я ему сообщения на телефон посылаю, ему от начальника попало. А я ничего ему не посылала. Короче, Никита, мы с ним так поругались! И я решила, что пора кончать. Толку с него, как от кота на пашне. Глупый, жадный, и в постели тоже никакой. Да и опасно, тем более теперь. Ну, сам понимаешь, когда бабка померла. Слушай, а чего ты об этом заговорил? Или?…

- Тебе интересно, не собираюсь ли я тебя шантажировать? – хмыкнул Никита. – Не собираюсь. Напряги мозги, райская птица. Если ты тут не при чем, значит, кто-то позаботился о том, чтобы Ильи не было дома. А если кому-то было выгодно убрать Зою, то кому-то выгодно убрать и твоего Валерика. Если, конечно, это не он сам.

Почему-то он сразу и безоговорочно поверил Виктории. Может быть, потому, что и сам когда-то вместе с приятелями проделывал такую штуку. Они писали записку какой-нибудь однокласснице, якобы от имени мальчика, назначали свидание. А мальчику – соответственно от этой девочки. А потом хихикали за углом, глядя, как они выясняют, кто же кого пригласил. Тем более, все это так легко проверить.

Виктория словно услышала его последнюю мысль:

- Ты с ума сошел? – зашипела она. – Валерик в тот день в театре был. Все время на людях. Если ты думаешь, что взрыв у Зои кто-то подстроил, то он никак не мог это сделать. Или что, у нас целое преступное сообщество? Кстати, ты-то чего переживаешь? Тебя каким боком это касается?

Никите показалось, что Виктория сейчас на него набросится. Она даже как будто в размерах увеличилась.

- Если ты такая дура, то замолчи и послушай! – резко оборвал он ее. Виктория ошарашенно захлопала глазами. – Может быть, конечно, это я дурак и ты сейчас качественно крахмалишь мне мозги. Но если ты не врешь, то очень скоро очередь дойдет и до твоего мужа. Или ты не поняла?

Виктория, которая, похоже, действительно в запале сначала не обратила внимания на эти его слова, испуганно прижала к губам ладонь.

- Что же делать-то? – невнятно прошептала она. – Надо же что-то делать!

Никита не стал говорить, что для него этот вопрос тоже весьма актуален. Оставшуюся часть пути ехали молча. Виктория обхватила себя руками и покачивалась в такт своим невеселым мыслям. А Никита думал о том, что если Валерий действительно не имеет к взрыву отношения, остаются двое. Алексей, который разбирается в проводке, и… Кирилл Федорович, что было бы совершенно неприятно.

* * *

Проводка, проводка…

Погасший свет. Сосед, который вышел повозиться в щите… На даче, между прочим, тоже свет погас.

Никита вышел на площадку, открыл дверцу распределительного щита. Когда-то на ней висел замок, а ключи хранились в соседней квартире. Но соседа никогда не было дома, поэтому кто-то, желающий заглянуть в щит, просто перекусил дужку.

Никита пощелкал рычажками автомата. Свет в прихожей квартиры погас. Похоже, у соседей тоже, потому что из-за их дверей раздался возмущенный вопль. Он вернул все на место, закрыл щит и вернулся к себе.

Света уехала по своим делам. Он накормил Машу обедом и спросил, сможет ли она побыть пару часов одна.

- Я что, по-твоему, без вас и до туалета не доползу? – возмутилась девочка. – Я же не расслабленный какой-то.

- Почему расслабленный? – удивился Никита, застегивая куртку.

- Я твою книгу взяла почитать. Можно? – Маша показала Евангелие. – Там есть про расслабленного, который сам не мог сползти в бассейн с ангелом, чтобы вылечиться, и тогда его Иисус вылечил. Расслабленный - это паралитик, да?

- Да. А книгу читай. Если хочешь, я тебе ее вообще подарю.

- Вот спасибо. Ты иди, я дальше читать буду.

Сев в машину, Никита на пару минут задумался. Куда сначала?

Илью он застал у Кирилла Федоровича. Тесть был на работе, а Илья взял отпуск за свой счет. Видимо, его начальство думало, что он будет делать в квартире ремонт, но Илья уже который день не выходил из дома и беспробудно пил.

- Ты кто? – спросил он, открыв Никите дверь и глядя сквозь него мутными глазами. Лицо Ильи, мятое и опухшее, заросло неряшливой щетиной, сальные волосы сосульками свисали на глаза.

- Я Никита, муж Светы.

- Какой Светы? – Илья качнулся и икнул.

- Дочери Кирилла Федоровича.

- А-а… И чего?

- Войти можно? – Никита отодвинул Илью и прошел в прихожую, а оттуда в комнату, где стоял крепкий дух мужской раздевалки.

Насколько он помнил, у тестя всегда было чисто, как в операционной – и Света унаследовала от отца привычку искоренять в зародыше любой беспорядок. Но сейчас в комнате все было вверх дном. Напротив аккуратно заправленной тахты Кирилла Федоровича стояла раскладушка со скомканными простынями и смятой подушкой. На ковре валялись пахнущие мышиной норой носки, яблочные огрызки и несколько пивных бутылок. Стол был захламлен окурками, колбасными шкурками и хлебными корками. По центру красовалась недопитая бутылка водки.

- И чего? – повторил Илья, заходя в комнату вслед за Никитой.

- Ты мне вот что скажи, - Никита повернулся так резко, что Илья качнулся назад. – У тебя менты про проводку спрашивали?

- Про… водку? Про водку не спрашивали.

Сцепив зубы, Никита сгреб Илью за рубашку, полетели пуговицы. Он был ниже ростом, но крепче и намного сильнее. Илья жалобно пискнул, и его мутные глаза слегка просветлели.

- Спрашивали, - икнув, ответил он. – Не было ли чего… Проблем каких. А тебе зачем?

- Надо! – Никита сказал это так внушительно, что Илья поверил: действительно надо. – Так что, были проблемы?

- А я знаю? Я же не электрик.

- Ничего не искрило, свет не мигал, электроприборы сами не выключались? На кухне особенно?

- Да, вроде, нет.

- Ты говорил еще кому-нибудь, кроме Кирилла, что встречался с Викторией?

- Нет. А ты откуда?..

- От верблюда! – перебил Никита. – И не говори, если жить хочешь. Ну все, будь здоров.

Выйдя из дома, он сел в машину и поехал на Лермонтовский, где жил Илья, решив при необходимости выдавать себя за частного детектива. Детективных агентств развелось великое множество, корочки его риэлторской фирмы были красивого вишневого цвета, причем с одним только названием «Эксцельсиор» на обложке – а в руки их давать Никита никому не собирался.

На парадной металлической двери красовался кодовый замок. Зато черный ход гостеприимно разинул свой бездверный проем в подворотню. Никита вошел и огляделся. Запах гари еще чувствовался, но его уже перебивали обычные ароматы старых подъездов: кошек, плесени и еще чего-то противного.

Он поднялся по крутым, стоптанным по краям ступенькам на пятый этаж. На площадке вполне можно было бы играть в бадминтон. Если б она, конечно, не была такая закопченная. Свою дверь и кусочек площадки перед ней соседи оттерли, а квартира Ильи зияла тьмой, как и черный ход. Никакой милицейской печати не наблюдалось, поскольку некуда было ее прилепить – дверь то ли сгорела, то ли ее выбило.

Замка на распределительном щите не было.

Оглянувшись, Никита вошел в квартиру. Гарь, копоть, отвратительный запах. Он заглянул туда, где раньше была кухня. Развороченные металлические остовы плиты, раковины и холодильника, какие-то черные обломки и лохмотья. Тесть говорил, что родственники решили скинуться Илье на ремонт – в долг, разумеется. Доброта несусветная!

Так, а проводка-то скрытая. Что тогда могло коротнуть и дать искру? Розетки? Шнуры электроприборов? Поди теперь узнай! Эксперты смотрели, написали в заключении о причине взрыва: «возможная неисправность электропроводки». Возможная! Значит, явных следов умышленных повреждений не нашли. Или их не было, или все сгорело. Но если преступник не полный идиот – а он не полный идиот, однозначно, - он не мог следы эти оставить. Он же хотел, чтобы все выглядело как несчастный случай, а надеяться на полное сгорание – глупость.

Или он знал, то где-то есть какая-то неисправность? Нет, чепуха. У них вон дома время от времени искрит розетка, но это не значит, что она даст искру именно в какой-то определенный момент.

Никита вышел на площадку и позвонил в соседнюю дверь.

- Кто? – недовольно спросил женский голос.

- Я по поводу ваших соседей, - широко улыбаясь в направлении глазка, начал Никита. – Откройте, пожалуйста.

После некоторых раздумий женщина приоткрыла дверь на длину цепочки и выжидающе посмотрела на него. Ей было лет тридцать, махровый халат туго натянулся на выступающем животе. Как всегда при виде беременной женщины, Никита невольно вздохнул. Ему очень хотелось ребенка, но Света просила подождать, пока станет определеннее ситуация с Машей.

- Я из частного детективного агентства, - Никита помахал своим служебным удостоверением. – Скажите, пожалуйста, в тот день, когда у соседей газ взорвался, вы никого постороннего на лестнице не видели?

- Нет, - покачала головой женщина. – Я из квартиры вообще не выходила. Ну, до взрыва. Потом-то выскочили все во двор.

- Ма, а тот дядька? – пискнул откуда-то из квартиры детский голосок.

- Какой дядька? – насторожился Никита.

- А-а, ну да, конечно, - женщина буквально повисла на цепочке, но открывать дверь не торопилась. Из-за нее выглядывала девочка лет семи. – Дочка хотела пойти на первый этаж к подружке, вышла из квартиры и вернулась.

- Там, на четвертом этаже, дядька какой-то стоял, - перебила девочка. – Я испугалась.

- Ну и молодец, - похвалил ее Никита. – Всегда нужно быть осторожной. А как он выглядел, не запомнила?

- Ну, он спиной стоял, - девочка отпихнула маму от двери и почти протиснулась в щель на площадку. – Лицом к окну.

- Ну хоть что-то? Высокий, маленький, худой, толстый? Во что одет?

- Не помню. Не очень толстый. И не очень худой. И на нем был спортивный костюм. Серый. Или коричневый. Или синий. А на голове – бейсболка.

- Я пошла с ней, - вступила мать, - но на лестнице никого не было. Кто-то спускался, я слышала внизу шаги, но мы его не видели.

- А свет когда погас?

- Минут через десять-пятнадцать. Муж пошел посмотреть – и вот… Его оглушило, до сих пор слышит плохо. Хорошо хоть жив остался.

Никита поблагодарил и спустился на этаж ниже. Только там на его звонки никто не отозвался. На третьем этаже его послали через дверь по известному адресу, а на втором хоть и открыли, но ничего полезного сообщить не могли.

Ну что же, спасибо и на том. Некто стоял на площадке четвертого этажа и ждал. Чего? Пока газ заполнит квартиру? Но девочка его спугнула. Видимо, он спустился вниз, а потом снова поднялся и забрался в щит.

Когда Никита вернулся домой, Света уже была там. И учинила ему настоящий разнос – за то, что оставил Машу одну.

- Ма, не ругай Никиту! – крикнула та из своей комнаты. – Он не хотел уходить, я сама ему сказала. Что вы со мной, как с уродом? Я даже чай себе грела – и ничего.

Никита заглянул к ней. Девочка подмигнула ему, как заговорщица.

- Я уже много прочитала. Только не все понятно. Ты мне объяснишь?

Он пообещал и пошел на кухню, где Света готовила ужин.

- Честное слово, у меня просто слов нет! – она отвернулась к плите, словно не хотела его видеть, никогда и ни за что.

- Ну перестань, - Никита обнял ее за плечи. – Ничего же не случилось.

- А если бы случилось?

- Скажи, твой папа в каких отношениях с электричеством? – он перевел разговор на другую тему, не сказать, чтобы более приятную.

- С электричеством? – удивилась было Света, но тут же поняла и вздохнула. – Да не особо. Лампочку еще может поменять, а в более сложных случаях мы вызывали электрика. Кстати, о лампочках. В ванной как раз перегорела. Пошел бы поменял, пока мясо дожарится.

Никита достал из кладовки новую лампочку, встал на бортик ванны, снял белый матовый плафон и выкрутил старую. Закончив, он понес ее в мусорное ведро. В прозрачной колбе беззащитно дрожали перегоревшие усики.

Никита пощелкал ногтем по лампочке. Если ее разбить, то раздастся сочный хлопок: воздух рванется заполнить вакуум. Интересно, а что будет, если лампочку разбить аккуратно? Чтобы  не повредить нить накаливания. И включить в сеть.

Странный вопрос! Разумеется, нить на воздухе моментально сгорит. А если вокруг газ?

Нет, ерунда какая-то получается. Это ведь надо сначала отключить электричество на площадке, а уже потом включать свет на кухне. Когда кто-то начнет проверять предохранители, ток пойдет по проводам и нить даст искру. Но ведь это риск! Выйти из квартиры, залезть в щит, вернуться, чтобы щелкнуть выключателем, и снова выйти на лестницу. Чтобы нос к носу столкнуться с соседом?

Никита с досадой швырнул лампочку в пустое мусорное ведро и мрачно усмехнулся, услышав сочный хлопок.

* * *

- Ну, ты все поняла?

Анна лениво пошевелилась, вытащила руку из-под головы Алексея и перевернулась на живот.

- Да поняла, поняла, - невнятно пробурчала она, уткнувшись в его плечо. – Только надо поторопиться, пока Валерка не вернулся.

- Только не переигрывай. Когда начнут трясти, делай морду ящиком и тверди свое. Ты же не собиралась его красть. Встретила, отвела в кафе, накормила мороженым. И все. Какой же это киднэппинг?

- Да кто поверит?

- От тебя зависит. И только потом, будто нехотя, сдавайся. Заставили, мол. Пригрозили.

- И кто заставил? – Анна потянулась за сигаретами и зажигалкой.

- Крутые ребята. Можешь даже описать, но не перестарайся. А то придумаешь какую-нибудь хрень. Представь себе среднестатистических братков из сериала. - Алексей приподнялся на локте и посмотрел на будильник. – Ну, мать, пора мне двигать. Скоро твоя сумасшедшая доченька явится. Да и Маринка совсем на голову упала. Карманы обшаривает, рубашки обнюхивает.

- Неужели скандалы закатывает? – фыркнула Анна.

Она встала и принялась быстро одеваться – совсем как вымуштрованный солдат по тревоге. Алексей успел только трусы натянуть, а она, уже в спортивном костюме, закалывала на затылке волосы.

- Скандалы она закатывать не рискует, - он подошел сзади и запустил руки под ее куртку. – Зато психует и ворчит. Как бы следить не стала. Это было бы неприятно.

- Я вообще не понимаю, - Анна закинула голову назад, глядя ему в лицо снизу вверх. – Не понимаю, как ты с ней живешь. У вас же ничего общего.

- Ошибаешься.

- Ну, кроме видов на бабкино наследство.

- Люди живут и с гораздо меньшей совместимостью, не так ли? И потом, тебе-то не все ли равно?

Анна закусила губу.

- А у нас с тобой как – только на время делового предприятия?

- Аня, сделай милость, не начинай! – поморщился Алексей, застегивая рубашку. – Вот чего терпеть не могу, так это выяснять отношения. Надолго, не надолго. До гроба! Как получится, так и получится. Или тебя что-то не устраивает?

Она дернула плечом:

- Все в порядке.

Алексей посмотрел на нее внимательнее и нахмурился. Он уже собрался уходить, но от двери вернулся. Хозяйским жестом приподнял ее подбородок, посмотрел в глаза – то ли как гипнотизер, то ли как кобра. Ласковая и обаятельная кобра.

- Анюта, я прошу тебя, выброси эти глупости из головы. Нам же хорошо с тобой, так? Ну и цени это. Живи сегодняшним днем. А что будет дальше – так надо еще дожить до этого «дальше». Пока у нас другая задача, согласна?

Словно против воли Анна кивнула.

- Ну вот и умница.

Алексей небрежно поцеловал ее в лоб и пошел к входной двери.

- Господи, что же я делаю-то? – застонала Анна, падая на развороченную постель.

* * *

Виктория красила ресницы в три слоя, между делом отпивая кофе и посматривая на часы. Через полчаса надо выходить из дома, а Артура до сих пор нет. Его надо еще обедом накормить. Мать только через два часа придет.

Она защелкнула косметичку и подошла к окну. С десятого этажа улица хорошо просматривалась до самого поворота к школе. Красной курточки Артура видно не было.

Где же его носит? Уроки уже сорок минут как закончились. Знает же ведь, паршивец, что ей уходить надо.

Бормоча самые зверские проклятья на двух языках, Виктория ходила по комнате – от окна к порогу и обратно. Часы на серванте насмешливо тикали. Даже если этот малолетний паразит придет в ближайшие пять минут, ей все равно придется брать такси.

Пять минут. Десять. Двадцать.

Она уже не сердилась, а просто сходила с ума. Что-то случилось. Надо что-то делать. Но что?

Рванулась к дверям - бежать в школу, но на пороге остановилась. А если они разойдутся? Если он пошел через стройку, хотя ему это категорически запрещено? Или зашел к кому-то из одноклассников, забыв, что она его ждет?

Залпом допив давно остывший кофе, Виктория написала сыну грозную записку с категорическим приказом ждать ее не дальше, чем у подъезда, и понеслась  к школе. Перешла дорогу, с известной долей облегчения не обнаружив на асфальте кровавых пятен. Подбежала к крыльцу школы, взлетела на второй этаж, дернула дверь.

Закрыто.

В учительской ей сказали, что Мария Сергеевна здесь – повела группу продленки на обед. Путаясь в коридорах и переходах, Виктория бросилась в столовую. В голову почему-то пришла странная мысль: а что, если Артур там, в столовой. Ну мало ли, у него же есть карманные деньги. Или учительница почему-то оставила его после занятий.

В столовой Артура не оказалось. Мария Сергеевна сказала, что он ушел домой сразу после уроков. Виктория плюхнулась на разболтанный стул, уронила голову на облитый компотом стол и некрасиво завыла.

- Да не волнуйтесь вы так, - пыталась утешить ее учительница. – Давайте позвоним кому-нибудь из ребят домой. Они обычно с Валей Котовым вместе ходят. Или с Мишей Камаевым. Пойдемте в класс, я вам телефоны дам.

Виктория позвонила и Вале, и Мише, и другим мальчикам. Все говорили одно и то же: Артур сегодня никого не дожидался, ушел первым, сказал, что его мама ждет. Она сидела и размазывала по лицу потеки туши, не зная, что делать. Звонить в милицию?

- Подождите-ка, - дотронулась до ее локтя Мария Сергеевна. – Давайте еще Оле Копытиной позвоним. Она с вами в соседнем доме живет. Ее мама встречает, может, видела, куда он пошел. Хотите, я сама позвоню?

Глотая слезы, Виктория протянула ей телефон. Закончив разговор, учительница посмотрела на нее с еще большей тревогой.

- Галина Петровна сказала, что видела Артура. Он стоял на углу и разговаривал с какой-то женщиной. Блондинкой средних лет в сером плаще.

- И… что?

- Больше она ничего не могла сказать. Они с Олей прошли мимо.

- Господи! – застонала Виктория. – Его украли, я знаю, его украли.

Она даже не заметила, что перешла на грузинский, учительница смотрела на нее с недоумением. Телефон вдруг истошно завопил «Турецкий марш», Виктория вздрогнула и выронила его.

- Виктория Григорьевна? – вкрадчиво поинтересовался странно бесцветный и бесполый голос, когда она дрожащими руками подняла трубку и нажала на кнопку соединения. – Вы, наверно, беспокоитесь о своем сыне?

- Кто это? – завопила Виктория. – Где Артур? Что с ним?

- С ним все в порядке, - скрипуче засмеялась трубка. – Он в кафе, ест мороженое. Сегодня. Но знаете, есть такая поговорка: «День на день не приходится». Сегодня ест мороженое, а завтра…

- Что вам надо?

- Видите ли… Нам просто не нравится жадность вашего мужа, Виктория Григорьевна. У нас были некоторые общие дела с его милой матушкой и некоторый интерес в ее бизнесе. Поэтому мы заинтересованы в его сохранении в одних руках. Андестэнд? Будьте так любезны, передайте вашему супругу, что попытки нарушить статус кво относительно наследства чреваты большими неприятностями. Вы же знаете, что произошло с женой вашего деверя? Вы же не хотите, чтобы с вашим ребенком произошло несчастье?

В трубке пискнуло – говоривший отключился. Пытаясь проглотить застрявший в горле ком, Виктория посмотрела на экран. «Номер подавлен».

Даже не попрощавшись с учительницей, она вылетела на улицу и побежала к кондитерской – ближайшему к школе кафе. Навстречу ей, довольно улыбаясь, шел Артур. Виктория так и застыла на месте с открытым ртом, не зная, то ли плакать, то ли смеяться, то ли ругаться.

Увидев ее, мальчик тоже остановился и удивленно заморгал.

- Мама? Ты разве не ушла на работу? – спросил он. – А тетя Аня сказала…

- Тетя Аня?! – наливаясь яростью, как помидор соком, переспросила Виктория. – Наша тетя Аня?

* * *

- Вика, я тебе в сотый раз повторяю, я ничего не знаю!

Анна сидела, запрокинув голову на спинку кресла и закрыв глаза, - чтобы не смотреть на Викторию. Она не сомневалась, что та, узнав, с кем Артур был в кафе, немедленно примчится к ней домой, поэтому после звонка Алексея немедленно распрощалась с племянником. И не ошиблась.

Уже через пятнадцать минут Виктория позвонила ей и потребовала немедленно встретиться. «Приезжай», - коротко согласилась Анна.

Ей удалось опередить Викторию всего на каких-то двадцать минут – видимо, та поймала такси. Звонок трещал так, словно Виктория хотела выместить на ни в чем не повинной кнопке всю свою злость. Анна открыла дверь – и тут же получила тяжеленную оплеуху.

- С ума сошла? – взвизгнула она.

- Сошла! Еще как сошла! – Виктория впихнула ее в квартиру и захлопнула дверь. – Ты одна? Ну и отлично. Вот и поговорим. Я тебя сейчас просто урою, стерва!

- Да в чем дело-то? – очень натурально удивлялась Анна, потирая щеку и отступая в комнату. – Что случилось? Была рядом с вами по делам, встретила случайно Артура на улице, угостила его мороженым. Это что, преступление?

Виктория толкнула ее в кресло, сама села на диван, не спрашивая разрешения, закурила, стряхнула пепел прямо на ковер. Прищурившись, посмотрела Анне в глаза.

- Он сказал, что ты ушла в театр, - пробормотала та.

- Нет, это ты сказала ему, что я ушла в театр.

- Да нет, он меня не так понял. Я спросила, ушла ли ты. А он, наверно, подумал, что я сказала, что…

- Хватит врать! – заорала Виктория. – Значит, теперь ты так решила хоть что-то урвать? Подумала, что мы испугаемся, и Валерка откажется от иска?

- Чего испугаетесь? Что я решила? – вытаращила глаза Анна. – Объясни ты толком.

- Да прекрати ты строить из себя идиотку! День, видите ли, на день не приходится.

- Вика, я ничего не понимаю, - Анна чуть не плакала, во всяком случае, глаза ее  - когда она их открывала - влажно блестели.

- Зачем ты повела Артура в кафе?

Виктория бросила сигарету в стоящее на столе блюдце, вскочила и вплотную подступила к Анне. Та вжалась в спинку: Виктория напоминала разъяренную дикую кошку.

- Вика, я собиралась зайти туда выпить кофе, - тоненьким голосом нашкодившей девочки начала Анна. – Смотрю: идет Артур…

- Да хватит уже! Мне позвонили и сказали, что Артур в кафе ест мороженое. Сегодня. Но если Валерка не откажется от иска, то…

- Вика, я ничего не знаю. Я тут не при чем. Может, кто-то просто следил за Артуром, и…

- Я сейчас тебе башку оторву, зараза! – Виктория схватила Анну за плечи и начала трясти с такой силой, что у той застучали зубы.

- Ну, хорошо, хорошо, слушай! – Анна с трудом оторвала от себя ее руки. – Только я тебя умоляю… Они сказали, что убьют, если я кому-нибудь проболтаюсь.

- А если ты сейчас же не проболтаешься мне, тебя убью я. Выбирай!

Тоненько всхлипывая, Анна рассказала, что шла себе спокойно по улице, на другом, между прочим, конце города, вдруг рядом затормозила черная иномарка, то ли «БМВ», то ли «ауди», открылась дверца, и ее затащили в салон, даже крикнуть не успела. В машине сидели трое хорошо одетых мужиков без особых примет. Ей сказали, что убьют, если она не согласится сделать то, что прикажут. Всего-то навсего встретить после уроков у школы сына двоюродного брата, отвести в кафе и продержать там не меньше часа.

- Они сказали, что с Артуром ничего плохого не случится. Если, конечно, вы хорошо будете себя вести. Так и сказали, «если хорошо будут себя вести». Вика, ну что я могла сделать?

- Не знаю…

Виктория бессильно шлепнулась на диван и залилась слезами. Анна смотрела на нее со странной смесью любопытства и злорадства. Словно слезы Виктории смыли весь ее испуг.

- Ну и что ты ревешь? – спросила она, старательно пытаясь скрыть насмешку. – Чего тебе больше жаль – сына или денег?

- А что я решаю-то? Я вообще ничего не решаю.

- Да ладно тебе! Ничего она не решает, скажите пожалуйста! Нет! И за сыночка страшненько, и денежков хочется, да?

- А ты и рада. Нет, Анька, что хочешь говори, а ты с ними заодно. Тебе-то прямая выгода, если иска не будет.

- Спятила?!

Анна даже сама удивилась своему возмущению, уж очень натурально звучало. Или это ей только кажется?

- Ладно, хрен с тобой, - Виктория устало махнула рукой и встала. – С тобой или без тебя, а против танка не попрешь. Они мне про Зою напомнили. Так что сама понимаешь… Можешь своим дружкам так и передать. Только учти, - она остановилась в дверях. – Заиграешься – и сама там окажешься. Там, где Зойка.

Виктория вышла, громко хлопнув дверью, и не увидела, как побледнела Анна и как закусила костяшку большого пальца. Она спустилась вниз, не дожидаясь лифта, добрела до автобусной остановки и села на лавочку. Подумала минуту, вытащила из сумки телефон и набрала номер Никиты.

7.

Задрав лапу, Конрад исподлобья посматривал вокруг, словно ожидая какого-нибудь подвоха. Уши его нетерпеливо подрагивали, словно он поторапливал себя: скорее, скорее! Покончив со всеми своими делами, пес не стал бегать по выгулу и здороваться с другими собаками, а уселся под кустом, вздыхая по-стариковски. Так он обычно и «гулял», пока его не уводили домой.

Никита как раз возвращался домой и встретил Свету с Конрадом у подъезда. Они вместе дошли до небольшого пустыря, где резвились собаки из всех окрестных домов, спустили пса с поводка и уселись на поваленное дерево.

Выслушав рассказ Никиты о том, как ему вдруг позвонила Виктория, Света, к огромному его изумлению, вскочила и завопила что-то радостное. Хозяева гуляющих собак начали поглядывать на них.

- Ну, слава Богу! – Света шлепнулась обратно на бревно и начала мурлыкать что-то себе под нос. Никита, удивленно моргая, смотрел на нее. Она пояснила: - Значит, это не папа! Уф, Кит, ты не представляешь, как я боялась, что это он. Будешь смеяться…

- Обязательно буду. Говори!

- Ну и пожалуйста, - Света легонько щелкнула Никиту по лбу. – Так вот, я утащила потихоньку твой молитвослов и…

- Могла бы и не потихоньку, - пожал плечами Никита. – Когда Вика мне все рассказала, я тоже сразу подумал, что это не он. По крайней мере, не он организовал взрыв и звонил Виктории. Иначе он не стал бы требовать, чтобы Валерий отказался от иска. А вот что касается неких деловых господ, это все ерунда полнейшая.

- Почему? – приподняла брови Света. – Что, такого не может быть? Неужели на такой большой кусок не нашлось любителей халявы?

- В том-то и дело, что это очень большой кусок. А на очень большой кусок и любители должны быть немаленькие. Не какие-то там рядовые бандосы. Серьезная крыша элементарно имеет определенный пакет акций, а не вламывается с автоматом, чтобы потребовать свою долю. Так вот подобным солидным людям как раз и невыгодно, чтобы контрольный пакет оставался в одних руках. Чем больше держателей, тем легче их подмять под себя. Скорее я бы понял, если б тихонько убрали Евгению.

- Слушай! – вытаращила глаза Света. – А может, так оно и было? Ну, когда ее чуть машина не сбила?

- Ага, а заодно и нас с Димой, да? – скептически хмыкнул Никита. – Хотя… Если предположить, что это все-таки разные люди на разных машинах… Кстати, знаешь, почему я еще думаю, что Виктории звонил кто-то из наших? Ей намекнули на Зою. Помните, мол, что случилось с женой вашего… как его?

- Деверя.

- Да, деверя. Очень нелогично. Все было обставлено как несчастный случай. Стали бы мафики так утруждать себя. Грохнули бы в подъезде – и все дела. Пусть менты возятся, наследников подозревают.

- Значит, все-таки Лешка, - задумчиво протянула Света, пытаясь откусить заусеницу у ногтя. – Смотри, все один к одному. И с Вероникой у него вполне могли шуры-муры быть, очень на него похоже. И в щите он копался, значит, и у Зои мог вполне нахимичить. И с Анной тоже мог спеться. Что делать будешь, господин частный детектив?

- Все это пока догадки и слова. Доказательств никаких. И знаешь, что меня еще смущает?

- Что? – наморщила лоб Света, которая, похоже, уже полностью убедила себя в виновности Алексея и отметала любые сомнения.

- Он раньше был у вас на даче?

- Не знаю. При мне нет. А без меня? Нет, не знаю. Хотя вряд ли. Разве только что Маринка его зачем-нибудь туда таскала с частным визитом. А что?

- Да то, что мизансцену надо было хорошенько подготовить. Местность изучить, дом, часовню. Узнать, где хранятся ключи. Да мало ли всего. Как он мог все это сделать, если никогда не был там раньше?

- Значит, был, - безапелляционно отрезала Света. – Иначе откуда ему все это знать? Подожди-ка!

Прежде чем Никита успел ее остановить, она уже вытащила из кармана куртки сотовый, пошарила в его памяти и набрала номер.

- Ну вот, - кивнула она с полным удовлетворением, закончив разговор. – Я же говорила! Они ездили в Требнево в прошлом году, уж не знаю, зачем.

- И что, он уже тогда задумал прикончить Веронику? Именно там?

- Да что ты ко мне пристал? – разозлилась Света. – Откуда я знаю, где и когда! Просто он мог подумать, что на юбилее это сделать очень удобно. Может, он даже один туда съездил, все на месте посмотрел, откуда мы знаем. Между прочим, туда многие по одиночке ездили, к бабуле подлизаться. Только об этом принято помалкивать.

