Лебедев Вениамин Викторович

По земле ходить не просто

Вениамин Викторович ЛЕБЕДЕВ

ПО ЗЕМЛЕ ХОДИТЬ НЕ ПРОСТО

Роман в двух книгах

Книга первая

Глава первая

Трамвай наконец тронулся. Николай Снопов присел на свободное место и посмотрел на часы. Было без пятнадцати три. Он опаздывал: комиссия по распределению выпускников заседала в институте с двух часов.

Четыре года проучился в институте, и не бывало случая, чтобы он опаздывал, а сегодня как назло!.. Правда, не по своей вине, но кому дело до этого? Перед комиссией не будешь оправдываться…

Широкая улица радовала глаз. Когда Николай поступил в институт, здесь была свалка мусора и строительных отходов. Три года назад начали закладывать сквер. Николай и сам работал на субботниках. А теперь акации подросли и уже дают приятную тень; там, где был огромный заросший полынью пустырь, красуются большие многоэтажные дома.

На остановке Красногвардейской Николай прильнул к окну: в толпе на краю тротуара вполоборота к трамваю стояла стройная девушка в маленькой круглой шляпке и белой кофточке. Сурово сдвинув тонкие брови, она смотрела в сторону большого завода. Николай крикнул:

— Нина!

Девушка оглянулась. Белое и чистое лицо ее, подернутое легким весенним загаром, через который проступал нежный румянец, оживилось, брови дрогнули, разошлись. Она посмотрела на окна трамвая, но Николая не заметила.

Николай постучал кончиками пальцев по оконному стеклу, но в это время раздался звонок и трамвай двинулся. Девушка проводила его недоуменным взглядом. Николай долго смотрел на отдаляющуюся фигуру Нины, а когда не стало видно белой кофточки, вздохнул.

У городского сада, где трамвай сворачивал на улицу Карла Маркса, Николай на ходу спрыгнул с задней площадки и побежал по мостовой. Перед окнами института он остановился, подождал следующего трамвая, но Нины там не было.

Он открыл дверь в вестибюль. Навстречу понеслись дребезжащие звуки электрического звонка и, пробежав волной по этажам, затихли в глубине коридоров.

Поправляя перед зеркалом упрямые, непослушные волосы, Николай услышал приглушенные голоса. За открытой дверью правого, крыла полушепотом спорили двое. По манере разговаривать — быстро и проглатывая окончания слов — узнал однокурсника Сережу Заякина. С ним была Аня Григоренко.

— Я сказал, что в городе не останусь, — твердо проговорил Сергей.

— Вот и глупо. Добрые люди правдами и неправдами этого добиваются, а ты один… — совсем тихо возражала Аня.

— Потому и не хочу, что люди неправдами добиваются, а я…

«Старый спор в новом издании», — усмехнулся Николай.

Еще весной, когда директор института вернулся из Москвы и сообщил, что большинство выпускников будет направлено в сельские школа, в общежитии и в аудиториях только об этом и говорили.

— А ты знаешь, что учителей с высшим образованием в деревне не так-то много? Люди к нам будут обращаться за помощью.

— Да не воображай ты себя всезнайкой! — гневно оборвала его Аня. — Отвратительно, когда ты начинаешь рисоваться. Противно слушать.

— Не слушай, если противно.

— Сережа, — обиженно, но уже без гнева продолжала Аня, — ты ничего не хочешь понять.

— Нет, это ты ничего не хочешь понять. Я ведь знаю, почему ты упорствуешь. Там, конечно, нет парового отопления и заниматься придется при керосиновых лампах. Нет и театров. Вот чего ты боишься!

— Боюсь, — устало призналась Аня. — А главное— боюсь школы. У педагога должно быть призвание, а я не знаю, есть оно у меня или нет.

— Вот-вот! С этого бы и начинала, — со злорадством подхватил Сергей. — Понимаешь ли ты, что там люди с институтским образованием ценятся на вес золота?

— Не тебя ли там на вес золота будут ценить? Ты, ты просто карьерист, Сережа! Тебе обязательно надо быть первым, хотя бы в самой захудалой деревне. Конечно, там будут с тобой считаться, если на весь район будет два-три учителя с высшим образованием. Но ведь это в первое время, когда тебя еще не знают. Потом все это надо оправдать чем-то. Промахи в работе дипломом не прикроешь.

— Эх ты! — зло протянул Сергей.

«Разругаются теперь», — подумал Николай и тут же почувствовал себя неловко: ведь он подслушивает чужой разговор.

— Я не опоздал? Меня не вызывали? — спросил он, входя в коридор.

— Э, куда там! — Сергей безнадежно махнул рукой. — Только третьего вызвали…

Сергей стоял рядом с Аней, прислонившись плечом к косяку двери. Его полное бледное лицо было разгорячено, и сквозь роговые очки смотрели сердитые серые глаза. Аня сидела, не глядя на Сергея, подперев рукой подбородок. Вся ее поза выражала крайнюю досаду и огорчение.

— И то хорошо, что хоть не опоздал, — с облегчением сказал Николай и прошел дальше, туда, где в глубине коридора толпились однокурсники.

— Дедушкин вышел, — вслед ему сказал Сергей.

— Куда прикажете адресовать письма, Геннадий Иванович? — спросил издали Николай.

— Адрес пока старый, — ответил Дедушкин, подходя к Николаю. — В городе оставили: в горком берут, на инструкторскую работу.

— Ого! Недурно! Поздравляю.

— Да не с чем поздравлять. Мне в школу хотелось или в техникум. А то из института и прямо на такую работу… Через несколько лет все позабудешь по специальности… — без воодушевления сказал Дедушкин, пожимая руку Николая. — Но… решение горкома. А у тебя как?

— Пока ни да ни нет. Сказали, что вызовут, если понадоблюсь… Буду ждать.

— У них всегда так. Не узнаешь скоро, — задумчиво ответил Дедушкин и, вдруг оживившись, спросил: — А тебе бы куда хотелось?

— Есть одно желание, да едва ли осуществимое. Когда-то говорили: «Не хочу учиться, хочу жениться». У меня наоборот. Хотелось бы в аспирантуру, да вот не знаю… — Он осекся, потому что стали подходить другие выпускники.

— А ведь это ты правильно, — улыбнулся Дедушкин. — Из тебя хороший научный работник выйдет. Будешь замечательным ученым. Недаром тебя академиком величают.

— Ну, относительно «замечательное» и «ученого» это ты хватил, конечно. Но учиться очень хочется.

— А я не шучу, я серьезно говорю. И на твоем месте не стал бы раздумывать, а бил бы в одну точку. Научная работа…

— Да не в этом дело, Геннадий Иванович. Не в научной работе. Вот сейчас я заходил сюда и как раз звонок подали. Сколько раз за эти годы мы слышали его и не замечали. А ведь скоро прозвенит он нам в последний раз: «Довольно, голубчики! Пора и честь знать. Другим уступайте место». Мы за эти годы так свыклись с институтом, что трудно будет расставаться. Осенью на наше место придут другие. Иное поколение… А институт будет таким же, вечно юным, вечно молодым… Тяжело мне представить жизнь вне этих стен. Я потому и думаю об аспирантуре, чтобы потом вернуться сюда.

— Ей-богу, Коля у нас становится лириком! — засмеялся Сергей из-за спины Дедушкина. — К выпускному вечеру он обязательно напишет оду об институтском звонке. Погодите, вот так:

Оный нас звоном своим побуждал

Прилежание к наукам важным учинять…

Декламируя, Сергей вытянул тонкую и длинную шею и выбросил вперед руку.

— Дальше, Сережа, дальше!

— Про лабораторную крысу добавь!

— Оплошал ты, Сережа. Ошибся! С таким талантом тебе прямая дорога была на литфак, — сказал Федор Токмарев, коренастый невысокий студент. — Какой талант пропадает!

— А вы не гогочите! — Сергей отстранил руку Федора, который пытался обнять его. — Тут не до смеха. Скажите, кто будет работать в школах? Мы сегодня получаем путевку в жизнь. Но некоторые из нас считают, что работа в школе для них, для выдающихся личностей, является ущемлением их достоинства.

— Уточни, Сережа!

— Чего там «утошнять», когда и без того тошно. Один метит прямо в научные работники, другой хочет быть «вечным студентом»…

— Брось строить из себя героя нашего времени. Пустозвонство! — рассердился Федор, задетый за живое. Он хорошо знал, в кого метит Сергей. Федора еще с третьего курса профессор Андреев намечал себе ассистентом, и сегодня этот вопрос должен был решиться. Поэтому он был не совсем спокоен и болезненно воспринял колкость Сергея.

— Пустозвонство, говоришь? Не-ет. Это ты оказался пустозвоном. Учили тебя для школы, ждали, когда окончишь, а ты…

— Ассистенту или «вечному студенту», по-твоему, нечего делать? Им все готовенькое дадут?

— Да уж это не с детьми работать в школе…

— Ну, — презрительно фыркнул Федор. — Заладил: «школа», «дети». Нашелся новоявленный народник. Ты, если хочешь знать, боишься учиться дальше. Сам хорошо представляешь, что ассистенту или «вечному студенту» надо много работать, чтобы достигнуть цели. В конце концов, не все ли равно, где приложить силы?

— Все равно? — Сергей иронически взглянул Федору в глаза. — Здорово сказано! Как ты думаешь, ради чего тебя учили столько лет? Ради твоих прекрасных глаз? Или, может, для того, чтобы ты, Федор Токмарев, имея диплом, выгодно женился? Если бы у тебя было хоть немного гражданской совести, ты бы так не рассуждал.

— Ты уж слишком строго, Сережа, — сказала Катя Ванеева, худощавая блондинка.

— Ну, а как иначе, Катя? Что будет, если каждый начнет звонить со своей колокольни?

— Но ведь никому не возбраняется строить жизнь по-своему, — вставила Аня, пытаясь смягчить острый разговор.

— Я не понимаю… Неужели это преступление, если я буду просить, чтобы меня оставили в городе? У меня мама болеет, — рассуждала Катя.

— А я буду настаивать, чтобы меня оставили при институте, — решительно заявил Федор. — Что решит комиссия, мне наплевать! Меня приглашают на кафедру, Андреев поддерживает, и я не собираюсь упустить такую возможность. Она ведь не у каждого бывает, — добавил он, чтобы задеть Сергея.

— Признаю, признаю твой гениальный ум, — отозвался Сергей и отвернулся.

— Пойми, Сережа, что я не меньше тебя желаю работать. — Федору не хотелось ссориться. — Страна говорит нам: «Дерзай, твори!..» А ты! Когда же нам дерзать? Когда будет сорок? Одинаковых дорог для всех нет. Я не понимаю… Четыре года мы были друзьями, а под конец не поладили.

— Потому и не поладили, что были друзьями. Эх, Федя! И в науке можно найти свое место, да не так. За спиной Андреева в науку не проскочишь. Не знаю, как тебе доказать это… Да и не сумею, пожалуй.

— Постойте, ребята, — вмешался Николай. — Я тоже обвиняемый. Мне кажется, во многом прав…

Он недоговорил. Из директорской приемной показалась секретарша и, щуря близорукие глаза, сказала:

— Снопов.

Николай сунул кому-то свой портфель и торопливо пошел в приемную.

В кабинете за большим столом сидело несколько человек. Кроме директора, декана, заведующего облоно и представительницы обкома партии, был еще какой-то незнакомый человек с седеющими волосами и бледным усталым лицом.

«Из наркомпроса», — подумал Николай.

— Садитесь, товарищ Снопов, — предложил директор.

Николай смущенно присел на край первого попавшегося кресла.

— Куда бы вы хотели поехать на работу, товарищ Снопов? — спросил представитель наркомата.

Николай встал и, стараясь придать своему голосу как можно больше твердости, ответил:

— Прошу дать мне возможность продолжать учебу в аспирантуре.

Все сидевшие за столом повернули к нему головы. Николаю казалось, что они заглядывают ему в душу и ищут там, к чему бы придраться, чтобы отказать. Наступило молчание. Директор подошел к представителю наркомата и, наклонившись через стол, что-то подчеркнул карандашом на бумаге, лежащей перед ним. Представитель наркомата в знак согласия кивнул головой.

— У меня один вопрос, — повернулся заведующий облоно к Николаю. — Куда вы хотели бы поступить в аспирантуру?

— В Московский университет.

Заведующий облоно оглянулся на членов комиссии с таким видом, словно хотел сказать: «Посмотрите-ка на этого чудака! Куда захотел! Святая простота!», — но, перехватив взгляд Николая, потушил улыбку.

«Вот зануда», — подумал Николай.

Представитель наркомата, заложив руки за спину, бесшумно прошелся по ковру, а декан факультета, знавший намерения Снопова, незаметно для других ободряюще кивнул ему головой.

— Ничего у вас не выйдет, молодой человек, — начал заведующий облоно. В уголках его плотно сжатых губ так и проступала усмешка, а в карих глазах искрились веселые точечки. — Вы представляете себе, как там происходит прием, какую там подготовку требуют? И потом, в Московском университете каждый профессор сам себе подбирает кандидатов. Он их годами готовит! Это надо понять.

— Я полагаю, — возразил Николай, стараясь быть вежливым и спокойным, — что университет союзного и мирового значения не так уж замкнут, как вы думаете. Попытаться надо. Ведь никто из Москвы не приедет и не скажет мне: «Вы приняты в аспирантуру, товарищ Снопов. Приезжайте, пожалуйста. Милости просим». — И, уловив легкий смех в глазах представителя наркомата, добавил: — Я намерен попытаться.

Директор засмеялся. Студент, как говорится, не лез в карман за словом. Да и в самом деле, откуда такое предвзятое мнение, что наши студенты подготовлены хуже, чем столичные? Сами мы в этом виноваты: до сих пор ни одного человека не рекомендовали…

— Но ведь это же напрасная затея, — продолжал заведующий вполголоса, обращаясь уже не к Николаю, а к директору. — Аспирантура для него только ширма. Он просто хочет ускользнуть из системы народного образования. Я бы посоветовал ему годика два поработать, а там, если он очень желает учиться, можно и послать. Без практики, товарищ Снопов, — обратился он снова к Николаю, — вы далеко не уйдете. Вот вам список школ. Предоставляем вам возможность выбрать место по душе. Я рекомендую вам директорство в средней школе…

Николай не взял протянутую бумагу: принять ее значило бы показать готовность уступить.

— Почему вы думаете, что аспирантура для Снопова — пустая затея? — спросила представительница обкома, молчавшая да сих пор.

— Да он сам не знает, чего он хочет! Особых данных у него для аспирантуры я лично пока не вижу. Отличников у нас в институте немало. Тогда все они должны…

— Вы не правы. Снопов — не только отличник. У него есть печатная работа. Пусть студенческая, но, как говорится, лиха беда начало. Насколько мне помнится, работа удачная. Правда, не очень легко она ему далась…

Представительница обкома вскользь упрекнула директора института и декана факультета за то, что они в свое время не поддержали Снопова.

Два года назад в институте объявили конкурс на лучшую студенческую исследовательскую работу. Многие взялись за дело, но, не получая помощи научных работников, бросили. Лишь несколько студентов, в том числе и Снопов, довели взятые темы до конца, А редакционная комиссия, составленная из ученых, незаслуженно забраковала работу Николая. Только вмешательство научно-исследовательского института и специалистов, к которым он обратился, спасло положение. Помотали тогда ему нервы.

— Я считаю, что товарищ Снопов безусловно подходящая кандидатура, — заговорил декан.

— Неправильно нацеливаете, Владимир Александрович, вашего студента…

— Я тоже считаю нужным удовлетворить просьбу Снопова, — вставил директор, постукивая кончиком карандаша по настольному стеклу.

— А на каком основании?

— Основание? Желание самого Снопова. Разве это ничего не значит? И потом… Почему вы думаете, что наши студенты не подготовлены… Откуда такое убеждение?

Спор разгорался. Николай не вмешивался. Он ждал, что скажет представитель наркомата. Решение зависело от него.

— Почему бы нам не пойти навстречу желанию Снопова? — сказал тот наконец.

— А если он не поступит? — не сдавался заведующий облоно.

— В школе будет. Итак, товарищ Снопов, вам предоставляется право поступать в аспирантуру, — заключил директор.

Разговор был окончен. Николай встал, поблагодарил комиссию и вышел.

Через несколько минут он уже шагал по направлению к общежитию.

По улице двигалась большая колонна физкультурников. Около клуба Профинтерна оркестр заиграл марш.

Догоняя колонну, Николай заметил Дедушкина. Геннадий Иванович вышел из магазина военной книги, и, «взяв ногу», пошел по краю тротуара рядом с физкультурниками.

Геннадий Иванович был старше своих однокурсников лет на десять. В институт он пришел из школы, с большим педагогическим стажем и жизненным опытом. Рассудительный и всегда уравновешенный, он пользовался среди студентов непререкаемым авторитетом. Однокурсники никогда не называли его иначе как по имени и отчеству.

На углу Большевистской колонна свернула в сторону. Пропуская ее, Дедушкин остановился. Тут и догнал его Николай.

— Там, в институте, я не успел тебя расспросить, — сказал Дедушкин, когда они миновали перекресток. — Что тебе сказали в военкомате?

— Определенного ничего. Заявление взяли и сказали: «Жди». Только и всего.

— Значит, решил окончательно?

— Решил. Не могу иначе.

— Ну что же. Это правильно, — согласился Геннадий Иванович.

— Да, чем закончился спор Федора с Сергеем? — спросил Николай.

— У них ничем, конечно. А вообще-то этот спор время решать будет. Кто из них прав? Сергей, конечно, только он и сам не знает, как правильно поступать. А в отношении тебя заблуждается.

Несколько шагов прошли молча.

— Представь себе, Геннадий Иванович, — заговорил Николай, — бывает в жизни такое, что самому себе невозможно объяснить… Казалось бы, человека знаешь мало, а вот тянет к нему.

«Эх, вон куда тебя понесло!» — усмехнулся про себя Дедушкин.

— Я и сам не знаю, как это началось, но мысли…

— Ты боишься начать с ней разговор? Трудно сказать первое слово?

— А ты откуда знаешь, что я говорю о «ней»? — смутился Николай. — Я же тебе не сказал «она».

— Ну, тут немного ума надо, чтобы догадаться. Вначале всегда трудно. Но говорить обязан ты…

— Как это… ни с того ни с сего… Грохнешь еще невпопад такое, что она скажет: «Ты, что, рехнулся, что ли, или очумел?»

— Это не случится, — улыбнулся Дедушкин, видимо, вспомнив что-то свое. — Девушки, дружище, такой народ… Они наши чувства читают быстрее, чем мы сами успеем их осознать. Пока мы готовимся высказаться, у них решение готово. Не знаю, как это назвать. Опыт, что ли, тысячелетний, а может, чутье.

— Унеси, пожалуйста, портфель, — попросил вдруг Николай. — Пойду.

Дедушкин, не ожидавший такого оборота дела, усмехнулся, но удерживать или отговаривать не стал.

Во дворе общежития медицинского института Николай понял: поздно. У кладовой лежали кучей матрацы, подушки без наволочек. Две женщины затаскивали их под крышу.

— Вы не знаете, в какой комнате живет Нина Никитина?

— Уехала она часа два тому назад.

— Куда? — спросил он, хотя это не нужно было делать.

— Поди-ка я знаю. Тут их сотни…

Николай пошел к трамвайной остановке. Только теперь он заметил, что солнце клонится к земле и небо сегодня не голубое, а бесцветное, словно выжженное.

Он не стал ждать трамвая. Хотелось идти и идти до полной усталости, позабыть, стряхнуть с себя щемящее беспокойство. Утешаться надеждой на новую встречу не приходилось: Нина вернется только к началу сентября. Где-то будет он сам в это время? Дорог в жизни много, а мир велик…

В общежитии его ожидали Федя Токмарев, Аня Григоренко и Саша Серебренников, председатель профкома института.

— Вот что, кандидат в академики, — вместо приветствия сказал Саша. — Профком решил направить тебя на две недели в дом отдыха.

— Едем, Коля! — подзадоривал его Федя. — Мне тоже дали путевку.

— Куда? — спросил Николай, еще не совсем понимая, о чем идет речь.

— Отдыхать.

— А экзамены? Педагогика с историей педагогики? Это для меня что-то значит?

— Экзамен у тебя последний, да и то через три недели. Ты и так все знаешь, — ввернула Аня.

— Положим, я не все знаю, — задумчиво ответил Николай, а самому хотелось сказать: «Вот не знаю, куда она уехала. Сегодня видел ее и проехал мимо, не выскочил, не подошел… А может быть, это и к лучшему? Не успел начать — заканчивать не нужно».

— Собирайся и — марш, — наседал Саша.

— Да вы что? С ума, что ли, посходили? Перед последним экзаменом отдыхать ехать! Схватишь на последнем экзамене «посредственно» — прощай тогда аспирантура!

— Путевка уже выписана на тебя. Если не поедешь, пропадет. А у профкома нет лишних денег, чтобы разбрасываться.

— Едем, Коля! Потом подготовимся!

— Ладно! Едем! — махнул Николай рукой.

* * *

Маленький пароходик, звонко перекликаясь со встречными судами, вырвался на простор из сутолоки в черте города и бойко зашлепал плицами колес, направляясь вниз по Каме.

Федор и Николай ни разу за эту весну не успели побывать за городом и теперь с жадностью смотрели на темно-зеленые заливные луга, склоны гор, покрытые колышущейся рожью, и на только что распаханные черные поля.

Изредка пробегали навстречу села и маленькие городки, утопающие в зелени. Завидев приближающийся пароход, сбегались на берег ватаги мальчишек и, раздевшись на ходу, с разбегу бросались в воду, чтобы покачаться на волнах. На длинной песчаной косе стояли дети в одинаковых белых панамочках и долго махали пассажирам маленькими ручонками.

Было жарко. Воздух был сухой и горячий. Особенно страдал от жары Федор. Полноватый и грузный, он с трудом переносил зной и то и дело вытирал лицо мокрым платком.

Неотступно сопровождали пароход белые чайки, постоянные баловни пассажиров. Целыми стаями кружились они над судном, вымогая подачки. Федор, усевшись в плетеное кресло в тени парусинового навеса, бросал им кусочки хлеба. Стоило в воздухе промелькнуть крошке, как несколько суетливых птиц стремительно кидались За ней. Более шустрая почти у самой воды подхватывала ее и, чуть прочертив воду кончиком крыла, взмывала вверх. Несколько соперниц с криком налетали на шуструю, но она, ловко увертываясь и сверкая на солнце белыми крыльями, уходила все дальше, а остальные продолжали кружиться над пароходиком, ожидая новой подачки.

