Дивизия цвета хаки

Алескендер Рамазанов

Перед Новым годом позвонил брат:

– Тебе эти... кишки... нужны? Мы тут генеральную уборку затеяли. Куда их сложить?

– Какие кишки? С утра небось причащаетесь?

– Пленки твои, афганские...

А, вот оно что! В старом серванте скрючилась сотня фотопленок, отснятых в Афганистане двадцать три года назад.

– Мы их в мешок и в кладовку. Там сухо. Пойдет?

– Только сначала в пластиковые пакеты, хорошо? И плотней завяжи.

– Что, протухнут?

– Нет, мухи эмульсию жрут.

– Ха-ха! Говорю же, кишки...

Прав младшой, на тех пленках – требуха, внутренности афганской эпопеи. Моей. Про чужое грех говорить.

Почти все было снято стареньким «ФЭДом». Ломались «Зениты» и «Соколы», утащили «Зоркий», а «ФЭД» был верен, как автомат Калашникова.

Шероховатый металл корпуса, сухой щелчок затвора. Погнутое кольцо объектива и ушибленный до синевы бок – так мы оба отметили кульбит с брони под Ханабадом, где чертов водила вогнал бронетранспортер в сухой арык. От удара оземь лопнул кожаный ремешок футляра, но «ФЭД» – работал, как и раньше. На земле и в воздухе. И вот что странно: в памяти о тех днях крепче иного осталось, что было увидено через мутновато-желтый видоискатель.

А слова? И слова, как будто встроен был в «ФЭД» хороший диктофон. Есть такие чудесные вещи. Мне они попадались нередко.

К весне, приехав повидать родню, я разобрал пленки и, не печатать же такую прорву, просмотрел через детский диапроектор негативы... Так даже лучше...

Занятие было, в общем-то, скучное. Я подбадривал себя коньяком и крепким чаем. Если нет истины в попытке «остановить мгновение» в черно-белом изображении, то сколько ее в иных «препаратах»?

«Мама, нас отправляют в Афган...»

Декабрь 1979-го. Украина. Белая Церковь. Танковая дивизия, куда я определен на должность корреспондента дивизионной газеты, разворачивается до полного штата.

Переговорный пункт у штаба дивизии забит солдатами первого месяца службы. Лихорадочно набирают номера и, пытаясь скрыть волнение, говорят о том, что временно будут откомандированы в другие части. Но через одного слышу, пусть негромко, но отчетливо: «Мама, нас отправляют в Афган...» Позже особисты, насколько смогли, перекрыли этот «канал утечки информации».

Группа молодых солдат в новеньких, до пят, шинелях, необмятых шапках. Эти шинели, шапки, ремни и комплекты парадного обмундирования не успеют отнять «деды-дембеля». Они лягут в афганских каптерках, будут проданы прапорщиками аборигенам, которым очень нравились наши шапки и шинели. А свои будут ходить в грязных ватных куртках и черных танковых комбинезонах. И шинель станет опознавательным знаком новичка либо очередного проверяющего. В советской солдатской, а тем более в офицерской шинели покроя семидесятых годов служить в мирное время еще можно было, но воевать – упаси бог! Упакованный в нее человек превращался в статую.

Впрочем, «парадка» (парадно-выходное обмундирование) нашла себе практическое применение. В «пластмассовые» лавсановые кителя и параллельные (так по-военному назывались обычные брюки в отличие от галифе) облачали покойников («груз-200») перед отправкой на родину в тройной деревянно-цинковой упаковке. Если китель не налезал на распухшее тело воина-интернационалиста, обмытого волоком под душем, то ткань со спины распарывали по шву. А если труп изображали головешки и разный обугленный мусор, то останки заворачивали в мундир.

Но что было по-человечески в дивизионных моргах – там с утра глушили спирт за упокой души и во имя притупления обоняния и прочих нежных чувств... Это был верный подход к печальному исходу.

Вечная тризна честнее вечной памяти.

Реальней.

Офицерское общежитие. Табачный дым, скипидар сапожного крема, дух горелого масла, едкая вонь затопленного сортира, в котором к загаженному унитазу приходилось ступать по ножкам от табуретов.

За тонкими дверями, залатанными фанерой, звуки военного бытия: раздраженные женские голоса, стук костяшек домино, звон бутылок, Высоцкий, Пугачева... Но счастье – иметь место в общаге. Дивизия разворачивается. Жилья в городе не найти.

У всех на устах – Афганистан.

– А если душман к тебе с ножом?

– А я – одного автоматчика слева, другого справа, у самого – пистолет. Попробуй возьми!

Посреди комнаты покачивается гориллообразный сизолицый майор – зампотех батальона связи. Ему после Нового года в Афганистан. От него отчаянно несет застарелым перегаром.

Из Белой Церкви Афганистан еще невидим, незнаем. Майор как-то вдруг трезвеет, уходит. А через десять минут я встречаю его в коридоре, ползущего по стенке.

– Как он это ухитряется?

– Да я тоже вначале удивлялся, – смеется мой сосед лейтенант Почта. – Пойдет в буфет, бутылку пива выпьет – и закосел на старом запасе.

Почта сладко потягивается и в сотый раз ставит «Звезду и Смерть Хоакино Мурьеты». Поет Смерть...

Заместитель начальника политотдела, сопровождая очередную «команду», доехал до афганского Ташкургана.

– Как там? Расскажите, товарищ майор?

– Война. Остановились на той стороне. Вдруг слышу, в середине колонны пальба. Оказалось, солдат решил по изоляторам пострелять. «Ты что же делаешь, товарищ солдат?» А он: «Мне, может быть, завтра в бой идти, а я из этого автомата ни разу не стрелял!» Прав? Готовьтесь. Все там будем.

– Да я уже рапорт написал. Поможете?

– Я тебе здесь Афган устрою. Кто за вас будет редакцию разворачивать?

Вступили...

Таня. Красавица. Корректор-машинистка нашей газеты «Гвардеец». Выходит три раза в неделю, форматом А3. Никто ее не читает. Но политотдел и цензор следят строго. Ни слова человеческого, ни слова правды, ни строчки об Афганистане. А там уже гибнут наши, дивизионные. Таня, сгорбившись, плачет. Мы отводим глаза. Миша Семенов, ответственный секретарь, тычет строкомером в тумбу стола. Там початая бутылка водки. Таня всхлипывает, прислонив к орфографическому словарю фотографию лейтенанта в парадной форме. Его уже привезли в деревянном коробе, внутри которого был гроб. Оцинкованное кровельное железо, забеленное окошечко. А зачем окошечко? Ну, если его замазывать краской? Вскрывать не дали. Хоронила своя воинская часть. Лейтенант, помнится, ухаживал за Татьяной...

Кадр. Мишка Семенов и Татьяна стоят на ступеньках редакции. Виден квадрат: «в/ч ... Редакция и типография газеты «Гвардеец». За спиной Мишки прапорщик Сиренко. С ним мы будем в Афгане в одно время. Но в разных местах. Я – в Кундузе, он – в Шинданде. И никогда уже не встретимся.

Вечером мы взяли бутылку кальвадоса – дешевой забористой яблочной водки местного разлива. К Мишке зашел отец. Седые короткие волосы ежиком. Армейская выправка. Полковник в отставке, фронтовик. Смоленский корень. Рассказал анекдот: «Два хлопца, украинский и еврейский, приехали в Киев. На вокзале хохол первым делом спрашивает: «А военные училища здесь е?», а еврей: «А парикмахерские?»

Рассказывал, что стоял в ночном карауле у гроба Кирова, видел, как Сталин поцеловал покойника в лоб, что-то прошептал. Караул сразу сменили.

Выпили. Кальвадос старый воин назвал грязью, послал купить бутылку перцовки.

Как-то промелькнуло слово «Катынь». «А что с ними сделали?» Это я спросил о польских офицерах. «Как что. Расстреляли. А что было делать?» – «Наши?» Полковник усмехнулся: «А как тебе, лейтенант, несколько тысяч чужих офицеров в тылу?» Рассказ его был коротким и точным. (В этом я убедился в 1987 году, купив на книжном развале в Кабуле «Ридерз дайджест» за 1953 год. Весь мир, оказывается, все знал еще с 1943 года. Кроме нас.)

Про афганские дела полковник сказал: «Вы вечно, ребята, не в партию, так в «гимно» вступите. Уже вступали туда с пулеметами... Мировую революцию делать. Еле оторвались».

«Гимно» с намеренно фрикативным «г» – это было чудесно. Такой интерпретации слова «говно» я не слышал никогда. Да и о походе в Афганистан Красной армии в двадцатых годах подробнее узнал только лет через двадцать, когда, обкайфовавшись ельцинской свободой, мирные дехкане и подабоны (земледельцы и пастухи) – таджики начали в упоении резать друг друга. Историк Виктор Дубовицкий в Душанбе рассказал мне об этой авантюре – походе на Индию через Афганистан силами чуть ли не батальона.

Полковник Семенов умер осенью 1981-го. Рак. А я, видимо, до конца своих дней буду с успехом рассказывать еще один анекдот, услышанный от него в тот вечер. «Тридцатые годы, советско-польская граница. Мерзнет в тонкой шинельке и конфедератке жолнеж на своей стороне, а по нашему рубежу задумчиво расхаживает красноармеец в меховой шапке, валенках и овчинном тулупе. Встречаясь на маршруте, пограничники перекидываются словами. «А что, пан, как по-польски будет жопа?» – спрашивает мордатый красноармеец. «Дупа», – стуча зубами, отвечает поляк через полчаса во время новой встречи. И опять тишина на рубеже... «А что, тоже красиво», – мечтательно подводит итог советский пограничник».

Красивые стройные ноги всегда заканчиваются ж..., но ее почему-то мало кто воспевает, хотя всем она втайне нравится.

И если кто-то вам говорит, что «наступила ж...», не верьте ему!

Когда совсем плохо, то говорят иначе.

Много ли для счастья надо...

Мы изобрели забаву. Поставили на попа деревянный щит, добротный, из дюймовых досок пол от палатки, и стали учиться метать ножи. Насобачились до циркового уровня. С расстояния десяти шагов попадали в избранную точку силуэта в чалме. Метали и колья от палатки. Они были пострашней любого ножа. Вскоре щит превратился в труху. Поставили новый. И все с криками: «Получи, душман!»

Щелчок затвора. Прапорщик Сиренко сидит на корточках под щитом. Лицо вытянуто. Ответственный секретарь метнул кол, в горячке «соревнования», поверх его головы. Все обошлось.

На горизонте несколько едва различимых контуров машин. Фургоны. Дальше пленка засвечена. Засветил ее особист, по причине того, что мы с фотокорреспондентом окружной газеты повернули объективы в сторону якобы секретного зенитно-ракетного комплекса. «Квадрат»? «Круг»? Не помню. Киевский коллега оказался хитрее. Он подсунул «особисту» пустую пленку.

Бесконечные кадры на полигоне, стрельбищах, в спортивных городках, ленинских комнатах, столовых. Зарядки, разводы, обслуживание техники. Дивизия впитывала, как губка, молодняк, а потом, подвластная приказу, едва обучив, выжимала в сторону Афганистана. Семенов, обычно вечером, когда расслаблялись кальвадосом, корил: «У тебя все снимки на одно лицо. Ты, старик, крупный план давай».

Дивизионные учения в лесах под Черниговом. Конец февраля. Полки барахтаются в рыхлом снегу. Я изменил «ФЭДу»: в самый ответственный момент, когда комдив дал приказ на сражение, достал нагретый за пазухой «Зенит», «ТТL». Умер он, скотина, на полпути. Заклинило шторку. Когда тут рукав доставать, перематывать. Все летит, бежит, палит... Вслед наступающей пехоте, пардон, мотострелкам, сделал несколько кадров уже «ФЭДом». Ну, не беда, есть кадры с генеральных репетиций. Отобьемся. А снимки нужно было выставить на стендах во время подведения итогов учения. Это дело серьезное.

По пояс в снегу я побрел к вышке руководства. У подножия ажурной деревянной каланчи стояли двое. Командир дивизии – полковник Третьяков и командующий армией – генерал. Смушковые папахи, полушубки. Третьяков с палочкой. У комдива долго заживала сломанная нога.

– Эй, корреспондент. Сделаешь нам снимок на память?

– Да ведь потом от вас фотографии не дождешься, – это генерал, командарм.

Щелчок затвора. Второй. Третий.

– Завтра же представлю, товарищ генерал. На подведении итогов.

– Ну-ну, – хмыкнул командарм.

И тут... я до сих пор не могу понять, что заставило меня четко и раздельно доложить:

– Товарищ генерал, я дважды подавал рапорт о желании служить в Афганистане. Квартира есть. Здоров.

Краем глаза я заметил, как сыграли желваки на скулах комдива. Но гнева особого в его глазах не увидел. Третьяков молчал.

– Прошу вас помочь. А? – как-то по-детски проблеял я.

Это «а?» у меня, видимо, с младых лет, с Кавказа. Там добавляют это междометие, когда очень хочется чего-то.

– Ну вот, а ты говорил, что у тебя офицеры отказываются от ТуркВО, – повернулся генерал к комдиву. – Учтем твой рапорт.

Все. В редакцию. К утру нужны снимки. На «санитарке», которая срочно вывозила с поля боя майора, допившегося на подготовительном этапе учений до белой горячки, я добрался в Белую Церковь. Майор, с багрово-синим лицом, туго спеленатый, изгибался на носилках и кричал: «Вот видишь, это они, в белых халатах стоят. Сестры! Чего им надо? За кем? За мной?» В окнах проплывали только ели, усыпанные снегом. Санитар, дюжий сержант, сказал тихонько: «Он от этих «сестер» под бронетранспортер залез. Еле вытащили...»

За ночь я успел отпечатать около пятидесяти снимков 30 – 40, отглянцевать и, наскоро побрившись, рванул в солдатский клуб при штабе дивизии. Политотдельские вырвали у меня из рук снимки и стали спешно прикреплять на стенды. Я тоже пытался им помочь. Внезапно кто-то крепко взял меня сзади за плечо.

– Ты, значит, сам все решил? В Афган захотелось. А здесь кто будет пахать? Я же тебя редактором хотел назначить. Ты чего поперед батьки лезешь? – это был заместитель начальника политотдела майор Дмитриенко.

А тут еще выросла массивная фигура Корнейчука – начальника политотдела. Выслушав мой лепет о том, что рапорта подавались и ранее, только махнул рукой:

– За снимки спасибо. Успел. А рапорт... ну что же, там нужны офицеры.

А Дмитриенко, и вот этого я не забуду никогда, вдруг нащупал мою руку, сжал и тихо сказал: «Молодец...» Как мало нужно человеку, чтобы почувствовать себя таковым!

Были сборы недолги

Что невидимое отгораживает от старой, привычной жизни человека смертельно больного, готовящегося к дальней дороге, уходящего? Есть эта прозрачная преграда. Та же работа, те же хлопоты, а все по-иному. И самое лучшее – не тянуть.

Снимки. Шестилетний сын у бронзовой Дианы, у трактора «Фордзон» на фоне белой, безжизненной церкви. Окна заколочены ржавым кровельным листом. «Мерзость запустения...»

Снимки. Граненые стаканы, шампуры, бутылки. Проводы на снегу в «запасном районе» под Белой Церковью. Дмитриенко, подняв очередной стакан: «Мы тебя будем ждать. И место тебе я приготовлю, обещаю вот здесь, перед всеми». При этом он посмотрел на редактора, Колю Тараненко. Да ладно! Спасибо, товарищ майор. Вернусь – разберетесь!

На морозе пьется хорошо. Третий тост тогда еще не объявляли...

Домой, на второй этаж, дополз сам. А потом всю ночь видел красно-оранжевые, диковинные цветы. На следующий день понял, в чем дело. Лежал на животе, носом уткнувшись в покрывало на диване.

Предбанник

Помните, были такие мягкие плетеные советские чемоданы? Пластмассовые. Ремни у них рвались, как бумага. Вот такой баул я набил в Афганистан. Было предписано взять: шинель, куртку и штаны ватные, повседневную и полевую форму, а также парадную в полном сборе с тканым ремнем. Ну, последнее – уж фиг! Да и бушлат я не взял. А «повседневку» – пришлось. Нужно будет представляться. Не в полевой же форме щелкать каблуками и вещать звонко-деревянно о «прибытии в распоряжение»!

Из всего, что я взял с собой, самым полезным впоследствии оказался фонарик, фотоаппарат и фотопленки.

Киев, политуправление военного округа, аэропорт – все слилось и успешно стерлось в памяти. С политуправой Киевского военного округа у меня сложились особые отношения. Не место о них здесь рассказывать, но стоит упомянуть, что на редкость сучья была организация, как в начале восьмидесятых, так и в конце, перед развалом СССР.

В Ташкенте, преддверии Афгана, нас разместили в гостинице штаба Туркестанского военного округа. Это была хорошая, не только по военным меркам, гостиница. Еще через день ожидания привели в политуправление округа и усадили в пустом классе. Кафедра, классные столы, на стене лишь одно украшение – рельефная карта Афганистана. Мы столпились возле этой, редкой по тем временам, карты и оживленно прикидывали, где будет лучше. Все почему-то хотели поближе к Пакистану. В Кандагар, Джелалабад...

Пришел кадровик, огласил места назначения. Мне выпал Кундуз, 201-я мотострелковая дивизия. Ответственный секретарь дивизионной газеты. «Там корреспондент молодой. Тоже с Украины. А редактор готовится в академию», – многозначительно посмотрел на меня кадровый майор. Понял. Только не за должностью еду. И так повысили. Ведь был-то корреспондентом, а теперь ответсек!

Кадровик ушел. Его место занял худой черный армянин в подполковничьих погонах, но совсем не военного вида. Он пожурил нас за гвалт и прочитал короткую лекцию об Афганистане, обычаях и традициях афганцев. Потом пришел медик, застращал по поводу сырой воды и местных продуктов. В перерыве, пока готовились наши заграничные паспорта, мы вновь толпились у карты. Здесь я и нажал на затвор «ФЭДа». Никого из тех, кто запечатлен был на этом снимке в конце марта 1981 года, я больше не видел. Ни в Афгане, ни после. Впрочем, это были политработники. Свою братию конечно бы встретил. Хотя правды ради надо сказать, что у журналистов ВУС (военно-учетная специальность) проходила по кадрам политработников. Да мы и были ими, в конце концов. На мой «ФЭД» недовольно зыркнул небольшого роста плотный капитан. По годам вроде ровесник, на шитом кителе полковничьего сукна диковинный знак – комсомольский значок с профилем Ильича в окружении толстого серебристого венка из дубовых листьев, и все это медальное великолепие на фоне пятиконечной звезды. Глаза у капитана были замечательные – острые, спрятанные в припухших бровях. Татарские, точнее, татаро-монгольские глаза. Волчьи глаза.

– Рамазанов кто?

– Я.

Капитан отвел меня в угол класса и рассказал в общих чертах, где мне придется служить, с кем, спросил об опыте работы. Имел право – несмотря на скромное звание, он был старшим инструктором по печати политуправления округа. В Киеве на этой должности сидел вальяжный, не подступиться, полковник.

– Я буду у вас в редакции через неделю. Входи в суть дела. Ребята там хорошие, опытные.

Я поинтересовался насчет знака.

– «Воинская доблесть». Знак ЦК ВЛКСМ.

Мог ли я тогда предположить, что с этим капитаном – Валерой, Валерием Петровичем Буниным, судьба будет нас крестить по жизни и службе от Афгана до Польши и Чечни без малого двадцать лет...

Кстати, перед кадром в классе политуправы ТуркВО есть еще один. Не хотелось бы вспоминать, но... На нем, улыбаясь в объектив, стоит на ступеньках редакции «Гвардейца» офицер, который, узнав, что мой рапорт об отправке в Афганистан был принят, пошел в особый отдел белоцерковской дивизии и заявил: «Рамазанов рвется в Афганистан, потому что нерусский. Может и перебежать». Особисты буквально ошалели от такого доноса. А потом заподозрили, что у «доброжелателя» не все в порядке с головой. Во всяком случае, куратор редакции, очень интеллигентный и умный сероглазый майор, с печалью в голосе мне об этом рассказал за день до отбытия в Ташкент. Нарушал, конечно, он правила их тогдашней конторы. Но ведь там тоже сумасшедших сексотов не привечали.

Свободный полет

На фига нам в Афганистане советские деньги? Самолет в Кабул обещали через три дня. И мы добросовестно промотали в ташкентских шашлычных последние десятки. Правда, щелкнул предохранитель, тридцать рублей «НЗ» я оставил. Вечером в номер позвонили.

– Рамазанов? Мне о вас говорил Бунин. Я – полковник Урсул, заместитель редактора газеты округа «Фрунзевец». Слышали о такой?

– Да, – соврал я. – В Киеве, в редакции читал.

Ложь была невинной. Есть округ – есть газета. Почему бы не сделать людям приятное?

– Через полчаса я буду в холле. Надо встретиться.

– Буду, товарищ полковник. Есть.

Урсул, расспросив об опыте работы, вдруг сказал: «А чего тебе в Афганистане делать? Иди в нашу газету. Майорская должность. А «за речку» в командировки наездишься. Идет?»

«За речку». Я уже не в первый раз слышал этот оборот. Так предпочитали говорить о поездке в Афган. (Речка, речка – Пяндж... Амударья... Оксу... Джайхун, твою мать! Только через двадцать лет я распрощаюсь с тобой. Надеюсь, навсегда.)

– Нет, товарищ полковник. Я ехал в Афган. Я вот послужу, тогда с удовольствием.

– Ну, смотри... Наши тоже «из-за речки» не вылезают... Значит, так: утром в семь часов стоять на дороге у «Саехата», знаешь где?

– Знаю, ужинал там. (Какой там «ужинали» – водку жрали! «Саехат» – ресторан рядом с гостиницей, в котором с офицеров драли безбожно.)

– Я буду на «УАЗе». Член Военного совета летит в Кундуз. Вот тебе и оказия. На кой тебе кабульские пересылки?

– Есть. Спасибо.

– Не опаздывай. Ждать не буду.

«Ан-26Б» – самолет командующего округом – вместо Кундуза приземлился в Мары, у начальника Политуправления округа был свой план работы. Перед взлетом в Ташкенте Урсул усадил меня в небольшом отсеке за столик с замечательной крышкой – картой среднеазиатских республик, Ирана и Афганистана – зоной ответственности округа. Вот тут можно было составить впечатление о ТВД (театре военных действий), существующем и перпективном. Даром что на карте стоял гриф «Секретно. Экз. единственный».

Минут через тридцать после взлета борттехник принес салат из огурцов и помидоров, хлеб и чай. Все припахивало керосином. Кстати, генерал-лейтенант, я уже знал его фамилию – Родин Виктор Семенович, произвел самое хорошее впечатление. Я вот о чем: есть генералы, которые одним видом давят. И ты, выполняя его приказ, выполняешь служебные обязанности. А есть, кто сразу приходится по душе, и ты готов сделать с радостью больше и лучше в ответ на его требование. А вот с чего начинается? Не знаю. Родин, среднего роста, в полевой форме, плотный, в нем чувствовалась мужицкая сила. Я отметил его физиономическое сходство с Марком Бернесом. Русые, или седые, густые волосы и черные брови. Это, братцы, порода!

– Откуда к нам прибыли?

– Киевский военный округ, товарищ генерал!

– Курортный, – усмехнулся Родин и, видя мое недоумение, добавил: – КВО – курортный. Да не обижайся, нас вот «чуркестанским» округом называют... А газетой в Кундузе надо заниматься. Что-то они застряли в полевых условиях.

Мне повезло. С генерал-лейтенантом Родиным довелось два раза проехать по северу Афганистана летом 1981 года. У него был огромный авторитет среди «молодняка» – комсоргов частей, замполитов рот и батальонов. Я тогда не задумывался, откуда у начальника такого ранга детальное знание обстановки и положения дел в самых маленьких наших гарнизонах – ротных опорных пунктах. И лишь через двадцать один год, во время интервью с ним, уже генерал-полковником запаса, в зимней Москве, узнал, что еще летом 1978 года руководство Министерства обороны СССР в лице Епишева ставило Родину задачи по оценке ситуации в Афганистане, посылало его в мятежный Герат. Ему же довелось принять самое активное участие в развертывании 40-й армии и ее вводе в Афганистан в декабре 1979 года.

Урсул попросил сфотографировать его у штурмовика, рядом с которым высилась пирамида решетчатых длинных барабанов. Я нажал на спуск. От «МиГа» отделилась фигура в синем комбинезоне.

– Здесь нельзя снимать!

– Нам можно. Мы свои, – буркнул Урсул.

Фотоаппарат я на всякий случай спрятал и, подойдя поближе к барабанам, сколоченным из толстых брусьев, увидел силуэт авиабомбы, прочитал черные буквы маркировки – ФАБ.

– «За речку» летают, – пояснил Урсул.

– С этим... С нагрузкой, – кивнул я на бомбы.

– И с этим тоже... В первую очередь.

Вернулся Родин. Вместе с ним прибыли пограничники. Проверили паспорта и командировочные удостоверения у меня, потом у Урсула.

– Чемодан ваш?

– Да.

– Что в нем?

– Форма. Личные вещи.

– В первый раз летите?

– Да.

– Всего хорошего.

Это была самая короткая (может быть, потому, что первая?) проверка документов и таможенный досмотр при пересечении границы СССР. Генералов, как пояснил мне Урсул, таможня не досматривает.

Мы еще постояли несколько минут в тени самолета. Припекало. Родин в отдалении что-то втолковывал полковнику, видимо, командиру части. Полковник периодически вытягивался в струнку и прикладывал руку к огромной шитой фуражке. Зевая, подошел борттехник.

– Из Кундуза на Кабул пойдем. А завтра назад, – сказал он Урсулу, а потом кивнул на фотоаппарат: – Снимать будете? Не стоит перед полетом. Есть такая примета. Потом – пожалуйста.

Приметы я всегда уважал. И на всякий случай спросил о других «знамениях».

– Ну, женщину первой на борт не стоит запускать. Номер тринадцатый ни к чему. Перед двигателем нельзя окурки, спички бросать, мусор всякий. Ссать нельзя перед движком...

– Обидится?

– Да. Обидится. Примета такая, – серьезно сказал борттехник.

Большое спасибо этому человеку. Никогда и нигде я этих примет потом не нарушал. А когда, в присутствии летчиков, рассказывал о них другим, то рейтинг мой повышался стремительно. Вообще летчики – народ ревнивый к своему делу. И если вы обнаружите самые элементарные знания в авиации, они всегда будут рады вам и сделают немало доброго. Боевые летчики, которых мне доводилось встречать в Афганистане, Таджикистане, Чечне, были всегда людьми тактичными, доброжелательными. Не грубили и не хамили никому, но и спуску, в случае чего, не давали. Командир на своем борту – бог и царь, но никак не самодур. И этим сказано все.

В Кундузе мы приземлились минут через пятьдесят. Он и по карте был рядом с нашей границей. Урсул вскочил в «уазик», махнул в пространство рукой:

– Идите в редакцию, там все объяснят.

А где она, эта редакция? Час дня. Обед, видимо. Аэропорт районного масштаба. Степь. Рыжие холмы и красные горы на горизонте. Кругом колючая проволока, шлагбаумы. За одним из них, кривым и ржавым, – сидела в пыли кучка людей в чалмах и широких шароварах, поверх которых выпущены длинные рубахи, косоворотки. У всех связаны руки. Как-то странно связаны – локти заведены за спину. За ними присматривал, впрочем, как-то равнодушно необязательно тощий узбек, молодой солдат с автоматом, он же охранял въезд в аэропорт.

Я подошел к «колючке», повесил на нее шинель, которая уже выглядела смешно по погоде (плюс тридцать, не меньше). Закурил. На одной из ниток заграждения висела высохшая ящерица. Кто-то очень изобретательный соорудил для невинного пресмыкающегося миниатюрную, по всем правилам, петлю и казнил.

– Земляк, где тут штаб дивизии?

Солдат, даже не глянув, ответил:

– Прямо, через полосу, вон там, за палатками. Но через полосу нельзя.

– А в обход?

– Километра три...

Я пошел прямо. В «колючке», ограждавшей взлетно-посадочную полосу, было немало замечательных отверстий. Тропа была пробита.

По бокам взлетки, как гигантские стрекозы, шевелились вертолеты. «Восьмерки», «двадцать четверки», ого, вот и «Ми-6». Так близко я еще не видел эту огромную машину. Под ногами грохотало пупырчатое зеленое железо – такое покрытие стоянок я тоже видел впервые. Слева поднялись синхронно и с каким-то курлыканьем затанцевали на небольшой высоте пара «Ми-8». Этого даже в кино не покажут.

Отряхнув пыль и почистив сапоги полой шинели, я приготовил документы и шагнул на низенькое крылечко в середине дощатого барака. Табличка гласила: «Штаб в/ч пп 08224». Тут, как чертик из табакерки, в проеме двери появился худой нервный субъект с непонятными знаками различия, скорее всего подполковник, и закричал:

– Куда? Куда с чемоданами? Тут что, вокзал или штаб дивизии. Кто такой?

– Мне нужно в редакцию, – миролюбиво сказал я.

– Ну и идите себе в редакцию. Нечего здесь толкаться. С сумками прутся, как на базаре.

Я отошел, сбитый с толку напором этого, явно не в себе, человека. Он же еще пару раз ядовито прошелся по поводу бестолковых политработников и исчез в темноте штабного коридора.

Меня выручил проходивший мимо прапорщик.

– Куда определили, товарищ старший лейтенант? Не из Душанбе, часом?

– Нет, с Украины. Ищу редакцию.

– Да вот, прямо отсюда, видите аэропорт? А за вышкой водонапорная башня. А вот рядом три сосны. Под ними – редакция.

– Спасибо, брат. Я оттуда иду... А этот нервный кто?

– Начопер, что ли?

Я огляделся. Несколько дощатых бараков. Вдали палатки, выгоревшие добела. Еще пара бараков строится. Тарахтит в яме, укрытой брезентом, дизель. Над всем возвышается уродливый металлический ангар. Надпись на нем гласила: «Офицерская столовая».

Ну что же, назад так назад. Бросить где-нибудь этот чертов чемодан, шинель. Попить воды и постараться понять, что мне здесь нужно делать.

«За честь Родины»

Я толкнул хлипкую, затянутую маскировочной сетью калитку и очутился в райском уголке. Маленький дворик, по краям заборчика из все той же песочного колера маскировочной сетки зеленела осока, журчала в крохотном арычке вода. Сосны, нависшие над двориком, источали смолистый дух. За низеньким столом, сервированным стаканами и закопченным чайником, в самодельных шезлонгах предавались кайфу двое. Один – атлетически сложенный, с высокими залысинами, второй – порыхлее, с круглым, уже светящимся, явно не только от чая, лицом. Оба по пояс голые.

– ...Прибыл для дальнейшего прохождения службы, – с облегчением выдохнул я, понимая, что на этот раз попал к своим.

Через полчаса я стал обладателем койки и тумбочки, познакомился со своим предшественником – Стасом, который был весьма обрадован появлением «заменщика». Атлет в шезлонге оказался редактором газеты – старшим лейтенантом Николаем Бурбыгой, а его собеседник – корреспондентом окружной газеты. Я вышел во дворик из сумрака палатки, по примеру коллег раздевшись по пояс. С удовольствием заметил гири, гантели, турничок самодельный. Крутиться на таком в полный мах – опасно. Но у меня были в запасе три-четыре эффектных выхода, стойка.

– Ну, ты лошадь, Саня, – уважительно сказал окружной корреспондент, видя мои экзерсисы.

В глазах редактора я прочел одобрение. Это мне и нужно было.

– А ведь сегодня первое апреля, – задумчиво как-то сказал редактор, – праздник. А тут вот ответсек прибыл...

Через десять минут мы уже поднимали граненую тару за День смеха (не помню, назывался ли он тогда именно так?). Закусывали перловой кашей из сухого пайка, разогретой в банках. Кстати, редактор не особо-то и накатывал, да и я понимал, что этот дружеский обед содержит элемент проверки.

Редакция и типография газеты «За честь Родины», какими я увидел их в апреле 1981 года, заслуживают подробного описания. Видимо, недаром я отснял тогда почти целую пленку, не выходя из пределов (20 на 20 метров) этой уникальной организации.

Видавшая виды брезентовая двадцатиместная палатка была расперта изнутри стойками. Но это мало помогало. Брезент по углам провис, образуя большие чаши для воды, хвои и кусочков коры, которые щедро сыпали внутрь дворика нависшие над палаткой сосны. Это были настоящие южные сосны – пинии. Смолистые красные стволы, длинные иглы, огромные клейкие шишки. Несколько кочек осоки, хиленькие саженцы плодовых деревьев подпитывались из арычка. По одному из скатов палатки вился стебель плюща.

Шезлонги, табуреточки, стол и скамейки – все было сколочено из сосновых досок, носивших явные следы оружейной тары. Посудный шкаф, тот попросту был сделан из снарядного ящика. А посуда в нем, помимо обычной, армейской (алюминиевых мисок и эмалированных кружек), была и вовсе замечательная – колпачки от снарядов – металлические и колпачки от «НУРСов» – пластмассовые, черные и белые. Стаканчики – для чая маленькие, вот для иного дела – хороши. Особенно металлические, поскольку, не выпив до конца, поставить на стол его нельзя, как рог.

Кстати, впервые первого апреля 1981 года я выпил за память о погибших. Стоя, не чокаясь, как мне пояснили жестом. Молча. Но это была не третья рюмка. Не третий тост, а второй. Позже, через два года, в Ташкенте, я все никак не мог привыкнуть к тому, что за погибших – третий тост. Но толком такое смещение никто объяснить не мог, как, впрочем, и то, почему бы памятному, поминальному стакану не быть первым?

Внутри редакционного дворика было чисто. Старые ведра заменяли урны. Вместо пепельниц – снарядные начищенные гильзы. Ну и, конечно, неизбежная, выгоревшая доска документации, обтянутая мутноватым полиэтиленом.

Внутри палатка была разделена надвое фанерной перегородкой. При входе – редакция, глубже – спальное помещение. Четыре койки, круглая чугунная печь, обложенная камнями. Автоматы, как правило, прятали под тощими подушками, поскольку в сейф они не влезали, а патроны, гранаты и прочее вместе с тапочками, старыми ботинками и носками заталкивались под кровать. Курить в палатке не дозволялось. Редактор не курил, будучи убежден, что это сильно влияет на снижение половой потенции, да и попросту в этой ветхой, сухой как порох палатке, когда топилась печь еще прохладными ночами, душа ныла от нехороших пожарных видений. Палатка, кстати, была прижата к машинам вертолетной ТЭЧ (технико-эксплуатационной части), набитой дорогостоящей аппаратурой, а задами дворик упирался в площадку, на которую закатывали вертолеты «Ми-24» для регламентных работ. За пожар могли и шлепнуть до суда и следствия.

Шестеро солдат, они были хозяевами типографии, жили в прицепе. Там бойцы оборудовали лежанки. Прицеп изнутри напоминал гигантскую берлогу, обитую и устланную армейскими одеялами и брезентом.

Бурбыга показал на крепенького, рязанского вида солдата.

– Он с нами с самого начала. Входили вместе. Бывал в переделках. Ты его, ну так, поуважительнее. Ему скоро увольняться, в мае. Толковый мужик. Сейчас он у личного состава за главного, а потом решим, кого назначить.

Пятеро бойцов были русские, шестой – Одилджон – узбек. Он почему-то очень обрадовался, узнав, что у меня нерусская фамилия. Видимо, где-то натерпелся от славян по молодости армейских дней.

– Вы занимались борьбой, товарищ старший лейтенант?

– Нет, Одилджон, а вообще в Дагестане все борются.

– Я на свадьбах боролся. Вот ковер сделаем, будем тренироваться?

– Будем. Вес у нас похожий. Сколько?

– Шестьдесят семь.

– Ну и у меня около того.

А с тем, рязанским, а точнее, подмосковным хлопчиком, что был за командира, я говорил уже вечером. Точнее, говорил он, а я спрашивал. Поскольку впервые видел перед собой солдата, прошедшего через афганскую заваруху с первых дней. Кое-что из его рассказа сохранилось в памяти.

«...Мы сюда не сразу попали, в аэропорт. Сначала в Дом офицеров. Его сейчас нет. Он сгорел в январе. А тогда шли от Термеза, в феврале восьмидесятого, вот след, в нашу машину танк въехал, а вот дырки наверху, видите, обстреляли. Может быть, и свои. Ночью не разберешь... Здесь, в Кундузе, десантура стояла. В траншеях вода, грязь... У них тут дизентерия пошла. А мы пришли, у нас все свое было из Душанбе. Я с начальником политотдела ездил, охранял. Он суровый мужик был, не особо чикался с афганцами... А вам не приходилось убивать? Ну, стрелять в человека, так, чтобы вы видели сами? Нет? А мне приходилось. Все это ерунда, что он там дергается, кровь льется. Просто, как мешок, обмякает и валится...»

Договорились, что я сделаю «дембелю» снимки, а он пообещал достать мне ботинки и танковую куртку.

– Не новые, конечно, но хорошие. И еще шлем найду. Зимний. Пригодится.

Действительно пригодилось. Ночи в апреле, да и до середины мая, были холодные. Поскольку палатка тепло не держала, спать приходилось одетым. И шлем, танковый, зимний, с мягким коротким мехом внутри оказался кстати.

– Я его вымыл, вы не беспокойтесь. Это так, немного пятна остались...

Позже я узнал, что шлемы он собрал в подбитой, полусгоревшей боевой машине десанта, экипаж которой погиб, получив кумулятивную гранату как раз в место механика-водителя. Я видел эту дыру. Тонкую броню БМД граната не прожгла. Она ее просто проломила и... все остальное внутри превратилось в месиво. А зимние шлемы уцелели.

Умываться солдаты ходили к соседям из ТЭЧ. Офицерам по утрам поливали из чайника. Мне это не понравилось, и на следующий день, найдя на свалке пятилитровую жестяную банку, длинную шпильку с резьбой, я соорудил добрый старый рукомойник. Сосковый Мойдодыр. (Кстати, лет до тридцати я считал, что слово «Мойдодыр» – имя произвольное, и не додумывался делить его на составные части.) Грязную воду, правда, пришлось выносить со двора. Стока не было. Сортир тоже располагался метрах в пятидесяти. Но здесь мне жить...

«В армии можно служить в газете или в особом отделе» – эту историческую фразу я услышал от капитана Тараненко, редактора белоцерковской дивизионки. Сам он окончил танковое училище. Впрочем, для военных газет всех рангов журналисты с командирским образованием не были редкостью.

В Советской армии и Военно-морском флоте к началу восьмидесятых годов было около ста пятидесяти действующих дивизионных, бригадных, базовых и крейсерских газет. Многотиражек. От Кубы до Шпицбергена. Для них была строго установлена периодичность, формат, тираж, технология печати. Начиная со времен Буденного и Ворошилова, вся жизнь этих печатных придатков политических отделов регламентировалась огромным количеством неустаревающих приказов и директив. Кроме того, в кадрированных дивизиях эти «окопные правды» находились в анабиозе, периодически просыпаясь во время мобилизационных мероприятий. И тогда сотрудники районных газет, офицеры запаса и военнообязанные типографские спецы, приписанные к дивизиям, выпускали один-два номера, доказывая, что «если завтра война», то газета займет свое законное место в боевых порядках, рядом с тыловым пунктом управления.

Оборудование типографии, казалось, не изменилось со времен подпольных типографий большевиков. Ручной набор, тигельная печатная машина, которую можно было при необходимости запустить в работу при помощи ножного привода, и прочий свинцово-чугунный хлам. Прогресс обозначался наличием очень капризных линотипов (строкоотливных машин) «Н-12» и ЭГЦ – электронно-гравировальных центров. О последних скажу особо. В конце 50-х годов они были изобретены в Одессе. Там и производились. В Одессе электронное гравирование получалось. А вот в армейских условиях выходила полная херня. Аппараты ломались и восстановлению не подлежали. Но факт наличия такого аппарата в редакции позволял отделам технических средств политуправлений запрещать расходы на изготовление клише методом цинкографии.

К середине 60-х годов появилось чудо военно-полиграфической мысли – БПК (бесшрифтовые полиграфические комплекты). Здесь оригинал-макет набирался на хитроумной печатной машинке с угольной лентой, а затем переснимался на селеновую пластину, с которой изображение переносилось на офсетную фольгу. Все было сверхзамудонским, кроме печатной офсетной машины – «Ромайор». Но они-то выпускались в Чехословакии. Вот на таком БПК и покоилась полиграфическая база «За честь Родины».

На кой, скажите, солдату была эта самая «За честь Родины»? Про то, что он служит в Афганистане, писать нельзя. Что ранен – нельзя. Что отбился на дороге от «духов» и спас товарища, вывел из-под огня машину – нельзя. Убитого помянуть нельзя.

А что можно? Боевая учеба и караульная служба в Н-ской части. Как в лицо не плевали, не знаю. Вежливые были тогда люди, понимающие. Поэтому я больше снимал, чем расспрашивал. А подарить солдату или офицеру фотографию в тех условиях – большое дело.

Газета наша была слепая, на желтой ломкой бумаге. Даже для сортира не годилась. Там в ход шли «Красная Звезда», «Правда» и окружная газета «Фрунзевец». Бумага хорошая, но поскольку в Ташкенте, где они печатались, краски на основе газовой сажи не жалели, то весь контингент на этом основании можно было назвать «черножопым».

Меня много раз спрашивали, совершенно серьезно, о наличии свинца в типографской краске на предмет безопасности заднего прохода. Приходилось тактично объяснять, что в выхлопных газах БМП того же свинца, да в еще более опасной форме, куда больше. Надо было отстаивать честь профессии!

А относительно правды об Афганистане – окружная и центральные газеты писали не больше нашего, а брехали неизмеримо больше. О телевидении и радио не говорю. Ими задницу не подотрешь, но, по всем понятиям, стоило бы!

Помню случай, когда под Багланом летом 1981 года заливались кровью роты 149-го гвардейского мотострелкового полка и долина была затянута дымом залпов, пожаров и взрывов, «Маяк» вышел в эфир: «В афганской провинции Баглан проходит комсомольский субботник. Члены Демократической организации молодежи Афганистана приводят в порядок улицы провинциального центра, сажают деревья. В субботнике принимают участие воины Ограниченного контингента советских войск». Солдат-десантник из 56-й ДШБ, слушавший вместе со мной новости, мрачно сказал: «У них – другой Афган...»

В нашем Афгане, на соседней горке, ночью «духи», прорываясь в горы, отправили к Аллаху взвод молодых солдат. В нашем Афгане били часами, не переставая, самоходные орудия – «Гвоздики» и кассетные минометы – «Васильки», танки и БМП. Так, что краска пузырилась на стволах. Но не буду забегать вперед... А главное, чтобы на «нетленку» – не тянуло. В моих «афганских кишках» – пленках не было патетики, упоения боем.

Война вообще очень буднично и грустно выглядит на черно-белых снимках. Особенно когда снимаешь «ФЭДом», чей объектив был сродни микротому, особой бритве для тонких срезов тканей.

Офицер-любитель

Редакция «За честь Родины» создавалась в январе – феврале 1980 года, когда 201-я Гатчинская Краснознаменная (позже она станет дважды Краснознаменной) мотострелковая дивизия разворачивалась под Термезом для входа в Афганистан. История с дивизией обошлась по справедливости. 201-я завершила ввод войск 14 февраля 1980 года и последней же, 15 февраля 1989-го, вышла из Афганистана, вынося на себе бремя славы последнего командарма 40-й общевойсковой армии.

Поскольку действующей газеты в кадрированной дивизии не было, состав редакции набирали в добровольном порядке из числа политработников. Редактором был назначен пропагандист полка старший лейтенант Николай Бурбыга, ответственным секретарем – замполит (может быть, и ошибаюсь) батальона Станислав Гончаренко, корреспондентом-организатором – замполит роты лейтенант Александр Краузе. Только советские офицеры могли работать в таком широком диапазоне. Да поставь их хоть на медицинский батальон, все одно – справились бы, в пределах армейских требований.

К моему появлению в редакции Краузе уже заменился в Союз, в окружную газету «Фрунзевец», Гончаренко должен был днями убыть к месту замены. А Бурбыга готовился к поступлению в Военно-политическую академию имени Ленина. И что его особенно волновало – на редакционный факультет. Ему бы, конечно, было привычней на тот, где гранили замполитов полков. Но звание редактора обязывало. О Бурбыге я еще вспомню не раз. А вот Гончаренко мелькнул в памяти отстраненностью, угрюмостью, постоянным перекладыванием чемодана и уходом за редеющими волосами с помощью разных пахучих масляных протираний. Я, изрядно полысевший к 30 годам, огорчил его утверждением, что раннее облысение (вне болезней, контактов с радиоактивными материалами и СВЧ) носит генетический характер и необратимо. Мое утешение, что быстро лысеющие субъекты с повышенной потливостью ног обладают высокой половой потенцией, видимо, его не ободрило.

А вот и первый снимок Игоря Махно. Корреспондента-организатора, который прибыл в редакцию в январе. Игорь сидит с озабоченным видом за секретарским столом. В руках ножницы и полоска бумаги. Верстка шла путем выклеивания макета.

Большинство писем, которые получал из дома Игорь, несли отметку: «Поступило в поврежденном виде». Они усердно вскрывались и читались органами. А как еще было поступать цензорам и прочим, если на конверте стояло «в/ч пп 08224 «Р» И. Махно... От... Махно». Сразу про батьку Нестора вспоминали! Но о письмах, об Игорьке – друге боевом – позже и немало еще! А теперь о том, откуда знания анатомии, генетики, гистологии у ответственного секретаря дивизионной газеты.

На снимке в полный рост посреди пустынного шоссе стоит худой, выше среднего роста старший лейтенант в полевой фуражке, сапогах, танковой куртке. По бокам шоссе огромные сосны. Это я, Рамазанов Алескендер Энверович, 1950 г. р., лезгин, обр. высшее – Дагестанский сельскохозяйственный институт (зооинженерный факультет) в 1976 г., диплом с отличием. Военное образование – курсы офицеров запаса в 1971 г. при 43-й радиотехнической бригаде Бакинского округа ПВО.

Я всю жизнь мечтал работать с животными. Некоторым образом моя мечта сбылась с точностью до наоборот. «Животные» во власти и чинах плотно «работали» со мной на протяжении двух десятков армейских лет. Нет, людей добрых много было, но что ни начальник, то скотина. Но это законный вариант в любой армии.

Офицером запаса я стал еще при прохождении срочной службы. Отчего не узнать что-то новое, не покрутиться среди счастливых, кому служить один год, студентов вузов, не имевших военных кафедр. Из них за три месяца до окончания срока службы делали офицеров запаса – младших лейтенантов.

Из кабинетов политотдела 43-й радиотехнической бригады, где я мыл полы в должности инструктора по комсомольской работе, я был командирован в Кизил-Арват. В десятке километров от этого города в такырной пустыне стоял, буквально врастая в землю, радиотехнический батальон. Вот здесь я и стал офицером запаса, по дембелю получив вместо военного билета узкую полоску бумаги странного содержания: «Временное удостоверение офицера запаса. Воинское звание: без звания...»

Затем моя любовь к погонам вылилась во второй призыв, после окончания института, на два года замполитом роты в железнодорожные войска, а потом... хобби стало профессией. Но своим коренным сельскохозяйственным образованием я всегда гордился. Оно было глубоким и крепким.

Разрази меня гром, но я не могу сказать, почему я пошел в Афганистан 31 года от роду. Да это и не вопрос. А вот вопрос: если бы я попал в Афганистан 18-летним пацаном, сумел бы выдержать ту долю солдатскую? Опасность, страх, полуголодное, грязное существование, унижение, соблазн «оттянуться» с помощью наркотиков?

И через двадцать лет, и до конца жизни я не смогу сказать по этому поводу ни да, ни нет. Я не трусил, бывал почаще многих в боевых ситуациях, мне не стыдно за свои ордена. Не боялся лишений, но ведь всегда мог потратить на еду и свои деньги, и найти баню. Мог пойти в «дело», мог не пойти. Мог переспать с женщиной, пусть даже и за умеренную плату. Поездка в Союз не была для меня особой проблемой. И потом, мне был 31 год. Срочная действительная служба, какой-никакой жизненный опыт. А солдат? Мальчишка, которого после двух месяцев хозяйственных работ в Термезе (Кушке, Мары, Иолотани и др.) бросали в Афганистан – грязного, завшивленного, в драном обмундировании. Ему было каково? Вот поэтому, и еще по многому другому, не могу я дать определенного ответа на вышеизложенный вопрос. Впрочем, ведь меня никто не спрашивал. Это я сам придумал такой тест.

О местности, о нравах

В отрочестве, помню, мне запала в душу теория о том, что характер народа, нации во многом определяют географические условия. Это много позже до меня дошло, что книжные знания о народах – якорная цепь заблуждений. Якорная в смысле крепости звеньев и крюков, которыми слова цепляются за память.

Так вот: афганцам, с которыми довелось общаться, было совершенно наплевать на столь важные для нас названия горных вершин, перевалов, дорог. Черная гора, Белая гора, а с другой стороны хребта белое – черное, а черное – белое. Но вот речные долины они знали хорошо, как и названия кишлаков. Здесь разнобоя не было. Горные тропы для них были неведомы. Разве что старики смутно вспоминали особенности караванных путей.

Было ясно одно: стоим у отрогов Гиндукуша, в его восточной, не самой высокой части. На запад тянулись Кох-и-Баба, Банд-и-Туркестан и Сефид-Кух, но это уже к Ирану и Туркмении. Афганцы боялись гор и старых троп через перевалы. Бормотали, что душманы именно там. Причем во всех горах сразу.

Я эту священную горную боязнь узнал еще в Дагестане. Шайтан, Иблис, девы жили в горах. Там же обитали снежные черви. «Старый снег портится, в нем заводятся черви», – вполне серьезно убеждал меня в горном селении ученик выпускного класса, впоследствии успешно сдавший вступительные экзамены на математический факультет Дагестанского университета.

Дивизия стояла в речных долинах Амударьи и ее притоков. Лето удушливое и бесконечное. Хороши были весна и осень, но очень уж коротки. А зима – хреновая. Морозная, а чаще пронизанная ледяной сыростью.

На полях – ячмень, рис, пшеница, конопля, опийный мак. Реже кукуруза, бахчевые культуры. Хорошие, ухоженные виноградники и скудные фруктовые посадки – урюк, гранаты, яблоки. Много ореховых деревьев. Хлопок. В дело у крестьян шел речной тростник, его использовали для возведения заборов, хозяйственных построек и плетения циновок, которыми подбивали потолки и устилали полы в глинобитных домах.

Из всего, что я узнавал об афганцах, складывалось следующее впечатление: жестоки, скрытны, вероломны. Особых предрассудков не имеют. Таджики, как истинные евреи мусульманского Востока, традиционно были скаредны и хитры. Узбеки себе на уме и крайне недоверчивы. Туркмены, те близко нас не подпускали.

Древний образ жизни, включая обработку земли деревянной сохой, обмолот цепами и пр., был обычным в кишлаках и успешно сочетался с японскими грузовиками, антибиотиками и двухкассетными магнитофонами.

И еще я почувствовал святую ненависть детей разных народов в Афганистане друг к другу. Это обстоятельство удачно использовала центральная власть при формировании карательных отрядов. Вот так и надо воевать в горах!

Пуштуны иногда осторожно говорили о том, что они потомки главнокомандующего войсками Сулейман ибн Дуда (мир с ними обоими!) некоего Забора Аврана (в канонических текстах Священного Писания похожего имени я не обнаружил).

Конечно, конечно! Памирцы, те и по сей день числят себя потомками Искандера Зулькарнайна – Александра Македонского.

Да и что за народ без мифа – истинного, нетленного богатства народа? Вера – спасение личное. Миф – защитник нации.

Хотите изменить народ?

Уничтожьте миф!

Правда, это не так просто. Чаще – мифы переживают своих создателей и носителей и ласково прилипают к новым живым телам.

Кундуз-Южный

Секретарская работа в газете предполагает наличие чугунной задницы. А корреспондента – ноги кормят. Видя, как я перебираю выданные автомат, пистолет Макарова, подгоняю ремни и застежки на подсумках, нашиваю карманчики для блокнота, пленок и индивидуального пакета, редактор не выдержал:

– Саня, тебе ведь не особо ездить придется. Твое дело – макет, вычитка, общее состояние... Да и мне месяц остается. Ухожу ведь без замены. Какое-то время исполнять обязанности редактора будешь...

– Владимыч, а если мы с Махно поменяемся ролями. Я писать буду, а он пусть секретарит?

Редактор неожиданно легко согласился на такой вариант.

– В нашей кухне, сам знаешь, политотдел не очень-то разбирается. К тому же у Игоря жена на седьмом месяце...

Махно тоже против такого расклада не протестовал. Он не был в особом восторге от этих утомительных, небезопасных вояжей. Но никогда я бы не подумал обвинить его в слабости духа. Через год за совершенно конкретное участие в боевой работе я составил и подписал ему наградной лист на медаль «За боевые заслуги». И он получил свою награду.

Но комфорт любил, это было. А главное – с юмором был парень. Да и по природе – усидчив. Хорошая профессиональная подготовка – выпускник Львовского военно-политического училища – единственного в стране, готовившего журналистов для всех видов Вооруженных сил.

На пленке, все же частично изгрызенной афганскими мухами, запечатлена группа солдат, держащих в руках газеты «Фрунзевец» и «Красная Звезда». Лица у всех такие натужные, будто они опились настоя янтака – верблюжьей колючки – и теперь коллективно страдают от сурового запора. Фоном служит палатка с табличкой: «Ленинская комната». Входить в нее не рекомендовалось, ибо днем она напоминала сауну, а вечером в ней не было света, да вдобавок ко всему на дощатом полу масляными красками была изображена панорама Кремля.

«А что в нее заходить? – гоготнул огромный, как медведь, командир роты, выпускник московского ВОКУ. – У нас на полигоне в Наре их просто проверяющим показывали. Красиво, да?»

Половина пленки истрачена на какие-то местные унылые пейзажи, крупные и средние планы на взлетно-посадочной полосе. Вот группа офицеров и женщин в джинсах и обтягивающих кофточках («батниках»), сгорбившись, влезает на рампу «Ан-26». Парашютные сумки, чемоданы. Я привыкаю к режимам съемки в разное время суток, при разном освещении. Экспонометром не баловался. Не на курорте! А земля здесь давала мощный отраженный свет. К тому же резко поменялись режимы проявки и печати. Пришлось составлять «тропические» растворы. Для сушки пленок, чтобы не пудрила эмульсию вездесущая пыль, я сколотил деревянный бокс. Увеличитель – дрянь. УПА – портативный. Он прилагался к оборудованию типографии. Слава богу, реактивов, достаточно свежих, было много, в армейской упаковке, железных банках.

Несколько кадров «оружейной выставки». Автомат с откидным прикладом, калибр 7,62, пистолет Макарова, две ручные гранаты «РГД», подсумки. Это мое вооружение. Корреспондентский комплект.

К оружию я всегда относился с особым уважением. Всегда тянуло к стреляющему железу. В раннем детстве были деревянные мечи, луки, пращи, позже – ножи из обломков пил и ромбических напильников. Первый свой самопал (на местном наречии – «поджиг») я собрал в четвертом классе. И уже на летних каникулах, осатанев от страха и обиды, ткнул кургузый ствол в живот городскому «шмональщику». Ума хватило не чиркнуть коробком о запал. Но замухрышный, черный зверек из городских трущоб, за спиной которого кучковалась кодлянка, оцепенел. При выстреле в упор «поджиги», и на холостом заряде, разворачивали плоть, как добрый нож консервную банку.

Через два года, идя по стопам такого же, как и я, юного «Мосина – Калашникова», Владьки Склярова, в будущем опера угрозыска, я изготовил оружие под мелкокалиберный патрон. Устройство – гибрид детского пистолета и хорошо пригнанной системы ствол—боек—пружина, было испытано на задворках школы. В портфеле появилось щелевидное отверстие, а кусочек свинца застрял в середине учебника зоологии. Судьба спасала нас до времени от нарезного оружия. И хотя мы добросовестно пытались понять, как изготовить «винт» в домашних условиях, в книгах этот процесс не расписывался. Не то что теперь – хоть атомную бомбу на кухне варгань!

Автомат я менял дважды. Оружие в комендантской роте хреновое. Битое, грязное. Пистолет, первый, тоже пришлось вернуть. У него сам по себе «гулял» предохранитель, а на рукояти были странные глубокие царапины. Гвозди, что ли, забивали?

Гранат «РГД» и «Ф-1» в редакции было намного больше, чем у «матроса-партизана Железняка», когда «он шел на Одессу, а вышел к Херсону», если верить песне.

Все гранаты, запалы, патроны я взял «с новья». Хотя россыпи хватало. Но я-то знал, что чужое – не свое. И еще: если кто в чужой дом с оружием пришел, то его тем же и угостят. А задарма погибать не хотелось.

Вот на снимке грузят в «Ан-26Б» два деревянных параллелепипеда. Это «груз-200». Погибшие. Их расстреляли за 200 метров от боевого охранения на выносном посту из проезжающей «Тойоты». Ни «грузом-200», ни «300» (раненым) мне быть не хотелось. Думалось об удаче, славе, уважении. Потому и придирчиво относился к личному оружию.

То, что в Советской армии каждый сам за себя, особенно среди офицерского состава, я уже знал достаточно хорошо. «Каждый баран носит свои яйца» и «Кого е...т чужое горе» – эти конкретные пословицы были уже в чести.

По профессии своей я должен был многим интересоваться и уже знал из оперативных журналов политотдела, что в одной только 201-й мотострелковой без вести пропало к весне 1981 года восемнадцать солдат и сержантов. А когда в августе 1980 года под кишлаком Шаеста афганские партизаны расстреливали из засады разведроту, то в течение дня никто к ней на помощь не пришел. Погибло под перекрестным пулеметным огнем в тот день шестьдесят человек. Копии посмертных наградных листов – героев представили к великой комсомольской награде «Воинская доблесть» – пылились в редакции.

Я доводил до ума свой автомат, метал гранаты на стрельбище 149-го мотострелкового полка, где обучалась молодежь. Замполит полка подполковник Барышников и начальник штаба подполковник Тавровский только чертыхались по поводу подготовленности пополнения. Оказалось, что бойцы два месяца занимались под Термезом хозяйственными работами, а потом были переброшены в Афганистан. Тавровский и Барышников, предчувствуя великие беды, усилили огневую подготовку.

Вот их снимок: офицеры стоят у густо покрытой меловыми крестиками мишени. Оба отлично стреляли из личного оружия. В тот день удачливее оказался Барышников.

Через два месяца, летом 1981 года, подполковник Барышников запрыгнет в крайний вертолет, в сумерках уходящий к месту, где были окружены «духи», вместе с тем же молодняком.

Моджахеды, запертые в кишлаке, конечно, видели, кто прибыл последним, как неумело и нехотя окапывались эти солдаты, в большинстве – узбеки и азербайджанцы, и ночью пойдут на прорыв вместе с жителями кишлака. А что делать? К утру их бы превратили в кровавую кашу несколькими бомбоштурмовыми ударами и дождем из мин и безоткаток. Роту, с которой будет Барышников, выбьют с занимаемых позиций. Она не успеет израсходовать и половины боекомплекта. Раненых прикончат камнями. Такой будет цена хозяйственных работ за счет боевой подготовки.

А замполита найдут с тремя пулями: две в груди, одна в голове. Поговаривали, что третью, в висок, он пустил себе сам, чтобы не попасть в плен. Верю, поскольку такие офицеры, как Барышников, честь имели! В этом ночном разгроме выжил мой знакомый лейтенант. Чтобы не угодить к «духам», он просто бросился с крутого откоса во тьму. Утром его нашли у речушки, без сознания. В руке зажата граната «Ф-1», да так, что ее пришлось буквально отдирать. Кажется, потом он закончил свою карьеру в каком-то районном военкомате, по инвалидности.

Военная мысль

Из БМП выгружают хлеб, картонные коробки с тушенкой, рюкзаки с картошкой и луком... Фанерный щит с выгоревшей «Красной Звездой», а рядом скромный листик «За честь Родины» и два узбека, якобы впитывающие информацию... Полукольцо скамеечек вокруг снарядной гильзы – пепельницы: солдаты сидят, увлеченно рассматривая свежие газеты...

Голова механика-водителя в ребристом шлеме, взгляд устремлен в объектив, хорошо видна ямка на смотровой призме, сюда попала винтовочная пуля. На полмизинца выщерблено внутрь бронебойное стекло. Вот такие примерно снимки первого выезда на блокпосты.

Ко мне потихоньку привыкали в частях Кундуза-Южного – так неофициально именовалось место дислокации штаба, двух полков и спецчастей 201-й дивизии. Недоверчивость здесь была просто обычным отношением к новому человеку. Да ведь и было что беречь от чужого глаза. Как к корреспонденту, относились нормально. Основным источником информации были замполиты рот и батальонов, комсомольские работники – освобожденные. Их полагалось по одному на полк или отдельный батальон.

Контакты завязывались чаще на основе натурального обмена. Мне рассказывали о героях ратных будней. Я снимал, а затем приносил фотографии, делился с «политическими» казенной пленкой и листами стандартной бумаги (это был дефицит).

Ощущение от первой поездки по гарнизонам осталось тревожное. По многим признакам становилось понятно, что с наступлением темноты эти взводные опорные пункты охраняют всю ночь сами себя.

Когда выезжали из полка, суровый на вид капитан сказал: «Ты не высовывайся. Тут постреливают по дороге». А сам воссел на броню... Поболтавшись с полчаса в железном чреве вместе с консервами и буханками, на первой же остановке я вылез и, разминаясь, спросил его: «А ты почему наверху сидишь? Заговоренный?» Капитан откровенно сказал, что при подрыве или если гранату кумулятивную влепят, на броне больше шансов остаться в живых. Так, подумалось мне, приказ велит одно, а жизнь диктует другое. А в целом личная пуля все же лучше коллективной могилы! И, сколько себя помню, нигде и никогда, ни при какой погоде больше в броне не сидел, если сохранялась опасность подрыва или обстрела из гранатометов. И правильно делал. Были случаи проверить...

Мелькали квадраты рисовых полей, перелески, выгоревшие холмы. Что думалось в тот первый день? Да то, что в грохоте железа никакой выстрел со стороны, метров с двадцати, уже слышен не будет. На дорожной насыпи мы как зайчики жестяные в тире. «Люби Родину – учись метко стрелять!» А то, что большинство глинобитных домов вдоль дороги было разрушено – неважно. На войне развалины – лучшая крепость!

Еще я подумал, что вот если здесь грохнут нас, то Героя Советского Союза мне явно не присвоят. Во-первых, в Афгане без году неделя, во-вторых, выехал без благословения высшего командования, а в-третьих – за что Героя?

Вновь утешился аргументом: еду по чужой земле с оружием, на «шайтан-арбе», так иногда афганцы-крестьяне называли боевую машину пехоты, а значит, и в меня имеют право стрелять хозяева здешних мест. Вон сколько по обочинам битой техники! А насчет банальных истин и афоризмов так скажу: они в суровых условиях помогают. Вроде проговорил что-то, и на душе легче стало.

В деревнях тех дома из глины...

Начальника политотдела за глаза звали Кабан, а иногда и Вепрь. Он был толстый, но не рыхлый, а такого сложения, что чувствовалась особая животная сила. Маленькие голубые глаза, лицо и шея покрыты медно-красным загаром. Отношения с ним складывались как песня!

В конце апреля по нашему телефону ТАИ, где нужно было полчаса крутить ручку, чтобы ответил коммутатор летчиков, а потом выпрашивать штаб дивизии, поступило распоряжение явиться к полковнику Игнатову. Начальник политотдела пребывал в хорошем расположении духа.

– Рамазанов, вот тут у меня стихи. Я написал. Посмотрите, может быть, опубликуете в своей газете...

– Конечно опубликуем, товарищ полковник!

Стихи были бесподобные! В них полковник рассказывал, обращаясь к сыну, что в Афгане «в деревнях тех дома из глины, живут там женщины, мужчины» и так далее. Что делать? Коля Бурбыга посоветовал печатать как есть. Я же уперся:

– Надо править.