- И ты ездила? – с невинным видом спросил Никита и вместо ответа получил увесистый шлепок по спине.

- Как бы там ни было, пока ничего нельзя утверждать наверняка, - Никита встал с бревна и свистнул Конраду. – Что ты предлагаешь? Пойти в милицию? Да нас там на смех поднимут.

- А заключение экспертизы? – не сдавалась Света. – Ну, что Веронику отравили. А покушение на тебя и на Диму? А Зоя? А звонок Виктории насчет Артура?

- Милая моя, эксперт от всего откажется. Это же незаконное дело. Он никакого заключения официального не давал. А все остальное… Даже говорить не стоит. Сплошные фантазии.

- А не слишком ли много фантазий?

- Свет, - Никита обнял ее за плечи. – Я постараюсь что-нибудь сделать. Не знаю еще что, но постараюсь. Честно говоря, мне эта рожа сразу не понравилась. И все сходится, просто как по заказу. Но это-то меня и тревожит. Слишком все гладко.

- Ничего себе гладко! – возмутилась Света. – Просто мы умные, вот и догадались. Наверно, даже умнее всяких ментов, которым ни до чего дела нет.

- За что себя люблю, так это за красоту и за скромность, - поддел ее Никита, пристегивая подбежавшему Конраду поводок к ошейнику.

В Светином кармане запел телефон.

- Да, пап, привет! Что? – Светины брови сложились домиком. – Вот как? Слушай, давай я тебе минут через десять из дома перезвоню, и ты все подробно расскажешь. Ну вот, - повернулась она к Никите, убирая телефон обратно в карман. – Быстро. Папе из Москвы позвонил дядя Валера. Сказал, что от иска отказывается. А папа один подавать его не будет.

* * *

- До чего же у тебя глупый вид!

Отпивая маленькими глотками пиво из высокой кружки, Алексей разглядывал Анну, которая на самом деле выглядела, мягко говоря, странновато.

Был уже довольно поздний вечер, половина одиннадцатого, в маленьком полуподвальном кафе царил полумрак, разрываемый светлыми пятнами маленьких настольных лампочек. Лицо Анны закрывали большие очки со стеклами цвета сырой нефти.

- Ты в них хоть что-нибудь видишь?

- Вижу! – огрызнулась Анна и поправила по-старушечьи надвинутый на брови платок. – Тебе-то что, вижу или нет?

- Да нет, ничего, - фыркнул Алексей. – Давай, звони уже.

Анна вытащила из сумки телефон, набрала номер и защебетала до омерзения приторным голосом:

- Папуленька, ну как ты? Приступов не было больше? Лекарства не забываешь принимать?.. А, нет, ничего, у меня тариф новый, дешевый… Ты уже знаешь? Андрей звонил? А он откуда?.. А, понятно. Быстро у нас круги расходятся. Я думала умру от страха. Что я могла сделать-то? Вика меня чуть не убила. Прилетела ко мне домой, драться полезла… Ну конечно, Артур сказал, что я с ним в кафе была. Да я бы ей сама позвонила, рассказала, просто она меня опередила… Да? Отказались? И Кирилл тоже?.. Ну что ж, против танка не попрешь. Не могу сказать, что расстроена. Думаю, ты тоже. Правда, Вика не верит, что я тут не при чем. Ну и пусть думает, что хочет, ее дело… Галя? Да что ей сделается. Ох, скорей бы разъехаться, пусть живет как знает. Ну ладно, папуля, не болей. Пока!

Отключившись, Анна положила трубку на стол и вздохнула с облегчением.

- Порядок? – Алексей накрыл ее руку своей.

- Порядок, - кивнула она. – Надо думать, Вика позвонила Валерке в Москву, и они решили от иска отказаться. А Кирилл один – просто ноль без палочки, он один ничего делать не будет.

- Так надо это дело сбрызнуть, я думаю. Вина, коньяка?

- Лучше пива.

- Еще два «Будвайзера», - махнул официанту Алексей. – Может, заказать чего-нибудь перекусить? Здесь неплохой шашлык готовят.

- Ой, нет, - поморщилась Анна. – Меня до сих пор тошнит от страха.

- А чего страшного-то?

- Ты, Лешенька, простой, как три копейки. Кстати, скажи мне, пожалуйста, зачем ты Виктории сказал про Зойку?

- А что такое?

- А если бы эта дура побежала в ментовку? И там бы сразу поняли, что никакой это не несчастный случай. Еще бы копать начали. А вдруг все-таки ты где-нибудь проколешься? Или вот, например, выследит меня сейчас кто-нибудь? С тобой вместе. Сразу все поймут. И повесят на тебя ко всему прочему и Зою.

- Во-первых, Анюта, Вика не побежала в ментовку. Она хоть и дура, но не окончательная. А во-вторых, кто, интересно, тебя выследит? Вика? Или, может, твоя домашняя полиция нравов?

Анна вздрогнула и испуганно оглянулась, словно за соседним столом действительно могла сидеть Галина.

- Ну тебя, Лешка! – она выпила залпом сразу полкружки пива, захлебнулась, натужно закашлялась.

- Ну куда ты гонишь, Анька? – Алексей увесисто шлепнул ее по спине. – Странная ты все-таки баба. Словно у тебя две головы. Одна для еды и… болтовни, а другая для думания. Вторую ты, правда, тщательно скрываешь.

- А можно обойтись без хамства? – до слез обиделась Анна. – Или что, я тебе помогла и больше не нужна?

- Ну как это не нужна, Нюта? – Алексей властным и в то же время вкрадчивым движением снял с нее очки и посмотрел прямо в глаза. – Во-первых, впереди еще тетечка Женечка, а во-вторых… Ну, ты, как говорится, в курсе.

- Нет, не в курсе, - настаивала она, крепко сжимая его пальцы. – Скажи по-человечески.

Алексей попытался освободить руку, но Анна держала крепко.

- Ну хорошо, хорошо, нужна. Просто так нужна. Устраивает?

- Не совсем.

- Да ты что, милая моя, плакать собралась? Приплыли!

Анна опустила голову. На бледно-голубую пластиковую скатерть одна за другой покатились крупные капли. Ну что она могла с собой поделать?! Старая уже баба, климакс на пороге, а влюбилась, как последняя идиотка. И в кого! В наглого сопливого мальчишку, ровесника своей дочери! И сидит сейчас перед ним, готова унижаться, лишь бы одно доброе словечко услышать, ласковое. Со слезами готова это самое словечко выпрашивать. Да кто сказал бы ей, что так будет, всего несколько недель назад. Всегда она сама выбирала и командовала. И в отставку кавалеров тоже сама отправляла. Аня, ну где твоя гордость? Какая там гордость, когда он рядом сидит и смотрит своим насмешливым взглядом. Насквозь смотрит, и от взгляда этого голова кружится и во рту все пересыхает.

- Послушай, прекрати немедленно! – Алексей начал сердиться, тем более на них начали обращать внимание. Официант, проходя, покосился с любопытством, две девчонки за соседним столиком зашушукались, глядя в их сторону. Уж больно странно они выглядели: роскошный мужчина, словно картинка из дамского журнала, - и унылого вида дамочка не первой свежести, в мешковатом плаще и темном платке. – Я тебе уже говорил, что терпеть этого не могу. Или ты перестанешь, или я уйду, и больше ты меня не увидишь. Обойдусь и без твоей помощи. Не хватало еще сидеть тут с тобой и вытирать тебе сопли.

- Не буду, не буду, - торопливо забормотала Анна, лихорадочно, ладонью, вытирая слезы. – Все, уже все, перестала. Ну прости, прости, Лешенька. Просто я…

- Аня, я ничего не хочу слышать, поняла? Ничего. Запомни! Один намек на выяснение отношений – и прощай. И вообще, тебе, кажется, давно не семнадцать лет, чтобы вот так вот…

Он закурил и с досадой бросил на стол зажигалку, так, что та полетела на пол. Анна проворно нырнула за ней. Алексей поморщился. Вот ведь угораздило! Кто бы мог подумать. Неужели достаточно бабу качественно трахнуть, чтобы она начала перед тобой плясать на задних лапах? Или эта в жизни ничего слаще морковки не едала? И попробуй теперь развяжись с ней. Страшнее обиженной бабы зверя нет. Возьмет еще и Маринке сдаст. А ему теперь рисковать никак нельзя. Иначе стоило бы все это затевать! Казалась ведь вполне разумной, без сантиментов. Глуповата, конечно, не без этого, но не до такой же степени. Оказалось, до такой и еще больше.

Вздохнув, Алексей погладил ее по щеке:

- Ну, успокойся. Все будет хоккей. Допивай и пойдем. Поздно уже. Не стоит нарываться на лишние неприятности.

* * *

С ума сойти, прямо настоящая деревня.

Никита понял, что окончательно заблудился, остановил машину на углу и вышел.

- Эй, парень, где тут Рябиновская улица? – остановил он мальчишку лет шести, гремящего по ухабам на разболтанном самокате.

- А там, - мальчик неопределенно махнул рукой и поспешил дальше.

«Там» оказался какой-то глухой безымянный проулок. С одной стороны глухой забор, с другой – покосившаяся халупа за не менее покосившейся изгородью. Никита подумал, что рискует заехать в такой дебри, выбираться из которых придется задним ходом. Лучше уж пешком пройтись. Погода, правда, не слишком способствовала пешим прогулкам. С утра во всю светило солнце, но к тому времени, когда его отправили оценить выставленный на продажу частный дом, как по закону подлости, небо затянуло низкими тучами, похожими на грязную вату, подул хоть и не сильный, но противно сырой ветер. Дождя еще не было, но отдельные капли время от времени срывались.

А зонта-то и нет, вздохнул Никита. Да и курточка легковата.

Клиент, разумеется, не почесался подробно объяснить, как до него добраться, ограничился адресом. Телефона тоже не имелось, даже сотового. Никита в который уже раз с тоской подумал, что ему совершенно не нравится быть риэлтором. Ну, не его это, никак не его. А что делать? Не так-то просто в сорок один год найти работу, не имея никаких знаний и опыта, кроме военного. Для охранника староват, а для начальника охраны связей не хватает. Спасибо Лешке, пристроил его в «Эксцельсиор», но это все, что он мог сделать.

Так, 1-ый Озерковский переулок, 2-ой Озерковский переулок. Дальше куда? Неужели кто-то по доброй воле захочет здесь жить? Хотя… Место тихое, зеленое. Видимо, скоро все эти домишки-развалюшки исчезнут, зато вырастут, как грибы, коттеджи. Появится еще один элитный поселок. А когда-то это была дачная местность, сначала вполне респектабельная, потом уже не очень.

Пожалуй, придется еще раз к кому-нибудь обратиться. Как раз сзади идет кто-то.

Обернувшись, Никита в недоумении остановился. Улица была совершенно пуста. Словно вымерли все. Но он не мог ошибиться, только что кто-то был у него за спиной. Нет, шагов слышно не было, но ощущение чужого человека в опасной близости – это чувство обмануть не могло.

Вот уже несколько дней Никите казалось, что за ним следят. Он то и дело чувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Но как ни пытался, так и не смог засечь наблюдателя. И это было странно, потому что не срабатывал ни один из испытанных, безотказных приемов. Неужели Алексей, – а Никита, может быть, со Светиной подачи, уже почти не сомневался, что это именно Алексей, - неужели он настолько крутой профи, что может вести такую качественную слежку? Ну, не стопроцентно качественную, конечно, ведь он, Никита, все-таки ее почувствовал. Или это ему только мерещится? Нервишки шалят?

Вон те грязные кусты…

Если бы Никита был псом, шерсть на его хребте немедленно вздыбилась бы воинственной щеткой. Он шел к кустам медленно, словно перетекая каждым шагом в новый кусок пространства. Какой-то крохотный червячок в его мозгу жалобно пищал: куда, зачем, караул! Еще не поздно было повернуть обратно, но он упрямо шел, каждую секунду ожидая чего-то. Может быть, выстрела, может, внезапного удара.

И удар действительно последовал. Совершенно не оттуда, откуда его можно было ожидать. Не из-за кустов, которые были прямо перед ним, а откуда-то сбоку, из-за трансформаторной будки. Никита успел среагировать, удар прошел по касательной, слегка задев плечо, но рука моментально онемела.

Развернувшись, он вложил всю тяжесть тела в удар левой. Его противник, высокий мужчина в темно-сером спортивном костюме и черной спецназовской маске, отлетел к будке, но устоял на ногах. Никита бросился к нему, но тут его остановил пронзительно визгливый старческий голос:

- Я сейчас милицию вызову! Хулиганье!

Неизвестно откуда взявшаяся бабка росточком с мопса, одетая в коричневое облезлое пальто и резиновые боты, стояла, уперев руки в боки, и вопила, как пароходная сирена. Ее совершенно безрассудная и опасная для жизни отвага сделала свое дело: Никита вздрогнул и обернулся.

Момент был упущен: мужик протиснулся в дыру в заборе и исчез. Заглянув туда, Никита увидел только мрачный деревянный сарай и кучу разного хлама вокруг.

Бабка продолжала вопить. Где-то за заборами заходились лаем невидимые собаки.

- Тихо, бабуля, тихо, - зловеще прошипел Никита. – Хватит орать, а то челюсть вставную проглотишь.

Совершенно неожиданно бабка замолчала, со стуком захлопнув рот, словно отключилась сработавшая сигнализация. Моргая красными безресничными глазками она уставилась на него.

- А ну-ка, быстренько, где тут Рябиновская улица? – все тем же зловещим шепотом спросил он.

- А через путя перейдешь, да через лесок напрямки, – совершенно спокойно ответила бабка, повернулась и пошла прочь, загребая ботами.

Потирая руку, которая начала отходить и стремительно наливаться болью, Никита свернул в переулок и увидел за деревьями железнодорожную насыпь. Он перешел дорогу, пересек хилый лесок и уже через несколько минут обнаружил искомый объект – ужасную хибару, которую можно было продать исключительно на слом.

Никита осматривал дом и участок, делал в блокноте нужные пометки, задавал хозяину вопросы – все совершенно машинально. Как-то ему абсолютно все равно стало: продаст он этот дом или нет – не до того.

* * *

А что они вообще об Алексее знают? Банковский охранник, так?

Света осторожно разузнала у родственников, с бору, что называется, по сосенке.

Покойный отец Алексея был конструктором в «ящике», разрабатывал какие-то высокоточные оборонные технологии. Сам он проучился полтора года в техническом  вузе, но ушел. Потом армия, десантные войска.

Никита поехал в институт и узнал кое-что интересное. Оказывается, ушел Алексей со второго курса не вполне добровольно. У молодой преподавательницы, с которой у него был роман, из квартиры пропали дорогие украшения. Все улики были исключительно против Алексея. Дело решили мирно, он сознался, украденное вернул, но из института вынужден был уйти. После армии пытался восстановиться, разумеется, безуспешно. Тогда Алексей срочно женился – об этом рассказал его бывший однокурсник, который в этом же институте заканчивал аспирантуру. Женился более чем выгодно, на молодой вдове известного писателя, которая была старше его лет на десять. И очень скоро с ней развелся. Подробностей аспирант не знал, но слышал, что развод был довольно некрасивый, да и вообще, вся эта история, что называется, с душком.

Жена Никитиного друга Лешки Ольга Погодина, та самая любительница генеалогии, на досуге писала детективы и поэтому имела в питерских литературных и окололитературных кругах некоторые связи. Никита напросился в гости и попросил помочь.

- Ник, ты вляпался в детективу, - в упор глядя на него то ли спросила, то ли заключила Ольга, невысокая полноватая шатенка. – Я тебе помогу, но исключительно любовью за любовь.

- Это как? – испугался Никита.

- Во дурак! – фыркнула Ольга. – Нужен ты мне! Это значит, я узнаю про эту писательскую вдову, а ты разрешаешь мне использовать твой сюжет по моему усмотрению.

- Давай хотя бы доживем до его окончания.

- Не обязательно.

Была у Ольги такая слабость: все интересное, что случалось с ее близкими и не очень близкими знакомыми, вставлять в очередную книжку, причем изуродовав сюжетную линию до неузнаваемости. Впрочем, не до полной неузнаваемости, потому что знакомые как раз себя узнавали и порою обижались. Насколько Никите было известно, не так давно она сама влипла в некую криминальную историю и теперь с азартом охотничьего терьера ваяла роман про себя.

Сделав пару-тройку звонков, Ольга сварила кофе, разлила по чашкам и протянула одну Никите.

- Нун гут, - сказала она. – Слушай. Дело давнее, но шумели о нем долго. Был такой писателишка Артем Губанов, в начале девяностых очень модный. Писал крутые боевики, с мистикой, с фантастикой, с эротикой на грани порнухи, со скачками во времени. Короче, всего поманеньку. Первооткрыватель жанра. Огромные тиражи, деньги греб лопатой. Женился на какой-то там суперкрасавице. Но жадный был – жуть. Женушка терпела, терпела, потом завела молодого красивого любовника. А потом Губанов немножечко умер. Знаешь, как в анекдоте. Почему, мол, умер? Да грибов поел. А почему весь в синяках? Да грибы есть не хотел.

- Что, действительно отравили? – удивился Никита.

- Точно утверждать, разумеется, нельзя, но... Отравление некачественными консервами. С кем не бывает. Любовник на вдове срочно женился. Но она при Губанове наголодалась и принялась с бешеной энергией денежки тратить. А мальчик сам по себе никто, охранник, ему это не понравилось. Решил так же срочно развестись и через суд себе чего-нибудь отсудить, пока не поздно. Но не вышло. Имущество-то добрачное, а стало быть, разделу не подлежит. Удалось ему только половину четырехкомнатной квартиры отхватить, поскольку вдова его по какой-то сложной дурости к себе прописала.

- Очень мило, - Никита в задумчивости сделал большой глоток, обжегся, закашлялся. – Как говорил чукча, тенденция, однако.

- Умираю от любопытства, - застонала Ольга. – Расскажи!

- Потом.

- Какой ты, Ник, противный! Ну хоть намекни. Я сюжет обдумаю.

- Может, и конец сочинишь? Хотелось бы знать заранее, разоблачу ли я геройски злодея или примерю деревянный смокинг.

- Все так серьезно? – в голосе Ольги смешались тревога и охотничий азарт.

- Хотелось бы верить, что я преувеличиваю.

Ему все-таки удалось отбиться от ее приставаний. В общем и целом, Ольга Никите нравилась, но он не мог не признавать, что временами ее заносит, и тогда она начинает воспринимать жизнь как сборник потенциальных сюжетов. Смущало и то, что верующий человек может заниматься созданием подобной, если можно так выразиться, литературы. Виделся ему в этом какой-то привкус лицемерия. Он набрался нахальства и задал ей об этом вопрос.

- Да как тебе сказать? – смутилась Ольга. – Конечно, ты прав. Это, можно сказать, моя больная мозоль. Или тайный порок, как хочешь. Но…

- Леха так мало зарабатывает?

- Да нет. Скорее дело в патологической графомании. Разумеется, хотелось бы написать что-то такое… Ну, ты понимаешь. Только кому это нужно? В общем, не готова я пока от этого отказаться. Вот ты давно курить бросил?

- Месяца три назад.

- А до того сколько курил?

- Ну… Двадцать три года. Но ведь бросил же.

- Между прочим, «Преступление и наказание» тоже детектив.

- Ну, ты, мать, даешь! – восхитился Никита. – Сравнила себя с Достоевским. От скромности не умрешь.

- С Достоевским я себя не сравниваю, - обиделась Ольга. – Просто есть детектив – и детектив. Дело не в жанре. Можно даже богословский трактат так написать, что в руки не возьмешь. То, что сейчас с тобой происходит, не детектив? Или мои похождения за графскими сокровищами? Это уже не жанр, а жизнь. И потом, я стараюсь обойтись без чернухи и порнухи.

- И на том спасибо, - кивнул Никита. – А еще спасибо за помощь и за кофе.

- Не за что. Так я на тебя рассчитываю.

Кивнув неопределенно, – понимай как хочешь! – Никита вышел из квартиры. Лифт где-то потерялся, и он начал медленно спускаться по лестнице.

То, что узнала Ольга, совершенно гармонично вписывалось в общую картину. Интересно, а с Мариной Алексей познакомился, уже зная о ее богатенькой бабушке, или это был для него приятный сюрприз?

Ну что же, поработаем еще частным детективом.

* * *

Тамара Губанова жила в Гавани, и добрался туда Никита уже затемно. Ее дом, если и не элитный, то все же вполне приличный, расположен был как-то уныло, на отшибе. Наверно, из окон виден залив, подумал Никита, подходя к двадцатиэтажной башне.

Адрес узнала все та же Ольга. Звонить и договариваться Никита не стал, поехал на свой страх и риск. Поискав взглядом окна на девятом этаже, он увидел в них свет. Вот только что ей сказать? О чем спрашивать? За всю дорогу от Шувалова до Гавани ему так и не пришло в голову ничего дельного. Оставалось надеяться на импровизацию.

- Кто? – спросил из-за двери густой бас, когда он нажал на кнопку звонка. Басу вторил утробный собачий лай.

- Я к Тамаре Губановой, - Никита попытался как можно обаятельней улыбнуться в глазок и помахал своим вишневым служебным удостоверением. – Из детективного агентства.

Обладатель баса задумался, но все же открыл дверь. К великому Никитиному удивлению, им оказалась миниатюрная женщина лет тридцати, одетая в небесно-голубой атласный халат. Ее длинные черные волосы крупными кольцами падали на плечи, пухлые губы казались еще больше из-за ярко-вишневой помады, между пальцами слегка дымилась длинная тонкая сигарета. Под стать оказалась и собака – черная блестящая такса с рыжими подпалинами, которая выскочила на площадку и принялась обнюхивать Никитины ботинки.

- Гутя, брысь! – рявкнула Тамара, и такса, виляя задом с двумя рыжими завитками-«подфарниками», нехотя вернулась в квартиру.

- Я по поводу вашего бывшего мужа, - Никита еще сильнее растянул рот в улыбке. – Скажите, вы с ним общаетесь?

- Молодой человек, мой муж умер пять лет назад, - с видом оскорбленной невинности отрезала вдовушка.

- Я имею в виду Алексея Бессонова.

- А-а… Этого… Ну, проходите, - Тамара посторонилась и дала ему войти. – Ботинки снимайте.

Развязывая шнурки, Никита подумал, что о характере незнакомой женщины можно составить первичное мнение, когда заходишь к ней в квартиру. Нормальная пригласит на кухню, но в ботинках. Стерва - в комнату, но заставит ботинки снять и ни в коем случае не предложит тапки. Крайний вариант – пригласить босиком на кухню, особенно если там линолеум или еще хлеще – плитка.

Именно так Тамара и сделала. Дернула подбородком в сторону белого пластикового столика: присаживайтесь. Сама села напротив. Интересно, предложит чай или кофе, усмехнулся про себя Никита. Вряд ли. Так и вышло.

- Ну, так что? – Тамара нетерпеливо дернула подбородком и пошевелила коленом, позволяя халату соблазнительно распахнуться. Впрочем, она тут же его строго поправила: мол, не про вас, молодой человек. – Что там насчет Бессонова? Жаль, что вы частный детектив, а не мент.

- Почему? – удивился Никита.

- С великим удовольствием поучаствовала бы в опознании тела. Ладно, не обращайте внимания. Спрашивайте.

- Вы не общаетесь? – едва открыв рот, Никита понял всю глупость вопроса, но было поздно: Тамара сочно расхохоталась, халат снова распахнулся, до самой критической отметки, и она уже не стала его поправлять.

- Разумеется, нет. Скажите, вы женаты? – Никита быстро кивнул. – В первый раз?

- Во второй, - нехотя ответил он.

- А с бывшей женой общаетесь?

- Нет. Вообще о ней ничего не знаю.

Это действительно было так. На Ирочке, студентке педагогического института, он женился на пятом курсе Голицынского училища, перед самым выпуском. Она поехала с ним в Приморье, на дальнюю заставу, полгода без особых жалоб терпела мерзкий климат, щелястый деревянный барак и унылое общество двух офицерских жен. А потом уехала в Москву на сессию. И больше не вернулась. Еще через год Никита приехал к ней и обнаружил на пятом месяце беременности. Развод оформили быстро и без особых сожалений – у нее фактически был другой муж, а у него все уже перегорело. Он и женился-то на ней сгоряча, уж больно не хотелось ехать на заставу одному - где потом супругу искать. После развода они ни разу не виделись, и вспоминал Никита о своей недолгой супружеской жизни редко и с известной долей недоумения: это что, было на самом деле?

- Ну вот видите! – Тамара подперла щеки двумя руками, отчего ее глаза превратились в две щелочки. – Не знаю я о нем ничего. И знать не хочу.

- Вы знаете кого-нибудь из его друзей?

- Из друзей? – Тамара задумалась, вытащила из кармана сигареты и зажигалку, протянула Никите, но тот отказался. Закурив, она выпустила в потолок мощную струю дыма. – У нас мало кто бывал. Да и мы с ним ни к кому не ходили. Разве что один парень, он у нас на свадьбе свидетелем был. Кажется, Лешин одноклассник. Виктор его зовут. Фамилия… Странная такая фамилия. Обрюзговец. Или Обрызговец? Не помню точно.

- А как его найти, Обрызговца этого, не подскажете?

- Года три назад он работал в компьютерном магазине на Московском проспекте. Напротив «Электросилы». И жил где-то там рядом.

Никита задал еще пару вопросов, но больше ничего интересного Тамара ему не сказала, разве что вылила на бывшего супруга громадную бочку помоев. По всему выходило, что Алексей – натуральное исчадие ада.

На следующее утро Никита позвонил своей начальнице Инне и попросил отпуск за свой счет – по семейным обстоятельством.

- Да что там у вас, не понос, так золотуха! – возмутилась Инна. – То юбилеи, то аварии, то похороны. Работаешь без году неделя, а туда же, отпуск!

Никита извивался ужом и сочился сиропом. В конце концов Инна сдалась и отпустила его на неделю, добавив, что если в следующий четверг он не появится, то может искать себе другую работу.

- Кит, ты с ума сошел? – вяло поинтересовалась Светлана: ей нездоровилось. – Выгонят тебя, что будешь делать?

- Проедать твое наследство, - сладко улыбнулся Никита.

- А серьезно?

- Серьезно? Тогда мести церковный двор. Попросился бы в хор, да не возьмут - слуха нет.

- Да ну тебя! – Света надулась и ушла в комнату.

Допив кофе, Никита крикнул: «Я уехал!» (Света буркнула что-то невнятное) и отправился на поиски таинственного Виктора со странной фамилией Обрызговец. Или Обрюзговец.

Магазин нашелся быстро – благодаря яркой вывеске. Внутри было чисто, солидно и полупустынно. В компьютерах Никита разбирался слабо, на уровне начинающего пользователя, то есть чайника, поэтому многочисленные штуковины на полках и прилавках, о назначении которых он не мог даже догадываться, заставили его чувствовать себя неуверенно.

- Чем могу помочь? – его неловкие топтания на одном месте обратили на себя внимание худющей, стриженной почти наголо девицы, одетой в клетчатые брюки и голубую водолазку. На ее бэджике было написано «продавец-консультант Альбина».

- Скажите, здесь работал такой Виктор Обрызговец. Или Обрюзговец. Он еще работает?

- Не-ет, - по-куриному втянув голову в плечи, протянула Альбина. – Такого точно нет. А давно он здесь работал?

- Года три назад.

- А-а. Ну я здесь полгода всего. Минутку. – Она повернулась в сторону открытой двери подсобки. – Виталик, выйди сюда.

Незамедлительно появился сурового вида мужчина в строгом костюме и квадратных очках. На его бэдже красовалось: «Старший менеджер Виталий Чутко».

- Вот, мужчина ищет какого-то Виктора Обрызговца, - кивнула на Никиту Альбина. – Говорит, этот Обрызговец у нас работал раньше.

- Обрузговец, - поправил старший менеджер Виталик. – Действительно, был такой. Года полтора как уволился. А зачем он вам?

- Да мы на юге познакомились. Адрес вот потерял. Приехал в Питер, а найти не могу. Он говорил, что в этом магазине работает.

Виталик нахмурился, пожевал губу, побарабанил пальцами по прилавку.

- Он женился и на другой конец города переехал. Там и работу нашел, к дому поближе. Я могу вам дать адрес его родителей, они здесь живут, прямо за углом. У них и спросите.

Никите и в голову не могло прийти, что буквально в двух шагах от проспекта может оказаться такая трущоба. В самом уголке двора притаился кошмарного вида обшарпанный флигелек, похожий на большую сторожку. Скрипучая деревянная лестница из семи ступенек вела в цокольный этаж, на площадке которого обнаружилась всего одна облупленная дверь, некогда выкрашенная в вишневый цвет.

Звонок душераздирающе скрежетнул, завыл невидимый кот. Послышались шаркающие шаги.

- Кого там? – поинтересовался пьяный фальцет.

Переговоры продолжались долго. Примерно через полчаса лохматый мужик неопределенного возраста, одетый в линялую ковбойку и вытянутые на коленках треники, за сто рублей согласился дать номер мобильного Виктора. Поторговавшись, сошлись на полтиннике.

Набрав номер, Никита отрекомендовался сотрудником милиции и немедленно получил адрес – где-то в районе метро «Старая деревня». Дорога отняла часа два. Стоя в пробке, он уныло пытался сообразить, что будет делать, если Обрузговец потребует показать удостоверение. А еще – о том, что Алексей, будучи этого самого Обрузговца одноклассником, непременно жил поблизости. А от улицы Решетникова до парка Победы – максимум пятнадцать минут ходу.

Компьютерная фирма, где работал Виктор, обнаружилась с тылу типовой пятиэтажки. Симпатичная девушка, похожая на лисичку, провела его в крохотный кабинетик, заставленный всевозможными коробками. Где-то за ними скрывались стол и сам Виктор.

- Это вы мне звонили? – хмуро поинтересовался он, сдвинув пару коробок. – Присаживайтесь.

Никита поискал взглядом, на что бы присесть, не нашел и прислонился к штабелю. Обрузговец, по-птичьи склонив на бок голову, исподлобья смотрел на него. Он казался чрезвычайно угрюмым, но Никита сообразил, что такое впечатление создают круглые, словно надутые, щеки и маленькие слоновьи глазки, прячущиеся под мохнатыми, нависающими бровями. Его не слишком чистые длинные волосы были собраны в жидковатый хвостик. На лацкане серого пиджака угнездился круглый значок с неразборчивой надписью. «На каждый значок есть свой дурачок», - вспомнил Никита и едва удержался, чтобы не хихикнуть.

Впрочем, ему тут же стало не до смеха, потому что Виктор попросил показать документы – чего он и боялся. Пришлось сознаваться в обмане. Вернее, продолжать врать.

- Ну и сказали бы сразу, что частный детектив, - буркнул Виктор. – Чего выдумывать-то?