Под вечер жара спала. Подул слабый прохладный ветерок. Вдали показались высокие холмы. Над гладью воды нависли суровые красные и серые скалы. Кое-где горы отходили от берега, освобождая место заливным лугам. Цепи отступивших к горизонту горбатых вершин напоминали громадных доисторических животных, величественно и спокойно бредущих на закате к излюбленным местам ночлега.

В дом отдыха приехали поздно вечером. Поднимаясь по тропинке от пристани в гору, услышали звуки баяна и оживленные голоса.

— Весело у вас тут, — заметил Федор женщине, которая сопровождала их в регистратуру.

— На то и приезжают.

— Ого! — восхищенно воскликнул Федор, увидев здание общежития, притаившееся в мелком березняке на опушке старого соснового бора. — Здесь мне нравится. — И, повернувшись к Николаю, шедшему позади, добавил: — Вот бы пожить тут! Умирать не надо!

— Будешь научным работником и построишь себе дачу, уважаемый Федор Васильевич, — в тон ему ответил Николай.

— Ну, до этого нам с тобой, коллега, далеко. Когда-то еще признают нас с тобой, а когда признают, может статься, ничего и не надо будет.

— Вы, кажется, мрачно настроены? — Нелегко будет, но я все сделаю, чтобы сократить срок пребывания в рядах мелкой научной челяди.

— Дай-то бог! Федор не понял иронии.

После ужина, когда они вышли из столовой, было уже темно. Не сговариваясь, приятели направились по аллее, идущей вдоль Камы. Дойдя до конца ее, Федор спохватился; что оставил в столовой фуражку, и пошел обратно.

Ожидая Федора, Николай сел на скамейку под старой липой. Воздух был теплый, немного влажный. Ярко мерцали вечерние звезды.

На веранде столовой включили радиолу. По всему лесу раздались какие-то неприятные, щемящие звуки, а вслед за этим густой женский голос запел:

Разлилась Волга широко, Милый мой теперь далеко.

Николай, сам того не замечая, тихо подпевал пластинке:

Люди добрые, поверьте, Расставанье хуже смерти.

«Да, может быть, — сказал он про себя и с грустью подумал: — А если не с кем расставаться? Тогда как? Это, кажется, еще смешнее в двадцать три года, а?»

Со стороны Камы послышались легкие шаги. По дорожке приближалась девушка. Полоса света из окна столовой мешала разглядеть ее лицо, но у Николая от внезапного волнения перехватило дыхание: в этой тоненькой фигуре и легкой походке было для него что-то пугающе знакомое.

— Нина? — спросил он, боясь, что сейчас же убедится в ошибке.

— Коля! Николай! — ответила она певучим голосом и остановилась. — Ты тоже приехал отдыхать? На две недели?

— Да, Нина, да, — сказал он, взглянув ей в глаза.

* * *

Доцент Колесниченко приехал в дом отдыха с твердым намерением: в течение двух недель не вспоминать о том, что он врач и ведет научно-исследовательскую работу. Он чувствовал огромное утомление.

Тема докторской диссертации, выбранная им полтора года назад, повернулась против него самого. Начиная исследование, он хотел только доказать известное в науке положение, но чем больше углублялся в материал, чем больше сопоставлял данные клинической практики, тем больше выводы, к которым он приходил, опровергали все прежние представления. «Известные» положения оказались ошибочными, вредными. Практика тысяч врачей подтверждала это, но разбить старые, укоренившиеся взгляды было очень трудно. Для этого нужно было накопить огромное количество фактов, объяснить их теоретически…

Доктор медицинских наук профессор Пронин, руководивший исследованиями Колесниченко, вначале отнесся недоброжелательно к его экспериментам, но потом и сам заинтересовался ими и стал помогать.

Однако дело продвигалось очень медленно. Пронин усердно выискивал в работе своего подопечного самые уязвимые места, без конца заставляя искать новые и новые подтверждения его правоты. Это, конечно, шло на пользу дела, но тут переутомление…

В последние месяцы Колесниченко потерял аппетит, страдал от головных болей. Пронин заметил это и потребовал на время прекратить всякую научную работу и отдохнуть. Много времени на это Колесниченко не хотелось тратить и он, отказавшись от путевки в Сочи, поехал в ближайший дом отдыха.

Здесь Дмитрий Петрович скучал. Очутившись без дела, он не знал, как убить время. Знакомых, кроме трех студенток, тут у него не было. А у них образовалась своя компания…

Приглядываясь к девушкам-студенткам, Колесниченко увидел в них что-то новое, чего не мог заметить в институте. Нина Никитина, например, слывшая в институте самой красивой девушкой, поразила его скромностью и умением держаться в обществе непринужденно и естественно. Она часто смущалась, но чувствовалось, что в обиду себя не даст. Дмитрий Петрович запомнил ее с первого курса. Когда начались практические занятия в анатомичке, Дмитрий Петрович был уверен, что эта хрупкая, бледная девушка не выдержит и бросит институт: ведь в первые дни у ней даже случались обмороки. Но она выдержала!

Ее подруга, смуглая полненькая Зина Кожевникова, видимо, хороводила всей компанией. Озорная, насмешливая, она не умела долго сидеть на одном месте. Третья подруга — Клава Романова — полностью находилась под ее влиянием.

С первых дней пребывания в доме отдыха они со студентами педагогического института Николаем Сноповым и Федором Токмаревым составили свою неразлучную группу.

Конечно, Колесниченко не мог присоединиться к ним, хотя очень скучал в одиночестве. Зачем стеснять их своим присутствием? Молодежь проводит время по-своему: шумно и очень свободно. А какая студентка допустит вольность в присутствии знакомого преподавателя? Да и что общего между ними?

Пытался Дмитрий Петрович завести знакомства среди других отдыхающих — ничего не вышло. Одни, узнав, что он доцент, становились с ним излишне, до надоедливости, почтительными, другие избегали знакомства и только издали кланялись ему. Нашелся один, который не прочь был сблизиться, но он безудержно хвастал перенесенными болезнями и, считая себя знатоком медицины, без конца молол всякую чепуху.

Свое одиночество среди множества людей Колесниченко объяснял неумением поддерживать знакомства. А ведь есть люди, которые просто и легко сближаются с другими. Тот же Николай Снопов. Казалось бы, ни к кому он не напрашивается на дружбу, а через день-другой после приезда все уже знали его и он был знаком со всеми.

Друг Снопова Федор Токмарев иного склада. Этот сначала подумает, не уронит ли свое достоинство, заговорив с неравным себе по положению. Дмитрию Петровичу казалось, что Токмарев из тех, кто не любит утруждать себя лишним беспокойством, кто ищет тихой и спокойной жизни, а потом в сорок пять лет начнет полнеть, а в пятьдесят — страдать одышкой.

Дома Колесниченко вставал рано, и здесь не мог избавиться от этой привычки. Вот и сегодня он в шесть часов вышел уже на крыльцо покурить. На нижней ступеньке сидели три дожитых человека и разговаривали о новых порядках на каком-то заводе. Чтобы не мешать им, Колесниченко ушел на веранду и, усевшись в кресле, закурил.

Солнце только что появилось из-за леса. Трава заблестела тусклой росой. За барьером веранды виднелась часть леса и дымящаяся легкой испариной Кама. Как хорошо было бы, подумал Дмитрий Петрович, если бы клиника была расположена на таком месте. Это была бы прекрасная обстановка для выздоравливающих, не то, что в городе, где от пыли листья деревьев становятся серыми.

Со стороны Камы из-за старой липы показался с полотенцем через плечо Николай Снопов. Стройный, загорелый, с тугими мускулами, отчетливо проступающими под голубой майкой, он шел легкой походкой физкультурника.

— Выкупался? — спросил его один из сидевших на крыльце.

— Ага!

— Вода, знать, холодная?

— В самый раз! Когда лезешь, кажется холодная, а потом хоть бы что!

— Рано встаешь. В твои годы спать бы да спать.

— Проспишь, а потом и вспоминать нечего будет. Вон какое сегодня утро чудесное.

— Да, денек будет благодатный.

— Дмитрий Петрович! — крикнул Николай, увидев Колесниченко. — После завтрака поедемте с нами за Каму?

— За Каму? С удовольствием! — сказал Колесниченко и тут же пожалел: зачем было навязываться студентам.

— Так мы вас будем ждать в восемь тридцать в столовой.

— Хорошо, — уже без воодушевления ответил Колесниченко.

Часов в десять переплыли через Каму и, разыскав на опушке едва заметную тропинку, углубились в лес. В лесу остро пахло прелым деревом и болотной гнилью. В воздухе вились тучи комаров. Отчаянно отбиваясь от них ветками липы, пытались пройти дальше — к заброшенным торфоразработкам, где, по рассказам бывалых людей, очень красивые места.

— Съедят заживо! — не выдержал Федор. — Идем обратно! — предложила Клава.

— Бежим!

Не дожидаясь общего согласия, Зина и Клава побежали назад. За ними как ветром сдунуло Федора, Нину и Николая.

Оставшись один, Колесниченко огляделся по сторонам. Бежать за ними или догонять шагом? Он наломал новый веник из веток и пошел по просеке. Но, казалось, все комары, отстав от убежавших, накинулись на него и теперь решили добить окончательно. Они проникали за ворот, забирались под рубашку, запутывались в волосах, попадали в рот.

Дмитрий Петрович не выдержал и побежал. Молодежь ожидала его в лодке.

— Вот так погуляли! — весело крикнул он, сбегая с горки.

— Такое не всегда увидишь.

— А что, если бы каждый комар был величиной с воробья? — начал фантазировать Федор.

— Они бы сделали из тебя скелет, — съязвила Зина.

— Чтобы показывать студентам медицинского института, — отпарировал Федор, слегка поклонился и перепрыгнул через сиденье на нос лодки. — Как экспонат…

«Нашла коса на камень», — подумал Колесниченко. Ему почему-то сразу показалось, что Зина терпеть не может Федора.

— Дмитрий Петрович, закурите, — сказала Нина. — Комаров меньше будет.

— Это можно, — согласился он и, когда отъехали от берега, сказал: — А жаль, что сорвалась прогулка.

— Она еще продолжается. Оставим лодку и по берегу пойдем к озерам, — предложил Николай.

— Опять комаров кормить? — усмехнулся Колесниченко. — Нет уж… Покорно благодарю.

— А там их нет, Дмитрий Петрович. Мы уже бывали, — успокоила его Нина.

Выбравшись по крутому склону на гору, вошли в сосновый бор. Могучие старые сосны тянулись вверх. Сквозь их густые вершины едва пробивались лучи полуденного солнца. Под соснами было сухо и прохладно, пахло смолой и травами.

Вскоре начался мелкий и редкий березняк. Молодежь разбрелась по расчищенным для покоса полянкам.

Петляя между низкорослыми деревьями, Дмитрий Петрович медленно шел вперед, наслаждаясь бесконечно возникавшими перед ним все новыми и новыми картинами. В тени развесистой березки он присел отдохнуть. Где-то недалеко раздавались голоса Зины и Клавы.

Зашуршала трава, послышался хруст хвороста.

— Куда тебе столько цветов? — услышал Колесниченко голос Николая.

— Венок сплету, — ответила Нина.

— В таком случае, может быть, и мои пригодятся?

— Ой, какие незабудки! У тебя, Коля, есть вкус.

— Незабудки? Разве это незабудки? А я думал — анютины глазки… — лукаво сказал Николай.

— Ах ты, Коля, Колечка! Разве анютины глазки такие? — Нина засмеялась так задушевно и заразительно, что Дмитрий Петрович невольно улыбнулся.

Сквозь густые ветви мелькнула белая кофточка, и Нина вышла на полянку. Вслед за ней появился Николай. Они остановились в нескольких шагах от березки.

— Знаешь, когда я собирал, я не думал о названиях. Я просто хотел набрать под цвет твоих глаз… У тебя они действительно как незабудки. Кто хоть раз увидит их, тому едва ли суждено позабыть. Нет, не забыть, — закончил он немного грустно.

Нина смущенно опустила голову. Потом она быстро пошла вперед. Николай, радостный и немного растерянный, остался на месте. Он повертел перед собой незабудку, понюхал ее, засмеялся и, зажав в руке, побежал за Ниной.

Колесниченко закурил и опустился на траву. Он долго лежал, улыбаясь голубому небу.

* * *

Ночью не было росы. Солнце взошло в оранжево-красном небе и медленно, словно растаяв, скрылось в молочном тумане бесформенных туч. Часов в десять подул сухой, обжигающий ветер. К обеду закружились, заплясали на дорогах длинными воронками вихри, сметая мелкий мусор, понеслись над полями… Облака рыжеватой пыли заклубились над выжженными зноем пашнями. Заволновался старый бор: зашумели ветвями ели, заскрипели перестойные сосны. Кама оделась пеленой скачущих волн.

Внезапно ветер утих. В одно мгновение расслабленно повисли, как бы в недоумении, листья деревьев. Только сосновый бор, словно не веря наступившей тишине, продолжал скрипеть и стонать. Сверкнула молния, прорезав темные тучи, и стрелой ринулась вниз. Раскатисто прокатился гром и, как по команде, посыпались на пересохшую землю крупные капли дождя. Еще вспышка молнии — капли заторопились, зачастили, поднимая мелкие брызги, и хлынул, как из ведра, проливной весенний дождь — молодой, шумный, веселый.

Гроза загнала отдыхающих домой. Обычно пустовавшие красный уголок, библиотека и биллиардная заполнились шумной публикой.

Нина искала Николая по всему дому отдыха. Перед грозой они всей компанией были в том самом березняке, который так понравился Колесниченко, не заметили, как подкралась гроза, а когда хватились, было поздно. Пока добежали до общежития, промокли до нитки.

Николай был в бильярдной. Нина едва узнала его. В белой вышитой рубашке, в галифе и сапогах, он казался выше, подобраннее и строже, чем обычно. Таким она видела его впервые.

— Коля, мы ждем тебя, — сказала она.

— Сейчас, Нина. Последний удар. Или выиграю или…

Не договорив, он приготовился к удару. Целился долго. Губы его вытянулись: он почти беззвучно насвистывал какую-то мелодию. Левый глаз был прищурен. Нина не увидела движения его руки, но удар получился короткий, звонкий. Два шара стремительно покатились по ровной суконной площадке и упали в разные лузы.

— Здорово!

— Девять!

— Классический удар!

Николай положил кий и глубоко вздохнул, как человек, совершивший трудное дело, и тут же, встретившись взглядом с Ниной, улыбнулся. В коридоре она спросила:

— Скажи, о чем ты думал, когда забивал последние шары?

— Если бы ты знала, — засмеялся он, глядя на нее, — то высмеяла бы меня и сказала: «Рехнулся человек». Просто загадал, можно ли добиться того, чего очень хочется если приложить все силы?

— Ну и что же? Можно? Николай промолчал.

На веранде за шахматным столиком их ожидали Дмитрий Петрович и Федор. В креслах у окна рукодельничали Зина и Клава.

Гроза прошла. Теперь уже вдалеке громоздились друг на друга темные тучи. Изредка по ним пробегали светлые струйки молний, потом раздавались приглушенные раскаты грома. Капало с крыш и с листьев деревьев. Обильно политая земля отдыхала и нежилась после продолжительной засухи.

— Красота-а! — заметил Колесниченко, глядя на виднеющиеся вдали колхозные поля. — Тысячи пудов хлеба упали с неба. Еще два-три раза промочит так — и никакая засуха не страшна.

— В вас, Дмитрий Петрович, оказывается, крестьянин сидит, — пошутил Федор.

— А чего ж тут удивительного? Разве я человек без роду и племени? Да я и сам когда-то пахал, участвовал в организации колхоза, а мой отец был в числе первых вступивших.

— Смотрите, какая прелесть! — прервал их разговор возглас Зины.

Над мелким березняком повисли три радуги. Одна из них, нижняя, была особенно яркая.

— Совсем близко, — заметил Николай.

— Близко, да не подступишься, — отозвался Колесниченко, перемешивая длинными волосатыми пальцами костяшки домино. — Представьте, с этим явлением у наших предков было связано понятие о счастье. Считали, что тот, кто пройдет под радугой, получит вечное счастье.

— Э-э! Выходит, значит, никому на земле не увидеть его, — засмеялся Николай. — Попробуй пройди под ней — радуга или исчезнет или отдалится. Смысл, стало быть, в том, что никому не видать счастья? Бедные люди! Стоит ли им жить на свете, если счастья нет!

— Доля правды в этой народной мудрости есть, — вставил Федор, подходя к барьеру веранды.

— Разве в мире нет счастливых? Одни несчастные существа обитают? Ты, Федя, того… загнул немного, — сейчас же возразил Николай.

— Не спорьте напрасно, — примирительно сказал Колесниченко. — Счастье каждый понимает по-своему.

Начинавшийся было спор тут же, однако, заглох. На веранде появилась сотрудница дома отдыха и спросила: — Вы не знаете доцента Колесниченко?

— А что такое? Я — Колесниченко.

— Вот. Телеграмма вам…

Колесниченко прочитал телеграмму и нахмурился;

— Опять выполнил досрочно план отдыха!

— Что такое?

— Отзывают. У меня почему-то всегда так, — недовольно ответил Дмитрий Петрович. — В прошлом году декана пришлось замещать, потом председателя месткома. А что теперь случилось, не знаю. Ну, ладно! — с досадой махнул он рукой. — До парохода никто нам не помешает отдохнуть. В нашем распоряжении еще пять часов. Организуем прощальный обед на вольном воздухе… Девушки, я вас прошу — сходите в столовую, договоритесь насчет посуды. Что там надо, я не знаю. Это по вашей части. Тебе, Федя, придется отправиться в магазин. А мы с тобой, Коля, попытаемся попасть в буфет проходящего парохода…

Колесниченко уехал вечером. Пароход медленно отвалил от пристани и, сверкая множеством огней, вышел на простор реки и скоро скрылся за поворотом. Поплескавшись с шумом около дебаркадера, волны ушли по берегу вслед за пароходом. На тусклой поверхности воды закачались длинные огни бакенов. За Камой против пристани кто-то разжег костер. Невдалеке крякали дикие утки. Из-за леса за рекой в оранжевом зареве поднималась луна.

— Пойдем, потанцуем, — предложил Николай Нине.

— Пойдем.

По дороге Николай молчал.

— О чем ты задумался?

— Так… О Дмитрии Петровиче… Хирург он… А там, видимо, много хирургов потребуется.

— Ты о Монголии? Неужели там так серьезно? А Дмитрий Петрович догадывался об этом?

— Думаю, что нет.

Нина не придала значения этому разговору: мало ли какие догадки можно строить.

Узкая тропинка, извиваясь в кустарниках, вывела их на танцевальную площадку. При свете электрических лампочек под липами кружились пары.

Николай уверенно повел Нину по кругу. Он шел свободно, чутко оберегая ее от толчков танцующих. Нина едва успевала угадывать его неожиданные сложные движения. Казалось, что танцует сама душа.

— Хорошо как, Нина, — восторженно шепнул он, выведя ее на середину площадки. — Хотелось бы всегда так с тобой».

— Не придется, — ответила Нина, не смея поднять глаза.

— Почему?

— Скоро кончится отдых, и мы разойдемся в разные стороны, — ответила она и, чтобы подавить нахлынувшую грусть, пошутила: — Ты уедешь в Москву, в аспирантуру. А мне еще долго зубрить свою медицину. Ты будешь ученым, а я — врачом. Дороги, видишь, разные.

— Ты, конечно, будешь сельским врачом? Заведешь себе корову, огород, — сказал он в тон ей.

— Заведу, наверное. — Она посмотрела ему в глаза — ночью они показались темноватыми. Увидев в них веселые искорки, задорно добавила — Как же иначе? Обязательно заведу!

Танец окончился.

— Трудно сказать, Нина, кем нам придется быть, — сказал Николай, когда они выбрались из толпы. — Жизнь прожить, говорят, не поле перейти. Иная аспирантура, кажется, ждет меня.

— Не понимаю… Скажи, если не секрет.

— Секрета, конечно, никакого нет. Просто положение неопределенное. — Он все-таки уклонился от прямого ответа.

Налетел слабый ветерок и, прошуршав в листве берез, с шумом унесся в лес.

* * *

Яркие лучи солнца, скользя по стене, добрались до койки и разбудили Нину. Она пыталась заслониться от них подушкой, платьем, накинутым на спинку стула, но ничего не помогло. Убедившись, что ей не уснуть, она откинула одеяло.

За окном самозабвенно пел соловей. Что значат для маленькой, почти незаметной птички все ее трели, свисты и перещелкивания? Какие мечты и надежды вложены в ее нежные мелодии?

Соловей внезапно замолк. Нина долго ждала продолжения, но за окном слышался только щебет воробьев да синиц. Улетел за пищей для своей маленькой семьи? Или еще что-то случилось?

— Зина! — окликнула она подругу. — Ты спишь? Слышала, как соловей пел?

Зина не ответила.

— Ох и любишь же ты поспать, Зинка! Хоть земля тресни пополам, а ты будешь спать!

Снова не получив ответа, Нина встала и, подбежав К кровати подруги, пощекотала ей ухо обрывком газеты. Зина не проснулась, а только повернулась на другой бок.

— Да проснись же ты! Посмотри, какое чудесное утро! — сказала Нина и с завистью подумала: «Вот это сон!»

Потом, бесцеремонно отодвинув подругу, легла рядом с ней.

Зина вдруг захохотала и порывисто обняла подругу.

— Тебе не спится? — спросила она, и сама ответила: — Оно и понятно.

— Почему? — спросила Нина, рассеянно улыбнувшись.

— Коля — хороший человек.

— Как ты узнала?

— Шила в мешке не утаишь. Недаром же сама с собой начинаешь разговаривать… Любит он тебя.

— Не знаю.

— Он тебе, будто, не говорил? — недоверчиво спросила Зина.

— Нет, — с горечью ответила Нина.

— А зачем тебе обязательно слова? Без слов ясно.

— Как же без слов?

— Дура! — возмутилась Зина. — А те пентюхи! Двое влюблены в одну и объясниться не могут. Умора! Федька-то… Каша во рту застывает, а тоже туда же!

— Никогда ты не можешь обойтись без злых шуток! — рассердилась» Нина.

— Ей-богу, как мальчишки в четвертом классе, — смеялась Зина.

— Да ну тебя! С тобой никогда нельзя разговаривать серьезно!

Нина встала, оделась и села к окну. Тикали в коридоре стенные часы. Кто-то прошел мимо двери, шаркая кожаными подошвами.

Утро было ясное, воздух прохладный. Глядя на спокойную гладь Камы, Нина ощущала какую-то смутную, непонятную тревогу. Почему так?

Коль полюбишь, пострадаешь — Эту песню запоешь… — запела она и посмотрела на Зину. Та уже снова спала, положив руки под щеку.