– Ну-ну, – усмехнулся редактор, – только давай без меня.

Да, через неделю ему нужно было убывать в отпуск, а там и академия. С его отъездом была особая история – «спиртовый поход». Но сейчас речь о судьбе стихов начпо (на армейском жаргоне так называли начальников политотделов).

Поместил я изрядно поправленные, а кое-где и переписанные стихи Игнатова в первом, кажется, номере, где была указана моя фамилия как и. о. редактора. И ведь есть провидение! Утром откатал тираж – 1500 экземпляров, а ближе к обеду позвонил Игнатов:

– Ну, как там мои стихи?

– Готово, товарищ полковник!

В кабинете у Игнатова сидел незнакомый мне худой, лет пятидесяти полковник, с высоким лбом, роскошной русо-седой шевелюрой и профилем еще живого Николая Островского. Меня он приветствовал как коллегу и представился редактором газеты «Фрунзевец». Так я впервые увидел своего дорогого учителя и спасителя во многих суровых днях – полковника Стуловского Владислава Васильевича.

– Вот, Владислав, ты говорил, что мои стихи рано еще публиковать. А видишь, наша газета печатает. – Игнатов вздел очки.

– Ну, понимаешь, для окружной газеты они еще сыроваты, – добродушно сказал Стуловский.

Тут я увидел, как лицо начпо из медно-красного превращается в багрово-синее.

– Что это? – грозно-презрительно спросил Игнатов, отбрасывая газету. – Где мои стихи? Это не мои стихи!

Вепрь был взбешен, а я не настолько глуп, чтобы и дальше дразнить отца-политкомандира.

– Да это ошибочка вышла! Сейчас исправим. Контрольный экземпляр.

Кой хрен контрольный. Хорошо, еще тираж на почту не отдали да по ближним частям не разнесли. Десять килограммов бумаги псу под хвост.

Я, совсем не по-уставному, задом вымелся из кабинета. Через два часа Игнатов и Стуловский, уже изрядно подобревшие, рассматривали стихи в «основном» номере. Первый тираж, с моей правкой, я приказал пустить под нож, а потом отнести в ближайший сортир для использования по прямому назначению. Игнатов меня не ругал, он только буркнул что-то вроде: «Не своевольничай».

Было, как-то в запале он пару раз обозвал меня «мордой нерусской», но там я и сам был виноват. Ну не хотел отдавать в чужие руки набор слесарных инструментов и дрель. Так и загубили, сволочи! Инструменты в Афгане были дороги. Тем более что вокруг кипело строительство.

Как ни смешно это звучит сейчас, но на выжженном плато над малярийным Кундузом намечалось построить несколько пятиэтажек для проживания советских офицеров с семьями. Кстати, «куна», она же «квана», на дари и пушту означает – «жопа». Кундуз и был таким местом, хотя название у него, говорили, имело иные корни.

Так вот, нужно отдать должное Игнатову, он умел поднять людей на обустройство. И толк в строительном деле знал. Только благодаря ему к февралю 1982 года редакция из палатки сумела переселиться в новое, очень хорошее по афганским меркам здание.

А с остальными политотдельцами я в самом начале разошелся нормально. Не трогали друг друга, вот и все. Причиной разлада послужило дежурство по политотделу, которое было возложено и на редакцию. Я попытался восстать, доказывая, что со времен Семена Михайловича Буденного существует приказ, запрещающий использовать сотрудников редакции не по прямому назначению. Более того, нарком предписывал выделять из людей, способных к газетной работе, помощников, если в редакции не хватало людей по штату. Именно для «дивизионок»! И приказ этот был в силе.

– Мало ли что, – угрюмо сказал замначпо, личность какая-то стертая. – А кто Афган предусматривал?

И вновь включил редакцию в график дежурства.

Само дежурство представляло следующий акт. В шесть часов вечера дежурный, как правило младший офицер, садился за телефон в предбаннике у начпо и всю ночь по зыбкой, рвущейся поминутно связи обзванивал замполитов частей, уточнял выполнение планов мероприятий, передавал приказы, телефонограммы, принимал отчеты о выполнении социалистических обязательств. Утром все записи в журнале представлялись политаппарату, и бумажная мельница вертелась веселей. Избавиться от унизительных ночных бдений помог случай.

В Ташкургане я по рассказам комсомольского секретаря и беседам с солдатами собрал материал для очерка о боевой подготовке в горно-пустынной местности. Героем очерка был сержант Барабанов. Лицо реальное. Смелый, сильный и очень рассудительный парень. Потому и сам выжил, и людей не терял, будучи в должности заместителя командира взвода. Правды в том очерке было на три копейки. Рота шла по пятам за группой моджахедов, которые периодически прижимали ее огнем к земле. А у меня это был учебный бой. Условно раненый на самом деле умер от потери крови, потому что в ущелье, куда ускользали «духи», у них была парочка зенитных пулеметов. А я писал, что солдатские ботинки скользили по сухой траве на склонах...

Так вот, вырванный из процесса творчества приказом идти на дежурство, я всю ночь писал этот очерк. В каком-то упоении и адреналиновом предвкушении завтрашнего скандала. Быстро же я просчитал, что ничего в Афганистане с непокорным сделать нельзя. Или убить, собаку, или в Союз отослать. Но первое еще надо уметь, а второе – просто неосуществимо.

Утром замначпо протянул руку за журналом.

А я ему стопку листов.

– Что это?

– Это очерк о сержанте Барабанове.

– Как? А где планы выходного? Сводки из частей?

– Я их не принимал. Я журналист и буду заниматься своим делом.

– Ну, держись, старлей. Я сейчас Игнатову все доложу.

– Ваше право.

– Посмотрим, как «на ковре» запоешь...

Разборок я дожидаться не стал, быстренько смылся в редакцию, а оттуда в «спиртовый поход».

«Спиртовый поход»

Саперы со щупами «на два колена», худая облезлая овчарка, мост и развороченная взрывом цистерна. На саперах бронежилеты и пластиковые щитки, закрывающие лицо. Они якобы должны были предохранять от взрыва фугасов... Вот такой снимок. Сделал я его трясущимися от перепоя руками неподалеку от въезда в Кундуз. Было такое гиблое местечко на окраине – скотный двор. Дня не проходило без обстрелов, засад, подрывов техники на «духовских» минах. Я хорошо помню, как и в каком состоянии оказался в это утро в районе скотного двора.

Редакции и типографии положен спирт. Да, тот самый, этиловый. Предполагалось, что его нужно употреблять для протирки селеновых фотопластин многократного действия, на чистку оптики, контактов и т. д. В связи с особенностями жаркого сухого климата и высокой запыленностью норма увеличивалась вдвое и больше. В месяц получалось около литра. А если шесть месяцев не брать? Это же двенадцать литров водки. А поллитровка контрабандной стоила между тем 20 чеков, минимум шестьдесят рублей. О чеках и ценах еще поговорим. Это особая тема. А вот спирт резко понадобился Коле Бурбыге, поскольку пора было делать отвальную, то есть прощальный обед по поводу окончания службы в Афганистане.

Здесь необходимо пояснение. В 40-й армии к весне 1981 года наладилась система ротации офицерских кадров, именуемая «заменой». Прежде чем отпустить того или иного командира или политработника из Афгана в Союз, ему загодя подыскивали «сменщика» во внутренних округах, убеждались, что он не имеет партийных и иных грехов, обеспечивали по возможности жильем, каким ни есть, заставляли отгулять отпуск, а затем направляли в Афганистан. Новоиспеченный воин-офицер-интернационалист и прапорщик тоже принимал дела и должность, и только потом офицер, подлежащий замене, убывал в Союз.

Время замены – подлое время. Сколько ребят, прошедших через «огонь-воду-трубы-зубы» в Афгане, погибали именно в эти считаные дни замены по самому глупому поводу. Командиры частей попросту запрещали «заменщикам» выезжать за боевое охранение. Но пули и мины словно искали именно эту категорию. «Заменщик» – этим сказано все. Сиди в части и не дразни Судьбу.

Коля в этом смысле «заменщиком» вроде не был, но Афган покидал, а его должность прочили мне в качестве и. о. Редактор в армии – птица редкая. Не напасешься. Товар был штучный.

Вот Бурбыга мудро и по-доброму рассудил, что ехать за спиртом мне, поскольку ему и как убывающему не стоит, и как начальнику неудобно. А спирт – шесть литров – пополам. Три мне, три ему. Коля особо-то не пил, а спирт решил отдать политотдельцам вместо отвальной, поскольку денег на товарищеский обед не было, да и не хотелось этих натянутых застолий.

Я доложил редактору об инциденте на дежурстве, отдал в набор очерк о сержанте Барабанове и, спустившись к КПП, на попутном бронетранспортере уехал в Кундуз-Северный. Здесь, в пустыне, в двадцати километрах от Кундуза, стояли наш артполк, саперный батальон и моя цель – склады ГСМ, где хранился спирт. Все было рассчитано. В одиннадцать часов утра я был в Кундузе-Северном. В двенадцать опухший от перепоя прапорщик, расплескивая живую, парящую влагу на песок, заполнил мою аккуратную канистру, на которой была метка «6 лит.». На самом деле в нее влезало около семи литров. Раздули. В тринадцать часов, опять же на попутном «КамАЗе», я подъезжал к мосту перед Кундузом. И тут затрещало, загрохотало невесть откуда. Поперек дороги выкатилась БМП и начала методически сажать из своей пушчонки по окрестным холмам. Пришлось покинуть «КамАЗ» и залечь на обочине. Правда, мелькнула дурацкая мысль: если все так плохо, то почему не увести колонну с дороги? Да и в «КамАЗе» ящики не с помидорами явно. Чего-то на посту не домыслили либо замудрили. Постепенно стрельба начала удаляться в сторону Кундуза. По машинам, внимательно заглядывая в кузова, прошел рослый сержант-армянин. Потом, заметив меня, оставил досмотр и подошел с вопросом:

– Товарищ старший лейтенант? А вы что здесь делаете? Сегодня колонна через Кундуз не пойдет. Там на скотном дворе опять «духи» полезли.

– А что же делать? Я ведь не из Северного.

– А вы кто?

Через полчаса я был определен на ночлег в землянку к командиру взвода, охраняющего мост. Каша, полстакана водки, чай. Тут я «вспомнил», что у меня в канистре спирт, а хозяева – что у них утром афганский баран покончил жизнь самоубийством на минном поле. Пока тушилось мясо, «зарезали» пару банок с гречневой кашей из сухого пайка. Сначала я сам, а потом какой-то лейтенант-артиллерист отливали из канистры спирт в солдатскую фляжку, а разбавляли, доливая воду в стаканы и кружки.

Снаружи что-то внушительно ухнуло. Потом застучал крупнокалиберный пулемет, затрещал автомат. Я было потянулся к своему «АКМ», но командир взвода положил мне на плечо тяжелую смуглую руку:

– Там без нас разберутся. Давай лучше за детей. У меня в Союзе двое. Близнецы.

В конце землянки было видно, как по небу гуляют красные точки трассирующих пуль. Кто-то приходил, уходил, наливал, закусывал, чему-то смеялись. В углу у радиостанции сыпал в эфир цифрами сержант. А в целом было на все наплевать. Заснул я на той же кровати, на которой и сидел за столом...

Утро было мерзким. Во рту привкус «голимого» спирта. В членах – дрожь. О том, что и сколько осталось в канистре, лучше было не думать.

Дорога на Кундуз была свободна. Правда, вчера вечером, пока мы «уговаривали» спирт, за мостом, ближе к Кундузу, подорвался и сгорел бензовоз. Водитель и прапорщик погибли. Но саперы уже проверили дорогу. Чисто.

В редакции я всем сердцем оценил сожалеющий взгляд Бурбыги. В канистре оставалось чуть более трех литров спирта. Вот это «чуть более» и досталось мне по праву экспедитора. Остальное в трехлитровой банке редактор отнес в политотдел. А я, выхлебав чайник жиденького чая, свалился на койку. И еще сутки во мне гулял этот чертов спирт. В Афгане похмелье – тяжелая штука! Ах, как хотелось там иногда просто холодной чистой газировки, минералки какой... Но для этого нужны были деньги. Афгани – «афошки» или чеки Внешпосылторга. А вот этого попросту не было.

Так завершился «спиртовый поход».

Земляк Стас

В кадре на внушительной ладони – большая, ребристая, «ненашенская» граната. Еще кадр – на корпусе «бомбы» видны буквы «ТХТ» и отверстие для ввода саперного запала. Таких гранат, с двумя дырками в корпусе, видеть мне еще не приходилось. Ладонь принадлежит старшему лейтенанту Станиславу Марзоеву – для меня на всю жизнь Стасу.

Полковник Марзоев Станислав Васильевич погиб 3 сентября 2002 года в Чечне. Вертолет, в котором он находился, был сбит чеченскими боевиками над Ханкалой. Но этот черный день наступит через двадцать один год. А пока Стас просит сфотографировать эту редкую, скорее всего итальянскую, гранату, а заодно и сделать несколько снимков с Бурбыгой, поскольку тот уже готов к убытию в Союз. Когда еще свидимся!

Стас – земляк, осетин. А это много значит. Я тут же прикидываю, что лучшего Вергилия и покровителя на операциях десантников мне не сыскать.

Марзоев с юмором рассказывает мне, как он, откомандированный из Союза в 201-ю дивизию, оказался замполитом батальона 56-й ДШБ (десантно-штурмовой бригады), дислоцированной в Кундузе и его окрестностях.

По прилете в Кундуз, оглядевшись в аэропорту, он увидел офицера с десантными эмблемами. И хоть после окончания Новосибирского высшего военно-политического училища Стас был определен и успел послужить в мотострелках, но именно это, уникальное в своем роде и по сей день, училище готовило замполитов для воздушно-десантных войск. А тут еще на груди Стаса десантник приметил значок с подвеской «100». И предложил сразу идти не к мотострелкам, а в ДШБ. А там был вакант. И вроде номера полевой почты на предписании не заметил кадровик. И стал старший лейтенант Станислав Марзоев служить в десантуре. Пока он осваивал в рейдах окрестности Кундуза, Шахравана и Ходжагара, в 201-й дивизии его зачислили в дезертиры. Было известно, что из Кабула старший лейтенант вылетел в установленный срок с предписанием в 201-ю МСД. А вот куда потом десантировался? Недоразумение грозило обернуться большими неприятностями.

Но Стас успел показать себя и толковым политработником, и смелым, опытным офицером. Итак, в штабе мотострелков его числили в дезертирах, а командование десантной бригады за успешно проведенную реализацию разведданных представило к медали «За отвагу». В этом кадровом споре десант победил.

Атлетически сложенный, подвижный, выносливый, Стас прекрасно владел всеми видами стрелкового оружия. Обладал живым умом, независимостью суждений. Он запоминался каждому, кто встречался с ним хотя бы раз. Не курил, категорически отказывался от алкоголя. А вот редкий на кундузском плато женский пол прилипал к нему намертво. Когда я через несколько лет увидел первые фильмы с Ван Даммом, то поразился немалому их сходству.

А вот этот кусочек пленки не мой. Это мне оставил Стас. На негативах – маленький каменный дворик, забитый штабелями сухих лепешек. Хлебные запасы афганских партизан, какой-то афганский сарбоз, худой и кривоносый, держит на руках стопку тонких, окаменевших афганских лепешек. Свежие они были вкуснее нашего армейского хлеба.

На 200 голов крс

Перед отъездом Бурбыги в Академию начальник политотдела поставил задачу начать строительство редакции. Хватит, мол, в палатках жить! А нам эта задача – ножом по сердцу. Первое – это сулило близость политотдела и штаба. Второе – мы понимали, что вслед за запалом начальника ничего не последует: стройматериалов на редакцию никто не отпускал, в генплане военного городка она не значилась. Следовательно, все будем доставать сами, погружаясь в болото «хозспособа». Есть такой метод строительства в армии. Он, этот «хозспособ», был и остается смертным трудом для одних и неистощимой кормушкой для других. Бесправно пашут солдаты, оторванные от боевой подготовки, младшие офицеры, разворовывается материал, а тыловики потирают руки вместе с командованием: как-никак, а строится! За это даже ордена дают! А уж списать и продать можно сколько!

– Саня, ты строил когда-нибудь? – обреченно спросил Бурбыга.

– Да, имею право на строительство типового коровника на 200 голов. В институте экзамен сдавал.

– Ну, набросай что-нибудь. Игнатов требует план.

Не знаю, как объяснить самоуверенность и готовность идти на неизведанное у младших советских офицеров той поры, но это было. И лежало в основе многих явлений в армии. Вот и здесь. Я ведь прямой линии провести толком не мог. Но с каким-то гибельным вдохновением, как «у бездны на краю», стал работать.

Разумеется, я вычертил план коровника. Два больших зала: ручной набор и верстка. К ним с торца примыкала кладовая начальника типографии. Двухстворчатые ворота, в которых предусматривалась врезная дверь, вели в коридорчик, где вместо служебных помещений для доярок и зав. МТФ должны были располагаться (каждый в своем стойлице!) сотрудники редакции. Большой двор, двухскатная крыша и плавно спадающий навес на западной стороне. Это я видел в проектах Корбюзье. Не лыком шиты. Потом этот навес спасал нас от испепеляющего солнца. Край навеса поддерживался столбиками. Соорудил пояснительную записку, подобие сметы. Отдал редактору.

– Молодец, Саня!

Бурбыга, не глядя в паутину линий и крестиков, понес проект в политотдел.

Игнатов все одобрил и внес одну лишь поправку: во дворе строить душевую. По сути дела, это означало: стройте баню. Я ее построил вместе с солдатами и для солдат. И еще для своих друзей-разведчиков. Политотделу в ней бывало неудобно. То холодная, то воды нет, то угар. А вот боевые ребята нарадоваться не могли. До 120 по Цельсию в ней держалось стойко. Годилась она и под русский пар. Правда, веник в Афгане был редкий зверь, не считая эвкалиптовых. Они всем были хороши, но уж больно жесткие и быстро сохнут.

...Вот он, этот торжественный день – Бурбыга стоит, как Петр Великий, за ним солдат, не из наших, какой-то зенитчик, помнится, забивает обухом топора первый колышек разметки.

И понеслось! Игнатов не отходил от будущего храма печати. По ходу дела он увеличил линейные размеры раза в полтора, а когда я попробовал возразить, что стены из кирпича-сырца не выдержат нагрузки поперечных балок, да не найдем мы перекрытий такой длины, он грозно зыркнул.

Удачливей всех оказался ответственный секретарь. Ему было предписано заниматься газетой.

Кирпич-сырец возили из Кундуза. Бетон поставляли свои, военные строители. Ритмичность подачи бетона для фундамента я наладил просто: каждому водителю давал две пачки сигарет и одну фотопленку. Старший лейтенант из военных строителей, который надзирал за соблюдением технических условий, был обласкан бутылкой спирта, фотобумагой и реактивами. Бетон вместо полковых столовых и бань плюхался в траншеи будущей редакции и типографии. Военный строитель что-то все время помечал в книжке. Оказывается, УИР (Управление инженерных работ) не только считало количество бетона, но включало в свой состав стоимость всех работ. Вот вам «хозспособ». А между тем трудились солдаты, откомандированные из частей.

Ударным трудом фундамент был заложен и... работы свернуты. Во-первых, кирпича было ничтожно мало, во-вторых, у Игнатова появилось новое детище – гигантская, по нашим меркам, коробка Дома офицеров. Старый, размещенный в палатке, этакий цирк шапито, сгорел в декабре 1980 года вместе с библиотекой и музеем. К тому же уехал Бурбыга, и вновь нужно было заниматься газетой.

К началу мая я получил вызов для сдачи экзаменов экстерном в Свердловское высшее военно-политическое училище. А это три месяца жизни в Союзе.

– Рамазанов, а кто будет газету делать? – спросил Игнатов, сломав в мощных коричневых пальцах карандаш. – Ты мне это брось. Я тебя редактором и так сделаю. Иди работай!

Я написал рапорт об отказе от учебы.

Игнатов свое слово сдержал.

Надо же, сколько всякой дребедени было написано про Афганистан уже к весне 1981-го. Чтобы хоть что-то понять, приходилось по листочкам собирать сведения. Смотреть. Слушать. И самому делать выводы. Глупо было рисковать жизнью в стране, о которой знаешь только, что она первой признала Советскую Россию. А вот она вокруг, и ты в ней, и... все «перепуталось». А насчет «сладко холодея» я еще расскажу – это про то, как совершенно обреченно и даже с каким-то болезненным интересом ждешь, из-за какого угла или куста е...нут или на каком километре «броник» наедет на хитроумный крестьянский фугас, усиленный парочкой траков.

Итак, в многочисленных брошюрах не было ни слова о том, зачем мы в Афгане, кроме как для выполнения интернационального долга. (Размер не указывался.) На политзанятиях личному составу талдычили про басмачей (!), банды, вооруженную оппозицию. Лидеров оппозиции (это уже для офицеров) обвиняли во всех смертных грехах. В социалистические обязательства частей входили пункты типа «уничтожить басмаческое движение в зоне ответственности к исходу учебного периода», конкретные обязательства по убиению душманов. Вот тут был один лингвистический нюанс: «душман» на фарси – «враг». Просто – враг. Афганцы слова «басмач» не употребляли даже в крайних случаях. «Душманони инкилоби саур» – враги Апрельской революции. То есть мы должны были воевать со всеми врагами этой революции. А их было много. Старый узбек, дехканин, как-то спросил меня: «Захир-шах был, вы говорили – «хорошо». Дауд стал – вы говорили «хорошо», Тараки – «хорошо», Амин – «хорошо». Теперь Бабрак – «хорошо». А что было раньше плохо? Где плохо, где хорошо? А нам какая разница? Мы у дороги живем».

У дороги – это раньше было «хорошо». А когда мы вошли, то все дома вдоль дороги разметали в груды камня и глины. (Картину такую, один к одному, я увидел через двадцать лет в Чечне.)

Нет, конечно, нам объяснили, что в НДПА есть фракции «Хальк» («Народ») и «Парчам» («Знамя»). Что «Хальк» поддерживается средним слоем – младшими офицерами, ремесленниками, сельской интеллигенцией. А «Парчам» – городскими жителями.

Вот снимки, сделанные мною на главной улице Кундуза. На белых заборчиках видны закрашенные лозунги. Это аминовские агитки. Для пропаганды Кармаля Бабрака мы избрали любимый кумач.

Исторические исследования по Афганистану читать было интересно. Они, как правило, начинались чуть ли не со времен Зюлькарнайна – Искандера Двурогого (Македонского), и по всему выходило, что Афганистаном до XVIII века и не пахло в его существующих пределах. Просто – задворки Индии и Средней Азии. А вот потом начиналось сплошное вранье – марксистско-ленинская историческая наука.

Правда, была одна книга. Мне на ночь дал ее капитан-очкарик из ташкентских спецпропагандистов. Она чудно называлась – «Авган». Так я познакомился с гениальными записками офицера Генерального штаба (царского, разумеется) А. Снесарева. И поскольку нам все равно еще доведется влезть в Афганистан, то рекомендую эту книгу каждому будущему офицеру прочитать. А влезем, этак лет через 15—20, обязательно. И, как всегда, неудачно. Таков Афганистан. И мы такие...

Афганские лидеры районного масштаба очень любили проводить митинги в окрестных селах под нашей охраной. Проходило это действо так.

Бапо: действующие лица

Худощавый, среднего роста подполковник обнимает на снимке седобородого восточного мужика, перекрещенного пулеметной лентой. За плечами у «бобо» – узбекского афганского «дедушки» – торчит ствол трехлинейки. (Никакой он не дедушка!) Лет сорок мужику, просто борода старит лет на двадцать. Вообще среди афганцев было мало пожилых мужчин. Где тут выжить?! Революции (читай, дворцовые перевороты) как собаки друг на друга лезут! А снимок – это «яркий символ советско-афганской дружбы». С дружбой, надо сказать, всегда было хреновато. Афганцы, как истинно восточные люди, признавали только силу, жестокую и беспощадную, и деньги немереные. В этом они были гармоничны и цельны. И только в этом.

А вот еще: к бронетранспортеру тянутся десятки рук, и солдат-узбек, стоящий на броне, раздает галоши. Обычные полузабытые в городах нашей страны развитого социализма галоши.

А вот афганский оркестр: армуния-гармонь, ее растягивают в горизонтальном положении и играют без басовой планки, дутар – род восточной гитары, бубен. Оркестранты в военной форме Народной армии Афганистана.

Обычно заместитель начальника политотдела по второму штату – подполковник Русаков – получал известие от афганских активистов, что пора уже в каком-нибудь населенном пункте рядом с Кундузом провести митинг советско-афганской дружбы.

Русаков немедля (я сумею проследить судьбу этого мужественного человека вплоть до бакинских событий) собирал БАПО – боевой агитационно-пропагандистский отряд.

О БАПО следует сказать особо. В начале 80-х годов в Афганистане в наших дивизиях они были нештатными и очень опасными для окружающих.

Собственно «интеллектуальная», агитационная часть отряда состояла из звуковещательной станции – огромных динамиков, укрепленных на БРДМ (боевой разведывательно-дозорной машине) или на бронетранспортере. Этот «музыкальный центр» орал и бубнил на расстояние до пяти километров при попутном ветре. В отряд входили переводчик, как правило, лейтенант, призванный на два года, выдернутый из аудиторий восточного факультета Ташкентского университета, врач, медсестра, ансамбль песни и пляски – два-три узбека или таджика из солдат, умеющих играть на национальных инструментах, пропагандист. Боевая часть отряда (не забывайте – БАПО!) состояла из мотострелковой роты в полном вооружении.

Иногда эта «культурная группа» усиливалась парочкой танков. А в те дни, о которых пишу, всегда с нами был старший лейтенант Михаил Новиков, командир танкового взвода.

Гуманитарная помощь, а это был самый волнующий момент митинга, состояла из муки, сахара, ширпотребовской обуви, школьных принадлежностей, игрушек и т. д.

Мы быстро поняли, что «помощь» следует распределять самим. Если поручить это провинциальным активистам, то до народа, а точнее, до отрядов самообороны, вчерашних банд, заключивших мирные договора с нами и новой властью, ничего не дойдет. Впрочем, и так нашей «помощью» торговали потом в местных лавочках – «дуканах».

Разведчикам, входящим в состав отряда, вменялась попутная разведка местности, подсчет оружия в местных отрядах.

Поехали!

Конец апреля. Погода райская.

Обстановка нормальная. На северной окраине Кундуза раздолбали очередное бандформирование вместе с кишлаком. На Ханабад – уездный центр в двадцати километрах к востоку от Кундуза – сбросили сотню авиационных 250-килограммовых фугасных авиационных бомб. Пора провести митинг в Чардаре. Севернее Кундуза, поближе к советской границе.

Утром выехали в Кундуз и железной рекой (шестнадцать единиц бронетехники) залили небольшую уютную улицу, где расположился партийный комитет НДПА (Народно-демократической партии Афганистана). Чертыхаясь, ждали афганских товарищей. Они не торопились, намекая на то, что в Чардаре не все спокойно и возможны провокации.

Во дворе гостиницы, где и находился партийный комитет, иногда появлялись заспанные бородатые мужики явно рязанского вида. Они посматривали на нас, но близко не подходили. Это были советские «спецы» (т. е. которые из спецслужб, не путайте с экскаваторщиками и геологами), работавшие с афганцами. Окна нижнего этажа были заложены бумажными мешками с песком и тюками с хлопком-сырцом.

Наконец прибыл взвод афганской милиции – «царандоя». Одеты хорошо, добротные ботинки, чистенькое обмундирование. Мы – банда оборванцев по сравнению с ними. Нехудые ребята. Вооружены автоматами Калашникова. Один толстомордый смазливый «царандоевец» (на вид сущий «бачабоз» – мальчик для плотских утех) привлек внимание наших разведчиков.

– Ишь ты, какую шайбу наел!

– Я не шайба, – с легким акцентом неожиданно сказал афганец.

– Да мы не о тебе, шайба – это хоккей, спорт...

– Не надо! Шайба, ряха, пачка, морда! Да?

Разведчики были сконфужены донельзя. Вот так прокололись! А знаток русского языка еще и «успокоил»:

– Я все понимаю. Я Казанское училище химзащиты закончил. Пожарником был здесь главным... при Тараки. При Амине посадили. Теперь взводом командую.

А вот в чем суть задержки! Прибыли заложники из Чардары. Пока мы будем там говорить, лечить, одаривать – они, во избежание всяких глупостей, будут пить чай в партийном комитете под надежной охраной.

Я сделал несколько кадров, стоя на башне бронетранспортера. Попали в объектив – БМП с живописно развалившимися на броне разведчиками, «ЗИЛ-131» с гуманитарной помощью и яростно о чем-то спорящие подполковник Русаков и майор Саночкин. Последний отвечал за всю боевую часть. Жаль, что никогда более не видел этого лобастого, упрямого и храброго человека. Позже я знал: если в колонне Саночкин – заместитель командира 149-го полка, то все пройдет нормально. Он был для меня образцом профессионального военного. У таких людей не грех учиться.

Водитель постучал по моему ботинку, показывая, что нужно проверить связь. Я подключился. Все хорошо, все слышно. Доложил о готовности к движению.

– Всем идти в режиме молчания. Кого нужно, сам вызову, – раздался в шлемофоне голос Саночкина. – «Игла», «Крот» – начать движение.

«Игла» и «Крот» – разведдозор и саперы. Место, куда предстояло прибыть на митинг советско-афганской дружбы – Чардара, – славилось хорошими подрывниками. А впрочем, что сложного ночью закопать фугас-другой в слой лесса или суглинка, размолоченного в пыль нашей броней?

Не проехали и десяти метров, как водила ударил по тормозам. Это бывало. В начале движения колонны, подобные нашей, сборные, всегда ведут себя как параличные. Видно, впереди, при выезде на главную улицу Кундуза, она же шоссе, создалась пробка. Вылез на броню. Вокруг, пробиваясь через шлемофон, стоял хохот. Под БМП разведчиков, отъехавших на десять метров от ворот провинциального комитета, оказалась внушительная куча дерьма. Сначала я смеялся со всеми, потом попытался сообразить, как можно залезть под БМП и справить нужду. Там же и сорока сантиметров нет под днищем! Стало еще смешнее. Мое недоумение рассеял водитель.

– У них там лючок есть.

Я заметил, что стоящий у ворот комитета холеный афганец возмущенно что-то объяснял одному из «наших бородачей» – очевидно, партийному советнику небольшого ранга или переводчику. Тот было двинулся к разведчикам, но колонна вновь дернулась на выход. Афганские товарищи пристроились сзади. В колонну их Саночкин не пустил.

А вот и обрывок кадра. Мишка Новиков с бойцом тащит на дувал (глиняный забор) пулемет «Утес». Нас встретили огнем уже на окраине Кундуза.

Мы съехали себе мирно с шоссе, прошли метров двести по грунтовке. Дорога шла по оврагу. И опять резкое торможение. Впереди пальба. Что там – не видно. Часть машин ушла за поворот. Сзади пальба. Так эти машины еще на окраине города. Над головой посвистывает. Впереди ухнули пушки БМП. В эфире полная тишина. Все радиостанции в овраге «сдохли». Я слез с брони, подошел к Русакову.

– Что-то застряли мы?

– Да ладно, разберутся. Мы вот тут нехорошо стоим. Вроде как в траншее.

Слава богу! К этому времени, посмотрев на бывалых людей, я понял и принял безоговорочно одно: в бою, при обстреле, вообще в боевой ситуации, когда «гремит и грохочет кругом», – нельзя суетиться! А хочется! Что-то хочется делать. Куда-то двигаться. Опять же, оружие есть... Но давите в себе это чувство «деятельности», оно – плохо замаскированный страх. Причем вы и не подозреваете, что это – страх. И тогда лучшее – залечь, осмотреться, если уж очень круто «каша» заваривается, или закурить с человеком, который все это уже проходил и спокоен, как мамонт. А поскольку Русаков не курил, то я протянул пачку «Ростов-Дона» разведчику, стоящему рядом. Эти сигареты выдавали на офицерский паек. Гадостные, горькие и заплесневелые. «Донские», из махорки, за 4 коп., которые получали солдаты, были куда вкуснее.

Между тем с окраины города, из комендатуры, «заговорил» крупнокалиберный пулемет, а через несколько секунд на гребне оврага взметнулся султанчик разрыва.

– Плохо, – сказал Русаков, – своими же минами накроют.

Тут я краем глаза увидел, что с танка, стоящего через две машины от нас, экипаж снимает пулемет. Русаков было начал махать им, чтобы не высовывались, но где там! Через пару минут командир танкового взвода лейтенант Мишка Новиков, худой, рыжий и вихрастый, уже возносил с бойцами свое оружие на гребень оврага. А потом, пристроив его к полуразрушенному дувалу, повел самолично огонь короткими очередями. Вот это был сюжет!

Но что самое главное: Мишка вел огонь в направлении нашей комендатуры, небольшой крепости на окраине Кундуза! Русаков тихо матерился. Примеру Новикова последовали застоявшиеся разведчики, и... началось! Как ни странно, огненная вакханалия помогла. Сначала умолк КПВТ «комендачей». Потом стало тихо в замыкании. А ко всему в нашем «ущелье» появился Саночкин. Он шел от головы колонны, суля ордена «святого Ебукентия» всем «экстремистам». Я предусмотрительно нырнул в броню и нахлобучил шлемофон. А Новиков спустился с гребня героем. На щеке лейтенанта пламенела длинная ссадина. Потом Мишка признался, что его задело выброшенной гильзой или камнем. От вражеской пули или осколка он отказался. Вообще был честный и сильный парень.

Года три спустя, находясь в командировке в Афганистане уже в должности корреспондента окружной газеты «Фрунзевец», я увидел в Пули-Хумри Мишкин портрет. Изрядно выцветший под афганским солнцем, красовался на Аллее Героев. Новиков был изображен на большом железном листе, при всех наградах (два боевых ордена и медаль «За отвагу»). Сходство – потрясающее. А краски, как я узнал, были обычные, малярные, но они верно послужили делу военно-социалистического реализма в области батальной живописи. Мишка такой и в жизни был – запыленный, облупившийся под солнцем, поскольку рыжим тяжело загореть. Позже, встретив Михаила в Термезе, в танковом полку (недалеко отъехал он от Афгана), я рассказал ему о неувядающей славе. Мишка отмахнулся: у него, заместителя комбата, хватало иных воспоминаний. Впрочем, тот вечер мы провели очень славно! Но продолжу о рейде БАПО.

На железной солдатской койке сидят трое бородатых мужиков с автоматами «ППШ», в объектив заглядывают чумазые детишки, толпа худых черных людей тянет руки к галошам и кускам хозяйственного мыла, солдат, увешанный оружием не хуже Рембо, о котором тогда не знали, оседлал невзрачного ослика.

Итак, колонна БАПО остановилась на въезде в кишлак. Бронетранспортеры разогнали по всем направлениям для создания обороны. Грузовик с гуманитарной помощью поставили в центре. Меж двух кривых чинар натянули кумачовый лозунг с арабской вязью.

Экипаж звуковещательной станции «на полную катушку» врубил узбекскую музыку, перемежая фольклор с записями «Чингисхана». Походный клуб растянул брезентовую шахту. О клубе-кинопередвижке скажем особо. Как нести в массы «важнейшее из искусств» – кино? Клубов в кишлаках нет, электричества нет. Да и ночью по Афгану не разгуляешься. И придумали. Стеклянный матовый экран был помещен в черный парусиновый рукав, а проекция шла с обратной стороны, из аппаратной машины. Фильм был у нас один, переведенный на язык дари, – «Пираты XX века». Афганцы смотрели его с неменьшим удовольствием, чем индийские фильмы. Правда, часто с издевкой спрашивали, намекая на один из начальных эпизодов фильма: «А что, «шурави» (советские) «эпиум» (опиум) пароходами возят?» Это был еще тот вопрос. В самом Афгане гашиша и опиума-сырца было как грязи! Про героин говорили меньше, но от этого его не убывало.

В памяти всплывают картинки митинга «советско-афганской дружбы» в Чардаре. Вот Русаков через переводчика, чертовски красивого, по восточным меркам, бухарского еврея Алика, убеждает афганского «партайгеноссе» говорить на митинге короче. Непустой совет: партафганцы молотили по часу на жаре, вызывая суровую ненависть и у рядовых соотечественников, и у наших солдат, скучающих в жидкой тени чинар.

О чем говорили? Схема простая: СССР – друг, Америка, Иран, Пакистан – враг, Брежнев – хорошо, Амин – плохо, Бабрак – хорошо, социализм – хорошо, капитализм – бяка. По древним традициям, когда в речи упоминались имена лидеров, было положено хлопать в ладоши.

Бабрак Кармаль – аплодисменты.

Ленин – аплодисменты.

Брежнев – овация.

И так до рвоты.

Перед митингом всем раздавали книжечки с портретами вышеназванных революционеров. Бумага – верже, глянец, полиграфия по тем временам – высший класс. Издательство АПН. Вооруженные крестьяне (крестьяне ли?) и их многочисленные отпрыски эти книжечки брали не очень охотно. Читать ведь не умели толком. Да еще такую заумь. А для иных целей эта бумага не годилась. Во-первых, жестковата, во-вторых, задницу на Востоке бумагой не подтирают... Афган, кстати, многих наших научил подмываться на всю оставшуюся жизнь... «Кресты в России смотрят на Восток».

А вот у «таблетки» – зеленого медицинского «рафика» – идет прием больных. Тут главный – доктор Толя. О нем еще много предстоит рассказать. А пока достаточно того, что Толя, во-первых, кожвенеролог (дерматолог), во-вторых, не дурак выпить. Из медсанбата в наши походы отпускают только его. Ну, верно, откуда в Афгане массовый триппер? Девочек-то маловато для офицеров, а уж солдату... А от чесотки на месте лечили – не смертельно. Кстати, о девочках: с Толиком две медсестры. Пухленькие, ничего себе, но не подступиться. Разведчиками заласканные, задаренные. Ладно. Сестричек берут для того, чтобы они оказывали помощь афганским женщинам. Делалось это так. В кибитке вешали одеяло, и сестра осматривала пациентку. Та за ширмой жаловалась на свои недуги, а переводчик толковал медсестре. Рядом находился еще и охранник, наш, разумеется, и обязательно муж «освобожденной женщины Востока».

Толик не был циником. Он был советским военным врачом. От всех болезней он давал афганцам горстями аспирин и таблетки от кашля. А все остальное мазал «зеленкой».

Но вот медсестрам захотелось пописать. Куда идти? В кишлак нельзя. Да и уборных у афганцев в сельской местности не было. Вокруг ни кустика.

Девочки было поплелись к овражку, но афганцы замотали головами: «Нис, нис» – нельзя. Мины. Показали, куда лучше идти. А глаза у сволочей горят при виде «ханум-шурави». Еще бы, кровь горячая! Как только отошли девчонки, на бугорке блеснул зайчик. А, вот оно что! У нас внутреннее кольцо охраны, а у них свои посты вокруг. Разведчики тут же выдвинулись за девчонками. Не дай бог, утащат. Позору на всю жизнь! Ну, где-то посередине вопрос решили, все было пристойно.

Тем временем лились речи, музыка. Потом при общем порыве и мелких стычках афганцы расхватали гуманитарную помощь. Дело к обеду, пора возвращаться на базу.

В мой бронетранспортер подсадили замотанного по самые глаза человека. Никто не должен видеть его лица. В какой-то из дней в ближайшем кишлаке, сидя в броне, он будет показывать нашим «спецам» скрытых врагов революции во время очередного митинга. Я с удовольствием приказал водителю обыскать «иуду». Тот порылся в складках голубых шаровар (шальвари камис) и вытащил кривую черную палочку гашиша. Вопросительно посмотрел. Я равнодушно отвел взгляд. Не у этого конфискует, так у бачат (детишек) возьмет. Я уже знал, что большинство наших солдат, принимающих участие в боевых действиях, курит афганскую неслабую травку.

Когда тронулись в обратный путь, за моим «броником» побежал замухрышный самооборонец, что-то лопоча. «Просит взять с собой до партийного комитета», – сказал переводчик. Взяли на свою голову. Когда высадили в Кундузе, офицер афганской милиции – «царандоя» – тут же у входа в комитет набил морду нашему попутчику. Выяснилось, что тот был послан за патронами. «А где те, что им недавно давали?» – возмущенно спросил афганский мент. В самом кишлаке афганские офицеры вели себя смирно. Без нас им бы кишки выпустили. Да они одни в «глубинку» и не ездили. Разве что помародерствовать под нашей защитой, но никак не с миром.

Винт и крыло

Вот солидный моток странной на вид пленки. Тонкая, с палевым отсветом, без перфорации. Она использовалась для приборов объективного контроля на вертолетах. «ФЭД» протаскивал по три метра – основа тонкая, лавсановая. Прочность – повеситься можно. А главное – мягкая, мелкозернистая. На пленке молодые худощавые летчики. По одному, в бортовых шлемах и без, группами, экипажами, у «двадцатьчетверок», с автоматами и стаканами в руках. А вот и совсем загадочный кадр. Дощатая, из снарядных ящиков, стенка. На фоне этом – внушительный половой член. Я еще в Кундузе ломал голову, откуда это «безобразие»? Мистика! Лишь через неделю поисков, когда этот кадр стал ходячим анекдотом, замполит отдельной вертолетной эскадрильи Юра Кислица признался:

– Саня, помнишь, после вылета в душевую заходили? Ты пока купался, аппарат в раздевалке лежал. А я тут просто нажал на спуск, как раз рядом командир был.

С летчиками я сошелся быстро. Но тут были свои нюансы. Мы фактически жили на их территории. Вода, свет, охрана, баня – все в их руках. Да и в техническом отношении: у них станки, инструменты в технико-эксплуатационной части. А в типографии – ноль. И я форсировал знакомство. Просто пошел в подвал кундузского аэропорта, где жили экипажи, нашел замполита, того самого Кислицу, и сказал, что могу отснять боевую работу и вообще стать летописцем эскадрильи. Начал с того, что послал в окружную газету фотографию одного из летчиков и заметку о том, как на «учениях серебристая капля бомбы стремительно уходит к цели». Заметку обмыли, меня приняли как своего, подарили книгу «Винт и крыло» и стали без всяких помех брать на боевую работу.

Что бы я дальше ни писал, какие бы перипетии с вертолетчиками ни возникали, а их было немало, скажу главное: это, в массе своей, были умные, крепкие, мужественные и благородные люди. Афган заложил во мне безоговорочное уважение к военным летчикам.

Вот огромный, как матерый медведь, штурман эскадрильи. Я не помню его имени. Он сгорел в сбитом вертолете. Его зажало в кабине, и он просил спасшихся застрелить его. У ребят не поднялась рука. До последнего, пока были силы, они пытались вытащить товарища из горящей кабины. Но быстро горят вертолеты. И на земле остается только след, сверху похожий на гигантскую ракетку с крестообразной ручкой. До сизого пепла горит металл...

Все это будет потом, к осени 81-го, когда наберут силу отряды Ахмад-шаха, Гаюра, Хекматияра. А пока тихо. Дивизия теряет в неделю по 10—15 человек на подрывах, в перестрелках, в боевом охранении, на дорогах. Не все смерти – в бою. Но все – в Афгане. И запыхтела фабрика лжи во имя. Как бы, где бы ни погиб солдат и офицер – домой писали о бое, о душманах, о героизме и мужестве. Но ведь если не преступник, человек на войне уже герой. Перед лицом тех, кто вне кровавой карусели.

Вы еще успеете стать героем... Когда в этом будут нуждаться.

В технико-эксплуатационной части (ТЭЧ) служили два замечательных прапорщика. Во-первых – немцы, во-вторых, родные братья, в-третьих, со всех сторон отличные мужики. Оба рыжие, в теле, с огромными кулаками, тоже поросшими золотистым пухом.

Старший – старшина ТЭЧ. У него все играло и плясало. Солдаты чистые, сытые, территория сверкает. Ну не сидел мужик без дела. Нам помог и бельишком, и банный день определил для наших солдат. А это – великое дело. Дивизию на постах и в опорных пунктах жрала бельевая вошь, да и головная тоже. Слава богу, без сыпняка до времени. Просто сыпняк не успевал за «брюшняком», гепатитом и малярией.

Второй немец был техником. У него чтобы гайка или кусочек контровки на площадке валялся – ни-ни. Как-то при сдаче инструмента пропали плоскогубцы. А надо сказать, в инструментальных ящиках была такая особенность: они опрыскивались аэрозольной краской, и на дне оставался след инструмента. Где «плоские»? В каком вертолете, в каком узле забыли? И корячилась ТЭЧ до ночи. Нашли. В хвостовой балке забыл солдат инструмент. Немец-младший только кулаки сжал да зубами заскрипел. А ведь имел право и на большее. Солдата перевели в хозвзвод.

Как-то в палатку зашел старший немец. Достал бутылку водки.

– Товарищ старший лейтенант, вы как?

– Как все, – я достал стаканы.

Выпили. Поговорили за жизнь. Немцы были родом из Чирчика. Родителей выслали из Поволжья в тридцатых годах в Казахстан. Чиниться мне с таким мужиком не хотелось. Он и так на людях был вежлив, честь при встрече отдавал по уставу.

Мы перешли на «ты».

– Саня, помоги, тут одно дело такое.

То, что у немца была водка, я знал. И водка была нужна всем. И всегда. В Афгане офицеры пили больше, чем в Союзе. При том, что поллитровка стоила 20 чеков (около 60 рублей по союзным меркам. А в Союзе, напомню, 5—6 рублей). Зато у немца всегда в критическую минуту можно было одолжиться.

А дело было простое. В эскадрилье решили устроить внезапный шмон. Разумеется, особисты. Разумеется, на предмет водки, трофейного оружия, товаров, купленных у афганцев. Все это потом уплывало в «дальние края». Но о самом внезапном в армии знают всегда за сутки минимум. И немец, с моего согласия, сгрузил под мою кровать пару мешков с бутылками. Меня, естественно, сдали, но до крутой разборки дело не дошло по причине сообразительности одного из моих солдат по фамилии Лавриньков (не забыть бы его «фокусы» с моим пистолетом).

Так вот, когда по жалобе «куратора» летчиков ко мне с обыском и смехуечками явился какой-то политотдельский старлей, пока мы выясняли отношения, с чего начинать досмотр: с сейфа или с жилой части, в палатку зашел с ведром и тряпкой рядовой Лавриньков. Увалень, большой любитель поспать, здоровый, как сарай. Короче, «лицо рязанской национальности». У него были замечательно большие кисти рук. Лапы, а не кисти. А еще где-то в глубине глаз, спрятанных за мохнатыми белесыми бровями и ресницами, такая хитреца пряталась, что ой-ой!

Лавриньков как-то особенно тупо посмотрел на нас и равнодушно доложил:

– Я, это... помыть. Одилджон приказал. С хлоркой.

Я кивнул. Солдат ушел за перегородку.

Открыли сейф. «Посланец» долго вертел в руках афганский нож, я выменял его в Чардаре на две банки сгущенки у самооборонца. Но все остальное в сейфе было в норме.

Речь о водке не шла. И разборок я не боялся. Просто было жалко отдавать чужое и нужное. Заберут ведь. Лавриньков за перегородкой хлюпал тряпкой, сопел. А потом, как-то сильно загремев ведром, вышел.

Так вот, когда «посланец» заглянул под мою кровать, то там ничего не обнаружил. Мне стало смешно до истерики. Я сам нагнулся. Мокрые, грязные доски, белые комочки хлорки, старые носки. И все.

Политотдельский смущенно объяснил, что у них был «сигнал», и поплелся восвояси. Тут же нарисовался Лавриньков, снова с ведром и шваброй.

– ??!!

– Я мешки за палатку вытолкал. Там, между сеткой и палаткой, место есть. Брезент подрезал, водой полил – и они поехали. Затолкать назад? А что там?

Ночью, после отбоя, я вызвал Лавринькова и налил ему стакан водки. Он не спеша выпил, взял кусочек соленого помидора. Сказал:

– А мы знали, что там было. Одилджон все это придумал и меня послал.

Одилджон

Раскосый, симпатичный узбек с автоматом на груди – это Одилджон. Убывая, Коля Бурбыга посоветовал мне назначить Одила старшим среди солдат. Без этого нельзя. Одилджон был умен, порядочен и физически крепок. Не курил, но мог, и только с земляками под плов, выпить граммов сто водки. Меня, наверное, как нерусского по фамилии и ненавидящего армейский расизм, он признал сразу. Но самое ценное – Одил быстро освоил все типографские премудрости и строго следил за порядком.

Он был чистюля, как большинство узбеков. Среди них, если намеренно не зачмуривать человека, немного нерях. Если бы азиаты были грязны и неряшливы, то давно бы вымерли в своем благодатном климате, где микроб на микробе сидит.

У меня было какое-то смутное ощущение, что все эти азиатские юноши кожей чувствуют происходящее в Афгане и разбираются в ситуации получше офицеров. На генетическом уровне «чувствуют». Нет, я не о тяготах военной службы, это было на всех. Вот еще одно построение, не выдерживающее критики: по моему разумению, узбеку лучше всего было доверять материальную часть – машину, каптерку, запасы, вести хозяйство. Таджика нужно брать, как барометр в плаванье, на боевые, он чует, где опасность. Дагестанцы, да и все кавказцы – это «спецназ». А русские на все годились. Но чертов климат!

И еще есть особый «ум молодости» – о нем не говорят почему-то, но он есть, и он позволяет выжить, дойти до зрелых лет. Ладно, это не «Куддус-наме» – любимая моя книга советов и наставлений.

Одилджон, видя, что утро я начинаю с перекладины, предложил:

– Давайте спортзал построим.

Тут гвоздя лишнего нет, а ему спортзал! Но он построил. Короче говоря, получился борцовский ковер из сшитых плотно матрасов, обтянутых брезентом, с брезентовым же навесом. И тут выяснилось (ах, хитрый узбек!), что Одил до армии боролся на свадьбах, чем изрядно пополнял свой студенческий бюджет. И, конечно, он на открытие спортзала предложил мне помериться силами.

– В Дагестане ведь все борются, да?

Да, «сынок», все! Вес у нас был схожий. Возраст роли не играл. Мне 31, ему 19.

Он оказался стремительным, увертливым, стиль атакующий. Мы так и не выяснили – чья взяла. Взяли за правило: по три схватки в день, если время позволяло. Честно говоря, меня спасала левая стойка и вариации нехитрого, но отработанного приема – «мельница». Но он быстро изобрел противоядие. Помню, уходя от его очередного прохода в ноги, я обжег о брезент большой палец. Хорошо так содрал кожу.

Одилджон любил посылать домой фотографии с оружием в руках. При этом застегивался на все пуговицы, обязательно надевал фуражку и смотрел, чтобы на втором плане не было видно палатки или маскировочной сети. В чем дело? Все просто. Он, как и большинство узбеков-срочников, не хотел волновать своих родителей Афганом, писал в письмах, что служит в Германии. (А вот видывал я одного русского дурака, офицера, который жене переслал окровавленную рубашку: мол, гляди, сучка, как страдаю.)

Да, всякий раз одолев меня, Одил извинялся. Я этого не делал.

О моих солдатах той, «палаточной», поры – апреля—января 1981 года – я не могу сказать ни одного плохого слова. Они были трудолюбивы, уважительны, выносливы. Мы им платили заботой и уважением, с ними «по дембелю» было жаль расставаться. Отчего же в следующем году, в феврале 1982-го, когда я надрывал пупок, чтобы солдатам, тем, которых уже сам набирал в типографию, жилось хорошо, по-человечески, мне все чаще на ум приходила поговорка: «Куда солдата не целуй, у него везде жопа». Эту циничную, но меткую истину я услышал впервые от прапорщика Мишки Зёбера на польской границе. Это было в другой жизни, до Афгана. Но было правдой. Конечно, к Мишке за его фокусы стоило поворачиваться не только жопой, а местом более суровым. Но об этом времени в другой раз.

На пленке, подаренной летчиками, я обнаруживал раз за разом кадры, о которых не сразу вспоминалось. Они были в начале пленки. Ах вот оно что. Я просто подтягивал моток, отщелкивая три-четыре кадра «в воздух»... Вот огромный железный сарай – столовая, вот Махно выходит из какого-то подвала с набитым рюкзаком – продпаек получил, вот укрытая кусками жести яма, из которой торчит труба, – это дизельная штаба и управления. Быт. Мать его, не забыт.

Совет организаторам будущих походов в теплые края: входя в чужую страну, захватывайте все самое лучшее. Живите в дворцах и виллах, купайтесь в чистой воде, ешьте то, что едят богатые люди этой страны, берите их женщин. Вы, завоеватели, этого заслуживаете. В противном случае вас не поймут, перестанут уважать, будут использовать как дешевую девку и, в конце концов, выкинут, для того чтобы освободить место другому победителю. Народ любит героев!

– Вы завещательное распоряжение оформляли? – строго спросила меня накрашенная ведьма в строевой части.

– А что это такое?

В ответ через барьер мне сунули серый бумажный листок, в котором я узнал продукцию родной типографии. В листе значилась, кроме обязательных ФИО и в/з (воинское звание), личного номера и пр., графа, в которую я должен был занести собственной рукой, кому завещаю имущество в случае гибели, смерти. О, силы небесные! В Великую Отечественную так же было?

Но я заполнил. На жену и на мать. Они были далеко. Они знали, где я. Все остальное – неважно. Жена была по роду казачка, мать тоже – кубанская. Там было все в порядке с пониманием. Мать молилась, жена – ждала и смотрела за сыном. Какое завещание? Но я заполнил. Иначе денег – чеков – не дали бы.

«Акции» великого облома

Я помню, снимал для истории чеки – эти «афганские советские бабки». Дойду еще до этого кадра. А в целом с финдовольствием история такая.

Офицер в Афгане получал двойной оклад по должности (не примешивать сюда выплату по званию!), из этого двойного оклада для младших офицеров в 1981 году вычиталось, помнится, сорок пять рублей. Они обменивались на специальные чеки ВПТ (Внешпосылторга) в соотношении за один советский рубль – четыре чека. Итого что-то около ста восьмидесяти чеков. Старшие офицеры получали 220 чеков. Махно как-то вздохнул: вот бы получать, как старшие! Сорок бы тратил на мелочи, а остальное копил. Он не курил, был молод, красив, и жена ждала ребенка. Но в долг никогда не отказывал, не был жадным. Бережливым – да.

Советские деньги переводились на вкладную книжечку, даже проценты шли какие-то. А чеки ВПТ выдавались ежемесячно, но по счету дней, проведенных в Афгане. Всем одинаково. Будь ты хоть трижды героем. Точкой отсчета служил день пересечения границы, отмеченный в служебном заграничном паспорте. Если офицера или прапорщика направляли в Союз в командировку, по ранению или болезни, то все денежные льготы отменялись. Ну зачем больному деньги, скажите?

Солдатам тоже давали чеки. По семь рублей, кажется. А на ком еще экономить в нормальной армии?

У чековой системы были бумажки от одной копейки до 100 рублей. Вот не помню, были ли в то время бумажки покрупнее? Чеками расплачивались в «чекушках» и с «чекистками». Ну, «чекистки», об этом здесь коротко, так называли женщин, которые отдавались за плату осатаневшим от воздержания офицерам и солдатам пошустрее. Благослови господь этих женщин. Каждая из них достойна славы св. Магдалины. Они брали эти деньги, чтобы поддержать детей и родителей в Союзе или скопить на жилье. О них я еще буду писать. Но здесь скажу: низкий поклон им. А насчет прозвища... Так в армии остряков хватает. Вот анекдот по случаю. Офицер возвращается из Афгана, обнимает жену. Та спрашивает: «А чеки где?» – «В мешках», – говорит воин-интернационалист. «А мешки где?» – «А под глазами...»

Теперь о «чекушках». В крупных гарнизонах, но не ниже полковых, были магазины Военторга, в мелкие наезжали изредка автолавки.

Набор такого магазина был примечателен. Смесь бакалеи и ширпотреба из соцлагеря (я описываю магазины в 1981 году) и отечественные товары первой необходимости. И все это за чеки. И понемногу в одни руки, особенно прохладительные напитки, чтобы афганцам не перепродавали. Афганские дуканы (лавки, они достойны отдельного описания) были набиты нашими товарами из «чекушек» и продовольственных складов.

Что запомнилось из ассортимента.

Неплохие спортивные костюмы. Их обожали «полевые жены» начальства.

Едкий кислый сок «Донна» – с водкой о’кей.

Густой апельсиновый сок – со спиртом хорош.

«Сиси», точнее, «зизи» («Sisi»), – искусственный газированный напиток в банках. Солдаты в нем что-то растворяли на солнце и ловили от этой смеси жесткий кайф. Говорили, что полиэтилен, порезанный на мелкие кусочки. Но это бред. «Сиси» стоил копеек сорок за банку. Кстати, первую в своей жизни алюминиевую банку я увидел в Афгане. И первое кольцо с нее сдернул именно там. Вроде как ощутил причастность к загранице.

Конфеты-леденцы «Бон-бон» – все югославские.

Минералка – советская. Сгущенное молоко – без мыльного привкуса, комков и песчинок сахара, не то что на паек выдавали.

Сухая колбаса (квазисалями).

Ну и все такое: ручки, тетради, конверты. Все по советским ценам.

Но чек-то, он был, как Фантомас. Если растратил чеки государственные, плати за один – четыре рубля. Когда получаешь, то за один рубль дают четыре чека. А в Союзе за чек давали до четырех рублей. Только не в Ташкенте. Там быстро научились интернационалистов облапошивать. Для чего чек в Союзе – понятно. Он давал доступ в магазины ВПТ – младшие братья «Березки», системы валютных магазинов. Кроме того, 25% от стоимости «Волги», уплаченные в чеках, позволяли купить машину без очереди по госцене в тех же валютных магазинах или по специальному списку. Мистика, одним словом.

В конце рабочего дня все вырученные чеки надрезали ножницами посередине, выхватывая изрядный треугольничек. А затем складывали в большие конверты. Жизнь у магазинного чека была короткой. А вот те, что попадали к афганцам, гуляли долго, выполняя роль настоящих денег. Хотя таковыми не были. И когда мы ушли из Афгана, дуканщики чеками ВПТ стенки обклеивали. Ведь к 1989 году сеть валютных магазинов тихо умерла. На смену пришел доллар и рынок. Позже, в середине восьмидесятых, вводили купюры и более высокого достоинства с красной полосой и с печатями, чтобы не сдавали афганцам. А все одно – гулял по Афгану советский чек ВПТ и возвращался в Союз с афганскими товарищами. А те уж знали, как его потратить с толком и пользой для души и тела.

Вечерний чай

Стас Марзоев решил довести до ума боеготовность батальона. За боевым охранением, километрах в двух, был яр. А в том яру...

Представьте себе лощинку, усеянную останками бронетехники и автомобилей, ржавыми бочками, битым стеклом и мусором, перепаханную траншеями. Фон такой, что можно снимать итоги третьей мировой. Вот здесь и решили комбат майор Федор Кастрюлин и замполит Стас Марзоев оттачивать боевое мастерство десантников.

Проходили по железорваному лабиринту, по солярке, горящей в траншеях, со стрельбой из автоматов и подствольников, в полной экипировке, с метанием на ходу ручных гранат.

А корректировать действие огневых групп Стас придумал самым замечательным образом. У него был мегафон, и он поименно указывал на ошибки, живописал действия отдельных лиц. А бойцы, прошедшие этой тропой, потом со склона могли наблюдать за товарищами. Песня! Всему предшествовали подробные инструктажи.

Вот памятный снимок. У «СПГ-9» (станкового противотанкового гранатомета) группа голых по пояс солдат. Чистят оружие. Хороший был снимок. Да где такое могли напечатать? Полуголый советский солдат в пустыне с «базукой»?!

Я получил приглашение на такое первое занятие вечером, когда мы с майором Кислицей попивали чай. А надо сказать, многое в Афгане начиналось с хорошего чая. И у меня был такой – «Фри стар». За двадцать чеков (60 рублей – месячная зарплата моей мамы) афганцы привезли полукилограммовую красную пачку с желтой полосой и тремя зелеными звездами. Под картонной крышкой был пергамент, запечатанный круглой восковой печатью с арабской вязью. Как будто внутри сидел А. ибн Хаттаб собственной персоной (не путать с террористом). Впрочем, «афганский джинн» действительно расправил крылья благодаря этому чаю. Позже расскажу как. А пока в пиалках (приобретение Одилджона) искрится красный настой. Вокруг лампочки над снарядным ящиком мечется пурга из диковинных разноцветных насекомых. Кислица в блекло-голубом комбинезоне рассказывает истории из своей «вертолетной» жизни в Союзе, в Березовке и Рауховке (где-то под Одессой). О том, насколько близко можно летать к поверхности моря, тангаже, автомате перекоса и многом другом. Мне интересно его слушать. Он любит свое дело. И я понимаю, что все это рассказывается еще и для того, чтобы я не «пролетел» в своих заметках и очерках. Ибо летчики – народ с большим запасом юмора. «Штурман, карту!.. Еще. Так. Еще. Перебор!» И тут за масксетью голос Стаса: «Опять водку пьете?» Это такое приветствие. Теперь Стас рассказывает о предстоящих занятиях. Как-то возникает спор о том, кто сильнее: кит или слон? штурмовые вертолеты или десантники? И тут же заключается пари. Я – свидетель. Стас утверждает, что его рота успеет изготовиться и «сбить» вертолет на подлете. Кислица – обратное: «Ми-24» способен в мгновение ока размазать роту со всеми ее «средствами ПВО». А случай для проверки угрожающе подходящий. Вертолеты здесь не летают с пустыми блоками «НУРС» и без готовых к бою пушек и пулеметов, а десантура не ходит с холостыми патронами. Да и никто не ходит без оружия за боевое охранение.

Итак, условлено. Рота будет знать, что с момента пересечения боевого охранения она может быть атакована с воздуха. Именно штурмовыми вертолетами. Парой. Если бойцы успевают, заслышав, завидя на подлете опасность, изготовиться к стрельбе по воздушной цели, т. е. рассредоточиться, упасть на спину и повернуть стволы в небо, то Кислица проиграл. Если же нет, то прав «винтокрылый».

– Стас, ты только скажи им, чтобы сдуру не палили боевыми.

– Не бойся, Юра, не завалим. Дисциплина имеется, – улыбается Марзоев.

Затем внимание переключается на мое вечернее изобретение. Ну, совсем заколебали насекомые по вечерам. Вокруг лампы – метель из каких-то маленьких монстров: комаров, диковинных бабочек, полосатых жуков и бронзовых мух. Лезут в чай, погибая над паром, жужжат. Я решил изучить состав летучих отрядов. Даром, что ли, был любимым учеником у институтского зоолога – симпатичной татарки Рафики Идрисовны, которая еще запомнилась тем, что, ремонтируя удлинитель вместе со своей лаборанткой, крепко обмотала изолентой два оголенных провода вместе и потом долго удивлялась, отчего все время выбивает предохранитель в лаборатории. Ведь есть же изоляция!

Я взял у Махно, под его жалобные стоны, лист ватмана. Это был дефицит. Тюбик ПВА. Он был еще большим дефицитом, поскольку силикатный разъедал стекло съемочного экрана, и соорудил ловушку. Ватман был покрыт смесью сиропа с добавлением вишневого сока и клея и подвешен у лампочки. Через два часа на ватмане образовался такой инсектопарк!

– И вот это все вокруг нас, – заинтересованно разглядывал экран Стас, – а как они называются? Все кровь сосут?

Я напряг память на предмет жесткокрылых, чешуекрылых и прочих. Разговор был интересен моим друзьям тем, что накануне прошла по войскам очередная «секретная» информация.

Частые случаи заболевания желтухой (гепатитом) и малярией объяснялись в ней тем, что на пакистанской границе американцы устроили сеть из пятнадцати лабораторий, где выращивают зараженных кровососущих, а также чистую заразу, забрасывая ее в Афганистан. А гепатит косил по-черному. К середине лета до двадцати процентов личного состава «желтело», после чего перебрасывалось на вертолетах в СССР для лечения, точнее, в среднеазиатские республики, в глухие, полусдохшие госпитали на двадцать коек. А к концу года эта цифра кое-где доходила до сорока процентов. Желтуха – особая глава в истории афганского похода. О ней еще вспомним, товарищ.