- Не хотелось объяснять по телефону, - покаянно вздохнул Никита.

- Резонно, - кивнул Виктор. – Ну и?

- У меня пара вопросов о вашем друге. Алексее Бессонове.

- Да? А что с ним?

- Виктор, я могу рассчитывать на конфиденциальность?

- В смысле, что я ничего не расскажу Лешке?

Никита кивнул.

- Дело в том, что он попал в достаточно скверную ситуацию. Если ее не прояснить, то вполне вероятно, что очень скоро им действительно заинтересуется милиция.

- И кто же вас нанял?

- Извините, я не могу называть клиента. Крайне заинтересованный человек, это все, что я могу сказать.

- Хорошо, - поморщился Виктор. – Задавайте ваши вопросы.

- Вы давно дружите?

- С третьего класса.

- Вам известно, как он познакомился со своей женой?

- С которой? – деловито уточнил Виктор, откинувшись на спинку стула и сложив руки на животе. – С Томой или с Мариной?

- С Мариной.

Виктор замялся.

- Знаете… - поджав губы, буркнул он и замолчал. Никита ждал. – Ладно, скажу, но давайте уж тогда дашь на дашь.

- То есть?

- Я ничего не говорю Лешке, но и вы меня не выдавайте. Не хочется портить отношения.

- Вы такие близкие друзья? – ушел от ответа Никита.

- Да нет, не скажу. Наверно, просто сила привычки. Инерция. Но я все равно не люблю разрывать отношения. Так что?

- Договорились.

- С Мариной его познакомила Оксана, Маринина подруга. У них был бурный роман, ну, с Оксаной, я имею в виду, но Лешка… Как вам сказать? У него деньги не живут. А зарабатывать он не любит. Или не умеет, не знаю. На Томе женился из-за денег. После развода остался ни с чем и решил найти какую-нибудь богатую старушку.

- То есть снова податься в альфонсы? – хмыкнул Никита. Коробки зашатались.

- Осторожнее, - сдавленно попросил Виктор. – Вон там стул, лучше сядьте от греха подальше.

Стул обнаружился в дальнем углу. Сняв с него пару коробок, Никита подтащил его поближе к столу.

- В альфонсы, говорите? – Виктор ритмично постукивал пальцами по своему значку. – Можно и так сказать. Оксана сказала, что у нее есть подружка, страшная, как ночной кошмар, до ужаса глупая, но с очень старой и очень богатой бабушкой. Нет, на бабушке никто ему жениться не предлагал, только на внучке, ожидающей вскорости наследство. Дело в том, что сама Оксана тоже хотела замуж за богатенького буратинку, поэтому Лешка ее в качестве супруга не устраивал. Разве что потом, когда разбогатеет. Ну, он по каким-то своим каналам разузнал, что бабушка на самом деле старая и богатая – и вперед. Заморочил девке голову. Она действительно глупенькая, хотя не такая уж и страшная. Простенькая, да, но миленькая. А Лешка ей внушил, что, кроме него, на нее никто и никогда не позарится. Что именно он – ее прекрасный принц. Это он умеет. Вот она за него и держится руками и ногами. Недолго осталось. Бабка-то померла. Слушайте, а что случилось-то? – спохватился он. – Я вам тут рассказываю, рассказываю, а в чем дело, не знаю. Это что, связано с наследством?

- Почему вы так решили? – удивился Никита, и от фальши этого удивления свело зубы.

- Да потому что вы спрашиваете, как он познакомился с Маринкой. А все, что связано с Маринкой, по определению, связано с наследством. Не хотите же вы сказать, что он грохнул эту самую бабку, как… - тут Виктор спохватился, что чуть не сказал лишнего, засуетился, начал предлагать закурить или кофейку с ликерчиком, но Никита отказался. Кроме того он прекрасно понял, что означает «как».

- Бабка умерла сама, - сухо сказал он. – Без посторонней помощи. Но вот вокруг наследства идет нехорошая возня. Очень подозрительные несчастные случаи, шантаж и тому подобное. Скажите, вы давно с ним виделись в последний раз?

- Месяца два назад, - пожал плечами Виктор. – Может, больше. Точно не помню. Так что если вы хотите проверить его алиби, тут я вам не помощник.

Когда Никита ушел, он пробормотал себе под нос несколько сочных фраз, откопал из-под вороха бумаг телефон и набрал номер.

- Лекс, ты? Это я, Вит. Тут ко мне только что мужик приходил, сказал, что частный детектив, но как-то не очень он на частного детектива тянет… Что хотел? Да тобой интересовался. Как ты с Маринкой познакомился. Что-то там насчет наследства… Как выглядел? Ну, лет сорок, невысокий, крепкий такой, волосы темные, с сединой. А, да, крест на шее православный. Простенький такой, на шнурочке шелковом... Да не за что, всегда пожалуйста.

* * *

- Ну, и как тебе это понравится?

Анна перевернулась на живот и посмотрела на будильник. До прихода Галины оставалось минут сорок. Потерпев неудачу в намерении стать матушкой и получить все связанные с этим привилегии, она нашла себе место регента в новой церкви - ее хору Анна глубоко сочувствовала. Минут через пятнадцать закончится служба, плюс дорога. Пора потихоньку приводить себя в порядок.

- Как мне это может нравиться? – вздохнула она, потянувшись за халатом. – Ты понял, кто это?

- Не дурее тебя! – фыркнул Алексей. – Крестик на шелковом шнурочке! Наш доблестный полкан в отставке. Я сразу подумал, что он не такой идиот, каким прикидывается.

- И что теперь делать?

- А что, если натравить на него мафию? Ну, ту самую, которая так напугала Вику.

- Мысль, конечно, хорошая. Но ты знаешь, Леша… Я боюсь, он не такой слабонервный, как она. Если уж он разыскивает твоих друзей, расспрашивает их, значит, взялся за дело всерьез. Его так просто не испугаешь.

- Значит, не так просто, - улыбнулся Алексей.

- Если ты имеешь в виду Машку, то это будет сложно. Она из дома выходит только с кем-то из взрослых. Украсть ребенка на костылях – это не шуточки.

- Посмотрим. А это что такое?

С напряженной гримаской Анна протягивала ему красиво упакованный сверток, завязанный голубой ленточкой.

- Это тебе. Подарок.

- Очень тронут.

Чмокнув ее в щеку, Алексей развязал сверток и достал страхолюдную вязаную жилетку из коричневой шерсти с вышитым на груди оленем.

- Это я тебе связала.

Отвернувшись, чтобы Анна не видела его злой усмешки, он со вздохом положил жилетку на тумбочку.

- Анюта, я… Большое тебе спасибо, но пойми, я не могу принести ее домой. Сразу начнется: что, как, откуда. Пусть полежит пока у тебя.

- Пока моль не сожрет? – со слезами в голосе спросила Анна.

- Опять?! Ты что, меня не поняла тогда, в кафе?

Отпихнув Анну, которая пыталась повиснуть на его руке, Алексей начал быстро одеваться.

- Лешенька, ну прости! Прости! Только не уходи!

Анна бросилась к нему, упала на колени, обхватила его ноги и завыла по-бабьи, дурным голосом с истеричными всхлипами.

- Вот это номер!

Так и оставшись с открытым ртом, Анна медленно повернулась в сторону двери. Комкая в руках шарф, в прихожей стояла Галина. На лице ее читалась странная смесь возмущения, отвращения и злобного торжества: ага, я же говорила, что тебе, мать, место в аду!

Все так же медленно Анна перевела взгляд на будильник. Стрелки по-прежнему стояли на без десяти семь.

Оттолкнув Галину, Алексей схватил с вешалки куртку и выскочил из квартиры.

- Ну и что ты мне скажешь, мамочка?

Голос Галины резал, как бритва, а «мамочка» прозвучало самым грязным ругательством. И Анна закричала, срывая голос, захлебываясь ненавистью, зажмурившись и сжав кулаки:

- Заткнись, гадина! Все из-за тебя! Ненавижу! Чтобы ты сдохла!

Быстро одевшись, она схватила сумку и выбежала на лестницу.

* * *

- Короче, этот пидор все нам испортил. Глеб так ловко им идейку подкинул, схавали, словно сами придумали. Все пошло правильным курсом, так нет! Вылезает какая-то жадная тварь, и получается полная параша.

Сидящий в кресле у окна пожилой мужчина с идеально ровным пробором жидковатых волос поморщился:

- Клоп, все хорошо в свое время и на своем месте. Я тысячу раз просил воздержаться от фени. Вот сядешь, тогда и будешь ботать.

- Да нет мочи! Так все было… классно…

- Я правильно понял? Этот охранник сорвал весь план? – вступил в разговор молчавший до сих пор моложавый блондин в дорогом костюме цвета чернослива. – Простите, но я не в курсе.

Коротышка, одетый в болотного цвета брюки, белую рубашку и коричневый шерстяной жилет, дернулся было ответить, но сидящий у окна остановил его жестом:

- Клоп, помолчи, я сам. Вам известно, Вадим Степанович, что у нас тридцать процентов акций «Эс-девелопмент». Компания чрезвычайно перспективная. Когда мы это поняли, попытались давить, но не вышло. У мадам Пастуховой оказались очень серьезные связи. Но теперь, когда она умерла, совсем другое дело. Мы рассчитывали, что акции будут разделены между наследниками, и контрольный пакет окажется наш. А остальное – дело времени. Но хитрая старуха взяла да и завещала все акции одному человеку – своей дочери. Мы решили действовать в рамках закона и запустили обиженным деткам идею посмертно через суд признать мамашу недееспособной. Кстати, оказалось, что подобная идейка в семействе бродила уже при ее жизни. И поэтому детки с радостью за нее ухватились. Глеб Туманов, наш адвокат, помог им с иском. Если бы дело удалось выиграть, - а я думаю, так и случилось бы – каждый из четырех наследников первой очереди получил бы по семнадцать с половиной процентов акций. Всего по семнадцать с половиной. А при таком раскладе уже можно работать.

- И что же? – блондин достал из стоящей на столе резной шкатулки небольшую сигару, обрезал гильотинкой кончик и с удовольствием закурил.

- А то, что остальные наследники, разумеется, оказались недовольны. И один из них решил, что так оставить дело нельзя. Вернее, он даже не наследник. Наследница – его жена, внучка Пастуховой. Так вот сначала одна из четырех наследников погибла в результате несчастного случая. Газ на кухне взорвался. Очень кстати, не правда ли? Затем некто начал угрожать другому наследнику – через жену. Пугал, что с сыном может случиться что-то нехорошее, если не откажется от иска. Разумеется, он отказался. А последний из троих – наследницу по завещанию я не считаю – так вот, последний из троих счел, что один в поле не воин, а может, просто испугался, и тоже отказался.

- И как же вы на него вышли? На охранника этого?

- Позвольте, Вадим Степанович, я опущу технические подробности. Скажу только, это было не трудно. Он сильно наследил.

- И что вы намерены теперь делать?

- Ну, с мужиком этим мы разберемся! – снова вылез коротышка по кличке Клоп, и снова сидящий у окна жестом заставил его замолчать.

- Разбираться уже бесполезно. Разве что для морального удовлетворения. Уговаривать наследников все же не отказываться от иска тоже нелепо. Теперь придется поработать с единственной наследницей, Евгенией Васильевой. Если не получится добром, то… Не хотелось бы, но что поделаешь. Вот только одна проблема.

- Какая же? – приподнял брови блондин.

- Мы не можем ее найти. Она очень предусмотрительно скрылась. Проверяем все ее связи, но пока безуспешно.

- У нее есть дети?

- Есть. Сын.

- И что, он не знает, где его мамаша? – скептически хмыкнул блондин. – С ним… беседовали?

- Плотно еще нет. Окольными путями выходит, что не знает.

- Ну что ж, желаю удачи. Поработайте с сотовой связью, проверьте билетные кассы. Не мне вас учить, в конце концов.

* * *

- Дрюндель, можно я у тебя поживу немного?

Анна судорожно вцепилась двумя руками в бокал с коньяком. Она сидела на диване, даже не сняв плаща. На ее мертвенно бледном лице горели два пунцовых пятна. Андрей устроился в кресле напротив нее и напряженно пытался понять хоть что-то из путаного рассказа сестры.

- Да живи, если хочешь, - он пожал плечами и отпил крохотный глоточек из своего бокала. – Просто я не совсем въехал. Галка твоя что, совсем рехнулась на религиозной почве? Ну, застала тебя с мужиком, и что? Ты женщина свободная, почему бы и нет? Если она старая дева, то это не значит, что у других не может быть личной жизни. Даже если ты ее мать.

- Ты что, совсем меня не слушал? – заорала Анна. Коньяк выплеснулся на ее светлый плащ некрасивой кляксой. – Это не просто мужик, это…

Она со стуком поставила бокал на журнальный столик и закрыла лицо руками.

- Ну, и кто это? – Андрей сел рядом с ней, обнял за плечи. – Ну, сестричка, поделись.

- С чего бы это? – сквозь пальцы голос звучал глухо и невнятно. – Мы с тобой никогда особо не откровенничали.

- Тогда чего же ты ко мне пришла?

- А к кому? Не к папе же. Впрочем, могу уйти.

- Да хватит тебе выделываться!

Андрей снова вскочил и заходил по комнате взад-вперед. Его глодало любопытство, и в то же самое время он пытался справиться с раздражением, которое так и плескалось через край: надо же, приперлась! Прижало, и прибежала: ах, братик, спаси-помоги. Я к вам пришла навеки поселиться. А раньше что? Дрюндель такой, Дрюндель сякой-разэтакий.

- Ничего я не выделываюсь. Просто… - Анна некрасиво, судорожно всхлипнула. – Просто это… Нет, не скажу.

- Да ну тебя в задницу! – разозлился Андрей. – Скажу, не скажу. Вечно ты в говнище какое-нибудь вляпаешься. То с бабкой, то с бандюками, то теперь с Галкой.

Тоненько и противно запищал сотовый. Анна пошарила по карманам плаща, потянулась за брошенной под стол сумкой.

- Ты?! – ее глаза превратились в пару фарфоровых шариков, казалось, они вот-вот повиснут по щекам на ниточках. – А… Да, но… Ладно…

Анна бросила телефон обратно в сумку и посмотрела на Андрея. Лицо ее изменилось как по волшебству. Она презрительно наморщила нос и по-кошачьи сощурилась.

- Да пошел ты, Дрюндель! Без тебя как-нибудь обойдусь, – прошипела Анна, встала и вышла, с силой впечатывая каблуки в паркет.

8.

Они подошли, когда Никита закрывал машину – один спереди и двое сзади. Безупречные прически, одинаковые серые плащи.

- Никита Юрьевич? – спросил тот, что спереди, впрочем, вполне формально – они и так прекрасно знали, что да, именно Никита Юрьевич. – Вам придется проехать с нами.

Никита сразу понял, что качать права, требовать предъявить удостоверения или дать какие-либо объяснения – бесполезно. Лучше не усугублять. Кто бы они там ни были и чего бы ни хотели, все равно сделают так, как им нужно. Поэтому он просто пожал плечами и пошел к черной «ауди».

Пальцы сами собой скользнули под воротник рубашки и нашли крест.

«Живый в помощи Вышняго…»

С ним обходились предельно вежливо. Открыли дверцу, поддержали под локоток. Но не более того. Он все же осмелился было начать: «Могу я узнать?..», но по густоте ответного молчания понял: не может.

Его привезли к похорошевшему после капитального ремонта дому на Кирочной улице, все так же вежливо и предупредительно проводили по широкой мраморной лестнице на второй этаж, ввели в строго, но дорого обставленный кабинет. За вежливостью и предупредительностью провожатых ясно читалось: это всего лишь рекламная кампания, и стоит ему сделать что-то не то, чего от него ждут…

- Проходите, Никита Юрьевич, присаживайтесь, - пожилой мужчина с острым взглядом прозрачно-серых, словно выцветших глаз указал на стоящее у журнального столика кресло. – Я думаю, вам интересно, зачем вас сюда привезли, не так ли?

Никита неопределенно кивнул. Странный вопрос, разумеется, интересно, можно было и не спрашивать.

- Чай, кофе, коньяк?

- Кофе. Если можно, с лимоном.

Хозяин кабинета блеснул острым, словно по линейке проведенным пробором, шепнул что-то в селектор, и почти мгновенно появилась длинноногая секретарша в макси-юбке с рискованным разрезом сзади. Она внесла поднос с двумя чашками кофе, сахарницей и блюдечком лимонных ломтиков - как будто все уже давно было готово.

- Никита Юрьевич, давайте говорить откровенно. Я навел о вас справки. Похоже, не имеет смысла морочить вам голову.

Серый – так Никита обозначил его для себя, по цвету костюма, глаз и седоватых волос – выжидательно замолчал. Никита молчал в ответ: кто кого. Да ему и говорить-то было нечего, только ждать. Хотя он приблизительно догадывался, о чем речь пойдет. И не ошибся.

- Дело в наследстве, которое должна получить ваша жена. И прочие ее родственники. Наша компания имеет определенный интерес в этом бизнесе, и сложившееся положение нас, разумеется, не устраивает. Как и всех прочих.

- Мне как-то все равно, - Никита, стараясь казаться как можно более равнодушным, отхлебнул кофе. – Не я же наследник.

- Позвольте вам не поверить, - усмехнулся Серый. – В смысле, что вам все равно. Ну да ладно, дело ваше. Вам, может, и все равно, а вот нам – нет. Позвольте обойтись без реверансов. Нам необходимо знать, где находится тетя вашей супруги.

- Которая? – прикинулся идиотом Никита.

- Евгения Васильева.

- Не имею никакого представления.

Он прекрасно понимал, что им от него надо, равно как и то, что им известно: именно он помог Евгении. Иначе его бы сюда не привезли. Но надо было играть, играть. От этого зависело многое, если не все.

- Никита Юрьевич, - поморщился Серый, словно у него внезапно заболел зуб. – Мы, конечно, и без вашей помощи можем обойтись, но хотелось бы побыстрее. В данном случае время - действительно деньги. Полгода – они, к сожалению, не резиновые. Пока то, да се. А когда Евгения Григорьевна вступит в права наследования, все уже будет гораздо сложнее. Ну, вы понимаете, да?

Никита с готовностью покивал: разумеется, понимаю. Вот так и продолжим: с радостью помог бы, да увы.

- Вы про Петрозаводск? – он так и лучился кретинской приветливостью. – Ну да, она пришла и спросила, не могу ли я разрешить ей пожить в моей квартире. Все же знают, что у меня там квартира осталась.

- И что? – похоже, купился Серый.

- Ну… Я же квартиру сдаю. Дал ей адрес знакомого.

- Говорите! – Серый прищурился и хищно приподнялся над столом, словно внезапно вырос. – Адрес говорите.

- Да пожалуйста, - продолжал улыбаться Никита. – Пишите.

Он продиктовал адрес и телефон старого приятеля Гошки Вербицкого, который уже полгода работал по контракту в Финляндии. Серый тщательно записал.

- Только вот ее там нет, - поспешил огорчить его Никита. – Я звонил узнать, как и что. К телефону сначала никто не подходил, потом какой-то мужик сказал, что Георгий там больше не живет. Вот и все. Куда она делась, не представляю. А сыну она не звонила?

- Нет, - буркнул Серый и уставился на Никиту холодным змеиным взглядом. Похоже, он раздумывал, не прибегнуть ли к более радикальному методу допроса. – Хорошо, я вас больше не задерживаю, - процедил он совсем другим тоном, словно едва удержался от крепкого мата.

Чтобы совсем уж соответствовать выбранному имиджу подловатого и туповатого солдафона, Никита торопливо допил свой кофе – ну не пропадать же добру! – и пошел к двери.

- Минутку! – остановил его ледяной голос. Никита с холопьей торопливостью обернулся: чего изволите, хозяин? – Хочу вас предупредить, Никита Юрьевич. Если вы нас обманываете… У вас ведь, кажется, семья имеется, да?

Изобразив крайний испуг, Никита вышел в приемную, кивнул скучающей за компьютером секретарше. На лестнице его разобрал неуемный хохот, который с большим трудом удалось загнать обратно: не хватало только, чтобы кто-то услышал – и все труды насмарку. Впрочем, особо хохотать-то было не над чем. Семья у него действительно имелась. В отличие от уверенности в том, что Серый с компанией не узнают, что он действительно их обманул.

Все-таки он оказался прав. То, самое первое покушение на Евгению никакого отношения к дальнейшим событиям не имело. Разве что причина одна – наследство бабушки Фиры. Тут поработали совсем другие люди. А Алексей? Столько трудов он приложил, чтобы жениться на богатенькой или хотя бы на богатой наследнице, а тут такое осложнение сюжета – беременная от него родственница жены. Может, она и готова была ждать и держать все в тайне, пока бабка не помрет, даже пожертвовав своей долей, вернее Диминой, но, надо думать, Алексея это не устраивало. Мало ли что. А уж дальше понеслось одно за другим. Дима, который о чем-то догадался. Он, Никита, который мало того, что догадался вместе с Димой, так еще и дальше начал… догадываться. Зоя, Валерий с Викторией…

Короче, теперь он оказался буквально между молотом и наковальней. С одной стороны почтенные мафиозо, которые наверняка взяли его на заметку, с другой - бывший десантник Леша, для которого он в некотором роде заноза в заднице. Интересно девки пляшут по четыре штуки в ряд!

* * *

Свете он, разумеется, ни о чем не сказал. Она и так слишком напугана происходящим. Сначала ей, может, и хотелось во всем разобраться, но уж слишком это все стало опасным.

Продолжать?

А что он, собственно, теряет? Алексей уже не успокоится, потому что он, Никита, для него – источник постоянной и повышенной опасности. Поэтому нужно его перехитрить и опередить. Найти что-то такое, чем можно припереть к стенке. А тогда уже пусть им милиция занимается.

Позвонив Бессоновым домой, Никита выяснил, что у Алексея выходной – трубку снял он сам. Стало быть, можно было поехать в его банк и поговорить с коллегами.

Так Никита и сделал. Банчишко был так себе, захудаленький, из однодневок. И охрана вполне соответствовала: его сразу же, без лишних разговоров провели к начальнику службы безопасности, даже не попросив документы, уверению о том, что он частный детектив, поверили на слово. Последнее обстоятельство, кстати, Никиту не переставало удивлять. Если бы он представлялся милиционером, с ним бы и разговаривать никто не стал, не сунув нос в корочки, - Обрузговец тому подтверждение. А вот детектив – совсем другая песня, еще ни разу никто не попросил показать удостоверение или там лицензию.

Начальник охраны сдержанно поинтересовался, не бывший ли Никита военный, - видимо, не полностью еще выправка испарилась. Узнав, что да, пограничник, бурно обрадовался и вытащил из сейфа бутылку коньяка. В разговоре выяснилось, что где-то на Памире они даже пересекались мимоходом и знакомых общих в Москве имеют. К тому моменту, когда добрались наконец до цели Никитиного визита, бутылку почти допили и перешли на ты.

- Бессонов? – скривился Павел. – Говно, а не мужик. Гнида подзаборная. Давно бы уже вытурил, да все было особо не за что.

- А сейчас есть за что?

- Работаем, работаем. Понимаешь, у нас тут одного мужика выгнали без особых оснований, а он, гад, в суд подал. Так что теперь приходится быть аккуратнее. Но я за Бессоновым уже месяца два слежу, каждый шаг и каждый пук на карандаш беру.

- Есть результаты? – не веря своей удаче, осторожно поинтересовался Никита.

- А то! – довольно усмехнулся Павел, разливая по рюмкам остатки коньяка. – Они, паразиты, моду взяли – после закрытия банка по своим делишкам шататься. Кто к бабе, кто еще куда. Один остается, а остальные шляются. Покрывают друг друга. Вот тут у меня на него целый коитус… пардон, кондуит составлен – какого числа, во сколько ушел, во сколько вернулся.

- Можно полюбопытствовать?

- Любопытствуй, - разрешил Павел. – Хочешь, отксерю?

Выйдя из банка, Никита сел в машину и достал из кармана список. Он подсчитал, что за два месяца Алексей должен был отработать пятнадцать суточных смен. Если верить «кондуиту», он не отлучался из банка всего лишь пять раза. Как раз на время отлучек попадали покушение на Диму и взрыв в квартире Суровцевых. Что касается покушения на него самого, у Алексея в тот день был выходной. И в другой раз, когда он ездил в Озерки смотреть участок, - тоже.

Один крохотный шажок, другой. Маловато будет.

Разве что попытаться выманить на живца?

* * *

Костя лежал на кровати, смотрел в потолок и машинально стряхивал пепел с сигареты мимо пепельницы – прямо на ковер.

От матери по-прежнему не было ни слуху ни духу. Вернее, она пару раз звонила со своего сотового, чтобы сказать, что у нее все в порядке. Но и только. Он не представлял, где она. Даже приблизительно.

И слава Богу.

Потому что была надежда, что и другие тоже не представляют.

Она все сделала правильно. Когда ее чуть не сбила машина, буквально в тот же день собралась и исчезла, не сказав никому ни слова. Нет, не зря бабка завещала весь бизнес ей. Мать – единственная во всей семье, у кого в голове мозги, а не пшенная каша. Жаль, конечно, что все так вышло, но ничего не поделаешь. Осталось чуть больше четырех месяцев. Но за это время многое может случиться…

Телефон зазвонил как-то необыкновенно, вкрадчиво. Потянувшись до хруста, Костя взял трубку:

- Алло!

Тишина. Живая, сопящая.

Мать? Но почему молчит?

- Алло! Мам, ты? Ничего не слышно!

Трубка взорвалась пульсирующими гудками. Костя положил ее на рычаг, пытаясь выровнять сбившееся дыхание. Какой-то скрип заставил его замереть и прислушаться.

Медленно, очень медленно он встал с дивана и пошел к двери, но дверь сама открылась. Что-то темное метнулось навстречу, удар оглушил и ослепил, мир свернулся в точку и перестал существовать…

- Ну что, очухался?

Боль пульсировала в висках, губа превратилась в пухлый вареник, во рту плескалась медь, тяжелая, тянущая голову вниз. Кто-то рванул за волосы, поднимая, все вокруг подернулось красно-лиловым.

Того, кто был сзади и держал его за волосы, Костя не видел. Второй, приземистый и коренастый, одетый в темно-синий спортивный костюм, стоял перед ним, поигрывая пистолетом.

- Ну, сучонок, где твоя мамаша?

- Не знаю, - голос противно сорвался, дав петуха.

Второй удар был, наверно, еще сильнее, но упасть с табуретки, на которой он себя обнаружил, ему не дали. Окружающие предметы то отдалялись на край вселенной, то придвигались вплотную, их очертания колебались, словно он смотрел на зыбкое отражение. Очки куда-то исчезли.

- Так что?

- Она уехала. Я не знаю, куда. Она не сказала, - слова выталкивались с трудом, шершавые и тяжелые.

Еще один удар, в живот. Он инстинктивно попытался нагнуться, закрыться, но стоящий сзади не позволил, по-прежнему удерживая Костю за волосы. Едкая, кислая тошнота плескалась у самого горла.

- Вы хотите, чтобы я что-то придумал? – как ни противно было, но Костя не удержался и выплюнул на ковер кровавый сгусток. – Если я не знаю, то могу только придумать.

Висок почувствовал холодную тяжесть. Несмотря на то, что ситуация к юмору нисколько не располагала, Костя внутренне усмехнулся. Вот она, классическая ирония судьбы! Обхохочешься!

- Подожди, Попугай, - голос второго, которого Костя по-прежнему не видел, звучал вполне мирно и нисколько не походил на блатную растяжку первого – можно даже сказать, вполне интеллигентный голос. – Похоже, он не врет. Скажи, парень, она тебе звонила хоть раз?

Костя лихорадочно соображал. Сказать, что не звонила? Но ведь это легко проверить.

- Звонила, - нехотя кивнул он.

- С сотового?

- Не знаю.

- У нее есть на сотовом роуминг?

- Не знаю. Может, и есть.

- Ладно, - он наконец оставил в покое Костины волосы, отошел, и его стало видно: среднего роста, худощавый, в маленьких очках с прямоугольными стеклами без оправы. – Проверим через оператора. Хотя и так известно, что она поехала в Петрозаводск. Но ведь могла и в другое место оттуда перебраться.

Петрозаводск? Костя невольно вздрогнул. Ничего себе фокусы! Значит, он не ошибся.

Очкастый его дрожь уловил, придвинул свое лицо так близко, что стали видны коричневые крапинки на его буро-зеленых радужках. Несколько секунд, показавшихся Косте вечностью, он смотрел прямо ему в глаза. Потом повернулся и кивнул Попугаю. Тот принялся выдвигать ящики стола, вытряхивать содержимое, сметать все с полок шкафа. Потом то же самое он проделал в гостиной. Конечно, на настоящий обыск это не тянуло, похоже, искали что-то определенное, но так и не нашли.

- Короче! – Попугай сгреб Костю за окровавленную футболку. – Если мамаша твоя объявится…

- Подожди! – Очкастый отстранил его легким движением руки. – Слушай, парень. Ничего с твоей матерью не случится. Не маленький, понимаешь, что все дело в наследстве. Просто она должна от него отказаться, вот и все. Не по чину ей. Если она поведет себя благоразумно, ничего страшного не произойдет. Будет хуже, если придется ее искать при помощи определенных… структур. Знаешь такой анекдот? Заказчик платит киллеру деньги вперед и называет адрес жертвы: улица такая-то, дом такой-то, квартира… Киллер перебивает: «За такие деньги номер квартиры не нужен». Наш шеф человек гуманный, он еще может ультиматум поставить: или – или. А те просто найдут и уберут, чтобы не возиться. Вы этого хотите?

Костя тупо молчал, глядя себе под ноги, на кровавую кляксу.

Дверь хлопнула. На столе осталась кремовая визитка с такими же кровавыми, блестящими буквами. Один из телефонов на ней был подчеркнут жирной чертой.

Лицо напоминало перекачанную шину. Казалось, ткни пальцем посильнее – и лопнет. Костя поднял с пола телефон, осторожно лег на диван. В памяти остался номер сотового, с которого звонила мать, не ее прежний, а новый. Позвонить или нет? Хоть монетку бросай.

* * *

- Поживешь пока здесь. А там видно будет.

Анна растерянно оглянулась. Обстановка удручала. Пахло кислой плесенью. На грязном полу морщинились не менее грязные деревенские половики. Во всех углах громоздился пыльный хлам. Донельзя грязное оконце, выходящее в придачу на стену соседнего дома, почти не пропускало света. Мало того, из-за стены доносился мощнейший храп, словно там резвилось стадо пещерных бульдозеров.

- Кто это там? – спросила она.

- Папочка моего дружбана Вити, - усмехнулся Алексей. – Не бойся, он к тебе приставать не будет. По причине безнадежной алкогольной импотенции. Знаешь, как говорят? Рожденный пить того-самого не может. Разве что на бутылку попросит.

- Дать?