— Да, коль полюбишь…

Любовь, любовь! Никто не знает, когда зародится это большое чувство: то ли в смутных желаниях на заре зрелости, то ли еще раньше? Но настанет день, когда будет нужен он — нежный, красивый, благородный, для которого не жаль ничего, ради которого можно идти на все. И бывает, как наяву ощущаешь его во сне и в грезах видишь себя в его сильных руках.

Вначале это еще смутный, расплывчатый образ. Воображение наделило его самыми дорогими для тебя качествами. Ни мать, ни самая задушевная подруга не знают и не могут узнать эту сердечную тайну, да и сама ты едва ли в состоянии осознать все, что чувствуешь…

И вдруг нежданно-негаданно появится он, уже не смутный, не созданный мечтой, а реальный, настоящий, живой. Трудно сказать, где найдешь свою судьбу. Не объяснишь ведь, почему сердце выделит из сотен таких же молодых именно его. Может быть, он будет тем, кого встретишь случайно на сложных переплетениях жизненных путей, или тем, кто годами жил рядом, не замеченный раньше, или, того хуже, — изводимый твоими девичьими колкостями. Какой случай и в какой добрый или недобрый, час зажжет костер в груди — не предвидеть, не предсказать…

А потом… Потеряешь душевный покой. Потеряется и исчезнет простота в обращении с людьми. Впервые почувствуешь, что не можешь просто сказать человеку то, о чем легко говорила вчера,

И вот когда скажется прошлое! Все ведь зависит ох того, как сумела подготовиться к жизни. То ли приобрела такие качества, что старый человек тебя поставит я пример другим, при встрече будет рад перекинуться словом, а сыну укажет на тебя, как на желанную невесту; молодой парень, не поведет себя при тебе вольно, а пройдет мимо, оглянется и вздохнет украдкой. То ли успела к тебе прилипнуть нелестная слава, и тогда…

Все зависит от тебя…

В это утро к завтраку Федор вышел один.

— Где Коля? — спросила Нина, наклоняясь к тарелке. Она боялась, что лицо предательски вспыхнет краской смущения.

— А! — недовольно бросил Федор. — Носят его черти! Дурная башка, правду говорят, ногам не дает покоя. — И, не скрывая злости, добавил: — Уехал в соседний городишко. Оставил записку, что приедет к обеду. Поговорить с институтом по телефону ему приспичило.

— О чем? — заинтересовалась Зина.

— Знаешь, взбредет иногда некоторым умникам в голову такое, что отговорить отцу с матерью не удастся.

— Что ты нам загадки загадываешь? Говори толком, — оборвала его Зина.

— Спроси сама, если надо. Что я могу сказать о его планах на будущее?

В это утро все пошло вразлад. Пригласил Федор девушек покататься на лодке. Зина не захотела. Потом ей взбрело в голову идти к озерам, но тут же она закапризничала. Сама не пошла и другим испортила настроение. Наконец Нина поссорилась с ней и ушла к одинокой березе на берегу. Отсюда она хорошо видела, что Федор и Клава ищут ее, но не захотела покинуть свое убежище.

Из-за мыса показался белый пассажирский пароход. Первой мыслью Нины было сейчас же идти на пристань встречать Колю. Но удобно ли? И так Зина говорит, что все замечают их отношения…

Пароход загудел и начал разворачиваться. Нина поправила волосы и медленно пошла по тропинке к берегу. Несколько человек обогнали ее. У подножья горы догнали Зина и Клава. Зина подбежала к ней и громко, чтобы слышал Федор, шедший позади, шепнула:

— Не горюй, приехал твой суженый.

— Зина!

Но Зина уже была далеко. Подхватив Клаву под руку, она с громким хохотом бежала по хрустящему гравию.

Открыли решетчатые ворота на дебаркадере, и отдыхающие хлынули на него. Когда Нина подошла к барьеру, матросы только что начали укладывать трап. Колю она увидела не сразу, но Зина, неизвестно когда очутившаяся рядом, бросила:

— Вон он, твой беглец!

Нина вспыхнула. Какая бесшабашная эта Зина! Ляпнет иногда такое, что со стыда можно сгореть. Если бы не знала подругу, можно было бы подумать, что она злая и мстительная, а ведь Зинка просто озорная. И нос у нее озорной — чуть вздернут вверх.

Николай, увидев Нину, перепрыгнул за спиной матроса с парохода на дебаркадер.

— Что случилось? — спросил он, глядя на смущенное лицо Нины.

— Зина…

— Опять что-то начудила! Девушка с уксусом.

— Ты далеко ездил?

— В город. Разве Федя не сказал?

— Ты бы мог и сам сказать, — ответила Нина, не скрывая обиды.

— Знаешь, пароход пришел очень рано! Поедем завтра туда? Там есть на что посмотреть, — вдруг предложил он.

* * *

В город поехали впятером. Побывали в музее, побродили по тенистым улицам, а к вечеру поднялись на гору, где, по преданию, во время похода на Казань две недели стоял лагерем Пугачев. Потом перед возвращением в дом отдыха зашли в кино.

Сидя рядом с Николаем, Нина чувствовала его плечо и знала, что стоит ей посмотреть на него, как дрогнут уголки сильных губ и по лицу разольется сдержанная улыбка. Оттого, что он рядом, у нее самой слегка кружилась голова и было томительно радостно. Никогда раньше не испытывала она такое чувство.

На катер опоздали. Решили переехать на лодке на другой берег и пойти пешком до дома отдыха.

Перевозчика тоже не оказалось. Николай побежал к старику бакенщику, чтобы договориться с ним о лодке.

Погода портилась. С юго-востока надвигалась мрачная разорванная туча с белыми барашками по краям.

— Переехать-то можно, — сказал старик, когда остальные подошли к избушке. — Да переждать бы надо малость. Ветер сильный будет.

— Может, успеем до дождя? — нерешительно спросил Николай, поглядывая на тучу.

— Тучка-то грозовая, — ответил старик. — Как бы не с градом.

— Ну, ерунда, — успокоил Федор. — Едем! Ничего не случится.

— Едем, Коля, — поддержала его Нина.

— Если сильный ветер, на Каме опасно, Нина, — предупредил Николай.

— Скажи лучше, что ты трусишь, — сказала Нина. Ей захотелось подразнить Николая. — Если боишься, оставайся. Мы одни переедем. Дедушка, перевезешь нас?

— Молодой человек разумное говорит, — ответил старик и, повернувшись, пошел к домику.

— Одну минуточку, — крикнул Федор старику и побежал догонять его. Несколько минут они спорили, а потом Федор вернулся с торжествующим видом.

— А я не думала, что ты такой… боязливый, — бросила Нина Николаю.

— Говори прямо: «Трус», — отрезал Николай и пошел к берегу.

— Какая ты невыдержанная, — упрекнула Нину Клава.

— Милые детки, не надо ругаться, — назидательно вставила Зина, провожая Николая взглядом. — Нет худа без добра, а вот есть ли добро без худа?

— Будет буря, мы поспорим, — запел Федор и, взяв из рук старика весла, пошел к лодке. Николай уже был там и вычерпывал воду маленьким ведерком.

Вначале ветер был встречный, но гребцы — в первой паре Николай с Федором и во второй Нина с Клавой— с силой налегли на весла, и лодка пошла быстро.

Бакенщик правил, а Зина, сидя на носу, поджав под себя ноги и размахивая руками, командовала:

— Раз! Два! Раз! Два!

— Споем! — крикнул Федор и, не дожидаясь никого, начал:

Вниз по ма-а-атушке-е-е по Волге,

Девушки подхватили:

По широ-о-о-кому раздолью…

На середине реки ветер внезапно стих. Никто не обратил на это внимания, кроме Николая и старика, опасливо поглядывавших по сторонам.

— Нажимай сильнее, — шепнул Николай Федору, показывая глазами на приближающуюся тучу.

Федор внезапно прекратил пение.

Там, где только что виднелась вершина высокого холма, неслись облака рыжей пыли, а стремительный ветер, опередив их, врезался в заливной луг, взъерошив зеленую равнину, как будто пытался вырвать, искалечить и растоптать каждый стебель. Кама пока еще спокойно несла свои воды, но внизу по ее поверхности побежали рябоватые струйки, а за ними, подгоняемые страшной силой, неслись белые гребни грязно-бурых волн. Они росли на глазах. Еще мгновение — и ничего не стало видно кругом. Старик пытался повернуть лодку навстречу большому валу, но не сумел.

Волна, неожиданно выросшая почти под самой лодкой, вырвала из его рук весло, и сам он едва не вылетел в бушующую воду.

— Держи! — крикнул Николай Федору и, бросив ему весло, перепрыгнул на корму.

Оттолкнув старика, он выхватил из воды кормовое весло. В это время большой вал перепрыгнул через борт и обрушился на сидящих в лодке. Тут уже и Федору стало ясно, что еще одна такая порция — и все пойдут ко дну. Николай успел развернуть лодку. Следующая волна с шумом надвинулась на суденышко, но, не сумев захлестнуть его, со злобным шипением пронеслась на уровне бортов.

— Спокойнее! Нажимай! — крикнул Николай гребцам.

Несколько раз гребни волн заплескивали лодку, но реку переехали благополучно.

— Вот вам и «Вниз по матушке», — сказал Николай, когда лодка мягко врезалась в прибрежный песок. — Еще немного— и… в Астрахани встретились бы.

— В жизнь больше не поеду на лодке! — заявила Клава, ступив на землю. — Какой ужас! Какой ужас!

Она была бледна как мел. Зина, стараясь скрыть испуг, делала вид, что разглядывает свои промоченные покупки.

Федор молча помог девушкам сойти на берег. Нина растерянно смотрела на товарищей. Она поняла опасность только в то мгновение, когда лодка, потеряв управление, закрутилась на месте, как щепка, и ничего не стало видно, кроме бурлящей воды.

— Ишь какое дело… С гражданской войны на Каме, а вот в такой переплет попадаю второй раз. Сила-то, сила какая! Кормовик не удержал, — бормотал старик, извиняясь за свою оплошность. — Натерпелись страху…

— Тут хоть у кого вырвет, — успокаивал его Николай.

Пошумев над Камой, буря удалилась. Легонько побрызгивал дождик.

Николай не торопился; Федор, Зина и Клава убежали, спасаясь от дождя, а Нина стояла около него и держала в руках его портфель и пиджак. Он помог старику вытащить лодку на берег и отлить воду.

— Вот оно как получается, — рассуждал старик. — Весло выбило из рук! Вовремя подоспел… Дай тебе бог доброго здоровья и хорошую невесту.

— За добрую невесту я, дедушка, готов на такой лодке море-океан переплыть, — пошутил Николай.

Когда Николай и Нина поднялись на гору, их товарищи были уже далеко.

Скоро ветер совсем утих. Тучи рассеялись, и выглянуло солнце. Мир оживал после пережитой бури. В траве перекликались перепела, коростель зарядил свою скрипучую, однообразную песню, а вдали у холмов канюк, надрываясь, просил:

— Пи-ить! Пи-ить! И эхо повторяло:

— И-ить! И-ить!

На повороте тропинки Нина вдруг испуганно схватила Николая за рукав. Что-то живое отчаянно билось перед ними в траве. Николай раздвинул стебли, и с земли взлетел жаворонок.

— Дурочка! — крикнула Нина птице. — Испугалась как. И меня напугала!

Жаворонок, вырвавшись на простор, сделал несколько кругов и запел, то поднимаясь ввысь; то опускаясь пониже. Временами казалось, что он почти висит на месте.

— Хорошо тебе петь наверху, — сказала Нина, следя глазами за полетом.

— Не всегда и птицам бывает хорошо. Вот наступит такая девушка на головку своими маленькими туфельками — не так запоешь, — пошутил Николай.

— Я же не наступила.

Нина прошла несколько шагов вперед и вдруг запела:

Между небом и землей Песня раздается…

Она пела вполголоса. Николаю казалось, что она вкладывает в эти слова какие-то свои мысли.

Неисходною струей… — подхватил Николай. Нина как будто ожидала этого и, взглянув мельком на него, продолжала:

Кто-то вспомнит про меня И вздохнет украдкой…

— Люблю я этот романс, — призналась она, когда пропели последний куплет. — А ты хорошо поешь, Коля. Голос у тебя добрый,

— Сядем, Нина, отдохнем.

— Устал?

— Куда нам торопиться?

— К отбою не опоздаем? Ну, ладно, посидим. Николай постелил ей свой пиджак, а сам сел на траву. Нина была несколько смущена и пыталась скрыть это за потоком слов.

— Интересная сегодня погода: жара, буря, а теперь вот опять тихо. Каждая травинка отдыхает. Хорошо бы сейчас идти, идти, идти, встретить на высокой горе восход солнца, а вместе с солнцем — большую радость. Ну, чтобы все в этот день радовались. Ты веришь, Коля, в такое большое счастье?

— Почему бы нет?

— А потом, — продолжала она, откусывая стебелек травы, — под вечер, немного утомленной, уйти от людей в лес и слушать соловья…

— И я с тобой…

— Ну, это тебя не касается! Ты ведь у нас мудрый ученый, ты станешь равнодушно созерцать мир с высоты философской мысли. Постой, как это у Пушкина? А, вспомнила:

Добру и злу внимая равнодушно…

— Скажи, Нина, почему ты поступила в медицинский?

— Не люблю я, Коля, когда смеются над моей специальностью, — сказала Нина серьезно.

— Ты меня не поняла. Профессия врача — очень трудная и ответственная.

— А мне ничего не давалось легко. Я знала это. Когда училась в первом классе, у меня почти одновременно умерли отец и мать. Учительница говорила, что если бы были врачи, их удалось бы спасти. Тогда я и решила…

— Нравится специальность?

— Знаешь, сколько слез было вначале, — со вздохом ответила Нина. — Я уж хотела уйти… Но как подумаешь о людях… Теперь меня другое волнует… Можно во многих случаях обойтись без хирургического вмешательства? Можно. Так надо найти способ!

Разговаривая, она машинально откусывала стебель травы и неожиданно увидела лицо Николая близко от себя.

Вдруг он порывисто обнял ее и поцеловал в губы. Вырываясь, она удар. ила его по щеке и гневно сказала:

— И ты… Такой же! — На глазах у нее появились слезы.

— Нина! Что ты! Зачем? — крикнул он. — Я же люблю тебя! Слышишь? Нина! Что же мне делать, если я люблю тебя?

* * *

Утро застало их на высокой горе.

Верхние края узкой тучки, застывшей над горизонтом, вспыхнули от ярких огненных лучей. С каждой минутой цвет их менялся. То они были темные, почти черные, то становились оранжевыми или отливали манящей голубизной. На долю секунды мелькнул зеленый свет, и вслед за этим над тучей появился край солнечного диска, и первые лучи, обнажив тонущие в утреннем сумраке дальние холмы, узкой полосой упали на свинцовую поверхность Камы.

— Смотри, Коля, смотри! Это же наше с тобой солнце, — сказала Нина. — Солнце нашего счастья. Слышишь, Коля? Запомним это на всю жизнь.

— Я все запомню. Глупо в наше время давать клятвы, но я скажу: пока солнце светит для меня, я не забуду, что у меня есть Нина. И что я люблю ее.

— Повтори, Коля. Еще раз повтори.

— Как хорошо, что мы встретились здесь.

— Если очень любишь, все равно встретились бы.

— Потеряли бы друг друга навсегда…

— Разыскал бы, если любишь по-настоящему… Но ты говоришь так, будто предстоит невесть какая разлука…

— Понимаешь, Нина, за тебя… За таких… Нельзя мне оставаться.

Нина не обратила внимания на его слова. Она смотрела на горизонт и думала об этом дне. Ведь еще вчера, уезжая на прогулку, она чувствовала, что сегодня он скажет ей то, чего она так ждала, и что сегодня начнется другая жизнь.

Да, она знала это, могла бы изменить ход событий, но… Тогда бы было больно тому, кто сейчас стоит рядом. Разве можно ему нанести такую рану, если вся его вина состоит в том, что он любит? А сама? Ведь и сама она этого ждала и шла навстречу.

В дом отдыха вернулись часа за три до подъема. Николай уговаривал подождать под старой липой, но Нина не согласилась.

— Поспим немного, а там целый день впереди, — сказала она.

Расстались в коридоре. Николай проводил Нину взглядом. Вот она, тихо постукивая высокими каблуками по деревянному полу, дошла до своей комнаты, остановилась и, встретившись с его восторженным взглядом, погрозила пальцем и тут же шаловливо поцеловала его. Николай кинулся к ней, но она торопливо юркнула в комнату.

Глава вторая

С утра над городом нависли тяжелые тучи. Поднялся прохладный влажный ветер, а под вечер хлынул дождь. Потом выглянуло солнце, улицы стали неузнаваемы: листья деревьев, обмытые ливнем, блестели, как обновленные; дома будто помолодели; воздух стал чище, прозрачнее.

Еще во время дождя у витрины местной газеты начали толпиться люди. Витрина висела низко, и читать сообщение могли одновременно лишь те, кто стоял совсем близко от нее. Но и те, что уже прочитали, не спешили уходить: вновь и вновь перечитывали они сообщение. Толпа росла. Одни старались пробиться к витрине, другие заглядывали через головы, но им ничего не удавалось прочитать, кроме заголовка: «Провокации японской военщины»…

Группа студентов-выпускников вышла из института.

— Что это? Что там такое? — спросил Сергей Заякин у человека, который боком выбирался из толпы.

— Японцы провокации устраивают в Монгольской Народной Республике, — мрачно ответил незнакомец. — Бои сильные идут. И наши тоже там…

— Наши войска?

— Ну да. Так и сказано: советские и монгольские войска.

— Не может быть!

— Прочитайте сами.

К студентам подошел декан факультета.

— Что это, Владимир Александрович? Война? — спросил Сергей. — Так, пожалуй, и госэкзамены не успеем сдать.

— А кому ты там нужен? — насмешливо и зло спросила Аня. — Чтобы под ногами у добрых людей путаться?

Сергей обиделся и торопливой скороговоркой выпалил:

— Воевать так воевать! Пиши в обоз на самую последнюю повозку! Там наверняка пригожусь!

— Вместо пугала? Смотри ты, как расхрабрился!

— Не знаю, что и сказать. Очередной шантаж, как на Хасане, или что-то посерьезнее? — Профессору хотелось прекратить неприятную перебранку. — Думаю, что начать войну они не посмеют. Теперь не девятьсот четвертый год. Японцы уже имели возможность в этом убедиться.

— Реакционная военщина никогда умом не отличалась, — заметил Геннадий Иванович.

— Так-то оно так, — неопределенно пробормотал кто-то и замолчал.

— Пошли в общежитие, — предложил Дедушкин. — В семь часов по радио будут последние известия.

По дороге Аня и Сергей отстали. После долгого молчания Сергей заговорил, будто размышляя сам с собой:

— Из-за этой проклятой близорукости я скоро окажусь никому не нужным человеком!

— Перестань! — оборвала Аня. — Городишь всякую чепуху, а потом разыгрываешь трагедии! Какой ты неуравновешенный, право. Раскричался, как петух на навозной куче!

— Аня!

— Как тебе не стыдно? — продолжала она наседать на Сергея. — Начал хвастаться перед Владимиром Александровичем.

— Я сказал то, что думал. В случае войны я не останусь в стороне.

— Ходишь мешок-мешком, а мечтаешь о военной службе!

— Так я же ничего такого не сказал…

— Глупо получилось! Очень глупо…

Но это уже было началом примирения. Вскоре они сидели на скамейке около общежития, укрывшись одним пиджаком.

* * *

Всего четверо суток оставалось Нине отдыхать. Она уже с грустью думала о том, что придется вернуться в опустевшее на лето общежитие. Другие уезжают домой, а ей некуда. Хоть бы найти на лето какую-нибудь работу…

На выходной день в дом отдыха из города приехали гости, а из соседних колхозов и с пристани пришла молодежь. Под вечер начались танцы.

Нина смотрела на танцующих. К ней уже подходили несколько парней и приглашали, но она отказалась — ждала Колю. Сегодня они вдвоем ходили в лес и только недавно вернулись. Он пошел переодеться, но как долго его нет! «Заснул, наверное, хороший мой», — подумала Нина и чуть не засмеялась. Мой! Странно. Она уже называет его своим…

Потом она начала сердиться. Его ждешь, потому что без него — все не так, а он опаздывает!

Подошел Федор. Он только что выкупался. Его волосы, черные как смоль, остриженные под бобрик, были мокрыми; не успела просохнуть и рубашка с короткими рукавами.

Еще издали он крикнул:

— Приглашаю на три вальса, Ниночка!

— Хорошо, — согласилась она, продолжая сердиться на Колю. Опаздывает — пусть подождет.

— Только чур! На три вальса.

— Согласна на пять!

— Ох и потанцуем, Ниночка!

Нина не понимала, почему Зина «не переваривает» Федора. Он же остроумный и по-своему красивый. Учился хорошо. Оставлен при институте. Значит, заслуживает этого. Чем же Федор не угодил Зине? Может, у Зины так начинается любовь? С ненависти? Говорят, и так бывает. Вот было бы славно! Сразу две пары: два друга и две подруги.

Николая она увидела неожиданно. Он сидел рядом с баянистом и улыбался им. Федор тоже заметил его. В перерыве между вальсами он умышленно вывел Нину на другую сторону площадки. Она не стала противиться: пусть Коля позлится. В следующий раз не будет опаздывать.

Николай подошел к ним, когда баянист снова заиграл.

— Потанцуем, Нина? — спросил он.

Федор отстранил его локтем и громко, чтобы слышали окружающие, сказал:

— Обождешь еще, молодой человек. Тут пока занято.

Николай неловко потупился и отошел в сторону, делая вид, будто ничего не случилось, но так неумело, что Нине стало жаль его.

Подошла сотрудница дома отдыха и что-то сказала Николаю. Не дослушав ее, он резко повернулся и широко зашагал к зданию дирекции.

— Молодой человек решил поревновать наедине, — сказал Федор. — Ничего, пусть привыкает. В жизни пригодится.

«В самом деле, почему, почему Николай ведет себя так глупо? — рассердилась Нина. — Ревнует? Пожалуйста!»

Николай быстро вернулся. Он был озабочен,

— Нина, мне нужно поговорить с тобой. И ты, Федя, мне нужен, — сказал он взволнованным голосом.

— Какие там разговоры! — отрезал Федор. — Вальс «Дунайские волны»! Прошу!

— Подождите! — почти крикнул Николай. Он добавил еще что-то, но Нина не расслышала. Теперь она танцевала назло ему.

— Ух, ревнивый черт! — шепнул Федор и засмеялся. Это не понравилось Нине, но она ответила:

— Глупости мальчишеские! Я сама знаю, с кем мне танцевать!

Николая она увидела вновь, когда тот шел к главному корпусу.

Ссора была замечена. Нина чувствовала на себе изучающие и любопытные взгляды: ведь их дружба ни для кого не была секретом.

Вскоре подбежала Зина.