А теперь о том, что знали о США и их «зловещей роли» воины-интернационалисты.

К примеру, если бы мы в декабре 1979-го не вошли в Афган, то в январе 1980-го там бы уже хозяйничали американцы. Еще, что моджахедов в Пакистане обучают «гегемоническим устремлениям империализма во главе с США в юго-восточном регионе».

Много лет спустя мне до истерики было смешно, что я не знал о захвате американского посольства в Кабуле и трагедии, разыгравшейся там. Было стыдно, что я считал авантюрой попытку США освободить своих граждан в Иране с помощью военной силы. А вот что шевелилось в глубине сознания смутно. Когда-то в школе и позже с садистским удовольствием читал я в наших газетах бесстрастные сообщения о том, что во Вьетнаме сбит очередной вертолет ВВС США. Долго читал о далекой войне.

Теперь настала наша очередь считать потери. Пришел наш Вьетнам? А первого живого американского военного я увидел в 1989 году, летом. Это был дирижер президентского оркестра морской пехоты США полковник Буржуа. Он приехал в гости к командующему Киевским военным округом Громову Борису Всеволодовичу. Мне же было поручено освещать визит в военной печати. Хорошее было время... И вокруг Бориса Всеволодовича еще не было плотного кольца профессиональных холуев.

«Горбатые» победили

Учение – не война. Можно побаловаться крупным планом. Трудно во время настоящей боевой работы уловить суть происходящего. Бывало, что самые хреновые моменты у меня выглядели на снимках, как пикничок с оружием наперевес. А вот на учениях – пожалуйста! И видно ведь, что противник условный, а все равно красиво. В лощину, облюбованную для учений, вышли около девяти утра. Солнце уже припекало. Точнее, не вышли, а добежали. Километров эдак пять. Я с удовольствием заметил, что один из лейтенантов, командир взвода, отстал безнадежно. Сказал Стасу:

– Вот смотри, я ведь постарше, а выносливей твоего взводного.

– Ну-ну. У тебя автомат да фотоаппарат. А на парне полный комплект, – справедливо осадил меня Марзоев.

Но видно было, что взводным он недоволен. Да и меня никто не тянул за язык. Но тут был и расчет. Марзоев как-то без воодушевления принимал мои порывы выйти с батальоном на боевые. Я понимал его. Во-первых, не все там бывает по-писаному, во-вторых, его мог смущать возраст (аж тридцать один мой год!), в-третьих, за тем, чтобы в рядах «голубых беретов» не было чужаков, зорко следило командование бригады.

Бойцы волочили с собой «СПГ-9». Труба на колесиках особого почтения с виду не вызывала. А зря! У входа в лощину, в овражке, перестроились.

– Будьте готовы к атаке с воздуха. Напоминаю, – многозначительно сказал Марзоев.

Рота втянулась в овраг, и через несколько минут мы оказались в узкой, забитой ржавым железом, изрытой долине. И тут накатил мощный гул. Только успел поднять голову, и уже мелькнули заклепки на алюминиевом брюхе «горбатого» – «Ми-24». Пара шла безумно низко и со страшной скоростью. Миг – и машины исчезли за противоположным склоном. Никто не успел опомниться.

– Ах, подлец! Так же не делают, так не летают! – проклинал Кислицу Марзоев.

Но в голосе его звучали уважительные нотки.

– Что, «воины ислама», расслабились. Вы уже трупы. Я же предупреждал!

А Кислица и его напарник решили наполнить чашу уважения до краев. Чертом-боком пара вновь вывалилась на нас и проутюжила еще раз. Здесь, правда, все успели упасть в пыль, но в небо поднялось лишь несколько стволов.

Вечером, при «разборе полетов», Стас попытался превратить конфузию в викторию: мол, что бы успел сделать Кислица за ту секунду прохода над ротой! «Сбросить и выпустить весь боекомплект», – серьезно ответил тот. И это было правдой. Какое счастье, что у афганских моджахедов не было боевой авиации. Вот бы мы попрыгали! И стал бы Афган настоящей войной... Но храни бог небо чистым над Родиной каждого человека!

Паленое мясо

В лощине нас ждал сюрприз. В траншее, от которой предстояло стартовать через железный мостик (предполагалось, что он будет объят пламенем), бойцы обнаружили труп.

Худой, длинный человек в афганской одежде, он был нещадно избит и весь истыкан пулями. Не нужно было много ума, чтобы определить. Пули всаживали в мертвого. В упор. Из автомата 5,45.

Марзоев внимательно осмотрел следы на подходе к мостику. Те, которые еще не успели затоптать.

– Разведчики ваши, дивизионные, балуются, – угрюмо проворчал Стас. – И чего смотрим? – это уже с издевкой и напускным удивлением своим бойцам. – Вот вам декорации боевые. Все. Готовиться первой группе.

На мостик, сооруженный из пупырчатой зеленой полосы аэродромного покрытия, бросили ветошь, пропитанную соляркой. Бойцы пойдут через огонь.

– Ну что, Саня, с первой группой?

– Можно.

Проскакивая через горящий мостик, краем глаза я заметил, как кипит на проваленном животе трупа банка с солярой. Главное тут – не вдохнуть горелого мяса. Неделю жрать не будешь ничего жареного. Было у меня уже такое.

А дальше пошел дикий марш по обломкам, лабиринту острых железяк, бугров и ям. Цели – ржавые бочки на противоположном склоне. Гранаты.

Вот с последним была заминка у бойцов. Опасались, чувствовалось, через огонь проходить с гранатами – а вдруг рванет. Метали в «мандраже», не разгибая, а вырывая чеку. Несколько гранат именно поэтому не взорвалось.

УЗРГМ – запал – умнейшая вещь! Если «усики» не разогнуты, то либо кольцо рвется, либо половинка чеки остается в пробое. Вот и получается «граната с заводским браком». Правда, подходить к такой, разряжать ее нужно с некоторой осторожностью.

Стасу явно не нравилось поведение огневых групп во время метания гранат. (Напомню, ничего учебного на бойцах не было. Оступись кто, поведи стволом – и пошли пули веером...) Солдаты, метнув «зеленое яйцо», останавливались, замедляли движение, явно ждали взрыва, втягивали голову в плечи, съеживались. Кое-кто прикрывал муде автоматом. Ну прямо как в училище военном курсанты, которым рекомендовалось прикрыть причинное место саперной лопатой. Смех! Но смех был горьким. Правильно в наступлении так: метнул гранату (наступательную), огонь не прекращай, рви вперед. И Стас провел урок, который я запомнил на всю жизнь.

Марзоев объявил перерыв. Собрал роту на гребне. Разрешил раздеться по пояс. Было жарко. Марзоев (атлетический торс, волосатая грудь) взял в руки гранату.

– Внимание. Все вы читали, слышали, что есть такие герои, которые собой накрывают гранату, чтобы товарищей в окопе не посекло. Это когда какой-нибудь воин бросает чеку за бруствер, а гранату под ноги себе. Не спорю, разные случаи бывают. Но если вы отпихнете ее подальше и ляжете ногами к гранате, прикроете голову руками, то, скорее всего, выживете. Запал горит 2,8—3,2 секунды. Наклон к земле у нормального человека длится гораздо быстрее. – И тут Марзоев выдернул чеку: – Показываю!

До середины строя от Стаса было метра три. Он разжал руку, раздался хлопок, сработало зажигание запала. А дальше, как в замедленном кино. Я увидел, что «жопа» запала, такой маленький кругляшок впился в плечо Стасу. Он бывает при отбросе горячим. Строй замер. А Марзоев нагнулся, поднял гранату и отшвырнул ее через голову вниз, в лощинку.

– Понятно? Главное – не паниковать.

За спиной грохнул разрыв. Слегка поморщившись, Стас отколупнул приварившийся к коже белый кругляшок.

– А теперь еще один момент. Не всегда вы метаете гранаты. Метают и в вас. Что делать сейчас – покажу! Саня, пойдем?

Мне было совершенно безразлично, куда и зачем зовет меня Стас. Я бы пошел с ним куда угодно и в любое время. Спускаясь в лощину, Марзоев пояснил:

– Найдем ямку, бросим пару гранат и ляжем к ним головами.

– А глубокая ямка? – поинтересовался я. – Это ведь у немецких гранат углы разлета были другие, а наши? Ты пробовал?

– Сейчас попробуем, – засмеялся Стас.

Он был человеком, который напрочь истреблял в окружающих робость, постыдный страх и трусость.

На гребне стояла рота десантников. А мы нашли колею глубиной сантиметров пятнадцать, встали лицом друг к другу и по команде «три» положили в нее расчекованные гранаты, одновременно упав на землю.

Не знаю, как это выглядело со стороны, но ощущений у меня было минимум. Толчок, двойной тугой удар, запах пыли и гари. Все. Пара гранат взорвалась почти одновременно в полуметре от наших голов.

(Тешу себя надеждой, что никто не станет проделывать нечто подобное на основании моего скупого описания. Не забудьте, рядом со мной был настоящий десантник! Он погиб в воздухе. А прощальным салютом полковнику Марзоеву послужил взрыв детонировавших при ударе о землю гранат от подствольника. Об этом мне рассказал полковник Борис Подопригора, своими глазами видевший гибель вертолета «Ми-8» в сентябре 2002 года над Ханкалой.)

Тренировки в лощине шли день за днем. Через неделю я с удивлением, а точнее, с тайным самодовольством обнаружил, что большинство моих пуль поражает цели. А по поводу метания гранат в какую-нибудь щель или дыру ко мне подходили за советом солдаты. Но я ничего не мог толком объяснить. Дело в том, что и стрелял, и метал гранаты и штык-нож я исключительно левой рукой. Ну такой вот уродился. И к тому же совершенно не ощущал разницы между левой и правой половиной. В строю хоть сено-солому вяжи. Ну, преувеличиваю, конечно. Поэтому учитель был из меня никакой. Если душевно расслабляюсь, так и стакан левой рукой держу. Бывало, многие обижались. Приходилось извиняться, объяснять. Просто на улице, где я вырос, была такая незатейливая игра... камушки в какую-нибудь дырку забрасывать.

Фамили чой

К майским праздникам выдали первую чековую получку. Когда раздал долги, оказалось, что весь мой потенциал составляет шестьдесят рублей. Из них тридцать ушло на разную мелочь в магазине, а на остальные я купил чаю. Мне нужен был настоящий чай.

Томная и беспощадно раскрашенная афганской косметикой «полевая жена» одного из штабных начальников, к которой я зашел не помню зачем, держала разноцветные чайные жестянки в качестве украшений. Они были запечатаны. Потом. Дома. В Союзе. А здесь, в Афгане, можно и солдатскую труху заваривать. Но я так не хотел и дал двадцать чеков совершенно незнакомому афганцу в аэропорту, чтобы он в Кундузе выбрал самый лучший чай. Только не «парфюмерный» «Седой граф», как упорно именовали «Ярл Грей» – чай, пропитанный бергамотовым маслом. Что за охота к кипятку с одеколоном? А по поводу «Седого графа» – так народ смущал мужик в белом парике, изображенный на банке. Не иначе – «граф».

Афганец не обманул. Чай оказался великолепным. Я уже упоминал, что это был «Фри стар». Никогда потом не встречал такого названия, да и чая тоже.

Перед праздниками в аэропорту на «майдане» – площади – бывало оживленно. С дальних точек подтягивались «спецы» – бородатые, загорелые мужики с цепкими глазами. Они пытались как-то пристроиться в жидкой тени в ожидании бортов на Союз. В расположение частей их не пускали. Командование ревниво следило, чтобы «советники не проникали» на территорию частей. Почему? Скорее срабатывала зависть – они получали в десять раз больше офицеров, да и потом «спецслужбы», чужой глаз! А какие там «спецслужбы» – смех один! Всех нас попросту дурили и использовали в своих целях мудрые, расчетливые афганцы. Они, якобы воюя, не взрывали мосты, ЛЭП, заводы. Напротив, обрастали добром – строили двухэтажные виллы, заводили магазины и новых жен. Главное действующее лицо в Афганистане был торговец. Коммерсант. И надо сказать, по тому времени, их нищие в принципе лавчонки завораживающе действовали на меня. Там было все для человека.

Ну ладно. Это бесконечная тема о том, как советские идеологи не учли, что с потребительским рынком мы впервые на «общенародном» уровне столкнемся в Афганистане и погрязнем в нем с таким же удовольствием, как буйвол в жаркий день в жидкой черной грязи.

Итак, проходя мимо группки таких бородачей, я услышал вежливую просьбу о том, где бы попить водички. Прозвучала она из уст широкоплечего, круглолицего «спеца». Потертые джинсы, выгоревшая майка. Меня озадачили его глаза. Умные, внимательные. Он, видимо, был старшим в этой группе.

– Да пойдемте со мной. Тут рядом.

Так я познакомился с Александром Барласовым. «Потомственным чекистом», как он себя сам называл, питерским майором из уголовного розыска. Я налил новому знакомому чаю.

– А ребята там ваши, может, они тоже попьют?

– Ну, если можно.

Вот так с группы «Кобальт» из Тулукана и началась моя дружба со «спецами». Одни привели других. И редакция постепенно превратилась в перевалочный пункт и «явочную квартиру». Меня это устраивало. Новые, нескучные люди, новые сведения. Здесь заработал основной закон разведки: информацию получает тот, кто ею делится с другим. Но я получал больше. Для чего? Хотелось понять, что на самом деле происходит вокруг. Насколько можно доверять афганцам. Спецслужбы, скрывая данные друг от друга, я имею в виду моих знакомых, не скрывали многое от меня. Я не был конкурентом по службе. И мой интерес им был понятен: журналист, корреспондент, «хабарнигар» – любитель новостей. А еще у меня была пишущая портативная машинка «Москва». На ней «спецы», уединяясь, печатали отчеты. А потом давали мне на редакционную корректуру. С грамотой у многих было неладно.

Они были нетребовательны. Помню одного подполковника милиции, он просил все время позволить лечь спать на крыше машины.

– Мечта у меня такая. Под звездами выспаться на Востоке. У нас на «точке» не особо на крышу сунешься.

Мечту свою он осуществил в полной мере. Бойцы, завидя его, без напоминания забрасывали на крышу автотипографии матрас и подушку.

Махно как-то высказал сомнение в том, что нам нужно такое количество гостей. Я помню свой ответ:

– Епископ должен быть странноприимен. И вообще – это наши люди. Вот поедешь в «глубинку», тебя там тоже примут.

Вот этого Игорю не нужно было. Ехать куда-то. Он был мудрым, хоть и молодым. А я своими боевыми походами, едва ли не по три в неделю, видимо, вытравлял какой-то несознательный страх или вину? Доказывал что-то себе? Ведь формально никто меня не заставлял. Ни в каких приказах выхода на боевые, когда они оформлялись, я не числился. И, в случае чего, оправдания мне не ждать.

О правилах проживания «спецы» были осведомлены. Два дня – гость, на третий – член коллектива. Ищи себе занятие на пользу обществу. Думай о пропитании. К солдатам не лезь, не командуй, даже стакан не проси помыть. Это было строго. Оружие положи в сейф. Во хмелю не бузи. Впрочем, еще раз скажу: народ был совестливый, по-своему интеллигентный.

Один раз на часок зашли «бородачи» особой породы – «грушники». Об одном из них мне сказали, что он внук Федора Гладкова. И тоже Федор. На вид внуку известного писателя было около сорока лет. Значит, полковник.

У меня с писателем Гладковым были отношения особые. «Огненный конь», «Цемент» и «Зеленя» я прочитал запоем, будучи еще отроком, лет в 12. Так уж случилось. У соседа Султана, в книгах покойного его отца, доцента, Гладков был представлен этими тремя произведениями. Не улыбайтесь, но в детстве мне очень нравился «Перекоп» Олеся Гончара. В возрасте сорока лет я взял в руки эту эпопею и с первых строк почувствовал такую фальшь, что просто отложил и постарался забыть о самой попытке.

Когда гости, сравнив мой чай с коньяком, уже уходили к самолету на Кабул, я улучил момент:

– Я читал и помню некоторые романы вашего деда. В детстве читал. Рано, может быть. Но помню.

«Борода» благодарно посмотрел, протянул руку:

– Спасибо. Думаю, мы еще встретимся.

Не встретились. Вскоре мне сказали, что Гладков погиб. Кажется, под Джелалабадом.

Душой всех «спецов» из «Кобальта» был Барласов. Он именовал себя потомственным питерским чекистом и рассказывал немало занятных историй. Про то, как дед его ловил немецких шпионов и диверсантов во время блокады Ленинграда, как поступали с каннибалами.

– Было и такое. Ели человечину. Приходилось и с этим разбираться.

– Ну а как с ними?

– Да просто. Поступит сигнал. Проверят. Окружают квартиру, подвал, котельную и забросают гранатами.

Барласов не пил водку. А уж вино афганское или там «шароб» – самогон из кишмиша – тем более. Желудок не позволял. Гастрит. За столом, где звенели стаканы, он ограничивался прихлебыванием из плоской металлической фляжки, в которой плескалась жидкость с важным названием – «Бурже».

Сидя в самодельном шезлонге (кусок брезента, резные рейки от упаковки «НУРС»), кстати, я окрестил это сооружение «креслом Барласова», он просвещал меня о жизни молодых оперов уголовного розыска, которые по неделям выслеживали своих подопечных, питаясь пирожками в подворотнях. Нередко попадали под огонь своих же коллег из районных отделений, поскольку операции по захвату и тогда плохо согласовывались. А то, что в конце 90-х годов стали рассказывать и показывать в фильмах про милицию, он мне поведал в начале восьмидесятых.

– Знаешь, сколько наших сидит? Специальные зоны для сотрудников есть. В общую не определишь – убьют.

От него я получил толковые уроки, как распознать слежку, как, без особых последствий, носить огнестрельное оружие, как вести себя при задержании. Его же больше интересовала химия, в частности сильные слабительные, тонизирующие, наркотики – их вид, действие. Как-то он спросил про ЛСД. Выложив все, что знал по учебникам, я услышал следующее:

– Как-то взяли мы одного из Сибири. С поезда сняли. За мужиком всего хватало. Но тут чисто! Ни оружия, ни денег. В рюкзаке только три буханки черного хлеба. Корки с одной стороны срезаны, в середине плесень зеленая, а горбушка на место опять приклеена изолентой. Вот что это? И буханки какие-то теплые.

Барласов как-то произнес поразившую меня фразу: «Добровольное признание отягощает вину и дальнейшую судьбу осужденного». На первых порах она казалась мне парадоксом, даже ерничеством. Но теперь... Кстати, еще один представитель «Кобальта», из Тулы, много рассказывая о порядках «на зоне», серьезно посоветовал:

– Попадешь в ментовскую – не колись. Ни в коем случае не колись.

С Днем Победы!

«Две радости в Афганистане: письмо и баня». Эту пошлость изрек со сцены Розенбаум в 1987 (?) году во время концерта. Дело было на летней площадке Дома офицеров 40-й армии, под Тадж-беком (более известным как «дворец Амина». Откуда у Хафизуллы – дворец в викторианском стиле?). Розенбаум, певец и уже ощутимо эстрадный философ, наверное, и сам до конца не понял абсолютно черного юмора своей словесной конструкции.

Письма, через одно, приходили с пометкой «Поступило в поврежденном виде». Изрядная часть и вообще не попадала к адресатам ни в Афган, ни в Союз.

А баня...

А вши, кишмя кишевшие в больших и малых гарнизонах? На солдатах, естественно. Ну и офицерам тоже хватало.

Баня была большой радостью, которая, как известно, доступна не всем. (Конечно, певца, дорогого гостя, упарили и пистолет на время выдали, и камуфляж. Вот и потянуло на стихи...)

А теперь о конкретной бане и о том, что в ней «спарилось» в День Победы в 1981 году. 9 мая.

Банька эта стояла между вертолетной эскадрильей и местом, которое впоследствии стало называться «файзабадская пересылка». Здесь парковались бронетранспортеры, БМП, автотехника из Файзабада, где стоял отдельный мотострелковый полк. Здесь же, на пыльном пятачке, собирались те, кто ждал оказии в Файзабад или в Союз.

Баньку держал «старший немец» – старшина ТЭЧ отдельной вертолетной эскадрильи. Меня, как заядлого парильщика, он приглашал попариться довольно часто. И через годы поклон ему за доброту душевную. Ведь к посещению чужими «своих» парилок в Афгане относились не очень приветливо. Вода – дефицит, горючка тоже денег стоит. Топилась баня авиационным керосином (РТ, кажется).

Так вот, наступило 9 мая. Утром было все чин чином. День же развернулся во всей красе. Праздновали. Тут сама дата обретала особую окраску. День же святой! Да еще в армии, да еще вдали от Отечества, хотя граница с ним была в сорока километрах. Но Отечество ассоциировалось с Москвой. А в Москве – салют. А у нас что, нет средств для салюта?

Ракетниц, автоматов и пистолетов?

Или боеприпасы на счету?

Начальство авиационное с подругами День Победы отмечало в бане. Там, в пристройке, затянутой масксетью, был и стол, и бассейн небольшой, но глубокий и чистенький. «Немец» в нем проточную систему устроил.

И вот, задолго до салюта в Москве (по признаку «кондиции»), поднялась пальба на всем аэродроме, в расположении полков, в боевом охранении. Я в это время собирался на праздник, а точнее, на вечеринку к десантникам, Марзоев пригласил. Но пришлось задержаться. Трассирующие пули «салюта» и ракеты очень уж низко шныряли. Собрал бойцов в палатку, велел лечь на пол. И не зря. В брезенте так и появилось две дырочки. Да вот еще нюанс: днем я с «немцем» выпил спирту, разведенного минералкой, а поскольку к Стасу в «теплом» виде идти не хотелось, там обещали даже танцы с дамами из летной столовой, я усиленно обливался холодной водой и... потерял голос. Смех и грех!

Но салют потихоньку иссяк. И я вышел из палатки. Возле бани толпился народ. Что случилось?

– Там начпо полка убили, – с вытянутым лицом сказал дневальный по стоянке. – Вон старшина идет. Он туда простыни относил.

«Немец» с ошалевшими глазам только и сказал:

– Пуля в голову. Ну, теперь начнется.

И началось. Но не сразу, а спустя дня три. Арестовали старшего лейтенанта Андрея (Топоркова?), техника. Парень был мне знаком. Скромный, приветливый, весь погруженный в свою работу в какой-то хитроумной лаборатории на колесах. С ним мы сошлись на почве фотографических премудростей. Его интересовала содержательная сторона: планы, сюжеты, динамика снимка, а меня – материально-техническая. У летчиков было море фотобумаги и реактивов.

Военная прокуратура «установила», что Андрей стрелял из «макарова» в направлении бани, что пуля пробила деревянный брусок стойки и попала в полковника. Брусок оторвали, вырезали часть с пулевым отверстием. Андрея судили в Кундузе, дали два года условно, лишили воинского звания. А вот в Союзе, по апелляции, дело пошло по-иному. Смехотворность «доказательств» была очевидной. К тому же брусок – пропал. Андрея оправдали, вернули звание и опять отправили в Афганистан на свое место. Гибель полковника (а при чем тут его дети?) обставили как боевую, во время стычки с душманами. И это правильно. Дети за отца не отвечают.

Да и вообще смерть и увечья в Афгане далеко не всегда были героическими. Но кому нужна эта правда? Только вот не нужно зря наворачивать героику. Все равно откроется. А так напишите: «при исполнении», и будет это правдой. А как потерял голову или ногу – это не всегда интересно. Потеряй – потом узнаешь!

– Нам герои не нужны. Нам бы от разгильдяев избавиться, – говаривал один мудрый старый воинский начальник.

Но я был молод, а он фронтовик и еврей. Я его тогда не понимал. Потом дошло. Действительно, абсолютному большинству подвигов предшествует чье-то разгильдяйство. И подвиг (смерть, страдания) становится жертвой за «того (плохого) парня».

А у десантников в тот вечер все было неплохо. Только вот примерка наручников едва не закончилась печально. Один из ротных замполитов принес трофейные «запястья» и предложил мне показать, как он их открывает ножичком. Ключей, естественно, не было. Защелкнул. А потом вся компания возилась, снимая с меня эти кольца. Давили они нещадно. Потом мы нашли общий язык с десантным доктором, накушались разбавленного спирта. И я остался ночевать на койке в санчасти. Проснулся утром от нещадного солнца. Койка-то стояла на открытом воздухе. По животу моему ползали мухи. Мухи, надо сказать, в Афгане были особые. Сильно кусались, оставляя красные зудящие цыпки. Кровососы...

Хлеб наш насущный...

Хорошо, оставшись живому и здоровому (тьфу, тьфу, постучим по дереву) после Афгана и других подобностей, сидеть в российской околостоличной глубинке и, прихлебывая крепкий чай (без малого – «купец», с лимоном и тремя кусками настоящего рафинада), вспоминать, как кормили в Афгане и чем, и поскольку.

Еда на беспутье войны – большое дело. И не пища это. И не «хлеб насущный». Больше...

В «Куддус-наме» сказано, что военные люди подобны скоту. Когда им даешь, тогда и будут есть. (См. Н. Гоголя, «Тарас Бульба». О запорожцах, которые как дети: мало дадут – съедят, много дадут – тоже съедят.) Ну, хватит, знание темы показал.

Нормы довольствия для солдат и офицеров практически не отличались от тех, что были в метрополии, пардон, в Союзе.

Но там не было такой жары и такого неустроя, в смысле приготовления пищи.

А теперь представьте себе...

Завтрак. Плюс тридцать. Железный сарай. Горячая размазня с кусками вареного свиного сала явно из пашины матерого хряка под кислым томатом.

Черствый хлеб, режущий десны, плывущее хлопьями сливочное масло, уже распавшееся на белковую и жировую фракции.

Сгущенное, свернувшееся (с мухами), молоко, разлитое в голубые пластиковые тарелочки. Каменные галеты, формой напоминающие благородное печенье «Крикет».

И горячая темная бурда, именуемая чаем. В ней, однако, был секрет. Чай этот имел особый, не чайный, но неплохой привкус. Лейтенант из разведки (ГРУ), азербайджанец, знаток и любитель чая, как и все его земляки, разводил руками: «У меня такой чай в модуле, да? Высший, а? А вот это пью и нравится. В чем дело?» Да узнали мы с ним, в чем дело. Оказывается, новую заварку просто насыпали в старую и варили до почернения. Вот и весь секрет. Есть и такой способ заварки чая. «С веничком». И есть в нем особый вкус, как в свежей макухе.

Вот такой, значит, завтрак: манная крупа, перловка, макароны, серая вермишель, свинина (ландрасы были явно импортные, капиталистические. Вот бы знали бюргеры и фермеры, куда их свининка идет).

Обед. Плюс 45. Железный сарай.

Бурда под названием борщ. (Хоть и были повара-инструкторы – женщины, но готовили все равно скверно. Других дел хватало, что ли?) Каша с кусками свиного сала, ржавовидный компот из сухофруктов. (А вокруг свежих фруктов – море. Но – табу!)

Схема была простая. Тыловики загоняли в Афган все дерьмо из внутренних округов (освежали запасы – так это называлось официально). Нормальную сгущенку и масло меняли на просроченные в торговой сети Узбекистана и Таджикистана. Зелень (уму непостижимо!) возили из Союза, хотя вокруг было море, можно за копейки у афганцев купить. Но было дело, для десантников в Кабуле из Витебска самолетом овощи возили.

Тыл и Военторг – два спрута, охватившие 40-ю армию. Половина уголовных дел за все годы афганской кампании была возбуждена против них. Но к развалу СССР именно они (тыловики и советские военные торговцы) вышли победителями. С 1993-го им можно было и не таить наворованного. Все было списано. И в Москве, Ташкенте, Душанбе, Алма-Ате эта категория обрела власть и силу. Был фундамент...

Вот, скажем, сгущенное молоко. В магазине Военторга и «чекушке» – нормальное. А на офицерский паек – «песчанистое» либо осалившееся.

За чеки сыр съедобный, а в пайке – прогорклый, протухший.

В магазине сигареты нормальные, а пайковые – покрыты плесенью.

У тыловых и военторговских уродов был свой мир. С нашим он, к счастью, не соприкасался. Разве что через еду... Каста! Брахманы, мать их...

Солдатам еще было положено по двадцать граммов сока (яблочного) в день. Бывало, забрасывали в столовые кормовые, розовые арбузы. Лука репчатого, правда, не жалели.

А свинины, импортной, было море. Да кто ж ее по жаре есть особо будет. Да еще с учетом того, что треть Ограниченного контингента состояла из мусульман. Тушенка была терпимой. Еще не успели испортить. Сухой паек тоже. Он тогда, в начале 80-х, состоял из галет (сухарей), банки тушенки, банки каши, баночки (100 граммов) сока и прочих ненужных облаток и таблеток. Каша в банках была толковая. В принципе одного сухого пайка вполне могло хватить на двое суток. Была бы вода.

Солдаты (молодняк ведь!) бегали за арбузами и дынями на афганские бахчи, за фруктами – в сады из боевого охранения или во время операций. Бегали, нарываясь на пули, мины, попадая в плен.

В столовой любой части были столы для прикомандированных (чужих). Там всегда без вопросов кормили, ну, может быть, там сыра плавленого на тарелочке не было или масла. А кашу, борщ – без вопросов. А как иначе?

Была одна, известная мне, платная столовая, вернее, кафе. Под Тадж-Беком в Кабуле. Там стоял единственный на всю 40-ю армию аппарат для изготовления мороженого.

А от столовой дивизионной у меня одно приятное воспоминание – официантка Лола. Скорее всего еврейка, красивая, большеглазая, с крутыми бедрами. Она меня, худого, видать, жалела, старалась дать что получше. А может быть, потому, что я никогда не ворчал на еду и на обслугу. Как-то хамлюга капитан из штабных громко спросил за обедом: «Лола, ты зачем в Афганистан приехала?» В наступившей мудацкой тишине прозвучал грудной, с легкой хрипотцой голос: «А ты не знаешь? Денег заработать». Съел, сука штабная!

Но не ходить же в столовую по жаре, и каждый питался, как мог. Я, к примеру, научился солить свинину в ящиках из-под гранат. Побольше чеснока, перца, потуже забить, и через три дня «бастурма» готова. А еще выменивал сухие пайки. Банка гречневой каши, зеленый чай – и можно до вечера не думать о еде. А вечером бог друзей пошлет!

Коробки сухого пайка были хлипкие, разваливались на глазах. Этим пользовались прапора на складах, подменяя рисовую и гречневую кашу на перловку. На операции, длительные выходы сухпай, как правило, брали «навалом», коробки выбрасывали, а банки и прочее складывали в вещмешки. Такого «кашеносца» всегда можно было узнать по бугристому мешку за спиной. Горошину поливитаминную съедали, а вот таблеткой «пантацида» – обеззараживающего средства для воды, на моей памяти, никто не пользовался. Воду предпочитали иметь свою, проверенную, во флягах и резиновых заплечных емкостях (шел такой водонос, с ранцем и трубкой с краником-пробкой), или кипятить ту, что набирали в местных источниках. Сыр в банках, его тоже иногда выдавали офицерам, на полевые выходы не брали. Вроде не очень соленый, но вызывал жажду. Главное, по жаре пить поменьше. Хорошо утром – чаю, и потом терпеть до обеда. А еще лучше у арычка или хауза, среди зелени, пить чай из пиалок и лениво жевать афганский шашлычок, мелкие кусочки свежего, сочного мяса, пересыпанные незлым черным перцем. Но такое счастье выпадало редко.

Дыни, арбузы, виноград, которые «конфисковали» на афганских бахчах и виноградниках, были всегда водянистыми или кислыми. Не вовремя воровали.

Остался в памяти случай. Выходили из разбомбленного кишлака. Никакой банды там и в помине не было. А вот в жопу нам, за все наши подвиги, могли и пальнуть местные дехкане-самооборонцы.

Уходили, озираясь, по узенькой насыпи – разделу рисовых чек. Короче, представляли идеальную мишень. За мной была только замыкающая группа: пулеметчик с ручным пулеметом Калашникова, снайпер и два автоматчика. Повернув голову, я увидел вдруг, что не оружие у них в руках, а дыни, большие серо-зеленые дыни под мышками. По парочке. Какой уж тут арьергард! Ступил в воду, пропустил гребаную охрану вперед и сам пошел в замыкании. Кстати, с той самой операции у меня сохранилась фотография. Я стою на краю виноградника, в руках полуметровая, мощная кисть винограда. Худой, сожженный солнцем старлей, вид какой-то иконный, как у Иоанна Крестителя. Отчетливо видны десантные эмблемы на куртке. Виноград я держу обеими руками. Автомат висит за спиной.

Ну вот, чтобы закончить тему, вспомню, что мы знали об афганской еде. Их сарбозы (солдаты) имели сухой паек болгарского производства (как и форму, и ботинки, и прочее из стран СЭВ, кроме СССР. Это была такая нагрузка в счет интердолга). Утром афганский солдат ел свежее мясо, кекс, бананы. В обед ему тоже готовили из свежатины. Они не хотели есть мясо животных, забитых не по их правилам, не по их вере и традиции, хранящееся в холодильнике. Афганские провиантмейстеры просто имели деньги и покупали все свежее. А на операциях, длительных, гнали с собой отарки овец. И специально выделяли для этого солдат. И еще: у моджахедов попадалась в сумках ореховая паста в тюбиках. Скорее всего американского производства. С ней проделывали такую шуточку: давали человеку поесть, а потом к обеду ему не хотелось садиться за стол – он был сыт. К чести афганской, их партизаны не травили колодцы, не травили еду. Этого не было.

Да, об этой фотографии. Она осталась у Сергея Белогурова. Сережа держал ее дома, на рабочем столе, под стеклом. И, бывало, приговаривал, глядя на «библейский» снимок во время наших встреч: «Зачем ты пришел в чужую страну, воин?» Видно, была такая мысль в снимке. Может быть, он и сейчас лежит там же, на столе в московской квартире его родителей. Сам же Сергей погиб в Косове в 2000 году, летом. Его убили свои. Десантники-миротворцы, скорее всего. Сергей был резок в оценках. Имел смелость подлеца назвать подлецом. Избили до полусмерти. И долго «не видели причины» отправлять в госпиталь доктора исторических наук, полковника, прошедшего Афган, Баку, Таджикистан. Я помню о тебе, Сергей. Но мы ведь встретились в 1986-м, осенью, в Кабуле. А теперь весна 1981-го. И вот где была сделана эта фотография...

Пянджский анабасис

Затеялась совместная крупная операция по «зачистке» сельской местности от душманов северо-западнее Кундуза. Там, отделенные полосой пустыни, прижимались к Пянджу, к речушкам, впадавшим в пограничную реку, несколько узбекских кишлаков. Вообще этот край, по замыслу афганских и советских провинциальных стратегов, пора было пошерстить. Дело в том, что моджахеды уже (в отместку за бомбоштурмовые удары и всевозможные «реализации разведданных», а также набеги) обстреливали заставы на советском берегу и, неслыханная дерзость, накрыли весьма успешно реактивными снарядами пограничный отряд в поселке Нижний Пяндж. Об этом, конечно, советские газеты молчали, как и о том, что советские пограничники уже в 1980 году стояли в массовом числе на афганской стороне, защищая южные рубежи. Тогда, в 1981 году, кстати, появился термин – «нежное южное подбрюшье», в которое могли вонзить нож. Кошмар какой-то! Нож в подбрюшье великой страны, в муде то есть! О, коварный Восток... Но если нет других объяснений, то и это проходило.

Я мог уйти на операцию со своими. С разведбатом или со взводом лейтенанта Наби Акрамова. Он уже в ту пору выделялся своей дерзостью и удачливостью. (О нем еще не раз вспомню.) Мог прокатиться неоднократно с вертолетчиками или, на худой конец, после «установления контроля» выехать в очередной вояж с боевым агитационно-пропагандистским отрядом. Но я выбрал десантников.

Стас Марзоев, не вдаваясь в подробности, обрисовал мне замысел действий десантников, а для дела был отряжен именно батальон майора Федора Кастрюлина, где Стас числился замполитом, а был, по сути, заместителем по боевым действиям!

– Почему мы бьем по хвостам? Связываемся с афганцами – уже утечка. Поднимаемся на вертолетах – курс определен. Видел дымки? Сигналят. Вышли на технике – за пять километров слышно. А вот смотри: вот сюда нас выбросят. Уйдем на глазах их разведки в пустыню, километров на пятнадцать. Оторвемся. Пересидим до ночи. А потом вот сюда. Дело только в скорости. Успеть до рассвета. И тогда либо они на острова уйдут, а это ловушка, либо к границе прижмутся, к реке, там их тоже можно достать. Как?

– Хорошо. А что, в этих кишлаках действительно есть «духи»?

– Афганцы клянутся, что есть. Они подойдут на технике вот сюда, когда мы свое дело закончим. И не будут мешать. А время мы им не указываем. Движение по нашему сигналу...

Я приступил к спешным сборам. Во-первых, пришлось маскироваться под десантника. Петлицы, эмблемы и «тельник» – полосатую майку мне любезно предоставил Стас. Командир хозвзвода из батальона Кастрюлина без особых сожалений выделил РД – ранец десантный – вещь очень толковую и просто необходимую. Все остальное у меня было свое. В том числе и хорошие, разношенные чешские ботинки. На обувь следовало обратить особое внимание, как я понял, «анабасис» обещал быть пешим.

Автомат, пистолет, четыре рожка (пятый пристегнут), две обоймы для «ПМ», две гранаты «РГД», граната «Ф-1», две ракеты сигнальные, дым красный, штык-нож – оружие и боеприпасы. Фотоаппарат, пять пленок, ножницы, блокнот, ручки шариковые, простой карандаш – это профессиональное.

Очки-консервы, кусок легкой прозрачной ткани, моточек парашютной стропы, нитки, иголки – этому жизнь научила.

Индивидуальная аптечка (плюс еще два тюбика промедола), индивидуальный перевязочный пакет, пузырек со спиртом (граммов 50), эластичный бинт и жгут, синтомициновая мазь – чем черт не шутит! И кусочек «черняшки» – опия-сырца, небольшой, с вишенку размером шарик...

Фляга, три банки каши, две банки тушенки, пачка галет. Голодным не останусь. У ребят еда, конечно, найдется, но на халяву идти неприлично. Еще пачку чая индийского (он продавался в «чекушках») и пачку сахара – это я отдам на первом же ночном привале, когда вскипятят чай.

Носки х/б – две пары, полотенце. Все.

Мне не нести мины, пулеметы, патроны. А с этим весом, думалось, не отстану от тренированной десантуры. Так оно и было, но я понимал, что в отличие от солдат иду налегке. Правда, им было по восемнадцать-девятнадцать, но кой черт войне разница, сколько тебе лет. Вышел в поле – живи как свинья! Но все же в тридцать один год я для них уже был «старый».

К вечеру выяснилось, что вертолетов не будет. Погода не позволяет. Но дело было не в погоде. Кислица внес ясность. В том районе, куда предполагалось десантироваться посадочным способом, недавно засекли зенитно-пулеметную установку. И решили не рисковать. Так было. (Иногда даже раненые погибали от потери крови, а вертолетам не давали «добро» на эвакуацию из штаба ВВС армии. Позывной – «Помпа», прошу запомнить. Это к тому, что в мемуарной литературе по Афгану описывается случай, когда командующий 40-й армией, спасая раненого зампотыла, с помощью весомых угроз и суровых посулов все же сумел вызвать вертолет в район боевых действий. Но ведь это был Борис Громов!) Наверное, с точки зрения военной это было правильно. Но в мозги советских людей был вбит миф о всемогуществе и всепогодности советской военной авиации. Реальный же подход усиливал шизоидность, и без того расцветающую на почве подобных войн, когда во всем мире – мир, а ты в окопном дерьме.

С рассвета на бронетранспортерах рота вышла по направлению к Чардаре и, проскочив еще километров пятнадцать по грунтовке, была высажена на краю уходящего к горизонту такыра – чешуйчатой глинистой пустыни. Это хорошо. По такыру легче идти, чем по песку.

Час движения, десять-пятнадцать минут отдыха. И так, в жару, около шести часов подряд. По карте мы прошли около двадцати километров. На деле гораздо больше. Слава богу, встретились на пути оплывшие глинобитные стены, заросли узловатых кустов, хоть какая-то тень. Марзоев решил пересидеть здесь до темноты.

– Стемнеет, сделаем «ход конем», вот сюда. Это еще километров шесть, – показал он на зеленую полоску на «двухкилометровке».

Расположились. Выставили посты. Хорошо, что я взял с собой кусок брезента. Это по примеру Стаса. На брезенте можно было растянуться, не боясь членистоногих обитателей пустыни. По секрету скажу, что я еще натер брезент куском свежей бараньей шкуры. В то, что овечий жиропот отгоняет фаланг и скорпионов, я верил. Видел сам, как оголодавшие за зиму овцы пожирают жуков вместе с травой, особенно во время весеннего окота.

Я считал лишним вникать в географию «анабасиса». Десантура завела, она же вытащит. Но все же глянул на карту. Мы находились на краю степи Чоли-абдан, между кишлаками Аскалон и Янгарык. Последний и был целью нашей операции. Отсюда, по утверждению наводчиков, душманы начинали свой путь к Пянджу. И там, где река Кундуз впадала в Пяндж, переправлялись на советскую сторону. Тогда это казалась нам верхом дерзости. Я думал, что «духи» просто отсиживаются на пянджских островах, заросших камышом. И лишь позже, через двенадцать лет, когда судьба заставила до последней черточки изучать карту этих мест, но уже со стороны Таджикистана, я понял: эти острова – выход в таджикский Эдем – заповедник Тигровая балка. Кто, сколько, что и зачем есть в этих зарослях – лучше вопросов не задавать. Тигровая балка всегда была в дымке тайны, и чужим там делать нечего. Разве что на бронетранспортерах да большой вооруженной компанией рыбы поглушить. И то с оглядкой. Не мелькнул ли за кустами чернобородый молодец... А рыба в этом месте – полутораметровые толстолобики и белые амуры – не редкость. Да и сомы-гиганты тоже. Последним было от чего жиреть. Если есть река, то ни к чему хоронить врага. Сам уплывет. (Но это я уже вспоминаю гражданскую войну в Таджикистане. Это двенадцать лет спустя.)

Ночь в пустыне накатывает сразу. Поэтому, только солнце село, Марзоев приказал развести пару свежих костерков и, когда блеснула первая звезда, дал команду скрытно начать выдвижение. Костерки могли отвлечь внимание «духовских» соглядатаев, если таковые были. А мы, пройдя на север еще три километра, вышли на грунтовую дорогу, пересекли ее, залегли вкруговую в какой-то широкой сухой канаве. Около часу ночи по дороге прошли две грузовые «Тойоты». Но еще когда издали послышался звук моторов, Марзоев предупредил: «Не трогать. Не вскрываться. Возможно, разведка».

– Далеко не уйдут. Сзади нас, у Аскалона, афганские сарбозы на дороге. Увидят, так повернут. Вот тут и нам можно начинать.

– Стас, да ведь у них свои дороги в степи.

– Нет. Перед нами река, сзади пустыня. Дорога здесь одна.

Он не ошибся. Разве что «духи» оказались тоже не лыком шиты. Они вернулись назад к рассвету, когда мы форсированным маршем подходили к крайним мазанкам Янгарыка. Вот тут нас ждал облом. Машины проскочили по дороге, афганцы, увидев нас, побросали свои тачки и кинулись в кишлак. Оружия у них не было. А мы уперлись в арык метра в три шириной. И пошли прыжки. Кто удачно, кто в воду, кто по колено в грязь. Это у кого какой вес был за плечами. Мне все же было полегче. Всю провизию я, не без умысла, сбросил в общий котел еще на привале. Этот закон был усвоен сразу – чем меньше веса, тем лучше.

– Форсирование водной преграды по воздуху, – съязвил Стас, видя, как из арыка, по колено в грязи, выбирается один из взводных.

За арыком – развалившийся дувал. Присели, огляделись. Как идти, как досматривать, вызывать подмогу в случае чего – все это было условлено заранее. Я присоединился к группе высокого, крепкого старшего лейтенанта. С ним было пять или шесть разведчиков. Накачанные, увешанные оружием.

Кишлак встретил нас тишиной. Такой, какая бывает только в глухих деревнях по утрам. Первым на нашем пути оказался весьма приличный по местным меркам дом, с высоким дувалом и двустворчатыми воротами. По вытоптанной земле, усеянной сухим конским и верблюжьим навозом у ворот, я понял, что мы вышли к постоялому двору (мехмонхоне) – сельской гостинице.

Прижались к дувалу по обеим сторонам ворот. Офицер-десантник кивнул одному из разведчиков, тот с силой ударил плечом в створку, отскочил. «Сезам» отворился. Никто и не думал оказывать нам сопротивление. Но случись тут резкий звук, мельтешение, поднялась бы пальба, полетели бы гранаты.

Вместо «кровожадных душманов с ножами в зубах» (была такая обложка на популярной брошюре о врагах Апрельской революции) нас печально и гордо оглядели лежащие во дворе верблюды. По бокам «кораблей пустыни» бугрились полосатые тюки.

А в доме ни души. На первом этаже, в большой комнате, – лавки, столик. А на нем чайник, еще теплый, куски лепешек, пиалки, изюм. Ушли хозяева и чай не допили.

Меня заинтересовала дощатая дверца под лестницей. То ли каморка за ней, то ли вход в подвал. Стволом толкнул дверь и осторожно шагнул в полумрак. А дальше случилось то, что случается с дураками. Дверца захлопнулась с ехидным скрипом. Не успел повернуться, как она вдруг слетела с петель от мощного удара и в бок мне уперся, очень чувствительно, ствол РПК.

– Я же мог вас в решето, товарищ старший лейтенант, – выговаривал мне через секунду бледный сержант, – я слышу, дверь скрипнула, а ведь туда никто не заходил. Я же мог через дверь.

Вот так. И позже, уже учась на чужих, нередко трагических ошибках, я сделал вывод: в бою, в боевой ситуации пусть твой сосед видит и знает, где ты есть. Отошел – предупреди. А то ведь влепят по полной программе свои же. Так бывало. И в Афгане, и позже, в Чечне. И, к сожалению, с опытными людьми. Особенно ночью. И пароль не поможет. Лучше предупредить: «Ваня, я вот за тем бугром поссу».

На втором этаже, в «чистой половине», опять же в большой комнате, – паласы, лавки, низкий столик. А на нем красуется «Шарп». Роскошь для нас невиданная. Двухкассетный, большой, как чемодан. Засомневались десантники: забрать? А может быть, ловушка? Заминировали?

Я понял, что своим присутствием мешаю решению важной проблемы. Сразу скажу: на операциях чужого не брал. «Западло». Но и морали не читал бойцам. У каждого свой «божий страх» в душе, свои убеждения. И формируются они не в бою (здесь вообще ни хрена не формируется, а, скорее, трещит по швам), а в теплых мамкиных руках, при любящем отце.

Промышляя в домах на «зачистках» и «реализациях», наши солдаты повторяли то, что видели на примере своих командиров. Брал офицер-прапорщик – брал солдат. А потом офицер мог еще и посоветовать, что брать. Ну, скажем, для хозяйства в части. Бедно ведь жила армия. А афганские солдаты брали все, что под руку подвернется! Ну, у них грабеж мирного населения за грех не считался. Потом ведь и мы привыкли, а к Чечне так это традицией стало. И ничего...

Во дворе тем временем шла проверка тюков. В них, безжалостно распоротых, не оказалось ничего, кроме фисташек. А бойцы, к ним присоединилась еще одна группа, усиленно искали оружие. Переворачивали все вверх дном в этом уютном дворике.

– Не будет здесь оружия. Не там ищете. Смотрите под крышей.

Двое десантников вняли моему совету и очень скоро обнаружили старый штык-нож от немецкой винтовки и парочку крестьянских ножей со сточенными на нет лезвиями.

– А откуда вы знаете, что здесь ножи могут быть?

– Ребята, все деревенские дома одинаковы. Мужик в Рязани тоже нож под стреху сарая прячет.

Тут в дальнем углу наметилось оживление. Кто-то опрокинул большой медный кувшин и, услышав звяканье, вытряс его содержимое. Бусы из лазурита, старое монисто, монетки с припаянными ушками.

– А что это?

– Ну где женщины свое богатство прячут? В кастрюлях да ведрах. Так и здесь. Оставьте это. Ценности не имеет. Бирюза или лазурит скорее. А монетки они в косы вплетают... Девичьи «секреты».

Зеленая ракета, косо прочертившая небо, – сигнал к выходу на западную сторону кишлака. И сигнал афганцам, чтобы двигались к нам. По кривым закоулкам мы быстро вышли к дувалу, за которым уже собиралась рота. И тут же состоялся короткий военный совет: что делать с «Тойотами»? С собой не утащишь – афганцы протест задвинут, а если даже и не «международный конфликт», то свое начальство отберет. Решили сжечь, чтобы не возили «духов» по ночам. Ведь выяснилось, что в машинах у них вповалку лежала кишлачная молодежь. А крестьяне как смерти боялись призыва в «народную» армию сизо-красноносого алкаша Бабрака Кармаля. А мы, выходит, этому рекрутскому набору помогали...

Бойцы вырвали по куску поролона из сидений, прострелили баки и, пропитав соляркой (дизельные были «Тойоты»), подожгли. Огонь разгорался нехотя. Но чем дальше мы уходили из кишлака, тем выше поднимался в небо черный столб дыма.

А народ кишлачный – старики и старухи с детьми – прятался в винограднике. Мы не стали туда заходить. Оставили это дело афганским воинам. Там сразу поднялся гвалт и вой. Вот на краю этого чужого виноградника я и сфотографировался с огромной кистью еще зеленого винограда. На обратном пути в левом ботинке вылез гвоздь. И забить его нечем. Отстал, вывернул запал из «Ф-1» и, уповая на твердость чугунного корпуса, площадкой на верхушке «лимонки» сточил проклятый гвоздь. И все же, несмотря на хорошую обувь, на обратном пути натер ногу. Правую. Почему помню? Ну как тут не запомнить! Небольшая потертость чуть не стала роковой.

Винт и крыло-II

Я как-то оставил в забвении своих друзей летчиков. Честно говоря, дружил я с одним – замполитом эскадрильи майором Юрием Кислицей. И благодаря ему мое появление в эскадрилье не вызывало вопросов.

Летчики жили в подвале кундузского аэропорта. В длинной, узкой бетонной щели с крохотными окошками у самого потолка стояли почти впритык солдатские койки. Вентиляции или кондиционирования не предусматривалось. Это была ночлежка. Техники и солдаты размещались в палатках, но уже в мае начали строить себе глинобитную казарму.

Чем занимались вертолетчики, в смысле боевого применения? Перевозили в указанные районы группы десантников и пехотинцев и вытаскивали их оттуда по окончании задания или когда становилось совсем плохо. Осуществляли целенаправленно или попутно связь между небольшими гарнизонами. Забирали на точках больных, раненых. Бомбили и обстреливали. Сопровождали или прикрывали, по необходимости, колонны армейской техники. Вооружение «Ми-8» и «Ми-24» было штатным. Пушки авиационные в гондолах, пулеметы курсовые, подвесные системы («блоки») «НУРС», авиационные фугасные осколочные бомбы «ФАБ» весом от 250 до 500 кг, изредка подвешивались «ПТУРСы». Летчики имели автоматы и пистолеты, тем же были вооружены и техники.

В казарме-подвале я обратил внимание на какую-то болезненную сентиментальность этих, постоянно рискующих жизнью людей – почти у каждого изголовья кровати на стене были развешаны семейные фотографии, талисманчики, письма и рисунки детей. Иконки тоже. Видать, не только в окопах нет атеистов!

Меньше других, и это было заметно, летчики разбирались в тонкостях афганской жизни. Им категорически был запрещен выезд в город, по любому поводу. А если уж перепадало такое счастье, то нужно было маскироваться, снимать голубой комбинезон, сетчатые тапочки или черные туфли с дырочками. Особисты постоянно культивировали легенду о том, что «духи» мечтают изловить живого вертолетчика. Впрочем, почему легенда? При отсутствии у моджахедов зачатков ПВО удары с воздуха не уступали по силе и точности артобстрелам из тяжелых орудий, с долговременных позиций. Как с такого «шурави» шкуру не снять?

Меня вывозили раз сорок на выполнение боевых заданий. Я снимал, писал какие-то пресные заметки. Но главное – видел.

Снимки такие: квадратики полей, извилины ручьев и арыков, крыши мазанок. Аэрофотосъемка, в общем. Но порой эти снимки шли в дело. Облет района до удара, после удара, все фиксировал «ФЭД». А видел потому, что летали на малых высотах (не было еще в провинции Кундуз «Стингеров»), видел много чего такого, что лучше бы и не видеть.

Вот на склоне холма распластались четыре афганца. «Ми-24» заходит на них. Люди смешно разбрасывают мешки и ложатся лицом к небу, показывая всем видом, что у них нет оружия. Но что они делают на этом холме? С шипением уходят «НУРСы». Нет, не прицельно. Как повезет.

Вот бреющий полет над кишлаком. А нас уже ждут. На крышах постелены красные паласы. На них лежат женщины и дети. Опять же лицом к родному небу. Но если цель (дом, селение) надо «обработать», то эта демонстрация лояльности и покорности не в счет.

(Задумывался: а если нас под бомбы? Ведь нас никто, с 1945 года, не бомбил. Мы не знали страха перед небом. И ненависти к тем, кто несет с неба смерть, у нас не было. А это, наверное, великая ненависть. У афганцев она была. А летчики, как боги. Они не задумывались, что там было на земле после бомбежки. По крайней мере, я не слышал таких разговоров. И об отказах от выполнения заданий тоже не слышал. Но вот видеть, «изучать» итоги налетов мне приходилось не раз.)

Рассказывали, как будто произошедшую рядом, историю, которую я встречал позже по всему Афгану.

Взяли на борт наводчика-афганца. Должен показать дом, где душманы сидят. Подлетают к кишлаку. Афганец-иуда зашевелился, оживился, тычет пальцем. Его жестами (места для переводчика в кабине не хватило, естественно) спрашивают: мол, здесь? Он радостно кивает. Пошли вниз, на строение – бомбы, потом по второму кругу «НУРСы», из пулеметов добавили. Афганец бьется, кричит. Дали по роже, вытолкали в салон под присмотр техника. По прилете оказалось: это он свой дом увидел и на радостях показал.

Мне объяснили, что взрыватели у авиабомб, применяемых здесь, после удара о землю срабатывают через четырнадцать секунд. Поэтому после сброса бомбовой нагрузки вертолет круто отворачивал от места сброса и на большой скорости уходил от места сброса бомбы, набирая высоту. Но все равно ударная волна успевала изрядно тряхнуть вертолет.

«Над целью были. Тут вижу, женщина бежит. Я кричу: «Стой, женщина там!» А мне: «Уже пошла». Ну, было у нее четырнадцать секунд». Это по памяти привожу рассказ летчика.

Бомбили метров со ста. Эскадрилья вообще вся летала, прижимаясь к земле. Точность укладки бомб была высочайшей. На моих глазах 250-килограммовую чушку уложили в центр дворика. Отвернули. Глухой удар. Облет. Дом слегка покосился, дувал как стоял, так и стоит. Во дворе идеально круглая воронка, похожая на пруд, со свежей землей по брустверу. И по краю этого «пруда», по кругу, бегает обезумевший ишак.

Сырая, местами болотистая почва часто принимает в себя бомбы достаточно глубоко. Немало «ФАБов» не взрывалось. Говорят, афганцы потом выплавляли из них ВВ. Может быть. Корпус авиабомбы, подвешенный к дереву, я видел всего один раз. Но он не был закопчен. Да и зачем было афганцам рисковать? У моджахедов хватало боеприпасов и оружия. У них не было боевой авиации. Тогда бы дело развернулось по-другому. И можно было бы сказать: «Я был на настоящей войне». Об этом могут сказать американцы. У социалистического Вьетнама была авиация (советская, разумеется). Пусть даже не столь многочисленная и многоцелевая, как у американцев. Но была.

Признаюсь: участвовал в борьбе с партизанами на их родной земле. При этом был лучше вооружен. Не имел определенных знаков различия (даже ручкой шариковой звездочки не рисовал, поскольку чаще надевал куртку, сделанную из пятнистого саперного комбинезона), получал больше, чем мой коллега в метрополии, не имел при себе документов, удостоверяющих законность пребывания в чужой стране, и т. д.

Наемник – вот как это называется.

Офицерский корпус Ограниченного контингента советских войск в Афганистане обладал рядом признаков военного наемничества.

А как вы еще хотите вести дела на Востоке?

Кстати, когда запахло жареным (и Международным судом в Гааге), то и втихую раскапывали места самочинных расстрелов, уничтожая останки, и усиленно собирали свидетельства о добром отношении к населению – строительстве дорог, школ и мечетей!).

Комедия! Лучших грунтовых дорог, пока мы их не изорвали гусеницами танков, чем в Афгане, я не видел. Они жили чисто, красиво и правильно.

По-своему.

А мы выплескивали нашу злость и страх.

Сублимация, мать ее!

Очень хотелось разъе... своих мудозвонов, а они умело направляли потоки народной злости...

Винт и крыло-III

Больше месяца, день за днем, по утрам, рано, часов в шесть, пока не пригрело солнце, я садился в вертолет. Вылетов было по два, а то и по три. Кислица будил меня ни свет ни заря. Он приходил с полотенцем и «мыльно-рыльными» принадлежностями. Воды в эскадрилье часто не было. А у меня на сосне висел умывальник с теплой водой. Бойцы грели по утрам. В эскадрилье и воды не бывало по утрам.

Как-то я обратил внимание на маркировку бомб. Оказалось, что часть боеприпасов маркирована еще 1947 годом. А вот в 1988 году в Кабуле я уже видел только выпуск 80-х годов. «Освежили» запасы?

Все эти полеты, в радиусе 200—300 км, слились в один. Так, выхватывает память куски. Но они неинтересны для описания. Вот запомнилось, как пришел в эскадрилью новый командир – полковник (или тогда еще подполковник) Зельняков. Худой, жилистый, с глубокими, мутными глазами. Он не захотел ночевать в части, которую принимал. Тут были свои нюансы. И Кислица привел его на постой в редакцию. Я отнесся к Евгению Ивановичу с должным уважением. Впрочем, он его внушал одним даже видом. Это был – боец. Воин. Природный. Я знал, Зельняков до прибытия в Кундуз был летчиком-инспектором в 40-й армии. А тут – отдельная эскадрилья? Но к чему мне вникать? Зельняков переночевал у меня два или три раза. А потом взял бразды правления в ОВЭ. Кличку ему дали суровую – Череп. Вскоре Зельнякову присвоили звание Героя Советского Союза. И вот, как рассказывал Кислица, после поздравлений он выступил с такой речью перед офицерами и прапорщиками: «Я требовал от вас немало по службе. Теперь хер у меня стал толще и е..ть я вас буду больше». Верить или не верить, но так, правда, со смехом, пересказал Кислица. При Зельнякове Кундузская ОВЭ стала образцовой частью.

В один из вылетов, может быть, крайний (я стал морально уставать от ранних подъемов, да и другие обязанности никто не снимал), с Зельняковым произошло вот что. Его «двадцатьчетверка», я это хорошо видел, поскольку Кислица шел ведомым, резко пошла вниз, странно покачиваясь. Ох, не место было для посадок! Внизу – шоссе, кишлачок по обеим сторонам дороги, рощицы, кусты. А еще за кишлаком горит «труба». Потому и вылетели, что в очередной раз поступил доклад о диверсии на трубопроводе. По нему из Хайратона качали керосин, соляру и прочие ГСМ для 40-й армии.

Вертолет командира плюхнулся на шоссе. Кислица что-то орал, дублируя доклады, а потом приземлился позади командирской машины. Вторая пара стала кружить над нами, обстреливая местность на всякий случай. А какой тут случай? Бери и бей из любой мазанки. Беззащитен вертолет на земле.

Техник выскочил с автоматом, залег у обочины. Я поступил так же. Изобразил прикрытие справа. В воздухе летали какие-то цветные тряпки, планировали джинсы. Мы сели чуть ли не на голову придорожному торговцу. Бедный дуканщик телом закрыл остатки товара, разметаемого струями воздуха. Движки не отключали ни Зельняков, ни Кислица.

Через двадцать минут на шоссе, впереди вертолета командира, сел еще один «Ми-24». Оттуда высыпали техники с чемоданчиками и трубками. А Кислица подал мне знак вернуться в салон. Мы поднялись и резко ушли в сторону Пянджа. Через минуты три сели на примитивной площадке: пыльный пятачок, обозначенный кляксами извести и галькой. К вертолету бежали человек восемь в пятнистых комбинезонах. Быстро погрузились и вновь на шоссе. Я успел заметить, что в ту сторону, откуда мы прилетели на полной скорости, пошли два бронетранспортера с какой-то непривычно свежей, пятнистой окраской.

Бойцы в салоне молчали, видно, был народ организованный. Славяне. В отвороте комбинезона у одного из них я вдруг увидел край малинового (!) погона. Внутренние войска? Откуда? Мы же речку не пересекали! Я приблизил губы к уху бойца: «Откуда ВВ? Вы из Союза?»

Но тот сделал непонимающее лицо и промолчал. Да и я больше не спрашивал. В Афгане немало чудес было. Бойцы после приземления быстро рассыпались вокруг вертолета Зельнякова. А Кислице, видимо, поступила команда прикрывать с воздуха. Там уже и так была целая «карусель». А у Зельнякова в машине перебило какой-то важный узел гидропривода. Но все обошлось. Техники ликвидировали повреждение. От души отлегло, поскольку на шоссе выскочили те самые бронетранспортеры. Кислица, повернувшись на секунду ко мне, поднял большой палец. Мы возвращались в Кундуз. Высота была небольшой, и я отчетливо видел, как возле одного из бронетранспортеров стоял офицер в фуражке с зеленым верхом. Бред какой-то! То погоны малиновые, то фуражки зеленые. Но действительность оказалась куда фантастичней. Вскоре я познакомился с советскими пограничниками в Афганистане.

Тутти-фрутти

Разные разности. Военно-афганские, разумеется. Вот, к примеру, тара от боеприпасов. Это была своеобразная «валюта».

Бомбы упаковывались в решетчатые контейнеры из сосновых, добротных брусков сечением 5 x 5 см (может, чуть меньше). Это были готовые стойки, материал для многих нужных вещей. То ли палатку укрепить, заборчик натянуть из масксети, раму связать, дверь собрать.

Особым спросом пользовались упаковки из-под снарядов «БМ-21» – «Град». Отличные сосновые шпунтованные доски. Немного усердия, отвертка – и вот у тебя есть доски. А значит, есть возможность улучшить свой быт.

Меньшей популярностью пользовались ящики от танковых снарядов. Доски были короче. Но из них можно было строить жилье. Набивали сырой глиной – вот и блок. А потом складывали уютные домишки. Один экипаж построил себе такое жилье за взлетной полосой, в бурьяне. Умные ребята. Они одновременно совместили под одной крышей баню, спальню и сральню. Жалко, через месяц сгорела их баня. На пепелище осталась только груда покрасневшей от жары глины с торчащими металлическими скобками.

Ручки и скобки от ящиков тоже шли в дело. Как крепеж и фурнитура. И шурупы, и перегородки – все шло в дело.

Доски и ящики очень хорошо покупали афганцы. Правда, тару частям положено было сдавать. Но много чего положено в армии. У командования частей была своя квота на тару из-под боеприпасов. Начальнику штаба – столько-то, замполиту – столько-то. Главное при разборке ящика было не торопиться и иметь мощную, удобную отвертку.

В Афгане гнали самогон и делали брагу. В ход шло все. Дорого стоила водка. А «шароб» афганский хоть и был дешев, но мерзок исключительно. Солдаты заводили брагу в самых неожиданных местах. В боевых машинах, в полевых парках, в огнетушителях, канистрах и пр. Мудрые прапора на «точках» гнали самогон, имея хитроумные аппараты, дедовским методом. Это когда из двух кастрюлек и таза с холодной водой составляется ректификационная колонка. Как-то ко мне зашли два артиллериста.

– Говорят, ты химию знаешь?

– В пределах C_2H_5OH.