- Дело твое, – он помолчал, глядя в окно. – Что, не нравится? Н-да, не «Астория». Но здесь твоя любезная доченька тебя точно не найдет.

- А что, если она расскажет Марине?

- Во-первых, не расскажет. А во-вторых, даже если и расскажет, она не поверит.

- Почему ты так уверен?

Алексей самоуверенно усмехнулся, пригладил отливающие синевой волосы, сел на диван, закинув ногу на ногу.

- Потому что я ее встретил и побеседовал. Да не бойся ты, ничего с ней не случилось. Хотя и не мешало бы ей кренделей навешать. Она начала было выдрючиваться, но я сказал, что пойду в ее церковь и запущу слушок, что она проститутка и педофилка. А Маринке сказал, что Галка пыталась ко мне приставать, что я ее отшил, а она в отместку обещала рассказать обо мне какие-нибудь гадости.

- И Маринка поверила? – поразилась Анна. – Поверила, что эта мымра могла к тебе приставать?! Что она вообще могла к кому-то приставать? Она?

- Как это ни странно, да. Впрочем, ничего странного. Когда человека глобально не любят, поверят любому бреду. Знаешь, что Маринка сказала? «Я всегда знала, что эта стерва только притворяется непорочной девой». Так что с этим, считай, дело улажено. Пусть какое-то время пройдет, все утихнет. Либо вернешься домой, либо еще что-нибудь придумаем. А пока давай подумаем насчет Никиты. Слушай. Предварительный план такой…

* * *

Телефон надрывался и мигал дисплеем. Никита смотрел на высветившийся номер и никак не мог решиться: нажать на отказ или на соединение. Звонила, причем уже второй раз, Евгения. В первый раз он так и не решился. Трубка проиграла «Ой да не вечер» три раза и обиженно смолкла. Может, поставить на этот номер фильтр? Но это не выход. Что, если ей нужна помощь?

А если его мобильник слушают? Предупредили ведь, что обмана не потерпят. Номер Евгении зарегистрирован на него, узнать это – раз плюнуть. Значит, он знал, как с ней связаться, но не сказал.

Наконец Никита решился. Нажав на кнопку соединения, он быстро сказал: «Перезвони Зурбинской» и отключился. Оставалось только надеяться, что Евгения догадается, что позвонить нужно на Светин номер.

Уютно устроившись в кресле, Света смотрела на телевизору комедию и заодно вязала Маше свитер. Ее телефон лежал на подоконнике. Надо было поторопиться.

- Здесь так душно, - сказал Никита, подходя к окну.

- Да, - согласилась Света. – Открой, пожалуйста, форточку.

Форточку Никита открыл и пошел обратно на кухню, прихватив Светин телефон с собой. Говорить ей о том, что звонила тетушка, он не собирался. Едва успел отключить звук, дисплей зажегся зеленым светом, трубка тихонько завибрировала, загудела, как сердитый майский жук.

- Слушаю, - Никита прикрыл дверь кухни.

- Никита, что случилось? Что там у вас вообще происходит?

- А что у нас происходит? – притворился дурачком Никита.

- Не знаю! – сердито буркнула Евгения. – Просто мне позвонил Костя, хотя я просила его звонить только в самом крайнем случае. Сказал, чтобы я непременно из Петрозаводска уезжала, побыстрее и подальше, желательно автобусом или автостопом. Откуда он узнал, что я в Петрозаводске? Я ему не говорила. Ты сказал? Зачем?

- Я тоже ему не говорил. Я вообще с ним не разговаривал. Ладно, скажу вам, что происходит. Вас, Евгения Григорьевна, старательно разыскивают. Только это не кто-то из наших. Это деловые партнеры вашей матушки. Им очень не нравится, что вы получите контрольный пакет.

- И что, они решили меня убрать? – помолчав немного, поинтересовалась Евгения.

- Не думаю, - дипломатично ответил Никита. – Они со мной разговаривали. Узнали по компьютеру через кассы, что вы уехали в Петрозаводск. Узнали, что я сам из Петрозаводска. Два и два сложили. Я им голову заморочил, дураком прикинулся еще большим, чем есть на самом деле. Они говорили, что вполне удовлетворятся, если вы просто согласитесь разделить свою долю между всеми родственниками. Но, думаю, это не совсем так. Или даже совсем не так. Им гораздо выгоднее элементарно вынудить вас отказаться от наследства в их пользу. В лучшем случае они купят у вас эти акции за смешную цену.

- Тогда зачем надо было сбивать меня машиной?

- Но вас же не сбили. Может, просто хотели напугать?

- А зачем нужно было перезвонить на Светин телефон? Честно говоря, я с трудом нашла ее номер. Он у меня на каком-то клочке был записан, как только не потеряла.

- Я боюсь, что мой телефон слушают, - вынужден был сознаться Никита.

- Все так серьезно?

- А вы думали! И если вам звонил Костя, значит, с ним тоже… побеседовали.

- Хорошо, я уеду, - вздохнула Евгения. – Деньги у меня еще есть, поселюсь где-нибудь в деревне, сниму комнатку. Только звонить вам уже не смогу. Разве что с почты.

- Значит, вы все-таки решили принять наследство?

- Да. Терпеть не могу, когда на меня давят.

- Но…

- Я вернусь, когда уже пройдет полгода. Причем постараюсь сделать это так, чтобы меня не поймали на пороге нотариальной конторы. А там… Пока у меня есть время подумать, что предпринять. Чтобы никто не смог вынудить меня отказаться от наследства.

Голос ее звучал жестко и уверенно, и Никита почти поверил, что это ей удастся.

Он включил в Светином телефоне звук, вернулся в гостиную, осторожно положил трубку обратно на подоконник и улегся с газетой на диван. Но не прочитал еще и десятка строк, как в голову пришла довольно неприятная мысль.

Если деловые господа взялись за это дело всерьез, то телефоны они наверняка прослушивают. И Костин тоже. Тем более если к нему уже приходили. А Костя звонил матери на трубку. Получается, теперь они знают ее номер. Следовательно, знают, что номер зарегистрирован на него. И что она ему звонила.

Последствия?.. Оставалось только молиться.

* * *

На следующий день Никита повез Свету с Машей в поликлинику. Маше назначили очередной курс процедур, болезненных и малоэффективных, но Света почему-то не сомневалась, что они необходимы, раз так сказал врач. Несмотря на то, что врачи говорили вещи разные, порою взаимоисключающие, она почему-то продолжала им наивно верить.

Места для стоянки рядом с поликлиникой не нашлось. Никита поставил машину за углом, на соседней улице, и вернулся. Он сел на лавочке в скверике, наблюдая за выходом. День выдался ясный и теплый. На солнышке слегка разморило, даже и не заметил, как его девицы вышли. Маша устала и капризничала. Она шлепнулась на скамейку и заявила, что никуда больше не пойдет.

- Посидите, отдохните, я машину пригоню, - предложил Никита, но не успел он отойти на несколько шагов, как их окликнула какая-то женщина.

- Это вы сейчас у физиотерапевта с девочкой были?

- Да, мы, - кивнула Света. – А что такое?

- Вы там что-то подписать должны. Врач забыл вам сказать. Вот, попросил вас догнать.

- Мань, посидишь минутку? – Света нетерпеливо затопталась на месте. – Я быстро, туда и обратно. А Никита за машиной пока сходит.

- Может, мне лучше с ней побыть?

Что-то Никите не нравилось. Он мог поклясться, что женщину эту уже где-то видел. Среднего роста, слегка полноватая, темные с проседью волосы, большие дымчатые очки. И толстенный слой пудры на лице. Рассмотреть ее повнимательнее Никита не успел, она сразу же повернулась и ушла в сторону поликлиники.

- Да ладно тебе, - махнула рукой Света. – Очень есть хочется. Пока я вернусь, пока ты машину пригонишь. Что может случиться? Светло еще, народу полно ходит.

- Да, Никита, иди. Я посижу, - поддержала ее Маша. – Так хорошо на солнышке.

Никита рассчитывал вернуться максимум минут через десять, но вышла неожиданная задержка. Выезд его «девятке» загородил нахально раскорячившийся «Опель». Хозяин, правда, скоро появился и рассыпался в извинениях, но на разъезд ушло немало времени.

Только он сел за руль и завел мотор, взвыл телефон:

- Куда вы пропали? – недовольно спросила Света. – Стою тут, как дура. И никто меня в поликлинике не ждал. Поднялась, а кабинет закрыт. Сказали, что врач уже ушел.

- Сейчас подъеду. А почему «вы»? Или ты уже меня на вы называешь? – усмехнулся Никита.

- Кит, что за шутки? – Светин голос дрогнул. – Я думала, Машка с тобой. Вернулась, ее нет.

- Может, отошла куда? – Никита почувствовал, как желудок наполнился колотым льдом.

- Что ты несешь? – она уже почти плакала. – Куда она может уйти на костылях?

Они, как безумные, носились по окрестным дворам, заглядывали во все подъезды, расспрашивали прохожих. Зашли в поликлинику – вдруг Маша соскучилась одна и отправилась туда на поиски Светы. Но никто девочку не видел.

- Надо в милицию позвонить, - размазывая по лицу тушь, всхлипнула Света.

И тут к ним подошел мужчина, гулявший в сквере с рыжим сеттером.

- Вы девочку ищете? – спросил он. – На костылях? Я ее видел. Она сидела на скамейке, потом к ней подошла какая-то женщина, что-то сказала, помогла подняться, подвела к тротуару. Там стояла белая машина, кажется, «шестерка». Они сели и уехали.

Света схватилась за сердце и мешком свалилась на скамейку. Жест мог бы показаться каким-то наигранным, если бы все не было так серьезно.

- Господи, я же ей столько раз говорила, что нельзя ни с кем никуда! – рыдала Света.

Никита, закрыв глаза, молился. Как и в тот момент, когда на него мчалась машина, между прочим, тоже светлая «шестерка», слов практически не было, одно только устремление к Единственному и Спасительному.

Открыв глаза, он увидел, что Света смотрит на него едва ли не с возмущением.

- Перестань! – сказал он резко и добавил, уже мягче: - Все обойдется, - и сам удивился своей внезапно появившейся уверенности в этом. Иначе просто не может быть!

Никита еще прикидывал, что лучше: звонить в милицию или самим ехать туда, как вдруг ожил телефон.

- Папа, что с мамой? – вопила в трубку Маша. – Она жива?

- Машенька, где ты? – Никита почувствовал, как ноги стали ватными, и шлепнулся на скамейку рядом со Светой, которая смотрела на него, раскрыв рот.

- Я дома. Ну, не дома, а у тети Иры, напротив. Та тетя, которая сказала, что маме надо вернуться в поликлинику. Она снова пришла и сказала, что мама упала и сильно ушиблась, что ее повезли на «скорой» в больницу, а ты поехал с ней. И они отвезли меня домой, даже подняться помогли. Я просила у них телефон, но они сказали, что у них нету.

- Кто это они, Машенька?

- Ну, тетя эта и ее муж. Так что с мамой?

- С мамой все в порядке. Она не в больнице, с ней ничего не случилось. Они, наверно, просто ошиблись. Мы тут тебя искали везде. Сейчас приедем домой.

Он пересказал услышанное Свете. Мелко всхлипывая, она уткнулась ему в плечо.

- Это что, шутка такая? Или?..

Никита не ответил, а про себя подумал, что, пожалуй, именно «или». Впрочем, это немедленно подтвердилось. Телефон снова завопил, нарисовав на дисплее цепочку прочерков: номер был подавлен.

- Никита Юрьевич, надеюсь, теперь вы поняли, что мы не шутим? – вкрадчиво прошептал невнятный женский голос. – Это было последнее предупреждение.

В ухо закололи иголки коротких гудков.

- Кто это был? – нервно спросила Света.

- Да, идиот какой-то.

Никита встал и пошел к машине, но Света догнала его и схватила за рукав куртки.

- Прекрати морочить мне голову! Все из-за этого чертового наследства и чертовой Вероники, которую Бессонов убил опять же из-за чертова наследства! Скажешь, нет? Я с самого начала знала, что все это плохо кончится. С того самого момента, когда ты с Димой ездил на кладбище. Тебя чуть не убили, но ты так и не успокоился! – Никита невольно усмехнулся, и Света завелась еще больше. – Я не это имела в виду. Ты понимаешь, что Машку украли из-за того, что ты влез куда не надо? Леша, надо думать, не так прост, вряд ли бы он все это в одиночку провернул. И это чудо, что с ней ничего не случилось. Все что угодно могли с ней сделать. Я Христом Богом тебя прошу, Никита, сиди ты на попе ровно, не лезь больше никуда. Хочешь, на колени встану?

- Не надо на колени, - он обнял Свету за плечи, притянул  себе. – Обещаю, больше ни во что не лезу. Думаешь, я не испугался?

- Хочется верить, - тяжело вздохнула Света, села в машину и полезла в сумку за пудреницей.

Никита завез ее домой и поехал ставить машину на стоянку. Он медленно шел по улице, пытаясь привести встрепанные нервы в порядок. Что тут скажешь, Света абсолютно права. И Алексей действительно тут не при чем. Его ведь предупредили, что за обман накажут? Предупредили. К кому теперь идти жаловаться? В милицию? Не смешите!

Ужасно хотелось курить, даже подташнивать начало. Чтобы справиться с соблазном, он начал думать о том, что Маша назвала его папой.

Может, случайно, от волнения? Она с самого начала стала называть его просто Никитой. Свете сначала это не слишком нравилось, но потом она махнула рукой: главное, чтобы отношения складывались хорошо, а уж как называть – не важно. А вот для Никиты как раз было важно. Он очень быстро полюбил эту спокойную, ласковую девочку, которая с таким недетским мужеством терпела свое увечье. Он жалел ее, волновался за нее и готов был все сделать, чтобы она почаще радовалась. Иногда он даже забывал, что это не его родной ребенок. Но Машин жизнерадостный вопль «Никита» словно отбрасывал его в реальность: она воспринимала его как угодно, но только не как отца.

И вот одно только ее слово – «папа»…

От мысли об этом сладко щипало в носу.

Но когда он пришел домой, Маша и виду не подала, что нечто в их отношениях изменилось. Правда, она теперь к нему вообще никак не обращалась. Он тоже решил не форсировать события.

Поздно вечером, когда Света уже спала, а Никита пил на кухне чай – была у него такая привычка, заполночь пить в одиночку чай, - из коридора донесся шум. Он выглянул и увидел Машу, которая осторожно пробиралась к кухне. Она шла без костылей, держась за стену и пыхтя от усилий.

- Что ж ты не позвала, Машуня? – Никита подхватил ее. – Тебе в туалет?

- Нет, я к тебе.

Он посадил девочку на диванчик, сам сел напротив на табуретке.

- Чаю хочешь?

Маша покачала головой.

- Нет. Знаешь… Я тебя сегодня по телефону папой назвала…

Никита закусил губу и замер. Вот сейчас она скажет что-то вроде: «Это случайно так вышло». Но Маша вздохнула и тихонько спросила:

- Можно?

- Что можно? – глупо переспросил Никита, боясь поверить.

- Можно называть тебя папой? Я знаю, папа настоящий только один. Но ты же мне совсем как папа. Даже, может, наверно, лучше.

Никита проглотил колючий комок, сел рядом с Машей. Она порывисто обняла его за шею, и он вдохнул ни с чем не сравнимый детский запах, такой беззащитный, такой родной… Закрыв глаза, чтобы не пустить на волю предательские слезы, он благодарил Бога за все и поэтому совсем не удивился, когда Маша сказала:

- Знаешь, пап, я, когда в этой машине ехала домой, я все Бога просила, если Он на самом деле есть, то пусть с мамой ничего страшного не случится. Наверно, действительно есть.

* * *

В субботу утром выяснилось, что запас продуктов на критической отметке и надо срочно его пополнить. Никита предложил съездить на оптовый рынок. Света заколебалась. Доверить ему такое ответственное дело она не решалась. Не потому что он был туп в хозяйственных вопросах и покупал вместо риса перловку, а потому что подходил к делу творчески. То есть приобретал в отсутствие хорошей курицы камбалу, а вместо сомнительного творога – плавленый сыр, что Свету категорически не устраивало. С другой стороны, серьезные закупки требовали тягловой силы. Сама она машину не водила и категорически отказывалась учиться, ссылаясь на неважную координацию движений. Значит, хочешь не хочешь, а Никиту надо брать с собой. Но оставлять Машу одну после случая в сквере она не решалась. Выходило только одно – потратить как минимум полдня на несколько рейдов по близлежащим ларькам и магазинам.

Но тут заныла сама Маша, выпрашивая фигурный мармелад, который продавался только в одном ларьке на оптовке.

- Возьмите меня с собой, я посижу в машине, - упрашивала она Свету. – Пап, ну скажи ты ей!

Никита, которого от каждого ее «пап» бросало в легкий озноб, не мог ей отказать.

- Свет, да ладно тебе, - осторожно начал он. – Не будешь же ты теперь всю жизнь рядом с ней сидеть. Закроем ее в машине, Конрада тоже возьмем.

Маша благодарно ему улыбнулась и потерлась щекой об рукав. Света нахмурилась:

- Ты, Кит, поосторожнее! Она сядет тебе на шею и поедет, свесив ноги. А машину твою вскрыть – нефиг делать. Ладно, Муся, так и быть, будет тебе мармелад, - все же решилась она. – Останешься дома, а мы поедем на рынок. Постараемся побыстрее. Только учти, к двери не подходить, к телефону тоже. Все ушли на фронт! Нет, телефон я рядом с тобой поставлю, смотри на определитель. Бери трубку, только если мы звонить будем.

Тем не менее, Света нервничала и торопилась, не выбирала, а покупала первое попавшееся. Каждые десять минут вытаскивала из сумки сотовый и звонила домой, чтобы убедиться: там все в порядке. Никиту это начало раздражать. Ему казалось, что Света перегибает палку, но тут он вспомнил, как они бегали по дворам и подъездам, разыскивая Машу, и промолчал.

- Все, поехали домой! – скомандовала Света.

- А охотничьи колбаски?! – возмутился Никита. – А обезглавленный кальмар?

Она посмотрела на него, как на Лаврентия Виссарионовича Пиночета, и даже не удостоила ответом. Вздохнув, Никита подумал, что лучше не усугублять.

Всю дорогу домой Света молчала и теребила пояс плаща. Ее нервозность передалась и Никите, он вел машину резко, совсем не в своей обычной манере, и так же резко высказывался в адрес многочисленный «ездюков», которые буквально заполонили город.

Вот наконец и дом. Вытащив из лифта тяжеленные сумки, они подошли к своей двери. И тут…

- Стой! – Света схватила его за рукав. – Слышишь? – прошептала она.

Откуда-то доносился собачий вой, заунывный, с невероятными переливами, переходящий в короткие взлаивания. Он был точь в точь как тот, в Требнево, в ту ночь, когда умерла… когда убили Веронику.

- Это же Конрад! Господи, Машка!

Света стояла, вцепившись в ручку двери, ведущей к мусоропроводу. Ее лицо стало странно серым, совсем как плащ. Никита поставил сумку на пол и достал из кармана ключи.

- Кит, мне страшно!

- Что это?

Из-за двери донесся звонкий детский смех. Собака перестала выть. Вот Маша сказала что-то, какое-то короткое слово, и Конрад  залился снова. Света глубоко вздохнула, взяла у Никиты ключи и открыла замок.

- Мам, пап, идите сюда скорее! – закричала из комнаты Маша, когда они вошли в прихожую. – Слушайте!

Конрад сидел на ковре, широко расставив передние лапы и преданно смотрел Маше прямо в рот.

- Пой! – приказала она.

Пес закрыл глаза, задрал голову и самозабвенно завыл, покачиваясь из стороны в сторону. При этом он переступал лапами, словно исполнял диковинный танец. Никита с недоумением посмотрел на Свету, потом на Машу.

- По телевизору был какой-то фильм старый, и там песню пели. И такие слова были в припеве: «Пой песню, пой!» Коня как услышал, так и начал выть. Только перестанет, а тут опять припев. Ну, он опять воет. А потом я уже ему говорю: «Пой!». Он и поет. Здорово, да? Мам, а откуда он этому научился?

- Ну да, конечно! – кивнула головой Света. – Теперь я вспомнила. Это дядя Паша, Димин отец, его научил. Давным давно, Конрад еще совсем щенком был. Он, Конрад, я имею в виду, а не дядя Паша, очень скучал, когда бабушка уезжала, и всегда выл. Тогда тетя Настя еще была жива, и они с дядей Пашей какое-то время жили на даче. Вот он и начал Конрада подкармливать всякими вкусностями, когда тот выл, и давал команду «Пой!». Мы еще так смеялись, когда Конрад научился выть по команде. Но ведь прошло лет десять, не меньше. Как же он не забыл до сих пор, а?

- Бывает, - пожал плечами Никита. – Если собака хорошая, она всю жизнь команды помнит, которым ее в детстве научили. Даже если много лет прошло. У нас была на заставе овчарка Лада, ее один боец научил по команде «Кури!» вытаскивать зубами сигарету из пачки. Потом он дембельнулся, собака осталась. Когда она стала старая, ее один прапор себе забрал. Я уже в другом месте служил, а на ту заставу по делу приехал, зашел к Михалычу в гости. Сидим, водочку пьем, он мне пачку протягивает: «Кури!». Вдруг Ладка вылезает из-под стола, пачку у него выхватывает, достает сигарету и сидит с ней в зубах, как будто ждет, когда ей прикурить дадут. Михалыч так и упал – он бойца этого не застал и не знал, что Ладка такой фокус умеет делать. Так что тут как раз ничего странного нет. Странно другое. Кто же это Конраду командовал петь на бабушкином юбилее? Алексей был вместе с нами в доме. Да и все остальные тоже. Хотя… - Никита взволнованно заходил по комнату взад-вперед, едва не отдавив Конраду лапу. – Он ведь прекрасно мог записать команду, к примеру, на диктофон и спрятать его рядом с будкой. Или в будке.

- А кто его включил, по-твоему? – Света присела на диван рядом с Машей, которая смотрела на них восторженно блестящими глазами. Она уже вытащила из сумки пакет с мармеладом и поедала зеленого зайца.

- Может, дистанционно, есть такие, с пультиком. Но скорее всего, просто рассчитал, сколько на кассете надо пустого места оставить.

- Тогда он мог и колокольный звон на кассету записать. Помнишь, он очень тихо звучал, за ветром едва слышно было.

Никита посмотрел на Машу, которая даже рот от внимания приоткрыла, забыв про мармелад, и потащил Свету на кухню. Девочка протестующе завопила, Конрад тоже недовольно заворчал, но на них просто не обратили внимания.

- Знаешь что получается? – Света села на табуретку и начала расстегивать полусапожки. – Что Маринка с ним заодно.

- Почему?

- А откуда, по-твоему, он узнал, что Конрад умеет «петь» по команде? Кто ему мог сказать?

- Да кто угодно, - возразил Никита. – Как ты себе это представляешь? Приходит себе Леша домой и говорит: так и так, дорогая жена, твоя невестка - или кем там она ей приходится? - от меня немножечко забеременела, надо ее убрать по-тихому, чтобы не мешалась.

- Вот уж не знаю, Кит, но кто угодно ему сказать не мог. Потому что этот кто угодно сразу бы обо всем вспомнил, как только Конрад завыл.

- Та же самая Марина ему могла об этом просто так рассказать. Давным давно. Равно как и семейную легенду о колоколах, свечах и умирающих потаскухах. А он мог запомнить и использовать. Ладно, не суть важно. Главное, становится поменьше мистики. Ты же знаешь, не люблю я это. Свечи еще…

Света в задумчивости кусала ноготь, что-то вспоминая.

- Я могу ошибиться, - неуверенно начала она, морща лоб. – У бабушки была такая книжка, атеистическая. Не помню, как называется, толстая, в оранжевом переплете. Дедушка ее потом выкинул, а бабушка страшно ругалась, потому что положила в нее сто рублей. Так вот, я ее как-то в детстве листала, и там было что-то про огонь, который на Пасху сам зажигается в Иерусалиме.

- Не на саму Пасху, а в Великую Субботу, - поправил Никита. – Это называется Благодатный Огонь, он каждый год сходит в часовню Гроба Господня по молитвам православного патриарха. Представляю, что об этом было написано в вашей оранжевой атеистической книжке.

- Там было написано, что фитили свечей мажут каким-то особым фосфором, и они сами загораются.

- Вот глупость-то! – оскорбился за Благодатный Огонь Никита. – Хотя… Не такая уж и глупость. Нет, про Благодатный Огонь – глупость, а вообще… Белый фосфор реагирует с кислородом воздуха и действительно загорается. Только вот он загорается почти мгновенно. А вот если сверху покрыть чем-нибудь летучим, что будет постепенно испаряться, тогда да, свечи могут загореться в нужный момент вроде как сами. Надо только рассчитать скорость испарения.

-  Знаешь, для этого надо быть изрядным химиком. Чтобы так точно рассчитать время. Ведь свечи должны были гореть в тот момент, когда кто-то зайдет в пустую, запертую часовню.

- На самом деле, все не так сложно, - возразил Никита. – Такие свечи горят не меньше часа, а то и больше. Изрядный запас времени. Наверно, труднее было скоординировать все вместе: свечи, погасшее электричество, кассету с записью. Не забудь еще про свечу на чердаке, она тоже горела. Меня только удивляет, зачем так сложно. Просто шизофрения какая-то. Ведь чем сложнее, тем легче проколоться.

- Ну, есть такие люди, - Света начала выкладывать покупки на стол. – Им интересен сам процесс.

- Вот я и говорю, шизофрения. Ладно, как бы там ни было, а от этих догадок никакой пользы. Свечи давно сгорели, диктофон мы все равно не найдем, а то, что Конрад «поет» по команде, - так это ничего не доказывает. Нет, надо что-то посолиднее найти.

- Ты опять? – Света с досады так швырнула пакет с пшеном, что он порвался, крупа ручейком потекла на пол. – Кит, брось ты это, я тебя прошу! Ну чего ты добьешься? Тебе мало еще? Ладно, если только тебе шею свернут, но про нас с Машкой ты хоть немного думаешь?

Нельзя сказать, чтобы Никите очень понравилась сентенция «ладно, если только тебе шею свернут», но все же он Свету понимал, поэтому решил не обижаться. Тем более, она была права. Ну, на девяносто девять и девять десятых. Правда, оставалась еще одна десятая, которая просто не давала плюнуть и забыть. И что же это такое? Упрямство или наоборот – здравый смысл? Но ведь похищение Маши не связано с Алексеем, все дело в Евгении. В какой противный клубок все сплелось.

* * *

- Эй, мужик, дай закурить!

Алексей вздрогнул и обернулся.

Во дворе, как всегда, было темно, хоть глаз коли. Фонари традиционно не горели. Еще не совсем облетевшие кроны деревьев, посаженных по периметру, скрывали окна первых этажей, а света с верхних не хватало, чтобы как следует осмотреться. С превеликим трудом он разглядел стоящую у подъезда машину нездешних очертаний. Внутри, за опущенным стеклом, угадывалось нечто темное. И, между прочим, виднелся огонек сигареты.

Вяло удивившись последнему обстоятельству, Алексей буркнул: «Не курю!» и прибавил шагу. До подъезда оставалось всего несколько метров, когда путь ему преградил громоздкий силуэт.

- Не куришь, гришь? А это что?

Из его кармана резко выдернули пачку сигарет. Пачка эта стремительно понеслась ему в лицо, но Алексей успел перехватить руку. И не просто перехватить, а слегка повернуть. Но от этого «слегка» раздался основательный хруст. Силуэт взвыл и, виртуозно матерясь, рухнул на колени. Из машины спешно выбрались еще двое.

Алексей отступил к стене дома, чтобы не напали сзади, быстро огляделся, не найдется ли поблизости чего-нибудь подходящего для обороны, но в круге тусклого света ничего дельного не отыскалось. Оставалось надеяться только на свои руки и определенные навыки.

Справиться ними удалось до смешного просто. То ли это были тупые быки, полагающиеся на массу, то ли никак не ожидали от него такой прыти. Бежали мужики примерно с одинаковой скоростью, парочкой, но все же на некотором расстоянии друг от друга. Алексей нырнул им навстречу, проскользнул между ними, абсолютно синхронно вскинув вверх руки. Как в школьной задачке – встречные скорости сложились. Удар пришелся тому и другому по горлу и прочно вывел обоих из строя. Он не стал интересоваться, выбиты ли у них кадыки или что-то еще можно починить. Рванулся в подъезд, потирая на ходу запястье, уже и вздохнул с облегчением, не подумав, что внутри тоже могут ждать.

Света на лестнице не было. Алексей на секунду остановился, но с улицы донесся какой-то шум, и он решился. Но не успел преодолеть и полпролета – на голову обрушилась вся вселенная разом, и стало еще темнее…

Было все так же темно, и он даже подумал, что ослеп, но тут вспыхнул огонек зажигалки, яркий, как атомный взрыв. Лезвие ножа в нем сверкало, притягивало взгляд, завораживало. Рука, держащая нож, медленно переместилась, холодный металл коснулся горла. Алексей даже не пытался сопротивляться, и так было понятно – бесполезно.

- Прости, сучонок, но придется тебя немножечко убрать, - проскрежетал мерзкий до тошноты голос. – Ты нам всю музыку испортил.

- Какую еще музыку? – просипел Алексей, чтобы потянуть время. На самом-то деле он нисколько не сомневался, что все из-за наследства.

- Денежек чужих захотелось? Жадный, да? Таблеток тебе надо от жадности, да побольше.

- Подождите!

Комбинация в мозгу провернулась мгновенно.

Сделать все так, как задумано, уже не удастся. Тут уж не до жиру, в живых бы остаться. Но есть еще шанс не только остаться при своих, но и подзаработать. Только надо быть поубедительнее.

- Ну что еще?

Лезвие скользнуло чуть наискось, разрезая кожу, почти безболезненно. Вниз потекло теплое, пахнущее отвратительно сладко. Такой же отвратительно сладкий был привкус и у паники, которая мгновенно затопила его. И все же Алексей сумел взять себя в руки.

- Слушайте! Я могу вам помочь.

- Ха!

- Нет, правда. Вам ведь Васильева мешает? Ну, что она получила все материно дело. Так?

- Ну, - нехотя буркнул по-прежнему невидимый обладатель скрежещущего голоса.

- Если вы ее просто убьете, акции разделят поровну между двумя ее братьями. А вам это не выгодно. Если вы заставите ее отказаться от наследства в пользу всех других наследников, это уже проще, но все равно хлопотно. А я знаю, как сделать так, чтобы она наследство приняла, а потом с радостным визгом передала все вам.

- Гонишь! – без тени сомнения заключил голос.

- Подожди! – остановил его другой, низкий, рокочущий. – Вот с этого места поподробнее.