— Дура! — шепнула она, вырывая Нину за руку из круга танцующих. — Что ты делаешь? Он же уезжает.

Это уже слишком. Нина никогда не думала, что Николай может быть таким капризным. Это ли не глупость? Приревновать, и к кому? К Феде! И еще уехать!

Не веря, что Николай может решиться на такой шаг, она все же пошла в главный корпус. Постучалась в комнату Николая, заглянула в красный уголок и библиотеку. Нашла она его у кастелянши. Стоя на коленях, он укладывал вещи в чемодан.

— Коля!

— А, это ты! — Николай откинул назад волосы и пристально посмотрел на нее. — Разве танцы кончились?

— Не глупи, пожалуйста, — попросила она тихо. — Не будь смешным.

— Я? Нисколько. Мне надо уехать. Только поэтому я беспокоил вас. Извини, пожалуйста. Помешал.

— Коля!

— Пожалуй, это даже к лучшему. Дороги, видишь, разные.

— Глупый ты, вот что!

— Разве? Спасибо за откровенность. Буду знать.

Он встал, взял пальто, чемодан и глубоко вздохнул. По лицу его пробежали глубокие тени. Помолчав немного, он подошел к ней.

— Нина, я уезжаю, — начал он тише. — Прошу тебя…

— Скатертью дорога.

— Выслушай, пожалуйста…

— Я же сказала: скатертью дорога, — ответила она, как бы не замечая протянутой руки.

— Ну, прощай, если так.

Он постоял немного, потом, резко повернувшись, выбежал из корпуса.

Нина вышла вслед, Николай был уже далеко. Навстречу ему бежали двое сотрудников из дома отдыха и передали какие-то бумаги.

Из-за поворота дороги вывернула полуторка и остановилась. Николай забросил чемодан в кузов и, став ногой на колесо, перемахнул через борт. Машина тронулась. На мгновение Нина увидела его лицо, его печальный и грустный взгляд.

— Коля! Подожди! — вырвалось у нее. Машина, оставив сизый дымок, умчалась.

Вечером перед отбоем в комнату девушек постучал Федор. В руке его была бумажка.

— Удружил этот друг, черт бы его побрал! Полюбуйтесь! — И он бросил на стол бумажку.

Это была телеграмма на имя Николая. «Приезжайте институт девять утра вас вызывает директор», — прочитала Зина.

— На обороте прочитай, — сказал Федор, поглядывая на Нину. Она сидела на койке с опухшими глазами.

«Дружище, — читала Зина, — время пришло, и меня зовут. Желаю счастья.

Р. 3. Да объясни, почему до сих пор я молчал об этом. Не хотел, чтобы обо мне говорили: «Пустая бочка громче гремит». Напишу, если буду жив. Николай».

— Что это? О чем он? — не поняла Нина.

— Коля давно подал заявление в военкомат с просьбой отправить в действующую армию в Монголию. Ответа не было, а сегодня…

— О, господи! — вырвалось у Нины. — Он так просил его выслушать…

— Четыре года прожили вместе, — возмутился Федор, — а не захотел даже попрощаться по-человечески!

— Он же два раза подходил к вам, меня посылал, — резко заметила Зина, враждебно взглянув на Нину. — А вам не до него было. На нервах решили поиграть! Радовались, что он за вами по площадке бегает!

— Да брось ты разыгрывать трагедию! — перебил ее Федор. — Если бы умел ценить…

— На коленях должен был стоять перед вами? Мало вам того, что люди над ним смеялись?

— Ну и язык у тебя… — огрызнулся Федор и хлопнул дверью.

В комнате стало тихо. Зина взяла полотенце и вышла. Когда она вернулась из умывальной, Нина плакала навзрыд, уронив голову на подушку.

Часы в коридоре пробили двенадцать. Стрелки отсчитывали уже минуты и часы нового дня.

* * *

В дни подготовки к госэкзаменам выпускники занимались с утра до поздней ночи. Они сидели в круглой аудитории рядом с лаборантской, закрыв на замок дверь в коридор. Напрасно звонил звонок, призывая на перерывы: никто не обращал на него внимания.

В аудитории было жарко: в большие окна, обращенные на юг, потоком лились солнечные лучи.

Зная, что никто из посторонних в аудиторию не зайдет, сидели по-домашнему, сняв галстуки, расстегнув воротники. У многих были засучены рукава. Федя Токмарев, только вчера вернувшийся из дома отдыха, сидел в одной майке. Он с трудом переносил жару и часто менял место в поисках такого уголка, куда не попадали бы жгучие лучи солнца. Даже классной доской загораживался.

Во второй половине дня, когда жара стала особенно невыносимой, через лаборантскую бесшумно зашел декан.

Студенты встали.

— Не изжарились вы тут? — улыбнулся профессор, разглядывая студентов через пенсне. — Как дела? Успеете повторить все, что нужно?

— Постараемся, — весело ответил за всех Геннадий Иванович.

— Когда вы отдыхаете? Остается на это время?

— Сейчас не до этого. Потом уж — после экзаменов отдохнем.

— Я уже часа два в лаборантской. Ни звука. Думаю, дай взгляну. Может, ушли?

Студенты оживились. Только Катя Ванеева смущенно старалась спрятаться за спины Сергея и Ани. Федор Токмарев, заметив это, толкнул локтем Аню и показал глазами: заведем, что ли?

Едва скрылась седая голова декана, Федор начал:

— Черт знает что такое!

— Ты что? С чего это?

— Вы только подумайте, какие могут быть чудеса на свете! До чего дожили! — продолжал возмущаться Федор.

— Да о чем ты? — спросил Сергей, не понимая в чем дело.

— Вы ничего не замечаете? — удивился Федор и подмигнул Дедушкину, что означало: «Поддержи!»

— Дела, дела, — буркнул Геннадий Иванович, будто полностью согласен с Федором.

— Вы что, не видите, что ли, что творится с Катей? Она же влюблена в нашего декана! Может быть, даже неудачно объяснялась. Как увидела его, так и зарделась как маков цвет!

— Недалекий же ты человек, Федя! — подзадоривала Аня. — Главного-то ты не заметил.

— Чего это? — насторожился Федор.

— Ты разве не допускаешь такой мысли, что декан мог застать Катю, когда она целовалась? — задал наводящий вопрос Дедушкин.

— С ке-ем? — завопил Федор, швырнув книгу на стол. — Я его… С кем она целовалась?

— С Колей Сноповым, — сказал Дедушкин.

— И вовсе я не целовалась! — оправдывалась Катя. — У меня тогда разболелась голова, я наклонилась на стол вот на этом же месте и не помню как задремала. Рядом со мной был Коля. Он тоже уснул… А эти говорят, что он обнимал меня. Декан будто зашел, посмотрел и покачал головой… Разбудили бы хоть…

— Катя, ты меня предала! Предала! — укоризненно покачал головой Федор. — А Колька тоже хорош. Опять раньше меня поцеловал девушку, которую я люблю…

— И часто случается, что он опережает тебя с поцелуями? — ехидно спросил Геннадий Иванович.

Теперь Федор попал под обстрел товарищей.

После легкой перепалки часа два работали без перерыва. Лишь иногда шелест бумаги да стук пера по дну чернильницы нарушали тишину. Наконец Федор не выдержал.

— Хватит! Перерыв! — сказал он, захлопывая книгу. — А-а! Это тебе не в доме отдыха прохлаждаться, — насмешливо бросила ему Аня, хотя была рада передышке.

— Кто за мороженым? — звонко спросила Катя. — Конечно, ребята, — ответила Аня.

— А деньги у вас есть? — лениво спросил Федор.. — Деньги? — презрительно фыркнула Катя. — Разве воспитанный молодой человек будет с девушками говорить о деньгах? Его долг купить…

— Ну и дурак будет!

— Что? — с притворным ужасом спросила Аня. — Молодой человек, угощающий девушку, — дурак?

— Что же в нем умного? Равноправие? Равноправие. А как до денег дошло — долой равноправие? Нет уж, хватит! Привыкли жить за счет нашего брата. Теперь и девушкам надо раскошеливаться!

— Ха! Была нужда угощать такого лоботряса! Болтовня эта могла бы продолжаться без конца, но девушки сунули в руки Федору графин и вытолкнули за дверь, наказав: без морса не возвращаться. За мороженым отправился Сергей.

— Красноармейцы идут! — вдруг крикнула Аня, подбегая к окну.

Мимо института по направлению к вокзалу проходила воинская часть. Одежда на бойцах была новая, еще не успевшая обмяться.

— Не кадровые, — разочарованно заметила Катя. — Шаг не тот.

— Они же походным шагом идут, — пояснила Аня.

— Эх вы, девушки! — упрекнул их Геннадий Иванович. — Вам бы, четкий шаг, красивый стан да громкую песню. А вы подумали, сколько каждый из них несет? Вещмешок, противогаз, винтовка, лопата. Все это килограммов тридцать шесть будет. А вы — шаг…

— В такую жару, да с такой ношей… Тяжело, — согласилась Катя.

— Жалей, Катя, жалей, определенно нажалеешь себе жениха, — поддразнил Федор. Он стоял за девушками, держа в руках графин с морсом и стакан.

— Тебе бы, толстяку, самому так.

— Мое от меня не уйдет. В случае войны призовут и отправят. А куда вас девать, девушки? Замуж не за кого будет отдавать. Старыми девами оставить? Кошек много разведете. — Федор поставил стакан на стол и озабоченно почесал затылок. — Дела-а. На фронт таких, как Катя, не отправишь. Она там будет стрелять глазками, до по своим…

Рассуждения Федора прервал возглас Дедушкина:

— Катя! Иди сюда. Вон жених твой идет.

Катя сразу вступила в игру: так уж повелось, что ее всегда дразнили военными, в которых она будто бы постоянно влюблялась.

— Где? — закричала она, подбегая к окну. — Где мой жених?

Военный, о котором говорил Дедушкин, издали смотрел на окна третьего этажа. Поравнявшись с углом института, он взмахнул рукой.

— Воздушный поцелуй тебе, Катя, — пояснил Федор. — Слепцы дикошарые! — крикнула Катя. — Это же Коля! Снопов!

Она спрыгнула со стула и побежала. Остальные — за ней.

Когда выбежали на улицу, колонна красноармейцев почему-то остановилась. Николай стоял у самого тротуара.

— Здравствуй, товарищ красноармеец, — приветствовал его Дедушкин.

— Здорово, ребята!

— Ой, какой он стал! — не удержалась от. восхищения Катя.

— Какой, Катя? — спросил Николай, широко улыбаясь.

— Суровый какой-то. Серьезный.

— Ошибаешься, Катя. Такой же, — ответил он и повернулся к Федору. — Я думал, ты еще отдыхаешь. Почему так рано?

— Да так, — потупился Федор. — Приехал за тобой, но уже не застал…

Вдоль колонны прошел лейтенант и на ходу подал команду:

— Внимание! На ре-мень!

При первых словах команды улыбка исчезла с лица Николая. Теперь он смотрел вперед — вдоль колонны. Команду он выполнил четко.

— Шагом… арш!

Колонна двинулась. Студенты некоторое время шли рядом с Николаем, а потом, распрощавшись, отстали. Дальше всех провожал Федор.

— Напрасно ты, Коля, так уехал, — сказал он несмело, шагая по мостовой.

— Так нужно было, — ответил Николай, глядя мимо Федора на мостовую.

— Не хотел я вставать на твоем пути. Получилось без всякого умысла. Прошу тебя, не обижайся.

— К чему это ты говоришь?.

— Но я… Я люблю ее, Коля, — тихо сказал Федор. Убедившись, что никто его не слушает и не оглядывается, он продолжал: — Говорю тебе честно. От тебя я не могу скрывать. Тем более, когда ты…

— Я знал это, — также тихо ответил Николай, дружески взглянув на него. — Знал… Ты честный человек.

Несколько шагов прошли молча.

— Что ей передать? — спросил Федор.

— Передай, что… желаю ей настоящего счастья.

— Только и всего?

— Что же еще я могу передать?

Федор порылся в кармане, вытащил авторучку и предложил:

— Возьми на память хоть это… Желаю счастливо вернуться.

— До свидания. Увидимся когда-нибудь. За ручку спасибо.

Федор пожал ему локоть и отошел на тротуар. Колонна свернула к вокзалу.

Федор еще долго смотрел вслед. Вот и разъехались в разные стороны. Годами жили вместе, каждую буханку хлеба делили, а под конец стали чужими. Примирения не получилось. Но разве он, Федор, виноват в том, что тоже любит Нину?

Товарищей он догнал около института.

— Как тебе, Катя, понравился лейтенант? — спросил он, чтобы как-то отвлечься от невеселых мыслей.

— Не тебе чета, — отрезала Катя.

В аудитории молча приступили к занятиям. Федор долго не мог сосредоточиться.

— Вот один уже и ушел от нас, — сказал наконец Дедушкин.

— Учился без шума и без шума ушел, — добавил Сергей.

— А вернется, никого из нас здесь не будет, — сказала со вздохом Аня.

* * *

Стрелковый полк, с гражданской войны бессменно стоявший в городе, утром получил приказ: к вечеру погрузиться в вагоны.

Командир батареи семидесятишестимиллиметровых полковых орудий капитан Гусев за два часа до отправки на вокзал отпросился у заместителя командира полка майора Шилова и вышел из военного городка.

Часы показывали половину четвертого. Было жарко и душно. Расстегнув ворот гимнастерки, капитан широким, твердым шагом кадрового командира пошел по обочине дороги.

Он не замечал ни высоких прямых сосен, ни смолистого запаха, которым всегда восхищался, как уроженец степных районов, полюбивший лесной край.

Мысли его вертелись вокруг последних событий в полку. По тому, как выполнялся приказ, он понимал, что это не обычная поездка в лагеря. Правда, многое напоминало прежнюю: суетню, неизбежную спутницу смены квартир, но в то же время что-то было не так. Уже одно то, что командование, объявив тревогу, как будто позабыло об этом, возложив всю подготовку к отъезду на командиров подразделений, говорило о многом. Не было сегодня ни одного проверяющего, а ведь обычно они с блокнотами в руках следили чуть не за каждым шагом командиров рот, батальонов и батарей. Все это настораживало.

Капитан не боялся войны. Сам он считал себя готовым к ней. Беспокоило другое: сумеет ли он быть в бою осмотрительным, распорядительным, сумеет ли вовремя принимать правильные и точные решения? Бой ведь не тактическое учение.

Шагая сейчас по узкой тропинке, вьющейся по обочине дороги, Гусев думал о батарее, о подготовке ее к бою, о ведрах для лошадей, о башмаках для закрепления орудий на платформе…

Дома командного состава вплотную примыкали к городу. У крайнего домика на скамейке сидело несколько женщин. Еще издали капитан заметил среди них Наташу и Светлану. «Трудно им будет без меня», — подумал он и упрекнул себя за то, что за весь день, занятый делами, ни разу не вспомнил о семье.

— Света! — крикнул он. — Света!

Светлана бросила маленькую лопаточку, которой копалась в песке, и побежала к отцу, быстро перебирая ножками.

Наташа поднялась ему навстречу. По ее взгляду капитан понял, что она знает все. Ему хотелось привлечь ее к себе, посмотреть в глаза и сказать «Я вернусь», но он знал, что этого делать нельзя, потому что ей будет еще тяжелее.

— Я уже потеряла всякую надежду увидеть тебя, — сказала она. — Другие успели побывать по нескольку раз, а ты даже не позвонил…

— Работы много было, Наташа, — ответил он, пропуская ее в комнату.

— Скоро? — спросила она. — Пообедать успеешь?

— Успею.

— У меня все приготовлено. Я быстро соберу.

— Папа, ты надолго уезжаешь? — спросила Светлана, когда мать ушла на кухню.

Капитан вдруг увидел в глазах дочери недетскую тревогу.

— А что? — шепотом спросил он. — Может быть, ты огорчила маму?

— Мама плачет…

— Ай-я-яй, большая, а плачет. А папа… уедет и приедет. Разве папа первый раз уезжает?

— Я говорила ей.

— А ты слушайся и люби ее, — сказал Гусев и подумал: «Что это я? Завещание; что ли? Нет, не надо».

— О чем вы там шепчетесь? Что за тайны у вас появились? — раздался Наташин голос. Она стояла в дверях кухни с тарелками в руках. Глаза у нее были красные.

Уже через час, проезжая по городу, Гусев с нежностью думал о жене: в это трудное время она мужественно держалась до последней минуты.

* * *

Новый командир полка, пожилой худощавый майор, прибыл в часть после объявления тревоги. Днем он заперся с комиссаром и больше двух часов беседовал с ним, потом вместе с начальником артиллерии ходил по подразделениям, ни во что не вмешивался, не отдавал никаких распоряжений и даже запретил сообщить о себе командирам подразделений, чем немало удивил сопровождавших его начальников.

— Успеем, познакомимся, — отвечал он на недоуменные взгляды. — Времени хватит. Посмотрю пока со стороны.

Позже, когда полк двинулся на вокзал, он исчез и появился вместе с начальником связи лишь во время погрузки в вагоны.

Проходя вдоль эшелона, в вагонах которого были пока только дневальные, майор вдруг остановился и кивком головы показал начальнику связи в сторону открытых платформ, на которые артиллеристы по бревнам затаскивали орудия. Начальник связи сначала не понял, что так заинтересовало командира полка. Может быть, артиллеристы что-то делали неправильно? Но, кажется, командир батареи капитан Гусев не такой человек. Недаром в полку среди командного состава прозвали его «Семь раз отмерь».

— Не туда смотрите! Под вагоны глядите.

По шпалам под вагонами пробирался красноармеец. У середины состава он вылез и, хромая на левую ногу, добрался до вагона, в котором должны были разместиться артиллеристы. Осмотревшись кругом, он торопливо юркнул в полуоткрытые двери.

Майор движением головы приказал:

— Пойдемте.

С ловкостью юноши командир полка поднялся в вагон. Красноармейца там не было. Майор заглянул под нары и по-молодому звонко крикнул:

— Эй, кто там?

— Молчи! — послышался из-под нар сдавленный шепот.

— А что такое?

— Не выдавай, друг. Узнает капитан — выгонит.

— За что?

— Ящик со снарядами уронили мне на ногу.

— Тогда надо в санчасть. Есть, наверное, где-нибудь поблизости.

— Иди ты… — из-под нары вылетело крепкое слово. — Люди едут…

— Нога-то болит?

— Какое тебе дело до этого? Поболит и пройдет.

— Зайцем все равно далеко не уедешь.

— Дурак ты, я вижу. Как тронемся — вылезу. Дорогой не высадят.

Начальник связи не выдержал и прыснул. Майор укоризненно посмотрел на него и покачал головой, но было уже поздно. Красноармеец заподозрил неладное и замолчал. Потом из-под нар показалась голова со сдвинутой на затылок пилоткой.

— Простите, пожалуйста, — сказал красноармеец, вставая на ноги. — Думал — дневальный.

— Не знал — значит, не виноват. Давно в армии?

— Два дня.

— То-то и видно. Пехотинец, а залез в вагон артиллеристов.

— Нет, я правильно. Нас несколько человек из третьей роты послали на помощь к артиллеристам. В пути будем им помогать.

— Как фамилия?

— Куклин, — и, спохватившись, что в армии так не отвечают, поспешно исправился: — Красноармеец Куклин.

— Ты очень боишься командира батареи?

— Капитана? Он мне приказал идти в санчасть, а я не пошел.

— Значит, не выполнил приказания? Знаешь, что полагается за это в армии?

Командир полка, начав разговор на ты, не изменил тона. Он говорил спокойным голосом бывалого вояки. Начальник связи слышал уже от кого-то, что майор был в Испании,

— Ничего мне не будет.

— А все-таки?

— Судят, — выпалил красноармеец и торопливо заговорил, боясь, что его остановят, не дадут высказаться: — Но я, товарищ майор, не хочу быть последним человеком! Не хочу остаться! Воевать же едем…

— Как же ты будешь воевать? — перебил майор. — Там надо будет бегать, а у тебя нога…

— Пройдет! Вначале было больно, а теперь ничего. К утру и следа не останется. Разрешите, товарищ майор?

— Я не имею права отменять приказание вашего капитана.

— Вы не отменяйте. Вы… Вы просто не видели меня…

Майор улыбнулся. Этот красноармеец с лукавыми глазами и смуглым красивым лицом определенно нравился ему.

— Мне уже пятый десяток, а ты меня толкаешь на такой поступок.

— Не виноват же я…

— Давай-ка лучше ногу посмотрим.

Командир полка заставил бойца разуться. Никаких признаков перелома не было. Пальцы двигались свободно.

— Ну, поедешь, если уж так хочешь…

* * *

В назначенный, срок все было готово. Воинская часть, ставшая эшелоном, двинулась. Капитан Гусев еще раз оглядел платформу и на ходу прыгнул в вагон.

— Смирно! — командовал старшина батареи Казаков и доложил: —Товарищ капитан! Материальная часть погружена согласно вашему приказанию. Люди все на месте, за исключением Куклина.

Капитан поморщился. Все же не обошлось без неприятностей: опрокинули ящик со снарядами.

— Не узнали, что у него с ногой?

— Не знаю, товарищ капитан. Я два раза наведывался в санчасть, но он туда не приходил…

— Старшина! Почему не доложили вовремя?

— Нога ничего, товарищ капитан, — раздался голос из-под нар. — Разрешите выйти? Тут не очень уютно.

Почти у самых ног капитана показалась голова Куклина.

— Вы почему здесь? Почему не ушли в санчасть?

— А что мне там делать? Нога у меня совсем в порядке. — Куклин встал по стойке «смирно». — Зачем мне отставать от своих?

— Подождите, — удивился капитан неожиданному ответу. — Вы в батарее-то всего несколько часов, а уже всех артиллеристов к своим причислили.

Капитан собирался распечь этого новичка, а заодно и старшину, но красноармеец был так добродушно лукав, что рассердиться на него по-настоящему Гусев не мог.

— Ладно, там решим, как быть с тобой, — сказал он и, скомандовав: «Вольно! Садись!», сам сел на нижние нары.

— Ох и дал бы я тебе «своих» за такие проделки, — проворчал старшина, косясь на командира батареи. — Позабыл бы всех «своих» и «наших». Счастье твое, что новичок. Мало каши ел…

Капитан отдыхал. Теперь, когда батарея погружена в вагоны и все на месте, нечего уже суетиться и беспокоить людей. Опытным глазом командира он видел, что бойцы разместились удобно и уютно, а материальная часть — надежно.

Иному неискушенному человеку кажется, что в армии все просто: приказал, подал команду — и все будет в порядке.