– Вот-вот. Мы тут «коньячок» выгнали. Как определить – можно ли его пить? Может, денатурат.

Оказалось, они использовали какую-то спиртосодержащую жидкость, кажется, «Стеол-М». Пришлось их просветить, что денатурат – это полбеды. А вот если метанол (метиловый спирт), то это уже хуже. Его в полевых условиях не определить.

– А в медсанбате определят?

– Попробуйте.

И они побрели по 50-градусной жаре к медикам в другой конец взлетной полосы. К вечеру одного из них я видел едва держащегося на ногах. «Коньячок»! А ведь пойло артиллерийское действительно было янтарного цвета.

Сортиры часто устраивали в железных контейнерах. На солнце он нагревался невообразимо. Внутри топорщились сухие ломкие газеты «Правда» и «Красная Звезда». Мухи съедали ползадницы за один присест. Лучше всего было посещать это богоугодное заведение ночью. В темноте не жрали мухи, было чуть прохладней. Но одежда все одно надолго пропитывалась запахом дерьма и лизола. Один раз у сортира в Ташкургане, в полку, еще на старой территории, я увидел возле контейнера (о радость!) рулон белой газетной бумаги весом в тонну. От него отрывали куски входящие в сортир. Вот те раз! Газета не имеет бумаги, экономит. Стандартная бумага – на вес золота, а тут... Последовала жалоба, с идеологическим подтекстом, начальнику политотдела и обещание завалить политотдел бумагой (резальная машина, хоть и не работающая, у меня была). Через три дня бумага оказалась в редакции. С Игнатовым шутки были плохи. А бумагорезательную машину, которую год не могли запустить, оживили авиационные техники. Оказывается, блок автоматики нужно было заземлить на корпус машины.

Рулон «сортирной» бумаги был разрезан пилой, приведен в нужное состояние – дали отлежаться – и переведен в 3-й и 4-й А-форматы. Во-первых, газета стала выходить на белой (офсетной) бумаге, во-вторых, наладились отношения со штабом, в-третьих, жить стало веселей. За бумагу давали в обмен еду, обмундирование, постельное белье, мыло и стиральный порошок. В афганской кутерьме – большая беда, если ты нищий, ничего не можешь, не имеешь. Война признает натуральное хозяйство. А «чистые» деньги она пожирает мигом.

Ко всему, по совету замполита зенитно-ракетного полка подполковника Примакова (?), земляка из Белой Церкви, я занялся фотографированием на документы. Здесь важна была оперативность. Ладно, опыт был. Заряжал в кассеты кусочки пленки на два-три кадра, бросал в бачок без спирали. Наловчился работать методом контактной печати. А штатив у меня был замечательный – от ПАБ – артиллерийской буссоли. Естественно, имелся экран и подсветка. За работу полагалась плата, об этом я сам не говорил, это проговаривал боец, усаживавший, включавший свет. Ну, там, что с кого. Сухпай, мыло, тушенку, сигареты махорочные. А часто и ничего не брали. Ну что возьмешь с лейтенанта? Это если майор-тыловик или старшина. Да эти и сами приходили не с пустыми руками. Не то чтобы «фотоателье» процветало, но «штаны не падали», и хорошо. А главное – «собственное дело» вводило «редакционных» в разряд нужных людей.

Затяжная мозоль

По вечерам стала ныть правая нога. Потертость, заработанная в десантном походе, вроде подсохла, но кожа вокруг подозрительно покраснела. Я прикладывал салфетку с синтомициновой мазью. И вроде бы все нормально. Но дня через три стало побаливать в паху. О! Это уже интересно. Я пощупал. Лимфатические узлы тянули на «сифон», сифилис в просторечье. Что за черт? Осмотрел еще раз сбитый участок лодыжки. Во, бля, под кожей явно ощущался гнойник, достаточно обширный и глубокий. Нет чтобы дураку сразу пойти в медсанбат. Перевязка там, укольчик. Ведь знал же, что здесь за микрофлора, в унавоженных рисовых чеках. Но вот знание и губит. (В годы моего отрочества была такая история. Лисенок покусал и поцарапал пять или шесть человек в теплой компании, которая вышла на природу. Умные смазали укусы йодом. Те, что попроще, пошли к врачам. А вдруг бешенство? Так вот, два «умника» и скончались от гидрофобии.) И я поплелся, проклиная все на свете, в медсанбат.

Отрядный врач, кожвенеролог, предложил сразу хлопнуть спиртику. Я отказался. Толя заявил, что он не специалист, но сейчас все уладит. Через несколько минут он вернулся с крепким, улыбчивым брюнетом.

– Знакомься. Александр Кузнецов. Анестезиолог. Хирург. Он тебе что хочешь отрежет. И не больно будет.

Мне было велено снять штаны. Кузнецов осмотрел мозоль, потом пощупал лимфатические узлы, сосуды по ходу от ранки.

– Да, товарищ редактор, ты можешь и без ноги остаться. Походи еще так дня три. По ночам дергает?

– Да вот потому и пришел.

– Давай в перевязочную.

Однако разрезом на лодыжке, двумя уколами и дренажом дело не кончилось. Помощница Кузнецова, красивая, глазастая брюнеточка, что-то тихо сказала ему, указывая на ранку. Кузнецов кивнул.

– Значит, так, тезка. На три дня мы тебя положим. Ты ведь у себя лежать не будешь. И машины у тебя нет, чтобы к нам ездить с того конца. Пусть подживет. Там надкостница рядом. А это уже серьезно.

Без всяких формальностей я был оставлен в медсанбате. Определили в узкую комнатушку, где изнывали от безделья и жары два старших лейтенанта. Воронцов и не вспомню фамилию второго, получивший множественные осколочные ранения. Рядом с ними в борт БМП вошла граната, пущенная моджахедским гранатометчиком. Все серьезное у ребят было уже позади, на данный момент, естественно. Оба здоровые, накачанные, очень добродушные и с юмором висельников. Оба были нашпигованы мелкими осколочками, которые понемногу, но очень болезненно выходили наружу. Мне же кололи тетрациклин. Приходила старшая сестра Лида, извинялась, что нет пенициллина, поскольку уходит все на тяжелых, а тетрациклин – это потом больно, и отвлекающим шлепком всаживала иглу. Лида. Я увижу ее в Ташкенте летом 1993 года, и больше никогда. Увижу через много лет, в 1992 году, подполковника медслужбы Кузнецова в Польше, в Северной группе войск.

Но это все потом. А сейчас я не могу повернуться на койке. Жесток тетрациклин!

Тремя днями я не отделался. Опухоль не спадала, мало того, по вечерам температура поднималась до тридцати девяти... Но лежать было нудно, и я решил пройтись по медсанбату.

Три «картонно-стружечных» барака. Бетонная отмостка вокруг. Ни деревца, ни кустика – а откуда? Колючая проволока. В палатах – ад. Кондиционеры только в реанимации и в операционной. Выздоравливающих выносят «погулять» на армейских носилках. Кладут в тени на отмостке. Тем, кто не может сам прикурить и взять руками сигарету, помогает специально отряженный боец. Он носит несколько зажженных сигарет от одного к другому лежачему и вставляет курево в губы. Потом, после двух-трех затяжек, переходит к другим носилкам. Не надо другой иллюстрации?

У раненых не было кондиционеров. У начальника политотдела – был. И в кабинете, и в двух комнатах, где он жил.

Кузнецов был фанатом своего медицинского искусства. Он ни о чем другом не думал, кажется. И не говорил. И мне действительно было интересно его слушать. Как-то он подвел меня к стенду, где «стройными рядами» были представлены куски и кусочки чугуна, стали, меди, свинца и других сплавов, извлеченные из солдатских тел.

Все, чем я мог отблагодарить медиков, – изготовить для них различные бланки, карточки, журналы. Это и было сделано, без всяких заявок и разрешительных подписей и согласований. Бумажная жизнь в Афгане процветала. И совершенствовалась. Вот же вышел приказ оформлять наградные листы прямо на полевых выходах. То есть в непосредственной близости от места совершения героических дел. Пока кровь свежа и боль не стихла? И ведь были такие наивные люди, в основном взводные и ротные командиры, которые карандашом на листках, во исполнение приказа, писали о героизме своих солдат. Эти листочки, мятые, серые, дальше полковых канцелярий никуда не шли. А награды, как известно, дают там, где их хранят, в основном в вышестоящих штабах. Кстати, получил по выходе из медсанбата, наверное за мозоль, свою первую награду – знак ЦК ВЛКСМ «За воинскую доблесть». Большой комсомольский значок, вставленный в контур пятиконечной звезды и обрамленный серебристым венком. Разумеется, с профилем Ильича. Вручил мне его «комсомолец» дивизии Валера Новиков – шустрый одесский еврей. Парень был смелый, однако оборотистый. Мне он нравился. Хотя бы за то, что правду, с великим ехидством, начальству говорил регулярно.

Валера всучил мне знак в коридоре политотдела дивизии. А вот на картонке удостоверения явно проглядывала чужая фамилия.

– Ну, ошиблись, старик, бывает...

Конечно, ошиблись. Сквозь густой слой мела-замазки отлично читалась фамилия. Знак этот я все же привинтил на китель. У меня уже была на нем какая-то сиротливо-одинокая планочка юбилейной медали, врученной мне в бытность замполитом в роте связи железнодорожных войск. «Воинская доблесть» и полосатый прямоугольничек составили чудный «соборган». Я даже один раз сфотографировался в таком виде на удостоверение личности. Но знак не носил. Как-то, уже после Афгана, меня спросили: «Это ты что – почетный комсомолец?» Серьезно так спросили две щебетухи. Очевидно, намекали на уже некомсомольский возраст. (Одной из них, чудной, гибкой еврейской брюнеточке, вскоре пришлось доказать, что «комсомольского задора» пока хоть отбавляй. Но все было по согласию. Помню, сестра ее сказала: «Ну, ты сучка! Только привела человека в дом и сразу в кровать затащила...») А «Воинскую доблесть» летом 1984-го я отдал другу – старшему лейтенанту Феде Маспанову. У него была уже такая «железка». К тому же Федя заведовал комсомольским отделом в газете «Фрунзевец». «Кесарю – кесарево». А со своего знака у него отклеился Ильич и пропал бесследно. Федор был благодарен за щедрый подарок.

А о Новикове, комсомольце дивизии, я вспоминаю еще по одному случаю. Он был первым, кто появился в штабе дивизии в «эксперименталке». Так в то время называли мудаковатую на вид полевую форму с множеством карманов. Позже ее стали называть «афганкой». А «эксперименталка» это потому, что в качестве тылового эксперимента ее попробовали впервые на штабе 40-й армии. Карманы на брюках (шароварах) пузырились, клапаны хлопали на ходу. Язвительный, худой, словно что-то его съедало изнутри, начальник штаба дивизии, увидев Новикова в чудной одежде, закричал:

– Что это тут за петух патлатый ходит? Снять!

Зря орал. Во-первых, «политические» могли свои права отстоять. У них свой «папа» – Игнатов. А во-вторых, военный человек падок на «выпушки и петлички» – вскоре «афганку» раздобыло все начальство. До солдат на периферии она дошла к лету 1985 года. Но на «дембель» уходили только в ней. Правда, узбеки предпочитали старую добрую «парадку». Они знали толк в истинной красоте мундира. И коль уж речь зашла об одежде военной, то продолжим подробней.

Части мундира

Солдат в Афгане был одет в хлопчатобумажную куртку и шаровары. Хлопка там было процентов двадцать, не более. Грубая ткань не пропускала пот. Куртка застегивалась на длинный ряд пластмассовых пуговиц с рельефом пятиконечной звезды. Иногда это были металлические пуговицы, выкрашенные в защитный цвет. Ремень из прессованного картона с защитного цвета бляхой, брезентовый брючный ремень. Трикотажная майка белого или синего цвета, сатиновые трусы. Зимой к одежде добавлялись ватная куртка (бушлат) без теплого воротника и ватные брюки. Шапка зимняя. В начале кампании головным убором была панама. Всем хороша, но поля быстро обвисали. Вместе с «эксперименталкой» пришла «каскетка», очень похожая на головной убор, известный ранее под метким названием «пидорка». От солнца она не защищала.

Народ предпочитал пятнистые легкие комбинезоны и сетчатые, маскировочной окраски куртки и шаровары. Последние были удобны, но недолговечны. На точках и боевом охранении, да и на полевых выходах, нередко можно было увидеть солдат и офицеров в рубашках с отрезанными рукавами, в «горных» комбинезонах (это у разведчиков).

Ботинки – особая статья. Они были грубыми, из самой низкосортной грубой кожи с резиновой подошвой. Казалось, их прямое назначение – уродовать солдатские ноги. Рельеф подошвы быстро стирался, ботинки скользили на горных склонах. Резина страшно воняла. Это был какой-то рай для всевозможных грибков. Ноги в них сбивались в момент. От раскаленного песка и камня они не защищали, но зато отменно «парили» всю стопу до пузырей. Если солдат в таком ботинке наступал на лепестковую мину, то ему отрывало ступню. Если же обувь была более легкой, то можно было отделаться пальцами, но сохранить ногу. На операции поэтому кто мог, у кого были, надевал кроссовки. Часто на солдатах были матерчатые кеды. Это из «комсомольских подарков». В то время еще попадались умные генералы. Один такой, начальник боевой подготовки, разрешил на «боевые» надевать любую удобную обувь. Многих он этим решением спас от протезов.

А что касается экипировки, боевой выкладки. Был случай в 149-м полку, когда демонстрировали начальству полную боевую выкладку солдат, с учетом «автономного плавания» в течение 5—7 дней. Эти «верблюды» постояли на солнце на плацу, а к выходу проверяющих двое из них грохнулись без сознания. «Эксперимент» провалился. Еще бы! Ведь его обосновывали в Москве...

Но тут важен не черный юмор бытия.

К лету 1981 года стало снизу доверху ясно: модель ведения боевых действий, сложившаяся в 40-й армии, неэффективна. Просто ни к черту, ни к исполнению интернационального долга. Как все происходило? Поступали данные. Принималось в штабе решение. Бомбили и обрабатывали «объект» артиллерией. Высылали группу на бронетехнике для «реализации» разведданных – был такой термин.

Задача была одна – разбить очередной отряд моджахедов, «укрепить народную власть» и... отойти на свои позиции. Кстати, со временем пространство, контролируемое нашими войсками, уменьшалось! Зато и потерь становилось меньше. Но громоздкие бронегруппы и привязанные к технике солдаты – это было смешно. «Духи» уходили без потерь всегда, если не хотели ввязываться в бой. И догнать их было невозможно. Они знали местность и не просто пользовались поддержкой населения. Они и были населением, свято ненавидевшим центральную, кабульскую власть.

И вот идея – создать автономно действующие «огневые» и «штурмовые», хрен знает какие группы из 20—30 человек, которые могли бы в отрыве от основных подразделений выполнять задачи на протяжении 3—7 дней.

А теперь посмотрим на это дело с другой стороны.

Афганские партизаны навязали нам свою тактику?

Массовая затея с «автономными» группами провалилась. Но потренировались, имущество в порядок привели, экипировку улучшили – и то хорошо. И все как прежде.

Дело в том, что такие группы были. Они складывались естественным путем. Просто нужен был толковый командир полка, который поддерживал честного и умного комбата, который (комбат) имел авторитет и смелых ротных командиров, которые (ротные) готовили настоящих солдат, смелых, сильных и умных солдат. Рейнджеров. Казаков. Охотников. Разведчиков. Как хотите. Но это был солдат для войны, для партизанских действий. Одной такой группы хватало на полк. Спецназ пехоты?

А когда пытались форсировать ситуацию, все кончалось очень печально. Так было у кишлака Шаеста в августе 1980-го, где погибла большая часть разведроты разведывательного батальона 201-й дивизии (история во многом темная). Так было летом 1981-го в 149-м мотострелковом полку, которым тогда командовал полковник И. Пузанов. Такую трагическую историю, да не одну, вам расскажет любой воин-интернационалист. От Кандагара до Кундуза случались такие побоища. И всегда было понятно потом, что послужило причиной. То боевое охранение забыли выставить, то шли по ущелью, а на гребнях не было боковых походных застав, да и головная застава шла, е...лом щелкая, то ишак, на которого нагрузили радиостанцию, взбрыкнул и сбежал вместе с единственным средством связи. И тому подобное. Но за это не судили командиров. И особо строго не наказывали. За многими, впоследствии «афганскими героями», числились такие истории. Но что тут делать? Надо было признать, что «духи» кое в чем превосходили регулярную армию. А уж в чем точно, так это они не жаловались на тяготы военной жизни, не пели жалобных песен, не сочиняли пронзительных стихов. Их творчество было милитаристским – «убей захватчика». Мы вот забрасывали Афган серенькими листовками с густыми текстами на фарси. «Во имя Аллаха Всемилостивого и Милосердного. Зачем ты нарушаешь Коран. Не убий... Мы друзья... Враги революции обманывают вас». А они и читать-то не могли.

А вот их листовка: по дороге идут курочка и петушок с серпом и молотом на гребешках. Курочка оставляет на дороге, грунтовке, яйца. А сзади на колесном тракторе едет толстый афганец. Он давит трактором (советским!) эти яйца. Из них выбрызгивается алая капелька крови. Эта капля была единственным цветным пятном на листовке. А песни начинались так: «Как хорошо мы жили в Кандагаре, пока не пришли русские волки. У русских глаза как щелочки, они смотрят на мир через прицел...» Кто интересуется, может в архивах Военного университета или в ГРУ ГШ (управление специальной пропаганды) найти переводы этих песен. В 1988 году с лейтенантом Сергеем Белогуровым мы выполнили такое задание. Перевели песни афганского сопротивления. Жаль, что к «шапочному разбору». В это время в Союзе уже продавались на Северном Кавказе кассеты с песнями о славном боевом прошлом Чечни и Дагестана.

Кто пьян да умен...

В редакции появился новый человек. Прапорщик Леонид Юша. Жилистый, выпить не дурак, белорус. Но у меня отлегло от сердца. Это был настоящий начальник типографии. Дело свое он знал отлично. А выпить мы все были не прочь.

У Лени после второго стакана запотевали очки на большом хрящеватом носу. А когда я, предупреждая безобразие, говорил: «Леня, не много ли будет?» – он неизменно отвечал: «Нет, командир. В самый раз». Кстати, водку в себя вливал он очень мучительным образом. Морщился, кривился, но пил. Еще он, выпив, засыпал с сигаретой. Просыпаясь, раскуривал чинарик, делал затяжку и вновь погружался в нирвану. Поэтому и курил «Приму». Один раз я дал ему сигареты с фильтром, те, что не гасли, как махорочные, так он пропалил дыру в матрасе и сам чуть не сгорел. А потом меня же и укорял, что я ему пожароопасные сигареты подсунул. Но это было годом позже. А пока с приходом Лени заработала как следует полиграфическая техника, но в палатке вдруг стало отчаянно вонять грязными носками. Что за чудо? Мы с Махно провели исследование на чистоту конечностей личного состава. Уж больно сильно пахло. Все в норме! Ага, вот район заражения! Юша ухитрился прятать старые носки под матрас. Стирать не хотел, выбрасывать – жалко. А носочки у него были еще из дома – нейлоновые. Мы их торжественно сожгли, а Юше подарили несколько пар хлопчатобумажных.

К этому же времени относится попытка Махно сотворить «айсликер». Он, видите ли, водку нашу, «керосиновую», не пил. А во Львове, «западенец» чертов, у тетушки ел ложкой ликер из спирта и гоголь-моголя. Под это дело, к своему дню рождения, он выпросил у меня пол-литра спирта. Очень хорошего спирта. С трудом достал десяток свежих яиц и долго колдовал над смесью. Вещь получилась убойной крепости. Сам Махно и двух ложек этой кремовой массы не осилил. Съели «айсликер» Юша с бойцами. Дня два ели. Не пропадать же добру!

О вечном

На аэродроме, прямо на стоянке у КДП, – трагедия. Там, где обычно раскручивал винты «Ан-26», уходивший на Союз, под лопасти попала женщина. Подбегая к самолету, когда уже вовсю ревели движки, она попала под винт. Несчастной вырвало полностью руку. Она погибла на месте. Удивительным для меня было и то, что одна из лопастей была изрядно повреждена. Борт простоял на ремонте дня три. Но каких-то особых мер безопасности никто не предпринял. По-прежнему, спотыкаясь, с тяжелыми «парашютными» сумками бежали по полосе офицеры и женщины в обтягивающих «батниках» (хлопчатобумажных майках) и джинсах «Levis» с бычьей головой (подделки типа «Кабул-подвал»). Вот тут один нюанс. Я не видел, чтобы офицеры оказывали особое рвение помочь женщинам в подтаскивании сумок с барахлом. Почему? А вот ответ, который я получил от офицера, старлея с «точки»: «А пусть тот, кто ее е...т, тот и подтаскивает». А поскольку чаще всего «покровителями» были большие, из штаба дивизии чины и советники, они не очень хотели светиться у самолета с озабоченной, нелепо одетой, суетливой «дочерью Евы». Самое большее, с ней прощались из «уазика», не вылезая. Вот она, мужская ласка! Как трахать, так... А как помочь!

Впрочем, за что винить и тех и других? Тут во мне, может быть, зависть говорит. Самому хотелось за сиськи подержаться. Но нечасто удавалось. Может быть, это неутоленное желание и сублимировалось в боевую злость и решимость пройти по всем кругам Афгана, пусть даже и в роли «пятой ноги» – корреспондента в боевых порядках.

А по поводу «афганских ласточек» был такой анекдот: «Сказочные персонажи решили помочь воинам-интернационалистам. Ну, Илья Муромец, тот, конечно, годится. Змей Горыныч, разумеется. Соловей-разбойник – в спецназ. Подходят к границе и вдруг обнаруживают, что между ними Баба-яга затесалась. «Ты, старая кочерга, куда? Всех распугаешь!» – «Это я здесь Баба-яга. А как границу перейду – Василисой Прекрасной стану!» Ох, была горькая правда в анекдоте. И за смелость свою, и жалость «бабаежки» сполна получали и злой лаской, и чем другим. Бывало, и дрались за них, и стрелялись (были дуэли в Афгане), и женились. А потом, увидев в Союзе, переходили на другую сторону улицы. Афган – другой мир. И в этом была спасительная мудрость жизни.

Тутти-фрутти-II

Тешу себя надеждой, что когда-нибудь, пусть и совершенно небольшому числу людей, мои заметки помогут не верить на слово множеству официальных исследователей и историков «по горячим следам». Чует сердце, много интересней будут детали. Вроде таких, что из алюминиевых банок из-под «оранжа», «Sisi» и прочей «кислоты» умельцы изготавливали пепельницы, абажуры, блюдечки и стаканы, а из гильз – зажигалки, из резных перегородок в снарядных ящиках – оригинальную мебель. На моих глазах дюжий прапорщик-хохол вертел задумчиво крышечку с колечком от банки «Sisi» и размышлял вслух: «А вот куда ее можно приспособить? Ну, вот кольцо. Вот крючок этот загнем. Ну, конечно, смотри, готовое кольцо для занавески, для шторки. А?»

Тут я упомянул об одежде, назвав ее нелепой. Это не совсем так. Конечно, полная задница и толстые бедра «забальзаковской» «интернационалистки» смотрелись в то время в суровых джинсах несколько необычно. Но ведь привыкли. Итак, об одежде, обо всем другом, что покупали в афганских дуканах. Тема большая, всем известная, но ведь не расскажи – забудется. И вновь, как в хорошем фильме «Афганский излом», покажут, к неправде, нищую лавчонку. Взгляду не за что зацепиться. Такие лавчонки были, конечно, но в них не ездили «скупаться».

Начнем, пожалуй, с курса «чек – афгани». За один чек летом 1981 года в Кундузе давали до 15 афгани. Это был высший показатель. Курс, как и положено, колебался. Отчего, мало кто вникал. Скорее всего дело зависело от подвоза товара через перевал Саланг и от дня получки, когда на руках оказывалось немалое количество «валюты» Внешпосылторга (сто несчастий на голову его основателя!). Афгани можно было получить в обмен на чеки у советников. Они их имели много, но им нужны были чеки. Можно было по курсу, о котором договаривались покупатель и продавец, чеками заплатить в магазинах.

Афганский дукан (лавка, магазин) поражал воображение. На совершенно скромном пространстве, 15—20 кв. м, было сосредоточено обилие самых невероятных, желанных для советского человека вещей. Торговец (дукандор), как правило, знал все названия на русском языке, как и цены. Он приветствовал, зазывал, кланялся и скороговоркой перечислял товары, наиболее заслуживающие, по его мнению, внимания.

«Командор, есть дубленка «Лама», джинсы, «Мадонна» (сервиз из дешевого фаянса с фоторепродукциями на пасторальные темы), чайник музыкальный, кожаные пальто, куртки, платки, «неделька» (набор женских трусиков семи цветов – святое дело!), свитер «Лама», кроссовки, для ханум твоей – тени, краска, тушь». И так до четырехсот названий тараторили иные.

Дуканщики были в основном узбеки. Потомки тех самых «басмачей», бежавших от ворошиловско-буденновских рубак и первых воинов-интернационалистов – «красных мадьяр». Последние рубали на Востоке «гидру контрреволюции» без особых затей. Потом ЧК постреляло их самих. Все мировые революции заканчиваются расстрельной стенкой в Урюпинске или в каком-нибудь кишлаке со смертельно скучным названием типа Душанбе (понедельник). Но даже в глуши для этого выбирают окраину.

Ну, ладно. Дукандор «целомудрен». Он с жадностью смотрит на «ханум-шурави», которую охраняет солдат с автоматом. А ей хочется побыть одной с дуканщиком, пустить в ход свои чары. Но нельзя. Дукандор тает, но цену не снижает. Мужику, втихую, он предложит еще и «свежую» водку, презервативы с «ушками и усиками», массу снадобий, главное из которых – «заморозка» – пролонгатор полового акта. Кстати, презервативы изымали на таможне, ссылаясь на то, что изображение грудастых красавиц на упаковках – порнография. Многие везли домой эти резиновые цацки без упаковок.

Еще была куча всякой заманчивой мелочи: зажигалки кварцевые, ручки с часами, «ногтегрызки», «джентан» (антиполицай – он тоже был запрещен к провозу в Союз. Так решила таможня), брелки, ножички, четки и гранатовые ожерелья (очень популярные), жевательная резинка. Ее покупали блоками – лучший гостинец в Союзе.

Особый вопрос – радиоаппаратура, часы и прочая техника. Ну, скажем, где в Союзе можно было увидеть «наручный» магнитофон «Шебро»? А «Трайденты», «Шарпы», «Сони» и «Sanyo» – от карманных до размеров с чемодан – одно-, двух– и трехкассетников с «эквалайзерами» и прочими премудростями. А диковинка – радиомикрофон?

Обилие наручных часов. Конечно, подделки. Но какие! «Ориент», «Ролекс», «Омега». И стекла часовые – стеклянные, а не пластмассовые. И продают их, держа образцы в аквариуме или банке с водой. Вот смотри, «шурави», – не боятся воды! Был даже такой спор, впрочем, вполне военный. Часы укладывали в кружку и из нее, для равномерности удара, метали их на пол или в стенку. Выясняли – чьи «противоударнее». Меня же забавляло «прилипание» влажного полированного хрустального стекла к оконному. Физически процесс был понятен, но как красиво! Висят часы на стекле. В дуканах стоял особый запах – это был запах индийской овцы, у нее такой жиропот неистребимый. Так пахли дубленки и кожаные плащи.

Ну как такое дело не «пошерстить»? И, бывало, грабили афганские дуканы. Но все это плохо кончалось. Вся власть и вся реальная сила были у торговцев. Разумеется, не у тех, кто стоял за прилавком, – у настоящих хозяев.

Еще по первости афганцы давали товары в долг. Но когда поняли, что у советских есть только одно понятие долга – «интернациональный», то прекратили благотворительность.

Итак, одежда. Кроме дубленок и прочего были популярны дешевые рубашки – батники. На этих тоненьких маечках с короткими рукавами и воротничком были вытканы орденские планки и символы авиационных частей США. И очень хорошо смотрелись сиськи советских «ханум», обтянутые коричневой тканью с изображением наград авиасоединений США за Корею и Вьетнам.

Смачное слово «бакшиш» (подарок, подачка) быстро и прочно вошло в обиход воинов-интернационалистов из числа тех, кому война не очень докучала. Очень скоро оно приобрело характер более российский: «бакшиш» стал обычной взяткой. Казалось, за что давать взятку в Афгане? Оказалось, что за рубежом родной страны спектр еще шире! За отпуск, за присвоение звания (особенно досрочно), за представление (реальное) к награде, за назначение на должность. Велик был соблазн!

А сами афганцы ходили в просторной национальной одежде из хлопка или шерсти. Пили зеленый чай, а не кока-колу и фанту, и скупали у советских все, кроме свиной тушенки.

О ценах. (Доллар в ту пору «весил» 70 афгани. Рубль около 7. Чек – от 10 до 15 афгани.) Джинсы тянули от 600 до 1200 афгани. Дубленки – от 1500 до 6000, плащ кожаный – от 4000 до 14 000, часы – от 250 до 15 000, рубашки – от 300 до 1000, платок с люрексом – блестящей ниткой – от 300 и выше, свитер ручной вязки – от 600 афгани, куртки кожаные – от 2000 и выше.

Там же, в «феодальной» стране, я впервые узнал, что цена на товар может разниться вдвое больше, в зависимости от того, в каком дукане он продается. «Бутики» были у афганцев задолго до того, как мы узнали прелести рынка.

В занюханном Кундузе можно было купить любое лекарство. Если же чего-то не было, то закажи – и через три дня, по совершенно неведомым каналам, тебе приходит известие – «товар доставлен».

Барласов как-то сказал: «Все здесь в руках у торговцев. Вся революция, страна. Они – сила. Как они скажут, так и будет». Не было оснований не верить ему.

Никто, кроме нас, не «шерстил» дуканщиков. А наши «робингуды» за это жестоко расплачивались. Не своей кровью по преимуществу. Просто на дороге, в городе, в кишлаке, где случился факт грабежа, воровства, начинали устраиваться засады, рваться фугасы, гореть советская техника.

Барласов рассказал мне историю, как один из фанатичных, неуловимых полевых командиров, вопреки решению торговцев, взорвал мост по дороге на Файзабад. Его «достали». Отравили.

Я видел советского «вольняшку», который под видом сливочного масла в банках, жестяных трехлитровых, продал афганцам солидол. Что-то килограммов шестьдесят. Деньги большие. Масло стоило 180 афгани за килограмм. Он потом долго не покидал пределов части. Но перед отъездом в Союз решил наведаться в магазины, «скупиться». Там его и пристрелили.

Шла война «всех против всех». Торговцы работали на афганских и советских особистов. Сегодня он продал тебе пистолет, а завтра тебя уже допрашивают в особом отделе. Ничего страшного, если деньги твои не с кровью, да и просто – сдай «игрушку».

Торговали наши и боеприпасами, и оружием. Ничего невероятного. Судили лейтенанта-сапера за продажу взрывчатки, судили солдата – он сбагрил несколько цинков патронов 7,62. Когда-нибудь у историков появится возможность изучить уголовные дела воинов-интернационалистов. И вывод будет суровый. Свои были такими же врагами, как и душманы. Впрочем, если солдаты «засекали», что кто-то из своих продает боеприпасы, то били и «чморили» нещадно. Было четкое понимание того, что завтра этими пулями будут стегать наши колонны и блокпосты.

Бобо-араб

Загулял слух о передислокации 56-й ДШБ. Куда-то в центр Афганистана. В Пактию или Пактику? Но толком никто не знал, когда и как это будет выглядеть.

Десантура исправно воевала, обустраивалась, умножая ряды мазанок на северном гребне боевого охранения, получала заслуженные награды. Последние было положено обмывать. Но поскольку друзей много, а денег мало, то устраивали коллективные чествования.

Обмывать очередные награды решили в расположении минометной батареи. Командовал ею капитан Максимов. Личность легендарная. Из миномета ротный бил как из снайперской винтовки. Я видел сам, как он всадника гонял по полю между разрывами. Так и заставил лечь и дожидаться группы захвата. Но было, правда, и другое. Как-то его асы спустили несколько мин на штаб родной бригады. «Ошибочка вышла» на 180 градусов. Максимов был худой, жилистый, рыжая щеточка усов. Он все приготовил на славу. Банька у него была «по-черному». И вот удивительно: обычно в парилку с мылом войдешь, так, случайно, мужики орут: «Куда, иди смой». А в этой «максимовской» внизу мылись, наверху парились – и ничего! Марзоев особо пар не чтил. А я вместе с Максимовым от души помахал эвкалиптовым веником.

Сели в широком, отменно обустроенном окопе. Стол накрыт чистыми белыми простынями с черными блямбами – клеймами – ВС СССР и звезда пятиконечная размером с ладонь. Это чтобы не воровали, в Союзе придумали такое. Полкило краски на каждой простыне. Мясо жарится, баранчик. Спирт, по уму разведенный, фанта, минералка, лепешки свежие, зелень всякая. Хороший стол.

– У нас тут внизу араб живет. Пригласим деда? Очень интересный дед. Вот все продукты по дешевке покупает. Я теперь горя не знаю. Позовем? – спросил Максимов.

– Давай своего араба. Будем работать с местным населением, – согласился Марзоев.

Максимов крикнул бойцу, раздувавшему угли под шашлыком: «Позови бобо-араба. Скажи, командир приглашает». Боец подошел к краю окопа, перегнулся и прокричал на таджикском: «Бобо, бьё ен. Тра кумандони файрод дора».

Мне стало интересно, как это можно жить на крутом откосе, на минном поле, да еще под стволами минометов, когда боевое охранение частенько ночью молотит без устали на нулевых зарядах.

На узком уступе я разглядел глинобитную хижину, ряды неглубоких траншеек. Из земляной конуры показался Старик Хоттабыч. Это я сейчас могу сравнить его облик с классической фотографией Усамы бен Ладена. А тогда об этом «ладане» ничего не знали. Да и слова «террорист» не употребляли. Чалма выгоревшая, когда-то черная. Черен сам, как настоящий араб. Худ и жилист. Широкая рубашка и «шальвари камис» – полотняные штаны «шириной в Черное море». Дед уверенно поднимался по откосу, очевидно, зная безопасный маршрут. Мины, вон они – бугорочки, проволочки... Росту в этом сухопаром старике было под два метра. Ладонь жесткая, бугристая от вечных мозолей земледельца. Лицо морщинистое, а глаза цепкие, молодые. Зеленые глаза. Во рту два или три больших желтых зуба. Босой. Борода белая, длинная, с просинью. Бобо усадили за стол. Марзоев через переводчика завел традиционную беседу. Здоровье, дела, настроение... Дед отвечал степенно. Взял кусочек лепешки, попробовал салат из огурцов и помидоров.

Да, это был настоящий араб. Потомок тех завоевателей, воинов халифата, которые выбили языческую дурь от Аравийского полуострова до Самарканда и Дербента. Заодно с древним христианством в Дагестане и Чечне. Оно там здорово язычество напоминало. Опять же огнепоклонники до Дербента расплодились. Надо было порядок наводить! Но в Афгане у них облом получился. Был там такой непокорный народ, что местность даже назвали Кафиристан. Видно, крепко за веру отцов держались «кафиры» – неверные. Ну, ладно.

Дед арабский хвалил советских солдат – помогают. Говорил афганское «Гитлер капут», то есть «душман нис» – нет душманов. А потом беседа бойчее пошла. Оказалось, семьдесят восемь лет араб-палвану. В молодости был известным борцом. Тем и жил, выступал на праздниках и свадьбах. А потом вот один остался. О жене, детях, семье в Афгане не принято спрашивать. Нас так мудрые востоковеды научили. Ну и верно. На хрен мне знать о здоровье его близких. Какое там здоровье. До первой бомбежки или «реализации».

А вот боролся бобо араб-палван или нет, это я выяснил. Попросил перевести, что родом я из Дагестана и в юности вольной борьбой занимался.

– А, Дагустан... – оживился араб и вдруг крепко хлопнул меня по плечу: – Али-Сулаймон! Палван Сулаймон!

Я чуть не грохнулся с раскладного военного стульчика. Где-где, а в Афгане от древнего араба услышать вот так произнесенное имя Сали-Сулеймана – легендарного мастера греко-римской борьбы, о котором с уважением отзывался Иван Поддубный? Сущий Кафка!

– Он правду говорит, он борец, – видимо, не понял мои эмоции солдат-таджик. – Мы тут пытались его повалить. Он сильнее любого из нас...

Бобо-араб поел салат. От мяса отказался. А когда ему наливали сок, то все спрашивал: «Не водка? Это не водка?» По-русски спрашивал. А тут, видимо, сока не хватило, кто-то налил в пиалу деду минералки. Бобо-араб отхлебнул, закашлялся, выплюнул.

– Это водка? Да?

Успокоили деда. «Оби газнок» – газировка. Но как объяснишь, почему язык щиплет. А может, кто втихую и плеснул спирта в пиалу?

Марзоев расщедрился, подарил бобо-арабу солдатские ботинки. У деда слезы навернулись на глаза. Он прижал подарок к груди и пригласил нас зайти в хижину, посмотреть, как живет. Мы спустились по откосу, держась за веревку. Бобо, оказывается, развел целую виноградную плантацию на мертвом склоне. Он сажал черенки в стенки узких, неглубоких траншеек. Солнце не могло сжечь нежные побеги. А когда окрепнут, то им только подавай свет. А вода дождевая в траншейках задерживалась. Вот ведь какой агроном!

– Спроси, так все можно сажать? – попросил я переводчика.

Араб долго перечислял, а потом показал за хижиной густую зелень своего огородика на том же откосе. Со временем, оплывая, траншейки превращались в терраски.

В хижине было прохладно и темно. Одно окошечко без стекла. Топчан из снарядных ящиков, молитвенный коврик, фонарь «летучая мышь», убогая утварь. Солдатский матрас и потертое одеяло из верблюжьей шерсти. Но свет у араба был. Бойцы бросили провод с «лампочкой Ильича». И еще я заметил в углу старый медный кальян. А на платочке у кальяна... Эх, славная на вид была анаша. Явно где-то и «бандж» – опий-сырец – был у деда.

– Это зачем? – строго спросил Марзоев.

Вместо араба быстро ответил переводчик:

– Он старый. У них нет денег на лекарство. Плохо одному. У них так принято...

– Что-то ты, боец, разволновался, зачастил.

Но Марзоев махнул рукой. Тогда еще не было установки на борьбу с наркоманией, которая уже была.

На следующий день Марзоев рассказал мне «анекдот»:

– Бобо утром пришел к Максимову. Дает деньги. Четыреста афгани. Тот ему: «Что за деньги?» А бобо, оказывается, ботинки продал, а деньги пополам. Вот двести, это, значит, мне. И просит, если еще ботинки будут, то пусть дает командир. Продадим.

– А сам босой?

– Вот-вот. Он Максимову сказал, что всю жизнь босиком ходил. Лев Толстой кундузский!

Когда десантники ушли в Гардез, то исчез и бобо-араб. С новыми хозяевами боевого охранения старик не ужился.

Аэродром

Аэродром в Кундузе приобретал нормальные военные черты. В конце и начале полосы – свалка техники и бытового мусора. По бокам – буйная, неафганская растительность – лебеда, паслен, осот, полынь. Бегали бродячие шарики, шныряли в траве одичавшие серые мурки. Откуда? Да все из Союза. Тащили семена на обуви, с оборудованием. Летчики привозили кошек и собак и бросали их на аэродроме. Здесь они имели шанс выжить. Нравы были мягче. Опять же, солдату, оторванному от дома, присуща сентиментальность. У афганцев возле частей тоже бегали собаки. Но они, говорят, для других целей их использовали. А наши все время отмечали, что собаки сатанеют при одном только приближении афганцев. Утверждали, что не нравится их запах. Думаю, что дело в другом. Афганцы были ближе нас к природе, и четвероногие друзья могли смутно просчитывать их мысли.

О таможне экологической в то время никто не слышал. Таможня существовала для одного – забрать у воина-интернационалиста все, что «не положено», и не пропустить в Афган больше установленного количества водки, вина и табака. А не положено было все. По принципу: как ты, солдат, можешь купить что-то нерусское, если тебе афгани не платят. Значит, своровал или чеки менял. И маячила грозная статья, «валютная». А, в военторге купил? Давай справку на магнитофон. Таможенники в основном были битые узбеки. Не отставали от них и родные пограничники из КГБ СССР. А еще в Тузеле (аэропорт «Южный» в Ташкенте) был комендант от штаба ТуркВО. Громоздкий, как комод, полковник с оловянными глазами. Он их, правда, частенько прятал за стеклами желто-дымчатых очков. Тот изымал спиртное из банок с компотом и вареньем. Был такой народный прием. В банку трехлитровую закатывалась смесь спирта и варенья. Можно было видеть, как обладатель лишней бутылки водки выпивал ее из «горла» перед таможней. В себя – можно! Он успевал пройти досмотр. А до Афгана товарищи присмотрят. Хотя опасно было это. Возили частенько не в гермокабинах. А высота уже была приличная. Появились к тому времени и «Стингеры». Но о таможне, «пересылке» в Ташкенте и КПП «Кокайты» – вспомним позже.

Значит, росла лебеда: и по свалкам бродили афганские друзья. Мальчишки и старики. «Бачата» и «бобошки». Они собирали отбросы. Они делали из консервных банок великолепные печные трубы, которых у нас зимой всегда не хватало. Афганские «калайчи» – жестянщики – могли превратить лист искореженного кровельного или другого, потолще, листового железа в гофрированный профиль – любо посмотреть! А потом склепать из него шикарные рифленые ворота.

Взлетно-посадочная полоса внутри боевого охранения еще была под контролем и у авиаторов. Они выставляли посты у вертолетов, у мест складирования боеприпасов. Эти посты не менялись по неделям, дичая среди бурьяна. Я несколько раз встречал таких «часовых», они были рады просто поговорить с живым человеком.

Вообще боевое охранение жило своей, особой жизнью. Вот два прапора решили выяснить, возьмет «ПМ» бронежилет? Не взял. А автомат 5,45? Не взял. А вот на себя надену. Стреляй, Вася. Огонь! Взял! (С первого раза не догадались, что под углом пуля пошла, отрикошетила.) Взял! Да и прапора с собой «взял». Два узбека попали с пулевыми ранениями (одна пуля на двоих) в медсанбат. Как? Решили от тоски сделать турник. Один держал трубу, а второй дырку в ней пробивал с помощью автомата. Одного и второго поскоблила пуля. Да еще трубой по голове досталось.

Я вынужденно изучал свалки. Чувствовал – пригодится мне это барахло. Винты, штанги, корпуса, балки, траки. Ведь строительство и типографии на время заморозили. Кончится когда-то моя боевая вольница!

Барзанг

БАПО (боевой агитационно-пропагандистский отряд) 201-й МСД (нештатный в описываемое время – лето 1981 года) получил новое и очень интересное задание. Предстояло за две недели, не возвращаясь на базу, пройти по таким «теплым» местам, как Ханабад, Имамсахиб, Шахраван, Ходжагар, Талукан, Ишкашим, восточнее и северо-восточнее Кундуза. А главное – все это затевалось ради того, чтобы с нами рядом был уполномоченный ЦК НДПА по зоне «Север» рафик (товарищ, в смысле «партайгеноссе») Садеки. Возможность быть прижатым у какого-нибудь кишлака сильно возрастала. Садеки не любили местные партийные боссы. Он был «парчамист», человек Бабрака Кармаля. Но сама поездка была желанной. Когда еще вырвешься на такое, без обязаловки «шариться» по разбомбленным лачугам? Опять же, шансы на «медальку» возрастали.

Лица те же. Проверенные.

Подполковник Русаков. Умен, интеллигент военный. Выдержан и смел. (Вот всех этих качеств ему не простят в Баку в 1990 году.)

Саночкин Евгений, подполковник – «зам по бою» 149-го полка – этот свое дело знал. С ним народ шел не раздумывая и с охотой. (Его тоже начальство не жаловало за правду.)

Саша Зяблинцев – двухметровый гигант, выпускник МосВОКУ. Он был командиром роты (сводной) охранения.

Алишер – бухарский таджик, переводчик. Этот – легенда Афганистана. Он не переводил – он поэмы на ходу слагал. Алишера ценили по его большим заслугам. Так он и до посольства в Кабуле добрался или до какого-то института.

Мишка Новиков со своими страшными, облезлыми танками.

«Шило» – взвод разведки. Два взводных – Костя Судак и Саня Лоза. Эти уже хлебнули афганского лиха. Костя едва не угодил в плен. Уже вели, но он бросился под откос ночью. Худой, черный молдаванин. А Лоза получил контузию. И все было в порядке вроде, но если рядом било орудие или гранатомет, он обхватывал голову руками и корчился от боли.

Доктор. Тот же. Дерматовенеролог Толя. И спирт с ним. Об этом он «конфиденциально» сообщил, усаживаясь в мой бронетранспортер. Бортовой номер 575. Номер привожу с умыслом. О нем речь еще впереди.

Перед выездом Русаков долго и убедительно говорил о недопустимости «экстремизма» с нашей стороны, о том, что не всегда хорош «превентивный огонь». Это когда в тебя еще не стреляют из развалин кишлаков, а ты уже вместе со своей колонной, стволы в «елочку», поливаешь свинцом белый свет. Ну как в такой суматохе бедному душману не засадить втихую пару реактивных гранат в «диванаи шурави» (в сумасшедших советских)?

При словах «превентивный огонь» я неосмотрительно хихикнул. Судак и Лоза тоже занервничали. Они-то по другому поводу. Им без этого огня нельзя. А я потому, что сам термин «превентивный огонь» был успешно внедрен мною в обиход около месяца назад. Прижился и стал гулять чуть ли не по документам. Сказалась страсть к определенности и порядку в дурдоме. Главное, назвать. Нет названия – нет знания. Натуралисты, мать вашу!

Русаков мою реакцию истолковал неверно и переключился на меня, вспомнил, как я дал команду пулеметчику из КПВТ стрелять в мирный сарай. А что из-под этой глины и гнилого камыша дважды ударил гранатометчик, про то он не вспомнил. А что вслед за КПВТ туда дважды приложился Мишка Новиков из танка, тоже не фигурировало. Впрочем, Русаков потом меня по-отечески наставил: «Ты старше. Восемь-десять лет – это большое дело в ваши годы. Ты чувствуешь эти края. А они смотрят на тебя, выводы делают. Вот ты ремень распустил на автомате прошлый раз, а бойцы потихоньку повторили. Потом, ты журналист, корреспондент. Им охота «показаться». Фамиди, рафик Рамазон?»

– Понял, рафик дягирваль (полковник).

Все понял... Мы все тебя понимаем. И лучших командиров, чем ты и лобастый Саночкин, нам и не нужно было.

Пошли. Собирались выехать в шесть утра. Выбрались с аэродрома, из расположения 149-го полка в восемь. То БМП не заводилась, то еще что-то...

В парке боевой техники, как вешала, торчат стволы БМП-2. Хорошо, что сменные есть. Сколько их на крутых афганских поворотах покорежило о скалы. Но огонь был эффективнее, чем у «Грома» – орудия БМП-1.

У колонны остановился «уазик». Вышел подполковник, командир полка Пузанов. Стройный, вылощенный, походка танцора. Ничего не скажешь, молодец. Я и сам любил новое обмундирование. В Союзе особенно. А вот в Афгане новому – удобное предпочел. Ну, Пузанову что завидовать? У него полк на шее, а в этом полку чего только не бывает. И командир имеет право на свою долю. Не все же прапорам со склада! Пузанов как-то брезгливо-сомнительно осмотрел колонну, махнул рукой и поехал в объезд взлетной полосы.

Многие командиры не считали серьезным делом БАПО. А что серьезно? Бомбить и молотить снарядами? Молотили, тот же Баглан и Ханабад. А толку? Ни проехать, ни пройти без боя. Тут еще один момент был.

Частенько мы привозили сведения о бессмысленных обстрелах, о грабежах «мирного» населения. Лучше говорить – временно мирного. И эти «вонючки» потом портили жизнь комбатам, чьи подчиненные стояли на блокпостах. Дела обычно улаживались через ХАД (служба безопасности ДРА), и тогда жалобщик чаще всего уже ни на что не жаловался либо откупались мукой, соляркой, рисом. Это если за пострадавшим стояли отряды самообороны – т. е. бывшие крепкие банды, нашедшие общий язык с властью на взаимовыгодной основе.

Внизу на шоссе ударила жара. Сухой, горячий ветер, сизая дымка. На дороге спокойно. Расписные «бурбухайки» катят навстречу, обгонять колонну не даем, да и нет охотников через стволы переть. Повозки. Где мулами, где ослами, а то и лошадьми запряжены. Афганцы бредут по обочинам, зажимая рты концом чалмы от пыли и гари солярочной. В поле работают люди, бараны пасутся. Чистый Киплинг!

Мать-дорога... А вот если людей нет, баранов нет, в поле – никого, то жди беды. Либо фугасов понаставили, либо засада. Один из военных признаков. Такой же, как пирамидки из гальки на обочинах. Но пока спокойно. Кимы афганские бегут, что-то крича, суют кривые черные прутики анаши. Этих разведке не учили. Они сами все знают. И русский учат успешно. Способные дети!

Вот справа пепелище. Здесь жил афганский Павлик Морозов. Занятная история. И не в смех. Они действительно сделали из маленького негодяя – героя, как у нас. А вообще пятнадцать лет – это в Афгане не отроческий возраст. Они быстро мужают. Так вот, у честного дуканщика иногда по ночам появлялись партизаны-моджахеды. Ночевали, оставляли оружие, шли в город. А сынок уже очень хотел сам магазином править. Отца сдал. Того в ХАДе быстро пустили в расход. Стал мальчик дуканщиком. А ночью пришли партизаны-моджахеды. И мальчика топориком порубали. У моджахедов тоже свои Шарлотты Корде и Зои Космодемьянские. Девочка в лицее женском, в Кабуле, сыпанула в бачок с водой горсть таблеток. Плохо было ее подружкам, когда попили воды на перемене... А героиню – в Пули-Чархи, тюрьма известная под Кабулом, говорят, немцы строили...

А вот и партийный комитет. Во дворе группка типичная. Пара афганских худых и черных офицеров, пара партийцев с пистолетами «ТТ» за широкими поясами, наш советник – борода лопатой, нос картошкой, под афганца рядится. А вот новое лицо. Божок азиатский районный. Кремовый костюм. Глаза желтые, цепкие. Видел я такие глаза у одного мужика в детстве. Не понял сразу – чем страшны. Потом узнал. Сидел он долго за убийство. Ну, таких «глазок» у нас теперь хватало. А не надо чужой смерти радоваться, в глаза смотреть жертве. Умирающий тебе «привет» передает. В бою, издалека – это другое дело.

Алишер, спрыгнув с бэтээра, предупредил: «Садеки по-русски не говорит, но понимает. У нас учился». Ладно, разберемся. Разведчики, прости господи, охламоны, тут же все исполнили – начали материться во весь голос и поминать нехорошими словами «обезьян в зеленой форме».

А Садеки с нами не поехал. Как только миновали пост между Альчином и Балучем, тот самый, у которого мой спирт испарился, он – по газам и укатил в своем «УАЗе» в сторону Шерхан-Бандара. Дорога там была спокойной. А куда укатил конкретно, никто его не спрашивал. Хоть и чужой, и член ЦК, пусть и НДПА, пусть и по зоне «Север», но Алишер сказал, что Садеки имеет генеральский чин. Это мы уважаем.

Дорога на Шерхан – шестьдесят километров асфальтового шоссе через степь Чоли-абдан и пустыню Ходжахрег. Одни названия чего стоят. И от Балуча до Шерхана только на подъезде к порту какая-то грязная Каракутурма. А там, как водится, отряд самообороны.

Значит, на объект Садеки, а с ним и губернатор Кундуза, очень похожий на богатого злодея из индийских фильмов, умотали на легковушке, а наша колонна шла километров, дай бог, двадцать. То водовозка закипит, то «Чайка», командно-штабная машина, задымит (ее потом и пинками изгнали за трусость вместе с экипажем батальона связи), вот так и шли. А разведчики с позывным «Шило» оторвались и жарят. Еле-еле их Саночкин по радио остановил. Раз остановил. Два. А на третий: «Колонна стоять!» Вышли. Я пристроился в тени водовозки. Вода капает щедро из всех дырок. Приятно. Лужа на асфальте. Тень куцая. А жара за сорок. Это в тени. Как мало надо человеку. Струйка воды в пустыне. Тем временем вернулся БРДМ «Шило». И таких матюков наслушался командир разведки. И таких угроз нешуточных, что мне, в тени сидящему, стало не по себе. И когда кипящий Саночкин возник рядом, то я внутренне сжался, хотя ни в чем не был виноват. А майор вдруг спросил, глядя исподлобья: «Ну, что, я был не прав?» Конечно, прав. Негоже разведке отрываться далеко на марше. Есть положенный интервал, плечо. Соблюдай. Но все одно. Шел этот БРДМ и потом рывками. То рванет, то притормозит. А дорога – мираж на мираже: вода блестит, барханы на пути вырастают. Тому, кто впервые видит, – интересно. А потом не замечаешь.

Один всего поворот, точнее, изгиб шоссе на дороге в Шерхан. И стоял на том изломе железный столб. Наверное, ЛЭП когда-то проходила. Так вот, на этом единственном повороте, в этот единственный столб вмазали свой «уазик» ребята из Северного городка. И погибла единственная женщина – служащая в их части. Остальным хоть бы что. Легенда? Да нет, от верных людей слышал. А столб с вмятиной к тому же. И ленточка на нем болтается.

В конце концов дотелепались до Каракутармы, а затем места веселее пошли – осока по обочинам – вода рядом. Справа по движению Барзанги Афгани. Вот в последнем у меня дело было. Знал о нем только Русаков.

Когда собирались в поездку, остановился у меня один из «спецов». Просто пришел, сказал, что от Барласова. Ну, не нужно других рекомендаций. Пистолет в сейф положил, автомат разрядил, бутылку поставил. Вечером разговорились. О себе он ни слова. О том, что в Союзе делал. Физиономия по виду такая, что хоть от Душанбе до Кветты запускай – за своего сойдет. И в то же время в Москве ну разве татарином сочтут или южанином. Крымчак, похоже. Имя русское – Борис. Он и пил исправно, и на гитаре играл. Песни-то все душевные: «Если только бой великий грянет. Пусть им вечным памятником станет проходная возле ДорНИИ», «В Сенегале, братцы...» Ну, ясно. А утром сказал: «Саня. Ты зря туда едешь. Садеки – это не тот прицеп к вашей колонне. У него много врагов здесь. Он человек Бабрака. А здесь халькист на халькисте. У них все очень сложно. Подставят».

Спасибо, конечно, за совет. Об этом я и сам догадывался. Но Борис пошел дальше: «Если хочешь, я тебе дам одну записку. Найдешь человека в Барзанги Афгани. Покажи. Ничего говорить не надо. В Имам-Сахибе и рядом будете чувствовать себя спокойно». Я заранее поблагодарил, а Борис минут пять писал на половинке листа записку. Потом свернул ее, протянул мне. «Саня, это не нужно показывать своим. Могут неверно понять. Пайцза. Пропуск. Спросишь кумадони Латифа».

Слышал я об этом «кумадони». Узбек, говорили – бывший офицер. Отряд у него то мирился с властями, то выгонял их из своих пределов. Но – авторитет. Наши его не трогали, но в контакт не входили. А кабульские считали заклятым врагом. Вот эту записку я и предъявил в Барзанги. Просто выскочил с дороги на окраину кишлака. Тут же появились два орла с автоматами. Бойцы напряглись. Но свои оказались, узбеки. Я попросил, чтобы они вызвали кумадони Латифа. Вышел из БТРа, прошел в тень, присел возле арычка. «Кумадони» то был или нет, но появился минут через десять весьма мирного вида, чистый афганец. Чай, все такое. «Как дела. Хорошо? Хуб аст... хуб». И опять волынка. Я по возможности незаметно сунул ему записку. У него хватило выдержки. Он что-то крикнул своим помощникам, те метнулись к кишлаку. Я понял: сказал солдатам, чтобы поискали чай, пачек пять...

Латиф быстро прочитал записку, покачал головой, улыбнулся. Записку отдал мне.

Саночкин моим отсутствием не интересовался. А Русаков в общих чертах знал, зачем мне был нужен Латиф. Вот только Алишер покачал кудрявой головой и сказал наставительно: «Нельзя верить афганцам. Такой народ!» Он был прав. Много позже Алишер дал мне еще один совет – не просить чего-либо у афганцев. Дадут, а потом вытащат последнее. Я совету не внял. И долго потом чертыхался. «Нет воина храбрее, чем афганец, нет воина трусливее, чем афганец. Нет друга преданней афганца, нет друга коварней афганца» – это они сами о себе сказали много лет назад. А еще я видел то, за что больше всего ненавидели афганцев их собратья – узбеки и таджики, наши советские. Я долго думал, почему так? Но все мысли были какие-то несерьезные, как, впрочем, многое из того, о чем думалось и мечталось в Афганистане.

На манер гуситского лагеря отряд остановился на ночлег. Стволы на все четыре стороны. У каждой машины всю ночь по одному дежурному. Патруль внутри каре. Пароль до 24 часов и с полуночи до 6. В 23 часа прекратить хождение. Вот задымили костерки для разогрева сухпая. Мишка Новиков вытащил свою знаменитую трубу. Она направляла огонь от паяльной лампы вертикально на казан. Удобная штука. А Мишкины бойцы с собой все имели: танк – дом родной. Вот так. Расположились на песчаном пустыре. А рядом вилла шикарная. За ажурным кирпичным заборчиком сад райский. Павлины прохаживаются. У железных ворот часовой. Кто такие? А нам-то что? Не мы здесь хозяева. Но посчастливилось войти во врата афганского рая.

От виллы в сумерках подошли двое. Пограничники, капитан и старший лейтенант. Поздоровались. Быстро разговорились. Капитан – начальник выносной заставы – предложил офицерам переночевать в более человеческих условиях. Вот это дело. Спасибо, «зеленые фуражки».

Вилла оказалась не просто виллой, а путевым дворцом Захир-шаха. И внутри все было по-королевски. Никто не загадил, не разграбил. Мрамор, лазурит, стекло зеркальное. Кожаная мебель, красное дерево. А самое главное – во внутреннем дворе – бассейн. И можно искупаться. Ощущение той воды после жаркого дня в пустыне сохранилось у меня до сих пор. Много было бассейнов, рек, озер. В том же Афгане. И дни жарче бывали. Но этот «королевский» бассейн я не забуду никогда. Оказывается, можно было и вот так жить в Афгане, на королевской вилле.

Королевская дача

Мы в бассейне разыгрались, как дети. Я схватился с огромным Сашкой Зяблинцевым. Он, ватерполист, скрутил меня быстро и завращал в воде наподобие винта. Саночкин отчего-то рассердился и выговорил Зяблинцеву. Пограничники пригласили нас на ужин, а Русаков распорядился сдать часть пайка на пограничную кухню. Вообще со стражами родных рубежей у меня были когда-то отношения. На польской границе, во Владимир-Волынской области. Один раз, в пургу, наткнулись на заставу. Помогите, солярка на исходе... Хрен дали! Даже разговаривать не стали. Все через бойца на воротах. Другой раз, во время работы в погранзоне за КСП, возле «самостийного» Лудина, я не был пропущен на заставу, поскольку спал начальник, а, кроме него, никто пропуск не давал. А за мной пятьдесят бойцов, план горит. Да еще солдат при нашем появлении доложил по телефону: «Там Советская армия пришла». – «А ты кто такой, поросенок, не Советская армия?» «Мы – пограничные войска КГБ СССР!» – гордо сказало «чмо» приворотное.

Застава в Шерхан-Бандаре была серьезная. Офицеров прикомандировали на полтора-два месяца чуть ли не с Дальнего Востока, для науки, как мне объяснили. Тут у меня возникло сомнение. Про себя, разумеется. А почему мы еще и границу афганскую охраняем? Очень уж ситуация не погранотряды, а заградотряды напоминала. (Вспомнилось: «Советская армия пришла...») Но прочь такие мысли. Пора было укладываться спать.

Спальных мест на вилле всем не хватило. Нам с Алишером, несколько смущаясь, командир предложил камеру для временно задержанных: «Там чисто, две койки...» Мы пошли за провожатым к низеньким бетонным сарайчикам. Действительно, место для ночлега было идеальным. Только вот комары...

Легли. Но заснуть было невозможно. Кровососы атаковали непрерывно. Что делать? Алишер обреченно замер. Я намочил простыню. На десять минут помогло. Потом комары стали ее прокусывать. Так. Я достал из кармана моточек нитки из стропы. Натянул по краям спинки. Намочил простыню. Повесил. Получился симпатичный гробик. Алишер заинтересованно посмотрел на сооружение, но примеру не последовал. Я залез в «гробик» и заснул. Проснулся я минут через десять от страшного сна. Меня душили во сне! Да что во сне! Я наяву не мог отдышаться! Все очень просто. Простыня подсохла и перестала пропускать воздух. Алишер беззвучно смеялся и отмахивался от комаров. Я сел на кровати. Закурил. Ну, блин, а как же пограничники в секретах стоят? А люди как у них спят? И мысль заработала. Что-то же у них есть? Я инстинктивно наклонился, заглянул под кровать. Там стояла бутылка. Я уже знал, бывает же такое чувство, что именно репеллент там, в бутылке. Так оно и было. В бутылке оказался диметилфталат. Знакомая, верная вещь. Все. Свободны кровососы. Алишер забеспокоился. «А кожа не облезет?» – «Гарантирую!» О, с каким наслаждением я спал в ту ночь. Легкий аромат гвоздики витал в моих снах. Кстати. Во второй вечер искусанные комарами офицеры отряда долго не могли понять, почему к нам с Алишером кровососы не подлетают. Костя Судак внимательно смотрел на меня на свету, а потом торжествующе заорал: «Да они от него шарахаются. Признавайся, химик, что изобрел?» Пришлось раскрыть тайну. Да, впрочем, этой бутылки на всех за глаза хватило.

Из «чудес», увиденных в шахской резиденции, запомнился еще высушенный и покрытый лаком «свинорыл» – реликтовый осетр, а по мне, так стерлядь недоразвитая. Ее кушать надо, а не бальзамировать. Но солдату память важна – когда еще парень из глухой вологодской деревни такую экзотику увидит!

Утренний чай

С рассветом начали собираться в Иман-Сахиб. Там ожидался митинг на городской площади, выступление Садеки, концерт и посещение хлопкоочистительного заводика. Но сборы военной колонны – долгое дело! Если вечером машина военная сама прибыла на место – это не значит, что она утром заведется. Причем поломка будет весьма серьезной. У Мишки Новикова один из танков замер? Это же не колесо пробить на бронике! Пока чихали-пыхтели, связывались с Кундузом, я слонялся по пустырю, заходил в нищие лавчонки. Денег не было. На обмен тоже ничего. Под одним из навесов сидел пограничник, без знаков различия, пил чай из пиалки. Жестом пригласил меня, привстал в знак приветствия. Смугловат, глаза черные. Налил чаю, протянул пиалку, прижимая левую руку к груди. Свой товарищ, знает обычай. Помалу разговорились.

– У Латифа, говорят, побывал?

– Да, познакомился.

– Веришь ему?

– Ну... Кто мы для них?

– Между прочим, через него на нашу сторону не только контрабанда идет. Оружие, наркота. Они Нижний Пяндж с островов обстреляли. Знаешь?

Нет, этого я не знал. Известно было другое. Афганцы говорили, что у «духов» есть своя агентурная сеть в Узбекистане и Таджикистане.

– А наркота какая? «Травка», опиум?

– Опиум в основном. Сырец. Героин. Здесь уже варят. А печати кандагарские, пакистанские. Да и ваши тоже заколебали.

– А что наши?

– А кто на «УАЗах» через Шерхан в Союз катается?

Да, есть такое дело. Но «УАЗы», набитые барахлом афганским – «туда» и загруженные водкой – «оттуда», были прерогативой больших людей. Ну никак не меньше уровня командира полка или замкомдива.

– Думаешь, и они тоже?

– Тоже. И оружие, и наркота, и камешки.

– Лазурит?