- А что подробнее? – Алексей едва сдержал дрожь: неужели клюнули?! – Просто я знаю кое-что. Кое-что такое, что может ее заинтересовать. Честно говоря, сам хотел этим воспользоваться, но раз уж так вышло…

- Что ты знаешь, гнида?

- Не скажу! – уперся Алексей.

- Ну и хрен с тобой.

- Ну и пожалуйста. Только не пожалейте потом.

Сердце выдало барабанную дробь. Несколько секунд тишины, потом раздалось попискиванье мобильника: кто-то набирал номер.

- Палыч, тут небольшое осложнение. Этот хрен с горы заявил, что может помочь нам разложить Васильеву на акции. Может, не врет?.. Везти в офис? Лады.

Ему связали руки, заклеили рот скотчем и выволокли из подвала. Машина стояла у самого подъезда. Неподвижных туш поблизости не наблюдалось: то ли унесли, то ли сами очухались.

Тот, с голосом, похожим на лязг металла о металл, оказался маленьким здоровячком в длинной кожаной куртке. Он предупредительно открыл дверцу машины, и Алексея впихнули в салон, где уже сидел звонивший начальству – среднего роста, худощавый, со стрижкой бобриком.

Было уже довольно поздно – вообще-то он возвращался домой от Анны, когда на него напали. Во-первых, она еще была нужна, а во-вторых, все-таки опасно было рвать с ней слишком резко. Кто его знает, на что способна обиженная баба. Вернее, наоборот, это очень хорошо известно: на все самое худшее, что только можно вообразить. Сколько  он пробыл в подвале, оставалось только догадываться. Судя по пустынным улицам, было уже  заполночь.

Его привезли к вычурному дому на Кирочной с ярко освещенным крыльцом. Охранник в камуфляже распахнул дверь, Алексея потащили через просторный холл, потом по мраморной лестнице на второй этаж. Коридор, другой. А вот и кабинет, хозяин которого, пожилой мужчина с раздражающе идеальным пробором, курит, глядя в окно.

На шум он обернулся, махнул рукой в сторону кресла, куда Алексея и толкнули. Он шлепнулся неловко, сполз, попытался подняться, но не вышло.

- Развяжите, - брезгливо дернув губой, приказал… кто? Как его называть-то, усмехнулся про себя Алексей. Шеф, босс, пахан, начальник? Да не все ли равно. Пусть будет босс. Под его пиджаком мелькнули широкие подтяжки. У Алексея когда-то были такие, именно с надписью «BOSS».

- Ну, молодой человек? – Босс присел за стол и начал постукивать пальцами по краешку. – Я вас внимательно слушаю.

- А что я буду с того иметь? – нахально поинтересовался Алексей, потирая саднящий от содранного скотча подбородок.

- То есть?

- Ну, какой мне интерес помогать вам? Материальный я имею в виду.

- Вы остались в живых. Пока. Горлышко не болит, нет?

Алексей сделал вид, что не заметил издевки. Дотронулся до пореза с запекшейся кровью.

- Не болит, но промыть не мешало бы. А то инфекция попадет.

- Успеется. Скажите, вы так дешево цените свою жизнь? Ведь еще не поздно передумать.

- Пожалуйста, - Алексей пожал плечами. – Возитесь с ней сами. Только учтите, вы ее плохо знаете. Она упертая, как баран. Да к тому же ее еще найти надо.

- А вы что, знаете, где она? – насторожился Босс.

- Нет. Но в этом нет нужды. Сама объявится.

Босс поцокал языком, покатал по столу дорогой «Паркер» с золотым пером.

- Сколько?

- А сколько не жалко? – осторожно спросил Алексей.

- Десять тысяч устроит?

- Монгольских тугриков?

- Американских долларов.

- Не смешно! – обиделся Алексей. – Припишите нолик.

- Наглость – второе счастье, - усмехнулся Босс. – Фильм «Место встречи изменить нельзя» помните? Откроем счет, положим на него… тридцать тысяч, отдадим вам карточку. Устроит?

- А где гарантия, что вы меня не обманете?

- А где гарантия, что вы нас не обманете?

- Моя жизнь, - с дурным пафосом заявил Алексей. – А как насчет вас?

- Caveat emptorium. Что значит, качество на риске покупателя.

- Ну нет, - Алексей демонстративно закинул ногу на ногу и скрестил руки на груди. – Меня это не устраивает.

Босс добродушно расхохотался.

- Миленький, да вы шутник. Теперь у вас просто выхода другого нет.

- Это почему еще?

- Слушай, парень, - Босс перестал смеяться, похоже, цирк ему надоел. – Ты идиот или прикидываешься? Между прочим, людям моим указания тебя убивать не было, только попугать, чтобы обосрался по самые уши. Что ты и сделал. И сам себя перехитрил. А вот теперь… Теперь тебе деваться некуда. Ты достанешь нам Васильеву и принесешь на блюдечке с голубой каемочкой. В противном случае – что называется, кирдык. Видишь ли, мы без тебя как-нибудь обойдемся, пусть даже себе в убыток. А вот тебя отпустить – не резон. Мало ли как ты нам еще помешать можешь. Поэтому все сделаешь, как надо. И получишь тридцать тысяч. В принципе, я мог бы тебе ничего и не платить, но так уж меня приучили, что всякий труд должен быть должным образом оплачен.

9.

В воскресенье Никита повез Машу в церковь. Она сама попросила взять ее с собой. Света улыбнулась обычной виноватой улыбкой и осталась дома. Никита беспокоился, что Маше будет тяжело, но все устроилось наилучшим образом. Бабушки-свечницы засуетились, мигом притащили скамеечку, расчистили место у стеночки. Всю службу Никита поглядывал на нее – Маша сидела, широко распахнув глаза и приоткрыв рот, неловко крестилась. А как она следила за детским хором на клиросе!

Когда служба закончилась, Никита подвел Машу к отцу Максиму за благословением и хотел было потихоньку улизнуть, но не вышло.

- Никита, подождите минутку, я хочу с вами поговорить, - остановил его священник.

- Отведу Машу к машине и вернусь, - кивнул он, пытаясь скрыть, что не слишком этого жаждет.

Никита посадил Машу на заднее сиденье, вручил ей «Детскую библию», которую она потребовала, а он с удовольствием купил в церковной лавке. Тщательно запер машину и пошел обратно, стараясь не думать о том, что сказала бы Света, узнав, что он оставил Машу одну.

- Как ваши дела? – спросил отец Максим, когда они сели вдвоем на лавочку, подальше от глаз любопытных вездесущих старушек. – Продвигается расследование?

Никита и хотел этого разговора – и боялся его. Почему, он и сам не мог понять. Духовника он выбрал стремительно, едва ли не в свой самый первый приход в эту церковь. Словно кто-то толкнул его: вот он. Внешне ничем не примечательный, невысокий, худощавый, лет пятидесяти, с короткой черной бородой, густо пронизанной сединой, и печальными темными глазами. Священник говорил проповедь, что-то укорительное, но спокойное, не гневное. И Никите показалось, что он смотрит на него и говорит о нем – так все попадало в точку. Да, вот такой он и есть – малодушный, сомневающийся, невежественный, но при этом самодовольный и самоуверенный. После службы Никита подошел к священнику, задал какой-то вопрос. Завязался длинный, неспешный разговор. С тех пор по всем важным вопросам он непременно советовался с отцом Максимом, которому доверял безгранично. И поэтому такое нежелание разговаривать о последних событиях было, по меньшей мере, странным.

Вздохнув глубоко, Никита начал рассказывать. О нападении в Озерках, о разговоре в офисе Серого и об угрозах, о похищении Маши. О своей уверенности в том, что он вычислил убийцу, и о том, что уверенность эту он ничем не может подкрепить – ну нету доказательств.

Священник молчал, слегка нахмурившись. Никита тоже замолчал. Небо тоже хмурилось, начал накрапывать дождь.

- Что-то меня во всей этой истории смущает, - наконец нарушил молчание отец Максим. – Честно говоря, не знаю что. Ваша уверенность… Все, что вы говорите, вполне логично и убедительно, но… Не знаю, не знаю.

Никита почувствовал раздражение. Видимо, бывают такие ситуации, когда полагаться надо только на себя. На себя?! Он что, совсем рехнулся? Или не знает, на кого надо полагаться?

Наваждение схлынуло.

- Что вы намерены делать? – тихо спросил отец Максим.

- Не представляю. Идти в милицию? Оставить все как есть? Подождать, как будут события развиваться? Спровоцировать его, заставить выдать себя? Я думал о последнем.

- Я полагаю, вы догадываетесь, какой совет я могу вам дать.

- Догадываюсь, - вздохнул Никита. – Молиться, молиться и еще раз молиться.

- Не ерничайте. Вам это не к лицу, - сурово одернул священник. – Если вы хорошо подумаете, то поймете, что необдуманными действиями поставите под удар и себя, и свою семью. Это не дешевый детектив, это жизнь, в которой все взаимосвязано.

Что-то в этом духе говорила и Ольга. Как будто он и сам этого не понимал.

- Никита, обещайте мне, что подождете хотя бы несколько дней. Почему-то мне кажется, все должно скоро разрешиться. Мне не хотелось бы, чтобы вы ошиблись. А это не исключено.

* * *

Слова священника не давали Никите покоя. Казалось бы, какая может быть ошибка. Но… Ведь были же, были кое-какие детали, которые никак не находили объяснения. Никита пытался объяснить их своей недостаточной осведомленностью. А так ли это?

Дима наконец-то пришел в себя. И не просто пришел в себя, а чувствовал себя вполне сносно. Никита звонил в институт, и его заверили, что через пару дней Диму переведут в обычную палату, и тогда его можно будет навестить. У него имелись кое-какие вопросы к Светиному двоюродному брату. Он обещал отцу Максиму не предпринимать в ближайшее время никаких активных действий, но визит к Диме вряд ли можно было расценивать как активные действия.

Бездействие угнетало. День, второй, третий… Ничего не происходило. Он вышел на работу, мотался по объектам, общался с клиентами, которые по большей части, сами не знали, чего хотят.

Вечером позвонила Марина. Разговаривала с ней Света, вернее, не столько разговаривала, сколько пыталась вставить слово, но безуспешно.

- Ничего не понимаю, - сказала она растерянно, положив трубку. – Она ревет белугой и толком ничего не может объяснить.

- Да в чем дело-то? – рассердился Никита.

- Лешка пропал.

- Как пропал?

- А фиг его знает. Не пришел с работы. Она начала в банк названивать, оказалось, что его там и не было. Позвонил, предупредил, что задержится, но так и не появился. Она боится, что он к бабе какой-нибудь сбежал.

- Ну и глупо. Если б он сбежал к бабе, то взял бы какие-нибудь вещи и тем более не стал бы усложнять дела на работе, там он и так на плохом счету. Слушай, а почему она тебе-то позвонила? Я понимаю, друзьям его, родственникам, сослуживцам. Или своим близким подругам поплакаться.

- Да какие там у нее подруги! Была одна, еще с училища, так рассорились. Маринка же Лешку ревновала ко всему, что движется. И не движется тоже. А мне она позвонила со шкурным интересом – вдруг ты чем поможешь.

- А чем я могу помочь? – удивился Никита. – Пусть в милицию звонит.

- Во-первых, в милиции заявление о пропаже принимают через трое суток. А во-вторых, Кит, кто везет, на том и едут. Это я про тебя. Кстати, тебе это разве не интересно?

- Ты же мне категорически запретила шевелиться в этом направлении.

- А разве я тебе предлагаю шевелиться?

- Странная ты, Светка, - усмехнулся Никита. – Сама же меня провоцируешь.

Света надулась и ушла на кухню. Никита сделал звук телевизора потише и задумался. Как бы сделать так, чтобы и на елку влезть, и зад не ободрать? Евгения обещала больше ему не звонить, значит, с этой стороны обострений быть не должно. По поводу Алексея он обещал ничего не предпринимать. И Свете, и батюшке. Но батюшке обещал подождать всего несколько дней. Несколько дней прошло. Может, этого события, то есть исчезновения Алексея, и надо было подождать? Света? Она сама не знает, чего хочет, честное слово.

Никита покосился в сторону кухни, словно жена могла услышать его мысли.

Марина боится, что Алексей ушел к другой женщине. Это вряд ли. Но эта самая другая женщина вполне может знать, где он прячется. А другой женщиной, если хорошо подумать, вполне может быть Анна. Никита ни капли не сомневался, что «похищения» Артура и Маши, хотя они и в одном стиле, все же из разных, так сказать, опер. Если взять за основу, что за первым стоит Алексей, а не мафиозная команда Серого, то Анна должна быть с ним заодно.

- Пора Конрада вывести, - сказал он в пустоту.

Конрад приподнял голову с ковра, на котором сладко дремал, и скорчил брезгливую гримасу: мол, иди-ка ты, хозяин, сам гуляй по такой погоде. На улице с утра шел дождь, то едва морося, то переходя в настоящий ливень с порывистым ветром.

- Пойдем, пойдем, ленивец, а то надуешь в коридоре, - легонько пнул его Никита.

Он быстро оделся, пристегнул к ошейнику упирающегося пса поводок и потащил его к лифту. Конрад смотрел на него с укоризной: эх ты, хозяин! Спустившись вниз, Никита спустил собаку с поводка и вытолкнул из подъезда, а сам остался стоять под козырьком. Взглянув на него, как на последнего предателя, Конрад нехотя потрусил к ближайшему дереву.

Никита достал из кармана телефон и позвонил Виктории – без особой надежды, поскольку по времени она должна была быть в театре. Но Виктория отозвалась почти сразу.

- Але-у? – пропела она томно.

Никита попросил телефон Анны.

- А что, Светка не знает? – удивилась Виктория.

- Я не из дома. А у Светки телефон выключен, - Никита подумал, что, вроде, врет, а получается правда, он ведь и на самом деле не из дома звонит, и телефон у Светы действительно выключен.

- Пиши, - Виктория продиктовала ему номер и, подумав, добавила: - Только учти, это домашний, сотового у меня нет. А дома она не живет.

- Почему?

- Да потому что Галка застукала ее с хахалем, и Анька ушла. Наверно, к этому самому хахалю и ушла.

- Откуда ты знаешь?

- Андрюшка сказал. Он звонил Валерке, просил для кого-то контрамарки в театр. И сказал, что Анька пришла к нему, в растрепанных чувствах, просилась на постой, а потом ей на трубку кто-то позвонил, она его послала, ну, Андрея, в смысле, и ушла.

- Как ты думаешь, Галя его знает?

- А я почем знаю? – возмутилась Виктория. – Я с этой мымрой вообще не дел не имею.

Что-то настойчиво тыкалось ему в ногу. Пряча телефон в карман, Никита опустил глаза и увидел, что это Конрад. Он стоял рядом и нетерпеливо бодал его головой, всем своим видом показывая, что все необходимые дела им сделаны, пора бы и до дому, до хаты.

* * *

Весь следующий день Никита пытался дозвониться до Галины, но трубку никто не брал. Сорвавшись с работы раньше времени, он поехал к ней домой и долго звонил в дверь, пока из соседней квартиры не высунулась древняя старушонка.

- Так нет никого, милый! – просветила она недалекого мужика, который никак не мог это понять. – Аня где-то в другом месте живет, а Галя в церкви, на службе.

- А где церковь, не подскажете?

- Да тут пешочком, минут двадцать. Как выйдешь со двора, сначала по улице направо до конца, а потом через пустырь напрямки. Там увидишь. Можно и на маршрутке, только они ходят редко.

Бабка нырнула в свою квартиру, бурча себе под нос, впрочем, довольно громко:

- Неужели у Гальки мужик нашелся? С ума сойти!

Пешочком Никита, разумеется, не пошел, а на машине добрался минут за десять, поскольку пришлось дать крюка в объезд пустыря. Церковь была новая и, надо сказать, довольно неказистая, словно построенная на скорую руку. На белой штукатурке выделялись некрасивые разводы, а позолоченные главки были какие-то тусклые. Кругом лежали кучи строительного мусора, валялись кирпичи и доски. На паперти сиротливо мок под дождем мешок цемента.

Перекрестившись, Никита зашел вовнутрь. В темноте кое-где горели свечи. Молоденький мальчик-служка в стихаре не по росту читал Шестопсалмие, запинаясь, пропуская слова и безбожно перевирая ударения. Прихожан Никита насчитал десятка полтора, не больше. Служба была будничная, рядовая, поэтому Галин хор пел на клиросе, слева от Царских врат. Если, конечно, это можно было назвать хором.

Презрев неписаные правила, на скамейке сгрудились две бабушки в белых платочках, девица в слишком короткой для певчей юбке и абсолютно лысый толстячок пенсионного возраста. Они зевали и шушукались. Галина, все в том же сером платье, в котором была на бабушкином юбилее, стояла чуть поодаль и при свете маленькой лампочки следила за чтецом по Часослову, свирепо гримасничая при каждой ошибке.

Наконец мальчишка закончил, громко, с облегчением вздохнул и убежал в алтарь, наступая себе на подол. Хор лениво встал и под Галино дирижирование затянул по слогам ектенью: «Гос-по-ди, по-ми-луй!». Невыразительный голос регента совершенно потерялся среди старческих альтов, откровенно противное сопрано девицы в короткой юбке резало слух, а толстячок, прикрыв глаза, самозабвенно пел в свое удовольствие то жидковатым басом, то тенором.

Никита давно заметил, что есть храмы, из которых не хочется уходить, а есть такие, в которых трудно выстоять даже десять минут. Он не знал, от чего или от кого это зависит: от тех, кто строил, или кто служит, или кто в них молится, но зато твердо знал, что в этот без крайней необходимости не придет больше никогда в жизни.

Он подошел поближе к клиросу – так, чтобы лучше видеть Галину. Он вспомнил Светин рассказ о том, как в церковном хоре пела их прабабушка, и о том, что именно в церкви увидел ее впервые злосчастный Константин Захарьин.

Где-то ближе к «Взбранной Воеводе» Галина наконец Никиту заметила. Вскинула удивленно брови, слегка кивнула. После службы он дождался ее, предложил подвезти. Галина молча пожала плечами и пошла за ним к машине. Никита всей кожей, сквозь свитер и куртку, чувствовал, как пристально им смотрят вслед.

- И ты туда же?  - скривилась Галина, когда он спросил ее о матери. – Тебе она тоже понадобилась?

- Лично она лично мне не нужна, - оборвал ее Никита. – Так ты знаешь, где она?

- Не знаю и знать не хочу.

- Скажи, это правда, что ты… что она…

- Что я застукала ее в койке с мужиком? – фыркнула Галина. – Правда. Только если бы это был просто мужик, я бы еще кое-как стерпела. В конце концов, она уже вполне взрослая тетенька, а на мои взгляды ей глубоко наплевать. Ладно, тебе скажу, так и быть. Это был Маринкин муж. Я ей даже и не говорила ничего. Ну, почти. Она сама психанула и убежала. А потом ко мне пришел этот… извращенец и такого наговорил, такого наугрожал. Даже повторять противно. Ну, чтобы я молчала. Так что не выдавай, а то он, по-моему, совершенный псих.

- Слушай, а как мне все-таки ее найти?

- Скажи, зачем.

Поколебавшись, Никита все-таки признался – все равно это ведь скоро станет всем известно:

- Бессонов пропал. Может, она знает, где он.

- Как это пропал? – не поверила Галина. – Такое не пропадает.

- А так. Ушел на работу, но на работу не пришел.

- А тебе это зачем?

- Марина с ума сходит. Заявление в милицию не принимают еще. Вот она и попросила помочь.

- А тебе что, больше всех надо? – зло сощурилась Галина.

- А как насчет любви к ближнему?

- Ой, да хватит тебе. Ладно, можешь к ней в диспансер заглянуть, если не боишься подцепить какую-нибудь дрянь. По субботам она до обеда принимает. Должна, во всяком случае, по расписанию.

- А сотовый?

- Сейчас напишу, - Галя написала на вырванном из записной книжке листке телефон и сунула Никите в карман куртки. -  Ну, вот и приехали. Подняться не хочешь? Кофейку попить? Тебе понравилось, как мы пели?

Галины глаза странно блестели, в голосе зазвучали игривые нотки. Это настолько не вязалось со всем тем, что Никита о ней знал, что его чуть не передернуло. Вот тебе и тихий омут! У него была одна знакомая, которая, постно поджав губы, говорила: «Ах, человек слаб. Но ведь есть же исповедь». Похоже, Галина из той же породы. Очень много требует от других, но для себя готова делать поблажки, если уж очень захочется.

Никита спешно отказался от приглашения, буквально выпихнул Галину из машины, как вчера выпихивал из подъезда Конрада, и поехал домой.

* * *

Визит к Анне в кожвендиспансер ничего не дал. Она тоже пребывала в крайнем беспокойстве, потому что Алексей должен был ей позвонить еще два дня назад, но так и не позвонил. По его сотовому никто не отвечал.

Анна сидела за своим столом и некрасиво плакала, роняя на белый халат черные от растекшейся туши слезы.

- Я знаю, с ним случилось что-то ужасное, - твердила она. – Его убили. Вот увидишь!

В кабинет заглянула медсестра, которую Анна отправила погулять, когда пришел Никита. Увидела, в каком состоянии ее начальница, ойкнула и исчезла. Никита чувствительно встряхнул Анну за плечи.

- Прекрати орать! – тихо, но внушительно сказал он. – Мне кажется, тебе лучше все рассказать. Мне рассказать. Не волнуйся, я не побегу в милицию. Может, все еще не так страшно.

- Расскажу, - мелко закивала головой Анна, моментально прекратив судорожно всхлипывать. – Только… Давай не здесь. У меня прием через полчаса закончится. Народу все равно нет, но раньше уйти нельзя. Здесь кафе есть рядом, через дом. Подожди меня там.

Никита вышел на улицу и под мелким холодным дождем, больше напоминающим водяную пыль, поплелся в сторону кафе. Зайдя в небольшой зальчик, обшитый деревянными панелями, он заказал кофе и стал ждать Анну. Время шло, Никита пил уже третью чашку, а ее так и не было. Когда ожидание перевалило за полтора часа, его терпение лопнуло, и он позвонил Анне.

«Абонент временно недоступен».

Никита расплатился и пошел обратно в КВД.

За стойкой регистратуры дремала толстая деваха, похожая в белом халате на снежную бабу. С видом мученицы она подняла на Никиту маленькие сонные глазки.

- Муращенко уже ушла?

- Кажется, нет. Точно, здесь еще. Медсестра ее ушла, Катя.

Никита поднялся на второй этаж, постучал в знакомую дверь. Тишина. Он нажал ручку и вошел.

Анна сидела за столом, запрокинув голову и глядя остекленевшими глазами в потолок. Никита поискал пульс на сонной артерии и снова спустился вниз.

- Девушка, я, конечно, не врач, но, кажется, Муращенко… умерла.

* * *

Вечером он позвонил Галине. Особой скорби в ее голосе не наблюдалось.

- Говорят, сердечный приступ, - равнодушно проинформировала она. – Результатов вскрытия еще нет, но, по всем признакам, получается так. Ты у нее был?

- Был. Только не успел. Я пришел, а она уже… - сам не зная почему, соврал Никита.

- Я тебе говорю, он ее убил, - твердила ему весь вечер Света. – Он к ней пришел и убил, я знаю.

- Да  чего ты взяла? – из какой-то непонятной вредности твердил он, хотя и сам склонялся к этой мысли.

Анна была в курсе всего плана Алексея. Она с ним спала и она ему помогала – Никита в этом ни капли не сомневался. Галина сказала, что мать никогда на сердце не жаловалась. Конечно, после такой истерики, какую она закатила… И все же, все же… Мог Алексей ее убить? Зайти в кабинет, отравить как-нибудь? Теоретически – да. А практически?

В понедельник после встречи с клиентом Никита заехал в диспансер. Первое, что он увидел в холле, был некролог в траурной рамке. Анна на фотографии была молодая и красивая.

Медсестру Катю он нашел быстро – она сидела в регистратуре вместо сонной толстухи.

- Это вы? – узнала она Никиту. – Вы у Анны Израилевны были в субботу?

- Да. Я могу вам пару вопросов задать?

- Вы из милиции? – насторожилась Катя.

- Нет. Я частный детектив. Моя фамилия Корсавин, - он тут же пожалел, что назвал настоящую фамилию, но делать было нечего. – Скажите, что было, когда вы вернулись в кабинет после моего ухода?

- Анна Израилевна такая расстроенная была. Я ей предложила валерьянки, она отказалась. Потом успокоилась немного. И тут кто-то в кабинет заглянул. Я не знаю, кто, я как раз за ширмы зашла. Она выглянула, потом мне сказала, что я могу домой идти. Я и ушла.

- А когда вы из кабинета вышли, в коридоре никого не было?

- Стоял мужчина какой-то у окна, спиной.

- Ну хоть как-нибудь опишите. Фигуру, одежду.

- Ну… - медсестра задумалась. – Высокий, стройный. Молодой, наверно. Одежда? Куртка на нем была кожаная, черная. Джинсы синие. На ногах не помню что.

- Волосы?

- На нем кепка была. Или нет, бейсболка.

Вернувшись в машину, Никита позвонил Марине, у который в тот день был выходной, и спросил, в чем Алексей ушел из дома.

- В костюме, - тусклым голосом ответила та. – Серый костюм-двойка. Это у них как униформа. Рубашка белая, черный галстук. Черные туфли.

- А сверху?

- Кожанка черная. Длинная такая.

- А из его одежды ничего не пропало? Или, может, он с собой что-нибудь взял? Джинсы, например?

- Нет. Я его джинсы как раз выстирала. В ванной висят.

Немного не стыковалось, но что такое, в конце концов, джинсы? У него могла быть где-нибудь запасная одежда. Да и купить он их вполне мог. А может быть, его видела толстая регистраторша?

Никита снова пошел в диспансер, дождался толстуху, которая ходила обедать, представился ей частным детективом и как только смог подробно описал внешность Бессонова.

- Если он действительно такой, как вы говорите, то нет, - отрезала она. – Не было. Такого мужика я бы не пропустила. Хотя они все тут через одного заразные.

- А кого вы видели?

- Да мужиков-то полно всяких ходит. Суббота, правда, была, конец работы. Нет, не помню. Может, и задремала, - чуть смущенно созналась регистраторша.

- Постарайтесь вспомнить, - умоляюще попросил Никита. – Это очень важно. Высокий, в черной кожаной куртке, в синих джинсах.

- Да поняла я, что в кожаной куртке, - с досадой отмахнулась толстуха. – Не помню.

Зеро. Ну, не совсем, конечно, зеро. Известно, что у Анны был некий мужчина, который вполне мог оказаться Алексеем. И что после этого визита Анна умерла. Тут в голову Никите пришла некая мудреная латинская фраза, смысл которой состоял в том, что после этого не значит вследствие этого. Но мудрость эту он отбросил как несущественную.

По некоторому размышлению осталось два варианта. Во-первых, развить идею об охоте на живца. Старательно распустить слух, что он, Никита, собрал доказательства о том, что именно Алексей убил Веронику, Зою и Анну и шантажировал Викторию. А там уж не зевать и ждать дорого гостя.

Во-вторых, все же пойти в милицию. Но не как рядовой заявитель, а с черного хода.

Поколебавшись, он позвонил Ольге.

* * *

- У меня есть знакомый мент, точнее, опер из ГУВД, потом знакомый следователь. Еще частный детектив и пара-тройка адвокатов. Вот и весь ассортимент моих связей с правоохранительными органами. Если, конечно, частного детектива можно отнести к этим самым органам. – Ольга собрала со стола кофейные чашки, тарелочки из-под торта и отнесла в мойку. – Фишка в том, что я, собственно, более знакома с их женами. А сами они меня просто терпеть не могут.

- Догадываюсь, почему.

- Правильно догадываешься. Уж не знаю, почему, но как я ни пытаюсь сделать персонажей менее узнаваемыми, они все равно себя узнают.

- Наверно, по сюжету.

- Да я и сюжет обычно уродую до неузнаваемости. Все равно узнают. И страшно обижаются.

- Надо разрешения спрашивать, - противным менторским тоном посоветовал Никита.

- Я и спрашиваю. Правда, не у них. Девчонки не против. Во всяком случае, сначала.

- Ты так со всеми подругами рассоришься. И не стыдно?

- Стыдновато. А что делать? Графоманский инстинкт. А подруги хоть и злятся, но дружить со мной продолжают. Так что тебе надобно, старче?

- Пожалуй, я бы выбрал опера из ГУВД.

- А сюжет подаришь? – нахально поинтересовалась Ольга. – Ты мне, между прочим, обещал.

- Ничего я тебе не обещал, - возмутился Никита. – Не выдумывай!

- Ты сказал: «Давай хотя бы доживем до его окончания». Сюжета, в смысле.

- Вот если доживем, тогда посмотрим. А если ты мне не поможешь, то, может, и не доживем. Во всяком случае, я. Тогда и сюжета никакого не будет.

- Резонно, - вздохнула Ольга. – Придется помочь.

Она достала записную книжку и принялась терзать телефон. Покончив с переговорами, за время которых Никита приговорил полкоробки шоколадного печенья, Ольга торжествующе повернулась к нему.

- Короче, двигай прямо сейчас к Галине. Это оперова жена. Только учти, если ты хотя бы заикнешься Ивану обо мне, пиши пропало. Так что до Ванькиного возвращения с работы вам надо будет сочинить легенду.

Времени было в обрез, а ехать пришлось через весь город, с севера на юг. Майор милиции Иван Логунов, старший оперуполномоченный убойного отдела ГУВД, жил  в страшноватой пятиэтажке недалеко от Московского проспекта. Никита в который уже раз подивился тому обстоятельству, насколько Питер похож на неряху, которая надевает под брюки рваные колготки – пока не разденешь, не увидишь. Стоит сойти с Невского, и попадешь в лабиринт жутких дворов-колодцев. А чуть в стороне от солидного «позднего Сталина» - одинаковые коробки «хрущоб».

Дверь ему открыла женщина лет тридцати, похожая на Ольгу, как сестра – такая же невысокая, чуть полноватая, зеленоглазая, только не шатенка, а брюнетка с мелированными концами коротких волос.

- Вы Никита? – спросила она сочным контральто. – Проходите, думать будем.

За чаем они перебирали всех своих знакомых, пытаясь найти хотя бы одного общего, чтобы на него можно было сослаться без риска засветить мадам Погодину. Ничего не получалось. У Никиты вообще было не так уж много знакомых в Питере. В который раз они прошлись по всем родственникам, друзьям и сослуживцам. Когда дело уже стало казаться безнадежным, Галина поинтересовалась, где Никита жил раньше.

- Я служил на границе. На китайской, финской, афганской.

- Так вы были пограничником? – почему-то обрадовалась Галина. – А у меня брат троюродный тоже пограничник. Правда, мы с ним так редко видимся, что я про него даже и забыла. Его Павел зовут. Новицкий. Не знаете такого? Он тоже где-то в Средней Азии служит.