Ошибочное мнение. Быть командиром—это не только подать команду громовым голосом. Командовать — это уметь в любых условиях организовать согласованные действия десятков и сотен людей, уметь распознавать и изучать людей, находить в них хорошие черты. Бойцу Макаренко нельзя поручать командирскую лошадь. Он мал ростом, а лошадь капризная, и ему, не очень сильному человеку, трудно справиться с ней. Зато его можно послать к любому командиру. Он пойдет хоть к самому наркому, доложит, выслушает, повторит приказание из слова в слово, да еще с такой лихостью, что залюбуешься. Нельзя посылать к большому начальнику красноармейца Алексеева. Высокий и грузный, он стушуется перед ним и не сумеет выполнить приказ. Но поручи ему что-нибудь другое — сделает так, что лучше и не надо. Худощавый красноармеец Журба из Харькова всегда уравновешенный и спокойный, любит красоту и порядок. Если ему приказали закрепить колеса орудий на платформе, можно не сомневаться: он все продумает, и не только, как закрепить, но и как лучше потом выгрузить.

На первой остановке капитан пересел в пассажирский вагон в голове эшелона. В купе, где было его место с командирами взводов батареи, кроме лейтенанта Лаченко, находился худощавый немолодой майор. Полагая, что это один из штабников, зашедший сюда от безделья, капитан спросил его:

— Вы не будете, товарищ майор, против, если я прилягу?

— Пожалуйста.

Укладывая шинель на верхнюю полку, Гусев по привычке спросил самого себя вслух:

— Кажется, все в порядке? Ничего не забыто, не упущено?

Произнес он это тихо, но майор услышал.

— У вас все предусмотрено, товарищ капитан. А Куклин ваш — молодец. Из таких людей выходят толковые командиры. Правда, в нем пока много наивности, но это пройдет. Парень с душой. — Майор помолчал и добавил — Да, хорошие люди прибывают.

Капитан повернулся: этот майор знал все, что происходит в батарее, и очень смело судит о действиях ее командира.

— Простите, с кем я имею честь разговаривать?

— Я назначен к вам командиром полка.

* * *

Еще не взошло солнце, а в летней мастерской колхозного пчеловода Василия Ефимовича Снопова уже слышался стук молотка, шуршал рубанок и изредка поскрипывал расшатанный верстак. Тихо насвистывая солдатскую песню, старик мастерил ульи. Время от времени, оставив работу, Василий Ефимович озабоченно посматривал на алые полоски неба на востоке, прислушивался к пению птиц, к шороху листьев. Он старался определить, какая будет сегодня погода. А как же иначе? Ведь вся работа его огромной армии маленьких тружеников зависела от нее. В холод пчелы не летают, в жару, когда зной высушит цветы, невозможен медосбор, а в ветер — трудно возвращаться домой с тяжелой ношей и многие гибнут в пути.

Сегодня день обещал быть жарким. Но роса обильная — солнце не сразу ее высушит, а к вечеру на низких местах тоже может быть небольшой медосбор.

Прилаживая леток, Василий Ефимович вдруг вспомнил, что сегодня исполнилось девять лет с тех пор, как колхозники поставили его пчеловодом. Уж девять лет он ни на один день не покидал пасеку.

Колхоз организовали в декабре 1929 года после бурных споров, бестолковой суетни и острых переживаний.

Трудное было время. Страшно было крестьянину переступать порог новой жизни, боязно отказаться от всего, что известно и привычно с детства, что перешло от дедов и прадедов.

Много было передумано и пережито в ту суровую зиму. Какова-то она будет, новая жизнь? У кого не сжималось сердце при взгляде на коня-кормильца? Не раз, может быть, стоял мужик, ухватившись за гриву сивки, погруженный в тревожные мысли. Конь, казалось, понимал своего хозяина и, глядя на него большими умными глазами, тяжело вздыхал.

Пройдешь, бывало, ночью по селу — темно в окнах, лишь где-то в глубине избы вспыхнет и медленно затухнет тусклый огонь цигарки. Тянет мужик-хозяин горький на вкус табак-самосад, пока не сгорит замусленная газетная бумажка и не обожжет пожелтевшие грубые пальцы. Тогда протянется огненная дуга к шестку, рассыплется искрами перед заслонкой. Пройдет немного времени, и опять вспыхнет спичка, прижигающая цигарку.

Написал заявление в колхоз и Василий Ефимович, но не сразу решился отнести его в партийную ячейку. Больше недели с тревогой и даже со страхом поглядывал он в передний угол избы на божницу, где за засиженной мухами иконой лежала страничка из ученической тетради в косую линейку, на которой было написано заявление.

Но люди шли в колхоз. А на миру, говорят, и смерть красна. С облегчением на душе уснул он в ту ночь, когда вернулся из партийной ячейки.

Всего сорок два хозяйства записались тогда в колхоз. И назвали его новым, родившимся в те годы словом «Ударник».

Не остались в стороне от колхоза и зажиточные семьи Пастуховых. Но, странное дело, когда стали обобществлять скот и инвентарь, они оказались беднее бедных. До организации колхозов у каждого из них было по три-четыре лошади, а когда собрание решило обобществить часть личного скота и свести его на общий двор, то у них не оказалось ни одной лишней коровы и только по одной худенькой лошаденке: лошади были заранее проданы организациям, овцы и коровы забиты.

Никто тогда не сказал против Пастуховых ни одного слова. Зачем кричать? Человек пользуется своим добром, и пусть.

Согрешил в тот год против своей совести и Василий Ефимович. Скрыл от колхоза двухлетнюю свинью: не записал, когда регистрировали весь скот. Больше пяти недель тайно откармливал ее и решил зарезать накануне масленицы. Но, видно, тому, кто не бывал вором, никогда не воровать. На помощь Василий Ефимович позвал Егора Антоновича, соседа по дальним полям. Зажали они тогда в хлеву ожиревшую свинью, и Василий Ефимович, изловчившись, ударил ее по лбу обухом колуна: решили сначала оглушить, чтобы предсмертным криком не выдала тайного дела. Свалилась десятипудовая туша на свежую солому. Егор Антонович проворно оседлал ее и запустил длинный нож под сердце. Брызнула кровь. В это время, чтобы было понадежнее, Василий Ефимович еще раз ударил свинью обухом. Может быть, он слишком волновался, но удар пришелся по переносице. Свинья вздрогнула и вдруг разразилась таким душераздирающим криком, что, казалось, его должны были услышать в самом районном центре. Егор Антонович в один миг слетел с нее и ударился головой о загородку. Разъяренная скотина сбила с ног Василия Ефимовича и с визгом выбежала во двор, а оттуда на улицу.

Проклятая! Она бежала к центру села. По дороге за ней по снегу тянулся кровавый след. А тут навстречу — председатель сельсовета и партиец-двадцатипятитысячник…

Долго смеялось село над Василием Ефимовичем, а парни еще присказку придумали, будто свинья прибежала к сельсовету и кричала: «Спасите, режут!»

Странные дела тогда начались в колхозе. Газеты писали о бедняке и середняке, а все должности, начиная с председателя и кончая бригадирами, оказались заняты родственниками Пастуховых.

Поразмыслив, Василий Ефимович решил, что так-то, пожалуй, и лучше будет: они грамотные люди, газеты получают, знают законы, и у них больше связей в районе и в городе. Без этого, как ни крутись, а туго придется с большим хозяйством. А Пастуховы все могут. Вон у Никиты до германской войны было десять работников, а в летнее время и до двадцати набиралось. Поставь хозяином какого-нибудь бобыля — все развалит.

Между тем свели на общий двор лошадей, свезли инвентарь. Ничего не было жаль Василию Ефимовичу, а вот лошадь — как от сердца оторвал. Уж слишком долго пришлось жить без нее. Только четыре года назад впервые выехал на базар на своем коне как хозяин.

Начались полевые работы. Много было желания, азарта и бестолочи. Работали с подъемом, но на каждый клин заезжали всем колхозом — сорок и больше пахарей друг за другом. Остановился один из-за неполадки с плугом — все стоят. Каждый норовил работать на принадлежавшей ему раньше лошади и называл ее по-прежнему своей. Многие приносили в поле лишний каравай хлеба, чтобы подкормить сивку.

Во время полевых работ и начались для Василия Ефимовича большие неприятности. Дело было в середине июня. Еще до солнышка Василий Ефимович выехал в поле вместе со своей бригадой. Приехали к клеверищу, от которого начинался паровой клин. Василий Ефимович перепряг лошадь в плуг и, дожидаясь остальных, закурил. Кони тянулись к молодому густому клеверу.

В это время верхом на жеребце подъехал бригадир Лунев, тесть председателя.

— Что топчетесь? Заезжай! — показал он широким жестом на клеверище.

— Что-о? — удивился Василий Ефимович. — Где это видано, чтобы такое клеверное поле распахивать? Сейчас уже выше четверти… Я думал…

— Ты думал, — передразнил бригадир. — Не твоего ума тут дело.

— А зимой скот чем будем кормить?

— Эх, колхоз, колхоз! — с издевкой проговорил Лунев. — Ему говорят пахать, а он рассусоливает: делать, не делать? Какое твое собачье дело? Соломой будем кормить! Тебя-то никто не спросит.

— Да ты, Демид, посмотри, клевер какой! Ковер ведь, ковер. Да тут и пахать невозможно.

— Трудодни запишем, — сказал Лунев примирительно, наклоняясь с седла, чтобы прикурить от цигарки Василия Ефимовича. — Поле-то не твое? Чего тебе его жалеть? Заезжай!

— Руки не поднимутся.

— Заставим! — угрожающе крикнул Лунев.

— Врешь! Сорок десятин самолучшего клевера хочешь погубить? Не выйдет! И на вас управу найдем!

Василий Ефимович перепряг лошадь и, не глядя ни на кого, уехал с поля. На душе было муторно. Он знал, что прав, но кому расскажешь об этом, где найдешь управу на распоясавшееся колхозное начальство? А вдруг это такое указание от верхней власти?

Около села его догнали остальные пахари. Распустил ли их бригадир или сами они уехали, не спросил.

В тот же день он узнал, что правление колхоза постановило отдать его под суд за срыв работы и вредительство. Говорили, что клеверище решено распахать в честь районной партийной конференции, как встречный план…

Никогда Василий Ефимович не был в таком смятении, как в эти дни… От роду не бывал он в судах даже свидетелем, а тут — на тебе…

Наутро его не допустили до работы. С минуты на минуту он ждал милиционера. После обеда, набравшись храбрости, пошел в партийную ячейку — к тому самому двадцатипятитысячнику, которого очень боялся после проклятого случая со свиньей.

В сельсовете секретаря не оказалось. Нужда, говорят, научит калачи есть. Решился пойти прямо на квартиру. Против ожидания секретарь встретил его приветливо. Как раз внесли самовар, и секретарь почти силой усадил Василия Ефимовича за стол, на котором, кроме молока, сахара и хлеба, ничего не было. А Василий Ефимович думал, что у таких людей всего полно. Да и квартира была убогая для человека, присланного из Ленинграда: маленькая комната-боковушка, железная койка, тюфяк, набитый соломой, да поношенное байковое одеяло — вот и все. Зато книг было много. Они лежали на этажерке, на подоконнике и даже на полу. Некоторые были раскрыты.

«Вот это человек, — подумал Василий Ефимович. — Другой бы на его месте в сыр-масле катался. Только намекни — в один день столько натащат, что в пять лет не съесть».

Секретарь долго расспрашивал о колхозе, но Василий Ефимович отвечал уклончиво: не хотелось говорить плохо о людях, хотя они и решили отдать его под суд.

— Тогда на собрании придется поговорить, — сказал секретарь, провожая его, и вдруг спросил: — Как вы думаете, не поздно теперь сеять в этих краях?

— Поздно уже. На березе лист окреп.

Собрание было очень многолюдным. Первым разбиралось дело Василия Ефимовича. Докладывал председатель колхоза Ванька Пастухов. Василия Ефимовича обвиняли в срыве встречного плана в честь партийной конференции и в организации саботажа.

— Да что теперь вырастет? Полынь да лебеда!

— Какой прок будет партийной конференции от такой чести?

— Время сеять давно ушло. А если надо, без клеверища земли хватит, — раздавались голоса.

Сторонники Пастуховых кричали иное:

— Что у нас: колхоз или шарашкина контора? Раз сказано — паши!

— Выключить и отдать под суд! Будет тут каждый дисциплину нарушать — что у нас выйдет?

— Наказать подкулачника!

Никто в те годы не брал слова, чтобы высказать обстоятельно свои мысли. Решали хлесткими выкриками, горлом.

Собрание разделилось на две части.

— Чего там! Раз мы колхозники, значит, люди государственные! Государство корма найдет! У него закрома не с наши! Все теперь делается по плану! — кричали одни.

— Нельзя портить клеверище! У нас и так небогато с сенокосами! Зимой-то чем будем кормить скотину? — отвечали другие.

Решение правления отменили. Правленцы не посмели настоять на своем — исключить Василия Ефимовича. Боялись, что их самих обвинят во вредительстве. Но злобу затаили. И скоро все это почувствовали.

Через несколько дней снова было собрание. В тот год их было особенно много. Сидели с вечера до рассвета. Иные успевали тут же и выспаться. Идет, бывало, шумное собрание, а где-нибудь на полу у порога спят-похрапывают несколько человек.

На этот раз решали вопрос о пасеке. Вновь организованная пасека погибала.

— Почему пропадают пчелы? — напористо спрашивали колхозники председателя.

— Собрали со всех крестьян — вот и гибнут, — отвечал пчеловод Никиша Пастухов. — У некоторых они были заражены гнилой болезнью, если хочешь знать. Небось, каждый что похуже в колхоз отдал.

— Это ты похуже отдал, а другие — самолучшие ульи!

— А куда делись мед и сахар, что выдали на подкормку?

— То еще весной скормили…

— Тем, у кого крыльев нету?

— Трутней много стало вокруг пасеки!

— То-то туда и председатель и все правленцы повадились! Кто каждый день пьяный ходит? На брагу мед и сахар перевели!

За столом сидел секретарь партийной ячейки и, казалось, ничто его не интересовало. Все знали, что ему нельзя говорить: болеет горлом. Но его присутствие подбадривало людей. При нем колхозники не боялись говорить без стеснения обо всех правленцах, да и те действовали не так нахально.

Сквозь махорочный дым в президиум летели гневные и злые слова:

— Понасажали на нашу голову!

— Снять воров!

— Кого поставишь пчеловодом? Не тебя ли?

— Он шмеля от пчелы не отличит!

— У Никишки две пасеки было!

— Он с малолетства привычный!

— Ворует он!

— А ты видел? Не пойман — не вор!

— Василия Ефимовича поставить надо на пасеку! Он капли чужого не возьмет!

— Мух у него много было раньше во дворе на навозе!

Собрание затянулось. Не хотелось правленцам ставить пчеловодом чужого человека.

Секретарь ячейки под утро закашлялся и пошел к выходу. Пробираясь среди людей, сидящих на полу, он незаметно задел за плечо Василия Ефимовича, приглашая выйти за ним. Чтобы не привлечь внимание, Василий Ефимович выждал несколько и потом уже вышел на крыльцо. На нижней ступеньке надрывно кашлял секретарь.

— Молоко вам горячее надо, — с состраданием сказал Василий Ефимович. — Хоть бы к моей старухе наведывались.

— Теперь уж ничего не поможет, — с трудом выговорил секретарь, утирая вспотевшее лицо. — Это у меня с гражданской войны. Вешали меня тогда белые.

— Нет, не поздно! — горячо возразил Василий Ефимович.

— Не надо об этом, Василий Ефимович, — сказал секретарь, сдерживая новый приступ кашля. — А согласились бы вы пойти в пчеловоды?

— Плохо я знаю это дело.

— Никишка больше вас, что ли, знает?

— Боюсь я, — сознался Василий Ефимович. — Да и не привык я к теплым местечкам.

— Для вас оно не будет теплым. Никишка и его родня даром вам не отдадут это место, а если отдадут-никогда не простят. Это вы должны знать.

— Советуете?

— Нельзя же погубить пасеку. Ведь жизнь новую начинаем…

Девять лет прошло с тех пор. Пастуховых в колхозе уже давно нет. Осенью того же года по одному ушли они из колхоза под разными предлогами. Двое, перебравшиеся в заготзерно, проворовались, попали в тюрьму, а остальные рассеялись кто куда.

Много воды утекло с тех пор. Не стало секретаря. Свалила его беспокойная работа и болезнь. Не сумели в то время сберечь человека. А хороший был. Ему бы жить да жить. Уважали его мужики. Да и как можно не уважать бескорыстного человека?

Из года в год улучшалась жизнь в колхозе. Трудно, а все же дело в гору шло…

Очнувшись от воспоминаний, Василий Ефимович заторопился. Надо скорее дойти до конного двора. Туда хоть и недалеко, но трудно теперь стало ходить. Ноги, обмороженные в прошлую мировую войну на Карпатах, стали часто побаливать. Особенно худо перед ненастьем. Хорошо хоть — правление закрепило за ним лошадь.

Выехав в поле, Василий Ефимович свернул к пасеке и вновь задумался.

Теперь его мысли были заняты сыновьями. Все в люди выходят. Старший, Геннадий, университет окончил, в Сибири работает. Приглашал отца переехать к нему, но Василий Ефимович отказался. Пока ноги носят, не к чему отрываться от деревни. Разве так просто оставишь свой колхоз? Средний, Василий, работает дома учителем. Младший, Колька, заканчивает в этом году институт. Как-то сдаст экзамены? До сих пор всегда сдавал хорошо, но завалить недолго — это-то он знал.

На пасеке Василий Ефимович позабыл обо всем. День выдался трудный. Была пора роения. Первый рой вышел часов в десять утра и привился на липе перед омшаником. С этого момента до семи часов вечера ни Василий Ефимович, ни старик сторож Рябов, бывший моряк, не раз объездивший земной шар, не знали ни минуты покоя. За день собрали шестнадцать роев. Такого Василий Ефимович не помнил. Едва успевают справиться с одним ульем, а вокруг другого уже начинается усиленный полет. Особенно трудным оказался последний — привился на самой вершине пихты. Пришлось лезть на нее с топором и роёвней.

— Ну, сегодня больше не будет, — сказал Василий Ефимович, слезая с дерева и устало опускаясь на землю.

В это время послышался конский топот и замер за омшаником.

Василий Ефимович подвесил роёвню с гудящими пчелами к потолку омшаника и озабоченно сказал:

— Жарко. Как бы не задохнулись пчелы.

— Ничего не сделается, — ответил Рябов.

Укрывая голову пиджаком, в омшаник вбежал бригадир Петя Кавелин. Вокруг него, сердито жужжа, носилось несколько пчел. Попав в полутемное помещение, они отстали и улетели.

— Ох, злые какие! — проговорил Кавелин, еще боясь открывать лицо. — Вам, Василий Ефимович, телеграмма. Я привез.

— Откуда?

— Не знаю. Почтальон отдал по дороге. Прочитайте сами.

— Прочитай-ка ты. У меня очки куда-то задевались. Кавелин надорвал наклейку и прочитал: «Окончил дипломом отличием сегодня выезжаю на восток заданию комсомола привет Николай».

Василий Ефимович молча свертывал цигарку.

— Славно закончил институт, — прервал молчание Кавелин. — Молодец!

— Что за задание может быть? — вдруг спросил Василий Ефимович.

— Мало ли что! Может, и не туда, — намекнул Кавелин на события в Монголии. — Не обязательно же…

Василий Ефимович не ответил.

— Дед был солдатом, отец солдат, а ему подавно не миновать, — высказал мысли Василия Ефимовича дедушка Рябов. — Пошел человек ходить по земле…

Старый солдат, не прикурив, вышел из омшаника. Косые лучи вечернего солнца освещали вершины деревьев. Ровный шум пасеки затихал. Пчелы заканчивали свой рабочий день.

На станции Борзя выгрузились из вагонов и в пешем строю двинулись к границе Монголии.

Перед рассветом остановились на короткий привал. Еще было темно, но небо на востоке постепенно светлело.

Николай снял винтовку и прилег. Чтобы ноги были повыше, подложил под них вещевой мешок.

Рядом лежал Андрей Куклин, прибывший в роту в Борзе. В эшелоне Куклин ехал вместе с батарейцами и с Николаем познакомился только на марше. Может, они и встречались на какой-нибудь станции, но разве запомнишь человека среди тысяч людей? Тем более, что в первые дни Николай не различал людей, одетых, в одинаковую форму. Даже бойцов своей роты он узнавал с трудом.

Николай все время присматривался к этому смуглому парню. Вначале Андрей не понравился ему. Уж очень много и без всякого повода балагурил этот сосед по строю. О прошлом его Николай знал только, что Куклин работал на заводе токарем, в этом году окончил вечернюю среднюю школу, а в армию пошел добровольцем.

Подошел красноармеец Снегирев и молча присел рядом с Николаем.

— Далеко до границы? — спросил он.

— Километра три будет. А что?

— Так, — неопределенно ответил Снегирев, — Не думал я, что придется побывать за границей.

Приятно было лежать на спине и наблюдать за потухающими звездами. Говорить не хотелось, и Николай промолчал. Однако Куклин толкнул его кулаком в бок и кивком головы показал на Снегирева.

— Смотри, — шепнул он.

Снегирев, зажав самокрутку в зубах, высыпал табак на землю и теперь тщательно очищал швы кисета от пыли. Делал он это аккуратно, сосредоточенно.

— За границей отказываешься курить махорку, Снегирев? — не выдержал Андрей.

Снегирев не ответил. Он выхлопал кисет, насыпал в него земли, завязал шнурком и положил в карман гимнастерки.

— Исстари наши деды, уходя в чужие державы, брали с собой горсть родной земли, — пояснил Снегирев. — Не нами так заведено, не нам и отменять это.

— Ты что? Умирать там собираешься? — усмехнулся Куклин.

— Нет, знать-то, не собираюсь.

— Для чего же тогда с собой землю таскать?

— Война, брат. Хоть друг он нам, монгол, а все же на чужой земле будем. Землю срамить свою нам не положено. Тут уже, если на то пойдет, с собой не придется считаться.

— Становись! — раздалась команда, и разговор оборвался.

Полк двинулся дальше.

Переступив границу, быстрым маршем углубились в холмистые степи. За сутки проходили больше семидесяти километров. В первые дни было трудно. Многие, призванные из запаса, с трудом выдерживали такие длинные переходы. Ведь иные из них не умели даже портянки наматывать правильно.

Но постепенно бойцы начали привыкать к походной жизни. Меньше чувствовалась усталость, люди становились веселее, и чаще слышались смех и шутки.

Сухая степь поражала уральцев: на сотни километров— ни речек, ни родников. На первый взгляд степь казалась совершенно пустынной, вымершей.