– Дерьмо – лазурит! Покруче есть. Но мы их здесь не досматриваем. Все на нашей стороне.

Сведения эти и более конкретные были получены не даром. Не «безвозмездно». Вечером я нанес на «левую» карту капитана данные о дислокации отрядов самообороны, «духовских» постов и пр. Это были мои данные. Перепроверенные лично. Мне не нужно было докладывать наверх, где предпочитали «оптимистичную» информацию. И чего не знал либо в силу конъюнктурных соображений не хотел знать начальник, якобы и не существовало. У меня была другая задача: мои данные позволяли мне не чувствовать себя игрушкой в руках кабинетных стратегов и пушечным мясом, мои данные позволяли обеспечивать безопасность своих друзей. Вот такая разведка. Она легко организуется. Каждый ведь что-то знает.

А данные были нерадостные – число отрядов самообороны росло. Кундуз превращался в партизанский край. Но с картой мы будем разбираться вечером, а пока впереди день в Иман-Сахибе.

Бтр-512

Подкатили на двух «уазиках» Садеки и большой вальяжный губернатор провинции Кундуз. Для «военного совета» вновь собрались на шахской вилле. Встречать губернатора выбежал, с поклонами до земли, шустрый, крепкий старик узбек – смотритель виллы. С ним крохотная девочка в нарядном платье. Губернатор выслушал доклад, благосклонно кивнул головой, а девочку, наклонившись, поцеловал в лобик и сунул ей в ладошку крупную купюру, помнится, 1000 афгани. Хороший обычай! (Ведь не деньги портят детей, а тот, кто их имеет!)

Садеки ознакомился с нашими предложениями о маршруте, порядке движения, охраны и остался доволен. Еще бы! Русаков сказал ему, что по мере необходимости будет привлечена авиация и артполк. Последний был километрах в двадцати, а значит, накрывал, не сходя с места, любую цель. Разумеется, правильно указанную. Но не дай бог! Пусть все будет спокойно. Перестрелки с «духами» на дорогах идут со ста метров и ближе. А для «Града» и вертолетов и 500 не расстояние.

Пошла, запылила колонна. Садеки пересел в мой бронетранспортер. Там уже, в десантном отделении, все протерли влажной и очень грязной тряпкой. Как раз для кремового костюма. Осталась в памяти из тех дней строка: «На куполах мечетей Иман-Сахиба лежит печать древности...» Так начинался мой материал, опубликованный летом 1981 года в газете «Фрунзевец». А дальше слащавый бред об интернациональной помощи, о мудрых афганцах, о жестоких душманах. К моему удивлению, этот материал был в ходу у спецпропаганды до 1988 года. А на деле все выглядело проще.

Райцентр. Площадь, окруженная лавками и конторами. Чахлые чинары. Под ногами россыпь каких-то квитанций. Легкий запах гари. Ночью кто-то рванул помещение хлопковой биржи. Но особого горя на лицах жителей я не видел. Все шло своим чередом. Русаков представил мне какого-то «камбагала» с автоматом «ППШ» без приклада и сказал, что это отец десяти сыновей Рахим-ака, который образовал отряд самообороны.

– Сделай снимок, Саня, в историю попадешь! – выдал свой главный аргумент Русаков.

Начали собирать «детей». Десять ражих молодцев, очень непохожих друг на друга, выстроились за Рахим-папой. Но снимок получился классный. В анналах спецпропаганды он явно сохранился, во всяком случае, я видел его вместе с десятком других своих снимков в каких-то секретных сборниках.

Садеки, как белая ворона (еще бы, черный от природы в белом костюме), особого внимания у толпы не вызывал. Собравшиеся больше косились в сторону машины с «гуманитарной помощью». Но на этот раз раздача слонов не состоялась. На митинге было объявлено, что по решению народа вся «помощь», через ответственных представителей, передается интернату, где содержались дети погибших защитников Апрельской революции. В принципе это означало, что мы теряем контроль над распределением – и помощь завтра же будет в дуканах.

На заводе, где и состоялся концерт, все прошло гладко. Запомнилась мне девочка лет пяти. Белокурая и голубоглазая. Очень немецкая девочка. А папа обычный – афганский. Что за «вавилонщина»? Мне пояснили, что тут такое бывает. Рядом, дескать, провинция Бадахшан, а там среди горцев есть и такие типы. Да еще тут поляки. Когда? Да начиная с царских времен, когда из ссылки бежали через Пяндж. И эмигранты из России, оказывается, жили в Иман-Сахибе, и немцы перед войной. О, непрост оказался город. А еще был Иман-Сахиб вотчиной и родиной одного из лидеров «пешаварской семерки» Гульбетдина Хекматияра – главы Исламской партии Афганистана. Мне очень нравился его снимок: неземные глаза, фанат, Че Гевара Афгана в каракулевом «пирожке» и американской военной куртке – М-64. Вообще, «духовское» фото – особое искусство. Они, выполненные в лубочной манере, жили вне этого мира. Моджахед на фотографии всегда был красив, благообразен и отрешен от мира сего.

Однако пора возвращаться в Шерхан. Тут был нюанс. Перед посадкой в бронетранспортер надо устроить так, чтобы Садеки сел в машину незаметно. Едет, а в каком бронике – неизвестно. Ну, это несложно. Подогнали броню плотнее к калитке. Садеки нырнул в боковую дверцу. Пошли. Разведка доложила – на выезде все спокойно. Движения на дороге нет. Вот это уже интересно. В три часа пополудни нет движения? Ладно. На всякий случай предупредил пулеметчика.

На выезде из города случилась какая-то заминка впереди. Как на грех, остановились напротив чайханы, где толпилось десятка два крестьян в ожидании попутного транспорта. И в Садеки взыграл революционный пыл. Он вылез из бронетранспортера и пошел в народ. Русакова чуть инфаркт не хватил. Вот тебе и конспирация! Минут пятнадцать партийный босс разъяснял цели и задачи Апрельской революции. А потом важно забрался внутрь «броника». Мне уже было ясно – без трепки нас, посягнувших на город Гульбетдина, не выпустят.

Дорога – мертвая. Скорость хорошая. Ни повозки, ни осла на шоссе. Господи, пронеси! До Шерхана километров тридцать. Я боялся, что ударят на середине пути. Там кишлачок Басиз примыкал к дороге, а по обочинам арыки или речушки. Но все произошло во владениях Латифа, в километрах пяти от Шерхан-Бандара. Классика! Камыши, мостик горбатый, деревянный. Справа, по движению, Барзанги-Афгани, слева – Каракутарма. С Барзанги и ударили. Из разваленного сарая у дороги. Помню, перед носом буквально проскочило что-то дымное, слепящее. Краем глаза увидел огонек трассера. И взрыв метрах в двадцати. В рисовой чеке. Вторая граната прошла за кормой. И опять рвануло в болоте. Худо было то, что пришлось затормозить, превратиться в неподвижную мишень. Алишер на своем четырехколесном БРДМ ухитрился проскочить вперед и спрятаться за танк, который все никак не мог вписаться в проезжую часть горбатого деревянного моста. Грохот стоял страшный. Все, получив целеуказание (черт меня дернул крикнуть по связи Мишке Новикову, что бьют из этой кибитки справа), били по сарайчику. Он исчезал на глазах. Наконец Новиков перекатил свой танк через мост, подался немного к обочине и повел стволом. Вот это было дело! Куда, кроме сарая, пошли еще пять снарядов, не знаю. Но в экстремизме нас обвинили. Говорят, Садеки был недоволен и утверждал, что мы первые открыли огонь по кишлаку. Но все это было потом. Садеки уехал раздраженный.

Бойцы переделали с помощью зубной пасты «Мятная» бортовой номер на бронетранспортере. Сегодня это кажется смешным. А тогда мы знали, что «духи» – ортодоксы. Если в одном месте им удавалось подорвать машину или успешно провести засаду, то они верили в «удачливость» этого места. Могли ведь по своей «почте» передать, что на бронике с этим номером разъезжает Садеки. Так оно и вышло. Бронетранспортер, бортовой номер 512, сожгли под Багланом. Не из-за Садеки, конечно. Просто примелькалась машина, из которой то и дело вылезали партийные активисты. Но я уже в ту пору не путешествовал с отрядом. Появились другие дела.

После трех дней однообразных мероприятий в кишлаках я заскучал и с первой оказией вернулся в Кундуз. Там намечались более интересные дела.

Да, вот еще картинка: через кривое дерево (тутовник) бойцы на веревках подтягивают замысловатую, громоздкую деталь. Это вот так, в отсутствие подъемных средств, Мишка Новиков ремонтировал танк. Вместе с новой деталью привезли копию приказа о присвоении лейтенанту Новикову очередного воинского звания «старший лейтенант». Русаков, до объявления приказа перед строем, потихоньку собрал шесть золотистых звездочек и даже нашел два новых погона. Все у запасливых бойцов в «бардачках». Дело в том, что офицеры не носили на выездах, операциях и т. д. знаки различия. С фурнитурой защитного цвета была напряженка. Я и сам красил золотистые пуговицы и звездочки зеленой нитрокраской, предварительно их обжигая. Хорошо получалось. Многие рисовали звездочки обычной синей пастой, шариковыми ручками. Да не в легендах о снайперах дело. На таких войнах действительно все равны. А старшинство определяется опытом и мерой ответственности, которая возложена на тебя.

Маленький Вьетнам

Баглан – провинция, провинциальный центр, река. Баглан – маленький Вьетнам 201-й МСД. В речной долине, в кишлачно-камышовых джунглях, дня не проходило без стрельбы. «Духи» били наши колонны в зарослях тростника и забрасывали минами опорные пункты. В ответ вся речная долина по квадратам (от Муллахейла до Гургурака) обрабатывалась «Гвоздиками», «Градами», «Васильками» и прочим, далеко и мощно бьющим. К лету 1981 года в речной долине Баглана от такой жизни осатанели и одичали все: и «духи», и наши, и «мирное население». Это мое личное впечатление. Я видел глаза людей, запомнил ритм их жизни. Я запомнил Баглан в руинах и дымящимся. Так было на моей памяти и в 1981-м, и в 1984 году, когда вместе с Андреем Дышевым, корреспондентом отдела комсомольской жизни окружной газеты «Фрунзевец», я побывал в Баглане в последний раз.

Итак, командование в очередной раз замыслило покончить с багланскими беспорядками. Опять мобилизовали все боеспособное, и при поддержке авиации, в том числе и с советской стороны, то есть с территории СССР, начали очередную зачистку «маленького Вьетнама».

56-й ДШБ была поставлена задача перекрыть путь отхода моджахедов вверх по речной долине, к югу. Замысел был верный. Только скорее приходилось говорить не об отходе «духов», а о том, что из соседних провинций к ним на помощь шли новые отряды. Неплохо вооруженные и обученные.

Опять пришлось маскироваться под десантника. Комбат на рассвете у вертолета сделал вид, что не заметил незнакомого старлея. Сорок минут полета – и вот «Ми-8» зависает над полянкой у реки. Густая трава ходит волнами. «Все. Прыгайте». Садиться не хочет командир. Высота примерно метра два с половиной. Так кажется. Пошел первый боец. И упал на четыре точки. Замер, потом отполз. Потом встал. Пошел прихрамывая. Марзоев забеспокоился. «Ниже нельзя?!» – «Нет», – показал знаком летчик. С боевым снаряжением весом до тридцати килограммов на каждом прыжок с четырехметровой высоты. Мне повезло. Груза на мне было килограммов десять. И я уже был готов к прыжку в «траву-мураву», а каково было бойцам, особенно первым? Да и спустился я, вначале повиснув на руках и улучив момент раскачки, так, чтобы лететь с расчетом приземления на четвереньки. Вот такое было десантирование «посадочным» способом. Вертолет тут же смылся. А рота осталась посреди лужка. Высотка, лесок чинаровый, река, кишлачок замерший. Где позиции? Марзоев выбрал высотку над кишлаком. До нее метров восемьсот. Вот на этом кроссе нас можно было брать голыми руками... Но, задыхаясь, взобрались на лысый холм. Почему бы на нем сразу не высадить?

Едва отдышались – начали окапываться. Хорошо, что утро раннее, не жарко. А грунт каменистый, тяжелый. На соседней, через долину, высотке высадилась вторая рота. Все. Перекрыт основной путь. Но когда это партизаны основными дорогами ходили, строем и с развернутым знаменем? Они к вечеру показали, где их зона!

В полдень на холме стало невыносимо жарко. Марзоев, посовещавшись с комбатом, принял решение отпускать к полноводному арыку, вода в котором шла почему-то против течения реки (я уже видел такое, когда у афганцев вода в гору шла), бойцов группами по пять человек. Все было на виду. А мне так вообще можно было все время сидеть у воды. Но нехорошо пользоваться славой туриста. Я выдолбил свой окопчик и место для ночлега, затянул лежанку куском брезента.

Оборонительное кольцо Марзоев строил основательно. Ночью могли и атаковать. Часть людей, те, которым предстояло ночью нести дежурство, после обеда была освобождена от инженерных работ для отдыха. Но уснешь разве в этой жаре на солнце? Бойцы лежали под навесами в тяжелой полудреме.

Запомнился мне десантный капитан Тупицын. Небольшого роста, лет сорока двух, морщинистый. Он пользовался авторитетом. Солдатам Тупицын годился в отцы. А что, капитан в сорок лет – так бывает в десантуре: служишь, служишь, а все до майора не дойдешь! Маленькие, но гордые войска! Тупицын напоминал знаменитого толстовского капитана Тушина. Спокоен, рассудителен. А и долго присматриваться не надо – из железа мужик был сделан. Сух, аскетичен. Мудр. Пока другие десны сухарями царапали, он налил в котелок воды на донышко и положил сухарь. Подогрел над костром. И получился ломоть ржаного хлеба. Кстати, жара, сухари, жирная каша, тушенка сделали свое дело. По два-три дня бойцы опростаться не могли. Еще тот сухпай. А жидкое привезли один раз за три дня: мутную бурду в термосе. Она была «золотая»! Борщ из Кундуза на боевом «Ми-8»!

Тупицын имел и водку. Предложил. Я из солидарности с Марзоевым (строго непьющим!) отказался. До сих пор жалею. Помаленьку – и в окопе не вредно. Глядишь, выпил бы и не заболел желтухой.

К вечеру в Баглане (южном) загрохотало. По звуку можно было определить – бьют танки. Помню хорошо – это была пятница. Джума. День общей молитвы у мусульман.

Марзоев как-то вскользь обронил: «Интересно, а ваши, дивизионные, знают, что мы здесь стоим?..» Я представил себе, что не знают. Хотя вертолеты ведь прилетали позже, но в тот момент было беспокойство. О том, как успешно свои своих долбят, я еще расскажу.

Солнце свалилось за Чунгар – и сразу тьма. Только снежник-трехтысячник сиял некоторое время на юго-западе. Сущий Рерих! В кишлаке ни огонька. Марзоев предупредил старейшину (у нас всякий старый козел с бородой считался старейшиной, чему афганцы немало удивлялись), что если из кишлака, не дай Аллах, кто-то выстрелит или на высотку полезет, то Содом и Гоморра обеспечены. Старейшина, правда, спросил его: «Вы кто, англичане?» Марзоев был сражен наповал! Вот так! До нас, из числа иноземных военных, добиравшихся сюда, старик знал только об англичанах! Это когда же было? Но предупреждение подействовало. Кишлак вымер.

А вот с окрестных высот по нас стали постреливать, начиная часов с десяти вечера и до самого рассвета. То пулемет простучит, то мина плюхнется. Все с перелетом, в черную пропасть речной долины. Наши повесили осветительные мины. Не помогло. На огонь отвечать бессмысленно. Куда стрелять? Ну, постреляли. А потом загорелась сухая трава на склонах гор. И сущий апокалипсис!

Под откосом в черной дыре шумит река. Клубы дыма подсвечены красным пламенем горящей травы. Темно-коричневые горы, в зените крупные, чужие звезды. «Духи» постреливают, наши отвечают. Кто заснет, когда вокруг такое кино?

Утром солдаты были похожи на заводных кукол. Зомби и только! Марзоев, предвидя повторение ночных бдений, устроил место отдыха у воды. Впрочем, у советского солдата была уникальная особенность – он быстро привыкал ко всему. Так, как это возможно только в юношеском возрасте. «В жизни раз бывает восемнадцать лет...»

Марзоев решил установить контакт с местным населением. Провести агитационную работу. С отделением разведчиков и тремя таджиками-переводчиками мы спустились с горки (а все было на виду, под прицелом, на всякий случай) и остановились на краю рощицы. Из ближайшей глиняной кибитки переводчики извлекли испуганного оборванного мужичонку. Велели ему собрать мужчин. Через полчаса на опушке создалось некое странное общество. Десяток седобородых старцев, два инвалида на костылях и деревяшках и тот самый посыльный, который оказался сельским муллой. Я, кстати, заметил, что к этим сельским дьячкам в Афганистане было далеко не лучшее отношение. На моих глазах командир пехотного полка в Бандиду бил по морде воинского муллу за пять минут до присяги резервистов. А тот бежал к месту священнодействия, теряя галоши.

Стас коротко рассказал о том, зачем мы оседлали горку, призвал не поддерживать душманов. Старики в один голос твердили: «Дошманон нис... нис». Нет, значит...

Потом Стас спросил, можно ли пригласить на общий сход жителей соседнего кишлака. Вот он, через речку, метров восемьсот. Дехкане замялись. Переводчик объяснил, что там живут узбеки и к ним таджики уже лет десять не ходят.

– А где ваш помещик, хозяин? Заминдор? – спросил Марзоев.

– В Пакистане.

– Без него лучше?

– Нет. Хуже, – оживились крестьяне.

Оказывается, заминдор (помещик) семена давал, скот давал, трактор давал, лекарства привозил, рис и сахар. А теперь никто не ходит, налоги не берет и ничего не дает взамен. В Баглан не проехать, стреляют, грабят...

Не получалась агитация. Да вот еще выяснилось, что несколько месяцев назад по речной долине сюда приполз танк и сделал несколько выстрелов по кишлаку. Убило девочку, изувечило вот этих двух парней...

В конце концов договорились о том, что в кишлаке ночью не будут зажигать свет в окнах, выходящих на наши позиции. Огонь мешает во тьме, редкие огоньки... Ночные прицелы слепнут от коптилок... На этом договоре сход завершился, и мы вернулись на высоту. Делать особо было нечего, поэтому, перекусив, спустились к арыку.

Тут был замечен выехавший из кишлака всадник. Такой молодцеватый, чисто одетый. Лошадь справная, чистая. Сбруя нарядная.

– Сейчас я этого джигита озадачу, – с досадой сказал Стас.

И послал наперерез разведчика с предложением всаднику привезти из кишлака несколько арбузов и дынь. Луноликий таджик только на мгновение нахмурился, а потом, согласно кивнув, развернул коня. Арбузы его были дрянь – розовые. А дыня, как вата. Пока он ездил, мы заметили, что по арыку плывут мимо нас бараньи кишки и арбузные корки. Кто-то выше по течению пировал.

Марзоев за арбузы заплатил. А через переводчика рекомендовал сказать тем, кто засоряет арык, что если не прекратят безобразие, то мы откроем огонь. Минут через сорок мусор исчез.

С той самой горки у меня осталась странная фотография. Сделал ее Марзоев. Худой, полуголый, небритый мужик в армейской панаме, из-под которой свисает белая полупрозрачная ткань, смолит сигарету без фильтра. Это я. Сидя у арыка, Марзоев разглядывал в бинокль тот самый узбекский кишлак. И заметил что-то интересное. От крайнего дома переносили тугие мешки и укладывали в яму на склоне холма.

– Посмотрим, – предложил Стас.

С отделением разведчиков мы пересекли речную долину по отмелям, даже не замочив ноги. В принципе особого беспокойства не было. Мы на виду, в случае чего рота с горы такую завесу поставит. Но мы не учли одного. На подходе к околице была впадина. Вот так. Мертвая зона. По бокам густой кустарник. Нас можно было брать со всеми потрохами. Меня, как магнитом, потянуло к Стасу.

– Саня, не подходи, – негромко сказал Марзоев, – держи интервал. В двоих вернее будут бить.

Я, преодолевая это магнитное влечение, стал держаться в шести-семи метрах. Тот же совет Марзоев дал и разведчикам, которые тоже пытались сбиться в кучку. Наконец мы миновали впадину. Пригибаясь, перебежали к дувалу. Теперь-то легче. Нас видят, мы видим. А с хозяином и его мешками дело оказалось до смешного простое. Он, предвидя появление правительственных войск, а они всегда шли у нас на хвосте, прятал зерно и муку. Узбек средних лет, мощный, взгляд суровый. Не боялся. Так и сказал: «Я днем прячу. Вы видите. Это не оружие. А сарбозы все заберут. Дети умрут от голода».

Так, наверное, и русские «кулаки» прятали хлеб?

Но нам не нужен был афганский хлеб.

Что нам было нужно?

Это для меня до сих пор остается загадкой.

Только не надо о предвидении международного терроризма и наркоэкспансии. К этим тезисам я сам основательно приложил руку в 1994 году еще...

Назад мы все же пошли не лощиной, а по реке. Многим эти удобные для движения лощинки стали последним маршрутом. Почему-то периодически очень опытные люди забывали высылать головные и боковые дозоры.

– Саня, тебя в дивизии разыскивают, – сказал мне наутро Марзоев.

Я сидел в своем личном, уже оборудованном мелкими приспособлениями окопе-спальне и перематывал в черном рукаве выскользнувшую пленку. Ну не умел врать Стас! Ни лицом, ни голосом. Я понял, что мне нужно убыть в Кундуз. А причину потом выясним. Впрочем, и так понятно. Чистой воды авантюра. И.о. редактора дивизионки без ведома своего начальства улетел с десантниками невесть куда. Да кому это понравится? У десантников на батальон приходилось по штатному особисту. Для них журналист чужой, корреспондент, да еще с азиатской фамилией! Тем более что в отношении командования бригады уже было заведено несколько уголовных дел. Обычное все: продажа и вывоз оружия, самочинные расстрелы, сокрытие неуставных отношений со смертельным исходом...

В полдень на «Ми-8», доставившем очередную порцию теплой бурды в ржавом термосе, я убыл в Кундуз. А через неделю после возвращения Стаса с «багланского сидения» я попрощался с ним на двадцать лет... Бригада убывала в Гардез – провинцию в центре Афганистана. Мы тепло попрощались. Стас подарил мне новый РД (ранец десантника) и «песочку» – спецназовскую форму. Я снабдил его ватманом, бумагой, фотохимикатами, пленкой и фотобумагой. Замполит все же!

О житье Марзоева в Гардезе я знал только, что там, на горе, где они встали в палатках, зимой было очень сурово. Тыловая колонна бригады пошла последней и была изрядно потрепана моджахедами недалеко от Кундуза.

О Марзоеве позже я слышал, как он служил, как рос. Вспоминал о нем в очерках и зарисовках по боевой подготовке. А увидел во Владикавказе в звании полковника и в должности зам. командарма по воспитательной работе. Я возвращался из странной поездки по Чечне. Это была зима 2001 года. Вот тогда-то Стас и рассказал, что у него были большие неприятности со своим особым отделом из-за моего присутствия на «багланском сидении». Военно-десантное КГБ сочло, что я был заслан конкурирующей фирмой.

В Кундузе, в дивизии, меня, естественно, никто не искал. Боевой листок «За честь Родины» Махно выпускал исправно. Других вопросов у политотдела не было. Что возьмешь с газеты, которая жила на отшибе в драной палатке, сохраняла все признаки быта февраля 1980 года, времен ввода дивизии в Афганистан. До времени не трогали.

Я «настрочил» несколько зарисовок, в которых бойцы на полигонах творили чудеса боевого мастерства и мужества, получали за это ордена и медали (последнее потом вычеркивала цензура в Ташкенте). А для себя оставил по «багланскому сидению» вот такую запись: «Баглан дымится. Грохочут днем и ночью разрывы. Позиции на холме за южным Багланом. Слушаем утром в субботу «Маяк». Диктор: «...В провинции Баглан на севере Афганистана проходит комсомольский субботник. Члены ДОМА (Демократического объединения молодежи Афганистана) расчищают улицы, сажают деревья. В благоустройстве города им помогают солдаты и офицеры из Ограниченного контингента советских войск...» Боец сплевывает презрительно: «У них там, в Москве, другой Афганистан».

Жалею ли я, что в ту пору не записывал, не фиксировал всей картины? Нет. Правда, реальность, которая не оставила следа в твоей памяти, вряд ли нужна другим. А что осталось, и через двадцать два года ложится на бумагу, как будто случилось вчера.

Труба

А наутро рано вызвали в отдел... Добровольский, замначполитотдела, большой, полный, добродушный. Он знал, что путешествия по Афгану – моя страсть, и предложил съездить с ним в Ташкурган. А точнее, начать объезд трубы – нефтепровода 40-й армии, тонкой нитки из оцинкованных труб, по которой шли нефтепродукты до самого Кабула, кажется. Уж до Айбака и Пули-Хумри – точно. Дальше по трубе мне не доводилось ездить. Сами трубы были отличным строительным материалом. Балки – подпорки – перекрытия. А уж то, что струилось по ним, и того дороже. Канистра керосина – вот тебе и новые джинсы! ГСМ из трубы лилось рекой на афганскую землю. Трубы лопались сами. Их рвали и простреливали моджахеды. Их пробивали наши, в расчете поживиться. В них врезали сливные краны. Труба – это энергетическая поэма Афгана. Но у трубопроводчиков была своя система. Они, их сержанты, важно на насосных станциях представлялись начальниками гарнизонов и особо к своим делам не подпускали дивизию. Охраняйте, но не более. И были по утечке горючего взаимные жалобы, кляузы, обвинения.

Командование полков утверждало, что ГСМ крадут трубопроводчики, а те все списывали на мотострелков. И все вместе – на душманов. Вот в один из таких «кляузных пиков» Добровольскому поручили разобраться на месте, метр за метром осматривая трубу от Хайратона до Айбака. Так что предстояло покататься с толком по древней провинции Балх.

К обеду мы уже были в Хайратоне. Из политотдельских Добровольский больше никого не взял. А мне доверительно сказал: «Что увидим, какое заключение сделаем, так и решат наверху. Нужно кончать с этим раздраем». Я ему верил, знал, что в высших политических кругах у Добровольского были покровители.

В свои тридцать с небольшим он успел «порулить» комсомолом Киевского военного округа, стать членом ЦК ВЛКСМ и ЦК ЛКСМУ (Украины то есть), а также делегатом XX... какого-то съезда КПСС. Но судьба не партия! Нормальный он был мужик. И всему военному выучился быстро. Вообще толстые люди на войне являют чудеса храбрости. Тут не в весе дело. Полный, он меньше дергается. Уже за это одно человека уважать можно!

Балх – священная для историка, археолога земля. Это Синай Средней Азии. Возьмите карту. От туркменского Четырдага через узбекский Термез до таджикского Айваджа тянутся на глубину до сорока километров на юг Афганистана пески Качакум. Это бывшее русло Джайхуна (Амударьи). Джайхун – «изменчивая», «сумасшедшая». Эти пески – кладбище культур. Греки, согдийцы, бактрийцы, персы. Здесь шли войска Македонского. Здесь лежит (не все еще выкопали!) золото Бактрии. Уходила река – уходила жизнь. Но хватит географии. Все это можно прочитать в серьезных книгах. А вот что творил дух пустыни с белым (советским) человеком – об этом в диссертациях не пишут. (Вот тут еще вопрос, однако: молдаване и азербайджанцы – герои последующих событий – они белые или черные? Времена-то изменились. В Москве, на День десантника, на Киевском вокзале в 2002 году я собой накрыл избитого до полусмерти армянина и кричал осатаневшему пьяному десантнику, что армяне такие же христиане, как русские, и даже много раньше того.)

...Мы плюхнулись на пыльную вертолетную площадку. Хайратон. Перевалочная база. Все добро для братского афганского народа шло через мост Дружбы из Союза. На той стороне – узбекский город Термез. Славен он был самой высокой среднегодовой температурой (полюс жары) и акклиматизационным зоопарком, в котором бесновались еще не привыкшие к неволе слоны, тигры и прочие птицегады. А Хайратон – паутина подъездных путей, лабиринт пакгаузов, цистерн, вагонов, штабелей. Размах помощи просто поражал!

Хорошо ездить с начальством! Тут же подбежали встречающие к вертолету, «уазик» подкатил. Доклад. Обед. Хороший обед, с курицей! Час отдыха. А уж потом за дело. А дело было такое...

От Хайратона до Ташкургана и далее до Айбака трубопровод охраняли подразделения 122-го мотострелкового полка. Система охраны классическая, «вохровская». Цепь опорных пунктов. От ротного пункта тянулись позиции, секреты, зоны патрулирования. Участок от Хайратона до развилки на Мазари-Шариф – Ташкурган не считался особо сложным. Во-первых, сама провинция узбекская – почти родная, торговая.

За деньги – убьют! А за идею даже узбекский генерал Дустум не особо воевал. Во-вторых, на участке, где и произошел «странный» случай, справа и слева – пустыня. Душманы не дураки и не бедуины с туарегами, чтобы по пескам шляться. А вот боец наш пропал именно на таком участке. Возле кишлака Джейритан. Там и вовсе жили туркмены. Они в войну не вмешивались. С них контрабанды доставало. Народ серьезный. Их никто не трогал, и они у себя редко кого привечали.

Много грязи было вокруг трубы. Сами трубопроводчики продавали ГСМ местным. Наши бойцы сверлили, простреливали в укромных местах трубопровод и сливали горючку. Водители, по неосторожности, давили трубу. Жизнь кипела вокруг трубы! Раскрутили продажу двух тонн солярки. В обмен на товары. Где шмотки? Обыскали землянки. Нет. За «колючкой» поле, бурьян густой. Кивнул обиженный афганец: мол, туда носили.

– Пройдем, сержант?

– Там минное поле, товарищ старший лейтенант.

– Давай схему.

– Нет схемы. Свои мины я и так знаю. А чужие здесь с прошлого года. Никто не знает где. Вон вчера баран подорвался...

Нельзя не верить. Так было со всеми минными полями. Полз грунт, смещались мины. Каждый новый хозяин добавлял что-то свое.

Ну и хрен с вашими бакшишами. Лучше вы в джинсах, чем я без ступни. Так и бросили это дело.

По дороге в Айбак искупался в райском, прозрачном как слеза озерке под скалой. Вода из термального источника. Место это известно было под названием Ворота Александра Македонского. Там наша рота стояла в афганском мотеле для иностранцев. С двух сторон отвесные, километровые каменные стены. Это по дороге из Ташкургана в Саманган. Не заметить невозможно. Источник теплый: вода зимой и летом одной температуры, градусов восемнадцать-двадцать.

Совсем чудную картину видел возле Давлетабада. На крышке командирского люка – герб Великобритании. Боец, не смущаясь, объяснил, что плакат получил на бакшиш в дукане, а львы красивые, понравились. Вот, вырезал и приклеил.

Труба, она была частью общей афганской «трубы».

Дорожки из кильки в томате

Отряд все еще разгуливал по северу Кундуза и Тахара. С машиной, прибывшей за продовольствием, я вновь сбежал под крыло Русакова. Там организовывалась замечательная поездка в Ходжагар и Шахраван. В Ходжагаре стояла комендатура 56-й ДШБ. Главным был лейтенант Портнов. Небольшого роста, крепкий, с густой каштановой бородкой – он был хозяином уезда. Вся народная власть держалась на нем. Он удерживал эту «власть» от смертельных разборок с оружием по поводу теоретических разногласий. Портнов с взводом обосновался на вилле, окруженной высоким бетонным забором. По ночам со стороны фруктовых посадок «духи» подбирались и обстреливали виллу. А Портнов швырял мины на нулевом заряде в эти самые райские кущи. Он и ночью патрулировал улицы Ходжагара на БМД, в которой умельцы так перебрали двигатель, что боевая машина десанта шла со скоростью «Волги». Только держись, чтобы не слететь на ухабах.

Я завис у Портнова дня на три. Лучшей рекомендацией было то, что я знал Марзоева. Довелось половить с десантниками рыбки на саперную удочку. Они предпочитали гранаты «РГД-5». Это правильно – эффективней и безопасней, чем «Ф-1» и тротил.

Рыбы – толстолобика, сомов, белых амуров – здесь было немало в протоках, рисовых чеках, озерцах. Метод простой. По краю озерца стоят трое, в руках гранаты. По команде бросают в одну точку, слегка пригибаются... Удар! Но обязательно нужно посчитать, что все гранаты взорвались, а то вместе с рыбой будет на обед глушеный солдат. А потом всплывают «поросята». Набили два мешка уже, а азарт только разгорается. Вот симпатичная бочага. Вот здесь должно быть много рыбы! Встали. Вынули чеки. Метнули. А дальше совсем неожиданное. Уже когда гранаты кинули – екнуло сердце. Успели упасть. Оказалось – под тонким слоем воды – грязь. Три удара – мимо ушей просвистело, толкнуло, дым, огонь, глаза и рот грязью черной залепило. Вот так глушанули! Метрах в двадцати от нас стоял старик афганец с кетменем (большой мотыгой). Я увидел, как он сожалеюще покачивает головой. А взгляд у него был такой, каким одаривают юных идиотов при исполнении служебных обязанностей...

Но рыба была вкусной. Свежей рыбы в Афганистане ведь не давали. Консервы, больше в томатном соусе. Так ими дорожки выстилали. Видел такое в Алиабаде. Спросил: что, мол, пустые? А сержант обиделся. Нет, не пустые. Хочет человек, отсюда возьмет. Но всем уже приелись. Можно было поверить. А как не верить, если бруствер того же Алиабада был обложен промышленными тюками с очищенным хлопком. Вам не доводилось вручную собирать хлопок? В Афганистане не было хлопковых комбайнов.

Чужое кино

В Кундузе объявился оператор киностудии Министерства обороны. Худощавый, нервный, с артистической фамилией Неговский. Игнатов поручил сопровождать его по трассе до Мазари-Шарифа и обратно. Отряд как раз вышел на западное направление. Мишка Новиков повеселел. Шли в его родные места, в 395-й полк в Пули-Хумри, Бандиду, Ташкурган. Но не через Баглан. К тому времени саперы пробили относительно безопасную дорогу через перевал Ирганак, среди безжизненных холмов и такыров Мир-Алама. Там, конечно, была минная опасность, но саперы наши свое дело знали. Щуп на «два колена», и впереди колонны шагом марш на подозрительный участок. Лихо, да? Мальчишка с заостренным прутиком – самое надежное противоминное устройство... Наука, техника... Хрен вам, господа из военно-промышленного комплекса. Вы всегда придумывали, как убить, а потом уж слегка изобретали, как спасти. Наверно, за это меньше платили?

Неговский немало, видать, помотался по Афгану и точно знал, что он хочет снять. Вот ему понадобилось под Мазари-Шарифом в районе завода азотных удобрений снять, как наши бойцы охраняют объект. Он снял пару солдат на земле, доверив мне крутить ручку диафрагмы у «Конваса», а потом захотел снять солдата на фоне неба на вышке. А между тем вышкой этой никто не пользовался. Наверху и настила не было. Одни уголки ржавые. Но солдата загнали, он сделал соответствующий вид. Снято! Слава богу, не упал боец.

Не верьте официальной кинохронике об Афгане. В ней нет ни грамма правды. Разве что пейзажи и глаза людей. А слова, жесты, позы, одежда – все ложь! Неговский упоминал, что этот фильм снимался для наших друзей за рубежом. Для румын, что ли? К тому времени мы успели насолить венграм, чехам, полякам, ну и всем братьям славянам, кроме белорусов, пожалуй.

Но вот что удалось оператору, так это съемки внутри мечети Хазрата Али. Знаменитая «голубая мечеть» Мазари-Шарифа. Святыня Востока. Там хранится рубище зятя Пророка Мухаммеда – Али. Не помню, по каким каналам мы получили разрешение на вход в мечеть. Но нас встретили весьма приветливо. Через минут пять во внутреннем дворе собралась толпа правоверных, которая поощрительно галдела, показывая во все стороны, что нужно снимать. Так что выходили мы с почетным эскортом. А за оградой тем временем, кажется, развернулись учения местной милиции – царандоя. Подступы к мечети прикрывала сотня сарбозов. Их начальству почему-то показалось, что мы живыми из святилища не выйдем. Ну и мудаки! Тогда в мечетях еще никого не убивали. Это потом началось. В годы гражданской войны в Таджикистане и во время прихода к власти талибов. А души грело то, что один из афганских начальников сказал: вы, мол, первые советские, которые вошли в эту мечеть с кинокамерой. Может, и соврал, но все равно приятно.

Авиатур

Кислица привел новых постояльцев. Летчики гражданской авиации. Инструкторы. В Кундузе, по погодным условиям, застрял «Ан-24». Инструкторов двое – кряжистые, спокойные, добродушные. Посидели, чайку попили. Вечером, как положено, ужин братский. Я заметил, что оба гостя с завистью рассматривали фотографии, обсуждали живо пейзажи, детали. Потом командир сказал: «А вот мы ни одной фотографии не имеем. Дома-то и предъявить нечего будет...» Кислица тут же толкнул меня в бок: «Саня, вот тебе путешествие. По кругу. Кабул – Джелалабад – Кандагар. За неделю все увидишь».

Пилоты за идею Кислицы ухватились, пообещали райскую жизнь в Кабуле. А у меня уже взыграло! Черт с ними, с последствиями очередного вояжа. Второй такой возможности не будет (так мне тогда казалось). Гостей, правда, смущала моя войсковая принадлежность. Дело в том, что их рейсы были коммерческие, для афганских граждан. Им категорически запрещалось перевозить вместе с афганцами советских военнослужащих. Предусматривали опасность захвата заложников. Куча афганцев и «сарбазони шурави» в одном салоне – прямой соблазн перелететь за Кандагар или Джелалабад.

Но тут вопрос быстро решился. Для определенных случаев у меня был «нормально-липовый» документ, свидетельствующий о принадлежности к «Совтрансавто». На своих он оказывал парализующее воздействие – они читать на дари не умели. Афганцам же все было «по барабану». Ну, хочет «шурави» представиться советником, так и пусть, его и без бумаги к начальнику проведут. Ну, повесили на краденую «Тойоту» или старый «уазик» мятые посольские (пакистанские!) номера времен Захиршаха, значит, так и надо. А можно и без номеров, все равно пропустят.

«Лучший пропуск – внешний вид», – изрек опер Барласов. В Кабуле наши патрули? Отлично. Никаких афганских шмоток а-ля «Кабул-подвал». Рубашка навыпуск, летние брюки, летние туфли. Все это было. Откуда? Из гуманитарной помощи. Несколько старомодное, но очень качественное и приличное. Утром, оценивая маскарад, Кислица засмеялся: «Экскаваторщик на выходных!» – и ткнул меня в живот: мол, все в порядке. Но попал костяшками пальцев по «макарову», заткнутому за пояс. «Ему и больно, и смешно...» А вот в Иман-сахибе местному озорнику, решившему с разбегу ткнуть меня головой в живот за то, что я дал ему подзатыльник, предупредив воровство пилы с бронетранспортера, было не до смеха. Мальчишка разбил себе лоб, а главное – испытал шок от совершенно непонятного «контакта». Пистолет за поясом под рубашкой меня научили носить афганцы из ХАДа, они были там все худые – хоть гранатомет прячь на животе, и злые, как черти. А кобура может себе болтаться сбоку. Младший офицер должен быть худым. Вот выгода: иду через КПП штаба, стройный, честь отдаю полковнику. А под рубашкой, чешской, на резиночке, – три бутылки за поясом. И руки свободны.

Я взял с собой походный комплект – фотолабораторию. Увеличитель – УПА, бачок, рукав для перезарядки, химикаты и фотобумагу. Даже маленький глянцеватель. Пилоты с уважением осмотрели укладку. Особенно их удивило, что в чемодане были термометр и ареометр. Летчики вообще уважают профессионализм.

Дали «погоду». То есть, как я понял, задержка рейса была вызвана какими-то «неметеообстоятельствами». Такое бывало и у нас. Подвезут бабу, раскрасневшуюся, с тремя баулами, вот и «погода». А так стояли, маялись.

Афганцев, навьюченных хурджинами и тюками, сначала обыскали наши десантники у шлагбаума перед стоянкой, а потом двое «хадовцев» при посадке в самолет. За досмотр принято было платить. Но смотреть на это считалось неприличным.

Насколько я понял в этом и последующих перелетах, роль инструктора заключалась в том, что он стоял за спиной у афганского летчика и на русском языке давал ему полезные советы. А тот, как в армии, «голосом говорил», что намерен делать. Афганские летчики учились в институтах ГВФ в Советском Союзе.

А от всей поездки остались смутные воспоминания. «Привязавшись» к Вазир-Акбархану, посольскому району, где летчики жили на конфискованной у врагов Апрельской революции вилле, я изучил центр Кабула. Добрался и до Майванда, хотелось увидеть знаменитый, облицованный лазуритом памятник – «столп» афганской независимости. Убедился, что город являл смесь былой роскоши и грязи. Афганцев я совершенно не интересовал. Они сразу определили, что у меня нет денег. Позировали перед объективом охотно, вопреки «умным» советам не снимать в мусульманской стране. Наше присутствие обозначалось только истекающими потом патрулями на центральных улицах и грязными бронетранспортерами, носящимися от аэропорта к Дар ул Аману, в просторечии «дворцу Амина» и к крепости Бала-Хиссар над Майвандом.

Центральные улицы Джелалабада, Кандагара, Кабула – «все смешалось». Больше запомнился кандагарский аэропорт. Чувствовалась роскошь и респектабельность прошлых лет, даже через гарь и грязь войны, революции и интернациональной помощи. Несколько ночей подряд я клепал фотографии. Не потому, что не было темной комнаты. Жара стояла адская, эмульсия ползла с подложки. Все растворы приходилось держать в холодильнике.

Ну вот, повидал страну. Напоследок летчики сводили меня в отель «Континенталь». Гостиничный храм тоже был в «мерзости запустения». Бассейн, пересохший и захламленный, ковры пыльные. Но великолепие чувствовалось! У входа стоял огромный, как папский гвардеец, пуштун-швейцар. У бородатого детины через плечо наискосок лежала широкая атласная лента с множеством значков. Это был его маленький попутный бизнес. От щедрости душевной я подарил ему, за позирование с летчиками, значок Гатчинской дивизии – силуэт крейсера «Аврора» на фоне пятиконечной звезды.

В отеле мое воображение поразила ванная комната и туалет. В ванной была масса каких-то крючков, никелированных загогулин и штырьков на стенах. Назначения их наш революционный гид не знал. Ванна была просторной, как советское «зало». А туалет поверг меня в смущение. Мало того, что унитаз имел вид иномарки, так еще в сортире был телефон, холодильник и телевизор.

– А это зачем?

– Ну, вдруг человеку скучно будет или попить захочется.

Здесь же я впервые в жизни увидел в натуре биде.

О, б... загнивающее общество!

Грязный, отсталый Афганистан!

Страна, в которой нищие спокойно ездили себе на заработки по всему свету. Поработав мусорщиками в Эмиратах, они открывали собственные лавки в Кабуле и гордо именовали себя «инженерами».

Поездка обошлась без последствий. Никому до меня дела не было. Слава богу, и в редакции ничего не случилось. Махно запросился дней на десять в Союз. Стояла середина июля, самое время для коротких отпусков по семейным обстоятельствам. Игнатов, да продлятся его дни, был лоялен: отпускаешь, начальник? Сам справишься? Ну и давай! Этот полковник знал толк в управлении. Сегодня я это понимаю.

Ровные дни

Дни пошли ровные. Выскочил пару раз с агитотрядом в совершенно традиционные поездки. В одном из кишлаков, где сидел крупный отряд самообороны, так отманеврировали броней, что Мишка Новиков, чтобы выехать, должен был бросить катковый минный трал. Да не страшно! С той железки особо много не снимешь. А танков у «мудофинов» не было. Однако когда через неделю под страхом трибунала Мишке пришлось этот плуг забирать, то он уже изрядно полегчал. Ну, это сущий анекдот. А внутри кишлака, куда мы въехали по узкой заминированной перемычке через два широких арыка, мы увидели очень боеспособное, агрессивное войско.

Щеки они надували не по нашему поводу. Очень не ладили с местной революционной властью. А нас поместили в центр кишлачной площади, выставили вокруг на крышах охрану (два пулемета КПВТ, мать твою... на треногах), и пошли танцы. Вот то самое подпрыгивание по кругу с монотонным рокотом барабанов я видел еще за двенадцать лет до Чечни. Оружие моджахеды складывали внутрь круга. И уходили в транс. А главный их Боян что-то древнее выкрикивал. Я разобрал одно слово – «Малалай». Это знакомо – афганская Жанна д’Арк. А остальное даже переводчик не понял. Песня была старинная, пуштунская. И кишлак был пуштунский, племени аликзай.

А потом костры задымились. Баран, шурпа, плов. Вот-вот поедим свежатины. Тем более что и сами отдарились мукой. У афганцев был такой обычай: они из нашей же муки быстро пекли лепешки и угощали нас, показывая, что это из подарков, что в дело пошло! Но тут, вместо плова, ангел смерти махнул крылом. На въезде в кишлачок грянула автоматная пальба. И в секунду мы оказались в кольце из стволов. Лица вокруг жесткие, равнодушные... Что делать? Кто стреляет? Я автомат свой отложил на броню. Закурил. Отвернувшись, сказал водителю, чтобы в броню не лез – сожгут. Вот такая пауза минут пять. Потом на площадь привели двух потрепанных афганских вояк. Один – полковник царандоя (милиции афганской) возмущался, наверное, потому, что погон ему уже оторвали. Я только молил бога, чтобы заваруха там, на окраине, прекратилась. Там стоял танк, две БМП с разведчиками. Но пока они доберутся по лабиринту кривых тропок... Мы на бронике минут тридцать ерзали, пока въехали на этот майдан. Но стрельба стихла.

Не поели мы плова! Этот афганский милицейский мудак решил идти к нам на помощь. Его тут только и ждали. От смерти в этот раз он спасся, а не мы. Это нам был подарок – его жизнь. Так сказал командир самооборонцев. На выезде из кишлака мы застали славную картину. Наши стволы были повернуты в сторону афганской милиции. Разведчики быстро сообразили, где друзья, а где враги.

Наби Акрамов

По зыбкой, чавкающей тропе, тростник стеною с двух сторон, я иду за жилистым смуглым лейтенантом. У него повадки рыси. И черные, как эта ночь, глаза. А еще он может, в свои двадцать два года, убедить любого и расположить к себе. Его искренне любят солдаты. И верят в его военную удачу. Начальство к нему относится по-разному. Кто знает толк в войне – уважает. Остальные... Впрочем, это понятно. Лейтенанта зовут Наби Акрамов. О нем уже ходят легенды. Ну, не легенды, а так, военные анекдоты. Взял главаря банды. И целый день возил на броне. А потом, за ненадобностью, отдал афганским революционерам из ХАДа. Те схватились за сердце. Оказалось, целый «командующий исламским фронтом».

Бойцы у Акрамова никакие не отборные. Обычные мотострелки. Но они берут пример с командира. Он умен, смел, честен и не жесток без необходимости. Он – таджик и чувствует эту войну кровью, генами. С такого командира можно брать пример. Все «преимущества» Наби перед солдатами в его ответственности.

Начинались «прогулки» с Акрамовым так. К вечеру на броне взвод (группу) подбрасывали к опорному пункту. Там, в закопченных хижинах, решалось окончательно, куда лучше идти, кто и чем прикроет, где ждать бронегруппу, как держать связь с «зелеными», чтобы не перебить друг друга. Потом привозили очередного афганского «Сусанина». С наводчиком также обсуждался маршрут, уточнялись особенности. Акрамов в отношении этих «революционных иуд» был крайне недоверчив. Бойцу, идущему за наводчиком, отдавал приказ: если попадем в засаду – наводчику первая пуля. Это условие доводилось и до «Сусанина». Некоторые из них настолько оборзели, что настаивали на получении оружия. Вместо этого они получали подробный обыск до необъятной мотни и ниже, зуботычину или подзатыльник. Но я могу понять этих проводников: на тропе войны вообще хреново, а без оружия вдвойне. Вроде как на балу без штанов.

Ходили по окраинам кишлаков, к местам, где предполагалась ночевка моджахедов, или «заседание исламского контингента», или зачистка кишлака с одновременным призывом в армию и фильтрацией. Но этим уже конкретно занимались афганские войска.

Очень мешали собаки. Они почему-то крутились именно на огородах. Их пытались бить из автоматов с ПБС. Это иногда удавалось. Но перед смертью собака издавала в ночной тишине такой страшный визг, а если была ранена, то даже дураку становилось понятно: на задах кишлачных появился более серьезный хищник.

Наби не любил лишней стрельбы, не обвешивался оружием. Два раза мне доводилось вести огонь рядом с ним. Оба случая запомнились по совершенно невоенным обстоятельствам, как та саламандра у Бенвенуто Челлини, когда папаша треснул его по затылку. Помни, подлец! Когда еще огненное чудо узришь?

Мужики афганские бежали из кишлака, обложенного нами, через речку, держась за канат от бывшего парома. Висели на нем в предрассветной серости, как уточки и зайчики в тире – только снимай. А чего бегут, если невиновны? С нашей стороны прозвучали в запале одна-две короткие очереди. Акрамов дал приказ: «Не стрелять». Это трудно понять тому, кто не был в подобной ситуации. Но бойцы приказ выполнили. «Они беззащитны», – только и сказал лейтенант.

Другой раз кишлак огрызнулся плотным и метким огнем. Мы залегли в рисовой чеке – хорошо сухой. Ближе к дороге переполз пулеметчик. Пули так нахально посвистывали, что Акрамов несколько раз озабоченно повторил: «Плохо... Очень плохо». Потом стрельба стихла. Но чем черт не шутит! Прежде чем идти вперед, решили пробить пулеметом дорогу и кусты. А пулеметчик – заснул! На крики не реагирует. Кинуть нечем – одни комки земляные. Подняться – тоже не по делу. Ползти – далеко и грязно. Наконец кто-то из бойцов попал приличным комком глины по голове этой афганской «Анке-пулеметчице». Спросонья он дал такую очередь, что пулемет заклинило...

А то, что боец заснул, – неудивительно. Как-то после изматывающих «ночных» я, проспавший до обеда, пришел к Акрамову. Его солдаты, как зомби, с воспаленными глазами мели территорию, белили камешки.

– Наби, почему они не отдыхают? Ведь ночью ты собрался вниз?

– Да вот команда такая поступила. Проверка едет, – развел руками Наби.

Было дело, к нему цеплялись политработники: дескать, жестокость проявляет к пленным. Но суть была в другом. Акрамов задницы никому не лизал. И если кто его природное миролюбие и вежливость принимал за слабость, то жестоко ошибался. Он не любил болтунов. А их среди политработников становилось все больше. Афган усиленно насыщали дерьмом из советской войсковой глубинки. В конце концов командование ТуркВО добилось решения на самом верху – не посылать в Афган людей, имеющих взыскание, как в штрафной батальон. Дело в том, что они свои грехи потом нередко смывали чужой кровью. Солдатской. Не по злому умыслу, а по общему состоянию духа. На войне не стоит иметь в душе обиду на «ту жизнь». Это плохо кончится для тебя и для других.

А последняя встреча с Акрамовым в Афганистане была такая. Как-то утром он прибежал и с порога выдал: «Саня, меня к «Герою» представляют. Через час самолет. Нужны фотографии на матовой бумаге в кителе. Выручай!» Все для фото было готово. Повесили экран из загрунтованной простыни. Кусочек пленки в «ФЭД». Штатив от «ПАБ». Подсветка. А китель? Тут я вспомнил, что есть у меня китель. С погон лишнюю звездочку долой. Акрамов – лейтенант. А петлицы черные? А эмблемы танковые? Некогда менять, да и не на что. Я оценил ситуацию. Наби пришел ко мне... «Слушай, брат! Прокатит. Кто там будет смотреть?» Успели к борту, уходящему в Москву. Там был какой-то нарочный.

Я встречался с Акрамовым через двенадцать лет в Душанбе, во время гражданской войны в Таджикистане. Встречался с ним в Москве в 2003-м, еще через несколько... лет. Он не изменился. А на удостоверении Героя Советского Союза отчетливо видны танки в петлицах. «Когда спрашивают: ты же мотострелок был, какие танки? Я отвечаю – это специально. Такой «спецназ» был – танковый».

Наби любил пошутить и разыграть.

Подкова

В редакцию приезжали корреспонденты из окружной газеты. Был Сергей Морозов, Толик Чирков, Олег Бедула. Одобрительно отзывались о моих опусах, сетовали на цензуру. Газету «Фрунзевец» тех времен надо переписывать заново! Все бои в ней «учебные», все убитые – «пораженные мишени», все раненые – «условно». По «вводной» разрывались снаряды, горели бронетранспортеры, «выходили из строя» командиры. За успехи в учебных боях, однако, награждали медалями и орденами – настоящими. И еще нельзя было говорить о десантниках. Их как бы не было в Афганистане. Речь идет о 1981—1986 годах. Вот, к примеру, очень веселый случай, описанный мною в газете.

На деле было так. К обеду отряд возвращался из Аскалона. Кишлачок такой, к северо-западу от Кундуза, километров двадцать. На подходе к окраине города, в полосе густых садов, к нам присоединилась колонна весьма разношерстная: с «ночных» возвращалась разведка, саперы, еще кто-то. Растянулись не слабо. Но место спокойное.

И вдруг из сада ударили. Пулемет... Автоматы... Бойца ранило. Мы встали на дороге. Впереди затор. Что делать? Огонь по зарослям слева. Оттуда еще сильней. Вот уже и безоткатка хлопнула. Да кто же это достает? В эфире бардак, ругань, крики. Та часть колонны, что уже обогнула сады и стоит на шоссе, тоже под обстрелом из сада. И все плотнее огонь. И тут в эфире голос Саночкина: «Внимание. Я заместитель командира полка. Приказываю всем прекратить огонь. Немедленно. Прекратить огонь». Стихло. И совсем тихо стало. Никто в нас из сада не стрелял. Просто на шоссе кому-то что-то показалось, и он прочесал сад пулеметной очередью. А мы ответили. Ну и началось. Вот такая была «подкова».

В газете же все это выглядело примерно так. Во время Великой Отечественной группа разведчиков, обнаружив, что немцы растянули колонну по изгибу лесной дороги, открыла огонь из лесу. И фрицы стали долбить друг друга. Вот такова точность газетных сообщений той поры. Ну, ничего. Кое-кто ухитрялся вписывать реальные события в контекст гражданской войны. Газетчики понимали неизбежность эзопова языка. А вот народ, армия – ни в какую. Мы писали для себя. Ну и читали, выходит, сами. «Пишите эзоповым языком, вы же можете», – уговаривал нас военный цензор, вычеркивая даже упоминание о тельняшках. Он был всегда пьян, но от этого не менее бдителен. А язык наш точно был – «эжопов». Тут, конечно, надо было выбирать: или язык в ж..., или всего тебя (вместе с языком, судьбой, чадами и домочадцами и домашними животными) туда засунут глубоко и навсегда. Так казалось в начале восьмидесятых.

Крыша дома моего...

Подвезли кирпич-сырец, гравий, песок, цемент. Игнатов стал каждое утро проверять, что сделано на строительстве редакции. Махно, слава богу, вернулся из Союза и опять занялся газетой. Он успешно набивал ее старыми, чуть измененными заметками, а фамилии «передовиков социалистического соревнования» брал в ротных стенгазетах. С учетом того, что почта приходила один раз в неделю, «За честь Родины» в полках прочтению не подлежала. Я уже упоминал, что бойцы не читали и «Красную Звезду», она писала об офицерах. Некоторой популярностью пользовалась окружная газета «Фрунзевец» и «Комсомольская правда».

По распоряжению Игнатова в полках собрали строительную команду. И пошли кирпичные работы... Коробку вывели быстро. Я удачно выменял на спирт рамы и старые доски от опалубки. Из них, сшитых по две и положенных на ребро, пришлось изобразить потолочное перекрытие. Ничего! Дерево не подведет. Даже если обломится, то не убьет. Но самая большая удача – это крыша.

Мне удалось уломать старшего лейтенанта из строителей, курирующего работы, выписать со склада гофрированное оцинкованное железо. Мы его быстренько в дело пустили. Крыша сияла на восходе и закате, как новенькая медаль «За отвагу». Но тут вмешался строительный босс – полковник какой-то. Харя красная, живот необъятный. Подъехал на «уазике», стал орать, что он всех посадит. Железо, мол, ворованное и должно быть в другом месте. Если бы оно лежало в штабеле, я бы отдал. Но мы так пластались над этой крышей! И такая она была красивая. И обещала новую жизнь. Я вышел к полковнику, представился и сказал, вынув из кармана гранату: «Я вот сейчас суну пару таких чушек под крышу. Будет решето. Вот и забирайте». Я его не боялся. Они, суки, пачками уже проходили по военной прокуратуре за продажу стройматериалов, и если откупались, то еще большим воровством до очередной проверки. Дело закончилось тем, что Игнатов меня несильно поругал. С «военстроем» ему тоже ссориться не с руки было – Дом офицеров возводился, большой бетонно-железно-деревянный амбар, главная забота и гордость Игнатова. Палаточный, тот, с которым въехала в Кундуз 201-я, сгорел в феврале 1981 года. А затраты и объемы материалов на новый «храм армейской культуры» были несравнимы с моей редакцией, даже не внесенной в титульный список.

Бойцы несколько дней по ночам охраняли крышу. Я же поклялся, что подорву ее, если придут снимать.

Куюня

Очередной борт из Ташкента прибыл с приятным сюрпризом. На пороге возник аккуратный лейтенантик в роговых очках с сильными линзами. В «пэша» – полушерстяном обмундировании. Чемоданчик средний. Шинель через руку. Как не сдох от жары? Август...

– Лейтенант Климов... Привез приказ Политуправления ТурВО. Вы, Александр Энверович, – редактор, Махно – ответственный секретарь. А я – корреспондент-организатор.

Он мне понравился. Чистенький, с виду управляемый. Махно, правда, как-то иронически отнесся к появлению Куюни – так, в силу некоторых причин, я буду именовать нового сотрудника.

Ну, теперь станет легче. Мне можно вновь на выезды. Махно – газету делать. А корреспондент на базе будет заметки собирать.

Куюня сразу же рабочее место организовал. Красиво все разложил. Карандаши отточил. Через неделю показал картотеку своих военкоров. Завел различные журналы, тетради учета. Все по науке. И, надо сказать, техническую часть тоже знал. Толковый попался лейтенант. Водку пил. Но как-то по-девчачьи. Когда ругались матом – краснел. Особенно если говорили о бабах. А руки у него были особые – пухловатые, кожа нежная. Да и сам видом какой-то чуть ломаный, как пряник сдобный. Ну, ничего, оботрется. Все просился в поездки. Даже один раз самовольно куда-то слетал, за что получил крепко. Куда такого? Пусть привыкает. Повезло. Хороший лейтенант попался. Усидчивый. Чистюля. Я обещал Куюне, что после отпуска брошу мотаться в роли корреспондента и все связи боевые отдам в его ручонки. Но сложилось все по дурацки. По-афгански.

Уродство средней тяжести

После одной из ночевок в камышах я почувствовал легкое недомогание. Это так в книгах пишут. На деле меня начало трясти ночью, как бездомную суку на крещенском морозе. К утру я засыпал в поту. Днем силы постепенно восстанавливались. Я ощутимо худел: ни водка, ни «черняшка» (опий-сырец) не помогали.

Тут появился из Талукана Барласов. Я пошел к нему с раскрытыми объятиями. Давно не видел приятного человека! А он предупреждающе поднял руки: «Саня, у меня желтуха. Вот если не выгонишь, переночую. Завтра борт на Ташкент. Оттуда сразу в Питер».

Я посмотрел на Барласова. Он выглядел обычно, только щеки втянуты да нездоровая желтизна вокруг глаз.

Сели пить чай. От водки Барласов отказался. «Я и курить бросил. Не лезет дым. Тошнит от жареного. Скверная штука. Я, Саня, не вернусь уже. Подлечусь – и за свои дела в Питере».

Жаль было расставаться. Но я не побоялся пожать ему руку. Проводил. А мнительный Махно потом в палатке устроил дезинфекцию. И зря. В редакции давно был свой разносчик заразы. Я. И то ведь, сколько можно шататься среди афганцев, у которых гепатит за болезнь не считался. Просто человек брал с общего блюда рис, а мясо и подливу ему было нельзя. Гепатит был «чумой интернационалистов».

Афганская желтуха – это вам не болезнь Боткина в родном краю, при больнице, при родне. Как ее было не подхватить, если поссать наш воин отходил за ближайший угол. А пыль, взбитая траками и колесами, с раннего утра и до поздней ночи висела в воздухе. Загаженные, открытые сортиры, тучи афганских мух. Не понимая особенностей Востока, мы были грязней афганцев. Много ли я видел умывальников-рукомойничков по выходе из туалета в железном контейнере? Полный контакт в палатках, где койки стояли парами. Это когда две кровати солдатские составлены вплотную, как у мужа с женой, а проход между двумя «двуспалками» не превышает двадцати сантиметров.

Конечно, желтуха косила еще и англичан. Была такая легенда. Но наши пошли дальше. Запустили слух, что на афгано-пакистанской границе существует сеть американских вирусологических лабораторий, которые заражают мух и комаров и забрасывают их в Афганистан. И верили! Вот я в комаров не верил – не долетят. А в лаборатории поначалу верил. Пока не узнал, что хоть они и есть, но принадлежат Всемирной организации здравоохранения и бактериологической войной не занимаются. Профиль не тот. Но все равно – ООН и Красный Крест для военных – это шпионы и диверсанты. Их надо стрелять. Так было всегда и везде. Вот, к примеру, на моей памяти в Таджикистане с 1994-го по 1997-й убили восемь ооновцев. И кто? Таджикские моджахеды. Те самые, которых без вмешательства и защиты ООН Народный фронт Сангака Сафарова вырезал бы до седьмого колена. Благо тылы держала Россия. Она, матушка, известная миротворица!

Но что-то я отвлекся...

Итак, Барласов уехал, я продолжал трястись ночью, и сдуру, вообразив у себя малярию, начал принимать очень жесткий препарат «дилагил». Ночная лихорадка ослабла. Правда, днем, на солнце, я чувствовал себя, как изрядно обкуренный юнец. Появилось какое-то равнодушие, спокойствие. А перед самым «моментом желтой истины» я еще искупался не по своей воле в арыке. На скорости «броник» словно запнулся, машину резко занесло, и все, кто были наверху, слетели в грязную канаву. Пришлось делать омовение. В мокрой рубашке и сетчатых штанах, с ветерком путь продолжили. По пути было еще одно маленькое приключение. Головная машина сообщила об обстреле. Был он или нет, трудно сказать. На всякий случай каждый счел нужным пострелять по кустам справа-слева. Мой «АКМ», сделав три выстрела, зачах. Затвор остановился в открытом положении. Я толкнул рукой. Выстрел. И опять та же ерунда. Такого я еще не видел. Не сразу сообразил, что забило поверхность скольжения илом в этом самом арыке. Вот и рубашка высохла и стала коробиться, как брезентовая.

Впрочем, с автоматом этим у меня разные чудеса творились. Как-то от Мазари-Шарифа до Ташкургана я довез его на башне бронетранспортера. Дорога спокойная, да и решили закусить в броне. Ну я и оставил оружие с подсумком и магазинами на башне. А когда подъезжали к Ташкургану, холодный пот прошиб. Где автомат?! Позор-то какой. Но не было бы счастья! На месте был, родимый. Да вот еще о стрельбе в роли журналиста. О славе уже не думалось. Но все же хотелось как-то знать, что думают о тебе люди. Ведь ты же что-то о них думаешь и даже пишешь? Но не просвечивалась эта «интимная» линия. И вот как-то в совершенно спокойном месте, на подходе к Мадрасе, после «ночных прогулок» нашу колонну крепко обложили с двух сторон. Это уже было во времена поездок с разведывательным батальоном, в 1982 году, летом. Разведчики, покинув броню, пошли в атаку в обе стороны. А мне было лень слезать с башни БМП. За ночь устал, пригрелся. Я встал и начал фотографировать, как уходят, перебегая, пригибаясь к кустикам осоки, разведчики. Я знал, что снимки будут хреновыми: маленькие фигурки людей среди кустов, грязная броня в перспективе, торчащие туда-сюда стволы... Все обошлось, враг ретировался, потерь у нас не было. И вот дня через три я услышал разговор в группе: «Мы, б..., пригибаемся, а этот старый, который с нами ездит, он встал на башню и снимает. Дает, да?»