- Новицкий? – Никита даже не особо удивился. – Я знаю одного Павла Новицкого, он бывший пограничник, служил в Таджикистане, но сейчас он начальник охраны в банке. Здесь, в Питере.

- Знаете, мы лет пять не виделись, - смутилась Галина. – У вас есть его телефон? Может, вы ему позвоните и спросите… ну, он это или не он?

Никита позвонил, и, к великому его облегчению, Павел оказался тем самым. Он передал сестрице привет и позволил сослаться на него, если Иван поинтересуется, откуда Никита взялся.

Майор запаздывал, Никита чувствовал себя неловко, но Галина не позволила ему уйти: надо – значит, надо. Тем более, если его прислала Ольга.

Наконец появился Иван – среднего роста, подтянутый, темноволосый, но с заметной проседью. Никите он сначала показался каким-то хмурым, сердитым, но, приглядевшись, он понял, что такое впечатление создают глаза майора – глубоко посаженные, темно-серые. Да и одежда в серых тонах способствовала.

Галина представила мужу Никиту как друга своего троюродного брата.

- Сначала ужин, а дела потом, - непререкаемо изрек Иван. – А где Алена?

- В кино пошла с Мишкой. Это наша дочь, - пояснила Галина Никите.

- Большая?

- Да нет, только десять будет. Но жених уже есть.

После ужина Галина ушла в комнату, оставив мужчин обсуждать дела. Стараясь ничего не пропустить и не перепутать, Никита рассказал Ивану обо всем произошедшем, начиная с 3 августа. Иван хмурился.

- Начнем с того, Никита Юрьевич, что сокрытие преступления уголовно наказуемо, - вздохнул он, закуривая. – Я имею незаконную  виду эксгумацию и вскрытие тела.

- Извините, Иван Николаевич, но давайте посмотрим здраво. Все это делалось совершенно неофициально. По факту смерти уголовное дело вообще не заводилось. Если бы я или Зименков сунулись в милицию с одними подозрениями, нас бы просто высмеяли. Я, кстати, пытался обратиться в милицию, когда машина сбила Дмитрия. Меня там и слушать не стали. Да, так вот, если б мы пришли с этим заключением об отравлении, в первую очередь влипли бы сами. И патологоанатом. Разве нет?

- Вероятно, - вынужден был согласиться Иван. – Ладно, давайте сделаем так. Жена Бессонова подала заявление о розыске?

- Да.

- Я поговорю с начальством. Если возражений не будет, возьмем дело под свой контроль. Причину какую-нибудь придумаем. Я сам узнаю о результатах вскрытия Муращенко. Если ее действительно отравили, как вы предполагаете, тогда, возможно, придется сделать эксгумацию тела Барсуковой. Будем с вами на связи. Только прошу вас, не делайте глупостей. Вы правильно сделали, что пришли ко мне. Эта ваша идея выманить Бессонова на живца, как вы говорите, очень опасна.

* * *

Логунов позвонил Никите уже на следующий день.

- Вы были правы, Никита Юрьевич, Анну Муращенко действительно отравили. Препарат растительного происхождения, вызывает обширный инфаркт со всеми клиническими симптомами. Обнаружить его можно только при помощи специальных реактивов. Если б мы настоятельно не попросили, никто бы такой анализ делать не стал – слишком дорого, да и причины особой не было. Короче, по факту возбудили уголовное дело, и мы забрали его себе. Вас обязательно вызовет к себе следователь, а пока у меня к вам большая просьба, раз уж вы так успешно начали заниматься частным сыском. Съездите в больницу к Зименкову, поговорите с ним. Когда люди выздоравливают, на них часто нападает болтливость. Глядишь, вспомнит что-нибудь важное. Например, о наезде. Какая была машина или еще что.

К Диме Никита поехал после обеда. Его перевели в общую палату, и на него действительно, как и предполагал майор, напала страшная болтливость. Они проговорили часа полтора, но ничего дельного узнать не удалось. Больше, чем Дима уже рассказал Никите, он вспомнить не смог.

Света изнывала от любопытства, но Никита, памятуя о том, как она сердилась на него, помалкивал. На похороны Анны они не пошли и о том, как все прошло, узнали от Кирилла Федоровича.

- Папа сказал, что Галка была в ударе. Отпевали в церкви, хотя тетя Аня туда ходила только раз в год, куличи святить. А на поминках все было постное, потому что среда, и ни капли спиртного. Представляешь, как народ реагировал?

- В принципе, все правильно…

- Что правильно? – возмутилась Света. – Я понимаю, если бы она сама была верующая и остальные тоже. А так все только ругались и над Галкой смеялись. У нас же как? Через полчаса уже забывают, по какому поводу собрались. Могут и танцы на поминках устроить.

- А что говорили?

- Что говорили? – Света легонько оттолкнула Конрада, который лежал у ее ног, положив тяжелую башку на ее тапки. – А что могли, по-твоему, говорить? Тихо радовались, что доля наследства стала еще больше. Обсуждали уголовно-сексуальные подробности.

- Какие подробности?

- Да такие. Все-таки в нашей семейке полных кретинов нет. Сложили таки два и два. И вывели цепочку: тетя Аня плюс Леша. И что он ее отравил. И сбежал. Вернее, наоборот – сбежал, а потом отравил. Ну, ты понял.

* * *

Инна только начала, как она выражалась, производственное собрание, как у Никиты ожил телефон.

- Никита, выключи трубку, - она смотрела на него через прямоугольные очки взглядом разъяренной кобры.

- Это клиент, - соврал Никита, прекрасно видевший по номеру, что звонит Иван. – Очень солидный.

Инна колебалась. Слово «клиент» действовало на нее магически.

- Ладно, выйди и поговори, но побыстрее.

Никита выскочил в коридор и торопливо набрал номер Ивана.

- Никита Юрьевич, у меня к вам еще одна просьба, - голос майора звучал как-то странно, то ли разочарованно, то ли наоборот, с глубоким удовлетворением. – Вам надо будет прямо сейчас забрать Марину Бессонову и приехать в судебный морг. На опознание тела.

- Чьего тела? – довольно глупо спросил Никита.

- Судя по всему, Бессонова. Знаете, куда ехать? Я вас буду ждать там.

Логунов отключился, а Никита остался стоять в коридоре, лихорадочно прикидывая, что же ему делать. Байки о том, что ему надо немедленно ехать на встречу с клиентом, больше не пройдут. Их уже слишком много было, якобы встреч. И никаких от них результатов. Он вздохнул поглубже и вернулся в то подобие конференц-зала, где Инна имела обыкновение проводить свои «пятиминутки».

- Инна Аркадьевна, мне надо срочно уйти, - он прервал начальницу на полуслове.

- В чем дело? – озадаченная его наглостью, она запустила пальцы в прическу, превращая ее в воронье гнездо. – Клиент? Опять? Срочно?

- Нет. Убили моего родственника, и мне надо приехать в морг на опознание тела.

Сотрудники ошарашенно замолчали. Инна яростно грызла карандаш и смотрела на него, не отрываясь.

- Минутку, господа, - наконец выдавила она. – Я сейчас. Прошу вас, Никита Юрьевич.

Она вылетела из конференц-зала, кивком приказав Никите следовать за ней. Словно фурия, ворвалась в свою приемную, жестом прогнала из-за стола секретаршу Любу, выхватила из пачки лист бумаги и принялась что-то быстро строчить. Закончив, швырнула лист Никите и снова уставилась на него сквозь очки немигающим взглядом. Вообще-то Инна была женщиной для своих сорока с хвостиком достаточно привлекательной, но сейчас она выглядела настоящей бабой-ягой.

Взяв лист, Никита увидел, что это заявление, в котором он, Никита Юрьевич Корсавин, просит уволить его с занимаемой должности риэлтора по собственному желанию. Даже число стояло, сегодняшнее. Не хватало только его подписи.

- Я, Никита, женщина жизнерадостная. А у тебя, - Инна снова перешла на ты, - вечно какие-то морги, похороны, больницы. Считай, что мы не сработались. Расчет получишь завтра после десяти. Сегодня, если я правильно поняла, тебе срочно надо в морг.

Пожав плечами, Никита подписал заявление, отдал его Инне и вышел, отложив сборы и прощание с коллегами до завтра.

* * *

- Это… Это Леша!

Марина взвизгнула и с истерическими рыданиями уткнулась Никите в плечо. Пытаясь спасти свою светлую куртку от потеков косметики, он попытался отстраниться, но безуспешно.

Алексей Бессонов собственной персоной лежал на металлическом столе, накрытый грязноватой простынкой. Санитар откинул ее, выставив на обозрение лицо и поросшую густой шерстью голую грудь. Лицо Алексея было покрыто полинявшими до желтизны синяками, а на шее, чуть выше багровой полосы, красовался тонкий подживший порез.

Никита вывел Марину в коридор, усадил на скамейку. Она продолжала всхлипывать, икать и размазывать по лицу остатки туши.

- Ты его так сильно любила? – не смог удержаться от провокационного вопроса Никита.

К его удивлению, Марина моментально прекратила хлюпать носом и задумалась.

- Не знаю, - ответила она наконец. – Может, и нет.

Развить тему помешал Логунов, появившийся из-за неприметной двери без таблички. Он отвел Никиту в сторонку и рассказал все, что сумел выяснить.

Тело обнаружили мальчишки, которые играли в войну на заброшенной стройке. Алексея задушили каким-то тонким шнуром, накинув удавку сзади. В карманах не было ни денег, ни документов – судя по всему, убийца инсценировал ограбление.

- Так, может, это ограбление и было? – засомневался было Никита, но тут же отбросил эту мысль. – Нет, не может быть. Что ему там делать, на заброшенной стройке? Да еще в то время, когда нужно ехать на работу. Либо его туда привезли и выбросили, либо у него там была с кем-то встреча.

- А как тогда узнали, что это он?

- У него был в пиджаке потайной карман. А в нем завалялась справка из обменника.

- А почему он весь в старых синяках?

- Эксперт сказал, что они примерно полуторанедельной давности. Может, чуть больше. И порез на шее – тоже. А время смерти – примерно неделю назад. Точнее – после вскрытия.

- Выходит, его так разукрасили еще до того, как он пропал?

- Да, до того, - подтвердила Марина, которая, вытянув шею, старательно прислушивалась к разговору. – Это было в субботу, а пропал он в четверг. Он пришел очень поздно, часа в три ночи, я уже не знала, что и думать. Весь грязный, лицо разбито, одежда порвана. Сказал, что на него напали, хотели ограбить, но он отбился.

К большому Никитиному удивлению, Марина говорила совершенно спокойно, словно не она только что опознала труп мужа и рыдала по этому поводу у него на плече. Впрочем, подумал он, эта семейка скоро отучит его удивляться вообще чему бы то ни было.

- Марина Валерьевна, мне надо вам пару вопросов задать, - Логунов отвел ее обратно к скамейке, Никита тоже подошел, сделав вид, что так и надо. – Скажите, ваш муж все эти дни с субботы до четверга вел себя как обычно, или что-то вам показалось странным?

- Знаете, он вел себя странно, что само по себе в последнее время было обычным. Где-то с начала августа он все время куда-то уходил, ничего мне не сказав, постоянно с кем-то по телефону разговаривал. И вообще… Я думала, у него женщина появилась. Да так и оказалось, - Марина безразлично махнула рукой. – И не просто женщина, а моя тетка. Позорище. Все наши об этом знают. И все уверены, что это он ее отравил.

Иван с Никитой переглянулись.

- Ладно, не буду вас задерживать. Примите мои соболезнования. Вас сейчас отвезут домой.

Вялую, равнодушную Марину усадили в служебную машину. Никита предложил подвезти Ивана на Суворовский – ему хотелось кое-что обсудить.

- И что из всего этого вытекает? – спросил он, выруливая от поребрика.

- Вытекает дело об убийстве гражданина Бессонова, только и всего, - мрачно усмехнулся Иван. – Кстати, как вы думаете, Никита Юрьевич, что это?

Иван достал из кармана и показал ему белую картонную коробочку чуть побольше спичечного коробка.

- Берите смелее, пальцы с нее уже сняли.

Никита открыл коробочку. Завернутая в обрывок кальки, в ней лежала другая коробочка, на этот раз пластиковая, черная. На ней были несколько кнопочек, а сбоку отходили два проводка. Он не слишком хорошо разбирался в технике, поэтому лишь предположил, что это нечто электротехническое. Или радиотехническое.

- Это реле времени, - пояснил Иван. – Таймер, одним словом. Подключается в сеть и на определенное время вырубает ток. А потом снова врубает. Ну, буржуины ставят такие штучки у себя дома, когда уезжают надолго. Чтобы потенциальные грабители думали, что кто-то есть дома. Там наоборот свет включается. А знаете, как мы это обнаружили? У Бессонова в потайном кармане оказался еще один клочок бумаги. Может, его и искали? На нем надпись: «МВ. А1976». Кто-то предположил, что это шифр камеры хранения. Люди часто используют в качества шифра первую букву имени и год своего рождения, поскольку это трудно забыть. Решили проверить, начиная с Московского вокзала. И нашли эту коробочку.

- Очень странно, - нахмурился Никита. – Вернее, с одной стороны, таймер многое объясняет. Тогда, на юбилее, погас свет, и Алексей пошел его чинить. Якобы пошел чинить. Ему нужна была эта темнота, чтобы Вероника подлила яд в Димин бокал. Таймер этот сложно установить?

- Если умеючи, то пары минут хватит. Даже не надо электричество отключать.

- Ну вот. А потом он его просто убрал. Хотя… Тут еще кое-что странное получается. Я это как-то из виду упустил. Выходит, Вероника действительно бокал перепутала, а отравить все же собирались Диму?

- Может, Бессонов хотел так все провернуть, чтобы ее обвинили в смерти мужа? – предположил Иван.

- Может быть. И с газом тогда все получается. Он поставил таймер, отключил свет в квартире, аккуратно разбил лампочку на кухне – ну, я так думаю, что разбил. Вышел, подождал немного, покопался в щите, таймер снял  и ушел. А кто, по-вашему, Бессонова убил?

- Из всего нам известного вытекает, что это те самые господа, которые угрожали вам. Никита Юрьевич, а почему вы сказали «очень странно», когда я показал вам таймер?

- Странно, что Алексей его прятал, да еще в камере хранения. Логично было бы выбросить.

- Может, он замышлял еще что-то хитрое? – предположил, потерев переносицу, Иван. – Например, против Васильевой?

- Пожалуй, что и так, - Никита чуть руль из рук не выпустил, но вовремя спохватился, что расследование расследованием, а за дорогой следить все же надо. – Сначала убрал всех других претендентов на вкусный кусок, чтобы потом приняться за Евгению. Мафики мне не сказали, что конкретно им от нее нужно. Думаю, Алексей им помешал, только и всего. Скажите, Иван Николаевич, а его смерть повлияет на расследования?

- А то! – хмыкнул Иван. – Могу дать вполне вероятный прогноз. Убийство самого Бессонова скорее всего не раскроют, а все, что можно свалить на него, свалят. Убийство Муращенко-то вряд ли, а вот Барсукову точно. Ну, и наезд на мужа Барсуковой. Если захотите, то и на вас тоже.

10.

Вроде бы все улеглось. И Света успокоилась. Она-то ведь была уверена, что все произошедшие с ними неприятности – дело рук одного только Алексея, поскольку о беседе в офисе господина Серого ей ничего известно не было.

Никита вот уже вторую неделю искал новую работу. Никому-то он не был нужен. Не идти же на биржу труда. Он даже Павлу Новицкому позвонил, готовый хоть охранником пойти, но в банк брали только бравых молодцов не старше тридцати пяти. Если Ольга напишет о нем книгу, то, разумеется, сделает его в финале частным детективом, но это, разрешите так выразиться, литература, а вот в жизни Никита сыском заниматься не хотел – хлопотно, рискованно и не слишком интересно. Денежки потихоньку кончались, у Светланы тоже давно не было переводов. Кирилл Федорович и рад был помочь, но ему на шею прочно сел запойно пьющий Илья, избавиться от которого никак не удавалось. Отец Максим обещал поспрашивать у прихожан, но результатов пока не было.

Свободного времени было предостаточно, и Никита постоянно возвращался мыслями ко всему тому, что произошло, начиная с 3 августа. Что-то не давало ему покоя. Может быть, то, что Иван Логунов оказался абсолютно прав: на Алексея действительно списали все, что только можно было, и дело закрыли за смертью основного подозреваемого. Что касается убийства самого Бессонова и Анны, то там все было глухо, как в танке. Кто бы сомневался! Евгения не объявлялась, даже с почты, как обещала, не позвонила. Где она устроилась? Жива ли вообще?

Но то, что его беспокоило, с Евгенией связано не было. «Что-то меня во всей этой истории смущает», - сказал батюшка. Вот и Никиту что-то смущало. Когда он снова и снова прокручивал в голове все обстоятельства дела, то и дело натыкался на многочисленные натяжки и нестыковки, пусть мелкие, едва заметные, но все же, все же… Если бы подобное встретилось ему в книге или в кино, он облил бы автора глубоким презрением.

Просто информация неполная, говорил себе Никита. Все дело в этом.

* * *

- Кит, звонил дядя Андрей, просил об одолжении.

- Каком еще одолжении? – поморщился Никита, который от неожиданности порезался.

Света появилась в дверях ванной, когда он брился. Подошла совершенно бесшумно и неожиданно. Эта ее манера Никиту частенько выводила из себя, но он пытался сдерживаться, прекрасно понимая, что и у него есть немало противных привычек, которые жена как-то терпит.

- Просил встретить Вадика в аэропорту. Он прилетает сегодня вечером из Лондона.

- Зачем?

- Не знаю точно. Кажется, его мать ложится в больницу, на операцию. Что-то серьезное.

- А сам он что, не может?

- Нет. У него срочная командировка в Москву. Через два часа поезд.

- В конце концов, Вадик что, маленький мальчик? Заблудится, потеряется? У него нет денег на такси или хотя бы на метро? Его обязательно надо встречать? И почему именно я?

- Ну откуда я знаю, почему именно ты? Может, потому что ты без работы сидишь. А может, потому что ты зарекомендовал себя добропорядочным мулом, на котором грех не покататься.

- Вот спасибо-то, - обиделся Никита. – Такого, значит, ты обо мне мнения?

- Извини, - виновато вздохнула Света, послюнила палец и стерла с его подбородка кровь. – Я о тебе хорошего мнения. А вот мои родственнички как раз из породы хозяев ледяных избушек. Из тех, кто очень любит сесть на шею каждому, кто не слишком против, и ехать, свесив ноги. Я могу перезвонить и сказать, что ты занят.

- Да нет, не надо. Съезжу, встречу. Пусть это будет мое доброе дело на сегодняшний день.

На самом деле Никита покривил душой. До подобного христианского человеколюбия он еще не дорос. Он и сам не мог понять, почему согласился.

* * *

Пассажиры с лондонского рейса вышли уже все, а Вадика не было. Никита только хотел уйти, и тут увидел его. Вадик брел, волоча за собой чемодан на колесиках, который почему-то не сдал в багаж. Он остановился и стал беспомощно озираться, близоруко щурясь. Маленький, тощенький, жалкий…

В который уже раз Никита подумал, что все члены семейства,  которым его связала судьба, за исключением Светы, Маши и, пожалуй, Кирилла Федоровича, вызывают у него либо стойкую неприязнь, либо, в лучшем случае, жалость с примесью брезгливости. Совершенно непочтенные чувства. Он даже у духовника спрашивал, что с ними делать. Вы же не разлюбите жену за грязные, некрасивые туфли, ответил отец Максим. Все, что мы делаем, думаем, - по сути, костюм для души. А одежда имеет такую привычку - пачкаться. Любите человека, а не костюм. Просто за то, что он человек. Это я понимаю, ответил Никита, не могу только понять, как это осуществить на практике. Как можно любить врага? Просто пожалейте, улыбнулся священник. Не могу, упорствовал он. Представьте его в такой ситуации, когда невозможно не пожалеть, посоветовал отец Максим. Тогда Никита еще подумал, что сколько угодно может воображать себя белым и пушистым, а на самом деле он еще даже и на первую ступенечку не вскарабкался.

- Вадик, - окликнул он парня, который, услышав, старательно завертел головой на тонкой шее.

- Ой, это вы! – обрадовался Вадик, наконец увидев его. – А где папа?

- В Москву уехал. Вот, попросил тебя встретить. У тебя хоть ключи от квартиры есть?

- Да я к маме поеду. Это на Дегтярной. Я вас не очень напрягаю? Рейс задержался, да и я завозился, все уже вышли, а я ручку потерял, еле нашел.

- Да нет, не очень, - улыбнулся Никита, который в этот момент, по совету батюшки, пытался представить, как некто со злорадным хохотом вырывает изо рта у вконец оголодавшего Вадика корку хлеба. Получилось почему-то не жалостливо, а наоборот – забавно. Как в черной комедии.

- Ну и дела тут у вас творятся, - осторожно начал Вадик, когда они свернули со Стартовой на Пулковское шоссе. – Мне папа по телефону рассказал в двух словах…

Он выжидательно замолчал, надеясь, что Никита поддержит разговор, но тот упорно молчал. Вадик повздыхал, поерзал, но успокаиваться никак не желал.

- Наверно, когда столько всего происходит, это уже такого сильного впечатления не производит, правда?

Никита буркнул что-то невнятное, нисколько не заботясь о производимом впечатлении. Вадик посчитает его грубым и невоспитанным? Ну и на здоровье.

Но тот, похоже, даже не обратил внимания на Никитино нежелание общаться и продолжал балаболить:

- Да, вот тогда, на бабушкином юбилее – тогда все в шоке были, правда? Я помню, у Кости даже флюс прошел.

- Какой еще флюс? – машинально спросил Никита.

- Ну, как какой? Обычный флюс. Не помните? Он приехал с распухшей щекой. У него даже полоскание было в термосе. А утром все прошло само по себе. Наверно, на нервной почве. Такое бывает. Вот один мой знакомый в Лондоне…

Но Никита уже не слушал. Он вспомнил.

Вот Костя сидит за столом, то и дело потирая припухшую щеку. «Болит?» - сочувственно вздыхая, спрашивает его время от времени Евгения. «Да ничего», - страдальчески морщась, отвечает он.

А вот Костя за обе щеки, включая опухшую, уплетает… мороженое.

Так вот почему ему не давало покоя это мороженое!

Ну и что?

Да ничего. Просто непонятно. А все непонятное – странно. Если у человека болят зубы, он станет есть мороженое, только будучи конченым мазохистом. А если не болят, то зачем притворяться? Это ведь надо же еще за щеку что-нибудь напихать. И если все же он по какой-либо причине притворялся, то почему не продолжил это делать на следующий день? Забыл?

Никита Юрьевич, тебе еще не надоело, а? Мало ли какие у него причины были. Какое это отношение имеет ко всему последующему?

Он словно держал в руках сверток, завязанный чрезвычайно сложным узлом, и прикидывал, за какой бы конец веревочки потянуть, чтобы не запутать узел еще больше. А может зашвырнуть его, сверток этот, куда подальше, пока из него такое не вылезло?..

* * *

- Что-то у тебя глазенки подозрительно заблестели, - заметила Света, накладывая Никите порцию рагу со свиными хрящиками. – Никак работу нашел? Как и хотел – мести церковный двор?

- Да нет, - он сделал вид, что счищает с брюк Конрадову шерсть. – Думаю вот, может, частным извозом заняться, пока чего-нибудь получше не подвернется?

- Простенько и со вкусом, - усмехнулась Света. – Жить ты теперь будешь исключительно в машине, а все заработанное тратить на бензин, запчасти и взятки гаишникам. Ладно, поиграйся, пока я наследство не получу, уже недолго осталось. Если учесть, что наши ряды поредели, доход явно возрос.

- Ага, только твоего наследства я и жду, - Никита сделал вид, что обиделся. Не объяснять же, что у него очередной приступ сыщицкого зуда. Хотя еще несколько часов назад он считал, что все это просто скучно.

Загадка, вот оно что.

Кстати, оставалась еще записка, которую подбросили в окно Диме. Она еще не получила никакого объяснения. А ведь была же мысль о том, что убийца не в одиночку действовал. Может, и правда, Костя как-то во все это замешан?

Да что за бред?

А почему, собственно, бред? Может, они готовили что-то вместе, но потом Костя решил выйти из игры, поэтому и записку написал тайком. Тогда непонятно, почему Алексей его не убрал в первую очередь?

Никита почувствовал себя совершенно глупым и беспомощным. Он снова ничего не понимал. Абсолютно ничего. И почему-то никак не мог уговорить себя плюнуть и забыть. Любопытство? Как там насчет любопытного Володи? Ему, кажется, прищемили нос в комоде?

Он вышел в коридор, оделся и побренчал ошейником с поводком. Конрад обреченно выглянул из комнаты и подошел к нему, кряхтя по-стариковски и цокая по линолеуму когтями. В последнее время пес все больше лежал и спал, не выказывая к прогулкам никакого интереса. Света даже предложила поставить ему на балконе кошачий туалет: и дела свои будет делать, и воздухом дышать. Но Никита считал, что десять лет для собаки – это еще не самая глубокая дряхлость, и что Конрад просто обленился.

- Пап, купи лимонаду, - крикнула из комнаты Маша.

- Какого?

- «Фанты». Или «Спрайта».

Было уже темно, и на пустырь Никита не пошел. Огляделся по сторонам, нет ли соседей, всегда готовых устроить скандал при виде спущенной с поводка собаки, и отпустил Конрада. Пока тот возился под деревом, он стоял на дорожке, обдумывая план действий, а потом снова прицепил поводок и повел пса к ближайшему ларьку.

- Никита!

Он обернулся. Какая-то женщина махала ему с другой стороны улицы. Она явно его знала, а вот сам он никак не мог вспомнить, кто это. На женщину падал яркий свет витрины, и тем не менее он не мог ее узнать, хотя ее лицо было ему смутно знакомо. Видя его замешательство, она перешла дорогу и приблизилась к нему.

- Не узнаешь? Это же я, Лида.

- Что ты с собой сделала? – довольно бестактно спросил Никита и тут же поправился: - Нет, очень красиво, но я действительно тебя не узнал.

Лида Шумская работала вместе с ним в «Эсцельсиоре», но уволилась недели на три раньше, так что он не видел ее уже больше месяца. За это время она превратилась из длинноволосой брюнетки в коротко стриженную блондинку. Лида сказала, что была рядом в гостях и даже захотела зайти к нему, узнать, как дела, но постеснялась. Они поболтали минут десять и разошлись, но эта встреча придала Никитиным мыслям новое направление.

Они с Лидой сидели за соседними столами без малого полгода, и ее изящную мордочку с пикантно вздернутым носиком и крошечной родинкой над верхней губой он изучил, что называется, от и до. И все же не узнал при встрече. Только из-за того, что она изменила прическу и цвет волос.

Женщина, которая подошла к ним около поликлиники в тот день, когда увезли Машу, тоже показалась ему знакомой. Правда, она была в темных очках, и все же было что-то в ее лице что-то такое… Какая-то деталь.

Он закрыл глаза и попытался восстановить в памяти каждую черту. Это ему удалось, но общий облик все равно ускользал. И тогда он пошел по самому простому варианту. Лида изменила цвет волос и прическу и стала совершенно другой. Предположим, та женщина сделала то же самое. Например, надела парик, который радикально ее изменил бы. Допустим, на самом деле она не длинноволосая брюнетка, а такая же, как Лида теперь, коротко стриженая блондинка.

И моментально все стало на свои места. И даже «говорящая» деталь нашла свое место, как недостающий кусочек паззла. Тонкая полоска усиков над верхней губой.

Анна Израилевна Муращенко собственной персоной.

Так вот почему эти два «похищения» – Артура Пастухова и Маши – были так похожи. А он-то, дурак, думал, что люди Серого пасут каждый его шаг и слушают все телефонные разговоры: вдруг он как-то свяжется с Евгенией. Его просто пытались со всех сторон запугать – бандиты, чтобы не врал им, и Алексей, чтобы не путался под ногами. Просто так уж совпало.

Непонятно одно. Если Алексей так жестоко обошелся с Вероникой и Зоей, то почему сделикатничал с детьми? Потому что они дети? Но, между прочим, в доме Суровцевых тоже жили дети. А если бы концентрация газа была побольше, то от дома этого мало что осталось бы. Вместе с детьми. Ладно, теперь это уже не важно.

Важно, что за ним не следят и он может наведаться к Косте Васильеву домой без риска оказаться съеденным вместе с семьей. Ключи Евгения ему оставила. Так, на всякий случай.

Он, правда, не совсем понимал, зачем ему нужно попасть в Костину квартиру и что он там будет искать. А точнее, совсем не понимал, но сделать это решил в самое ближайшее время. У ближайшего автомата очень кстати топталась бабулька, сдающая в аренду телефонную карту, и Никита набрал домашний номер Евгении. Костя оказался дома. Уже проще. Главное, чтобы не свалил куда-нибудь на ночь глядя.

Конрад жалобно скулил и норовил улечься прямо на землю. Никита подумал, что, возможно, несправедлив к псу и что он, пес этот, действительно уже слишком стар для длительных прогулок. Купив в ларьке большую бутылку «Спрайта», он поспешил вернуться домой.

* * *

С утра пораньше Никита устроился наблюдать за Костиным подъездом. В крайнем окне на третьем этаже горел свет – похоже, хозяин квартиры собирался в институт, но особо не торопился.

Утро не задалось с самого начала. Света встала не с той ноги, дулась и пыхтела из-за пустяков, а когда он попытался вставить в ее ворчание слово, с готовностью завелась. Выяснилось, что он, Никита, - просто изверг, что он – очередная, дай Бог, последняя, ошибка ее жизни и что он ничем не лучше Галины. Мол, она, Света то есть, в церковь не ходит, так и не притворяется белой и пушистой, а они строят из себя неизвестно что, хотя на самом деле…

Было обидно, но скандалить Никита не стал, просто налил в термос кофе с молоком, сделал пару бутербродов и ушел, оставив ее малость остыть. С чем-то подобным он уже не раз сталкивался. Почему-то очень многие считают, что верующий человек автоматически обязан стать святым, а если это не так, значит, притворяется и лицемерит. Гораздо обиднее было слышать такое от Светы, но и это, в принципе, можно пережить. Семейная жизнь без ссор – нонсенс.

Вот то, что его гаишник тормознул, можно сказать, на пустом месте, ни за что, и штраф содрал - вот это гораздо неприятнее. А потому что врать не надо. Про частный извоз и так далее.

Он пил кофе, смотрел за окном и подъездом и тасовал мысли, как фишки.

Фальшивый флюс. Полоскание в термосе. Записка.

Ничего не складывалось.

Но вот свет в окне погас. Через несколько минут, зябко ежась под холодным ветром, из подъезда вышел Костя. Подождав немного, Никита медленно поехал за ним. До института было недалеко. Костя сел на автобус и проехал три остановки. Никита, пристроившийся прямо за автобусом, никак не мог его упустить.