Но это только казалось. Степь жила. Она по-своему засыпала вечером и просыпалась утром, веселилась, встречая новый день, оберегала своих обитателей так же ревниво, как и дремучий лес. На рассвете, когда полк останавливался на короткий привал и бойцы ложились на землю и на время затихал топот ног, лязг оружия и разговоры, степь наполнялась свистом, щебетом и пением птиц. Степь гремела, звенела. Закрыв глаза, можно было подумать, что ночью полк незаметно покинул пыльную степь с ее сухими жесткими растениями, с остатками стеблей прошлогоднего перекати-поля и вошел в молодой лиственный лес. Верилось, что стоит только открыть глаза — и перед тобой предстанут белые стволы кудрявых берез, липы с глянцевыми листьями и раскидистые клены.

Но вокруг на десятки километров простиралась степь — сухая, безводная, по-своему красивая.

— Ишь, расшумелись! — удивлялся Снегирев, прислушиваясь к птичьему гомону, и добродушно добавлял: — Как в лесу поют, окаянные. Жить бы, кажись, нечем тут, а живут ведь.

Удивляла Монголия и климатом. Днем стояла невыносимая жара, ночью — хоть шинели надевай.

Не было здесь ни сел, ни деревень. Только изредка покажется почти у самого горизонта войлочная юрта, помаячит немного, и опять кругом лишь холмы, холмы…

Мало встречалось и жителей. Иногда покажется на дальней сопке одинокий всадник, постоит на одном месте, похожий на каменный памятник, и вдруг пустит коня в галоп. Летит он по направлению двигающейся войсковой части с быстротой стрелы. Еще издали на его смуглом широком лице видится добрая улыбка. Одет он в яркую одежду, похожую на среднеазиатский халат. Стройный стан подпоясан кушаком из ткани, только другого цвета. Кони у них маленькие, поджарые. В седле монгол сидит просто, удобно, как только может сидеть человек, с детства привыкший к коню.

Вначале, не смея приблизиться к бойцам, монгол едет параллельно колонне, сохраняя приличное расстояние, но вот кто-то из полковых балагуров окликнет его:

— Здоров, приятель!

Всадник не знает русского языка, возможно, первый раз слышит непонятное слово, но в интонации голоса чувствует дружеское обращение и смело подъезжает к тому, кто окликнул.

— Самбайну! — отвечает он и обнажает в улыбке белые зубы.

— А, здоров, значит! Ну, что, друг, самураев будем бить?

Монгол кивает головой. Начинается международный разговор, который ведется при помощи русских слов, исковерканных на татарский лад, и жестов. Непонятный, быстрый говор монгола сменяется степенной речью русского, и оба довольны. Всадник уже давно слез с лошади. Руки его заложены назад, сам он, чуть нагнувшись вперед, идет рядом с полюбившимся ему бойцом, а лошадь ведет в поводу. С помощью жестов и непонятных слов монгол объясняет, что русский цирик — красноармеец— хороший, а вот самурай — плохой: он убивает скотоводов-аратов, отнимает у них пастбища, угоняет стада.

На привалах гостя угощают солдатской кашей с салом, а он раздает свои папиросы.

— Славный, видать, народ, — заключает какой-нибудь боец. — Приветливый.

— Правильный народ, — соглашается, Андрей Куклин.

Мучила жажда. Воду для питья доставляли на автомашинах, в резиновых мешках, и она была совершенно безвкусна. Каждому бойцу на сутки выдавали, кроме чая на привалах, флягу воды. Днем она нагревалась и становилась теплой, противной, не утоляла жажды, и бывалые командиры не советовали ее пить. Зато хорошо было идти ночью. Шли молча. Даже команды подавались вполголоса.

О многом думалось, о многом мечталось в такие часы. Кто же, идущий по земле, не думает, не мечтает о тех, кто дорог. У кого не осталось позади незавершенных дел, недосказанных слов?

* * *

Японская военщина давно готовилась к авантюре в пограничных районах Монгольской Народной Республики, но именно в этом году международная обстановка благоприятствовала этому.

Мир незаметно для себя вступил в полосу войн, которые по сути дела были началом второй мировой войны.

Еще в 1931 году японские империалисты напали на Китай и захватили Маньчжурию. Затем Италия напала на Абиссинию. Вслед за этим началась интервенция Германии и Италии в Испании, а дальше все замелькало с невероятной быстротой: Германия захватила часть Чехословакии, Мемельскую область Литвы, Австрию, Япония начала военные действия в центральном Китае.

Планы агрессивных государств, безусловно, задевали интересы Соединенных Штатов Америки, Англии и Франции, но реакционные круги этих государств, занимая позицию «невмешательства», надеялись направить захватнические вожделения фашистской Германии на Советский Союз.

Дальневосточный хищник — японский империализм, которому отводилась немалая роль в планах борьбы против Советского Союза, — старался не отставать от своего европейского собрата. Аппетит его был невероятно огромен: он мечтал поработить Китай, захватить страны Тихого океана, отторгнуть весь советский Дальний Восток и Сибирь.

Хороший урок, данный советскими воинами у озера Хасан в 1938 году, не пошел впрок самурайской клике.

Теперь она стремилась захватить Монгольскую Народную Республику и создать новый плацдарм для нападения на Советский Союз. В случае осуществления этих замыслов в первый же день войны с Советским Союзом создалась бы угроза единственной железной дороге, связывающей Дальний Восток с центральными районами, и, прежде всего, в самом трудном месте — около Байкала.

Нападение на Монгольскую Народную Республику, с которой у Советского Союза был договор о взаимной помощи, помимо всего прочего, должно было явиться пробой сил Красной Армии.

Место для нападения было выбрано японской военщиной удачно. У японцев железная дорога проходила в шестидесяти километрах от места конфликта, а советским и монгольским войскам надо было пройти семьсот километров.

Провокации начались четырнадцатого мая, когда войска Квантунской армии при поддержке авиации напали на пограничные посты в районе реки Халхин-Гол. А уже двадцать восьмого мая развернулись настоящие бои, в которые японцы бросили пехоту, конницу, артиллерию и большие соединения авиации.

План японцев был прост: обойти правый фланг советских и монгольских войск, отрезать их от реки Халхин-Гол и уничтожить, не давая переправиться на другой берег.

Героически сражавшаяся горсточка монгольских и советских войск заставила первоклассные японские дивизии зарыться в траншеи. Это была первая победа.

В начале июля командующий японскими войсками генерал-лейтенант Камацубара сделал еще одну попытку разгромить советские и монгольские войска. В ночь со второго на третье июля части японской армии при поддержке артиллерии и авиации переправились через Халхин-Гол и заняли сопку Баин-Цаган. Теперь они нависли над флангом советских и монгольских войск. Одновременно было начато наступление и с юга. План Камацубара на этот раз заключался в том, чтобы сильным ударом вдоль реки отрезать части Красной Армии и монгольских войск от переправ и перемолоть их на восточном берегу. Камацубара был хорошо осведомлен о том, что у советского командования нет достаточных сил для отражения ударной группы японцев. Единственная советская танковая бригада была еще на подходе, а ближайшие части пехоты находились в шестидесяти километрах от места военных действий и не могли подтянуться раньше четвертого июля.

А силы японцев увеличивались с каждым часом. К утру третьего июля четыре артиллерийских полка находились на Баинцаганской сопке. Переправившиеся части спешно оборудовали позиции: рыли окопы, ходы сообщения, противотанковые рвы, пулеметные гнезда. Генерал Камацубара мог надеяться, что его план осуществится.

Но ровно в десять часов утра над Баин-Цаганом появились первые советские тяжелые бомбардировщики, а советская артиллерия обрушила свой огонь на японские позиции. Одновременно и танковая бригада, только что подоспевшая к месту сражения после трехдневного марша по безводной степи, с ходу навязала бой ударной группе японцев. Это был первый в истории войн случай наступления танков без поддержки пехоты, но расчет советского командования обосновывался не на простом риске, а на вере в моральное превосходство советского воина.

Через несколько минут после начала атаки над сопкой нависли облака пыли и копоти. Лязг гусениц, рев моторов, захлебывающийся стук пулеметов и выстрелы орудий заглушали стоны и крики раненых. Среди огня и визга снарядов метались тысячи людей. В двухдневном бою советские и монгольские войска полностью разгромили группу генерала Камацубара и очистили Баин-цаганскую сопку.

Батальон, в котором служил Николай Снопов, ночью с четвертого на пятое июля под артиллерийским огнем переправился через Халхин-Гол и, пройдя километра два, начал окапываться.

Со стороны японцев раздавались одиночные выстрелы, взлетали ракеты. Бойцы то и дело прекращали работу и опасливо вглядывались в предметы, чернеющие впереди. Некоторые с тревогой спрашивали: где командир роты? Спокойнее становилось на душе каждого, когда тот оказывался поблизости.

Еще не рассвело, когда Николая позвали к командиру роты. Старшего лейтенанта Мезенина Николай нашел в отдельном окопчике, вырытом специально для него. Он курил, пряча папиросу в полусжатый кулак.

— Вот что, Снопов, — сказал он. — В походе вы оказались выносливым и толковым бойцом. Приказываю вам идти в разведку. Разведайте вот этот склон и долину, — показал он пальцем вперед на стенку окопа. — Конечно, в пределах возможности… С вами пойдут Снегирев и Куклин. Старшим будете вы.

— Понятно, товарищ старший лейтенант.

Командир роты присел на дно окопа и, осветив фонариком карту, еще раз разъяснил задачу. Потом, очевидно, считая, что официальная часть разговора закончена, дружески предупредил:

— Надеюсь на вас, Снопов. Только не вздумайте зарываться и ввязываться в бой. В, случае чего отходите без стрельбы. Тут сам черт не разберется в этой обстановке. Сдается мне, что японцы ближе, чем мы думаем.

«А как же быть, если придется стрелять?» — хотелось спросить Николаю, но он промолчал, решив, что на месте виднее будет.

Ожидая Снегирева и Куклина, за которыми побежал связной командира роты, Николай присел на патронный ящик. На небе появились алые полоски, но кругом еще стоял густой мрак. Николай вдруг понял, что он боится уйти от своей роты, что ему страшно.

— Коля? — тихо окликнул Андрей.

— Здесь, — ответил он и, когда Куклин и Снегирев подошли, заговорил: — Действовать будем так: я пойду впереди, в двадцати метрах от меня — Снегирев, а потом ты, Андрюша.

— Поближе бы надо. Темновато, — заметил Снегирев.

— Ничего… Командир роты предполагает, что японцы расставили мины. Поэтому двигайтесь строго по следу.

— Лучше бы мне идти впереди. Я мины раньше встречал, — предложил Снегирев.

— Нет. Пойду я… Пошли!

Сжав зубы, чтобы унять дрожь во всем теле, он первым вылез из траншеи и пополз по мокрой траве.

Сначала спускались под уклон, но вскоре он перешел в долину. Трава здесь была выше и гуще. Попадались вырытые наспех и брошенные одиночные окопы.

Судя по времени, давно уже должны были подползти к высотке, указанной на карте командира роты, но никаких признаков подъема пока не замечалось. Николаю показалось, что он потерял направление и теперь ползет вдоль долины. Несколько раз он останавливался и по Полярной звезде уточнял свой путь.

Подъем начался неожиданно. Двигаться стало труднее. Почти на самой вершине холма песок под Николаем вдруг зашевелился, пополз, и он свалился в какую-то яму, коснулся лицом чего-то мягкого, холодного, липкого. Охваченный страхом, Николай на четвереньках выбрался из ямы и облегченно вздохнул.

Снегирев оказался рядом.

— Яма. Сейчас осмотрим, — шепнул Николай и, — приготовив карманный фонарь командира роты, пополз обратно.

То, что он увидел в яме при свете фонаря, еще раз заставило его отшатнуться. Перед ним лежал труп красноармейца. Руки и ноги его были стянуты телефонным проводом, на груди виднелись ножевые раны. Один глаз был выбит, а все лицо представляло собой сплошной кровоподтек…

— Раненого взяли, — прошептал Николай, увидев на бедре грязную повязку.

— Подлые! Подлые! На это они мастера, — ответил Снегирев.

— Самураи! — скрипнул зубами Андрей.

Глава третья

Официальная часть выпускного вечера с речами и благими пожеланиями закончилась давно, а настоящее веселье, проникнутое грустью прощальных настроений, только начиналось. То на одном, то на другом конце огромного стола произносились тосты, вспыхивали и затухали недопетые песни.

Декан факультета с грустью смотрел на шумных студентов. Вот и еще один выпускной курс уходит из института. Много ушло их с тех пор, как он стал научным работником. И каждый раз так… Немножко грустно…

Как всегда на подобных вечерах, много говорилось о встрече через несколько лет. Неужели они не понимают, что это только слова? Наивные, и тем счастливые. Никогда им не собраться вместе, а если и встретятся двое-трое — не все будут рады друг другу. Не подозревают еще, что время и разные интересы охладят их нынешние горячие чувства, разовьют в иных такие черты, которые будут невыносимы для бывших товарищей. Встретятся и удивятся: как не могли раньше распознать этих людей.

А все-таки хорошие ребята!

— О чем задумались, коллега? — прервал мысли Владимира Александровича профессор Андреев. — И мы с вами когда-то были такими. Давайте «вспомним же юность свою боевую», как говорится, — и протянул к нему свою рюмку.

— Такими были, говорите, и мы? Такими? — переспросил декан и замолчал, задумавшись.

Тридцать лет прошло с тех пор, как он покинул студенческую скамью. О чем мечтал студент того времени? Получить диплом? Да, для большинства это было целью. Вместе с дипломом приходило положение в обществе, мечта о маленьком домике с уютненьким тенистым садом.

Конечно, находились и такие, что произносили пламенные речи на тайных рабочих собраниях, но их хватала полиция, и шагал тогда такой студент по Сибирскому тракту, отсчитывая ногами длинные версты.

А эти… Не так, как те, и не за дипломами они пришли в институт, другие мечты принесли с собой.

В трудное время начали они жизнь. Родились в годы войн и революций. Навсегда запомнили голодный год. Душой возненавидели нэпмана. В годы первой пятилетки подростками носились по недостроенным корпусам заводов. В дни субботников вместе со взрослыми таскали битый кирпич и строительный мусор из новых цехов. За несколько километров от деревни встречали первые советские тракторы, с гордостью выполняли ответственнейшее поручение чумазого тракториста — сбегать в лавку за пачкой махорки. Вместе с древними стариками ходили за новым комбайном, придирчиво проверяя обмолоченные колоски. Счастлив был тот, кому удавалось прокатиться рядом с запыленным штурвальным…

С конца стола подали записку. Требуя тишины, декан постучал вилкой по пустому графину.

— Слово имеет товарищ Дедушкин, — сказал он. Дедушкин прошел вперед, на ходу вынимая письмо из конверта.

— Слово, товарищи, не мне, а Коле Снопову. Я получил от него письмо. Позвольте прочесть,

— От Коли Снопова?

— Так и не услышал он последнего звонка…

— Для него он прозвенел раньше.

— Тише!

— Читай!

Дедушкин неторопливо поправил очки и начал читать: «Дорогие друзья! Я очень хотел бы, чтобы мое письмо успело к выпускному вечеру. От всей души поздравляю вас всех с окончанием института. Жалею, что мне не пришлось сидеть с вами за одним столом. Обстоятельства привели меня в Монголию. Нахожусь в составе действующей части. Правда, в боях еще бывал мало, но, говорят, получил боевое крещение. Сегодня во время контратаки меня легко ранило. Это письмо пишу около перевязочного пункта.

В тот день, когда будет выпускной вечер, вернее, на другой день в два часа утра, я подниму тост за ваше здоровье и успехи (здесь солнце всходит раньше, чём у нас). Я подниму кружку воды, ибо она дороже всего. В это время у вас вечер будет в самом разгаре. Я бы был очень благодарен, если бы вы вспомнили меня добрым словом и дали прощальный звонок.

Друзья! Мне первому из нас пришлось отстаивать нашу страну на дальних подступах к ней, далеко за ее пределами, и я горжусь этим. Пусть простят мне мои товарищи маленькое тщеславие. Но мне хотелось бы, чтобы война никогда не коснулась нашей страны. Нам не нужна война, но горе будет тем, кто попытается навязать ее нашей Родине. Я видел и знаю советских людей в бою. Поэтому и горжусь, что нахожусь с такими замечательными людьми. Со своей стороны обещаю не уронить честь нашего института, нашего курса.

Поднимите, друзья, тост за нашу Отчизну.

Ваш Николай Снопов».

— Сейчас, товарищи, там как раз два часа утра, — закончил Дедушкин, взглянув на часы.

— За Колю Снопова!

— За Красную Армию!

— За Родину!

Задвигались стулья, зазвенели рюмки. Декан повернулся к профессору Андрееву и, протягивая рюмку, тихо сказал:

— Давайте, профессор, выпьем с вами за то, что они не такие, какими были мы с вами. И это к счастью. Если среди них хоть один найдется с моралью нашей юности, я ему не завидую. Да, да! К счастью, не такие, — подтвердил он, встретив непонимающий взгляд коллеги.

Когда проводили научных работников и гостей, началось настоящее, непринужденное веселье.

Федор, сидя на подоконнике и размахивая огромным букетом сирени, кричал:

— Катя! Знаешь, эти чудесные цветы я достал только благодаря тебе!

— Я-то тут при чем? Тебе поручено, ты и достал…

— В том-то и дело, что поручено! А каково было мне? В городе, кроме лопуха, ничего не достанешь. Пришлось съездить за город. Когда ехал обратно, меня чуть не вытурили из вагона, а в трамвае хотели оштрафовать. Знаешь, чем я спасся? «Товарищи, — говорю, — простите меня. Не портите мое прекрасное настроение жениха. У меня свадьба. Женюсь на Кате». Я с таким увлечением рассказывал о тебе, что одна старушка мне сунула пятак на свадьбу, а кондукторша даже прослезилась! Правда, Катя, пойдешь за меня замуж? — спросил он, галантно ставя перед ней букет.

— Эх ты, жених непутевый! — укорил его Геннадий Иванович. — Ты посмотри, как добрые люди сватают, — кивнул он головой на конец стола, где, почти закрывшись цветами, сидели Аня и Сергей.

Сергей, наклонившись, что-то шептал, а Аня смущенно улыбалась. По всему было видно, что у них все налаживалось.

— Этого я давно ждал! — ответил Федор и небрежно крикнул: — Сережа!

— Не мешай! Им не до тебя! — остановил его Геннадий Иванович.

— Будут они тебе сейчас отвечать, — вставила Катя.

— Спорим, Катя? — оживился Федор. — Что я скажу, то и выполнит Сергей.

— Спорим! На что?

— Один поцелуй на прощанье?

— Фу ты! — отмахнулась Катя. — Была нужда!

— Хорошо. Если я проиграю — куплю тебе самые дорогие духи, а ты мне на память — портсигар!

— Согласна!.

— Сережа!

Аня толкнула Сергея, и он удивленно посмотрел на Федора.

— Сережа! Я поднимаю тост за здоровье Ани. Иди сюда, выпьем!

— Не хочется больше, Федя, — ответил Сергей.

— Ну и олухи же эти влюбленные! — проворчал Федор, проигравший пари.

Разошлись в седьмом часу утра. Изрядно повеселившиеся и усталые от бесконечных танцев, спустились гурьбой в вестибюль и тут, вспомнив слова Николая, решили дать последний звонок. Девушки разукрасили цветами выключатель и, по поручению всех, Геннадий Иванович включил ток. По пустынным коридорам всех этажей весело заметались серебряные звуки.

На улице взялись за руки и двинулись в общежитие.

Ты уедешь к северным оленям,

В жаркий Туркестан уеду я, —

гремела прощальная песня. А позади, в институте, все еще звенел электрический звонок, словно прощаясь с теми, кто больше не вернется сюда.

* * *

Через день наспех справили свадьбу Ани и Сергея. Сергея, назначенного директором средней школы в районное село Островное, торопил облоно.

Свадьба, как и все студенческие вечера, была шумная: мало вина, зато много веселья. Танцевали до утра, а за час до отъезда, забрав все имущество молодых, состоящее из двух чемоданов, узла с постелями и нескольких связок книг, отправились на пристань. Федор и Геннадий Иванович, на долю которых выпало провожать всех, так как сами они никуда не уезжали, несли тяжелые чемоданы.

Всей компанией зашли на пароход. Затащили вещи в каюту и вышли на палубу.

Второй гудок напомнил о том, что пора прощаться. Аня и Катя не выдержали и разрыдались.

На рассвете следующего дня молодожены были уже в Островном. Выгрузив багаж на прибрежный песок, остановились у штабелей досок. Никто их не встречал, и они решили переждать до утра.

В седьмом часу Сергей не выдержал и отправился в село.

Школа стояла на главной улице среди крестьянских домов. Еще издали Сергей узнал ее по черным провалам окон.

Во дворе не было никого, да и двора, как такового, не существовало. Огромная ничем не огороженная площадь пустовала. Хоть бы одно деревце росло!

Двери школы были раскрыты настежь. Навстречу Сергею из коридора выскочила коза и, сердито фыркнув, простучала копытами по настилу широкого крыльца. В классных комнатах в беспорядке громоздились парты, доски и ящики.

Сергей обошел оба этажа и по черному ходу вышел во двор. На нижней ступеньке крыльца женщина мыла картофель.

— Вам кого надо? — спросила она.

— Хотелось бы увидеть вашего директора.

— Они вот тут живут, — указала женщина на пристройку. — Они еще спят. Директор встает в восемь часов.

— А вы здесь работаете? — спросил Сергей.

— Я техничка. Уборщица, — пояснила она. — Дежурю.

— Почему же у вас в школе козы бродят?

— Разве их, проклятых, укараулишь? Детей нонче нет, вот и шныряют везде.

Разбудить директора Сергею казалось неудобным, и он сел на кучу досок, наваленных около директорской квартиры.

— Биля! Биля! — закричала уборщица.

Из школы вышла та самая коза, которую уже видел Сергей. Она постояла на месте и лениво пошла к хозяйке.

Сидя на досках, Сергей рассматривал свои владения. Школа была поставлена явно неудачно. Перед парадным входом тянулась только узкая полоска земли, зато на задворках раскинулось огромное пустующее поле, предназначенное, очевидно, для спортивной площадки. В середине его торчали два столба с перекладиной, с подвесными кольцами и качающимся шестом. Тут же паслось несколько телят и коз.

На каланче пробило восемь. В квартире директора открылось окно. Сергей позвал уборщицу и попросил сообщить о себе. Через несколько минут из дома вышел опрятно одетый седеющий человек с густыми, сросшимися над переносицей, бровями.

— Чем могу служить, молодой человек? — спросил он, слегка поклонившись.

— Приказом облоно я назначен директором школы, — ответил Сергей, краснея и немного заикаясь.

— А-а, — не то с радостью, не то со злорадством сказал директор. — Будем знакомы. Фомин Семен Васильевич.

Сергею бывший директор понравился. В его внешнем облике и манере говорить было что-то исключающее даже мысль, что он не справлялся с работой или снят за какие-нибудь грехи.