Вот так. Можно много и упорно «ходить на войну», но и там каждый должен заниматься своим делом.

Что-то я оттягиваю с этим гепатитом. Видно, не хочется вспоминать. Но надо. Авось кому в очередной авантюре пригодится. Ведь ничего не изменится.

Добравшись домой к вечеру, я застал в палатке очень приятную компанию. «Кобальт» кишимский в основном составе. Сашка – таджик, Иван – опер, Сергей – сержант. Ребята сидели красиво: водка, вареное мясо. Тут же были и оба «немца». Климов уже сидел багровый, что-то объясняя.

Я был голоден. С порога – за стол. Стакан водки. И я выпил ее, как воду. Странно, я не почувствовал вкуса и крепости водки. Ну, ладно. Кусок вареного мяса. Мне показалось, что я жую промокашку. Что за черт? Поговорили, я выпил еще граммов сто пятьдесят. Закурили. И тут захлестнула тошнотная волна. Какая? А вот какая. В 1970 году, под Красноводском, мне доводилось вытаскивать обгоревшие трупы, пролежавшие вдобавок на солнце дня три. Вот этот запах возник в ноздрях. Я потом жареного мяса неделю видеть не мог. И рядом стоять, если что жарилось, все эти «дембеля» вспоминались.

Но тут все стало понятно... Желтуха. Первый признак – отвращение к табаку. Для вот таких вот мудаков, как я, – первый. Для нормальных людей есть много других, более ранних.

Когда гости улеглись, я отозвал в сторонку Махно и сказал: «Игорь, оформи мои документы на отъезд. Утром пойду сдаваться. Желтуха».

«Желтая» палатка

Утром – глаза бы мои янтарные не смотрели в зеркало! А так – ничего. Легкая слабость. Вроде и мышцы на месте, а шатает. Я собрал свой чемоданчик. Рубашку, блокнот, мелочь всякую... И поплелся на другой конец взлетной полосы, в медсанбат.

В 1980—1983 годах с «желтушниками» поступали так: их собирали партиями (солдат) и отправляли в Среднеазиатские республики Союза, в инфекционные отделения военных госпиталей. Команде такой прилагался офицер или прапорщик, в загранпаспорт которого вписывали следующее: «С ним следует сорок (или сколько там) человек». (Лечить гепатит на месте (!) ухитрились в более поздние годы, понастроив инфекционных отделений при медсанбатах. Проще – «холерных бараков».)

После излечения (тридцать-сорок дней) офицеру полагался реабилитационный отпуск в полмесяца в санатории, опять же в азиатчине. Иссык-Куль, еще что-то. Солдату полагался отпуск при медицинском учреждении в реабилитационном отделении, с порядками дисциплинарного батальона. Это правильно, во-первых, куда солдата ни целуй – у него кругом ж... Во-вторых, дисциплина – лучшее средство от непокорности, рождаемой нищетой. В-третьих, солдат пришел и ушел... И стал лицом гражданским – антагонистом армии. А что прикажете делать тыловикам с такой массой одуревших от Афгана и гепатита молодых людей, научившихся решать мно-о-огие вопросы силой оружия? Что делать невоевавшим «отцам» с детьми-«фронтовиками»?

В медсанбате, сонном и пыльном, меня встретил Кузнецов. Поцокал языком, пощупал живот. Через полчаса я уже лежал на койке в большой палатке с завернутыми для прохлады стенками, в конце взлетно-посадочной полосы. Это надо описать в цветах и красках.

Поскольку своего инфекционного отделения в медсанбате в ту пору не было, а разводить заразу опасно, то в конце полосы поставили две палатки, где к очередному самолету или вертолету собрали болящих: гепатит, тиф и пр. «невыясненной этиологии». Ничего, в Союзе выяснят! Палатки стояли среди кустиков верблюжьей колючки. К этому «чумному городку» медики подходили редко. А с вертолетом – это как повезет. Мне не повезло... Вроде с утра была классная погода – солнце сияло, тишина, небо блекло-голубое. А часам к одиннадцати пошел «афганец». Да нешуточный. Пыльная буря надвигалась медленно, но мощно, охватывая Кундуз полукольцом с юго-востока.

В палатке нас было трое. Жара, перепад давления сделали свое дело – мы лежали на койках, хватая воздух. Гепатит был у всех троих в той самой желтой стадии, когда отказывают все системы жизнеобеспечения, отравленные собственным дерьмом – билирубином, когда печень гонит в кровь то, что ей положено задерживать. А сколько над бедным непарным органом издеваться? Водку (приступ тошноты) заедать куском жирного жареного мяса (еще волна рвоты) и курить, курить, мать ее в печенки!

Посреди палатки стоял армейский термос с водой и кружка, одна на всех. И все.

– Подохнем ведь, – задумчиво сказал усатый прапорщик с рысьими, нет, с «одуванчиковыми» глазами. – Дня два вертолета не будет?

Он угадал. Борт пришел на третий день. Все это время, занесенные пылью, мы погружались в бред и тьму, иногда выплывая в реальный мир. Дотягивались, сползая с коек, до кружки. Пили теплую, железом пахнущую воду. Какой-то зачмуренный солдатик приносил еду. Перловую кашу с кусками свиного сала. Один ее вид вызывал смертную тоску. В конце концов прапор грозно сказал, что если не принесут хотя бы банку соку, то он ухайдакает бойца. Тот исчез и больше не появлялся. Сок принес Махно, вместе с загранпаспортом. Я его в палатку не пустил. Вот была бы «хохма», если бы оба еще слегли.

Впрочем, мудр человеческий организм – в отупении, в бессознании течет время, а ты его не ощущаешь. Так мы и пребываем в желтушной нирване. Знаете, что это такое? Это когда ты чувствуешь, что тебе конец, а на душе спокойно и даже легко...

«Афганец» висел сутки. А потом еще сутки не было борта для «желтушников». А нам уже было все равно. Есть-пить не хотелось. Курить – упаси боже! А без этого какая жизнь. Вот ее прямо здесь «За нашу советскую Родину» и можно отдать. Прапора в минуты просветления интересовало, не влияет ли гепатит на половую потенцию? Я его утешил. Призвав на память эрудицию, сказал, что организм от этой болезни омолаживается. Как от родов у пожилой женщины. Похоже, прапор поверил.

Интересно, за гранью тридцати лет многих моих знакомых одолевали какие-то мне недоступные сомнения. Здоровый, как бык, земляк-прапорщик женился на девчонке, ну, по дагестанским обычаям, и встревожился: а на сколько его теперь хватит. Да до самой смерти, ишак карабахский! Так он еще решил две мощные складки убрать на лице, у него такие щеки были. Я, говорит, пластическую операцию сделаю, вот чеков накоплю и подтяну кожу. Татарин один, уже попозже, к моей девчонке приставал: расскажи, мол, как с тем, кому за тридцать?

Но больше всего рассмешила Танька-корректорша из Белой Церкви. У нее парень объявился возрастом за тридцать, так ее, видите ли, обеспокоило, а могут ли старые такие. Красивая была молодица! Только и сказал ей: не вводи в грех, Татьяна!

Борт пришел. Мы нашли силы встать, одеться. Прапор отказался от носилок. Но все одно в Кокайты его вынесли на руках и срочно отправили в медчасть к летчикам. Больше я его не видел.

В Кокайты, военном аэродроме на границе, ряды штурмовиков – «сушки». И сучки – из узбекской таможни. Одни Афган бомбят, да толку мало, другие, гораздо успешней, «бомбят» «афганцев»-интернационалистов. Нехорошая слава была у этой, как плесень, неожиданно развившейся таможни. Тут же и пограничники появились. Мордатые, как на подбор, два прапорщика и холеный капитан, оба в необъятных сине-зеленых фуражках. У солдат какие-то безделушки изъяли, презервативы в ярких упаковках, кусок ткани или платок и (развернули – потрясли – вот контрабанда!) душманскую «хоругвь» – что-то вроде вышитого лозунга с именем Аллаха и скрещенными саблями. Впрочем, не очень ковырялись. Только ли с желтухой едут эти клиенты? Да и не «дембеля» – много не возьмешь. У солдат билеты военные вскользь проверили. Дошла очередь до меня как старшего команды.

– Вы с ними назад будете возвращаться? – спросил капитан, держа за уголок мой загранпаспорт.

– Нет, – с возможной радостью ответил я, чувствуя, что абсурд в родной стране расцветает, и Кафка с ним! Вместе летим, по команде отболеем и вместе в строй?

Паспорт капитан передал прапору. Тот тиснул красный штамп с самолетиком на въезд в страну. А мое удостоверение личности офицера из рук не выпускал, внимательно глядя в глаза, проникновенно так.

– А что это у вас в левом кармане, нагрудном?

– А это Библия. Карманное издание.

– Покажите.

Это была не Библия, а Евангелие. Полное. С книгой псалмов и Апокалипсисом. На тончайшей веленевой бумаге, в кожаном переплете. Особая история у этой книги. Мне подарил ее истинно верующий человек – Толя Пронцевич. Молодого баптиста из Белоруссии призвали в армию, в железнодорожные войска. А он свое: «Служить буду, но оружия не возьму и присягать, клятву давать, не могу». И надо же – все это в моей роте. Что делать? Засудят парня. Благо особист был знакомый. Дал две недели: «Уговоришь – замнем дело. Нет – отдадим в прокуратуру».

Я «уговорил» Пронцевича: один на один в кабинете начштаба батальона подписал сам его лист присяги, держа автомат и читая вслух текст воинской клятвы. Пронцевич, шепча молитву, бледный, стоял в углу, ожидая, что сейчас разверзнутся небеса.

Особисту я все потом в красках описал. Он, пожилой майор, долго крутил головой, крякал, но все закончилось доброй попойкой. Мудрые люди были и среди особистов. А Пронцевич через месяц стал правой рукой начальника штаба. Его поставили бессменным дежурным на КПП, и с тех пор ни один прапорюга-ворюга ничего вынести через КПП не мог. Пронцевич действовал убеждением – придерживая мощной дланью турникет, он начинал проповедь о вреде воровства для души человека.

Уволился он младшим сержантом и вскоре стал пресвитером крупной общины в Белоруссии. Вот он-то и подарил мне это замечательное Евангелие.

– Нельзя, – строго сказал капитан.

– Почему? Я его ввозил из Союза. Это не запрещенная литература. Я журналист. Могу использовать для работы...

– Нет. Если бы вы были пожилым человеком, то может быть. А так нельзя, – капитан бросил Библию в свой портфель.

– Оформляйте изъятие, как положено!

– Хорошо, – кивнул погранец, – но мы известим ваше начальство о попытке провоза религиозной литературы.

– Извещай, – уперся я. – У меня начальник Игнатов, полковник, начпо двести первой, «вэчэ пэпэ» 84397. Записал? И мне по хрену твои жалобы...

Капитан побагровел, но смолчал, видно, ему не нужна была лишняя истерика на полосе, у борта, набитого заразой. Квитанцию я получил... Библию нет.

Я простил в душе этого верного, но не очень умного пса границы. Правда, через много лет простил. Когда дошла и до меня очередь получить дар Божий – веру. А вот Библию – жалко. Не было больше у меня такой. Разные были: дорогие, красивые, с картинками. А такой, с историей, не было.

Интересно, что в Кокайты к нам не подошел ни один субъект в белом халате. Никто и воды не принес. Очень хотелось пить, но из раскаленного алюминиевого чрева никого не выпустили.

Госпиталь в Карши

Проверка закончилась, борт снова раскрутил винты, и мы полетели в Карши. Там был предназначенный нам инфекционный госпиталь. Минут через сорок сели на огромном бетонном поле, где уже ждал нас новенький «Икарус». Водитель-узбек, зная, кого ему придется транспортировать, заранее повязал рот и нос платком и переднюю дверь не открывал. Сопровождающим был верткий молодой человек, как оказалось впоследствии, лейтенант медицинской службы из госпиталя. Он взял у меня списки, попросил собрать военные билеты. Ну не самому же по «желтушникам» шастать. Поехали. Степь. Хорошее шоссе, хорошая скорость... Но уже тупой, ударной болью в подреберье отзывался малейший толчок. Пришлось встать. Так и доехал, раскорячившись у задней двери.

Инфекционное отделение госпиталя оказалось двумя бараками времен гражданской войны. Ну точно бывшие конюшни. Что за мода такая, военно-лечебные учреждения в конюшни помещать? Или «по Сеньке шапка»?

Небольшой дворик, забор каменный – метра два высотой. Во дворе – палатки, длинные столы. Как-то не хотелось думать, что это обеденные столы. Но так оно и было.

Солдат построили во дворе, а меня проводили в палату. Я уже смутно воспринимал окружающее. Но комнатку, где впритык стояли двухъярусные (!) солдатские койки, я ощутил. Вот это палата? Здесь буду лечиться?

А-а... все однох...ственно.

Что, в Кундузе на полосе было лучше?

Слава богу, у медицинского лейтенанта хватило ума не определить меня на второй этаж. Нашлось свободное место внизу, у дверей. Сквозь какой-то туман я услышал голос: «Из Афгана? Откуда...» Потом все поплыло. В минуту просветления я понял, что все же сумел раздеться и лечь. До слуха донесся, как через вату, диалог:

– Да подожди, в субботу утром никого не будет. Смотаемся в Ханабад...

– А зачем в Ханабад? – вслух удивился я. – Его же три дня назад бомбили. Чего там делать?

Помню, после этих слов в палате наступила тишина. Кстати, поскольку при всех несчастьях у меня еще упал слух, наверное, я сказал это очень громко. И вновь беспамятство.

Давно замечено: в сложной ситуации наиболее вероятен самый хреновый вариант. Была пятница, когда я возлег на одр свой. К обеду врачи ушли. Так мною никто не поинтересовался. То же в субботу и воскресенье. А дела шли все веселей. Потом мне рассказали, что я вел себя спокойно, только бредил, звал кого-то, называл имена. Это я за собой с детства знаю. В бреду вечно зову то друзей, то соседей... Но никак не министра обороны, президента или Родину-мать. А было бы красиво!

Чертова артель

Кто-то холодными, сильными пальцами мнет мой живот. Больно же, бля! Белая шапочка, скуластое татарское лицо. Под халатом бугрятся погоны.

– Неужели так плохо... Здесь болит?

(Во, нашел чего спрашивать!)

– Да так... Терпимо...

И опять провал... В себя я пришел уже в раю. Узкая, как пенал, двухместная палата. На койке сидит человек в спортивном костюме «Адидас», большой, сутулый, морщинистый, с очень замечательными еврейско-украинскими очами-глазами.

– Давай знакомиться. Я – начальник КЭЧ. Из Кундуза.

Вот рядом с тыловиком и лечить стали. Капельницу притащили. Майор, начальник КЭЧ, быстро им все по моему поводу объяснил, застращал газетой и пр. Хоть и дивизионная газета, а все же журналист.

От лечения осталось в памяти следующее: когда ставят капельницу, моментально наполняется мочевой пузырь. Но встать нельзя. Все. Остальное лечение – «симптоматическое».

А вот другие стороны жизни были просто уникальны.

Инфекционные отделения госпиталей от Красноводска до Душанбе были рассчитаны на сорок-пятьдесят коек каждое. Да они большей частью пустовали. Помню, когда служил солдатом, полковник Кирсей, начальник инфекционного отделения Красноводского госпиталя, ухватился за меня как подозреваемого в дизентерии и поместил на сорок (!) дней в пустую десятиместную палату. Вот где я отдохнул! Спасибо, товарищ полковник. А дизентерию не обнаружили. Зато выдали справку, что в наряды на пищеблок меня ставить нельзя. И за это спасибо. А то старшина роты Важа Агапишвили по решению «дедов» начал чмурить меня нарядами по пищеблоку. Это было в 1969 году, летом.

А тут Афган... Где положено сорок – размещалось сто пятьдесят – двести человек. В два яруса, в палатках. С едой плохо. Кто предусматривал диетическое питание для такого количества людей?

Вот чем кормили: манная каша с вареной рыбой (хек), перловка, макароны, совершенно мизерное количество овощей. Напомню, речь идет о летнем периоде в Узбекистане! Жилистое мясо.

Голодные бунты в госпиталях вспыхивали периодически. Кое-где солдаты в нижнем белье высыпали на улицы. Это такая форма была у инфекционников. В армейских кальсонах с подвязками далеко ли уйдешь?

На первых порах о еде речь не идет. Но когда организм восстанавливается, то очень хочется кушать. И ведь тут не всякая еда подойдет.

Советский солдат изобретателен. После завтрака длинные лоснящиеся столы тщательно протирались – и за работу принималась артель «Чертова дюжина». Это нужно было видеть!

Из пластмассовой требухи использованных капельниц солдаты делали очень красивые и сложные фигурки. Рыбок, чертиков, цветы и пр. Присутствовало четкое разделение труда. Одни резали, другие красили пастой из шариковых ручек, растворенной в «Тройном» одеколоне, третьи, самые опытные, сплетали фигурки. Работа по уровню выдумки и качества была отменной.

На базарах в Карши эту продукцию охотно покупали узбеки. Чертики и рыбки болтались у них перед носом на лобовых стеклах «Жигулей». Стоил такой чертик пять рублей. Это много по тем временам. Продукцию сдавали уборщице – и она приносила продукты. Джем, повидло, сгущенное молоко, лепешки, арбузы и дыни.

Приближалась осень, и еда на улице превращалась в битву с огромными нахальными осами. Они просто сатанели, почуяв вареную рыбу, мясо и повидло.

Самоволка

Денег советских, да и никаких, у меня, естественно, не было. Зато было «именное поручение» – воинский чек тысячи на три. Это богатство по тем временам. Но выплатной пункт, ближайший, был в Термезе, в восьми часах езды на поезде. Когда дела стали идти на поправку, то пришлось побираться в долг у офицеров и прапорщиков местного гарнизона. Это были в основном авиационные техники. От них-то я и узнал, какое впечатление произвела моя реплика насчет бомбежки Ханабада. Их гарнизон располагался в городке с таким же названием. Дело обычное – по обе стороны реки – масса двойников-сел и городов. Люди, покидая родные места, уносили имена, в надежде вернуться к прежней жизни. Так вот, я говорил про афганский Ханабад. По нему периодически наносили бомбоштурмовые удары. «Бандитское» было для нас место. Но электростанция работала. И никто ее не взрывал.

В госпитале я как-то сошелся с большеглазым смуглым лейтенантом. Михаил Лисовский. Он очень интересовался подробностями профессии военного журналиста. Делать было нечего, провели мы с ним в беседах не один день.

В парне чувствовалась настоящая тяга к этой работе. (Через пятнадцать лет Михаил Лисовский, пройдя путь от корреспондента до редактора армейской газеты, основал издательский дом «Калейдоскоп» в Питере. А в 2003-м я уже не мог его найти по телефону. Что-то в «Калейдоскопе» перевернулось. Там, известно, картинки не повторяются.)

У Лисовского была молодая, очаровательная жена. Знаете, такой романтический западно-русский облик. Петербург, Ревель, все такое. И чудесный малыш, которого она привозила в коляске к воротам госпиталя. Были мы с Михаилом одной комплекции, и он помог мне организовать побег из госпиталя для того, чтобы получить в Термезе деньги.

В субботу, за неделю до выписки, рано утром я перемахнул через забор и сел в поезд, идущий на Термез. Мне повезло. Выплатной пункт работал. «Именное поручение» было заполнено правильно. Но мзду в пятьдесят рублей с меня сорвали. Для таких, как я, там стоял патруль. А почему не в форме? А где командировочное удостоверение? А тут погранзона. Брат, ты понимаешь...

Не нарываясь, с такими деньгами (!), на неприятности, я тут же вернулся на станцию.

На перроне узбек жарил рыбу. Большие куски бросал в кипящее в черном казане масло. Вынимал, чуть погодя, румяные, духовитые куски. Я был отчаянно голоден. Раньше в поездах редко разносили еду, да и не на что было купить. А теперь – богат!

И вот такие мысли: жареное – нельзя; рыбу – можно; жирное – нельзя; масло растительное – можно. Я так долго ходил и посматривал на эту рыбу, что узбек на меня стал поглядывать с подозрением. Да было от чего. Худой, значит, бродяга. Несерьезные брючки с косыми карманами и пестрая рубашка навыпуск.

Я купил эту рыбу и съел ее. Ничего, печень не возмутилась. В госпитале меня никто не хватился. Долги я раздал. Солдатам купил несколько банок конфитюра и десяток лепешек. Все. Оставалось ждать выписки.

Уродство средней тяжести-II

Тот же врач-татарин констатировал, что теперь со мной все в порядке, а раньше было очень плохо. Слава военной медицине! В медкнижке записали гепатит среднетяжелой формы. Нельзя было записывать тяжелую. Мудрое было указание – не плодить калек и инвалидов военной службы. Красиво, да? То, что лет через десять сотнями стали умирать сравнительно молодые и просто молодые воины-интернационалисты, уже не соотносилось с гепатитом. Просто с Афганом, с «синдромом», с психикой, с алкоголем... Но за большинством смертей стоял гепатит. Тот самый «легкий» и «средний» до тридцати, «среднетяжелый» после тридцати лет. У военных медиков свои тайны. И в эти тайны не прорваться. Хотя...

Весной 1986 года на пересыльном пункте в Ташкенте всем убывающим делали какие-то множественные прививки. Все это одними и теми же пистолетами и шприцами. А потом, в 1988-м, лихорадочно разыскивали тех, кто эти прививки получил. Я тогда отказался от «вливаний». Мог себе позволить. Майор, из газеты, второй раз в Афган.

Что они искали? На этот период приходятся первые случаи СПИДа, официально зарегистрированные в армии. Не его ли, родимого?

Да и в самом Афгане на гемотрансмиссионные заболевания никто ни цитратную, ни свежую кровь не проверял. Скажу: здоров – и вот уже донор. Скажу: болел желтухой – и не сдаю.

Врач протянул мне путевку в реабилитационный санаторий на Иссык-Куле.

– Если поедете, то заполняйте ручкой. Если домой – то карандашиком. Несильно так...

Большинство заполняло карандашиком. А чего путевке пропадать. Такой же брат, офицер, из Союза поедет, отдохнет. А нам бы домой на недельку. Ну, естественно, за свои средства. А дорога какая? У меня Карши – Москва – Киев. А потом Киев – Ташкент, когда назад. Но авиабилеты по тем временам были относительно недорогие.

В Карши тогда приземлялся «Ту-154». Меня удивила великолепная взлетно-посадочная полоса, хороший аэропорт... в пустыне. Помню, летел я рядом с каким-то местным партийцем среднего разряда. Он все брезгливо отодвигался от моего выгоревшего «хабэ». От «бонзы» пахло бараниной и коньяком. И еще благоухали две дыни, перевязанные стеблями тростника, которые он вез в Москву. А я, так подозреваю, источал запах лизола, которым щедро поливали госпиталь. Так щедро, что подошвы прилипали к асфальту.

Где твой дом, солдат?

Дома было... как дома. За те полгода, что меня носило по Афгану, заметно подрос сын. В редакции я почувствовал некоторый холодок. Но все же с Мишкой Семеновым мне удалось поговорить по душам. Я просто сказал, что не собираюсь возвращаться в Белую Церковь в должности редактора. Я понимал его опасения. Он был старше меня на два года, кадровый, выпускник Львовского училища, и вдруг – под выпускника сельхозинститута?

– Ты только редактору не говори, что не вернешься, – повеселел Мишка. – Он переживает, что его вместо тебя в Афганистан направят.

О том, как и что в Афгане, спрашивали вскользь. Я так же и отвечал... Это был другой мир – Афганистан. Как-то рано утром, окно в спальне открыто, на улице затрещал «пускач». Какой-то мудак заводил трактор. Спросонья я рванулся и запустил руку под подушку, где обычно лежал «ПМ». Но это было всего один раз. Да и вообще, пора возвращаться. Он еще только начинался, мой Афган.

Пересылка

Осенью 1981 года пересыльный пункт в Ташкенте был суровым военным вариантом горьковского «Дна».

Полторы сотни офицеров и прапорщиков на грязных, завшивленных матрасах. Густая смесь перегара, табачного дыма и пота – вместо воздуха.

Там всегда царил полумрак. На свету было бы, наверно, еще тоскливей. Гомон, пьяные откровения, смех и слезы. И так без учета времени суток. В камере хранения солдаты-узбеки из местной обслуги потрошили чемоданы, и ничего нельзя было поделать. По углам месяцами ютились какие-то темные личности. Но зато здесь точно можно было узнать главное: когда борт на Кабул, Кундуз, Кандагар. Мне повезло. Я провел всего пару ночей в этом месте скорби и разврата. Тут были все свои и не стеснялись...

Получив уведомление, что самолет на Кундуз пойдет утром и нужно стоять у входа на пересылку, поскольку автобус ждать не будет, я купил две бутылки водки, разной еды, сигарет. Все это добро взгромоздил на кровать. Лег и тупо стал ждать рассвета. Пару раз подкатывались «герои». То водку продай, то не составишь ли компанию в картишки. Но, узнав, что лечу в Афган, отходили. Им были интересней те, кто сдуру попадал на пересылку из Афгана. Были такие, потерянные. Нет чтобы за билет переплатить и мотать из Ташкента, в котором уже нередко находили офицеров-интернационалистов в канавах-арыках с проломленными черепами и вывороченными карманами.

Военный аэродром Тузель, он же стыдливо именуемый аэропорт «Южный» (рядом было какое-то секретное производство), тоже был местом замечательным. Среди канав, бетонных блоков (шло бурное строительство таможни) устроен загон, обтянутый колючей проволокой и металлической сеткой – накопитель. Туда после паспортного контроля и таможни попадали все жаждущие улететь в Афганистан. Я не беру в кавычки слово жаждущие по той причине, что люди действительно стремились побыстрей покинуть Ташкент – чужой и опасный для большинства из них. А в Афгане были друзья, служба, какие-то свои углы и интересы. Да и чеки, и двойной оклад начинали платить с момента пересечения границы.

Таможня была в духе азиатской. Хотя и говорили, что кадры там были «львовские». Особенно усердствовали, забирая лишнее спиртное. Разрешалось провозить две бутылки водки и два литра вина. Доводилось видеть, как эту лишнюю бутылку владелец тут же пытался выпить.

Особой статьей шли советские деньги. Разрешалось вывозить не более сорока рублей, с обязательной отметкой в декларации и возвращением «достояния республики». Причем в купюрах меньших, чем «десятка», которая была банковским билетом, в отличие от «пятерок» – уже казначейских. Мне эта процедура не грозила. В кармане было три рубля с копейками. Таможенница, пухлая мадам, увешанная золотыми побрякушками, долго и подозрительно мяла пакеты с «трилоном Б» – умягчителем воды, сгибала конверты с матовой бумагой. Особо ее заинтересовали фотопленки в кассетах (был такой шик). Мол, откуда я знаю, может быть, там уже что-то отснято. Подошедший особист быстро решил вопрос.

– Вы кто по должности?

– Да я уже объяснял, десять раз. Я редактор газеты, журналист... Корреспондент. Буду ехать назад – эти пленки можете смотреть отснятые, проявленные.

В накопителе было сыро. Утренний холодок давал о себе знать. По углам уже собирались компашки, булькала в пластиковые стаканчики родимая, пахло свежими огурцами и военным духом.

Плохие новости

В редакцию я добрался к вечеру. Нас посадили на промежуточном аэродроме. Из салона выпустили, но отходить от самолета не разрешили. На страже этого дела стоял пограничный наряд. Долго ждали, пока в самолет не занесли несколько длинных ящиков. Возить всякую экспериментально-взрывоопасную хренотень вместе с людьми в Афгане было в порядке вещей. Каждый стремился выполнить свою задачу.

Я попал с самолета за стол. Будто бы и не уезжал. В редакции был очередной наплыв гостей из Талукана. Сашка – переводчик, седовласый таджик (в Союзе он был начальником детприемника), Иван – опер из Тулы, еще двое, ранее мне не известных, но с удивительно интеллигентными лицами. Гостей принимали Махно и Куюня. И стол был не бедный, значит, с собой привезли гости. У нас ведь всегда было шаром покати.

Климов-Куюня аж взвизгнул от радости. Обнял меня пухлыми, бескостными ручонками, чуть не прослезился: «Командир! Наконец-то приехал. А мы тут уже...» Сели, выпили. И я разговелся. Конечно, умеренно. Говорили врачи, что с год нельзя ни пива, ни водки, да и курить поменьше. Ну как тут бросишь?

Разговорились. Помянули погибших. Вернее, я один. Они уже поднимались на второй тост. (Он тогда был вторым в Кундузе.) Слава богу, все, кого знал близко, живы-здоровы на данный момент.

Куюня с гордостью показал газету с цветным силуэтом крейсера «Аврора» во всю страницу. Надо же, до цветной печати дошли. В три краски ноябрьский номер сделали. Молодцы! Тут я заметил, что Махно как-то криво усмехается и что-то пытается мне показать своими чистыми глазами по поводу Куюни: мол, не увлекайтесь с похвалой, командир. Ладно, разберемся, не при чужих... Так вот сидели... Тут еще разохотился поддатый Куюня:

– Командир, помнишь обещание? Когда приедешь, то меня отпустишь в гарнизоны. Вот есть возможность в Талукан...

– Я свое слово держу. Хоть завтра, если хозяева берут.

– Ой, спасибо, – верещнул Куюня, приобнял меня на радостях. Тонким одеколоном от него пахнуло.

Я почувствовал легкий, но резкий толчок в бок. Иван-опер явно хотел поговорить отдельно. Что ж, пора пойти проветриться. Вышли за палатку.

– Саня, не посылай к нам корреспондента, – попросил Иван. – Тут такое дело...

Я хохотнул, не предчувствуя беды:

– Что, подрался с кем из ваших?

– Нет. Это бы милое дело. Тут хуже.

– Да что хуже, Иван. Говори, ты же меня знаешь, за всех них мне отвечать.

– Вот то-то. «Голубой» твой Куюня. Пидор.

– Это как?

– Да просто. У меня глаз наметан. Я же в зоне шесть лет отслужил. Да и вообще... наш контингент. Короче, вот такие дела. Нельзя его к нам. Ребята не поймут.

– Да как ты узнал, докажи, – не сдавался я.

– Дней десять назад мы были у тебя. Выпили. Смотрю, глазки строит. Я отлить вышел. Он за мной. Задом крутит, ну все повадки... Я ему прямо: «Тебя что, в очко трахнуть?..» А он мне: «Зачем? Я в рот лучше любой женщины возьму». Саня, ты не огорчайся, но его наши ребята давно раскусили. Понимаешь, опера, они знают эти их приметы. По глазам, по походке... Короче, его там прибьют. Не отпускай...

– Нет, Иван. Не отпущу. А тебе спасибо. Махно знает?

– Знает. Но не решается тебе сказать.

– Хорошо. Буду принимать решение.

– Да, вот еще. У тебя солдаты, молодые. Ты у них поспрашивай. Ну, бывает... Дело это особое, прилипчивое. Ну, ты понимаешь, все условия здесь есть, как в зоне... Бывает, командир.

Изгнание «петуха»

Бывает. Но, бля, почему в «нашей хате»? Что делать? Пойдет слава – не отмоешься. Надо же, в редакции свой пидор и минетчик.

Нет, вы поймите правильно. Я все эти штучки с женским полом любил и за это женщин особо уважал и признателен до сей поры. Это их прерогатива. Но он же мужик!

Все. Устои рушились. Слов нет. Что делать с этой заразой? Тонкая перегородка... Солдаты, восемнадцать лет. А ведь он офицер! Что за херня в голову лезет... Убрать. Любым путем ликвидировать.

Утром вдвоем с Махно мы держали «военный совет» по делу «петуха» Куюни.

– Игорек, представляешь, слава какая пойдет?

– Уже идет, – «утешил» меня Махно. – Он тут одного прапора придурковатого к себе таскает и в койку с собой укладывает. А тому чего? Он не против...

– Значит, так. Иди к солдатам и осторожно расспроси, не приставал ли к ним корреспондент-организатор со всякими странностями. Не щупал ли чего у них, ну и все такое...

Махно ушел. А я в совершенной прострации уселся за столиком во дворе. Странное дело... Я стал вспоминать все случаи из жизни, когда сталкивался с гомиками. Тут появился Куюня и начал мотать душу расспросами по поводу, когда я его отпущу в Талукан.

– Пока нет такой возможности. Вот что, давай в политотдел. Может быть, кто летит в наши полки. К вечеру возвращайся. Ну, завтра, в крайнем случае. Возьмешь информацию...

Мне нужна была передышка. Слишком много всего и сразу.

Итак. Пацаном я видел красящих губы, завитых и в педикюре мужиков с морщинистыми лицами и какими-то странными движениями. Это была середина пятидесятых. В основном они слонялись в порту и в городском саду у моря и пересыльной тюрьмы.

В обиходе, среди пацанов, самым страшным ругательством и угрозой была фраза: «Я тебя в ж...»

Было мне лет четырнадцать, когда я гонял и едва не до смерти пришиб булыжником одного пидора. Он, напоив моего непутевого двоюродного братца (горе всей семьи на многие годы), пытался с ним совокупиться. Тут вспоминается, что родственничек и сам побывал на зоне и все подлечивался от какого-то геморроя.

В институте я пытался чему-нибудь доброму научиться у одного молодого преподавателя, прошедшего хорошую школу гистологии в Питере, а он стал проявлять склонность к другой столичной школе. Между прочим, я зря тогда в «узком кругу друзей» проболтался о странностях этого кадра. У него были могущественные родственники, по провинциальным меркам. Вот, назови пидора пидором – и получишь «волчий билет». Сильное у них братство!

Все остальное было из книг. И все укладывалось теоретически в схему, даже оправдательную. Вот, в Спарте гомосексуальные пары ставили в первые ряды в бою. Они дрались, как звери, защищая друг друга. Это хорошо. Но... пусть у других эта традиция с мальчиками процветает.

Пришел Махно. Худшие опасения подтвердились. Не успел он задать солдатам вопрос, как они дружно заржали. Черт...

– Его надо убирать, – сказал Махно.

– Надо. Но как ты себе представляешь перевод или увольнение лейтенанта, который три месяца не отслужил?

– Командир, пойдем доложим Игнатову.

По пути решали, как изложить ситуацию. Имейте в виду: на дворе 1981 год. Еще жив (вечная память) Леонид Ильич Брежнев, в УК РСФСР есть и будет еще долго статья за мужеложство. А тут мы со своими гомоновостями к комиссару.

Игнатов оторвался от писанины, глубоко затянулся сигаретой, сказал:

– Ну, излагайте. Что это вы вдвоем?

Махно, паразит, отступил за мою спину и что-то промычал: мол, слово командиру.

– Товарищ полковник. Докладываю, что у нашего корреспондента появились странные наклонности. Он... проявляет нездоровый интерес к солдатам. Ну, есть у нас жалобы, что он гомосексуалист. Устные заявления.

– Что-то я не пойму, – воззрился на меня Игнатов. – Какой нездоровый интерес? Ну...

Тут Махно (о герой! О безумство храбрых!) совершил подвиг:

– Он – «петух», товарищ полковник. Он х...й сосет.

О-о-о! Надо было видеть Игнатова. Он – воплощение мужской силы, и кличка у него Вепрь ведь недаром! И вот в его кабинете звучат такие слова в адрес офицера политотдела!

Его политического отдела!

Трансформация была такова: из медно-красного полковничий лик стал багрово-сизым.

Я оробел.

Игнатов увеличился в объеме раза в полтора.

И я услышал голос Зевса:

– Убрать. Немедленно. Сегодня. Вот стоит самолет. На нем. В Союз!

– А паспорт? Нам не дадут.

Игнатов схватил трубку:

– Консула мне соедините. Так. Ты меня слышишь? Сейчас к тебе придут офицеры из редакции – выдай паспорт на Климова... Что? Я тебе – не основание, морда чернильная?

Итак, приказано было соорудить командировочное удостоверение в Политуправление ТуркВО сроком на десять суток, а потом по телефону все объяснить.

Мы вымелись из кабинета с великим облегчением и совсем не по-уставному. Махно остался в отделе готовить предписание, а я поплелся в штаб тыла к консулу.

Консул – солидно звучит. Но в дивизиях эту историческую миссию выполняли прапорщики: в основном они визировали смерть на территории чужого государства. Свадеб и рождений здесь на моей памяти не было. Не Кабул... Там случалось. Дивизионный «Консул-смерть», долговязый, с дуринкой в глазах прапорщик, поинтересовался:

– Что так спешно. Случилось что?

И показалось мне – знает этот жук все. О силы небесные, неужели так и тащить эту легенду по Афгану?

Куюня появился к вечеру. Махно уже успел отделить его тарелку и не садился за его рабочее место. Куюня был слегка поддат, рассказывал, как в Ташкургане в сортире к нему пристала обезьяна. Бегала там мартышка Гаврила. Хулиганистая была. Потом опять запросился в Талукан. Он был счастлив. Его «голубое» минетное жило в нем органически. (Махно позже признался, что Куюня очень в училище любил делать массаж однокурсникам и имел кличку Гом, но ни в чем предосудительном замечен не был. Правда, любил один, на чердаке, выпить бормотухи.)

Мы попытались объяснить Куюне, что ему срочно нужно убыть в Союз по особому заданию, суть которого ему объяснят в Политуправлении. Он заупрямился:

– Не поеду. Нечего мне там делать. Что за поручение?

Утром он сбежал в полки. А Игнатов позвонил и мрачно сказал: «Даю вам сутки. Убрать подлеца».

Я пошел на крайние меры. Собрали личные вещи корреспондента. Опять же, как объяснить, что шинель ему нужно брать. Пустили голым, якобы ненадолго. Ибо свято верили, что такое в Политуправлении не простят. О, как мы ошибались! Но это все позже. А пока я достал наручники, Махно взял пистолет, и мы пошли искать Куюню.

В самолет мы его затолкали силой. Он верещал, все недоумевал, зачем его в Союз?

– Там все объяснят. Да ты же и сам понимаешь!

– Что я понимаю? В чем дело?

Слава богу, улетел. Мы с Махно по этому поводу выпили. А постель Куюни Махно выбросил... И в страшном сне я бы не мог увидеть, что Куюня еще вернется и будем мы жить еще «долго и счастливо». Но так оно и вышло. Жизнь – великая выдумщица!

Лесная вода

Ноябрь, он и в Афгане – ноябрь. По утрам холодно. Срывались дожди. Грязь, слякоть. По мере возможности подтягивали строительство редакции. Но зимовать, по всему, придется в драной палатке. Тяжело будет. Тут я изобрел один трюк. Выписал б/у палатку и набросил сверху. Продержимся теперь. Переложили печку, вывели новую, высокую трубу, с искрогасителем собственной конструкции. Я очень боялся пожара. К осени стали поступать сообщения о гибели людей в горящих палатках. Был случай – погибло сразу около двадцати солдат. Запасной вход в прорезиненном жилище был завален ящиками с патронами, а печка у входа полыхнула – дневальный пытался разжечь ее с помощью бензина.

Несколько раз выехал с разведчиками и с Наби Акрамовым. Все одно. Однообразие. Мне казалось, что все это уже виделось когда-то.

Вот мы входим, настороженно, готовые к стрельбе в любой момент, в разгромленный бомбоштурмовым ударом кишлачок. Вот руины, на которых обреченно воет старуха. Вот корова, приваленная стеной хлева. Живая еще. Из сорванного копыта сочится кровь. Да, под роговым башмаком очень много сосудов, попробуйте сорвать ноготь. Вот несется, расплескивая грязь, БМП разведки к медсанбату. Значит, кого-то зацепило.

Оживился отряд. Пошли команды усилить работу с местным населением, которое закончило полевые работы. Поехали. Маршрут знакомый: Баглан – Пули-Хумри – Айбак – Ташкурган. «Большое плечо» – так мы называли этот маршрут в отличие от «малого» – в сторону Файзабада или Шерхан-Бандара.

Состав тот же. Новых людей в отряд не давали. Хорошо, поскольку это уже был сплоченный, обкатанный механизм, боевое подразделение, за отрядом уже была история.

Пошли в Чашма-и-Шер. Где-то в этом направлении был отряд самообороны. Командир его, позывной «Зульфия» – здоровенный таджик, цену себе и своему отряду знал. С нашими ладил, за солярку и муку, баловаться на своем участке не позволял. Вот такая была «Зульфия». Мы провели митинг в одном из его «поместий». А по пути заехали на нашу точку, где-то под Бандиду. Попили чайку. И тут я узнал от словоохотливого капитана, что вот здесь, за бугорком, по вечерам «хадовцы» расстреливают и закапывают «духов».

– Да они и нас зовут посмотреть... – начал было капитан.

– Стой. Не живописуй. Ходил кто-то из ваших смотреть или нет?..

– Ну, бывали ребята. А что тут...

– Не х..я ты не понимаешь, товарищ капитан. Они вас вяжут под свои дела. И трупы рядом с вами. А потом раскопают. И пули наши.

– Да ты не пугай...

– Я серьезно говорю. Они ваши фамилии давно в поминальник записали...

Об этом случае я рассказал своим «спецам». Дело к осени 1981-го складывалось так, что к любому дерьму с кровью и смертью афганские власти старательно подвязывали нас. Сами они ходили с относительно чистыми руками. «Нет друга коварней афганца» – это не я придумал. Это их пословица.

Нанесли мы визит вежливости и в пехотный афганский полк. О чудеса! У ворот стояли худые темнолицые сарбозы в немецких (!) серо-голубых шинелях. А на пуговицах – якоря адмиралтейские. Я пощупал – сукно доброе, бархатистое. Да и новенькие. И каски с «рожками» – немецкие. Что за маскарад? Оказалось, что резервистов одевают в такую форму. Откуда запасы? Еще с 1945 года. А куда было сплавлять немецко-фашистскую амуницию? Шинель, она при чем? А в советской шинели афганцу ходить не пристало.

Нам хотели показать, как резервисты принимают присягу на верность правительству Бабрака (у Кармаля уже была в ту пору кличка Боря Каструлькин).

Пока действо готовилось, навестили штаб полка. Комполка плохо говорил по-русски, советник наш, русский, не знал дари. Переводчика рядом не было. Тут наш доктор услышал, что афганский полковник не только у нас в Союзе на курсах побывал, но учился в Калькутте в индийском военном колледже. Толя оживился и брякнул: «Ду ю спик инглиш?» Командир вскинул голову, просиял и выдал большую беглую тираду. Толя, естественно, ничего не понял. И наступил дипконфуз. Врач наш, дерматолог, кроме этого «дуюспика» ничего более не знал... Но проехали... Пошли смотреть на присягу.

Длинный стол. А на нем... От кавалерийских карабинов и маузеров, через немецкие пулеметы и наши «ППШ» к автомату Калашникова. И вокруг стоят резервисты. И еще, через равные промежутки Кораны разложены. Я вволю нащелкал кадров. И вот тут какая-то заминка. А, муллы нет. Некому «освятить». Тут из-под горки бежит нечто худое, растрепанное, теряя галоши на босу ногу. И зря торопится. Командир полка его перехватил и хорошо так пару раз священнослужителю приложил по зубам.

Ничего. Тот встряхнулся, и действо пошло. Руки: на Коран одна, на оружие – другая. «Хвала Господу, Создателю миров...»

Вот такая была присяга. Но потом плова поели и поехали, довольные. А советник наш в полку остался. И я подумал: а что он может насоветовать полковнику, окончившему военное училище английского образца? Эти провинциальные советники были чистой воды заложниками. Они спали в дружественной стране в обнимку с гранатами и пулеметами. И нужны были только вместе с советскими займами, оружием и в оправдание преступлений против своего народа. Талибов будущих выучили эти советники!

Поездка – долгая (дня четыре) и скучная – имела веселый конец.

На подъезде к Пули-Хумри, к Гелагайской долине, где располагался 395-й полк, армейские склады и много чего, включая ЗКП армии, нас буквально пробил ледяной дождь. Замерзли, промокли. Темнело. Перед тем как зайти в модуль, где было отведено место для ночевки, увидели, что еще открыта военторговская «чекушка». Зашли просто так. Единственное, что могло нас заинтересовать, – водка. А ее здесь отродясь не было. Послонялись по магазину, купили кто пачку печенья, кто леденцы... И тут (о чудо!) я увидел флаконы с «Лесной водой».

– Доктор, вот это пили и пьют во всех советских театрах и цирках со дня их основания. Гарантию даю.

– А что в составе? – оживился Толя.

– Ну, спирт, масло кедровое или хвойный экстракт.

– Не помрем!

– Я еще пацаном видел, как рабочие сцены и старые актеры этой водой не только грим смывали.

– Покупаем, – вынес вердикт доктор.

«Чекистка» за прилавком аж дернулась, когда мы заказали десять флаконов. Это, значит, три литра. Три литра ароматической водки! (Забегая вперед, скажу: на следующий день «Лесной воды» в продаже не было. Просекла, чертова кукла!)

С флаконами мы ввалились в модуль. В отведенной нам большой грязной комнате на койках валялся экипаж «Ми-8». Два дня не дождило, туман. До ужина еще было время, и мы решили начать.

Пилоты оживились, сомнения их рассеялись, когда доктор и я хлопнули по полстакана и закусили соленым огурцом. (Их хватало, банок с зелеными помидорами и рыхлыми огурцами в уксусе. В 40-й армии сбывалось предсказание о том, что война съест все – от «старых шляп до гнилых огурцов».)

У летчиков, а это всегда были серьезные люди, имелась брага. В бачке из нержавейки, который в вертолете выполняет роль «поильника», так он и называется. Вот в этом поильнике была молодая, с газком, брага.

А теперь представьте себе, что на голодный желудок промерзшие молодые люди хлопнули по стакану «Лесной воды» и запили все это дело бражкой. Сахарной, правда. Это хорошо. А то еще делали из патоки – вот это хуже. И очищать пытались по-всякому. Кто рис бросал, кто шкурки картофельные...

На ужин мы пошли теплой гурьбой. В дверях на выходе, перегородив косяк, стоял какой-то мужик в бушлате внакидку. Толя вежливо попросил его посторониться. Мужик не отреагировал. Тогда доктор легко вытолкнул его наружу. «Бушлат» обернулся. И я увидел усатое, цыганистое лицо одного из штабных генералов... По нему позже был какой-то судебный процесс. Но генерал тоже был изрядно поддат, и мы, без скандала, поплелись в столовую. Вечером ребята продолжили пир с «Лесной водой». А я отказался, по причине больной печени. Кстати, чувствовал я ее с бодуна еще лет пять. А вот был один фантом в госпитале. Я все боялся, что получу дверной ручкой по печени. Были такие орлы среди выздоравливающих – открывали двери пинком, чтобы ручку не лапать, не поймать еще чего.

Керосин

К утру распогодилось. Экипаж, проклиная «психов» (это нас), поднялся, забрал поильник. Я решил лететь в Кундуз. Отряд уходил под Саланг.

«Сиротская» афганская зима выматывала душу слякотной тоской. Все съеживалось, прилипало к костеркам и закопченным чайникам. Солдаты на блокпостах смуглели на глазах. Ну конечно, помыться негде, а погреться – так возле коптящей солярки.

Вертолет, с желтым дополнительным баком для горючего внутри, минут двадцать набирал высоту. Так же нудно мы снижались над Кундузом. Моджахеды научились сбивать наши «вертушки». «Стрелы», советские ПЗРК, у них уже были. Но уже шла речь о более совершенных – «Блоупайп», «Стингер». Правда, их в глаза на севере Афгана никто из моих знакомых не видел. Все это было захвачено намного позже. И сколько вертолетов сбили «духи», а сколько рухнули благодаря износу, рельефу, метеоусловиям и «человеческому фактору» – мы никогда не узнаем. В лучшем случае, на место гибели «шайтан-арбы» вылетала группа с фотоаппаратом. Вот и все доказательства объективного характера.

В Кундузе я вылез, распространяя запах керосина. Когда поднялись над Пули-Хумри, я обратил внимание, что под ногами как-то странно хлюпает резиновая губчатая дорожка. Мазнул пальцем. Мать... керосин! Откуда? Техник сидел ко мне спиной на откидной скамейке при входе в кабину. Так, не будем паниковать... Бак с виду целый... Канистры (на хрена ему четыре канистры?) стоят нормально. Вот оно! Широкой прозрачной полосой керосин стекал по резервуару. Горловина была неплотно закрыта. А теперь только искорки не хватает... Я постучал по широкой спине вертолетного прапора, показал на бак и сунул ему под нос палец, смоченный керосином... А канистры ему вот для чего нужны были... Что может продать авиатехник? Да только керосин. У афганцев он пользовался особым успехом. Они им даже лечились. Смешивали зеленые орехи с «горючкой» и натирали свои радикулитно-артритные места. Помогало.

Не делать умное лицо

Я совершенно точно помню: в Афганистане (ни в начале восьмидесятых, ни в середине) я не думал о будущем. Даже о самом ближайшем. Что будет через год-два, меня не интересовало. Сегодня, завтра – да! Нас поглощала эта страна своим фатализмом.

Гибель своих? Да, скорбели день-другой.

Гибель афганцев? Хо-хо! Речь не о национализме. Просто афганцев, сиречь пуштунов, ненавидели все. Но больше всего – таджики и узбеки. Это как внутренняя кровная распря России и Украины, чеченцев и ингушей.

Зато Афган был гениальной машиной для массового уродования советской молодежи.

Мы уповали на систему. Делай, что она велит, – и не пропадешь. Каково же было мое удивление, когда я понял, после того как «распалась цепь великая», что все мы «от солдата и до маршала» и были этой системой. И ничего другого. Сами себя оболванивали, сами себя давили, и слепота и лень душевная были нашими.

Так. Хватит этих послепожарных рассуждений. Тем более что навеяны они сущим пустяком: коротким описанием одного афганского хозяйства.

Как всегда, мы вошли в этот крестьянский двор после бомбежки, без приглашения хозяев. Дом уцелел, а иначе зачем бы мы входили?

Вот мои корявые карандашные пометки:

«Похоже на дворы в Юж. Даг. (Южном Дагестане). Хлев отдельно. Забор – дувал. Амбар. Крыто камышом. Два этажа. Крыш. глинобит. Саман. Дерево. Кумганы. Паласы. Первый эт. – хоз. Камыш. циновки. Ситец. Тонкие матрасики. Кладовка. Сахар, мука, соль, сухофрукты – урюк, кишмиш. Внутри сундучок оклеен царскими деньгами. Нет фотографий. Коран (?)».

Удивительно, но в чистеньком сортире не пахло дерьмом. Он был настолько подозрительно глубок, что один из бойцов бросил туда, под общий смех, гранату.

Я заметил, что в доме не было верхней одежды: ни взрослой, ни детской. В хлеву уже изрядно посвежел воздух, все двери были открыты, а обиходная утварь лежала будто на просмотр. Они ждали нас... Солдаты набивали карманы сухими фруктами – тутовником, урюком, кишмишем. Кто-то хотел забрать сахар. Я вяло попытался его остановить: «Не бери. Им зимовать». Подействовало.

На обратном пути пришлось надолго, часа на два, притормозить. По всем признакам участок дороги между кишлаками Махмадхейль и Даври-Рабат приготовил нам парочку сюрпризов. Начнем с того, что было пасмурно и никакая авиация помочь нам не могла. На полях придорожных пусто. И ни одного скота: «ни вола, ни осла...» Соответственно, не было и людей на дороге. А ведь пора возвращаться с базара в Даври-Рабате или в Кундузе. За нами шли четыре афганские бурбухайки, вроде бы им нужно было на Ирганак и в Мазари-Шариф потом. Так вот, на предложение обогнать колонну они не отреагировали. Вернее, просто отстали еще метров на пятьсот.

Ну, не ошиблась разведка. Пару «закладок» они приметили. А поскольку ни обойти, ни объехать, то делом занялись саперы. Заряды были добрые: мина-«итальянка» и фугас, поставленный на «неизвлекаемость». Просто под ящичком с тротилом, обернутым холстиной, укладывалась граната с выдернутой чекой или мина противопехотная с поводочком.

У них было много хитростей. Но почти всегда они усиливали заряды поражающими элементами – кусками железа, рубленой проволокой, щебнем.

Снимать фугасы никто не собирался. Обстреляв вокруг все, что можно, из всех стволов, колонна подалась назад, и саперы рванули накладными зарядами оба подарка. В этих случаях очень неуютно стоять на дороге. Самое время ударить по колонне. Так и бывало частенько.

В сумерках я добрался до нашей палатки, грязный и промерзший. Наткнулся на смешливо-иронический взгляд Махно. Он пробурчал, что все эти поездки впустую – о них ведь нельзя ни слова написать. Но главную новость приберег к чаю:

– Саня, тут из Ташкента звонили, из отдела кадров. Ну, майор, который нами занимается. Он слюной брызгал, орал: «На каком основании вы отправили корреспондента?.. Что вы там удумали?» Я ему попытался объяснить, а он: «Где я вам среди года другого корреспондента найду?» И трубку бросил. А потом еще Игнатову звонил. Вернется Куюня...

– Вот приедет если... У самолета застрелю, – мрачно пообещал я.

Все. Хватит. Пора в отпуск. Ну хоть на недельку. Я хотел встретить Новый год дома. Надежды было немного. Но Игнатов (вот психолог был, учуял, что лучше отпустить) сказал: «Отпуска тебе не будет. А две недели, без дороги, дам». Еще он мне поручил попутно – я собирался съездить домой в Махачкалу – передать в Волгограде подарочки жене. Я с радостью согласился. Знал бы, в какие волнения мне это выльется!

Генеральский гамбит

Посылка начпо была невелика. Туго увязанная дубленка и маленький магнитофон «Шебро», размером чуть больше диктофона с кассетой, на которой он записал поздравления домашним.

– А как потребуют чек на покупку в военторге? – спросил я, имея в виду магнитофон. Была такая заморочка у таможни, с целью изъятия.

– Сумку отдашь генералу (Игнатов назвал фамилию). Он тут боевую подготовку проверяет. Потом, после таможни, тебе отдадут.

Генерала этого я увидел у трапа, точнее, рампы в Кундузе. Багрово-синее лицо – харя «синяка», руки трясутся с перепою. Игнатов подвел меня к нему, сказал, что передачу заберу я. Генерал милостиво улыбнулся. А дальше начались фокусы. В Ташкенте, в аэропорту Тузель, этот алкаш сделал вид, что меня не знает. На вопрос, где мне ждать, он просто промолчал.

Все, накрылась сумка...

Совершенно подавленный (вот как я отплатил за добро Игнатову!), я прошел таможню...

Вдруг какие-то крики: «Кто от Игнатова? Возьмите сумку... Где вы ходите, капитан?» Метался в полумраке чернявый штабной полковник. Я схватил сумку... А, вот оно что! На замке глубокая царапина, сбоку вмятина. Пощупали. Я обреченно вскрыл баульчик. Дубленка на месте, под ней письмо и кассета. А «Шебро» где? Уплыл. Мать твою! Четыреста чеков. Почему-то я твердо решил, что по приезде займу денег и куплю Игнатову новый магнитофон. Да почему, почему! Я уважал его. И ведь он мне это поручил. А генерал, сука, это эпизод! Как вот теперь к его жене ехать? Я-то в отпуске. А полковник в Афгане на Новый год! Будь ты проклят, «генерал боевой подготовки».

Весь отпуск у меня щемило сердце. А когда я говорил о пропаже жене Игнатова, то чувствовал себя мудаком и даже вроде вором. А решилось все просто. Когда я прибыл в Кундуз после отпуска и попытался что-то рассказать Игнатову в свое оправдание, он махнул рукой: «Да при чем тут ты? Я все уже знал на второй день. Спасибо, кассету оставили... друзья!»

Ташкент вповалку

В Ташкенте под Новый год, как и везде, проблема с билетами. Впрочем, не для местных. Для офицеров 40-й армии. У входа в аэропорт будка чистильщика обуви. Подходишь, садишься. Уголовного вида узбек мажет тебе, неожиданно, ботинки сопливым составом. Блеск неимоверный. Цена тоже. Оказывается – это обувной лак и платить надо десять рублей. А вокруг уже крутятся пять-шесть помощников. Попробуй не заплати. Не отобьешься. А на помощь своих лучше не рассчитывать. Офицеры мало помогали друг другу в таких разборках. А патруль только мог забрать избитого и ограбленного.

«Жучки» в аэропорту предлагали билеты за двойную цену. Но я знал метод более верный. В служебный паспорт я просто укладывал двадцать чеков – две десятки. Все. Билет, с вылетом на следующее утро, у меня был. Ночь предстояло провести в аэропорту. Я ходил кругами по просторному зданию с гигантским пандусом. Тогда аэропорт еще был доступен во всей красе. Потом его перегородили.

Медленный обход занимал сорок минут. Так я продержался до часу ночи, а потом стал вырубаться. И таких «зомби» бродило сотни полторы. Ни присесть, ни прилечь. Тут я решился. В углу балкончика, за игральными автоматами, расстелил газету и, как был в шинели, в шапке, лег на бетонный пол. Проспал часа три. Хорошо. Но замерз. Пора вставать. И тут я увидел, что все пространство вокруг меня плотно застелено телами солдат и офицеров, лежащих навзничь на газетах. Важен был пример! Осторожно ступая, я выбрался с этого скорбного поля... У входа закурил и, совершенно не соображая, что мне говорит суетливый узбек, заранее отрицательно замотал головой... «Девочку хочешь, командир?» – медленно дошло до моего сознания.

Господа! Заранее отказывайтесь на Востоке от услуг местных жителей, если они не находятся в вашей власти. Обманут. В этом отношении меня восхищал мудрый майор Молчанов в Таджикистане. Он, видя приближающегося к нему таджика, громко заявлял: «Не курю, спичек нет, часов не имею, ничего не надо». А покойный подполковник Белогуров в Москве рыцарей «Гербалайфа» просто и отчетливо посылал на хрен, едва они открывали рот.

Неотрезанный ломоть

У меня не сохранилось никаких впечатлений или воспоминаний о поездках в Союз. Ну так, кое-что.

К примеру, на третьей неделе уже тянуло в Афган. Надоедала неопределенность. Это был синдром офицерский – вне службы я уже не имел ни радостей, ни забот, ни привязанностей, ни дела. Так, повидаться, водки попить, погулять, купить чего... Все откладывалось на потом. На «после Афгана»...

Что происходило там, мало кого интересовало.

Набор вопросов был стандартным:

– Ну как там? Не надоело еще воевать? Надолго мы там? Ты много душманов убил? Ну хоть одного убил? А правда, что в гробы часто других кладут, путают убитых?

И так далее.

В соответствии с вопросами возникали и ответы:

– Нормально. Через год заменюсь. Надолго, навсегда. Не считал, не знаю. Стрелял, было. А так, кто знает. Бывает. Все нормально.

Правда, встречались иные люди. Они ничего не спрашивали. Сердцем чуяли, что не нужно спрашивать.

Родственник один меня удивил. Он все настойчиво добивался ответа, положительного, на вопрос о том, не пристрастился ли я к наркотикам.

Мать только и сказала: «Ты будь осторожней, сына. Я переживаю». Казачка, одно слово! Видел я, появились в ее комнате образа Николая Святителя и Божьей Матери. Известно, кому казаки молятся. Покровителю и Заступнице. И еще была моя фотография в рамочке. Раньше никому в голову не приходило. Мать поставила...

Брат двоюродный заметил: «Ты раньше так не матерился. А вот вчера, когда поддали, в конце, так понес через слово, да зло так...» Вот это я запомнил. Нужно быть осторожней... Значит, была злоба внутри. Безотчетная, недоступная к ощущению. Но была. Спасибо, брат, учтем.

И еще в глазах многих я читал легкое сожаление. Афганистан? Ну, ты больной или неудачник. Вот и все впечатления.

Нет, не заняли мы пустеющую нишу живых героев. Далека и непонятна, неромантична и тщательно скрываема была афганская война.

Цензура в те времена была покруче сталинской. И народ был похож на стадо баранов. Говорят по радио: воюют афганцы, а наши только охраняют. И верили. Так спокойней. А гробы? Так митинги по погибшим не устраивали. И не дай бог на обелиске написать «погиб в ДРА» – затаскают. Это потом стали писать.

Непопулярность афганской войны была обеспечена. Нелюбовь к «афганцам» в войсках росла по причине их болезненной правдивости и протеста против тупой казенщины, особенно в области важнейшей – боевой подготовке.

Для военкомов и администраторов «на гражданке» они со своими льготами были головной болью.

Вот по всему по этому от одной бессмыслицы так хотелось уйти в другую. Там хоть платили, ордена иногда давали, да служба шла год за два (потом сделали год за три, как на войне. Точнее, месяц службы за три). И еще: там я не думал о будущем. Это приятно, это затягивает. Молод, подвижен, вынослив. Не в обузу никому. А часто даже нужен. Здравствуй, Афган! Неотрезанный ломоть приветствует тебя.

Все правильно.

Жареный петух (без подтекста)

– ...Мы дня три Новый год справляли. Все улететь не мог. Ну, как с тридцатого непогода пошла... А потом до четвертого бортов не было. У друга в редакции. Короче, чуть палатку не сожгли. Смотрю наверх, горим! Еле потушили. А над палаткой дерево – сосна – тоже полыхнуло. Летчики пожарку пригнали, залили все водой. Во, бля, Новый год был веселый...

Я перегнулся к нижней койке, где трое лейтенантов распивали и закусывали колбаской с лепешками и зеленью.

– А где это было? – с замиранием в кишках спросил я.

– В Кундузе, – машинально ответил рассказчик. – А что? В чем дело?

– А то, бля, что я – редактор этой газеты! – Я спрыгнул со второго яруса.

Дело было на ташкентской пересылке.

Лейтенанты было смутились и набычились, но я предложил им продолжить посиделки и достал бутылку дагестанского коньяка.

– Ну, не спалили до конца контору? – поинтересовался я.

– Нет. Даже в политотделе никто не знает.

Это хорошо, что не знают. Меньше будет мороки. На душе и так камнем висел не мною «утерянный» военный магнитофон.

Лейтенант был замполитом роты из 149-го полка, земляком Махно. Ну, понятно.

– А как загорелось?

– Да постреляли маленько. А потом ракету пустили, а она на палатку. Там же хвоя сухая в складках. Ну и занялось. Да мы все исправили.

– Как?

– Я в полку со старой палатки верх срезал. Бойцы пришили.

Вот таким было возвращение. Хватило этого предупреждения, чтобы взяться всерьез за строительство редакции. Вот он какой, жареный петух...

Груз особой важности

Махно с двумя солдатами был оставлен в палатке «на газете». Прапорщик Юша с двумя солдатами убыл в Ташкент за новым оборудованием. (Новое – это послевоенный вариант типографии АТ-56, кажется, с ручным набором и печатным станком БПП (пресс, тигельная машина, ее под этим названием знают полиграфисты). Еще обещали, спасибо тому капитану с монгольским разрезом глаз – Валере Бунину, линотип и плоскопечатную машину ПС. А я занялся стройкой. Игнатову было торжественно обещано, что 23 февраля состоится первый выпуск газеты на новом оборудовании, в новой редакции. Время с 10 января по середину февраля слилось в единый день.

Хорошо, что было где жить бойцам. Новая, добротная, теплая палатка. Работали с семи утра до десяти вечера. И пошло дело! Как-то повезло со стройматериалами. У меня было несколько литров спирта, помогли «спецы» (они приезжали по-прежнему) – его обменяли на дефицитную краску, электрофурнитуру, светильники.

Доработался до того, что и про баню забыл, и про военные дела. В итоге от всех волнений и забот заимел вшей. А может быть, потому, что жил в этом модуле? Да чего гадать, в Афгане вшей хватало!