Когда Костя скрылся за дверями института, он подождал еще минут двадцать и направился в деканат, где немного поулыбался  девочкам и немедленно получил все интересующие его сведения.

У Костиной группы в этот день оказалось четыре пары, так что раньше пяти он вряд ли должен был вернуться домой. Так что Никита мог наведаться к нему домой без особого риска.

В подъезде и на лестнице он никого не встретил, дверь тоже открылась без проблем. Обстановка оказалась достаточно скромной, и не скажешь, что хозяйка квартиры зарабатывала выше среднего. Кстати, а почему Костя ездит в институт на автобусе? У них же есть машина.

Никита мельком заглянул в большую комнату, на кухню и затем вошел в маленькую комнату, типичное обиталище холостого молодого человека. Типичное, но не совсем.

Тахта под клетчатым покрывалом, на ней брошенный свитер и томик Коэльо. На тумбочке музыкальный центр и маленький телевизор. Под шкафом пыльные гантели. Письменный стол с компьютером, россыпью компакт-дисков и тетрадей с конспектами. А вот у окна – еще один столик. Паяльник, какие-то провода, инструменты, коробочки с деталями.

Никита открыл откидную дверцу единственного ящика и увидел нечто, напоминающее оборудование химической лаборатории. Пробирки, колбочки, какие-то пузырьки с притертыми пробками, спиртовка, складная мини-вытяжка. Так вот зачем это отверстие в оконном стекле, плотно закрытое куском оргстекла на пазах.

До армии Костя учился в Военмехе. Света сказала, что его завалили на сессии, на одном экзамене, потому что он имел наглость спорить с профессором и оспаривать его научные взгляды. Стало быть, физика, техника – это понятно. А химия? Почему бы и нет?

На книжных полках не было ни одной художественной книги – только технические и научные. Та же физика и химия. Какой-то толстый том лежал в глубине полки обрезом вперед. Никита потянулся за ним, но потерял равновесие. Книга в ярко-красной обложке выскользнула из пальцев и упала на ковер, услужливо открывшись где-то в середине. Похоже, это место изучалось особенно тщательно: книгу здесь несколько раз перегибали, чтобы она не закрывалась.

Подняв ее, Никита машинально пробежал глазами несколько строк и замер.

«…При введении в организм перорально или внутривенно, особенно в сочетании с алкоголем, может вызывать внутреннее кровотечение за счет резкого понижения свертываемости крови и повышения артериального давления, а также нарушение сердечного ритма…»

Никита перевернул книгу, чтобы взглянуть на заглавие. На обложке золотом было вытеснено: «Алкалоиды».

Когда-то у них в классе была девочка по имени Злата. Необыкновенная красавица. Рядом с ней все другие девчонки казались натуральными жабами. Разумеется, в Злату были влюблены все мальчишки поголовно, и странно было подумать, что может быть иначе. Но стоило Злате перейти в другую школу, как тут же выяснилось, что в классе полно симпатичных девчонок. И где только они раньше были, интересно?

Никита взял со стола фотографию в рамке, подошел с ней к окну. Костя был снят вместе с двумя другими парнями у Медного всадника. Глядя на него, Никита подумал, что, как бы он ни относился к Косте, ему не откажешь в обаянии. Эта его чуть смущенная улыбка… Наверно, здорово нравится девушкам. Просто в тени профессионального мачо Бессонова он казался простеньким и не слишком интересным.

Достав из кармана телефон, Никита позвонил в больницу Диме и спросил, была ли Вероника знакома с Костей.

- А зачем тебе? – насторожился Дима.

- Потом объясню, - ушел от ответа Никита. – Так были они знакомы раньше или нет?

- Они познакомились на нашей свадьбе.

- А после этого встречались где-нибудь?

- Ну… - задумался Дима. – Мы были с Никой на дне рождения тети Жени. И потом еще Костя был на моем дне рождения. Правда, он здорово опоздал, я тогда здорово напился, даже и не помню, что там было. А на что тебе сдался Костя? Ведь и так уже все ясно.

- Не совсем, - буркнул Никита и отключился. Подумал и выключил телефон совсем.

Вот так вот. Чего стоит любая уверенность! Прав был отец Максим, которому что-то не так показалось во всей этой истории.

Хорошо, предположим, это с Костей у Вероники был роман, и от Кости она ждала ребенка. Если бы об этом узнала бабушка, то, скорее всего, просто вычеркнула бы его из завещания. Если уж и за гораздо меньшие провинности она проделывала эту процедуру, то такое вряд ли бы оставила без внимания.

А почему, собственно, он с самого начала Костю исключил из списка подозреваемых? Да потому что еще ничего не знал о мафиозных претендентах на старухино наследство и предположил, что Евгению пытался сбить тот, кого огорчило содержание завещания. А поскольку некто на такой же светлой машине проделал подобный финт с Димой и с ним самим, он слил все в один флакон. По его мнению, Костя отпадал уже только потому, что не мог покушаться на собственную мать. Даже если учесть, что в этой семейке родственные чувства особой ценности не имеют, все равно, ему это просто не выгодно.

Теперь же можно сделать следующий вывод. Костя решил убрать свою любовницу Веронику. В отличие от Алексея, ему были известны все семейные тайны, а познания в физике и химии помогли подогнать все под легенду. Далее, он сбивает машиной Диму, который начал о чем-то догадываться, и пытается сделать то же самое с ним самим. Если же предположить, что белая «шестерка», едва не наехавшая на Евгению, - это совсем другая машина, то опять все прекрасно получается. Либо это были бандиты, либо – почему бы и нет? – Алексей. Счастье Евгении, что ей удалось вовремя улизнуть. Откуда только взялись эти самые белые «шестерки»? Ладно, не суть важно.

Дальше. В какой-то момент интересы Кости и Алексея смыкаются. Похоже, они идут в одном направлении. Иск о признании бабки недееспособной мешает тому и другому. А заодно и те, кто хотят его подать. Алексей  с помощью Анны легеньким таким шантажом убирает со сцены Валерия, потом, видимо, после Никитиного визита к Обрузговцу, тем же способом пытается остановить его.

Газ… Вот тут есть над чем подумать. Кто из них? По описанию, если можно, конечно, назвать это описанием, подходят оба. Таймер? Предположим, Костя установил его в электрощите на даче, а Алексей пошел чинить щит и нашел. Может, Костя рассчитывал, что свет сам включится, а может, хотел сам пойти и сделать вид, что чинит, но Алексей его опередил. Догадался, в чем дело? Забрал? Тогда понятно, как таймер оказался в камере хранения. Он мог и сам его использовать в квартире Зои. Если, конечно, у Кости не было другого.

Нужно бы алиби проверить – у того и другого.

А что, если Алексей по своей милой привычке решил Костика шантажнуть? За что и поплатился?

От этой мысли Никита вскочил взволнованно и заходил по комнате взад-вперед.

Дальше? Кто Анну убил? А что тут, собственно, думать? Алексей в четверг пропал, а Анну убили в субботу. Как сказал Иван, эксперт даже навскидку определил время смерти Алексея на несколько дней раньше. Если предположить, что Алексей действительно пытался шантажировать Костю, то тот вполне мог от него избавиться. А заодно и от Анны – так, на всякий случай. Мало ли что она знает.

Но флюс-то зачем, спрашивается?

Может быть, чтобы замаскировать нечто другое? Какое-то действие, объяснить которое может именно наличие зубной боли? Или какой-то предмет, в иной обстановке показавшийся бы странным?

Термос!

Действительно, зачем ему термос в такую жару? Пить холодный чай? Но не проще ли воспользоваться холодильником. А вот теплое полоскание, которое настаивается в термосе, - совсем другое дело. Вот только незадачка вышла – забыл утром напихать ваты за щеку, или чего там еще.

А что в термосе? Яд? Но не проще ли в пузырек налить? Может, он непременно должен быть теплым или наоборот – холодным?

Никита снова взял со стола книгу и внимательно прочитал раздел о соединении с трудно произносимым названием. В частности, там говорилось, что препарат в чистом виде является летучим, при нагревании испаряется очень быстро, при комнатной температуре - медленнее.

В тот день было очень жарко… Кстати, не этой ли дрянью были покрыты поверх фосфора фитили свечей? Если это, конечно, был фосфор.

Никита закрыл глаза и как на фотографии увидел чердак дачи. Он поднялся туда уже потом, когда Дима увез Веронику. Свеча на столе, из которого торчит штырь, капроновый шнур, продетый в кольцо, а на конце намотан толстый узел. А из узла торчит… оплавленный хвостик. Он тогда подумал, что веревку просто подпалили, чтобы конец не распускался. А теперь все понял. Шнур был закреплен на штыре, а прямо под ним стояла свеча. Пропитанный фосфором и еще какой-то дрянью фитиль в рассчитанное время загорелся и поджег шнур. Капрон оплавился и погас. Чучело, похоже, висело в проеме чердачного окна. Из сада его видно не было: окошко в тени, в худшем случае чучело приняли бы за занавеску. Когда шнур загорелся, оно соскользнуло вниз, узел застопорился в кольце. Костя первым поднялся на чердак. Алексея не пустил вперед, сказал, что тот там ничего не знает. Пока Алексей карабкался по лестнице, у Кости было время сорвать со штыря огрызок веревки.

Ладно, а что дальше-то?

Вот придет он к Ивану Логунову и все расскажет. И что? Где доказательства? Пробирки и спиртовка? Вряд ли им удастся найти нужные реактивы.

Надо как-то его спровоцировать. Например, пустить среди родственников слушок, что он вычислил настоящего убийцу. Ивана предупредить, пусть будут наготове. Только Свету с Машей убрать надо куда-нибудь.

Ладно, пора уходить. Никита аккуратно положил книгу на место, огляделся по сторонам, не осталось ли каких-нибудь следов его пребывания в квартире. Вроде, все в порядке.

Он вышел в прихожую и только собрался открыть дверь, как услышал звук вставляемого в замок ключа.

Деваться было некуда, прятаться негде. Не лезть же в стенной шкаф, в который Костя все равно повесит куртку. Почему он вернулся так рано? Прогуливает занятия? Да не все ли равно! А может, ключи есть еще у кого-нибудь? Вдруг Евгения?!

Но надежда не оправдалась. Дверь открылась и на порог шагнул Костя. В джинсах и черной кожаной куртке. В старомодных круглых очочках и с неизменной обаятельной улыбкой.

- Здравствуй, здравствуй, друг мордастый! – пропел он, покачиваясь с носка на пятку. – Хреновый из тебя сыщик, честное слово. И как только таким границу доверяют. Я тебя еще на автобусной остановке срисовал. А потом и сам за тобой поехал, когда ты из института вышел. Вот только в пробку попал и потерял. Хорошо хоть сообразил, что раз ты за мной в институт поперся, узнавал в деканате, до скольки у нас занятия, а потом срочно куда-то почесал, значит, торопишься туда, где меня патентованно нет. А нет меня дома. Угадал.

Никита спешно прикидывал расклад сил. Если учесть все нехорошие обстоятельства, разговорами вряд ли обойдется. Оружие? Похоже, не в Костином стиле, но он у себя дома, а дома, как известно, и стены помогают. А ему что можно использовать? Ботинок? Зонтик? Обувную щетку? Конечно, в руках у профи и щетка может стать грозным оружием, но это не о нем. Рукопашной борьбой, разумеется, занимался, однако до спецназовца ему ой как далеко. По сравнению с худосочным Костиком он покрепче будет, но тот выше, не говоря уже о том, что намного моложе.

Конечно, убивать кого-то у себя дома не слишком разумно, но станет ли Костя, на счету у которого уже не один труп, беспокоиться о такой ерунде? Тут главное начать, и чувство реальности само сбежит, сделав ручкой.

- Ты с самого начала под ногами путался, во все лез. Прямо каждой дырке «тампакс». Я еще на даче понял, что ты о чем-то догадался. Ведь так?

Никита неопределенно пожал плечами: понимай как хочешь. Пусть говорит. Потянуть время – мало ли что.

- Я наследил, конечно, - все с той же улыбочкой вздохнул Костя. – Отсутствие опыта. Да и трудно все учесть. Казалось, все очень хорошо было придумано, но… Обстоятельства, чтоб их. И что тебе не жилось спокойно? Знаешь, полкан, ты мне все же был чем-то симпатичен. Даже жаль было, что все так вышло.

- Ну конечно, - кивнул Никита, - ты, наверно, горько плакал, когда пытался меня переехать. И потом, в Озерках, тоже.

- Ну, скажем, мне это было не особенно приятно. Но что поделать. Ты поехал с Зименковым на кладбище, ты был у него в больнице. Ходил, расспрашивал, вынюхивал. Пинкертон хренов!

- Слушай, а Зоя – это твоих рук дело? Просто интересно, - вполне мирно поинтересовался Никита.

- Впечатляет? – Костина улыбка превратилась в самодовольную ухмылку. – Сложно было все рассчитать, но я люблю такие задачки. Ты, наверно, и сам понял. Покопался у меня в комнате, да?

- А почему ты учишься в институте туризма? Ведь это, вроде, в стороне от твоих интересов? – Никита изо всех сил тянул время. Что-то подсказывало ему: так надо.

- А… Ну, это из-за этой старой гадины.

- Бабушки?

- А кого же еще. Бабушка, бабушка, бабушка-старушка… Как говорится, кто девушку ужинает, тот ее и танцует. Ей так захотелось, а на остальное наплевать. Так что…

Тут Костя резко оборвал себя, в глазах его загорелся нехороший огонек.

- Хватит! Заболтались мы с тобой, полкан. Пора заканчивать.

- Вообще-то вытащить меня отсюда будет трудновато, - заметил Никита. – Весу во мне немало, да и вообще… Или ты намерен заняться расчлененкой? Кстати, ты уверен, что тебе вообще удастся со мною справиться? Щенок паршивый, - добавил он вполне искренне.

- Лучше быть щенком, чем старым облезлым барбосом. Щенок – это временно, а вот старый идиот – это уже не лечится.

- Думаешь, такой умный, да? Всех перехитрил?

- Да, пожалуй, я немного ошибся. Не такой уж ты и кретин, раз догадался. Кстати, что тебе помогло, можно узнать?

- Да пожалуйста, - Никита прислонился к шкафу. – Если уж у тебя флюс, то не надо жрать мороженое.

- Резонно, - согласился Костя. – Но вряд ли найдется еще один такой умник.

- А как же Алексей? Он ведь тоже догадался? Не поэтому ли ты его слегка придушил?

- Он догадался только потому, что увидел в щите таймер. Кто мог знать, что в нашей дурацкой семейке найдется еще один юный техник. На такой оборот я, знаешь ли, не рассчитывал. Только я сначала не понял, что это он таймер из щита унес. Почему-то подумал, что ты.

- Почему? Ведь это он ходил смотреть, что со светом случилось.

- Да, но после этого таймер был еще на месте. Видимо, он его потом утащил, когда скумекал, что за коробочка такая. Решил меня раскрутить на бабки. А вернее, мою маман. С меня-то много не сдерешь. Очень глупо.

- А ты, выходит, нервный паренек, - Никита совсем успокоился. Болтовня эта Костина расслабляла – слишком много говорит.

- Вроде того. Будешь тут нервным. Не сдержался. Ничего под руку не попалось, только шнурок. Кстати, Лелик мне здорово помог. Не пришлось возиться с Валериком и Кириллом.

- А ты знаешь, что таймер твой в милиции?

- Ну и что? – засмеялся Костя. – Я так понял, его у Бессонова нашли?

- А кто тогда его самого убил?

- Да какая разница? Может, бандюки, которые ко мне приходили, чтобы разнюхать, где моя матушка. А может, и ты.

- Чего?! – не выдержал Никита. – Совсем рехнулся, урод?

- А почему нет? Уж больно ты везде совался, суетился. С чего бы это? Если все правильно раскумекать, очень даже красиво получится. Бедный отставной вояка женился на богатой наследнице, а наследство из-под носа уплывает. Обидно, понимаешь.

- Ты меня с Бессоновым не путаешь?

- Ой, да ладно тебе, полкан, - снова засмеялся Костя. – Путаю, не путаю, теперь-то уже не все ли равно.

Он сунул руку в карман и сделал шаг вперед. Никита еще успел подумать, что слишком как-то все просто, нет ли подвоха какого, а тело уже сделало рывок вперед – сбить с ног, скрутить. И сделать это оказалось до смешного легко – как будто Костя специально поддался. Никита швырнул его на пол, перевернул лицом вниз, заломил руки за спину – и вдруг почувствовал легкий укол в плечо.

- Ну вот, - невнятно хихикнул Костя, - за что боролись. Принцип айкидо – направить энергию противника против него самого. Как самочувствие?

- Спасибо, неплохо, - отрезал Никита, понимая, что это далеко не так.

- Ничего, это не надолго, - снова хихикнул Костя.

В организме происходило что-то странное. Вопреки распространенному мнению, что если после сорока ты проснулся и у тебя ничего не болит, значит, ты умер, на здоровье Никита до сих пор не жаловался. Поэтому ощущения были непривычными и пугающими. Грудь медленно сжимала ледяная рука – пока еще не сильно, но решительно. Противная ватная слабость заставила дрожать колени. В ушах тоненько звенело. Внезапно дремотной волной накатила дурнота, перед глазами поплыли разноцветные круги.

- Ну что, я уже могу встать?

Костя легко стряхнул с себя Никиту и поднялся на ноги. Тот попытался удержать его, но руки не слушались. Чернота плескалась уже на уровне глаз. Вот волна плеснула и накрыла с головой…

…Ужас. Животный ужас: в темноте кто-то прятался – страшный, невероятно страшный. Тоска скрутила яростно и безжалостно. И вдруг темнота рассеялась, страх ушел. Свет становился все ярче и ярче. Блаженный покой ласкал, как мягкое, теплое одеяло.

Он знал, что не один здесь. Где? В каком-то другом измерении? Еще немного, и он увидит… Кого?

«Рано», - сказал мягкий тихий голос…

Никита открыл глаза – с превеликим трудом, тяжелые, как у Вия, веки весили, похоже, не меньше центнера. Он обнаружил себя в большой комнате, полулежащим в кресле, без куртки, с расстегнутым воротом.

- Ты еще жив? – удивился Костя, который занимался тем, что сервировал чай на журнальном столике, стоящем у дивана. – Силен бобер! Наверно, выдохлась, зараза. Хотя, все правильно, под кожу действует медленнее. Ну, зато у тебя будет время помолиться. А потом я вызову «скорую». Они приедут – а ты уже готов. Зашел ко мне в гости, по-родственному, чайку вон попить, узнать, как у мамы дела, да приключился сердечный приступ. У сорокалетних мужиков такое часто бывает. Критический возраст.

- А след от иглы? – с трудом ворочая языком, поинтересовался Никита.

- А, фигня! – отмахнулся Костя. – Инсулиновая игла, следов почти не остается. Нет, можно, конечно, найти, но я не думаю, что кто-то будет обследовать тебя с лупой. Разрежут, увидят классический инфаркт и зашьют обратно.

Он отвернулся и начал наводить на столике беспорядок: мол, сидели мы тут, чай пили, разговоры разговаривали. Плеснул в чашки заварки, немного кипятком разбавил.

Никита опустил вниз весящую тонну руку и нащупал стоящую на полу рядом с креслом китайскую вазу. Пальцы беспомощно скользили по фарфору. Нет, ничего не выйдет. Он даже не сможет ее поднять. Снова начала подкатываться темнота.

А как же Света, Маша? Как же они без него?

Что он может сделать, пока снова не потерял сознание? Сил все меньше и меньше, в груди распускается ядовитый огненный бутон, не хватает воздуху. Еще немного – и будет поздно. А когда он отключится, Костя непременно подойдет проверить, можно ли уже вызывать «скорую».

Вздохнув поглубже, Никита уперся плечами в спинку кресла и потихоньку сполз на пол. Застонал хрипло и затих. И глаза прикрыл, но не до конца, а так, чтобы видеть можно было. Хотя очень хотелось закрыть их совсем и подождать, когда снова придет тот запредельный свет, несущий радость и покой.

Он успел прикинуть целых четыре варианта, в зависимости от того, как именно подойдет к нему Костя. Рассчитывать на самый удобный из них – что он наклонится над ним, подставив самое уязвимое мужское место под удар коленом, - вряд ли приходилось, да так и вышло. Костя просто нагнулся, чтобы пощупать пульс на сонной артерии.

Собрав все свои силы, Никита вскинул правую руку, откинув ею Костину, и ударил его костяшками в висок. Ему показалось, что удар получился совсем слабым, вскользь, совсем не таким, как надо бы. Но Костя, сдавленно ахнув, отшатнулся и медленно, как при съемке рапидом, упал на пол рядом с Никитой, больно придавив его ногу.

Вот теперь быстрее. И дело даже не в том, что Костя скоро очнется. Просто скорее он сам умрет, не дождавшись помощи. Чудо, что до сих пор еще жив.

Телефон! Дотянуться до телефона.

Встать на ноги не удалось – они просто отказывались выпрямляться. С трудом, где на четвереньках, а где и ползком, Никита пересек комнату и снял трубку. В милицию? Но что он скажет? Нет, надо звонить Логунову. И не на работу, где его вполне может и не оказаться, а на сотовый.

Записная книжка, равно как и сотовый, были в куртке, которой нигде не было видно. Наверно, Костя снял ее с него в прихожей. Доползти туда они никак не сможет. Вся надежда на память. Телефон простой. Первые шесть цифр, как у Светы, а последние две – как у Лешки Погодина, это он помнил точно. Осталось припомнить всего две. Тридцать восемь? Или пятьдесят восемь? Кажется, все-таки тридцать восемь.

Он набрал номер, пошли гудки. Только бы не отказ, а то ведь некоторые, увидев, что звонок не с мобильного, из экономии сразу дают отбой.

- Да? – после пятого гудка в трубке раздался голос Ивана.

- Иван, это Никита Корсавин. Я у Васильева дома. Быстрее!

Надо было сказать что-то еще, надо было объяснить, но трубка выпала из онемевших пальцев. В ней что-то булькало, наверно, Иван пытался узнать, что случилось, но у него уже не было сил поднять ее. Он посмотрел в Костину сторону, тот не шевелился и, похоже, не дышал. Неужели мертв?

Убивать ему приходилось. Афганская граница – место неспокойное. Но одно дело в бою, в перестрелке, да пусть даже и в рукопашной, когда свою жизнь защищаешь и жизнь товарищей, а другое – вот так. И неважно, что здесь он тоже защищал свою жизнь.

Но Костя шевельнулся – раз, другой. Облегчение было секундным, оно тут же переросло в сожаление – уж лучше бы… Потому что другого шанса у него не будет. Вот сейчас Костя очухается, встанет…

Впрочем, какое это имеет значение. Даже если ничего не случится, все равно – вряд ли что-то или кто-то ему поможет. С каждой секундой ему становилось все хуже и хуже. Одна надежда, что Иван разберется, что к чему, и с чего это с ним инфаркт приключился.

Костя встал на четвереньки, поморщился, потер висок.

- Надо же, какая гнида, - пробормотал он с удивлением. – Так бы и размазал тебя по ковру. Да нельзя, к сожалению. Эмоции, эмоции… Ничего, я подожду. Только подходить к тебе больше не буду.

Костя поднялся и, продолжая потирать висок, присел к столу, налил в чашку чай, отпил, обжегся, закашлялся. Никита лежал, закрыв глаза, и молился про себя – спокойно, без мысленной суеты. Страх совсем ушел, наоборот – хотелось, чтобы все поскорее закончилось.

Он еще успел услышать настойчивые звонки в дверь, увидеть, как заметался по комнате Костя и как слетела с петель тяжелая железная дверь…

11.

- Ну, Никита, ты просто в рубашке родился, - Иван уже не обращался к нему на вы, но этот переход произошел словно сам по себе. – Минут на пять позже, и тебя уже не спасли бы. Он так растерялся, что не успел шприц выбросить. Нашли место укола, так что сразу тебя в токсикологию повезли.

Говорить Никита не мог – в горло была вставлена дыхательная трубка, разве что только моргать. Тело тяжелое, словно налитое свинцом, ни рукой, ни ногой не пошевелить. К нему никого не пускали, только Свете разрешили зайти на минутку, когда он пришел в себя, и тут же снова выпроводили. А вот Ивану разрешили.

Майор сидел на выкрашенном белой краской табурете. Накинутый на плечи халат делал его старше и строже.

- Я тебе потом все расскажу. Такое выяснилось – закачаешься! Раскололся крендель, как миленький, все выложил. Кстати, у тебя ключи были от его квартиры. Это чьи, его матери? – Никита едва заметно кивнул, и это слабое движение тут же вызвало приступ головокружения. – Как бы нам ее найти? Васильев утверждает, что не представляет, где она. Мы уже с московским телевидением связались, в новостях его показали – может, увидит да объявится. Ладно, не буду тебя мучить. Поправляйся.

Иван ушел, Никита с облегчением закрыл глаза. На данный момент его волновало совсем другое. Он остался жив, врачи говорят, что поправится, а Светка сама пошла в церковь и даже разговаривала с отцом Максимом. Правда, когда ее пустили к нему, в реанимационную палату, она плакала и страшно ругалась – шепотом, чтобы не услышал врач. «Идиот ты паршивый, - причитала она. – Ведь обещал же, обещал! Что бы мы без тебя делали, а?». А потом ему опять стало плохо, и поэтому он не был твердо уверен, что последние ее слова ему не почудились: «Вот помрешь еще, сыщик хренов, как я буду одна с двумя спиногрызами?»

С  двумя?! Неужели? То-то она так скверно в последнее время себя чувствовала. Нет уж, теперь он просто обязан выкарабкаться.

* * *

Выписали его из больницы только в конце ноября. Света вот уже вторую неделю лежала на сохранении – не послышалось ему все-таки! – поэтому забирали его тесть с Машей.

- Пап, смотри, я уже с палочкой хожу, - вопила девочка, обнимая его за шею. – А когда мне в Германии операцию сделают, буду сама ходить, совсем хорошо. Ну почему ты так долго не поправлялся? Я соскучилась. А братика мы как назовем? Мама сказала, чтоб ты придумал. А еще мы в церковь с мамой ходили, еще когда она не в больнице была, и твои бабушки опять мне дали скамеечку и еще конфет. И пряников.

- Ты уж извини, дома беспорядок, - наконец удалось вклиниться в этот бурный поток Кириллу Федоровичу. – Мы с Маней у меня жили.

- Неужели удалось наконец Илью выставить? – удивился Никита.

- Отправил к нему бригаду ремонт делать. Дешевле было бы купить новую квартиру. Спасибо хоть соседи счет не выставили.

- Евгения не приехала?

- Приехала. Нет уж, лучше я поведу, - тесть пресек попытку Никиты сесть за руль. – Сразу скажу, я знаю не больше других. Только то, что Костя сидит в «Крестах», а у Жени рак.

- Что?! – Никита ушам своим не поверил.

- Да, вот так. Что-то с кровью, вроде лейкоза. Вот тебе и наследство.

Он заметил, что Маша навострила уши, и спешно перевел разговор на нейтральную тему.

Дома было решено взяться за уборку, но на практике убирать пришлось одному Кириллу Федоровичу, потому что от Маши проку было мало, а от Никиты и того меньше, ему было велено носить себя, как хрустальную вазочку, резко не наклоняться и вообще избегать перегрузок. Впрочем, сам он считал подобные рекомендации перестраховкой, тем более то же самое врачи сказали Свете, а две «вазочки» плюс Маша с палочкой – это уже перебор.

После обеда тесть уехал на работу, обещав особо не задерживаться. Никита поговорил по телефону со Светой, усадил Машу за уроки, заданные приходящей учительницей, и хотел прилечь, но тут позвонил Иван и напросился в гости.

Он появился всего через полчаса, с коробкой конфет для Маши и большой бутылкой дорогущего апельсинового сока для Никиты.

- Спиртного тебе пока нельзя, - пояснил Иван, - так что пей сок. Натуральный. Если угостишь кофе, то все расскажу.

- А если не угощу? – усмехнулся Никита. – Тогда не расскажешь? Тебе как – из кофеварки, из турки или растворимый?

- Ну, слушай, - начал Иван, когда Никита поставил перед ним чашку дымящегося кофе. – Ты, наверно, удивился, что мы приехали так быстро?

- Честно говоря, нет. Мне тогда уже без разницы было, что пять минут, что пять часов.

- Всего пятнадцать минут после твоего звонка прошло. Тут такие совпадения получились, трудно поверить.

Никита промолчал. Он-то знал, что все совпадения закономерны, но объяснять это Ивану не хотел.

- Так вот. Когда ты позвонил, мы как раз ехали к Васильеву домой.

- Зачем? – удивился Никита.

- А за ним наблюдали. И тебя тоже засекли.

- Обидно, - слегка покраснев, вздохнул Никита.

- Не тушуйся. Наши сидели во дворе, в машине с затемненными стеклами. Видели, как ты подъехал, как потом за Васильевым отправился. Пробили, разумеется, что за машина. Так что одна группа осталась на месте, другая поехала за вами. А как только ты вернулся, один, в подъезд зашел, мне сразу сообщили. Ну, я сообразил, что ты нарываешься на неприятности, и мы сразу выехали. И, как назло, застряли в пробке. Тут мне звонят: Васильев вернулся. А мы все в пробке стоим. Начали проходными дворами пробираться. Тут и ты нарисовался. Поднажали и успели. Еще бы чуть-чуть…

- Ладно, это понятно, - нетерпеливо перебил Никита, - а с чего вы за ним следить-то начали?

- А вот тут еще одно сказочное совпадение. Впрочем, один мой знакомый говорит, что 99 процентов преступлений раскрываются случайно, и главная задача сыщика - этот случай поймать и направить в нужное русло. Накануне утром белая «шестерка» сбила насмерть пешехода и скрылась. Свидетели видели, что рулем был молодой мужчина, заметили буквы номера и первую цифру. Начали большую облаву. Третья по счету «шестерка» стояла в гараже у станции Броневая. С характерными вмятинами и следами крови. Только вот незадача, следы давние, минимум полуторамесячной давности, а то и больше.

- Та машина, которая сбила Диму? Ну, Зименкова?

- В точку! Но это мы потом выяснили. Начали трясти хозяина, а он ни ухом ни рылом. На машине уже полгода не ездил, поскольку работал в другом городе, а вернулся только что и даже в гараже еще не был.

- А кто тогда был? Костик?

- Он, родимый. Потому что в свое время одолжил хозяину этому самому энную сумму на покупку гаража, и тот разрешал ему время от времени пользоваться машиной. Так, без доверенности, на свой страх и риск. Ключи от гаража и от машины лежали в тайничке, так что Васильев в любое время мог их взять. Что и сделал. Причем, не один раз. Он ведь во всем сознался. Слабачок оказался. И не подумаешь, если учесть, сколько всего натворил.

- Ладно, он сбил Диму, пытался сбить меня…

- И делал вид, что хочет сбить Евгению, - торжественно закончил Иван.