— Вас, видимо, интересует, почему я ухожу из школы? — улыбнулся директор.

— Да, — ответил Сергей и снова покраснел.

— Кратко: стар становлюсь. Непосильна мне теперь шапка Мономаха, не по годам! Когда думаете приступить к приему?

— Если можно, я бы просил вас, Семен Васильевич, помочь мне сначала найти временную квартиру. Жена у меня сидит на пристани с багажом.

— Сейчас я освобожу свою квартиру и переселюсь в класс. Мне все равно уезжать, — засуетился Фомин.

— Прошу вас, не делайте этого. В классе помещусь я. Семья у меня — жена да я, имущество у вчерашнего студента — сами знаете…

Шагая обратно на пристань, Сергей думал о школе, о будущей работе и о Фомине.

В девять часов Фомин и Сергей были уже в районо.

— Новый директор? — спросила Сергея женщина лет тридцати пяти, остриженная под польку и одетая в крикливую кофточку. — Очень рада. Будем знакомы. Заведующая районо Ольга Захаровна Ивлянская, — протянула она через стол сухую жилистую руку.

Ивлянская говорила громким трескучим голосом, свойственным людям, привыкшим распоряжаться. Она была выше Сергея почти на голову. «Годится подпирать небо в дождливый день», — отметил Сергей про себя.

— Подождите одну минуточку, а потом пойдем все к председателю райисполкома.

— Зачем? — удивился Сергей.

— Как зачем? Он же хозяин района. Ну да вам простительно: вы только со школьной скамьи…

Ивлянская закрыла бумаги в шкаф и встала. Сидя рядом с Фоминым в приемной райисполкома, Сергей чувствовал на себе изучающие взгляды, но старался держаться так, будто это его нисколько не касается.

Минут через двадцать их пригласили в кабинет председателя. В большой комнате, где, очевидно, происходили заседания, за столом сидел человек лет под сорок в полувоенной одежде.

— Приехал новый директор средней школы. Я привела его к вам представить и заодно договориться о составе комиссии по передаче дел, — сказала Ивлянская, присаживаясь на стул против председательского стола.

— Хорошо, — с удовлетворением проговорил председатель. — Значит, Фомин, придется сдавать дела? — спросил он неожиданно, переглядываясь с Ивлянской.

— Я сам об этом просил, — сухо ответил Фомин.

— Вовремя уходите. А то бы мы вас ушли куда нужно.

— Вы давно этого добиваетесь, да что-то у вас не выходило, — так же сдержанно заметил Фомин. — И не выйдет, Карпов.

Сергей чувствовал себя очень неловко во время этой пикировки и обрадовался, когда, простившись с Карповым, вышел из кабинета.

Прием школы затянулся. Представителем районо в комиссии считался инспектор, но Ивлянская все время торчала в школе и своими придирками к Фомину выводила из терпения даже Сергея. Она заставляла по нескольку раз переделывать чуть ли не все разделы акта, а в последний день работы комиссии придралась к тому, что не хватало двух географических карт и маленького глобуса, выданных на время в другую школу.

Дело грозило затянуться еще на несколько дней, и Сергей сказал:

— Запишите в акте как имеющиеся в наличии.

— Как это «в наличии»? — возмутилась Ивлянская.

— Но ведь есть ваше распоряжение о передаче и расписка той школы приложена. Я не понимаю, что же еще надо?

— Вы еще в школу ни одной палочки не принесли, а уже распоряжаетесь! — оборвала его Ивлянская.

— Не волнуйтесь, Ольга Захаровна. Когда Семен Васильевич соберется в дорогу, я обыщу его и, если найду этот несчастный глобус, немедленно отберу! — выпалил Сергей.

— Вы еще молоды разговаривать со мной в таком тоне! — вспылила Ивлянская.

— Бьют не по годам, а по ребрам! — пожал плечами Сергей. — Я ведь знаю: если не справлюсь, мне скидки по молодости не дадут. А насчет того, что я без опыта, так в этом я за собой вины не чувствую.

Семен Васильевич, сидевший за директорским столом, сосредоточенно писал. Инспектор внимательно разглядывал потухшую папиросу.

Ивлянская встала, негодующе посмотрела на Сергея и вышла, демонстративно хлопнув дверью.

— Заболеет теперь дня на три, — заметил инспектор. — Вы, Сергей Петрович, наступили на ее любимую мозоль: на ее возраст намекнули, да еще главный козырь выбили — стаж работы.

Во время перерыва, когда Сергей просматривал акт, Фомин, перебиравший накопившиеся в ящике стола бумаги и уничтожавший ненужный хлам, вдруг сказал:

— Трудно вам будет, Сергей Петрович. Вы прямой человек. Говорите то, что думаете, а таких здесь не любят.

— Простите, Семен Васильевич, но я тоже не пойму вас. Думаю, думаю, но до меня не доходит…

— Ах, вы вот о чем! — засмеялся Фомин. — Вы уже знаете, что Карпов и Ивлянская меня ненавидят? Но народ здесь хороший. Отзывчивый. Удивляетесь тому, что я ухожу? Конечно, не из-за Карпова и Ивлянской, а ради детей. Они мне дороги. Скажете: абсурд? Нет. Школа, Сергей Петрович, такая организация, которая нуждается в поддержке общественности, и прежде всего районных организаций. Ради того, чтобы очернить директора, председатель райисполкома и заведующая районо на всех перекрестках кричат, что школа запущена, дает плохие знания… Будь я учеником, я и сам не стал бы учиться. На кой черт нужна мне эта школа, где дают плохие знаниям Но если бы они только двое болтали… У них есть и добросовестные помощники и подхалимы, готовые при всяком случае пнуть школу. А каково нашим учителям и учащимся? Приедет, скажем, наш выпускник в вуз сдавать экзамены, а там уже слышали на каких-то совещаниях о нашей школе. Его толком и не спросят, а поставят двойку и до свидания! На всю жизнь у него травма: не смог, не выдержал. А между тем неправда это! Я могу послать любого из наших выпускников в любой вуз столицы и знаю, что выдержит.

— Вас начали преследовать за критику?

— Вроде того… Вначале я просто критиковал, а потом написал письмо в газету. Ну и началось… Ухожу, чтобы не говорили о школе плохо.

— Что же не вмешался облоно?

— Э-эх! — с горечью махнул Фомин рукой. — Ничего-то они не видят, ничего не знают. Да и от кого им знать? Приезжают к нам инспектора. Сначала, как положено, зайдут к Ивлянской. Та уведет к Карпову. В школу они приходят уже нагрузившись «общественным мнением». Остается только подобрать факты под «мнение». Дал учитель серенький урок — минус. Плохо поздоровался ученик — минус. Так ведь инспектировать легко: тезисы еще до прихода в школу готовы. Да и с начальством спорить не нужно, отстаивая свое убеждение. У Карпова друзья в облисполкоме, а Ивлянская все время в президиумах… Да, Сергей Петрович, нелегко мне уходить отсюда. Многое здесь дорого для меня. Но вы молоды, энергичны — и не сдавайтесь…

Семен Васильевич уехал. Сергей много думал потом над его словами. Человек он несомненно честный не только перед людьми, но и перед своей совестью. В чем-то его не поняли, вернее, не захотели понять. Неужели он прав, отзываясь так об Ивлянской и Карпове? Бывают же люди, которые создают в своем воображении врагов и сами портят со всеми взаимоотношения, Неужели Фомин из таких? А если он прав? Как же тогда работать?

Начались трудные дни. Сергею не хватало времени. Он носился по организациям, добиваясь ускорения ремонта школы, нанимал рабочих для заготовки дров, просиживал долгие часы на разных собраниях, куда его часто приглашали. И если Федя Токмарев в письмах жаловался, что ему скучно, то Сергею некогда было и подумать, скучно ему или нет.

Больше всего беспокоила судьба школьного здания. Когда начали ремонт, оказалось, что три венца в нижнем этаже совершенно сгнили. Сергей пригласил техников и колхозных плотников. Комиссия пришла к весьма неутешительному выводу: в этом году здание еще можно спасти, а потом будет поздно.

— Что советуете? — спросил Сергей.

— Надо заменить сгнившие бревна и стойки.

— Денег нет.

— Найдут. Если нынче не заменить, к будущему году все здание перекосит.

Сергей написал докладную записку и вместе с копией акта отнес в райисполком.

На другой день его вызвал Карпов.

— Что вы там мудрите с комиссией? — недовольно спросил он.

— В строительных делах я мало разбираюсь. Вот и пришлось пригласить сведущих людей.

— Ремонтировать здание надо, — согласился председатель райисполкома, — но в нынешнем году нам эту кашу не расхлебать. Времени осталось мало, да и денег нет.

— Но до будущего года стены покоробятся.

— Простоит еще годик! Она еще нас с вами переживет. Понимаете, не планировали мы в этом году ремонт. Да и не время сейчас говорить об этом. Уборка начинается, тут и без того хлопот полон рот.

— Мне кажется, что мы обязаны произвести ремонт в нынешнем году, — продолжал настаивать Сергей. — Комиссия так считает.

— Не будьте наивны, товарищ Заякин. Что комиссии надо? Акт подписали — и дело с концом. Случись что, они скажут: «Мы предупреждали!» А если ничего не не будет — никто с них не спросит. Послушать этих техников, так в вашей школе и заниматься нельзя. Вон у меня сколько актов за эти годы накопилось! Чуть не дюжина. — Он достал из ящика стола папку и похлопал по ней.

Карпов, казалось, был настроен дружески, но Сергей не верил ему.

«Что делать? — раздумывал он. — Без решения райисполкома ничего не выйдет. Где найти поддержку? И, главное, к кому идти? В райком партии? Могут истолковать как жалобу. Стоит ли с первых дней становиться на этот путь? Фомин в таких случаях советовал обращаться к родительскому собранию? Что, если попытаться?»

Объявления о родительском собрании висели два дня. Деятельным оказался преподаватель физкультуры Константинов — единственный учитель, который проводил отпуск в селе.

По просьбе Сергея он побывал в колхозе, в МТС, поговорил со многими родителями.

В назначенный день, правда с опозданием, собралось человек сто.

— Пойдемте в класс, — пригласил Сергей.

— Зачем в класс? Мы и здесь посидим. На бревнах всем хватит места.

— Конечно, здесь, — поддержали другие.

Сергей рассказал о подготовке к учебному году, о состоянии школьного здания и об акте комиссии.

— Ну, что будем делать, товарищи? — спросил чернобородый колхозник, выбранный председателем собрания.

— Н-да, — сказал один из родителей, сидевший в стороне от других. Он снял фуражку и положил ее на бревно. — Дело, выходит, не шуточное… Ремонтировать надо. Как же иначе?

— Денег, говорят, не отпустили на это, — пояснил его сосед. — Вот в чем загвоздка.

— Просить надо.

— Нынче малость не найдем, а в следующем году сотни тысяч придется вложить. Два этажа ведь!

— Дитя не плачет, мать, известно, не разумеет!

— Нынче на школу денег не жалеют. Пусть директор едет в область. Дадут, сколько надо!

Сергей не успевал запомнить тех, кто высказывался. А как это надо было! Ведь это были друзья школы, кровно заинтересованные в ее делах.

— Просить-то просить, — проговорил председатель собрания, — а может, сами что сделаем? Время-то поджимает. Первого сентября детей на улице не посадишь.

— Ты что предлагаешь, Андрей Егорович?

— Камни для фундамента можем подготовить и подвезти? Вполне, — загнул палец председатель. — Дрова можем завезти? Можем. Это будет два. Мало ли еще дел? Вношу предложение — организовать воскресник.

— Колхоз лошадей даст!

— МТС пару машин выделит!

— Директор пусть в область едет, а это дело поручить завхозу и родительскому комитету, — подвел итог председатель. — Пиши, секретарь.

На другой день Сергей пошел к Карпову. Хотелось все же заручиться поддержкой исполкома.

В приемной председателя сидели машинистка и секретарша.

— У председателя никого нет? — спросил Сергей, направляясь в кабинет и на ходу развертывая листки протокола родительского собрания.

— Нет.

Сергей потянул на себя дверь.

Карпов ходил по кабинету. Лицо у него было злое. Увидев Сергея, он гневно крикнул:

— Я занят!

— Куда? — грубо окликнула его секретарша. — Нельзя!

— Почему? — растерянно спросил Сергей, пятясь назад. — Часы же приемные…

— Председатель занят! Пишет доклад.

— Я подожду.

Сергей сел на диван. Лицо его горело от стыда. На него прикрикнули как на мальчишку! Впрочем, сам виноват: вломился в кабинет без разрешения. «Эх ты, директор! — укорял он сам себя. — Фомин бы никогда так не поступил!.. На него не посмели бы кричать».

Через несколько минут секретарша закрыла ящик стола и встала.

— Я пойду, — сказала она машинистке, вытаскивая из шкафа жестяной бидон.

— Думаешь, привезли молоко?

— Если не привезли — подожду. Ты смотри, никого не пускай, — предупредила она, недружелюбно покосившись на Сергея.

Когда секретарша вышла, машинистка, не поднимая головы, шепнула:

— Напрасно ждете, Сергей Петрович.

— Почему? Он очень занят?

— Никакого доклада он не пишет. Вчера было партийное собрание, нагорело, видно, вот и психует с самого утра. Скоро уедет к дружкам пировать…

Сергей пошел в райком партий.

В райкоме, к его удивлению, за столом дежурного сидел Андрей Егорович, председатель вчерашнего собрания. Он встретил Сергея, как старого знакомого: приветливо, дружелюбно.

— Разве вы здесь работаете? — удивился Сергей.

— Нет. Я на сенокосилке повредил себе ногу, ну и засадили меня сюда как временного инвалида. «Отвечай, — говорят, — кто спросит по телефону». Не дают мне скучать, — весело заключил он, довольный тем, что не сидит дома без дела.

— Секретарь райкома у себя?

— Заходите, у себя.

— Надо бы сначала доложить. Не всегда начальство любит, когда вламываются в кабинет.

— Ожглись где-то на молоке и дуете на воду?

— Случилось.

— Это там? — Андрей Егорович указал на здание райисполкома. — Иногда и комар лошадь свалит, если волк поможет.

Сергей не успел ответить. Из кабинета вышел немолодой человек в серой гимнастерке и галифе и спросил:

— Вы ко мне? Кажется, новый директор школы? — Да, к вам, — ответил дежурный.

— Я в отношении ремонта школьного здания, — начал Сергей.

— Мы уже говорили об этом на бюро. Решение родительского собрания совершенно правильное. Выезжайте сегодня же в облисполком и добивайтесь выделения денег. Если там ничего не выйдет, сходите в обком партии. Сначала поговорите в школьном отделе, а если понадобится, пойдите к секретарю обкома.

— А примут меня?

— Примут. Обязаны. Положение-то нетерпимое. Поэтому просите, настаивайте, даже ругайтесь! И как мы проморгали такое важное дело! — сказал он, просматривая документы, принесенные Сергеем. — Послушались краснобаев! Вот и результаты… Стоимость ремонта за эти три года выросла в пять раз! Вам непременно нужно выехать сегодня же.

— Хорошо. Я еду.

— Мы сегодня же отправим в обком соответствующее письмо. К вашему приезду оно будет там… Извините, что я вас принимаю здесь: спешу в колхоз. Заходите в случае чего.

— Спасибо.

* * *

В облисполкоме Сергея принял заместитель председателя Гриднев, ведавший делами школ. Еще будучи студентом, Сергей слышал о нем, как о справедливом и отзывчивом человеке. Он заранее приготовил краткую и убедительную речь.

— Новый директор Островной школы? — здороваясь, спросил Гриднев. — Как сошлись с Карповым? Прежний директор и он все время ершились.

— Мне нет необходимости сходиться или расходиться с Карповым, — вежливо ответил Сергей. — Он делает свое дело, а я — свое. Если иногда и поспорим, думаю, это уж не такая беда.

— Вот это хорошо, — одобрил Гриднев, — по-честному!.. С чем пожаловали к нам?

Когда Сергей рассказал о состоянии школьного здания, Гриднев возмутился:

— О чем думала Ивлянская? Довести такое здание до развала!.. Она его не включила даже в предварительный план на будущий год! Черт знает что такое! Ведь по вашему району ежегодно остаются неиспользованными десятки тысяч рублей на капитальный ремонт. Другие районы из горла выдирают, а Островное не может использовать то, что дают!.. Расскажите-ка, как идет подготовка к учебному году в других школах.

— А я в отношении других школ ничего не знаю.

— Разве районо вас, директоров, не собирает?

— При мне не собирали. Инспектора бывали в школе.

— А Ивлянская! Она что делает?

— Она в отпуске.

— Как в отпуске? В такое горячее время? Где она? Давно уехала?

— Недели две ее нет в Островном. А куда уехала, не знаю.

Гриднев нажал кнопку на стене, В дверях появилась женщина.

— Вызовите мне сейчас же Островное. Карпова, — распорядился Гриднев.

Женщина ушла. Через несколько минут зазвенел телефон.

— Карпов? — спросил Гриднев в трубку. — Здравствуй, Осип Яковлевич. Как живется, дорогой? Как готовите школы к новому учебному году? Так… Так… Почему в такое время Ивлянскую отпустили в отпуск? Что? На месте? У меня сидит директор Островной школы. Он утверждает, что Ивлянской больше двух недель нет. Врет?

Гриднев в упор посмотрел на Сергея. Глаза его стали злые, колючие. Положив трубку и не повышая голоса, Гриднев с убийственной вежливостью спросил:

— Часто вы так далеко ездите, чтобы обманывать людей? Ивлянская преспокойно работает и никуда не выезжала. Директор школы!.. Вам доверили большое дело, а вы…

— Ивлянская в отпуске!

— Хватит! — прервал Гриднев. — Сколько вам надо денег?

Сергей сказал.

— К вашему приезду в Островное деньги будут переведены в районный банк. Выезжайте обратно и приступайте к ремонту. Закончить не позже двадцатого августа.

Сергей почти выбежал из кабинета. Спускаясь в вестибюль, он сорвал с себя галстук. Ему было душно. Пот градом катился по лицу, рубашка стала мокрой. Какой презрительный взгляд ему пришлось увидеть. Хоть бы за ложь, а то ведь за правду. Если бы Гриднев не вспомнил об Ивлянской, Сергей и подавно не заговорил бы о ней. Отвечая на вопрос, он вовсе не подозревал, что это тайна Карпова и Ивлянской и что своим ответом он подводит их.

Сергей много слышал о борьбе двух групп в Островном, но вовсе не собирался вмешиваться в нее: незачем копаться в грязи. Много нехорошего говорили о Карпове, а он не верил. Думал: председатель райисполкома не красное солнышко — всех не обогреет. Вот оно что получается…

Может быть, Ивлянская неожиданно вернулась и Карпов воспользовался этим?..

Сергей побежал на почту, вызвал по иногороднему телефону Островное, а в Островном — районо. Ответила бухгалтер.

— Где Ольга Захаровна? Позовите ее к телефону.

— Не знаете, что ли? В отпуске. Приедет пятнадцатого августа.

— В школе все в порядке?

— Что с ней делается? Стоит. Субботник у вас там. Возят камни и дрова.

Сергей вышел из будки, разыскал по абонементной книжке номер Гриднева и позвонил ему.

— Гриднев слушает…

— Говорит директор школы из Островного. Я позвонил сейчас в районо. Ивлянская в отпуске. Можете проверить. Там есть и честные люди.

— Товарищ Заякин, вы…

Сергей не стал слушать и повесил трубку. В эту минуту он больше ненавидел Гриднева, чем Карпова.

Через сутки он был уже в Островном. И первый, с кем он встретился, был Карпов. Заметив Сергея, он быстро пошел ему навстречу.

Вот уж с кем не хотелось Сергею встречаться! Сейчас начнет извиняться… Дескать, не знал, что вы в облисполкоме… Подвел ты меня…

— Съездил, ябедник, в облисполком? — злобно и тихо сказал Карпов, подходя вплотную. — Доложил уже, сволочь!

В первое мгновение Сергей словно онемел. И лишь когда Карпов повернулся и пошел обратно, он опомнился.

— Теперь я вижу, правду о вас говорили, что вы подлец. И людям об этом скажу, — еле сдерживая себя, сказал он вдогонку Карпову.

— Ха! Поверят тебе, молокососу!

Вставал Сергей рано, до завтрака набрасывал планы работ на день, подписывал наряды, проверял ремонт мебели, а после девяти часов, когда в школу приходил бухгалтер, оформлял денежные документы и после этого шел к строителям.

Несмотря на сопротивление Карпова, ремонт начали и он шел полным ходом. Секретарь райкома Масленников добился того, что соседний колхоз выделил плотников, наняты были каменщики и завезен строительный материал. Можно было надеяться, что ремонт закончится к сроку.

Завхоз давно жаловался, что крыша большого здания начинает протекать, и сегодня, выбрав свободную минуту, Сергей вместе с ним полез на чердак. Спускаясь оттуда, он увидел во дворе три подводы. На одной из них сидел техник-строитель райкомхоза. Он подал Сергею записку от Ивлянской.

— Ивлянская? Разве она приехала?

— Прикатила вчера вечером.

Записка была короткая и категорическая: «Выдайте заимообразно райкомхозу имеющиеся у вас известь и алебастр».

— Извести у нас нет. Всю загасили. Алебастр нам самим нужен. Кстати, когда вы вернете паклю, которую вы взяли тоже заимообразно по распоряжению Ивлянской?

— Нету у нас сейчас пакли, — пожал плечами техник-строитель. — А известь и алебастр вернем, когда райисполком получит наряд.

— Так не пойдет. Эти материалы нам самим понадобятся не позже чем через десять дней.

— Вернут, когда рак на горе свистнет, — мрачно вставил завхоз. — Много они возвращали? В прошлом году с каким трудом мы достали листовое железо. Хотели к печам железные кожухи сделать, а как узнали в райисполкоме, сразу забрали. Говорили, что для детского дома, а пошло на квартиру начальству. Сколько Фомин ни противился—вынудили. Нынче то же начинается…

— Ничего не вернули? Не заплатили?

— Заплатят после петрова дня снегом. Ихних расписок у нас куча: за гвозди, железо, паклю…

— Что же вы предлагаете? — спросил Сергей завхоза.

— Э, Сергей Петрович! Плетью обуха не перешибешь. Фомин артачился, так ушли его.

— Если Фомин артачился, то я драться буду. Школа — государственное учреждение, а я не соучастник ее грабежа! — сказал Сергей и, повернувшись к технику, добавил — Поворачивайте оглобли! А вы, товарищ завхоз, дайте мне все эти расписки: пойду в райисполком.

— Зачем ходить? Сами вызовут.

Сергей не поверил, что его действительно вызовут, но скоро оттуда пришел посыльный.