Редакция, новая, преображалась на глазах. Настал день, когда, с благословения Игнатова, мы перегнали буксировкой нашу БПК из-под сосны, а потом разобрали родной очаг. Увезли все, оставив контуры забора и клумбочки. Красиво, чисто ушли. Теперь только издали я видел эту водонапорную ажурную башню, три сосны возле нее. Иногда пощипывало за душу. Просто ушел кусочек афганской жизни. Но было не до нежностей. Близился День Советской армии.

О том, что Леня Юша пересек границу со своей техникой, знали, наверное, все. Игнатов особо следил за типографией. Его хозяйство.

Юша приехал героем. Под Багланом, черт их понес по той дороге, колонну обстреляли, и в кунге (фургоне) типографии светилось несколько дырок. Я тут же сочинил легенду о том, что моджахеды, узнав о движении типографии, решили ее уничтожить. Нет. «Совершили нападение с целью захвата полиграфической техники...» Вот. Легенда была обмыта и занесена в наградной лист.

Но медаль «За боевые заслуги» Леня заработал честно. Его с этой беззащитной, тихоходной и очень приметной машиной гнали изо всех колонн. Он же рассказал мне, что сам видел, как во время обстрела боец из соседней машины одиночными простреливал собственный кузов. Леня потом заглянул в него. Там были алюминиевые емкости. Спирт скорее всего.

Когда в сумерках у ворот редакции выгружали плоскопечатную машину – чугунно-стальную конструкцию весом в три тонны – заглох автокран. Груз резко дернулся к земле. А под ним уже стояли, направляя движение, солдаты. Я рванулся, подставил плечо. Режущая, страшная тяжесть вдавила в землю. Да нас бы всех передавило. Ну и мне со всеми туда же дорога! Но сработала страховка. Только затрещал кузов «ЗИЛа» и дал перекос. Ничего, обошлось. Второй раз было в жизни такое. Осенью 1978 года под Ковелем, вытаскивая из болота проводоразмотчик, я дал команду зацепить крюк лебедки за железнодорожный путь. Машина вылезла на высокую насыпь. А тут курьерский, международный. Водитель в кабине, в кузове люди. Едва успели отцепить трос. Я также безотчетно шагнул к ближайшей к рельсам точке – левому краю кузова. И увидел белые от страха глаза машиниста электровоза. Состав пронесся в нескольких сантиметрах от борта машины. Хорошо, что пассажирский, короткий. Да и «негабариты» там исключены.

В тот день замкомвзвода, огромный осетин сержант Дзобиев, принес мне бутылку водки и какую-то снедь: «От солдат, товарищ лейтенант. Не отказывайтесь. Можно, мы тоже сегодня немного выпьем? Я сам за порядком посмотрю. Не беспокойтесь...» Это были желдорвойска. Но и теперь стали по-другому смотреть солдаты. А я что? Безотчетно, а может быть, со страху! Понимаешь, что потом с виной такой за гибель людей жить будет очень паскудно. Так что будьте бдительны во время монтажных и такелажных работ.

Жить стало веселее...

Помню точно: двадцать третьего февраля мы выпустили газету на новом оборудовании. Народ еще не был обучен ручному набору. Но героический прапорщик Юша запустил линотип и набрал две полосы формата А-3. Мало того, мы еще пустили красной краской «шапку»! Это была уже газета. Потом, естественно, все вернулось на круги своя, до майских праздников. Доводили до ума машины, учили солдат набору, верстке, печати. Но уже можно было работать.

У каждого своя коморка (это я скромничаю). Комната 3х4. Нужно только представить, что у тебя в Афгане есть комната (она же кабинет) в двенадцать квадратных метров. В ней стол, шкаф... А в шкафу матрас. Можно уже не идти в модуль или палатку. Не вдыхать запах военного общежития... Так и случилось. Жить мы стали в пусть еще сырых, но своих углах.

«Жить стало лучше, жить стало веселей». И тут объявился Куюня.

Недели за две до возвращения «блядного» сына, так его окрестил Махно, у нас побывал очередной корреспондент из «Фрунзевца» и сообщил, что наш «отосланец» все это время ошивался в окружной редакции. Стажировался, писал что-то. И обрел славу афганского героя. Ибо прихрамывал и утверждал, что был ранен в ногу.

– В ж... он был ранен. Мы его здоровым отправляли, – в сердцах сказал я.

Как и почему Куюню приветили в окружной редакции, стало ясно позже. Намного позже. «Голубое братство» и тогда уже было сильным.

Итак, «герой-гомик» со своей мягкой, извиняющейся улыбкой вновь составил нам компанию. На этот раз мы не стеснялись:

– Витя. Ночевать в модуле. В командировки только с политотделом. В полки не соваться. И не дай бог, что... Рассчитаюсь на месте...

Куюня что-то там верещал непонимающе. Но уже к солдатам нашим не лез. Да и те брезговали с ним общаться. Впрочем, работал он исправно. Писал заметки, вычитывал газету, с торжеством находя ошибки, особенно после корректора-машинистки Татьяны. Появилась у нас наконец-то женщина...

Таня-киномеханик

Таня, смуглая, кругленькая, то ли марийка, то ли мордвинка, давно занимала штатную должность корректора-машинистки. Но поскольку мы жили в палатке и далеко, за взлетной полосой, начальство женщину к нам не отпускало. Да и нам было легче. Не нужно этикет соблюдать. И Татьяне было поручено крутить кино. Она и была по профессии киномехаником.

Грамотность у нее была средняя, в пределах школы, но для нашей газеты этого за глаза хватало. А так девка была аккуратная, не стервозная. Лицом не страшная, на какого-то милого зверька лесного похожая. А грудь у нее вот была какая... Скажут ей: «Встать, именем революции!» – и встает! И ведь не маленькие сиськи у нее были, нормальные. А стояли по слову хозяйки.

Куюня, я заметил, если встречал Татьяну в коридоре, то к стене прижимался. А она все норовила его довести до белого каления. То рукой тронет, то закурить попросит и по плечу погладит. Витюня, в отместку, таскал полосы с ошибками и кричал: «Зачем нам такой корректор? Вот ошибка... Она плохо читает, командир!»

В ту пору я увлекся цементированием двора типографского. Хотелось пожить не в грязи, а на твердой чистой основе. Как-то увидел большую кучу старых, но чистых кирпичей у дороги. Они еще с зимы там лежали. Ну, ничьи! Спрашивал, а все головой крутят. Перетащил к себе. Вымостил часть двора. Красиво! Представляете: среди всего афганского дерьма – двор, мощенный красным кирпичом. А тут объявляется мудрый прапор из комендантской роты: «Это кирпичи для будущей дивизионной бани». Пришлось ставить вымогателю и договариваться на том, что кирпич у нас во временном хранении лежит в однослойном штабеле.

Ангел-хранитель и солонина

Весна задалась дождливая и тоскливая. Но удалось и цемент положить, и забор глинобитный вывести, и много чего сделать. Это был какой-то строительный ренессанс. Солдаты, в основном крестьянские парни, делали все без напоминания и с большой охотой.

Как-то в апреле замначпо попросил отметить день рождения, что ли (или еще что – медаль, звание?), в редакции. Общество собралось приличное. Был и «высокий гость» снизу, из Кундуза. Один из партийных советников. С ним объявилась библиотекарша из соседней части. Страшная, как смерть, но еще в теле, лет тридцати. Такая общительная, «приобщенная» к сильным мира сего...

Стол был хороший. Водка, спирту разбавленного вдоволь, закуска опять же, не только армейская. Политотдельские с советником пустились в международные темы. А мне их рассуждения хуже горькой редьки. В колонну, бля, вас, умников... В кишлачок, после «реализации». Туда, где бомбой выворочено все бытие человека... Вот вам будет наглядная картинка. А потом к бойцу с пробитым бедром. Он живой еще. Но знает, что умрет от потери крови... И последнее, что будет чувствовать, – это холод и смертную тоску...

Тут и библиотекарша стала со скуки глазки строить. А потом ей выйти захотелось. Пришлось мне, чтобы выпустить, из-за стола вставать. Прошла, задницей прижалась на секунду. Это зря. Вырубило предохранитель моментально. Спирт, видно, был некачественный. Подождал чуть, вышел следом. В коридорчике темном дождался. Дверь приоткрыта. Видно в щель, как советник заливается. А я его пассию к стенке уже прижал. Она было пискнула. Но тут глаза вниз перевела, а у меня «ПМ» в руке. Дошло, что дело хреновое. Молчит... А может, ей и про такое мечталось для коллекции? Только едва шепнула: «Дверь открыта. Увидят». Да не дай бог, чтобы кому-то выйти задумалось. Уложил бы... Что за срыв был, не пойму и по сей день. А тут на входе кто-то зашебуршился... Ну... Оказалось, солдат. Он здесь ни при чем. Настоящий командир от солдата позора не имеет...

Изрядно распушенную библиотекаршу я отпустил. Она встряхнулась и торжественно вплыла в комнатушку. Советник подозрительно глянул на нее, потом на меня. А мне что. Я налил себе еще стаканчик.

Разошлись гости поздно. Да ведь чисто в редакции, просторно, и закусь у меня была хорошая. В ящике из-под гранат я научился солить свинину. Это просто. Куски сала и мяса не толще двух пальцев нарезаются, пересыпаются солью, перцем. Ну, там, лавровый лист, кардамон. Все заворачивается в мешковину (обязательно), потом в плотную вощеную бумагу и со всей ненавистью забивается в ящик. Ящик закрывается только тогда, когда на нем стоит человек. Потуже набивайте, не прогадаете. А хранится все это дело в яме. Где прохладней. Через три дня можно есть. Лучше с водкой. Жарить не рекомендуется, грубеет мясо и становится невыносимо соленым...

Без ангела обошлось

Я не позволял солдатам убирать со стола после офицерских пирушек. Это нехорошо. Они знали и никогда даже не заходили с предложением о помощи.

Только прибрался (отдал дневальному в палатке мясо и лепешки, пучок редиски), тут объявился Куюня. Поддатый уже, «тащится».

– Ну, Куюня, как дела? Все в норме?

– Нормально, командир... А вы тут гуляете?

– Витя, ты свои заходы оставил?

– Слышь, командир, я ведь тоже о тебе кое-что знаю.

– Ну, давай, интересно, – я подтащил его за ворот поближе, – говори...

И опять рука к пистолету. Да что за черт! Он тоже почуял неладное, вырвался, как-то криво усмехнулся и боком выскользнул в калитку. Было темно, а Куюня и днем-то видел не ахти, попал он в огромную лужу перед модулем. Упал, забарахтался, совершая плавательные движения. Я с облегчением рассмеялся. А потом и вовсе минут пять хохотал. Слава богу, ничего не случилось...

На следующий день, утром, Татьяна пришла в мой кабинетик. Принципиально у меня на столе, кроме ручки и свежей «сырой» полосы, не было ничего. Она молча посидела, посмотрела, как я правлю полосу, а потом сказала: «Подруга моя в Кабул улетела. Заходил бы, чаю попили...» Она частенько так приходила, садилась, молчала... А потом, тряхнув короткой, но очень густой гривкой, уходила.

Про это в афганском интерьере

Как-то была «хохма». Это сейчас я так пишу. А в тот момент...

Срочно понадобилась Татьяна. Что-то срочное и длинное печатали вечером... Для верности нужен был «свежий» глаз. Пошел я в модуль за Татьяной. Связь полевая, как всегда, барахлила. Вроде там, в модуле, дневальный был положен от связистов, но трубку взяли один раз, что-то мыкнули и бросили. Мне бы в окно постучать, да я по-человечески решил, в дверь. Зашел решительно с крыльца в темный предбанник и... замер.

В живот мне смотрел ствол «АКМ». А на столе ничком спал (или в полном отрубе) боевик в черной танковой куртке. Кудлатая голова, большая, бычья... Вот сейчас он дернется во сне... Что ему привидится? Черт... Я стоял и молил бога, чтобы кто-то не вошел вслед за мной... Подобно духу воспарил над половицами и выскочил на крыльцо. В окно постучал Татьяне, попросил знаками: открой, мол, запасной выход. Там щеколда была. Зашел в модуль, объяснил. Потом, уже сбоку, подобрался к «полевому» и растолкал его.

– Ты чего, брат, людей пугаешь?

– А, чего... А-а... да так вот... Пришел, а тут никого...

Автомат он убрал под стол. И опять завалился грудью на столешницу. Ночью, когда я провожал Татьяну к модулю, его уже не было. Дождался, наверное. Мужиков с «точек» в женском модуле принимали. Они были нежадные. Да и совесть у женщин была на месте. Как такого не приласкать?

А вот в медсанбат ходоки не совались. Там и начальство медицинское было занозистое. Но не только в этом дело. Разведбат присматривал за сестрами. Не только в бинокль. Сиживал и охотник с «мелкашкой». Красиво, да? А что делать? Кто-то вывел очень смешной показатель метража половых членов на одну женщину в 40-й армии. Получилось что-то около семи с половиной метров. Думаю, это без учета личного состава. Да и потом, неясно, в каком состоянии он считал?

Соратник Ильича

С начальником типографии прапорщиком Юшей мы совершили крамольную вещь. Раскомплектовали походную типографию БПК. Вытащили «Ромайор» – печатный станок – и установили его в нормальных условиях под крышей. Валера Бунин, инструктор по печати округа, прибыв на очередную инспекцию, схватился за сердце:

– Посадят ведь тебя! Ты что – это же боевая готовность.

– А гляди, Петрович.

Я дал команду – и через сорок минут «Адаст-313» стоял в машине.

– Вот. А у меня тридцать шесть часов в запасе. А теперь, Валерий Петрович, смотри, какое качество печати на стационаре. Да и машину можно обслуживать.

Добрая слава о нашей типографии дошла до афганских друзей. Но это было закономерно. В первые месяцы Игнатов водил к нам на экскурсии и советников, и афганских чинов. Кончилось это тем, что афганцы попросили проконсультировать их по строительству партийной типографии в Кундузе. Комплект оборудования, подобный нашему, им уже обещали.

Дождливым апрельским утром сели в «броник», поехали в Кундуз. В беседах, замерах, объяснениях сошлись на том, что лучше всего афганским друзьям оборудовать типографию в сборно-разборной металлоконструкции – железном сарае-ангаре. Такие были у нас. Тут «братья по разуму» одобрительно загалдели и пришли к выводу, что мы с Юшей должны эту точку зрения довести до командования. Ну, мудрецы! Вот для чего мы им нужны. А все мои расчеты они потом похерили... Визит закончился красиво: нас пригласили на обед в «рабочий клуб».

На бронетранспортере и двух «уазиках» мы подкатили к двухэтажному дому за высоким бетонным забором. У входа – будка караульного. Правда, пустая. Но во дворе двое «рабочих» с автоматами... «Броник» мы загнали во двор. Так афганские товарищи попросили. Сразу же успокоили, что не надо торопиться, солдат покормят...

Мы вошли в просторную прихожую, сняли обувь. Я очень опасался за Юшины носки. Они у него всегда были с дырками на большом пальце. Но на этот раз Леня был в форме. Вошли в зал. Ого! Тут человек сорок могло сидеть в вольных позах. У стен вышитые подушки, ковры ручной работы. Добрый дастархан накрыт. Пошел по кругу умывальник. Верней, его понес юркий старичок-хазареец. Умная такая вещь. Когда из кувшинчика льется струя, то в мисочке не разбрызгивается вода благодаря особой конструкции решетки. Оружие мы оставили у входа в комнату. На глазах, значит. Образовалась такая внушительная пирамидка. А вот пистолеты никто не выкладывал. Это личное...

Угощение было обильным. Густая шурпа с лапшой, плов, мясо жареное и вареное отдельно, фрукты. Но сначала чай, как положено. А водки было море. Хорошей водки.

– Мы, как советские люди, пьем иногда водку, – доверительно сказал один из «рабочих».

На четвертой пиалке с «белым чаем» я скосил глаза на Юшу.

– Не бойся, командир, – отреагировал Леня, – я еще одну приму и больше не буду...

Это был хороший обед. И беседа была хорошей. Афганцы спрашивали о политике, об обычаях...

Как-то зашел разговор о Троцком, потом о Мао Цзэдуне. Я почувствовал, что мои собеседники здесь куда более осведомлены, чем я.

– А вот мы все спорим. Чайковский был знаком с Лениным?

Я едва не подавился куском баранины.

– А почему такой вопрос возник?

– Да вот, смотрите...

На стене справа, рядом с портретом Ильича, висел рекламный плакат фирмы «Мелодия». Петр Ильич, в позе памятника, с шикарной бородой. Были там даты рождения и смерти.

– У нас многие думают, что он тоже революционер. Что вы скажете?

Мне уже было хорошо... Я поведал афганским товарищам, что прямых свидетельств о знакомстве Ленина и Чайковского, кажется, нет. Но Чайковский в музыке – это Ленин в революции, и что Ильич с удовольствием слушал Чайковского. Афганцы оживленно между собой обсудили информацию и уточнили:

– Слушал Чайковского? Да?

– Да, конечно слушал. Он был же один из образованнейших людей своего времени.

Похоже, я помог решению давнего спора. Мой сосед по дастархану доверительно поманил меня пальцем, а потом отогнул от стены подушку. О-о! На меня сурово глянул «команданте Че». Под другой подушкой таился портрет Хафизуллы Амина. Я начинал понимать, в каком рабочем клубе мы сидим... Однако пора было выбираться. Я знал, чем кончаются партийные дискуссии в афганских провинциальных и уездных комитетах. А уж в этом клубе, после пятой пиалки...

Попрощались тепло. Я пообещал друзьям по партии новый ангар. Юша одобрительно кивал головой и с помощью солдат усаживался в БТР. Автомат его пришлось нести мне.

История эта, невинная на первый взгляд, имела совершенно неожиданный «международный» конец.

Как и положено, соседом редакции на новом месте оказался особый отдел. Курировать нас по статусу было положено «заму» особистов. Он-то и пришел ко мне со странным, на первый взгляд, вопросом.

– Ты у афганцев про Ленина что-нибудь говорил?

– Да только про него и говорили... А что?

– Нет, про то, что Ленин и Чайковский были знакомы? Говорил?

– Ну, не совсем так...

– Вот это твое «не совсем» сейчас предмет дискуссии внизу. Они там всерьез обсуждают, считать Чайковского революционером или нет... Борода их смущает... Вроде как у Маркса... Ладно, ты не очень распространяйся... Нужен будешь, вызовем.

Отдадим должное «дзержинцам». Начальнику политотдела об этом случае они не рассказали.

Не про Афган...

Строительную команду у меня отобрали. У Игнатова теперь душа болела за Дом офицеров. По дивизионным меркам это была пирамида Хеопса. Большой бетонно-металлический сарай, обшитый изнутри деревом. Даже специального «инструктора по дереву» выписали из Союза. Такой мастеровитого вида мужичок в поношенном пиджачке.

Любопытно, как фильтрует память события. Вот осталась ссора с начальником Дома офицеров. Тимошенко или Тимохин, не помню. Мы с ним вроде в приятельских отношениях были. Но вот для работы им понадобились инструменты. Дал, как людям, – у меня был хороший набор. Загубили, испохабили. Плотницким «перышком» бетон тесали, на ключах грани побили, да и все в извести, в краске. Я разозлился, помню. Без инструмента в таких условиях человек ни хрена не стоит. Иди в бой с голыми руками! А что значит в Афгане накопить такой набор? Тут и подарки, и из Союза железо привозное (вместо еды и водки!), и благоприобретенное по случаю. Я гордился тем, что приходили люди, зная: есть в редакции и ключ редкий, и дрель, и рубанок нормальный. А тут...

Посланца Тимохина этого я просто на х... от порога послал и больше инструмент не дал. Пожаловались они Игнатову. А тут у меня в гостях был Сергей Морозов, корреспондент «Фрунзевца», родом сам из Грозного, земляк, значит.

Ну, пошли за компанию на разборки.

Игнатов стоял у Дома офицеров, как Петр на «брегах Невы». Издалека еще грозно начал: «Что ты, Рамазанов, морда нерусская, почему работу тормозишь? Тебе ведь помогали? Смотри у меня! Отдай инструмент!»

Серега Морозов шепнул: «Вот почему я и не хотел служить в дивизионке, да в войсках...»

Инструмент на погибель я отдал. Ну не весь, конечно. И не самый лучший. Но к Дому офицеров и его начальнику близко не подходил. А слова Морозова засели в душе. Так и буду «мордой нерусской»?

Да вот ведь что было несообразно. По духу, по культуре, по образу жизни я был больше русский, чем... многие Ивановы да Петровы вокруг. Слов «манкурт», «маргинал» тогда в ходу не было. Слава богу, и теперь они не в ходу! Но вот многие кровно-русские даже песен своих не знали. А меня бабка Мария во младенчестве казачьими песнями убаюкивала да Лермонтова напевала: «Злой чечен ползет на берег...»

Эх, бабушка, зло-то я в основном видел не от чеченов и евреев, про которых любят анекдоты рассказывать. Они-то были в те годы нормальные ребята. А вот свои, голубоглазые, с пшеничными волосами. Они меня только за одну фамилию – Рамазанов – в дерьмо пытались запихать. Ну, с кем поведешься...

А с другой стороны, чего чистокровному «болдырю» жаловаться? Интернационализм – это выдумали немцы, евреи и грузины, когда, каждый со своим, на Русь шли. А тут в своей крови «неоднородной» война идет. А уж извне – какой там «мир и благоволение»? Чушь все это!

Что же это за храм такой – «братство народов», если он годами создается и днями рушится?

Это уже не про Афган...

Глинобитная песня

Работы по обустройству типографии приобрели характер культа. Не буду отводить здесь себе роль верховного жреца, хотя был «за все ответчиком», командиром и начальником. Просто действовал личным примером, потому что и мне эта работа была в радость. А солдаты, эти чистые душой крестьянские парни, они весной особо скучали по созидательному труду. Да и потом, они делали все для себя. Здесь им предстояло жить, работать, «тащить свой Афган». Думаю, что свою роль играло и чувство ложной вины (о, это мощная штука!), ведь их сверстники в батальонах несли боевую службу, выходили в рейды, они видели, как мимо проносились БМП и БТРы, облепленные грозно-грязными воинами, увешанными оружием разных систем. По поводу «грязных» поймите правильно: через пятнадцать минут езды на БМП по проселку в Афгане, если ваша машина не головная, человек покрывается слоем пыли, которая по сухой коже катается как крахмал, а соединяясь с потом, превращается в липкую грязь цвета какао.

Но, думаю, я это чувство несуществующей вины со своих ребят снял. При любом удобном случае разъяснял, что в армии, где все служит силам разрушения и потребления, редакция – одна из немногих созидающих, производящих структур. И этим нужно гордиться. А то ведь чувство вины – опасная штука для нормального человека: немногие герои переживают его без последствий. А зачем Родине столько шизиков?

Итак, месили глину, формовали кирпичи, армируя их резаной соломой, укладывали кабель, цементировали кусочками, под рейку двор, по мере отыскания цемента. Делали многое другое, как песню пели за братским столом, т. е. работали, не думая об ином. Попробуйте думать о чем-нибудь другом, когда поете, кроме песни. То-то. Одно что-то не получится...

О чистоте

Вечная афганская проблема (да только ли афганская? Армейская, национальная!), где бы солдатику помыться и умыться на новом месте, сначала решалась по-человечески.

Рядом с офицерским модулем стоял загаженный, прокисший и заплесневевший вагон-душевая. Загадили его сами офицеры и прапорщики. А комендантская рота не горела желанием вылизывать чужие сопли.

Я договорился с комендантским прапорщиком, что мои ребята вагон-душ в порядок приведут, а за это сами будут им пользоваться. Ударили по рукам.

Я выдал краны, лейки, бруски для решеток, краску – это очень ценные были материалы! Вагон ожил. Хоть и холодная вода, но была. Потом бак на крыше залатали и типографской краской вычернили. Вот и теплая водичка. Просто у нас для своей баньки пока не хватало сил и средств.

Все шло нормально, пока в одно прекрасное утро моих ребят не вытолкали взашей из умывальника штабные крысы. Да еще ко мне претензии имели: нечего солдатам с офицерами морды умывать. «Я тут душ хочу принять, а солдат меня голым видит», – буквально так мне выговаривал красномордый холеный майор. Ну что же, ваша правда, бояре. Я и сам в солдатский сортир ходил по вечерам либо старался занять очко в дальнем углу. Да еще при этом чтобы без погон, в майке или в куртке камуфляжной. Это мы понимаем... Негоже солдату естество офицерское видеть... Будь по-вашему!

Солдаты без моей команды вывернули наши краны и лейки. Это было дорогое удовольствие. А решетчатый настил я запретил снимать. Пусть пользуются. Скандал последующий я пережил, доказав свою правоту. А вагон-душ вскоре вновь превратился в сортир. Офицеры умывались из чайника за модулем. Потом им поставили сосковый рукомойник. Один на сорок человек.

Тем временем со свалки (она была покруче, чем Зона в «Сталкере» у Стругацких) бойцы притащили огромный (на роту!) умывальник на десять сосков, с отличным стоком-раковиной и резервуаром литров на двести. Привели в божеский вид. Ввинтили новые краники, заменили соски. Да еще уложили нагревательный элемент в резервуар. Все. Гуляй, душа!

Теплая, горячая, холодная. Есть куда мыло положить, и зубную пасту, и щетку. Для слива приспособили яму, из которой брали глину для кирпичей.

Хорошо по утрам, умывшись, в ботинках, начищенных китайской тушью, стоять средь пыльного Афгана, встречая восход солнца. А еще знать, что вот эти три миндальных деревца во дворе – единственные в дивизии. На них иногда садились майны – афганские скворцы. А тушью ботинки и туфли чистить в сухом и жарком климате – милое дело. Научил меня этому очень важному для военного человека делу Сережка Ершов. Дело было в 1970-м в Туркмении. Серега, пермский рыжий парень, служил в оперативном отделении чертежником, в 43-й радиотехнической бригаде. У них туши хватало. Так вот я заметил, что на его ботинки (а в ТуркВО еще тогда носили летом ботинки, которые парили ногу сильнее сапог) пыль не садилась. Серега неохотно выдал секрет. А туши и в политотделе хватало. Во-первых, экономия на креме, во-вторых, ботинки скипидаром не воняют и рыбьим жиром, в-третьих, блестят, как от дорогого крема «Люкс». Есть, правда, небольшие технологические особенности чистки, но это быстро осваивается...

Вот в таких ботинках выйдешь на рассвете, еще прохлада тонкая в воздухе, подышать можно. А впереди день забот. Хороших забот. Редакция ярким сочным пятном выделялась среди серых модулей и палаток. Ее даже называли «украинской хаткой». А что? Крыша блестит. Переплеты на стенах синие, подоконники зеленые. Стены – чистые, как кипенное белье, сапожок черный. Зеленая калитка. И вызывающе белая широкая отмостка. Не дай бог, кто в грязных ботинках наступит!

Ночью только у штаба фонарь горит да у женского модуля. Там, с торца, начальник политотдела живет – идейное светило!

А редакция – сияет. По четырем углам плафоны. Да вот беда, со стены, обращенной к особому отделу, кто-то периодически лампочку выкручивал. Ночи не продержится, бывало. Лампочки у них из-под носа воруют. Наблюдая, как боец на стремянке ввинчивает пятую за неделю колбу, я посетовал замначальнику особого отдела, который стоял на своем крылечке, приветливо улыбаясь...

– Вот, товарищ подполковник, какие-то обезьяны лампочки воруют. А у вас тут вроде охрана круглые сутки стоит...

– Рамазанов, ты насчет обезьян полегче! А иллюминацию твою я снимаю. Ты же сообрази, не у каждого, как у тебя, кабинетик есть? Ну вот нужно человеку зайти к нам вечерком, а тут все как на ладони. Сообразил?

– Черт, верно. Как не подумал!

– Ладно, не засвечивай больше наших гостей. Лучше вот скажи, ты знаешь, что в артдивизионе есть солдат, который книгу пишет. Может быть, опубликуешь?

– Да о чем книга-то?

– Откуда я знаю? Ты же редактор. Поинтересовался бы. Вдруг что-то толковое. Да, говорят, он на узбекском пишет. Может, и про Афганистан, – мечтательно сказал особист.

Книгу солдат, выпускник азиатского педагогического вуза, действительно писал. О любви. Очень личная книга. Особистов это успокоило. В то время уже ходили легенды о сатирической поэме «Теркин в Афганистане». И об авторе ее тоже ходили всякие мрачные легенды. Через года полтора один из оперов, напористый майор, расследовавший дело о контрабанде в редакции газеты «Фрунзевец», сказал мне, что автора надолго упекли за решетку, а может быть, и расстреляли. А что? Был 1983 год.

Странно, я не помню, вьетнамская война к этому времени уже кончилась?

Розовое начало

Пришел и на нашу улицу праздник! Игнатов завершил в основном строительство Дома офицеров и как-то утром, обходя владения, сказал: «Рамазанов, строй душевую. Что нужно?» Как что? Прежде всего, ящики от «Града», то есть от снарядов «БМ-21». Из них доски шпунтованные отличные получаются. Сетка, песчанка, два тюка – это и в дело, и про запас. Цемент – десять мешков. Остальное сами найдем. Да, еще краска нужна. Иначе быстро сгниет сосна. Ведь из той душевой потом не выгонишь. Лето грядет...

Заработала инженерная мысль. Очень не хотелось бы выкладывать фундамент. Где столько бетона взять, да опять же грязь разводить. Как бы это исхитриться, да с прицелом от душевой на парилку?

Я взял с собой «младшего» Зязюлю (на деле он был старший, но габаритами поменьше) и пошел на свалку. Там можно было подумать. Давно я это заметил. Среди «железа» думается лучше. Пока Зязюля пытался откручивать и отпиливать армированные шланги, я сидел на краю кузова «КамАЗа» и курил, осматриваясь.

Кузов... Доброе железо... Кузовок... Коробка... Фундамент... Вот и готово основание для душевой!

– Сергей, мы вот этот кузов сможем утащить?

Зязюля (даром, что ли, в автошколе учили?) авторитетно сказал:

– Если передок приподнять, то волоком можно. А так – платформа только нужна да кран подъемный.

– Смотри, Сергей, вот сюда, в скобы, опорные бруски пойдут. Вот сток готовый. На нем же и варить можно. Хрен когда проржавеет.

– Да если просмолим, то на десять лет хватит!

Десять лет в Афгане я сидеть не собирался.

На наше счастье, после обеда ударил дождь.

Кузов поплыл, как баржа, по афганской грязи. За нами от свалки до редакции осталась выглаженная под зеркало дорога. Сущий грейдер!

Когда замысел понятен исполнителям, они работают на совесть. Солдаты буквально вцепились в эту затею с душевой. Не какая-то конура, а просторный, свежий храм воды и солнца, среди «зноя и пыли». Это вот к чему: на лето я решил верх затянуть «песчанкой» – гениальной маскировочной сетью пустынь. Ей, а точнее, ее изобретателям надо памятник поставить! Сколько вопросов быта и жизни было решено с помощью этой грубой, редкой холстины цвета пыли и песка. Опять же, вентиляция будет мощная.

Быстро поставили коробку. Куб. Кааба! Снаружи покрасили в защитный цвет. Добрый предбанничек соорудили, три лейки, скамеечки. Тазики новые достали. А вот теперь бак нужен. Это уже серьезно. Где в Афгане взять емкость для воды? У меня была цистерна на три «куба». Но ее грозились отобрать строители. Да и тяжелая, под такую нужно варить основу. Если бы вот алюминиевые емкости для горючего, как у летчиков. Желтый резервуар замаячил в сознании. Такой, какие устанавливали с недавнего времени во всех вертолетах. Нам бы хватило. Ну что же, пора идти к Кислице, к «немцам», в вертолетную отдельную эскадрилью.

И тут повезло. С большим скрипом, не безвозмездно, мне подарили замечательный желтый бак, в котором еще плескался на дне керосин. А бак этот вот чем был замечателен. В торцевой части его я насчитал сто двадцать отверстий. Будто били по нему густо из «мелкашки». Да только стрельба тут ни при чем. Около месяца назад во время высадки пехоты под Багланом у солдата-узбека взорвалась на поясе граната «Ф-1». Прямо в вертолете. Хорошо, что на земле. Взрыв и часть осколков принял на себя отважный воин (только такой мог заранее разогнуть «усики» чеки на «эфке»), остальные посекли, но не до смерти, техника, других членов десанта. Резервуару досталось не меньше. Он был списан подчистую.

Вместе с баком мне дали по старой дружбе бидончик с особым клеем.

– Ты потом бидончик верни. Клей секретный. Видишь, номера пробиты. Мы их возвращаем потом на завод, – сказал младший «немец».

Клей этот мне известен. Он хватал металл так, что сварки не нужно! Да что металл! Подошва на ботинках намертво прилипла. Верх кожаный поистерся, а клей держал. Между прочим, этим клеем я уже ухитрился еще прошлым летом «склеить» два вида печати: плоскую и глубокую. Об этом отдельно, для тех, кто интересуется историей отечественной полиграфии в экстремальных условиях.

Бак, желтый, как молодой одуванчик, мы перенесли на руках. Пушинка! Ведь могут делать для авиации!

Дырки, под замечания скептиков, мы заклеили кусочками фольги для офсетной машины.

Через день бак, водруженный на помост, принял воду. Но что делать с душевой, чем покрасить?

– Нет у меня краски. Это дефицит. Отстань. Впрочем... Тут в бочке у начальника Дома офицеров есть немного. Но ты всю не трать. Мне нужно для наглядной агитации, – вот такой разговор с Игнатовым и определил «убийственный» цвет душевой изнутри.

В бочке, которую прикатили бойцы, было около двадцати килограммов розовой (!) нитрокраски. Я с сомнением посмотрел, а потом махнул рукой: красьте!

Жалко было только кисти, после нитрокраски – хоть выбрасывай. Через часок не утерпел, заглянул внутрь, бойцы уже перешли в раздевалку. Я толкнул дверь в душевую и вместе с волной ацетона на меня накатил истерический смех.

Это был даже не будуар самой чувственной из куртизанок. Это было воплощение порока. Нежно-розовый, жемчужный. О, какие воспоминания будил этот цвет! А солнце, пробивающееся особым образом через масксеть, еще более усиливало эротические фантазии. Я представил себе толстопузого волосатого мужика в этой розовой коробочке под струями теплой, ласкающей воды. О, б...дь! Игнатов за такую красоту точно наградит «орденом Сутулого с закруткой на спине». А солдаты продолжали обильно мазать стенки. Поскольку дерево не было проолифлено, то впитывало краски втрое больше. Какая уж тут наглядная агитация. И за это еще добавит начпо.

На мой смех явился Махно и тоже заходил кругами по двору, держась руками за живот. Ему-то что? А я стал ждать расплаты.

На следующий день начпо явился. Он отругал меня за перерасход краски – в бочке было пусто. А потом, заглянув в душевую, нервно закурил и сказал, прищурившись: «Ты не мог другой колер добавить?» Тут появилась спасительная лазейка: «Так пробовали. Не берет «нитра», не смешивается». Это было сущей правдой. Но не для данного случая.

– А пол зачем красили? – задумчиво спросил Игнатов. – Можно было оставить краску...

– Так это чтоб не сгнил, товарищ полковник.

– Я такого б...ского цвета в жизни своей не видел. А краски я тебе больше не дам. Завтра я сюда с дороги привезу члена Военного совета армии. Простыни вам принесут. Чтобы порядок был...

Пронесло! В этот вечер личный состав мылся в своей душевой. Вода в баке за день нагрелась градусов до сорока. Можно любую грязь смыть. Своя теперь душевая. А скоро и баньку построим. Чертежик у меня уже был. Как всегда, не хватало цемента. Чем топить? Соляркой. «Поларис», радующий душу рокотом ракетного двигателя, отцы не зря изобрели! О нем, чудо-печке, разговор особый, но не сейчас.

А гости высокие прибыли. Дело в том, что в дивизии с утра началось подведение итогов. Ну, представьте себе: бетонно-металлический ангар с тонким слоем дерева изнутри. Какие там кондиционеры в 1982 году? Их и в медсанбате не было, разве что у начальства, да изредка в общих комнатах для старших и штабных офицеров. В этом ангаре – Доме офицеров – пятьсот человек. Так, наверное, пахнет в свежем гробу. Сосной и кадаверином, когда на улице плюс сорок, а на солнце все семьдесят.

Ничего нет мудреного в кадаверине. Это запах разложения. Тухлая селедка, к примеру. Афганцы, пропахшие сами курдюком, говорили, что это от того, что шурави большей частью необрезанные и не подмываются. А этого требует климат.

Вот, мать их афганскую, сначала помоги, а потом вынюхивай.

Но тут вот что странно.

Афганцы всегда селились возле воды. А наши гарнизоны стояли исключительно в гиблых, пустынных местах. Являясь оккупантами, по сути дела, мы очень боялись внешних признаков захвата Афганистана. А ведь форма должна хоть немного отражать содержание. Иначе – на помойку!

Да... Гости! Они зашли распаренные: Игнатов в полушерстяном обмундировании, портупея, все такое, с ним два генерала в генеральских чешских рубашках с лимонными пуговицами и при галстуках. Огромные такие, как медведи. Это были командующий армией и член Военного совета – начальник политического отдела армии. Очень большие (по габаритам) были генералы в Советской армии на моей памяти. И никогда, за редким исключением, не худые. Работа сидячая, что ли? Что большие – это понятно. Физическая сила в карьере офицера – большое дело! На первом этапе, разумеется. Да и партийным карлам-вырожденцам очень нравилось, что они могут руководить здоровыми мужиками-гренадерами. А что толстые – это от специальной пищи, которую враги народа из Военторга скармливали высокому начальству.

Генералы быстро и благосклонно осмотрели редакцию и типографию, а потом последовали в душевую.

Зашумела вода, зафыркали довольные «медведи».

Внезапно я отчетливо услышал:

– Доски-то прогибаются. Не провалимся? Какая тут у них глубина? Метра два?

Черт! Тонкие доски под таким живым весом действительно «заиграть» могли. Нужно было успокоить генералов. Представляете себе: купается человек и думает, что вот-вот в сливную яму упадет?

– Товарищ генерал, – подал я бодрый голос из-за стенки, – пол этот все выдержит. А под вами двадцать сантиметров – и железный кузов. На нем баня стоит.

– Ну, утешил! – в душевой довольно засмеялись.

А полы в душевой мы все же перестелили. Не в генералах дело. Доски ощутимо прогибались и под моими семьюдесятью килограммами.

Сила есть...

Окружная газета «Фрунзевец» напечатала очередной мой материал «о героях ратных будней». На сей раз героем (я не беру это слово в кавычки) был командир расчета противотанкового орудия сержант Гуцу. Каким образом в славную молдавскую фамилию вкралось лишнее, несуразное «е» – не пойму. Но мой романтический заголовок был набран 48-м кеглем так: «Клинок сержанта Гуцеу».

Вот это был облом! Я пошел извиняться в дивизион. По-моему, сержанту было меня жаль. Он краснел и успокаивал: мол, что вы, товарищ капитан! Здесь же все про меня правильно. А вот про деда все правильно... А фамилия... Поймут, что это я.

Противотанковый дивизион мне откровенно нравился. Хорошее, крепкое хозяйство. Все было основательно. Впрочем, это характерно для артиллеристов на долговременных позициях. Командир здесь был умница в своем деле и очень хозяйственный человек.

Дивизион мог, с завидной точностью, накрывать цели в южном направлении от нашего плато. Во всяком случае, до Муршеха, Лархаби и за проклятую Мадрасу «Рапиры» доставали. А наши рейдовые группы в основном вступали в перестрелки с моджахедами именно в этой части речной долины Кундуза от Даври-Рабата до Хазары. Вот ведь, что хорошее, так не засело в памяти, а эти кишлачки и перед смертью не забыть! Впрочем, не внукам, так правнукам они еще станут «этапами большого пути».

Знакомство мое с вертолетчиками ослабло, они теперь были «за полосой», Акрамова откомандировали в Баглан, агитотряд был всегда доступен и однообразен. И тут появились новые знакомые. Два Александра. Багдасаров и Турбанов. Замполит и начальник штаба отдельного разведывательного батальона. Эх, знать бы тогда, что с этим вот ОРБ мне, уже в девяностых годах, придется исколесить Таджикистан – по крупицам, по именам бы собирал его живую историю. А тогда другое казалось вечным. Павлик Морозов, к примеру...

Багдасаров, армянин, манерами – медведь добродушный. Турбанов – сухощав, атлетически сложен, но нетороплив, несуетлив. С юмором мужик. Оба были честными и смелыми офицерами. За боевым охранением не отсиживались. И в рейдах бардака не допускали.

А боевая работа к тому времени заметно усложнилась. Я изложу по рабоче-крестьянски.

(По-другому – «по-господски» – вы всегда прочитаете в томах мемуаров о «периодах», «особенностях», «ситуациях» и «усилиях» военачальников. Не забудьте заодно посмотреть цифры потерь. 1982 год кровавой жатвой не обижен).

На земле уже не спасала скорость. Моджахеды научились уверенно стрелять из гранатометов всех марок. У них появились хорошие мины. Мощные «итальянки», противопехотные, не уступающие нашим, бескорпусные. Я видел замысловатые гранаты, мины, состоящие из одной спрессованной взрывчатки. Ее же осколками и поражался объект. Попробуй выковыряй «химию», которая в мышцах растворялась.

«Духи» своих убитых очень редко бросали. Оружие – тоже. В схронах можно было найти старые стволы от ЗПУ, треноги-турели, мины 82-мм. И патроны. Много и разных. Бывало, отступая, они бросали амуницию. Ее, впрочем, можно было купить в любом приличном дукане. Особенно ходко шли подмышечные кобуры. Но от советского пота нежная афганская сыромятина-шевро быстро дубела и страшно воняла.

В воздухе тоже становилось все неуютней. Теперь вертолеты набирали высоту над Кундузом, «лезли в гору». ПЗРК появились в каждой «банде», то есть более-менее организованном отряде моджахедов. Хотя никто сегодня точно не скажет, какой из погибших экипажей был сбит «Стрелой» или «Стингером», зенитным пулеметом или еще чем, а какой пал жертвой износа техники, аэродинамических особенностей и метеоусловий.

В июне 1982 года я впервые увидел портативную радиостанцию, которой пользовались моджахеды. С таким же успехом меня можно было подвести к пульту синхрофазотрона. А когда сведущие люди объяснили, что может этот кусок пластика и металла, я почувствовал легкую тошноту. От зависти. От унижения. Этот параллелепипед размером со школьный пенал практически не уступал нашей радиостанции на командно-штабной машине. Мне не надо было объяснять, что такое устойчивая связь в горах. По сей день уверен: будь у нас такое – на треть бы сократились потери личного состава.

Единственное, в чем мы были сильны: блокпосты и наши опорные ротные пункты. Вот куда огонь наш достает, то и наше. Только днем, конечно, и только ступая «в след», а утром обязательно после прохода саперов. На управления «духи» нападали редко. Обстреливали, это бывало. Впрочем, в Баглане они в основном молотили именно по управлениям. А наши в ответ, «не отходя от кассы».

Проскочил в Баглан. На окраине что-то вроде афганской МТС. Там и обосновались наши. Поехал из Кундуза с полковой колонной. Снаряды для «Д-30» и «Гвоздик»-самоходок, продукты, горючее. Командовал колонной суетливый майор. Росточку небольшого, в бронежилете. Все докапывался: а почему, мол, вы, товарищ корреспондент, без «броника» и каски? Пришлось доходчиво объяснять, что у меня их никогда не было, а вот уже год судьба милует. В то время пошли из Союза заморочки. То, что солдат в этой «железной шапке», как тот Железный дровосек, и бронежилет весом в двадцать килограммов – верный путь на тот свет, объяснять ему не хотелось. У него на лице и так было написано сто несчастий. Это я научился распознавать. Вон, старшего лейтенанта Гарника увидел в Тузеле, как он, мертвенно-бледный, прощается с женой – высокой, красивой, в длинном шикарном кожаном плаще, да на шпильках (чудо-женщина!), так внутри заныло – не жилец в Афгане. Да он и сам, видимо, чувствовал. Но смелый был, опять же – замполит батальона. Какие тут предчувствия. Мистика! Это было противно духу нашему.

А между тем если кому и думать о приметах, так солдату, воину. Думать, говорю, а не бояться. Потому что вся задача: на данном отрезке времени судьбу обмануть. Это можно. На время. Но ведь это только у Блока «вечный бой». А в жизни так не бывает. Если бы вечный, то ну ее на х... такую жизнь! Погиб Гарник. Загадочно погиб. Якобы прикрывая отход своих...

Добрались до Центрального Баглана. Пустырь. А на том пустыре батарея «Д-30» и «Гвоздики». Горы гильз снарядных, краска на стволах облупилась. Молотят без остановки. Но и «духи» не отстают. Мины вокруг пустыря рвутся. Майор тот, пригибаясь, побежал к штабу батальона за кирпичным заборчиком. Крикнул на ходу: «Не стой здесь. Зацепит. Видишь, стреляют?» Вижу. Но одновременно вижу, что за забором полевая кухня дымится, а у калитки под грибком боец с автоматом стоит. Маразм! Но с кем поведешься...

В штабе грязные пиалки в сторону сдвинули на лоснящемся столе, карту изучают.

– Комбат, а если мина сюда, по крыше? Выдержит?

– Кой хер! Тут шифер да бревнышки, а к ним камышовый мат прибит.

– Но ведь по вас прицельно лупят.

– Да, у них корректировщиков хватает. А куда нам в «зеленку» соваться? Ну, уберем сегодня. Завтра опять появится.

Я вышел во двор. Присел в курилке. Только развернул блокнот, перекинулся парой слов с бойцом, что да как... Тут за ажурным кирпичным заборчиком грохнуло. Тугая волна в рот, в нос, в уши... Горячий смрад забил дыхание. Мы дружно упали на четвереньки и раком выползли из курилки. Покурили! Пообщались! На крылечко выскочил комбат.

– Мечите. Мечите, мать вашу!

Это он расчету «Василька» – кассетного миномета. У тех окоп по всем правилам, в середине двора вырыт.

– Ду-ду-ду... Ба-бах... Бум-бум...

А вокруг плотная стена зелени. Чинары, тополя, клены. Лес. А в лесу «партизаны». Афганские.

Я посмотрел на такое дело и очень захотел есть. У меня такое бывало. Когда тревожно, то реакция у всякого разная. Мне есть хотелось, а иногда зевота нападала, а если опасно, но не смертельно (ну, когда начальство поносит), то и просто в смех бросало. Не от дерзости. Просто реакция такая.

Под навесом кухня, хозблок. Оттуда дымком и помоями пахнет. А еще (о чудо!) турник самодельный, а на той перекладине болтается солдат. Крутит подъемы переворотом. Это мне понравилось. Подошел. Жилистый, смуглый. У кухни вообще редко белые приживались. Разве что прапорщик какой из хохлов. Оказалось – земляк коренной. Дагестанец. Даргинец.

– Не боишься, земляк?

– Надоело бояться. Давайте я вас накормлю, товарищ капитан. Я тут хозяин. Вот перекладину поставил. Дембель скоро... Вы письма возьмете?

Там же и пообедал. А то у комбата, в «легком бронированном» штабе, кроме грязных пиалок и кучки леденцов, ничем не пахло. Земляк же щедрой рукой положил гречневой каши с тушенкой. Я ее с детства любил. Как-то так вышло.

Рядом с нами был продпункт армейский. Сейчас про эти дела забыли, а в пятидесятых годах воинские эшелоны с новобранцами останавливались, и черно-серые, в обносках, фуфайно-кирзовые колонны вели в продпункт для того, чтобы хоть раз в день накормить горячей пищей. Борщом и гречневой кашей, да еще и на дорогу выдать хлеб и сахар. Но, видимо, еще были у новобранцев свои припасы, и обслуживающий персонал после акта питания оделялся ведрами солдатской гречневой каши с тушенкой (одна банка – 700 г на пять человек). Анна Моисеевна, соседка, собирала и остатки для свиньи, и «чистую» приносила. И хоть дома у нас было не особо голодно, я эту кашу очень любил и мог съесть немало в один присест.

Так, видимо, и закладывается основа армейской судьбы. Сначала деревянным мечом машешь, потом старый погон на рубашку-ковбойку пришьешь, каши армейской поешь. А потом и казарма – родной дом! А когда набедокуришь, по детским годам, то все внушают: «Ты же будущий защитник Родины. А вот... (стекло разбил, курил, матерное слово на заборе вывел, с уроков сбежал, в чужой сад залез и пр.) ...нехорошо!» И подкрепляется нудным нравоучением или ремнем с затрещиной. Так что когда вам говорят – вы же защитник Отечества, – готовьтесь к неприятностям. Защищайтесь. Хотя бы внутренне.

Да, вот еще. В армию в ту пору брали с девятнадцати лет. А одеты были новобранцы, как правило, в сплошное рванье. Фуфайки старые – стеганки, сапоги кирзовые, шапки всмятку. И ничуть не отличались они от колонн заключенных, которых также водили по нашей улице на работы в промзону. До революции она так и называлась – Тюремная. А потом стала – Краснофлотская. А еще позже – Заманова, в честь генерала-военкома, в чей сад мы не раз забирались за «зеленухой» черно-бархатными июньскими ночами.

Полоски

Из Баглана я убыл в этот же день. Собралась небольшая колонна – несколько «Уралов», «КамАЗов», три бронетранспортера. На хорошей скорости, в обрез, до сворачивания выносных постов на дороге, можно было успеть в Кундуз.

Сначала все было хорошо. Проскочили Баглан, вырвались на простор. С холмов редко кто цеплял колонны. Могли ведь и ответить. Да и так вели по гребням «превентивный» огонь.

Но тут фокусы стал выдавать старенький «Урал», в кабину которого я сел, совершенно не обратив внимания на то, что долговязый водитель – сущее чмо – человек, морально опустошенный. Когда на шоссе набрали скорость (а не дай бог отстать!), в кабине запахло горелым проводом, и мне стало жечь спину. Провод к аккумулятору из кабины почему-то шел в кузов через сиденье. Один раз заглохли. Нас подождали. Второй раз... А на третий – вся колонна просто рванула на Кундуз. Только с замыкающего бронетранспортера лейтенант, паскуда, показал ручкой – мол, за поворотом пост. Дотелепайтесь, а там разберетесь. Эта мода – бросить на дороге «чужую» машину – она была. А что? И своих забот хватает!

Тишина. Боец ж... из-под капота выставил. Тощая, в лоснящемся «хабэ». Дать бы ему по заду прикладом. Да при чем тут он? Ему, «молодому», сунули гроб на колесах. Это хваленое братство афганское, оно на втором месте было, после стремления выжить, если ты знаешь, что какое-то чмо, «брат твой боевой», тебя своей тупостью в могилу тащит.

Неуютно одному на пустынном шоссе. Слева по ходу – речка. На том берегу этого Кундуз-Баглана – кишлачок. Даже так: развалины в пышной пене кустов. Это плохо. Вот оттуда шарахнут...

– Ты, брат, не волнуйся. Но и стоять долго тоже не стоит. Видишь сарайчики? Оттуда нас могут... Они любят одиночек...

Надо же, сам накаркал! Выстрелов вроде не слышно, а по асфальту сзади – чирк! Другой раз. Третий.

– Давай заводи. Надо уе...ать. Ты откуда родом?

– Ташкент... Медгородок...

– Вот, чтобы в том городке тебя еще увидели. Медбрат...

Боец засуетился. А я (чем могу помочь?) закурил, стоя рядом с ним. Постреливали не из кишлака, а с противоположной стороны, с холмов. Сюда бы БМП-2 или КПВТ. Быстро бы заткнулись. Хуже, если начнут подбираться. Но предполье, метров на пятьсот, до боевого гребня, просматривается. Это хорошо. Если появятся, то успеем уйти. Убежать то есть. Пост ведь рядом. Я и автомата с плеча не снимал. А куда стрелять? В белый свет?

Солдат победил. Движок заурчал. Прыгнули в кабину. Цирк! Одной рукой руль крутит, другой – провода сжимает. Тут я из кабины обозначился – выпустил, короткими, полмагазина в афганские горы.

– А что это за черточки на асфальте? Товарищ капитан? Белые! Вот еще!

– Да по нас бьют, – простонал я от непроходимого спокойствия этого замызганного ребенка. – Гони, брат. Ты ведь на бензине. Пробьют бак, взлетим на воздух.

О чудо! «Урал» набрал под восемьдесят.

Вылетели за поворот. Слева танк. Ствол уставил на кишлачок за речкой.

– Стой. Движок не глуши. Я сейчас.

Командир танка, узбек, растерянно посмотрел на меня и сказал, что его никто не предупреждал об отставшей машине.

– Они проехали. Ничего не сказали, товарищ капитан. Я бы к вам пришел. Подтащил. Там место плохое.

– У тебя связь есть?

– Нет. Вот в четыре часа снимусь отсюда, уйду в Алиабад. Такая команда у нас.

Жаль, а я хотел в Кундузе насчет этого «летехи» предупредить, что машину бросил.

– Ладно. Карта есть?

Узбек озадаченно посмотрел на меня.

– Я же не офицер...

Да, у меня карта была... Но показывать даже этому боевому танкисту ее не стоило. Слишком явно и густо на ней были обозначены участки, где нам не светило выполнение своего долга интернационального. Ни к чему пугать сержанта. Я просто сориентировал его по дальности и направлению.

– Возьми повыше. За первую гряду. Метров четыреста. Если спросят, то сошлись на меня. Скажешь, капитан Рамазанов попросил помощи.

– А ваша фамилия Рамазанов? – оживился узбек. – Вы кто?

– Из Дагестана. Из штаба дивизии. Давай, брат. Я твой подвиг потом опишу. Найду тебя в полку.

– Да мы там почти не бываем.

– Найду. Давай команду.

Мы уже отъехали от поста километра на два, когда нас догнал тупой звук танкового орудия. Узбек честно отмолотил десяток снарядов по холмам...

Чтобы не подводить бойца, я изложил в этот же день все, что произошло, несколько сместив время и место. Красиво получилось: танкисты спасли отставший «Урал» с офицером политотдела дивизии и подавили две огневые точки противника. На медаль за «Боевые заслуги» точно тянуло. А про «летеху» того я тоже изложил. Но стервец оказался не нашей епархии. Из каких-то прикомандированных...

Жадность прапора сгубила

– Командир, я вот чего прикинул. Давай браги заварим. А потом «бимберу» выгоним. Дорого ведь водку покупать?

С таким замечательным предложением обратился к командиру прапорщик Юша, начальник типографии.

– Вот это дело, – обрадовался я. – Давай подробней.

– Сахар я достал. Осталось дрожжи и тару найти. И где будем хранить, тоже подумал. На чердаке, командир. Туда и бойцов не подпустим, и тепло там. Мигом закипит.

Ну что же, я внес и свой вклад. В Кундузе купил сухие – сумасшедшей силы – голландские дрожжи. Про них мне уже было известно. А вот тара...

Брагу делали все, кто имел место расположить и сохранить от чужих глаз емкость. Делали в банках от горючего, в огнетушителях, в алюминиевых флягах и резиновых заплечных резервуарах. А нет места, где хранить, так закапывали в песок за палаткой, в парке боевой техники, на свалке.

Рецептов было множество. Легенд – тоже. Вот рисом можно очистить, молоком, кожурой картофельной, горохом... Но в основе – сахар! Был бы сахар!

А за емкостью я послал солдат на свалку. С подробной инструкцией, гаечным ключом, зубилом и молотком.

Давно я приметил в этом благословенном месте две полевые кухни. Дрянь тыловая! Форсунки забивались, а под дрова они не годились. Колеса с них, естественно, сняли, как и все навесное, что можно было открутить. Самая армейская полевая кухня – это очажная. Казан, окруженный кожухом, а внизу топка и добрые колосники. В такой хоть уголь сжигай, хоть торф, а можно и какого-нибудь идейного врага. В ней можно и стирать, и купаться. А все остальное – дерьмо на колесах!

Так вот, внутри этого дерьма были замечательные баки из толстенной нержавеющей стали. Но и закреплялись они крепко! Ожерелье болтов шло поверху. Поэтому и не осилили умельцы. А мои ребята где отвернули, размочив керосином, где срубили головки болтов, но баки вытащили. Чудо, а не емкость! Даже крышки с резиновой прокладкой работали исправно. Но они в нашем случае были ни к чему. Потом пригодились.

Итак, вскипятили воду, остудили, размешали сахар в отдельном тазике, процедили (поскольку грязный был сахар, трофейный), приготовили дрожжи.

Торжественно затащили пустые, ошпаренные кипятком баки на чердак, где предварительно положили лаги, чтобы на голову не рухнуло.

Юша «колдовал» по моей указке. Даже руки вымыл с мылом перед загрузкой.

– Командир, а маловато будет воды. Давай добавим?

– Нет, Леня. Народ знает пропорцию. Три к одному. Испортим продукт. Давай затягивай горловины...

Сусла вышло сто пятьдесят литров. Поровну в каждом бачке.

– Командир, а сколько получиться должно?

– Это, Леня, от двух вещей зависит. От крепости браги и аппарата. Ну, думаю, что бражка у нас 7—8 процентов спирта даст. А аппаратик я тебе сейчас набросаю. Соберешь дня за три. Только смотри, чтобы без резины. Я тебе покажу, как уплотнять...

Основа конструкции – тот же бак. В крышке два отверстия. Одно тестом замазать – вот и клапан предохранительный. Другое на змеевик. Гуляй, душа!

– Ну так сколько же, командир? – не отставал Юша.

– Леня, ты всю жизнь самогон гнал. Что пристал? Считай, что если из литра браги первака по сто граммов, то чудо будет. Ну, давай на пятьдесят градусов считать, ну на сорок, черт с ним! Значит, сто пятьдесят граммов с литра. Со ста литров это пятнадцать литров. Ну, считай, литров двадцать самогонки будет. Хорошей.

Леня задумался. Если бы я знал, о чем он думает в тот момент, убил бы на месте! Но не дано проникнуть офицеру в душу советского прапорщика!

Леня заглядывал на чердак по три раза в день.

– Уже забродило, командир... Кипит... Дух такой...

– Лень, ты только не открывай марлю. Это же как вино. Скиснет, если гадость какая попадет...

Скисло! Да так скисло, что по сей день помнится!

К исходу третьих суток я сказал Юше, чтобы он принес мне на пробу стаканчик. Что такое? Вонючая, мутная гадость. Это не брага, а отрава. Да как же так?

– Леня, в чем дело?..

– Ну, командир, понимаешь... Не буду врать. Я туда воды подливал. У нас в деревне поменьше сахара кладут...

Так твою растак! Пошло масляно-кислое брожение. Дух самого гнусного сортира стал заполнять редакцию. Еле дождались вечера. Бойцы ходили, едва сдерживая смех. Ночью, вдвоем, не привлекать же солдат к такому позору, мы сливали сто пятьдесят, да нет, двести литров ядреного жидкого дерьма через шланг с чердака. Шланг подсасывал Юша.

Стояла райская, теплая ночь. Облако вони медленно ползло к офицерскому модулю. Окна-то были раскрыты. Народ начал просыпаться. А в чем дело, понять не могут. Высыпали на крыльцо. Ну и что? У редакции капитан и прапор чего-то возятся. Да там всегда работа идет. Даже жалобу на меня писали, что я нещадно солдат эксплуатирую.

– Леня, был бы жив Пастер... Он бы тебя удавил.

– А что? Кто это?

– Луи Пастер. Ну, микробиолог. Он еще сто лет назад таким мудакам советовал не лезть грязными руками в бродящую жидкость. Там своя жизнь...

Леня все понял. Мы спустили баки, залили их водой. Помылись. И Юша достал бутылку водки. За двадцать пять чеков. Она отчаянно пахла керосином...

Нет, парень он был толковый. Линотип запустил быстро. И для пробы набрал вещевую ведомость для летчиков. За это ему дали две пары отличных кожаных перчаток. Он одну отдал мне. И я носил их лет десять. Куда потом делись – не помню. Я таких потом нигде не встречал. А брагу мы больше не варили. У нас как-то незаметно образовались приличные запасы спирта.

...С утра ушли в разведку

Багдасаров и Турбанов зашли в гости. Ну, ясное дело, замполиту ватман в подарок, а начальнику штаба – бумагу стандартную. Да еще посидели, «формулируя» наградные. Чтобы не было сомнений в личных заслугах солдата или офицера у кадровиков в Ташкенте или Москве. Обязательно надо было умело вставить в описание заслуг «...лично уничтожил, ...лично подавил, ...лично...» А вот если нет такого, если вместе со всеми, то и награды нет. С этим делом ко мне захаживали частенько. Но знали – солдату, командиру взвода, роты – помогу. А дальше – вранье сплошное. Ну, как лично комбат будет кого-то уничтожать? Уже в 1981 году были у меня надежные свидетельства покупки наград. Была и такса на Красную Звезду и на медали. Недорого. Но везде, правда, по-разному. От тысячи чеков до двух тысяч. Позже дело пошло конвейером. Иначе с чего бы это десятки тысяч наград так и остались нереализованными в анналах СССР. Нет проплаты – нет награды. Их раздавали потом. Через десять лет после развала Союза. Но я представляю, как зудит у воина, нацепившего купленную награду. Совесть-то у всех есть, ну, у тех, кто из ума не выжил. Спит-спит – да проснется!

– Саня, мы утром на «реализацию» пойдем. Хочешь с нами?

Это можно. Засиделся.

– Добро. Позвоните. Только время назовите. Цифру. Больше ничего.

Это я недаром. Мало того, что все переговоры через коммутатор, так еще висел кто-то на редакционной линии.

Часов в семь, мать-перемать (отказала БМП – а вчера еще движок работал), вышли на «танковую трассу». Мне досталось место у выхлопной трубы. Куда? К артиллеристам. Договориться, чтобы помогли, а то и прикрыли. Еще и за боевое охранение не спустились, а лица у всех слоем пыли покрыты. У меня же морда – черная от копоти. Это я увидел в осколок зеркала у артиллеристов.

Долго елозили по карте. Куда еще идти? Зачем? Солнце вовсю жарит. Но рванули. Совсем не в тот кишлак, что планировалось вначале. По пути, в Мадрасе, взяли самооборонцев. Они, дескать, знают, что банда остановилась в соседнем хуторе.

Лихо въехали на околицу. Рассыпались. Пустой номер. В кишлачке три старухи и старик с клюкой. Ни ребенка, ни барана.

– Где народ?

– Дошман нис. Дошман нис...

Самооборонцы быстро осмотрели дома и загрузились барахлом. Вот она, «реализация»! Хорошо, в сарайчике одном нашли сумку кожаную с книгами и какими-то квитанциями. Можно будет отчитаться о разгроме исламского комитета.

А ведь пора назад. Когда уже забирались на БМП, из хутора высунулся старик и, плача, стал тыкать клюкой в сторону одного самооборонца, худого, сморщенного, оборванного. Что такое? А-а! На голове у «мудофина» – защитника революции саурской – появилась новая каракулевая шапка-пирожок. Это же надо, мародер, не мог утерпеть, нацепил.

Багдасаров (замполит!) нахмурился и пошел выяснять с переводчиком суть дела у командира самооборонцев. А что тут выяснять? «Кумандон» подозвал своего бойца, врезал ему по челюсти, а шапку сорвал и отдал старику. Остальные афганцы смирно сидели на экспроприированном добре. Но их тоже можно понять: не пахали, не сеяли. А жить надо. А власть ни х... не дает, кроме патронов. И американская помощь кончилась. И Красный Полумесяц с Крестом не хочет в оккупированной стране воюющим сторонам помогать мукой и одеждой. Только и осталось, что грабеж да надежда на советскую помощь. Но ту хавает правительство. Был уже указ – распределять только через местные органы.

Война вообще развращает людей. А такая, как в Афгане, – особо. Вот бедный Дуррани, строил державу, выводил из скотского состояния подданных. А тут свои и соседские «дуррани» за пять лет все порушили. А кто сейчас да и потом в этом сознается? Ведь Афган у нас в заслугах числится. Многие на нем в политику да в бизнес въехали в 90-х годах. То-то! И внуки будут гордиться тем, что дед воевал в Афгане. Это правильно. Только лучше так: дед был вояка. А где воевал – неважно. Главное – воин! Ибо война – это ремесло не менее почетное, чем свиноводство или кровельные работы. И натуральное – в нашем «прекрасном и яростном мире».