- Как? Свою мать? Зачем? Ведь такие деньги. Если бы она погибла, он бы получил от бабки гораздо меньше, чем потом от нее. Он же у Евгении единственный наследник.

- Я же сказал, делал вид. Ему нужно было напугать ее, чтобы она убежала подальше. Возможно, он ее и натолкнул на эту мысль.

- Ну, теперь мне все более или менее ясно, - кивнул Никита, но Иван многозначительно ухмыльнулся, как фокусник, у которого в запасе на закуску остался самый невероятный трюк.

- Как же, как же, понятно тебе! Считай, ты ничего еще не знаешь. Пришлось, правда, парнишку попугать немного. Он же во внутренних войсках служил, охранял колонию особого режима, знает, что к чему. Когда понял, что вывернуться не сможет, начал, так сказать, активно сотрудничать со следствием. Я ему пообещал, что в противном случае по всем этапам побежит весточка о его славном прошлом. На, почитай. Только, чур, молчок, это копия из материалов дела.

Иван достал из кармана сложенный вчетверо листок и протянул Никите.

«Расшифровка сообщения, оставленного на автоответчике телефона в квартире гр. Васильевой Е.Г. 23.10.2003 г. в 09.45.

Евгения Григорьевна, это вам звонят из поликлиники, участковый врач. Вчера вы должны были быть на приеме в институте гематологии. Ваш сын сказал, что передаст вам. Пожалуйста, зайдите ко мне в поликлинику, я дам вам новое направление. Или сына пришлите. До свидания».

- Мне тесть сказал, что у Евгении рак крови или что-то в этом роде, - прочитав, Никита вернул листок Ивану. – Ну и что?

- А то, что она-то об этом ничего не знала. У нее такая форма, при которой до самого конца нет почти никаких симптомов, кроме слабости и головокружения. Мы были в поликлинике, с врачами говорили. Оказалось, Евгения еще летом прошла обследование, сдала анализы. Анализ крови был просто безобразный. Ей, как водится, сказали, что это анемия, и потихоньку вызвали сына, которому выложили всю правду. В частности, что жить ей осталось от силы год. А милый сынок мамочке ничего не сказал, у него другие соображения были. Вот с этого-то фактика мы и начали всерьез его раскручивать.

Никита вспомнил, как они зашли в кафе после оглашения завещания Эсфири Ароновны. Тогда Евгении вдруг стало нехорошо, она ушла в туалет, бледная, как простыня. Костя сказал, что мать была у врачей, и ничего, кроме переутомления, у нее не обнаружили.

К счастью, Иван понял, что переборщил с театральными эффектами, и начал рассказывать четко и ясно, хотя и не без излишних подробностей и эмоций.

* * *

Костя Васильев с детства увлекался физикой и химией, разрываясь между этими двумя привязанностями, а в результате выбрал компромисс – Военмех. В мечтах он видел себя конструктором-ракетчиком, в идеале – создателем нового вида ракетного топлива. Действительность оказалась гораздо грубее и примитивнее. Тупой профессор, научные взгляды которого в запале юношеского максимализма Костя неосторожно покритиковал, поставил между ним и мечтой непреодолимую преграду.

Отслужив срочную, Костя попытался было восстановиться, но профессор за два года никуда не делся, и перспектива выглядела весьма туманно. В университет без экзаменов его не взяли. Вот тут-то о себе напомнила бабушка, которая предложила оплатить его учебу в институте по ее собственному выбору. Костя пытался спорить, но безуспешно. Он сдался и подал документы в Балтийский институт туризма, поскольку у бабули в перспективе были какие-то интересы в туристическом бизнесе, и ей нужен был карманный специалист. Причем, все думали, что так захотел он сам.

От туристического бизнеса и от института в целом Костю просто тошнило. Ему не нравилось все. В принципе, его учебу могла оплатить и мать, которая неплохо зарабатывала. В конце концов, можно было поднапрячься и поступить на химфак университета, пусть даже на вечернее отделение, все лучше, чем крепостная зависимость, но это означало бы испортить отношения с бабкой. Этого в семье боялись, как чумы. А бабуля этим с удовольствием пользовалась, без конца забавляясь со своим завещанием.

Этим летом его терпение все же лопнуло. Он сел на электричку и поехал в Требнево с намерением серьезно поговорить с бабушкой. Попытаться объяснить, что рабский труд непроизводителен. Что в качестве специалиста по новейшим технологиям он ей пригодится гораздо больше. Да мало ли еще о чем. Заранее о своем визите он предупреждать не стал.

От жары все попрятались кто куда. Охранник вяло кивнул ему из сторожки, где работал кондиционер, и спрятался обратно. Костя поднялся на крыльцо и вдруг услышал доносящиеся из бабушкиного кабинета голоса. Он остановился у открытого на веранду окна и прислушался.

Буквально через несколько секунд Костя понял, что бабка занята своей любимой игрой – составлением завещания. Насколько ему было известно, последний раз в опале пребывал Валерий, поскольку бабка пронюхала о его шалостях на стороне. Не то чтобы она была такой поборницей добродетели, просто ей нужен был повод. Косте захотелось послушать, кто на этот раз впал в немилость – всегда лучше знать, чем не знать. Но то, что он услышал, заставило его тихонько отступить.

На цыпочках, чтобы не услышали, Костя спустился с крыльца, прячась за кустами, вышел на «выгон», перелез через ограду и пешком отправился на станцию.

В голове гудело, как от хорошей порции спиртного. Бабка собирается оставить весь свой бизнес матери! Это же бешеные деньжищи. А матери, на минуточку, почти шестьдесят. Он – ее единственный наследник.

Костя обхватил голову руками и сладко застонал. О таком он даже и не мечтал. Но тут же пришла мысль, похожая на ведро ледяной воды.

Где гарантия, что она, бабка то есть, не передумает? Последний раз она меняла завещание месяца два назад.

Он впал в тупую депрессию, поскольку был стопроцентно уверен, что бабка завещание изменит, и при этом боялся сделать лишнее движение – а вдруг все-таки нет? Значит, придется терпеть ненавистный институт. И неважно, что наследница - мать. Скажет, не можешь сына воспитать правильно, значит, и делом руководить не сможешь, только и всего.

За две недели до бабкиного юбилея позвонила Вероника.

И дернуло же его связаться с этой дурой. Она еще на своей собственной свадьбе строила ему глазки, выглядывая из-под фаты. На дне рождения матери уселась рядом, подкладывала ему на тарелку салатики и прижималась коленкой. Он делал вид, что не заметил, но ее это только раззадорило. Такая уж она была – никогда не думала, а стоит ли добиваться желаемого. Умолкните трубы, умри все живое - хочу и все тут. Все произошло на Димулином дне рождения. Костя туда и не собирался, хотя его пригласили. Почему все-таки пошел – теперь уже и не вспомнить. Явился, что называется, к шапочному разбору, большинство гостей уже разошлись, а виновник торжества выпал в осадок и похрапывал на диване. Алексей был один, без Марины, поэтому ничто не мешало ему по-павлиньи распустить хвост. Он во всю обхаживал Веронику. Вот этого Костя вытерпеть не смог. Алексея он просто не выносил, от одного вида этой смазливой, самодовольной рожи его начинало трясти. Вероника ему была абсолютно не нужна, но допустить, чтобы она досталась этому павиану?! Чтобы он еще больше гордился собой?

Улучив минутку, Костя вышел за Вероникой на кухню и без лишних слов притиснул ее к холодильнику.

- Подожди, - жарко зашептала Вероника, с готовностью прижимаясь к нему. – Сейчас я всех выпровожу, ты тоже сделаешь вид, что уходишь, а потом вернешься.

- А Дима? – удивился Костя.

- Что Дима? – презрительно фыркнула Вероника, откидывая с лица длинную светлую прядь. – Он в полном отрубе и до утра не очухается, гарантирую.

Так и вышло. Они с Алексеем, хмурым и недовольным, дошли вместе до угла и разошлись в разные стороны. Костя сделал круг по проходным дворам и вернулся. Вероника, уже не в платье, а в прозрачном халатике, под которым абсолютно ничего не было, встретила его у двери и утащила в свою комнату.

Потом они встречались еще несколько раз. У Кости тогда все равно никого не было, но Вероника ему не слишком нравилась. А потом и совсем разонравилась. Жена двоюродного брата – в их семье, живущей под дамокловым мечом бабкиного гнева, это слишком опасно. Правда, никого и никогда это особенно не останавливало, подобные отношения у них считались разве что не нормой. Но если учесть, что Вероника сдуру влюбилась в него по уши… С этим надо было кончать. Тем более в свете подслушанного. Он встретился с ней и сказал, что все, хватит. Вероника убежала в слезах.

И вот она позвонила ему и сказала, что беременна. От него. А почему не от Димули, скептически поинтересовался Костя и повесил трубку. Повесить-то повесил, а вот мысль сразу пришла левая: вдруг Вероника болтать начнет, до бабки дойдет. Вроде бы, ей это и не выгодно, Димуля выгнать может, он такой. Но ведь глупости человеческой нет предела. А бабуле без разницы, она не будет разбираться, правда, неправда. Ей бы только повод был у них на нервах поиграть. Она и сама не знает, чего хочет. А может считает себя бессмертной или, по крайней мере, еще молоденькой: мол, хватит времени от игр к делу перейти и настоящую свою волю обдокументить.

А на следующий день – еще один звонок, из поликлиники.  Попросили зайти. Участковая врачиха, участливо заглядывая в лицо, сказала, что у матери, которая только что прошла обследование, судя по всему, лейкемия. Ей самой об этом говорить пока не стали, объяснили, что у нее обычная анемия, но требующая серьезного лечения. Для окончательного заключения дали направление в институт гематологии. Костя свозил туда мать, она еще раз сдала все анализы, но вот за результатами поехать не смогла. Что-то такое важное было на работе, какое-то совещание. Попросила съездить Костю.

Диагноз подтвердился. Сколько, спросил Костя. Максимум год, ответил лысый, как бильярдный шар, врач. Она не будет сильно мучаться, просто угаснет. Неужели ничего нельзя сделать? Пересадить костный мозг или что там еще? Нет, опустил глаза врач. Слишком поздно.

Костя решил, что ничего матери не скажет. Во-первых, лишние слезы, а во-вторых… Узнает мать, узнает и бабка. И тут же изменит завещание. Уже тогда у него зашевелились какие-то невнятные мысли: все эти совпадения не просто так. Но понадобилось еще одно такое совпадение,  чтобы решение окончательно оформилось.

Вечером он столкнулся в подъезде с соседом Вадимом Петровичем, недавно похоронившим отца-фармацевта.

- Костя, я тут книги разбирал, которые от отца остались, - сказал он. - Есть кое-что по химии. Зайди, посмотри, может, тебе надо. А то выброшу. Хотел в «Букинист» снести, а там зачем-то свидетельство об ИНН потребовали. Буду я еще возиться из-за пары сотен.

Зайдя к соседу, Костя порылся в книгах и отобрал себе несколько, в том числе и новенький, ни разу не читанный том под названием «Алкалоиды». Уже дома открыл его, пролистал и вдруг наткнулся на до смешного простое соединение. Как арифметическая задачка на сложение среди тригонометрических функций. Изготовить синтетический аналог этого растительного яда он смог бы без особого труда даже в своей мини-лаборатории. Из минимального набора реактивов.

Он лег спать, но уснуть никак не мог. Сначала из неясного сумрака уже не совсем белой, но все же еще светлой ночи материализовался скелет плана. Потом он начал обрастать плотью - деталями и подробностями. Как нельзя кстати вспомнилась древняя семейная легенда о колокольном звоне, собачьем вое и таинственном свете в церкви, после чего в семье умирала либо самая старая, либо самая потаскушистая женщина. А также и то, что Димкин отец когда-то учил бабушкину собаку выть по команде «Пой!».

Он еще разок съездил в Требнево, в тот момент, когда бабка уехала за границу. Полине объяснил, что об отъезде ничего не знал. Походил по дому, по саду, все рассчитал. Выяснил, что Конрад ничего не забыл и по-прежнему «поет» по команде. Зашел в часовню и за бутылочкой подружился со сторожем.

Костя продумал сразу несколько вариантов – на тот случай, если что-то пойдет не так. Он даже схему начертил – огромный, напоминающий дерево алгоритм: «если так, то… А если вот так, то…». Не учел только одного – противного полковника Никиту, нового Светкиного мужа.

То, что Никита что-то заподозрил, Косте показалось буквально сразу. Наверно, это было от нечистой совести, но он вдруг подумал, что полкан, похоже, видит его насквозь и читает мысли. «Что за глупости!» – оборвал он себя. Надо было действовать. Сегодня – или никогда. А если никогда, то он опять же никогда себе не простит, если бабка снова изменит завещание и он останется с носом.

Он начал действовать, и все сразу же пошло не так. Начать с того, что Никита оказался за кустами, когда он разговаривал с Вероникой. Сначала Костя даже запаниковал и хотел дать отбой, но потом подумал, что не стоит. Даже если этот солдафон и расслышал, о чем они шептались, то все равно понял только то, что Вероника беременна от него. От кого? Вряд ли Никита узнал голос, а видеть их никак не мог. Если только сквозь ветки не подглядывал.

Тем более надо было идти напролом. Если он начнет болтать, то все пропало. Тем тщательнее Костя проверил, нет ли кого за кустами, перед тем, как дать Веронике инструкции. Он вручил ей пузырек с ядом, который она в темноте должна была вылить в Димин бокал. Если что-то пойдет не так на этом этапе, он совершенно не при чем. Это Вероника решила отравить своего муженька. Пусть кто-нибудь докажет, что это именно он дал ей пузырек.

Расставшись с Вероникой в саду, он отправился в деревню. Надо было срочно нейтрализовать сторожа. Найдя дом его сестры, Костя сказал, что Петрович просил передать: он придет помочь ей в огороде, если она выставит бутылку. Сестра торопливо закивала головой.

Петрович, как обычно по выходным, был уже в полсвиста. Он сидел на крыльце сторожки, глупо улыбался и разглядывал ползущего по дорожке навозного жука. Поздоровавшись, Костя сказал, что сестра просила помочь в огороде и обещала купить пузырек. Услышав о пузырьке, Петрович даже не поинтересовался, каким именно образом его немая сестра общалась с Костей, и поспешил в деревню.

Выждав немного, Костя пошел за ним. Как он и рассчитывал, Петрович, увидев пузырек, забыл об огороде и, к великой досаде сестры, плотно уселся за стол, очень быстро дойдя до нужной Косте кондиции. Забрать у него ключи от часовни теперь не составляло никакого труда.

В лесу он чуть не столкнулся с Никитой. Счастье, что издали увидел, сошел с дорожки и затаился. Да вот только поскользнулся на промоине, шумнул, чуть шорты не порвал. Полкан насторожился, заозирался, начал разве что не землю нюхать, следы искать.

Он что, следит за мной, подумал Костя, подходя к часовне и отпирая замок. И от досады даже не заметил, что оставил на крыльце грязный след. Открыв свечной ящик, он поставил на подсвечник девять больших свечей. Теперь надо было сделать так, чтобы они загорелись в нужное ему время. Белый фосфор вспыхивает на воздухе почти мгновенно. Костя долго бился над тем, чтобы рассчитать, за какое время чистый, неразбавленный алкалоид, представляющий собою густую маслянистую жидкость, полностью испарится и позволит кислороду воздуха вступить в реакцию с фосфором. Надо же было еще учесть температуру воздуха.

Вернувшись на дачу, Костя потихоньку забрался на чердак и занялся чучелом. Чтобы не возбуждать подозрений, все, что нужно, он привез в свой прошлый приезд и спрятал на чердаке, куда никто никогда не забирался. Установленная на столе свеча в нужное время должна была подпалить шнур, привязанный к торчащему из стола штырю. Тогда чучело, одетое в измазанную краской ночную рубашку, точную копию той, которую Костя видел у Вероники в шкафу, соскользнет вниз и повиснет, застопорившись узлом в кольце над окном.

В довершение всего Костя подбросил в будку Конрада маленький магнитофон с многократной записью команды «пой» и погребальным колокольным звоном. Таймер магнитофона он настроил так, чтобы тот включился примерно в середине ужина, после того, как яд окажется в Димином бокале, но до того, как в часовне зажгутся свечи. В довершение всего он пристроил в электрощит другой таймер, тот, который должен был ненадолго выключить в доме свет, и присоединился к остальным.

За ужином Костя нервничал. Дима чуть все не испортил, когда захотел сесть на другое место. Вероника испугалась, заорала, что хочет сидеть с ним. Только хуже сделала, потому что здорово обратила на себя внимание. Особенно Никиты, который так и не спускал с них глаз.

Свет погас, все завопили, начали вскакивать с мест. Вероника все проделала с блеском, а он моментально поменял бокалы местами и хотел уже идти к щиту, чтобы убрать таймер, но тут влез Алексей. Электрик, твою мать! Не драться же с ним. Одна надежда была, что не поймет, зачем там какая-то коробочка присобачена.

Потом завыл Конрад, зазвонил колокол – все по сценарию. И свечи зажглись вовремя. Мистический антураж, который вместе с чучелом якобы должен был напугать беременную женщину аж до выкидыша. Но вот Никита во всю эту мистику явно верить не хотел, что-то соображал, да прикидывал. Да еще и Алексей, который явно лез на рожон. Кто, спрашивается, поспешил к щиту? А кто предложил пойти в часовню? Тут, правда, кстати вышло, не пришлось самому выступать с инициативой. Но все равно, эти два урода Костю активно бесили. А уж когда Алексей рванул на чердак – снимать мнимую Веронику, тут Костя едва успел его опередить.

Короче, переволновался так, что и про фальшивый флюс забыл, на нервной почве навалился на мороженое, как будто с голодного острова прибыл. Как потом уже выяснилось, именно тогда Никита и начал что-то смекать.

Как бы там ни было, первая часть плана, в общем и целом, удалась. Вероника, сама того не ведая, отравила не мужа, а себя, а все подумали, что у нее от переживаний выкидыш случился. Ну представьте, все, как в легенде: собачий вой, колокола, свечи в часовне сами зажглись, грешки за собой известны. А тут еще и повешенное чучело в окровавленной рубашке.

Конечно, был на его схеме и такой вариант, что Вероника не умрет. Мало ли, успеют спасти. Ну что же. Сказал бы ей, что она сама случайно перепутала бокал, и отложил бы ее на потом. Но Вероника умерла. И тем самым облегчила ему выполнение второй части плана. Потому что избавиться от надоедливой и надоевшей, в придачу беременной любовницы – это была далеко не главная, а напротив  - второстепенная и вспомогательная задача.

Бабушка Фира. Самая старая в семье. Ну, и не слишком добродетельная, между нами, кто об этом не знает. Когда волнуется, сердечко покалывает. Неужели весь произошедший кошмар не заставит ее вспомнить о лекарствах?

Еще как заставил! Все слышали? Все запомнили? «Никита, будь добр, принеси мне валидол». Опять Никита, черт бы его побрал!

Бабка должна была умереть тогда, когда его в доме уже не будет. И желательно, чтобы времени прошло побольше. Конечно, гарантии, что все пойдет по плану, не было никакой, но, тем не менее, опять все вышло.

Утром, когда все разъехались, он вытряхнул из морозилки грязноватый кубик льда и положил в пакетик. Для этого ему и понадобился термос – чтобы привезти лед из дома. А чтобы термос никого не удивил, пришлось изобразить флюс. Вот только беда – забыл о нем. И вечером забыл, когда на мороженое навалился, а утром и вовсе не вспомнил, что надо набить за щеку ваты. Зато Вадик напомнил – и сам же версию предложил, что на нервной почве все прошло, поклон ему великий.

Костя зашел к бабуле, чтобы попрощаться, опрокинул стакан. Теперь мокрые пятна на ковре никого не удивят, бабка непременно пожалуется на него Полине. А когда нагнулся под кровать, незаметно подбросил туда лед. Ядовитый лед. Скоро он растает, яд испарится и…

Так громче, музыка, играй победу! У врачей даже тени подозрения не возникло. У одной выкидыш, у другой инфаркт. Никакого криминала. Ментов даже близко не было. Вот только Никита…

Через несколько дней после оглашения завещания Костя сидел за столиком летнего кафе на Каменноостровском, пил кофе и вдруг увидел выходящего из машины Диму. Тот Костю не заметил, скрылся за дверью женской консультации.

Костя насторожился. Что, спрашивается, Зименкову понадобилось в женской консультации? А вдруг ему история с выкидышем показалась странной, и он хочет узнать, насколько это вероятно?

Дима вышел мрачный, остановился на крыльце, закурил, но тут же выбросил сигарету, выругался и направился к машине. Костя уже давно сидел в своей, ожидая его появления. На всякий случай он решил за Димой проследить.

Все получилось очень скверно. Дима направился в ближайшее отделение милиции. А оттуда – в морг мединститута. Костя мотался за ним, как приклеенный, ждал, нервно обкусывая ногти, и строил предположения. Закончилось все еще хуже. Уже поздно вечером, почти ночью Дима подъехал к Светкиному дому. Через полчаса он вышел уже с Никитой. Вдвоем они поехали куда-то на Охту, где Костя их благополучно потерял, поскольку машин на улицах было уже мало, и он боялся, что его заметят.

Он с досадой хлопнул ладонью по рулю и уже хотел ехать домой, но вдруг все понял. Милиция, морг, Охта. Ночь. Они хотят выкопать тело Вероники! Значит, нужно ехать обратно к первому меду.

И правда, не прошло и часа, как к моргу подъехала Димина машина, и Дима с Никитой внесли в дверь бесформенный тюк.

Несколько дней он ждал. Чего? Наверно, того, что за ним придут. Но было тихо. Похоже, эксгумацию провели левым образом, без милиции. Наверно, там Диму подняли на смех, и они с Никитой решили действовать самостоятельно. И тогда Костя решился.

Валька Кочетов уехал, ключи от его машины были в полном Костином распоряжении. Сначала он нацепил женский парик и немного напугал мать, чтобы та убралась куда подальше. Мало ли что. Потом позвонил Диме и назначил ему встречу у парка Победы. Была, конечно, опасность, что Дима прихватит с собой Никиту, но он пришел один. Два раза все сошло удачно. В третий, с Никитой, получилась осечка.

Косте казалось, что он сходит с ума. Никита мерещился ему повсюду. Он стал постоянным персонажем его снов, всегда кошмарных. Он стоял между ним и бабкиным наследством. Мало того, Костя знал: он не сможет чувствовать себя в безопасности, пока Никита жив.

Но время шло, ничего не происходило. Зато появилось другое осложнение, весьма серьезное. Дядюшки с тетушкой сговорились объявить бабку сумасшедшей и потребовать, чтобы завещание признали недействительным. Пришлось временно отставить Никиту в сторону.

С Зоей вышло так, как он и не рассчитывал. Специально Илье сообщение отправил от имени Виктории, чтобы из дома убрать. Думал, получится просто: снотворное, чайник, газ. И надо же было такому случиться, чтобы у соседа пробки вылетели. В Зоиной квартире тоже свет погас. Сосед выключателями пощелкал в щите, где-то коротнуло – и привет.

(Только это было уже после того, как Васильев ушел, добавил Иван. Так что девочка видела на лестнице кого-то другого. Иногда все гораздо проще получается, чем можешь себе представить).

Не успел еще Костя придумать, как быть с Валерием и Кириллом, как на сцене появилось новое действующее лицо. Вернее, старое и давно ненавистное. Алексей Бессонов собственной персоной. Его расклад с посмертным признанием бабули недееспособной тоже не устраивал, поскольку в этом случае все добро доставалось исключительно прямым наследником, а Марина и он вместе с ней оказывались в сторонке.

Валерия припугнули, Кирилл сам от иска отказался. Сделано все было грубо, с расчетом свалить все на несуществующую мафию. Но Косте достаточно было несколько дней понаблюдать за Анной, чтобы понять, с кем она заодно. Сначала он взбесился, а потом поразмыслил и успокоился. Ведь Алексей сделал за него изрядную часть грязной работы. Теперь можно было и Никитой снова заняться.

Только с Никитой опять ничего не получилось. Словно заколдованный. А вот насчет мафии он зря смеялся. Потому что все оказалось гораздо серьезнее. Косте и в голову не приходило, что на сладкий кусок окажется столько охотников. Его избили и сказали достаточно определенно: мать должна от наследства отказаться. А еще – для смеха что ли? – оказалось, что мать уехала не куда-нибудь, а в Петрозаводск. И тут Никита подсуетился.

Он совершенно пал духом. Все рушилось. Окончательно рушилось. Стоило это затевать, чтобы отдать наследство неизвестно кому и остаться ни с чем. Что делать? Уйти в тину, затаиться? Может, все еще сойдет? В конце концов, кое-что они с матерью и так получат. Маловато, но лучше, чем ничего.

За всем этим Костя совсем забыл о таймере, который пропал из щита. Он не сомневался, кто его взял. Все до кучи. Но оказалось…

Ему позвонил Алексей и настоятельно предложил встретиться. На какой-то жуткой заброшенной стройке. А там выставил ультиматум: ты говоришь, где твоя мать, а я отдаю тебе таймер, который ты запихал в щит на даче. Тогда Костя запаниковал, совсем потерял голову. Ему бы посмеяться, да послать Бессонова на все буквы алфавита, а он взял его и задушил. Таймера при нем не оказалось.

А потом пришлось нанести визит Анне, которая была с Алексеем заодно…

* * *

- И что дальше? – вздохнул Никита.

- А что дальше? Пять трупов и два покушения. Не знаю, как насчет пожизненного, вряд ли, но все равно срок получится приличный. Если, конечно, не признают психом.

- Могут?

- А кто его знает, - забавно выпятил губу Иван, перекладывая из руки в руку кофейную ложку. - Скажи, по-твоему, нормальный человек может такое устроить?

- Смотря что понимать под словом «нормальный». Психически человек может быть вполне нормальным, а вот душевно… Настоящий урод. Ладно, скажи, как Евгения все это перенесла?

- Ну, держалась молодцом, а вот что внутри… Надо думать, ей сейчас несладко. Но ты же не знаешь, что она устроила с завещанием, - усмехнулся Иван. – Готовься!

- К чему?

- К грядущим неприятностям. На все свое имущество, кроме некоторой денежной суммы, она оформила дарственную. Дарственная – на Костю и… твою жену.

- Чего? – Никита ушам своим не поверил.

- Да-да, именно так. Только дарственная эта в силу вступит 4 апреля будущего года. Одновременно с принятием наследства. Хитрая дамочка, застраховалась от вымогателей. До апреля у нее никаких акций нет – хоть пристрелите. А появятся – и моментально исчезнут. Так что с бандюками разбираться вам, - злорадно хихикнул Иван. – Ладно, не боись, прикроем. Тем более она до апреля может еще и передумать. Или умереть. Хотя, на мой взгляд, гораздо умнее продать им эти акции, хорошо вложить деньги и жить на проценты. Хлопот меньше.

- Может, ты и прав, - ошарашенный Никита никак не мог прийти в себя. – Я, пожалуй, об этом потом подумаю, на досуге. Мне кое-что непонятно.

- Почему Евгения решила оставить все твоей жене?

- Да нет, это-то мне как раз понятно. Она говорила, что Света – цветок, выросший на помойке. То, что другую часть она хочет передать сыну, - это тоже понятно. Сын есть сын, какой бы сволочью он ни был. Но что же получается? Он все-таки добился своего? Ну, не столько, сколько хотел, да и на много лет позже, но все-таки свою долю получит?

- А что ты сделаешь? – Иван развел руками. – По закону убийца не наследует убитому. Он и не наследует. Он получает подарок от матери. К нему в колонию приедет нотариус и все оформит. Такова наша безнравственная селяви. Не расстраивайся, Никита, ты же верующий человек. Как там насчет пшеницы и плевел? Всем воздастся.

- А я и не расстраиваюсь, - улыбнулся Никита, - посмотрим, чей козырь старше. И все-таки, кто же написал Диме записку?

- А-а! – засмеялся Иван. – Я и забыл. Это Артур. Ему просто было скучно, и он играл в шпионов.

* * *

Так уж вышло, что снова они встретились только летом. Иван провожал начальника в Швецию, на какую-то конференцию, а Никита с Машей вернулись из Германии, где девочке сделали операцию на коленных суставах. Шла она еще неуверенно, держа Никиту за руку и прихрамывая, но без палочки.

- Сказали, что в течение полугода все полностью восстановится, - с гордостью поведал Никита, когда они все вместе шли к стоянке такси.

- Как жена?

- Нормально. Родила мальчика. Скоро два месяца будет. Федькой назвали.

- Как же она без тебя?

- Да тесть помогает. Они на даче сейчас.

- Слушай, а как вся эта история с наследством закончилась? – осторожно поинтересовался Иван, усаживаясь на переднее сиденье такси. – Я знаю только, что Васильеву пятнадцать лет дали. Что-то доказать не смогли, где-то адвокаты смягчающие обстоятельства выкопали, представляешь? А как его мать?

- Умерла в конце мая. Через неделю после Федькиного рождения. Ты, наверно, хочешь про дарственную спросить? Все так и вышло, как мы с тобой предполагали.

- И что вы сделали с бабкиным наследством?

- Светка в первую очередь купила джакузи. Маше вот операцию сделали, на учебу ей и Федьке отложили. Квартиру надо побольше купить. Да мало ли… - говорить о пожертвованиях на храм и Валаамский монастырь Никита не собирался. - А что касается акций… - он чуть смущенно улыбнулся. –  Те акции, за которыми мафики охотились, мы со Светкой им продали. Довольно дешево, зато спокойно. А Костика они просто заставили все отдать. Так сказать, безвозмездно. Но остался еще холдинг. Груда всевозможных акций, от нефти и газа до туризма. Хочешь посмеяться? Я там что-то вроде управляющего.

- Ну? – вытаращил глаза Иван. – Надо же, повезло!

- Не скажи, - вздохнул Никита. – Светка долго меня уговаривала. А я не соглашался. Корчил из себя распоследнего болвана –  не поверила. Ссылался на полную некомпетентность – нашли компетентных заместителей.

- А почему не соглашался? Такие бабки! За ними следить надо в оба глаза.

- Вот именно что такие бабки. Шальные, Вань, не люблю я такие деньги, даже боюсь их. А знаешь, почему согласился?

- Ну?

- Ну, во-первых, деньги не мои, а Светкины. А во-вторых, потому что именно я решаю, какому банку доверить дивиденды. В частности, Костины. Ведь половина акций – его. У меня завязались неплохие связи в банковских кругах. Шепнут при случае, какой банк на ладан дышит. Ты представляешь, какой доход набежит за пятнадцать лет, даже с учетом инфляции? Я буду следить, чтобы побольше.

- Зачем? – не понял Иван. – С какой стати ты будешь заботиться о его деньгах?

- Ну как же? – приподнял брови Никита. – Очень буду заботиться. А потом всего один раз ошибусь…

_________________

Content

Рябинина Татьяна Иудино племя