Человек от войны, если уходит в мир искусства или политики? – он падает и становится «чмо». Вина это или беда, не знаю. Но война «выше сытости» и выше абстрактного понятия – «человек». Вот будет занятно, если яйцеголовые окончательно докажут, что такая вещь, как война, – от бога, ну, или от дьявола. То есть вещь неизбежная. В этом смысле пророки американцы со своими бесконечными «Звездными войнами».

Приятные хлопоты

На нашу голову и счастье прибыла из Москвы бригада наладчиков полиграфического оборудования. Во главе – целый капитан первого ранга. Вот это спецы! Боже мой, есть еще люди такие! Все – от печатной машинки до электрохозяйства – перебрали, наладили, научили. А потом как-то проговорились, что доводилось им в Москве и шестикрасочные машины ставить. Как самых дорогих гостей принимал их и почет оказывал.

Каперанг меня, правда, один раз пожурил: «Что это, капитан, у вас в двигателе машины тайник обустроен? Так нельзя. Это техника!» И показал мне часы нерусские. «Тауэр». Дрянные часишки. Но я онемел. Вот оно как! Нашлись часики. Значит, завелась-таки «крыса» в типографии. А я все гордился, что у меня люди золотые.

Дело-то было какое. Друг мой, Женя Подсоленов, капитан, парторг освобожденный, он как-то гулял с политотдельцами у нас, да и заснул потом в загородке. Там и кровать «игнатовская» (о ней отдельно) для этого стояла. Выпил – расслабься. Не броди по части. В редакции твой покой не нарушат! А утром Женя, стесняясь, сказал:

– Саня, часы у меня пропали. Помню, снял я их, на стол положил.

Я был тверд. Не могли пропасть в редакции часы. Не могли!

Могли, выходит? Костышину я сказал: «Может, кто на границе засунул? Не наши ведь гнали машину. Считайте, ваш трофей». А сам задумался. Плохо... Очень плохо... Все, чем я истинно гордился в Афгане, – это своими людьми. Сотрудниками. Солдатами. Ну, Куюня – тот исключение. Хотя ведь тоже парень неплохой. Больной только. А кто тут здоровый? Кто стволом машет? Кто кишлаки свинцом поливает и бомбами выравнивает? Кто водку хлещет?

Но «крыса» – это плохо!

А насчет кровати «игнатовской» – песня! Она была огромная, как на великана-людоеда, и выкрашена ярко-алой «пожарной» краской. И вот почему она – «игнатовская».

Начпо был мужик грузный. Все эти армейские койки не для такого тела. Вот и поступила команда моим мастерам сколотить топчан для начальника политотдела. Принесли и обивку – оргалит. Хорошие такие листы, большие. Жалко резать. Ну, я и положил сверху целый – два на три метра. Вот она – достойная начальника кровать. Мне б такую!

Основу прочную бойцы связали. А потом еще изголовье вывели, по бокам культурно обшили и красной краской выкрасили. Ну, какая была. Приятно смотреть на дело рук своих! Понесли вшестером эту махину к модулю, где Игнатов обитал. А она в дверь не пролазит. Еле впихнули. А она во вторую не идет. Тут Игнатов подошел. Увидел, рассвирепел. Я тут все выслушал. Смешно! Почему? Во-первых, у меня реакция такая на командирский гнев, когда я не чувствую себя виноватым. А во-вторых (и это главное!), я понял, что замечательная эта кровать останется в редакции. Спасибо, товарищ полковник! Как я на ней спал под открытым небом. Как просыпался в ночи и на рассвете, вдыхая короткую прохладу. Сколько моих друзей и подруг отдыхало на ней.

А Игнатову мы новую кровать соорудили. По его чертежу. Раза в два меньше.

Солдат всегда солдат!

Насчет часов Махно язвительно прошелся по «либералам»-командирам. То есть по мне. Ладно. Но найти-то домашнего вора надо. А что я знаю о своих солдатах? Меня ведь совершенно не интересовала их жизнь до Афгана. Здесь мое дело – обеспечить положенное и потребовать то же самое. А как они ко мне попадали? Было у редакции право отбора «молодых» по прибытию. Но только после разведывательного батальона. Лучших, на их взгляд, отбирали разведчики.

Происходило это так. На краю полосы, там, где стояла когда-то «желтушная» палатка и громоздились деревянные короба с цинковыми гробами, дожидаясь «Черного тюльпана», приземлялся «Ми-6». Из его чрева высыпала толпа серых, грязных, в мешковатом обмундировании мальчишек. Худые, запуганные, они тащили за собой вещмешки с притороченными шинелями и ботинками – парадно-выходными. А в мешках обязательно парадная пара – китель и брюки навыпуск. Параллельные, по-военному.

От них несло за версту бедой, плохой пищей, немытым телом. Многие – в болячках, загноившихся ссадинах, чесоточных пятнах. Многие тащили с собой вшей, которых и без них хватало.

Дело понятное. В учебных, с позволения сказать, подразделениях на них не особо тратились. Все одно – в Афган. Строились их руками полигоны, боксы, дачи, дома, благоустраивались территории военных городков. Одного они не делали: не учились «военному делу настоящим образом», как завещал великий Ленин. Все, что они могли, – с грехом пополам стрелять из автоматов и гранатометов. Обучать их приходилось заново.

Вот в такой партии новичков я и нашел рядового Литвинова. Солдат был явно зачмуренный. Грязный. Палец большой перемотан когда-то белой тряпкой. Взгляд серых глаз – настороженный... Мне нужно было найти водителя-электрика. По документам он подходил.

– Ты чего такой грязный?

– Товарищ капитан, да работали на стройке, а помыться негде. Мыло вот дали на дорогу.

– Дизель знаешь?

– Знаю, на тракторе работал.

– Откуда родом?

– Ставрополье.

– Казак, значит... Ладно. А что с рукой?

– Палец пришиб. Но я нормально все делаю...

Солдат засуетился, огляделся. Рядом лежал тяжеленный горелый электродвигатель. Я не успел ничего сказать, как «дизелист» приподнял движок.

– Вот. Нормально рука работает.

Эх, мать твою... Наклепали рабов! Тут думаешь, что «наши дети будут лучше нас», так, Алексей Максимович? А вот тебе, поди...

– Хорошо. Стой здесь. Сейчас разберусь с документами.

Мать... Отец... Сестра... Автошкола... Восемь классов... Особых отметок нет.

– На чем ездил? Права?

– Права забрали в учебке... Сказали, что сюда вышлют.

– Хрен кто чего вышлет. Продали твои права.

Был такой бизнес у местных командиров в Узбекистане. Заберут за какую-то провинность права или удостоверение какое, а потом пиши пропало. ГАИ им применение найдет.

– Да ладно. Ездить тебе не придется. А по городку и без прав порулишь. Пошли.

В редакцию я привел Литвинова обходными путями. Обязательно нашелся бы мудак, который вслух глубокомысленно заметил бы, что я выбрал очередное «чмо».

А ведь таким этого сельского мальчишку успела сделать Советская армия.

И я – капитан в этой армии.

Первым делом Литвинова отвели в баню. Шмотки его бросили в углу двора. Помоется, а потом постирает. Походит в чистой «подменке».

– Товарищ капитан... Тут... Вы видели его палец?

Это Зязюля-старший выскочил из палатки.

– Там же кость наружу! Вот, смотрите...

Из палатки вывели Литвинова в рваных армейских трусах... Большой палец правой руки сгнил наполовину. Сухой некроз. И желтела кость...

В санчасти Литвинову ампутировали весь палец. Хирург проклинал учебки в Термезе и Иолотани.

– Оттуда калека на калеке идут! Можешь писать на «комиссию» своего бойца.

Литвинов со слезами на глазах упросил не поднимать вопрос о его отправке в Союз. Ладно. Ведь по тем временам «комиссованному» – хоть вешайся. Никуда не возьмут. Намаялись с калеками после Великой Отечественной. И был военный билет с записью «годен к строевой» и отметкой о присяге и прохождении службы – главным документом для работяги на всю жизнь до пенсии по старости.

Работал Литвинов нормально. Была в нем и хитрость, и ленца. Но братья-белорусы быстро его в порядок приводили. Нормально служил. А часы все-таки он украл. Дерьмо, конечно. Но наше дерьмо! Да и Женька уже уехал, заменился в Союз, куда-то в ТуркВО, с повышением. Да и хрен с ними, с часами. Кто не грешен? Вся редакция из ворованного построена, кроме глины афганской. Афган стоит на взятках. А тут часы – штамповка. Но сейф я все же завел, серьезный. Ни к чему искушать солдат.

...Через двенадцать лет, в Душанбе, я вновь встретил ту же бригаду наладчиков. Шла гражданская война в Таджикистане. 201-я вновь разворачивалась. Возрождалась газета. Она теперь имела более лихое название – «Солдат России». Уже не было два года Советского Союза. И Афганом стал для нас, в известной мере, Таджикистан. А вот люди были те же.

И я вновь был редактором газеты дивизии.

А еще говорят, что нельзя войти в одну реку дважды... И правильно говорят.

Это было другое время.

Два генерала

Свалились с неба «спецы» из Тулукана. Прилетели на попутной «вертушке», привезли «диски» для «ППШ». То ли сдавать, то ли набивать. Рюкзаки были залиты толстым слоем свежей крови. В крови был и Олег, милицейский сержант из Воронежа, если память не подводит.

– Что случилось, братцы? Давайте мойтесь. Видок у вас...

– Да боец был раненый, из ваших, тулуканских. Вроде все нормально. А когда поднялись, то у него кровь хлынула. Бедро прострелено. Мы и рюкзаки подкладывали, и перетягивали. Хрен там... Пусть рюкзаки у тебя полежат...

Ребята помылись, чаю выпили и пошли хлопотать насчет паспортов и виз. Окровавленную поклажу я закрыл в пустой комнатушке.

Ну, уж если утро началось с крови, то к обеду добра не жди. В политотдел прибыл какой-то партийный генерал. Это помню точно, что партийный – член какой-то охренительной парткомиссии при ЦК КПСС или Главном политическом управлении. Явно с похмелья. Резкий, дерганый. Отрывистый.

– Это что? Так. А это что?.. Да. А здесь что за дверь? Почему закрыта? Открыть немедленно!

Пришлось открыть кладовку.

– Что за мешки? Что в них?

Я попытался объяснить, что это оставили на хранение советники из провинции. Генерал осатанел:

– Они все воры! Это бакшиши. Открывайте!

Кровь уже взялась коркой, потемнела, отсвечивала рубином. Я поднял повыше мешок, дернул лямку и выкинул под ноги этой партийной суке гремящие пустые магазины «ППШ»...

– Вот такие бакшиши, товарищ генерал! Я же объяснял вам...

Слава богу, стоящий за его плечом окружной полковник смолчал. Я готов был оторваться по полной схеме. Но у генерала московского что-то щелкнуло в башке... Остерегся, это видно было. Был уже случай, когда лейтенант разрядил «ПМ» в полковника, командира части, непрестанно шпынявшего его. Мирный такой лейтенант, картограф...

Мне вообще не везло на общение с приезжими генералами. Через несколько дней еще один скандал.

Я все был недоволен графикой «фирмы» нашей газеты. Голяк! Вот дубовым шрифтом выписано – «За честь Родины», выше в правом углу девиз – «За нашу Советскую Родину», ниже – «Из части не выносить!» Ну, число, номер, год. И все. Что это за газета? Хотелось орденов, значков. Ну, в крайнем случае, надписи вроде «Газета награждена Почетной грамотой ЦК ВЛКСМ». Но ничего такого не было. И тут меня осенило. Дивизия – Гатчинская. Есть знак, точнее, значок, который мешками заслали в Кундуз ветераны из Ленинграда. Хороший знак: звезда, «Аврора» и написано «Гатчинец». А главное, на висюльке болтается. Вот такое клише, но только без надписи «Гатчинец» (секретность! привязка!) я заказал в Ташкенте и поставил его в правый угол номера. Красота!

Очередной генерал из Москвы тоже был суров и отрывист:

– Это что за значок? Кем утвержден? Есть ли запись в формуляре дивизии? Снять! Самоуправство. Принесите мне формуляр!

Я пытался объяснить упитанному и холеному мужику, что вот эти значки вешают на грудь солдатам по «дембелю», что ветераны дивизии... Но он только больше распалялся.

Конечно, в историческом формуляре дивизии ни хрена не было. В нем и по сей день нет ни строки о том, что дивизия делала с февраля 1981-го по февраль 1985 года. В формуляре записано, что она занималась боевой подготовкой по установленному плану. Просто перебралась в Афганистан и училась, училась, училась!

Коля

Дом офицеров – гордость начальника политотдела – начал свою работу «на марше». В одном углу бетон мешали, во втором его же рубили, поскольку на полтора метра просчитались в чертежах, а в самом актовом зале шли собрания, подведение итогов, показательные суды.

Меня всегда озадачивал тот факт, что обвиняемых из Союза привозили на вертолетах для того, чтобы осудить на месте преступления. Все равно их никто почти не знал. Но считалось, что это воспитывает солдат.

Остались в памяти какой-то военный прокурор, чуть ли не каждый месяц получавший очередную государственную награду (держал ведь кого-то за бороду в причинном месте!), да две судебные показухи.

Капитан из Пули-Хумри, вертолетчик. Он был начальником местного авиационного КП. Выпил, взял пистолет и арестовал всех. И долго держал под прицелом. На суде ему торжественно срезали погоны, зачитали приказ о разжаловании. Злостный хулиган держал в страхе два или три часа всю военную команду. Это нередко, впрочем, бывало. Второй случай был более серьезным, но тоже типичным.

Группа солдат учинила расстрел афганской семьи. Выпили, показалось мало, пошли в кишлак. А как оно было на самом деле, кто его знает? Помню, одного из убийц приговорили к расстрелу – то ли Возчикова, то ли Перевозчикова. Не удалось бойчишкам отвертеться лишь потому, что во дворе спрятался мальчишка, лет четырнадцати. А так, даже младенцев добили, воины-интернационалисты.

С Домом же офицеров у меня связано печальное воспоминание.

Когда набирали строительную команду с миру по нитке, от зенитчиков привели в редакцию худенького парнишку-белоруса. Он как-то быстро мне приглянулся. На лету хватал ремесла. Только покажи один раз, а Николай сделает. Я его уж и типографскому делу стал обучать, в надежде потихоньку перетащить к себе в штат. Но не удалось. Краснощекое мурло – начальник Дома офицеров – пожаловался, что я не даю людей, не даю инструмент. Игнатов был суров: «Ты уже построился. Не мешай другим. Тебе ведь помогали...»

Вместе с бригадой Коля ушел в Дом офицеров. Но жить строители продолжали у меня, в редакции. Конечно, благодарные бойцы (баня, горячая вода, сортир нормальный, телевизор и пр.) тащили в редакцию на развитие хозяйства все, что можно. Бойцы хорошее жилье себе так и построили. К зиме в эту царскую палатку и я перебрался, поближе к доброй печке.

Помню, Коля все одолевал меня просьбой взять его хоть раз на «боевые». Мол, что же это за Афган? В полку зенитном строил. Здесь строю. Вот вы же ездите, товарищ капитан? И чуяла душа беду. Как мог отказывал. Да и под каким соусом «чужой солдат» со мной куда-то там поедет? Везде свои расчеты, подготовленные люди. Каждому определено место, обязанности, оружие. Нет, Коля, ничего там интересного нет.

Но тут для строительства Дома офицеров понадобился гравий. Его брали в карьере на окраине Кундуза. Место паршивое. Поездки за гравием обставлялись как боевой выход. С приличным боевым охранением. Злость «духов» на эти строительные дела «шурави» была понятна. Мы закреплялись. Строили. Значит, пришли надолго. Дрянное место карьер. Яма огромная, глубокая, один въезд. Ведь по всему краю посты не расставишь.

Вот и прибежал Коля, взлохмаченный, в глазах мольба: «Товарищ капитан! За гравием едем. Я же ни разу не выезжал отсюда. А оружия нет. Не дадут мне в полку. Сейчас выходим. Не дадите автомат?»

Черт бы меня побрал! Я, забыв все свои тревоги, дал ему свой «АКМ», да еще пошутил неловко:

– Если потеряешь, то оба под трибунал пойдем!

Через полтора часа на выезде из карьера колонну обстреляли. Загорелась транспортная машина. Солдаты, кто был в кабинах, выскочили, залегли у колес и на обочине. Так и не удалось установить потом, кто броней, расчищая себе путь, столкнул с дороги горящий «ЗИЛ» и заодно «ГАЗ-66» – машину Дома офицеров. Рядом с передними колесами занял свою первую и последнюю боевую позицию Коля. Колесо прошло наискосок по его спине...

Он еще жил несколько часов. В медсанбате мне только и сказали у входа: «Кровь нужна. Быстро. Третья группа...» Я мотался по городку, матеря Литвинова, который едва не сшибал все столбы, он же не ездил почти, собирал «третью группу» в кузов «ЗИЛа». У меня самого кровь не взяли. Первый вопрос: «Гепатит был?»

Через два часа вышел из операционной Саша Кузнецов, анестезиолог. По лицу его я понял: «Плохо».

– Саня. Ничего нельзя сделать. Умер. Он же весь изнутри передавлен, переломан. За счет чего только держался... Да мы сразу знали, что не вытащим...

– А кровь? – глупо спросил я.

– Да пригодится кровь, таким же вот. Знаешь, сколько ее нужно иногда?

Я махнул рукой, пошел к себе в редакцию. По пути зрела какая-то захлестывающая злость. Блядь, эти сборные колонны, этот бардак, где каждый за себя, где солдаты есть «свои и чужие». Весь этот гребаный Афган...

В редакции с запыленным автоматом в руках меня ждал водитель Дома офицеров. Помню, звали его Сергей, и вид он имел приблатненно-придурковатый.

– Вот автомат ваш. Когда его в кабину погрузили, он последнее, что сказал: «Автомат командиру отдайте...»

Я схватил шоферюгу за рубаху, затряс, словно пытаясь добиться еще какой-то правды. Да что толку. Он и сам, этот душанбинский русский «бача», был подавлен и напуган. Ведь ему-то, гражданскому, и ножа не полагалось на выездах.

В магазине «АКМ» не хватало десяти патронов. Значит, стрелял солдат... Лет через пятнадцать в какой-то ветеранской газете я увидел снимок памятника погибшим воинам-афганцам, кажется, в Минске, на территории госпиталя. На стеле – фотографии ребят... Среди них – Коля. Я не мог ошибиться. Это мой снимок. Крупный план. Николай улыбается с какой-то детской застенчивостью, лихо заломленная, на ковбойский манер, панама...

Зиндан

Меня всегда озадачивала «ортодоксальность» моджахедов. Уж если они где поставили фугас, и он удачно сработал, или засаду успешно провели, то обязательно «на этом же самом месте». И не два, и не три раза, а много больше. Не менее удивительна была и наша способность наступать на одни и те же грабли.

А как вот еще определить убитого: «дух» или нет? Если с оружием, то понятно – душман! А подробней? Если обрезан, то свой, афганский. А если нет? О, это наемник! Если на плече синяк – то только от оружия. Короче, «руки в порохе – расстрелять!» В этом отношении мы мало чем отличались от аборигенов. Как-то два враждующих отряда самообороны столкнулись, пострелялись. Раздев одного из убитых, пуштуна, таджики обнаружили у него рудимент – хвостик. Все! Пошло устойчивое: такое-то племя – не люди. У них хвосты есть.

Знакомство с советниками помогло мне летом 1982-го посетить тюрьму в Кундузе. Как и положено в цивилизованном мире, кундузский зиндан находился на окраине города. От тюрьмы можно было по короткой проселочной дороге добраться до дивизии через свалки и несколько шлагбаумов в пустой степи. Но лучше было этого не делать. Можно нарваться на фугас.

При входе нам предложили сдать оружие. Хрен вам! Я вернулся, и хоть неудобно было перед афганскими товарищами, отдал автомат и «ПМ» солдатам из агитотряда. Мой сопровождающий странно хихикнул... Начальник узилища расписался особым карандашом на моей правой руке чуть ниже локтевого сгиба. Эта отметка служила пропуском. На нее, а не в какие-то там документы, смотрел контролер и начальник караула.

Что я увидел? Это была песня! Большой, чистый прямоугольный двор, окруженный высоким (метра четыре) забором, с линиями сигнализации поверху. Две караульные вышки с пулеметами. Во дворе – ни единой детали, ни скамеечки, ни кустика. Около стен, в ускользающей тени, сидят на корточках, скрестив ноги, или медленно прохаживаются понурые люди. Двор вымощен камнем. Ни пылинки, ни соринки. И ведь чисто все одеты – как на этнографической выставке в день открытия. Сопровождающий провел нас к железной двери, открыл ее, и по ступеням мы спустились в глубокий, просторный подвал. Свет сюда проникал из окошек под потолком. Зарешеченных, естественно. По периметру подвала лежали где свернутые, где занятые обитателями тонкие матрасики – курпачи. На одном из них я увидел седобородого, древнего на вид старика...

– Этот что здесь делает?

Мне пояснили, что старик посажен в качестве заложника за какие-то провинности сына. Такое здесь практикуется. Революция! Ага, так это же и до нее, Апрельской, было? Ну, тогда народная традиция брать заложников...

Я прикинул, что подвал-казарма заглублен в землю метров на семь. Хороший метод! Выкопай яму, накрой крышкой – готова тюрьма. Но зря я так! Там было чисто, сухо, ни запаха табака или портянок. Обувь, насколько я понял, нужно было снимать у основания лестницы. Да... «сними обувь свою» или «твою»?

Когда мы вернулись в кабинет начальника тюрьмы, послали за живым душманом, получившим пять лет тюрьмы. Я достал блокнот, чтобы записать исповедь контрреволюционера. А тут в комнату ввели суетящегося юнца лет двадцати. Бабистая фигура, мелкие движения, глаза бегают.

А вот и у меня глаза забегали. Левая половина лица у афганской контры была свернута ударом приклада. Шрам уже подживал, покрылся розовой кожей, но след металлической накладки приклада спутать нельзя ни с чем. Четко отпечатался!

Узник, очевидно перековавшийся сразу после такого удара, нес всякую чепуху наподобие «афганский Гитлер капут», описывая жестокость главаря банды и его пороки. Мне стало скучно и стыдно. Я просто представил себя на месте этого парня. Сижу вот в г. Махачкале, в тюрьме, что напротив моего дома. А меня допрашивает корреспондент – афганец-интернационалист. Я так и не использовал эти записи. И все, что легло в память, – это тишина и болезненная чистота в зиндане.

Начальник тюрьмы пригласил нас на обед. Традиционный плов, фрукты, водки не было. Местный Дзержинский-Менжинский уверял, что осужденных кормят почти так же, да еще им разрешено покупать продукты в городе и получать передачи без ограничения из окрестных кишлаков.

Я решил проверить легенду о том, что заключенных здесь временно могут отпускать на волю, под залог. А именно под заложника. Ну, если похороны, жатва или еще что. Об этом со смехом рассказывали ребята из «Кобальта» – заграничной структуры МВД – среди них были советники по «тюремному» делу.

– Нет. Это сказки. У нас такого быть не может. Мы цивилизованные люди, – очень прямо глядя мне в глаза, сказал начальник тюрьмы.

Так прямо посмотрел, что я вынужден был отвести свой взгляд. Однако его мощный волосатый пуштунский кулак с массивным золотым перстнем мне уверенности не прибавил... Впрочем, это был просто неудачный вопрос. А вот плов у начальника тюрьмы был очень хороший! И подавал нам, и прислуживал тот самый душман со следами приклада... Я обратил внимание на его цветущую юность, нежную кожу и плавную походку. Ну да, мальчик еще! А кожа белая, так солнца и не видит, сидит... Бача, одно слово...

Бача-боз – другое.

А с кундузской тюрьмой моджахеды вскоре разобрались. Взрывом пробили дыру в заборе, атаковали охрану. И все среди белого дня. Нужные люди ушли.

Листовки

Где типография – там и листовки. Было ли странное в том, что, увидев тигельную печатную машинку, любой из гостей типографии вспоминал «Искру» и Ленина. Листовки в основном печатались в Кабуле и Ташкенте. Дело тонкое. Но иногда поступала команда и нам откатать несколько тысяч «призывов к миру» и пр.

У меня к тому времени накопилось изрядное количество «подметных писем» и нашей, и противной стороны. Мы где-то были равны. Их умение (да-да!) билось нашим числом. Вообще же листовки – это была область спецпропаганды, очень интересной структуры в Политуправлении округа.

В отделе спецпропаганды были собраны люди, понимающие, в силу своей специальности, что происходит в Афганистане. Они знали языки, изучали местные нравы, обычаи, вели пассивную разведку и пользовались данными агентуры.

А листовки наши были – дерьмо! Слащавые, неумелые рисунки, длинные, заумные и оскорбительные тексты с большим количеством ошибок.

Ну вот, к примеру, принесли мне образец. Большой афганский солдат накалывает на штык «АКМ» злобных карликов, почему-то с немецкими автоматами. Они в страхе бегут через извилистую полосу границы. А на той стороне – силуэты палаток (очевидно, лагерь беженцев) и живописная группа из трех других «карлов». Они сидят за столиком и пьют вино. В руках – рюмки. Это хозяева. На обратной стороне – большой текст с цитатами из Корана.

– Как прикажете. Напечатаем, но заранее скажу: если это их лидеры изображены, так они не пьют. Один этот рисунок смех вызовет. Посмотрите, они и одеты, как советские мусульмане, сидят за европейским столиком, в креслах советского образца. Художник маху дал...

– Да уж печатай. Команда была. Все утверждено, – вяло отбился подполковник Русаков.

Художников из Ташкента и Кабула подводило одно обстоятельство – они рисовали, пусть даже схематично (а это порой сильнее!), типажи явно таджикского или узбекского происхождения. А между тем дело происходило в Афганистане... В стране пуштунов.

Особенно была «хороша» листовка, на которой длинная цепь мусульман вдоль границы готовилась к намазу, взирая к «кибле» – направлению к Каабе, к Мекке. Дело в том, что в северных странах это направление совпадает с востоком. А вот в Афганистане оно относится, несомненно, к юго-западу. Но на листовке мусульмане упорно молились на восходящее солнце, на восток, как истинные язычники!

А вторая половина листовки была и вовсе убийственна: за спиною у шеренги молящихся раком на такыре стоял толстый дэв и молился висящему в воздухе золотому диску с символом доллара. Чтобы не перепутать врага Апрельской революции со злым духом пустыни, на задниках ботинок его художник поставил две буквы «US» и опоясал персонаж пулеметной лентой. И стал моджахед похож на революционного матроса.

А вот трофейные листовки, душманские, они били больнее. Текста в них почти не было. Но схватывалась суть. Черный юмор момента. Узнаваемое в шарже, в абрисе, штрихе.

Впрочем, и техника исполнения у них была посерьезней, и художники талантливей. Да, ведь Маяковский не интервентам служил!

Вот заводной клоун Бабрак Кармаль. Приплясывает в красном колпаке. А из спины торчит ключик с серпом и молотом. И все. Ни буквы больше. Но сделано с любовью к искусству.

Впрочем, у нас тоже были «убойные» листовки. Их тысячами и десятками тысяч метали в районах боевых действий с вертолетов, с помощью агитационных снарядов из орудий «Д-30». Такой «агитатор», наряду с сотней-другой листовок, имел десяток чугунно-стальных фрагментов, способных проломить не только голову. Вот это агитация! Листовка же была бессменной и «бессмертной». Называлась она «Ультиматум».

На половинке стандартного листка серой газетной бумаги был изображен контур руки с пальцами, сложенными под кукиш, и ухоженными, миндалевидными ногтями. В руке – круглые часы с головкой, как у секундомера. Время на них застыло на 11 часах 50 минутах и 16 секундах. Дескать, вот к двенадцати нажмем и остановим! Под часами текст: «Времени на раздумье нет. Единственный выход – сложить оружие!»

На обороте, под цитатой из Корана, значилось следующее: «Ультиматум. Интересы защиты мира и спокойствия в данном районе, обеспечения безопасности мирных жителей требуют от военного командования принятия самых решительных мер к террористам и диверсантам.

Предлагаем немедленно прекратить сопротивление и сложить оружие. О своем согласии информируйте поднятием белого полотнища или голосом.

В случае отказа – будете уничтожены.

Во избежание кровопролития – сдавайтесь!

Гарантируем жизнь!

Военное командование».

В качестве туалетной нашу бумагу афганцы не использовали. А куда же тогда все эти листовки девались? Ни одной на земле не находил. Чудеса! А в том, что афганцы на эти призывы ни голосом, ни «полотнищем» не реагировали – ничего чудесного нет. Представьте себе мудака, который отреагирует положительно на подобный призыв?

Слуги дьявола

Банька наша приобретала у друзей все большее уважение. Сухая, жаркая, если русский пар нужен, то и он будет. И просить не надо какую-то «коломбину» разогревать часов пять. За час – готова. А главное – своя. Ни просить, ни навязываться. А друзьям – от чистого сердца. Вот после этих «реализаций» с Багдасаровым и Турбановым мы парились вволю. Хорошая тройка подобралась. Замполит и начштаба, правда, спорили частенько. Но по делу, по сути. А точнее, пытались мужики определить, что же это вокруг происходит.

– Вот что твоя партийно-политическая работа дает? – подначивал Турбанов. – Бдительность, настороженность?

– А ваша забота что дает? Роту положили у Шаесты? Были бы бдительней, так, глядишь, не так бы все вышло.

Разведрота у кишлака Шаеста была выбита моджахедами в августе 1980-го. Так мне было известно. Но разведчикам этот день, как траурный, командование дивизии запрещало отмечать. Понятные соображения! Багдасаров же от проведения этого запрета в жизнь рассорился со всем батальоном.

Выводы из наших бесед были вроде и не крамольные, но неутешительные. Эти отряды моджахедов были только лишь видимой частью айсберга. Суть была в ином. На севере мы опирались на таджиков и узбеков. Их ненавидели афганцы. Так мы еще в советники пуштунам их навязывали. Никогда в Афгане я не слышал, чтобы узбек или таджик гордо говорили о том, что они по роду таковы. А вот пуштун вскидывал голову и чеканил: «Я – афганец!» А остальные кто?

Таджиков в армии я видел немного. В афганской. В нашей, здесь, их хватало. Узбеки служили в пехоте под Мазари-Шарифом. Там даже генерал узбек был – Дустум. Личность впоследствии историческая. Упитанный, гладкий, властный. Царек! Наши на него ставили. Вообще наши на то ставили, что им советские таджики да узбеки советовали. А послушать бы тех, кто сразу и однозначно говорил: «Афганистан – страна пуштунов».

Не было такого вида оружия (ну, химия и «ядреная» бомба не в счет), какое бы мы ни использовали против афганских партизан. Новейшие системы минирования, мощнейшие бомбы (задолго до американской «матери всех бомб», использованной в Ираке), тактические ракеты. И чего было жаловаться! А вот надо же!

У меня было несколько образцов тех жалоб. Вот как они выглядели: «Необходимость ведения боевых действий не с регулярной армией, а с бандформированиями противника... отсутствие четкой линии фронта... невозможность или ограниченность использования многих видов оружия и боевой техники... трудности маскировки... отсутствие развитой системы дорог, резкие колебания температуры... частые ветры с перемещением больших масс песка и пыли... сложности внутриполитической и экономической обстановки... исключительно сильное влияние ислама... наличие феодально-племенных пережитков в сознании и поведении значительной части населения...»

«Все теперь против нас...»?

Хорошему танцору яйца не мешают...

Дьявол – отец лжи – приплясывал в аду от радости за гигантскую ложь на крови.

У меня долго хранился журнал моджахедов «Кровавая река». В нем были перечислены погибшие за «моджахедское дело» в борьбе с нами и режимом Бабрака. Фотографии, биографии. Некрологи. Они не стеснялись этой войны.

А перед нами даже не стояло задачи – победить.

Так проникновенно говорили генералы этой армии после вывода советских войск из ДРА.

Совершенно в дырочку, товарищи командующие!

Перед нами стоял туман, наползавший из Союза, в котором мы просто теряли убитыми и ранеными до десяти человек в день.

В среднем.

Все в среднем...

«Особенно большая забота проявляется о полной экипировке личного состава боевых подразделений. Эта экипировка довольно объемная. Для солдата-мотострелка, участвующего в боевой операции, она состоит из 8 снаряженных магазинов и еще 1000 патронов, 4 гранат, 4 сигнальных ракет, двух суточных пайков сухого питания, двух фляг с водой, индивидуальной аптечки, шинели (куртки), каски и малой лопатки. Часто применяются и пуленепробиваемые жилеты...»

Хоть плачь, хоть смейся. И вот такой советский «кемел» в горах соревновался с жителями этих гор. Узбек, таджик и русский в Сулеймановых горах против баракзая, гильзая, прочих «заев» и «хейлей».

Восплачьте, востоковеды!

Вон оно как получалось: «бабай», «чурка», «обезьяна», «урюк» (о великий и могучий русский язык!), оказывается, не только любил свои бесплодные горы и пустыни, но еще и защищал их не хуже, чем те березки, которые при жизни нельзя отдать.

Тут где-то была слабина большая. Но ведь же те афганцы, которые в Союз ездили, учились, отдыхали, – они хвалили нашу жизнь. С пачкой червонцев им хорошо жилось в Союзе. Почет был иностранцу. Даже если он афганец. Это уже потом попривыкли.

Местная инфекция

Случился какой-то перелом. То ли друзей не осталось. То ли привык ко всему. На выездах, на митингах, раздачах «гуманитарки» и прочих контактах с местными накатывала тоска...

Вот в один такой день приехали из Кундуза, выпили с ребятами водки. Немного вроде. А к утру я был готов уже предстать и покаяться во всех грехах перед Аллахом. Это было что-то невообразимое. Желудок, диафрагма и все внутренности вели себя совершенно безобразно. Они медленно и основательно сжимались. Это было видно без очков. Пресс брюшной волнами ходил. На несколько секунд мышцы расслаблялись. Я успевал делать два-три вздоха. И все начиналось снова. Через час таких мучений я поверил, что внутри, в животе, у меня поселился кто-то мощный и мускулистый. И пробует силу своего кулака. Вот уже за сердце прихватывает «мозолистой рукой».

Пришла Татьяна. Посидела на краю койки, потом взяла зеркало с соседней тумбочки и показала мне меня.

Маска!

Пьеро!

Гоголь на смертном одре! Что-то она пробормотала, вышла. А через минут десять к модулю подкатила «Скорая помощь» из медсанбата. Ну, конечно, кто приедет спасать редактора. Венеролог и анестезиолог.

Через полчаса я возлежал, все в тех же корчах, на широкой кровати в палате интенсивной терапии. Вокруг – консилиум.

– Что ел? Что пил?

– Водку. Немного. Сок апельсиновый.

Сквозь лиловый туман до меня доносились голоса:

– Ничего не могу понять. Спазмы... Тахикардия... Возьмите кровь. Местная инфекция? Ботулизм?.. Баралгин...

Мне сделали два укола, кажется, внутривенно. Руку перетягивали. Потом все поплыло.

...Я лежал на широкой кровати с какими-то кронштейнами. Палата. Что я здесь делаю? А, вспомнил. Но ведь ничего не болит. Здоров. Черт возьми, что же это было? Вот и вещички мои на стуле. Я быстро оделся... Поймал на себе изумленный взгляд. Это смотрел солдат, опутанный сложной системой трубок. Ну да, это же интенсивная терапия.

– Выздоравливай, брат, – я выскользнул за дверь.

Приступы такие у меня были потом еще два или три раза, и все на восточном направлении. Но я уже знал волшебное средство – баралгин.

Рахат-лукум

Странно, что на моих пленках, в записях, в памяти – ничего не осталось от таких желанных отпусков. Очередных, как говорят в армии. Все остальные они либо с наградами за труды, либо с бедой связаны. Одно вот, пожалуй, хорошо: на вопрос: «Ну, как там, в Афгане?» я научился отвечать «Нормально, старик! Обычно». И (о чудо!) все остальные вопросы умирали сами собой.

В октябре 1982-го, возвращаясь из отпуска, я зашел в редакцию окружной газеты «Фрунзевец». Встретил меня редактор – полковник Стуловский Владислав Васильевич – приветливо, угостил чаем и коньяком в своем кабинете. Сказал: «Ну, навоевался? Жди приказа. Твои материалы я читаю. Ты нам подходишь».

Думалось, что все к лучшему.

Тридцать два года.

Капитан. И даже «досрочно», но без лизания начальственной задницы.

Представлен к Красной Звезде, но кадровики мудро решили, что такой крысе кабинетной, как редактор дивизионки, больше пойдет «За службу Родине в ВС СССР 3-й степени».

Холуек один из партучета мне сказал ехидно: «Ишь ты, что захотел. У начальника политотдела нет еще ордена. А тебя на Красную Звезду?»

Новый ответственный секретарь и новый корреспондент – люди опытные. Один вообще из кабинета не вылезает и по пьяни все пристает, зачем это я на боевые езжу? А второй наклепал кипу заметок и тут же, обходным маневром через политотдел, укатил в Союз с большим фанерным чемоданом – «Волгу» выбивать. Тогда пошла такая струя: если 25% чеками заплатишь, то остальное рублями. И бери себе «Волгу» вне очереди.

Но это же что нужно было делать, чтобы в Афгане накопить эти 25%? По-честному? Конечно, если вести праведный образ жизни. Но толку от такого офицера было немного. Смешно, но в тот же Афганистан потоком шли новые «Волги». Правда, 21-е. Но афганцы их очень любили. Они вообще любили подарки, щедрость.

Как и весь Восток.

Щедрость и власть.

И вновь мне вспомнилось заключение Игнатова: «Мы здесь впервые столкнулись с капитализмом...»

Приказ

Приближалась осень. В редакцию как-то заскочил худощавый, очень интеллигентного вида майор из спецпропаганды. Он мне понравился. Умный, ироничный, с тонким юмором. Майора звали Владимир Щур, и он сказал, что лично видел выписку из приказа по округу, где сказано о моем переводе в редакцию газеты «Фрунзевец» на должность корреспондента отдела боевой и физической подготовки.

Щур мне еще запомнился в ту пору вот чем. Я, узнав, что он – кандидат наук, уважительно спросил его о теме работы. Майор помедлил, снял очки, комично важно протер их и выдал: «Молодежное движение в Бангладеш». Я от души рассмеялся. Еще букет на могилку Кафке! А Щур не обиделся. Он был умен и тактичен. Кстати, от него же, позже, я услышал замечательную историю, как его отец, уже в преклонном возрасте, выучил французский язык только для того, чтобы прочитать «Кодекс Наполеона» в оригинале.

Насколько я понял, Щур был фаталистом. Мне довелось сопровождать его в несколько гиблых мест для переговоров и контактов с местными авторитетами, так он никогда не брал оружия.

– Ну, во-первых, вы до зубов вооружены, и если что, то защитите. А во-вторых, если подорвемся, так на кой этот пистолет нужен?

Знакомство наше продлилось на долгие годы. Щур был из тех «спецпропагандистов», которые вроде в Афгане и не служили, но провели там в командировках, на операциях года по три в совокупности, не меньше.

Уже под развал СССР за такими «спецами» признали право на «афганские льготы», то есть стали числить официально в воинах-интернационалистах. Тогда же в число участников боевых действий за «рубежом родной страны» включали и гражданский персонал 40-й армии, и работников Военторга. Это было правильно. Тот же водила автолавки или «шаланды» с мукой и сахаром, минералкой и соком – он шел в колонне, не всегда вооруженный. И его бросали в первую очередь. Не боевая потеря! У некоторых, правда, было свое оружие. Видел я у одного «ППШ» без приклада. Они оставляли свои обрезы в Хайратоне у знакомых, когда уезжали в Союз за товаром, а потом, возвращаясь, забирали. Вот ведь тоже заморочка: в Союзе за автомат без разрешения – лет пять могли впаять. А в Афгане, напротив, если ты без оружия, вроде как евнух.

Кстати, в самом «Свидетельстве о праве на льготы» было напечатано: «Предъявитель настоящего свидетельства за успешное выполнение заданий Правительства СССР имеет право на льготы, установленные постановлением ЦК КПСС и Совета Министров СССР от 17 января 1983 г.». Это теперь смешно читать. Тем смешнее, что к печатному бреду в конце 90-х стали от руки приписывать следующее: «имеет право на льготы, установленные п.1 ст.16 Федерального закона о ветеранах». К сему еще полагались печати с орлами. Две эпохи в одной восьмушке. А льготы главные вот какие для меня получились: в сортир на вокзале бесплатно, на автобусе тоже и, хвала КПСС, на электричке и в метро. Все там остальное офицер, отдающий себя службе, реализовать не мог. Какое, на хрен, «садовое товарищество»? И вот что интересно: мало кто читал это постановление ЦК КПСС. В свое время оно было «закрытым», а позже необходимость в нем отпала. «Афганцы», ушедшие в криминальный бизнес, и криминал, оседлавший «афганские льготы», быстро разобрались, что к чему, и без ЦК КПСС. Но при поддержке со стороны молодой и очень хищной своры – ЦК ВЛКСМ. Но это все в будущем. А пока год за два, и до постановления ЦК еще три месяца.

Ноябрь 1982 года. Кундуз. Дожди. Тоска. Ответственный секретарь оборзел: все время держит дверь закрытой. Ну да, луноликая у него там пропадает. А корреспондент, тот опять чем-то умаслил политотдел и в Союз с фанерным чемоданом...

Да и мне пора за дело браться в окружной «воюющей» газете.

Смерть Ильича

С пятого, если не ошибаюсь, ноября, с утра по «Маяку» погнали классику. Виолончель гундит, скрипки рыдают... Шостакович, Рахманинов. Ну, обычный заупокойный набор. И молчат. Ну уж скажите, что Брежнев умер!

Вот ведь ситуация! День или два «классикой» душу рвали. Если умер – жалко, конечно. Про Леонида Ильича уже ведь и анекдоты перестали сочинять. Он профессионально болезненно выглядел, как зомби. Грех ведь над старым человеком издеваться. А его все эксплуатировали! Да и потом, все мои годы сознательные в его время начались. А как я бойцам в 1987—1989 годах «Целину», «Малую землю» и «Возрождение» читал! А стихи Леонида Ильича откопали потом в какой-то старой газете... Кто-то же должен торжественно сообщить о кончине «главного ленинца» в «расцвете духовных и физических сил», который наступает, оказывается, в семьдесят лет!

Я сидел у приемника, но черный чемодан с ручкой – военное чудо – «Интеграл» упорно нудил виолончелью. И тут звонок. Замначальника особого отдела, жилистый, насмешливый подполковник, поинтересовался: чего это я так поздно на рабочем месте.

– Жду... – с ехидством ответил я.

– Ну, жди. Сейчас буду.

Вот тебе раз! В одиннадцать ночи? Вот его-то я не жду. Но компетентные органы к полуночи... это всегда интересно!

– А чего ждешь? Вам ведь, журналистам, все известно, – особист уселся на стул, внимательно глядя в глаза.

– Все тут ясно. Умер?

– Я этого не говорил. А вот если умер, то кто заменит, как думаешь?

– Ну, не министр обороны, конечно. Из Политбюро. Только не Громыко.

– Да. Ну ты даешь... А вот скажи, у тебя есть клише членов Политбюро?

– Есть. Мягкие. (Пластмассовые, очень качественные клише присылали из ТАСС, через округ.)

– Андропов есть? Какой размер?

– Тринадцать на восемнадцать. А что?

– Давай так: вопросов чтобы у бойцов не было. Возьми двух человек надежных. На хорошей бумаге двести портретов отпечатай. Утром заберу. Но чтобы ни одна душа до полудня не знала.

На глянцевом картоне (240 граммов на квадратный метр) мы всю ночь печатали портрет Ю. Андропова. Бог был на нашей стороне – качество отменное. В шесть утра особист забрал продукцию, попросив сжечь при нем приправочные экземпляры.

– А что ты знаешь об Андропове? – уходя, спросил подполковник.

– Знаю, что руководил КГБ СССР, знаю, что был дипломатом. Да вот еще, говорят, танцор был в молодости отменный.

– А кто говорит? – широко улыбнулся он.

– «Свобода», – не стал выкручиваться я.

Чего там скрывать? Вся редакция вроде террариума. Все под контролем. Да ухватить не за что. Ну, бабы, ну, водка, анекдоты. А так ведь все за советскую власть. И жизнь готовы за Родину... Свою, и чужой не жалко...

Значит, умер... Я приказал оставить место на первой полосе, а со второй снять «армейский юмор».

– Леня, – озадачил я начальника типографии, – вспомни, как траурные номера оформляются. Подготовь линейки, набирать будем на линотипе. Флаг найди и ленточку черную.

Долгое ожидание привело меня к мысли, что правы мусульмане, когда хоронят до захода солнца. Если русские от скифов произошли, то тоже нечего три дня держать покойного. У него свои дела.

А вот объявят, так выпью за упокой души человека – Леонида Ильича Брежнева. Был бы он в уме, так не подсунули бы нам Афган. Явно старика подставили.

А радио все пело бархатным голосом. Все скерцо, траурные этюды. Шопен вот пошел. Это хоть слушать можно. Есть в шопеновской грусти что-то светлое, жизненное. Простор, любовь, сила сдерживаемая... И ненависть. Ну, это к России! Царской, конечно.

Торжественность момента была испорчена на все сто процентов!

На двести!

В эти самые скорбные часы в модуле, пьяный с утра, лежал на койке прапорщик-консул. Тот самый, что выдавал и принимал паспорта и регистрировал смерть и очень редко браки. Он-то и услышал первым официальное сообщение. Я-то, как на грех, в это время стоял, покуривая, у калитки.

Из модуля вырвался долговязый, волосатый субъект в армейских ботинках и трусах в горошек. Волосы всклочены, глаза безумные. Размахивая руками, он понесся к штабу и далее по линейке, крича во весь голос:

– Умер! Умер Брежнев. Умер Брежнев!

На крыльцо вывалила толпа офицеров, и начальник штаба добавил к общей суматохе свою команду:

– Держите дурака! Держите. Это белая горячка!

Вот так народ узнает о смерти своего вождя.

Консула изловили уже у батальона связи, у штаба разведчиков. Всех известил. Привели в модуль (барак) и привязали к койке. Он плакал...

Я решил не отступать от намеченного плана. Разлил по трем стаканам бутылку водки, позвал начальника типографии и секретаря.

– Ну, за помин души... Хороший был человек...

– А можно, командир, ведь на третьи сутки поминают, – замялся Леня Юша, не выпуская, однако, стакана из рук.

– Леня, я боюсь, что уже пятые пошли. Ну третьи точно.

Выпили. В Афгане, по прохладе, водка хорошо шла. Закусили соленым, перченым свиным мясом. По-человечески...

Теперь, согласно указаниям, уже поступившим, надо было вешать траурные флаги, соблюдать спокойствие и отменить все развлечения. Ну, мы были спокойны, развлечений не предвиделось и без кончины лидера. А вот флаги... Да и траурной ленты нет.

– Как нет... А на спецмашинке лента копировальная угольная. Давай сюда моток.

Украсили навершие флага пучком узеньких черных ленточек. Прибили древко у входа. А какой наклон? Где те инструкции? Я отошел подальше, посмотрел и скомандовал: «Согласно особой инструкции о траурных знаменах узкая часть полотнища ориентируется параллельно земле военного гарнизона или палубе корабля. Длина траурной ленты равна ширине флага. Лента закрепляется на древке в верхнем углу. Второй конец свободен».

Леня, как автомат, выполнил все указания. Через час в редакцию потянулись ходоки из частей. Как вешать, где ленту взять, какой угол склонения Государственного флага СССР и пр...

Я важно всем объяснял «инструкцию», а когда один ушлый майор попробовал усомниться, то Леня Юша, посверкивая очками, сказал важно:

– Командир не первого хоронит...

За сообразительность Леонид был поощрен еще и разведенным спиртом. Но не брало почему-то. Погода была такая...

К вечеру было велено обеспечить назавтра просмотр по телевизору церемонии похорон Брежнева. При этом предполагалось, что за солдатами обязан присматривать офицер-политработник, дабы не было непристойных шуток, замечаний, смеха... Как только я услышал это напутствие, то понял: «лажа» какая-то обязательно случится. Это закон.

Вот построй солдат и скажи им: «Идите отдыхайте. Спасибо за труд. Возвращайтесь из увольнения вовремя. Спасибо, орлы!» – и все будет хорошо. Но если при этом добавить: «Не пейте. Пиво тоже алкогольный напиток» и пр. – обязательно нажрутся! Это ошибка многих замполитов. Или Игнатов чуял сердцем, что не все будет гладко на похоронах четырежды Героя Советского Союза? С его жизненным опытом он мог предвидеть, но не делиться же с нами предчувствием!

Я тоже маху дал. Утром посадил умытых, накормленных солдат у телевизора и сказал: «Сейчас будете смотреть похороны Брежнева. Курить по одному выходить. В туалет по одному. И не дай бог, какая свинья засмеется, если что-то смешное там увидит. Это горе. И политическое мероприятие. Я сам буду с вами заниматься просмотром».

Конечно, после такого вступления они напряглись... Да и я как-то странно смотрел на экран, ожидая чего-то очень интересного! Ну, то, что гроб несли дюжие молодцы, поддерживая заодно и глубоких старцев в каракулевых шапках, – это было привычно. То, что Андропов принимал с явным удовольствием соболезнования, – этого бойцы не заметили, не их молодого ума дело. Но и Андропову тоже погрустить бы следовало. А то уж очень у него веселые и загадочные глаза были...

А вот и «лажа» – она прогремела ударом гроба о гранитный край могилы в абсолютной тишине. Как салют. И гроб явно перекосился на секунду.

– Молчать! – заорал я на солдат... и выскочил из палатки, дав волю какому-то истерическому смеху.

За брезентовой стенкой тоже стоял хохот. Простите нас, Леонид Ильич. Но это же не мы превратили в комедию ваши похороны.

А смех, он ведь почти равен слезам, только вот влага солоноватая не выделяется...

Не балуй, заменщик!

Приехал «крестный отец» афганских дивизионок Валерий Петрович Бунин. Вот ведь русский мужик, а вид как у татаро-монгольского хана. Глаза-щелочки. Душа человек. И дело наше военно-журналистское знал. Пожаловался, что надоело ему в Политуправлении, да в газету не отпускают. И ведь приехал – не по нашу душу, а с комиссией по проверке политзанятий. Сначала проверил, правда, редакцию. Сошлись на «четверке», хотя бойцы у меня были грамотные. Некоторые даже с избытком. Ну, наслушаются разговоров, книги есть. Я из тумбочек книги не выбрасывал. Грех! Но солдат же как: стоит дневальным и украдкой читает. А еще хуже, если истопник в книгу уткнется...

Бунину предстояло провести контрольные занятия в нескольких гарнизонах, вернее, на блокпостах, в опорных пунктах, в направлении Баглана. Место, к осени, не лучшее. Я вырвался сопровождать его, на что Бунин резонно заметил: «Саня, ты же в замене. Не стоит...»

– Брось, Петрович! А тебя стоит, без знания обстановки, хрен знает с кем посылать? Ведь дадут урода какого-нибудь. До Баглана не дотянешь...

Утром за редакцией, на «танковой дороге», зарокотала БМП. С учетом высокого статуса проверяющего – начальник всей печати, старший инструктор Политуправы – транспорт подали «к подъезду». Экипаж состоял из лейтенанта, механика-водителя (какой-то он был зачмуренный) и здорового сержанта – командира отделения. Он сидел за вооружением в башне.

Лейтенант объяснил, что внизу формируется колонна, да и вообще сегодня на дороге будет оживленно, поэтому мы везде успеем. Ну, эти шевеления были понятны. Комиссия...

Первой остановкой стал Алиабад. Здесь наши засели на верхушке холма, обложили брустверы кипами хлопка, а под ноги бросили консервные банки.

– Пустые?

– Зачем пустые? Полные. Надоела эта «красная рыба». Кто захочет, отсюда возьмет, – сказал алиабадский сержант.

Он же, в нарушение всех правил, был руководителем группы политзанятий. Бунин бегло просмотрел конспекты. Задал несколько вопросов. Один помню: «А кто у нас сейчас Генеральный секретарь ЦК КПСС?»

Боец, которому был задан этот «сложный» вопрос, долго морщил лоб. Наконец выпалил: «Ну, этот... КГБ, что ли?»

– Молодец, – похвалил Бунин, – только у него фамилия есть. Андропов. Юрий Владимирович. Запомнил?

Поехали дальше... Студеный ветер. Гарь солярочная, пыль на дороге не оседает. Горький туман, короче. У холмов Будунписта заслышалась ружейная пальба. Я стал присматриваться к гребням. Наверху было холодно, так я голову в люк высунул и смотрю. Тут и сержант огонь открыл. Поливает из пулемета. Скорость тоже приличная. Было на гребне в одном месте шевеление. Метров двести от нас. Но мы же несемся!

На всякий случай я разрядил короткими очередями магазин. А когда наклонился, чтобы нащупать второй, они валялись под ногами, краем глаза заметил, что на нас несется афганская расписная бурбухайка с навороченным кузовом. Не забыть мне его белые от ужаса глаза. Он шел под пулеметный огонь и сколько уже миновал таких БМП? Афганец отчаянно пытался удержать машину на дороге, вцепившись в руль. Я наклонил голову, поскольку не мог нащупать магазин. И тут же последовал короткий, мощный удар!

Меня отбросило назад. В шею врезалось что-то обжигающее. Из башни потекло синеватое масло с круглыми алыми каплями. Нехотя съехал снаряд со снятым колпачком...

А мы все неслись.

Я поднял голову – кровь уже текла струйками.

И масло было горячим.

И люк над моей головой был сорван.

И отверстие перечеркнул поникший ствол пушки.

Потом были две-три секунды невесомости и второй, более мощный удар. На этот раз мне показалось, что настал конец моему позвоночнику.

И наступила тишина.

– Сань, подорвались, что ли? – вдруг негромко спросил Бунин.

– Если бы подорвались, то уже бы с Богом говорили, – как-то вяло отшутился я.

А затем (вот оно, когда крыша едет) достал из-под ног кусок хлеба размером с полбуханки (откуда-то он вывалился?) и стал жевать...

Но пора было оглядеться. Мы стояли в старом рисовом чеке по фальшборт в грязи. Впрочем, этого самого фальшборта по левой стороне у нас, считай, и не было. Вытащили командира орудия. Лицо у сержанта было посечено разорвавшимися жгутами в металлической оплетке. Башню перекосило.

Водила – механик БМП – вылез сам, а потом упал, потерял сознание. Ладно, это сейчас пройдет. А вот то хреново, что на моей памяти этот участок был заминирован. И до обочины метров десять. Хорошо, летели с высокого откоса.

Тут я еще увидел такое, от чего тошнота подступила к горлу. Мы метра два не доехали до толстенного, в два обхвата, тутового пня. Если бы въехали в него, то появился бы еще не один шлемофон зимний с жирными пятнами...

И отмыл бы его добрый солдат и подарил лейтенанту. Аминь!

Сказано, не выпускайте заменщиков за боевое охранение – над ними рок висит!

Ну, картина была ясная. Афганец врезался в угол БМП, кузовом снес нам пушку, а та – сорвала люк над моей головой. Что с ним, афганцем, стало? А хоть бы подох, скотина! Сержанта вырубило в перекосившейся башне. Водила, потеряв сознание, ехал по прямой, пока она не превратилась в касательную. А что делал лейтенант? Да ну его на хрен. Молодой. Да и что он мог сделать. Водила-то не реагировал. А вот то, что мне этой пушкой не оторвало голову, – это чудо.

Господи, милость твоя безгранична.

Мне и раньше не нужно было доказывать, что Ты есть.

А ныне... «присно и во веки веков»!

О Господе поет душа моя.

Но и еще кое о чем:

– Я БМП водить не умею, слышь, лейтенант. И вот тут еще мины...

– Да я умею водить. Но мы отсюда не вылезем. Нас тащить надо... Сейчас кто-нибудь приедет, помогут...

Кой хрен, помогут. Мчались мимо, как ураганом несло. А мы стояли на броне, будто на островке, среди моря грязи, с косой башней и кривой пушкой. Наконец тормознула БМП. Как две капли воды на нашего похожий вихрастый лейтенант крикнул: «Андрюха, как тебя угораздило?» На нас он не обратил внимания. Ну и правильно. Это были их, лейтенантские дела. Они жили этой дорогой, этими боевыми приключениями. От них пахло адреналином так же густо, как от мускусной крысы. Неважно, что основой усиленной работы надпочечников была их собственная бесшабашность и непроходимая тупость их отцов-командиров. А такие пассажиры, как мы, только усиливали внутренний хаос: политзанятия, социалистическое соревнование, конспекты трудов классиков марксизма-ленинизма...

В Баглан мы въезжали под изумленные взгляды афганцев. Такой «пьяной» БМП они еще не видели. Скрежетал о гусеницы обрывок фальшборта, висела на броне пушка, а башня походила на киргизскую шапку, после того как ее владельцу съездили по уху...

Не один раз я задумывался над тем, что заставило меня за секунду до удара наклонить голову... И почему я стал жевать этот холодный, черствый хлеб...

Бас халас

Уж не помню, почему я досидел в Кундузе до 30 декабря? То ли ждал приказа на ответственного секретаря, которого рекомендовал в редакторы «За честь Родины», то ли еще что... К этому времени, кстати, пришла из Кабула весточка о Куюне. Его «комиссовали» через «психушку». А Танька, святая душа, еще рассчитывала с него должок получить в чеках, и немалый, по нашим меркам, – двести или триста, помнится. Какой там! Он из-за решетки материл ее во весь голос, пока Татьяна ретировалась по пустынному двору кабульского госпиталя.

Проводы мне были противны. Говорят на них одно, думают о другом. Так, выпил со своими.

Собирать мне было нечего. Всю экипировку оставил солдатам. Пусть носят. С Афгана, как с кладбища, не надо увозить ничего.

Правда, взял я в «чекушке» пару банок хорошего чаю, да вот еще по особой милости, в награду за службу, мне выписали талон на покупку магнитолы. Я и купил ее за 190 чеков. Она и снаружи, и внутри была вся пластмассовая и называлась «Siemens Club». Такой милый серебристый однокассетник размером с наш «ВЭФ» или «Альпинист».

«ФЭД», объективы, негативы. Блокноты. Несколько кассет с песнями Гугуш и Ахмада Заира. Вот и все.

Я закрыл чемоданчик. Тот самый, из кожзаменителя, с которым прибыл в Афган в апреле 1981 года. Постоял в кабинетике. Попрощался с солдатиками. Попросил не провожать. Сослался на родовую примету – дескать, нельзя нам по традиции.

Ушел – так ушел.

«Бас халас», – так говорили дукандоры, давая знать, что дальнейший торг неуместен.

К середине дня я уже сидел в Ташкенте, в аэропорту, с билетом на утро 31 декабря.

По всем расчетам, к Новому году я успевал добраться до Белой Церкви. Но судьба распорядилась иначе. Рейс откладывался час за часом. Потом все же вылетели в Киев, но за полчаса до новогодних курантов приземлились в Одессе.

Жив еще «матрос-партизан Железняк»!

Нас выгнали из теплого самолета на двадцатиградусный мороз и ветер. И мы пешком от рулежки побрели к аэровокзалу. Бой курантов застал нас на перроне. Слава богу, была в нашей компании офицерской и бутылка водки, и бутылка шампанского...

* * *

Из всего, что было потом, непосредственно к «афганским историям» я причислю два эпизода. Все остальное, связанное с Афганистаном, – иное дело.

* * *

– ...А ты знаешь, Куюня-то здесь в гостинице КЭЧ остановился, – «обрадовал» меня коллега. – У вас там, говорят, история была... – Капитан семитского обличья зажмурился от удовольствия.

– Ни хрена там не было. Врут, – отрезал я.

Куюня лежал на смятой койке в комнате, пропитанной сложных запахом духов, грязных носков, перегара и табака. Обличьем он напоминал больного осьминога. Красно-сине-зеленый, опухший, беспомощный. Под глазом свежий синяк.

– Ну что, доигрался? Уволили? Куда теперь?

– А чего доигрался, командир? Ну чего?

– Сам знаешь...

– Да ничего не было. А что уволили, так у меня диплом. Пойду в школу историю преподавать.

Я внутренне дрогнул. Это уродище – к детям? Да ведь и пустят. Герой Афгана! А кто и как там, это еще доказать надо!

Машинально спросил:

– А когда летишь? Каким бортом?

Он хитро прищурился и сказал с особым значением:

– Нет, командир. Этого я тебе не скажу.

– Ты что, боишься, что борт взорву?

– Нет. Но все равно не скажу...

* * *

...В апреле, когда я уже понял, куда попал, в целом определился в редакции «Фрунзевца», в ту же гостиницу попала Лида из медсанбата. У Лиды в три утра был борт на Одессу. Ее поселили в номере, который «забила» кадровая проститутка. Ну, ребята из Афгана шли с деньгами, истосковавшиеся. Не помню, сколько я сунул вертлявой, густокрашеной девке, чтобы она до ночи не приходила. Но эта сучка заявилась намного раньше, чем условливались...

Лиду я проводил, как провожают, как расстаются с чем-то, чего уже не будет никогда.

Пока ждали объявления посадки, она уснула, положив голову на мои колени. А я все ловил краем глаза плотоядный взгляд узбека-сутенера, фланирующего в поисках клиентов.

* * *

Вот и все.

Зачем?

Каков итог?

Я тогда не мог ответить.

Не было такой необходимости ни позже, ни сейчас, когда я скручиваю эмульсией наружу «афганские кишки».

В остальном мне ясно одно: Восток – это надолго. Для узбека, таджика, казаха – русский, славянин всегда был врагом. Сильному они покорялись, ибо чтили две ипостаси – силу и богатство.

Уже сотнями, только на севере Афганистана и только в начале восьмидесятых годов, исчислялись суды над солдатами и офицерами за контрабанду наркотиков и продажу оружия и боеприпасов, уже никого не удивляли суициды, самочинные расстрелы.

Таких воинов не боятся.

Но бесспорно и другое: стоит только отдышаться России, взрастить новое поколение вне голода и войн, и вновь она вернется на Восток.

Возвращать свой утерянный рай.

Content

Дивизия цвета хаки
Алескендер Рамазанов

«Мама, нас отправляют в Афган...»

Вступили...

Много ли для счастья надо...

Были сборы недолги

Предбанник

Свободный полет

«За честь Родины»

Офицер-любитель

О местности, о нравах

Кундуз-Южный

Военная мысль

В деревнях тех дома из глины...

«Спиртовый поход»

Земляк Стас

На 200 голов крс

Бапо: действующие лица

Винт и крыло

Одилджон

«Акции» великого облома

Вечерний чай

«Горбатые» победили

Паленое мясо

Фамили чой

С Днем Победы!

Хлеб наш насущный...

Пянджский анабасис

Винт и крыло-II

Винт и крыло-III

Тутти-фрутти

Затяжная мозоль

Части мундира

Кто пьян да умен...

О вечном

Тутти-фрутти-II

Бобо-араб

Аэродром

Барзанг

Королевская дача

Утренний чай

Бтр-512

Маленький Вьетнам

Труба

Дорожки из кильки в томате

Чужое кино

Авиатур

Ровные дни

Наби Акрамов

Подкова

Крыша дома моего...

Куюня

Уродство средней тяжести

«Желтая» палатка

Госпиталь в Карши

Чертова артель

Самоволка

Уродство средней тяжести-II

Где твой дом, солдат?

Пересылка

Плохие новости

Изгнание «петуха»

Лесная вода

Керосин

Не делать умное лицо

Генеральский гамбит

Ташкент вповалку

Неотрезанный ломоть

Жареный петух (без подтекста)

Груз особой важности

Жить стало веселее...

Таня-киномеханик

Ангел-хранитель и солонина

Без ангела обошлось

Про это в афганском интерьере

Соратник Ильича

Не про Афган...

Глинобитная песня

О чистоте

Розовое начало

Сила есть...

Полоски

Жадность прапора сгубила

...С утра ушли в разведку

Приятные хлопоты

Солдат всегда солдат!

Два генерала

Коля

Зиндан

Листовки

Слуги дьявола

Местная инфекция

Рахат-лукум

Приказ

Смерть Ильича

Не балуй, заменщик!

Бас халас