В кабинете Карпова была и Ивлянская. Карпов. встретил Сергея приветливо, словно не было того грубого разговора в день возвращения из области.

— Что же вы, Сергей Петрович, не хотите нас выручить? — откинулся Карпов на спинку стула. — Сила в помощи друг другу. Нам сегодня нужны материалы, вам — завтра что-нибудь понадобится… Здание прокуратуры надо ремонтировать. Они, знаете, народ такой, не любят ждать.

— В школе лишних материалов нет. Известь мы загасили всю, до последнего килограмма. Через неделю сами начнем заливать фундамент. А там и штукатурка подоспеет.

— Известь можно и загашенную вывезти — в бочках. А к тому времени, когда вам потребуется, мы достанем.

— Нет. Во-первых, вы не сможете так быстро привезти, а потом, надо время вывезти и загасить. У нас работа приостановится.

— Что же вы — райисполкому не верите? За школу-то ведь мы отвечаем. Не с вас спросят прежде всего, если она не будет готова к сроку!

— Знаю. Знаю и то, как вы обещаете и как выполняете. Нам сейчас нужна пакля, а ее нет. И листовое железо тоже не вернули с прошлого года.

— Не желаете, значит, выполнять распоряжение райисполкома? — вспыхнул Карпов. — Не желаете выполнять распоряжения вышестоящих органов?

— Не вы доставали и не вам распоряжаться этими материалами, — вмешалась Ивлянская. — Будьте добры выполнять мои распоряжения. Я вам приказываю!

С трудом сдерживая возмущение и стараясь не наговорить лишнего, Сергей пытался убедить их:

— Что вы, товарищи? Я бы рад помочь, но на моем месте любой сказал бы то же самое. Я не капризничаю.

— Давно бы так, — смягчился Карпов. — Пишите распоряжение завхозу.

— Нет, дать я ничего не могу, — твердо сказал Сергей. — Прошу вернуть то, что брали!

— Дадите! — крикнул Карпов, багровея.

— Я приказываю! Приказываю, как заврайоно!

— Пишите хоть сотню приказов, не дам! Народ меня оплюет, если я это сделаю!

— Так-то выполняете распоряжения органов Советской власти?

— Не Советской власти, а ваши распоряжения не выполняю!

Сергей встал и вышел из кабинета.

Карпов вскочил. Глаза его встретились со взглядом Ивлянской. Что-то брезгливое шевельнулось в нем. Как он мог годами таскаться с этой старой бабой? Увлекался ею когда-то…

Карпову противно было это узкое дряблое лицо с подслеповатыми глазами. Его возмущало и злило, что она не сумела выполнить его поручение, дала этому молокососу козырь в руки для болтовни на собраниях. Предупреждал же, что это надо сделать тихо и без шума!

Карпов подошел к окну. По пыльной улице на двух телегах везли горючее для тракторов. Из-за угла райисполкома вышел Заякин. Кивком головы он поздоровался с агрономом, приподнял фуражку, приветствуя старика, сидящего на ограде бывшей церкви, и пошел по улице немного сутулясь.

— Мальчишка! — вырвалось у Карпова. Он сказал это тихо, но Ивлянская услышала его.

— Мальчишка и есть, — подтвердила она.

— Надо будет присмотреться к нему повнимательней, — бросил Карпов. Потом многозначительно добавил — Да узнать, что он за человек. Тянуть с этим нечего.

Ивлянская поняла: надо подобрать факты против Заякина, приукрасить их, а потом, при удобном случае, где-нибудь на большом собрании вылить на него все, да так, чтобы он не смог ответить, чтобы согнулся под тяжестью обвинений. А там — само пойдет. Во-первых, всегда найдутся люди, недовольные учителем и готовые поддержать любое обвинение, а во-вторых, Заякин еще молод, не искушен в борьбе и, получив оплеуху, начнет горячиться, наделает немало глупостей.

Через несколько часов Сергей получил распоряжение районо выехать вместе с инспектором за тридцать километров в одну из семилетних школ для проверки готовности к новому учебному году. Отказаться было невозможно и, отдав кое-какие указания завхозу да предупредив Аню, что приедет только на следующий день к вечеру, Сергей уехал.

Возвращаясь, Сергей еще издали увидел у школы вереницы подвод. Это родители-колхозники подвозили дрова.

У моста догнали Андрея Егоровича, ехавшего на последней подводе с дровами.

— Последние, Сергей Петрович, — сказал он. — До единого полешка вывезли. Все это ладно, но одного не пойму: зачем же вы отдали райкомхозу известь и алебастр. Сами чем будете ремонтировать?

— Как отдали? Кто отдал?

— Сегодня подчистую вывезли. Сам видел.

— Ух и дам же я этому завхозу! — со злостью процедил сквозь зубы Сергей.

Завхоз был во дворе школы.

— Кто выдал известь и алебастр?

— Я, — ответил завхоз, глядя на Сергея исподлобья.

— Сегодня я вам запишу только выговор, а в следующий раз с треском выгоню!

— Хоть сейчас выгоняйте! — вызывающе ответил завхоз. — Вам что! Не поладили с начальством — и укатили в другое место. Вам везде рады. У вас образование, а мне тут надо жить! У меня семья!

— Кто приказал?

— Карпов и Ольга Захаровна. Ругать завхоза было бесполезно. На квартиру Сергей пришел злой.

— Подрубили школу под самый корень! — сказал он Ане. — Ремонт сорван. Материалы нам скоро не достать.

Аня уже все знала.

— Не расстраивайся, Сережа, — сказала она, ставя на стол обед. — Обойдется как-нибудь. Есть же эти материалы в области.

— А ты думаешь, без наряда даст кто-нибудь? И в облоно бесполезно обращаться. Там прекрасно знают, что известь и алебастр есть у нас. Скажут: куда девали? А что ответишь?.. Нет, невозможно больше терпеть. Сегодня партактив в четыре. Обязательно выступлю.

— Прошу тебя, Сережа, помолчи! Себя погубишь. Карпов здесь бог и царь и воинский начальник. Живо с тобой расправится.

— Брось ты!

В клуб, где должно было быть собрание, Сергей пришел за полчаса до начала. В вестибюле возле бильярдного стола толпились люди. Они наблюдали за игрой секретаря райкома Масленникова с директором МТС и шумно реагировали на каждый промах или удачный удар.

Директор МТС проиграл и под общий смех отошел от бильярда.

— Трех игрочишек долой! — торжественно провозгласил Масленников, поднимая кий над собой. — Кто следующий? Условия: проигравший — под стол!

— Я желаю! — выступил вперед Сергей, на время позабывший все неприятности.

— Бросьте, Сергей Петрович! Опозорит он вас, — предупредил директор МТС, вытирая платком бритую голову.

— Лезь заранее под стол! — кричал Сергею председатель колхоза «Ударник» Старцев.

— Заставь, заставь лезть секретаря под стол! — подзадоривал Сергея председатель колхоза «Авангард» Михайлов.

С самого начала игра сложилась в пользу Сергея. У Масленникова было четыре выигранных шара, а у Сергея семь. Страсти зрителей нарастали. Михайлов чуть не прыгал от восторга: ему очень хотелось увидеть секретаря под столом.

Закончить игру не удалось. Звонок возвестил о начале собрания.

— Почему, директор, не заходите к нам? — спросил Масленников. — Больше месяца работаем вместе, а только однажды наспех поговорили, да и то в коридоре.

Приходите, а когда надо — и вызывайте. Я тоже числюсь родителем.

— Спасибо. Мне давно надо было зайти.

С докладом о работе Советов выступил Карпов. Сергею казалось порой, что перед ним не тот человек, который оболгал его в области и мешает работать здесь, а другой — кристально чистый. Он не щадил ни себя, ни других. Особенно досталось Ивлянской. О средней школе Карпов упомянул только вскользь, но у Сергея создалось впечатление, будто докладчик что-то недоговорил, и ему почудилось в этом что-то зловещее.

В перерыв Сергей записался для выступления в прениях, надеясь, что он не будет первым, но, когда заседание возобновилось, председательствовавший Масленников объявил:

— Слово имеет Сергей Петрович Заякин, директор средней школы.

Сергей встал и прошел между рядами. Поднимаясь на сцену, он чувствовал на себе взгляды сотен глаз.

— Я хотел бы, товарищи, рассказать о трудностях, с которыми приходится сталкиваться нам, работникам школы… У нас были созданы условия для успешного завершения ремонта. Но сегодня ремонт сорван товарищем Карповым. Да, именно сегодня сорван! — бросил Сергей громко и твердо.

Дальше Сергей с горечью рассказал, как его вызывали к Карпову и потребовали от него известь и алебастр.

— Вопрос был поставлен так: либо я подчиняюсь распоряжению и выдам то, что у меня требуют, либо я против Советской власти. Следовательно…

— Вы, конечно, за Советскую власть? — спросил Масленников, засмеявшись.

— Да, но я ничего не дал!

— У вас все же вывезли! — крикнул кто-то из зала.

— Для этого понадобилось временно отослать меня в другую школу. Такие вымогательства стали системой. Могу предъявить документы, по которым видно, что Карпов выкачал из школы… И это за два года.

— Взяли и спасибо не сказали? — насмешливо спросил директор МТС.

— Не сказали… А теперь, товарищи, скажите, кто из вас не знал, что в июле Ивлянская уезжала в отпуск? — спросил Сергей, воодушевленный поддержкой собрания.

— Уезжала, а что такое? — спросил Масленников.

Сергей рассказал, что его обозвали лжецом в облисполкоме и как потом он встретился с Карповым у детского дома.

— Вы еще легко отделались! — бросил кто-то реплику.

— Я бы хотел, чтобы школа впредь была ограждена от вымогательств, а работники ее от окриков и оскорблений, — закончил Сергей.

После него взял слово директор МТС, потом председатели колхозов. Они тоже говорили о порочном стиле работы аппарата исполкома, о лицемерии Карпова, о том, как он преследует отдельных работников, как потворствует собутыльникам.

Сергею передали записку: «Выступили вы правильно, но не дали должной оценки Карпову». Под запиской стояли две подписи: Старцев, Чистых.

Карпов набрасывал в блокноте заключительное слово. На душе было скверно. Факты собрали хлесткие. Сгладить то, что было высказано в его адрес, невозможно было ни голословным отрицанием, ни ловкими словесными вывертами. Собрание поверило выступавшим. Это было совершенно очевидно. Раньше он мог лавировать: в докладе не говорить острых слов о тех, кого опасно тревожить, пока идут прения, а потом обрушиться на них в заключительном слове и сделать вывод, что такой работник не годится, не обеспечивает, недостоин и тому подобное. Правда, и после заключительного слова обиженный обязательно полезет со справкой, но чтобы доказать что-то, надо время. А что докажет человек за три минуты, установленные регламентом? Только следи за стрелками часов, да оборви вовремя. Оправдывающийся стушуется, и этим дело кончится. Избавиться потом от такого работника — пара пустяков: надо только ввернуть кое-где словечко, сослаться на собрание, и дело в шляпе! Пусть потом пишет жалобы. Так даже лучше Карпову. Он просто скажет: разве не видите, от кого жалоба? А там, наверху, сами сделают вывод: «Карпов требователен, Карпов — принципиальный работник». Это и есть главное.

Сегодня, однако, Карпов растерялся. Надо придумывать какой-то другой ход. Молчать? Но молчать — значит признать свои ошибки. На это идти нельзя. Надо отвести все обвинения, поставить под сомнение благонадежность самих выступающих. Значит, нужно взяться за самого авторитетного из них.

Из-за спины ему протянули записку. Обернувшись назад, он увидел взволнованное лицо Ивлянской и услышал ее хриплое от курения дыхание.

«Мне выступать или нет?» — спрашивала она в записке.

«Лезет, старая дура, куда не просят!» — со злостью подумал Карпов, вырвал из блокнота листок и написал: «Собрание затягивается. Не стоит».

К трибуне Карпов вышел как всегда смело, словно не о нем говорили пренеприятные вещи.

— Прежде всего я хочу отметить, что сегодняшнее собрание партийного и советского актива проходит как никогда правильно, — начал он. — Давно у нас не было таких собраний. Если бы мы почаще поругивали друг друга, то меньше было бы недостатков и недоразумений. — Карпов торопливо перелистал страницы блокнота. — Тут мне приписывали всякие будто бы неправильные действия. Хочу кое-что пояснить. Да, по распоряжению райисполкома в колхозах мы брали сено, овес и еще кое-что. Но все это для хозяйства исполкома!

— Поросят тоже для нужд исполкома?

— Поросят покупал я. Могу показать квитанции. Брали мы в школе паклю. Она израсходована на ремонт квартиры товарища Масленникова. Затем железо. Оно ушло на коммунальные квартиры. Райкомхоз обязан был расплатиться. Почему он не расплатился, я не знаю. Завтра же проверю. Известь и алебастр из школы мы взяли заимообразно. Так что все законно. Тут и товарищ Масленников об этом много говорил, но кому-кому, а вам, товарищ Масленников, нечего возмущаться. Вместе мы с вами решали вопросы и давайте вместе отвечать! Вешать все на Карпова — не по-партийному!

В зале зашумели. Послышались возмущенные голоса. Однако цель была достигнута. На секретаря райкома брошена тень, и дело затянется надолго. А там видно будет…

Глава четвертая

На участке фронта, который занимал уральский полк, после продолжительных боев наступило относительное затишье. Противники закопались в землю..

Однажды утром командир роты старший лейтенант Мезенин вызвал к себе Снопова и Куклина.

— Собирайтесь. Вас приказано направить в распоряжение штаба полка.

— Как? Насовсем из роты? — спросил Николай. — Почему?

— Сказано: откомандировать. Значит, насовсем. Очевидно, образование кое-какое значение имеет. А жаль. Хорошие вы ребята. Воевать с вами можно. Надежные ребята.

— Куда же нас?:

— Куда? В штаб. Засадят бумаги писать, — ответил старший лейтенант.

— Ну уж в канцелярии меня сидеть не заставят! — решительно заявил Андрей.

— Как сказать. Тут дело военное. И бумаги писать кому-то надо. Ну, идите.

Николаю хотелось на прощание пожелать командиру роты что-нибудь хорошее, и он не по-уставному проговорил:

— Желаю вам здоровья, товарищ старший лейтенант.

— Спасибо, ребята. И вам того же.

В штаб их не засадили, а направили в распоряжение командира батареи семидесятишестимиллиметровых орудий того же полка. Батарея понесла значительные потери и теперь пополнялась за счет наиболее образованных и грамотных людей из пехоты.

Николай и Андрей не раз видели в бою этих отчаянных артиллеристов с короткоствольными пушками. Они сопровождали атакующих пехотинцев чуть ли не в самых боевых порядках роты. Командовал ими высокий черноватый капитан, не расстававшийся с биноклем.

— Вот это дело! — обрадовался Андрей, узнав о направлении. — Там капитан стоящий!

Огневые позиции батареи находились на западном склоне высотки недалеко от переднего края. Командир батареи стоял в орудийном окопе, когда Куклин и Снопов подошли к нему с докладом.

— Пришли? — опередил их командир батареи, а сам подумал: «Помнит командир полка свое обещание… Ох и будет возни с этими интеллигентиками».

Увидев, что командир батареи чем-то недоволен, Андрей не очень учтиво ответил:

— Направили, товарищ капитан.

Капитан посмотрел на Андрея, и уголки его губ дрогнули в усмешке.

Он задал Николаю несколько вопросов: откуда, какое образование, где семья, чем занимаются родители, а потом взялся за Андрея:

— До армии были знакомы со Сноповым?

— Видел однажды в городе.

От внимания капитана не ускользнуло удивление Снопова.

— При каких обстоятельствах?

— Ехал я в трамвае, смотрю, бежит вслед студент. Спрашиваю: «Почему не садишься в вагон?» Он мне отвечает: «Двадцать копеек экономлю». «Дурак, говорю ему, беги лучше за автобусом — целый рубль сбережешь».

— Старый анекдот, Куклин, — перебил его капитан. — Я его еще в детстве слышал. А ты такой же балагур. В боях участвовал или до сих пор в штабах околачивался? Может быть, избавились от тебя начальники?

— Сказали тоже… Все время вместе в третьей роте были в стрелковом отделении. Благодарности имеем.

— Ну, это неплохо. Если и после боев остался балагуром, значит, не страшны тебе японцы…

В первые дни пребывания в батарее Андрей и Николай жили на огневой позиции и входили в расчеты орудий как запасные номера. Пользуясь тем, что стрелять приходилось мало, они с увлечением занимались у орудий. Капитан требовал, чтобы они могли в любую минуту заменить каждого из расчета. Через несколько дней их поставили замковыми, хотя они могли бы замещать и наводчика.

Однажды вечером привезли две машины со снарядами. Заканчивая разгрузку, Николай громко расхохотался очередной шутке Андрея и тут же услышал знакомый голос.

— Коля! Снопов!

Около пушек стоял человек в командирской форме.

— Своих не узнаешь?

Только теперь Николай узнал Колесниченко и спрыгнул с машины. На петличках Дмитрия Петровича виднелись две шпалы.

— Здравствуйте, товарищ военврач второго ранга!

— И ты здесь, Коля?

— Здесь, Дмитрий Петрович.

— А я думал, ты еще в институте. Впрочем, понятно. Не мог ты в стороне оказаться, когда такое происходит. Добровольно, конечно, пошел? Не раскаялся?

— Да нет!

— Нисколько не изменился… Разве почернел на солнце. — И указывая на бруствер окопа, Колесниченко предложил: — Сядем. Давно в Монголии?

— С полком прибыл. Был в пехоте.

— Прошел, значит, и пехотную аспирантуру? А как с экзаменами?

— Отзубрил, Дмитрий Петрович. Все сдал.

— Хорошо, — с удовольствием сказал Колесниченко. — Молодец. Поздравляю… Да, не думали мы с тобой месяц тому назад, что придется встретиться в таких условиях и за столько тысяч километров. Помнишь дом отдыха? Прекрасно там было. И почему мы часто не умеем ценить обыденную жизнь. А что пишет Нина?

— Она не пишет и писать не будет, — подчеркнуто твердо ответил Николай, не глядя на Дмитрия Петровича.

— Почему? — изумленно спросил тот. — Вы же так хорошо дружили с ней. В чем дело?

— Не знаю, — опустил Николай голову. — С ней у нас все кончено.

— Вот это да-а! Не ожидал… Кто же в этом виноват?

— Кто же может быть, кроме меня самого? — горько усмехнулся Николай. — Сам порвал…

— Но почему же? Почему?

— Перед самым моим отъездом случилось одно неприятное дело. Был, одним словом, громкий разговор… Так что писем я не получу… Да это и лучше, пожалуй… — поспешно закончил Николай.

— Не ожидал, не ожидал от тебя этого! — с искренним огорчением сказал Колесниченко. — Но ведь ты ее любишь?

— Мало ли кто из нас кого любит? Зина, помните, доказывала, что для любви нет границ и расстояний… Есть, оказывается, и предел и расстояния.

Дмитрий Петрович глубоко вздохнул и, вытащив портсигар, закурил.

— Знаешь, Коля, не понимаю я этого всего. Дураком вроде тебя нельзя назвать, но…

— Умным тоже не приходится? — подсказал Николай.

— Пожалуй, так… Откуда у тебя такая дурь в голове? Разве можно поступать так? Девушка любила тебя, а ты… Чертовщина какая-то. Да и на войне не все погибают. Конечно, бывают жертвы, но разве в мирной обстановке люди не умирают? А жизнь никогда не боялась смерти! Откуда у тебя эти паршивые интеллигентские манеры?

— Интеллигентского во мне, Дмитрий Петрович, ничего нет. А только близок локоть, да не укусишь.

— Опять неверно, — поморщился Колесниченко, словно от зубной боли. — Хочешь сказать, что исправить невозможно? Неправда! Можно! Да и нельзя иначе. Любовь — это такая штука, что в жизни по-настоящему бывает только один раз. Все, что потом, — уже не любовь, а только отрепья одни, ошметки. Не верь тому, кто проповедует вторую, третью и десятую любовь! Вот я старше тебя на десять лет, а каждый день вспоминаю свою жену. Конечно, в моем возрасте говорить о любви — глупость, а вот я таскаю с собой полотенце, которое взял из дома. Почему? Да потому, что на нем есть метка жены.

Колесниченко, зная характер Николая, не щадил его самолюбия и, увидев, что тот невольно притронулся к левому карману гимнастерки, ухмыльнулся про себя, но сделал вид, что ничего не заметил.

Солнце давно закатилось за горизонт, на землю спустились сумерки, а они все еще сидели, не замечая времени. Разговор их прервал старшина батареи. Он передал Николаю, что капитан Гусев приказал ему явиться к себе через пятнадцать минут в полном боевом.

— Иди, — тепло сказал Колесниченко. — А Нине надо написать. Чем скорее, тем лучше.

— Напишу, когда перейдем в наступление. Не могу пока, Дмитрий Петрович.

— Я верю тебе. Ну, до свидания. Побереги себя.

— И вы поберегитесь, Дмитрий Петрович. Распростившись с Колесниченко, Николай сбегал за оружием и пошел к командиру батареи. Гусев ужинал, сидя на снарядном ящике.

— Вы пойдете со мной на наблюдательный пункт. Захватите с собой буссоль. Да гранаты не забудьте взять.

— Есть!

С наступлением темноты капитан Гусев, Николай, Андрей и два телефониста пошли в окопы пехоты.

Ночь была темная, безлунная. На черном небе мерцали крупные звезды. Над передним краем изредка вспыхивали ракеты, раздавался сухой треск винтовочных выстрелов.

Шли молча. В темноте Николай видел спину командира батареи, который уверенно шел вперед, словно эти места ему знакомы с детства.

В седловине между двумя высотками их встретил незнакомый Николаю лейтенант, рота которого занимала оборону в этом районе. Обменявшись двумя-тремя фразами, командиры направились параллельно переднему краю, а потом круто повернули на восток. Скоро лейтенант распростился и пошел обратно. Николай понял, что наблюдательный пункт выносится за передний край обороны — в нейтральную зону.

Не доходя несколько десятков шагов до гребня сопки, капитан шепотом приказал двигаться по-пластунски. Густая жесткая трава была влажна от росы, и вскоре Николай промок до нитки.

Перевалив за вершину, капитан остановился и спросил:

— Все тут?

Николай оглянулся. Даже на фоне совершенно темного неба отчетливо вырисовывались очертания гребня сопки. Казалось, что отсюда видна даже полоса помятой травы там, где они проползли.

«Так вот почему он приказал ползти», — подумал Николай и с уважением посмотрел на капитана, который пополз еще дальше.

На склоне, косогора капитан дождался Николая и спросил:

— Где развернем наблюдательный пункт?

— Хорошо бы на этой высотке, — ответил Николай, чувствуя, что его экзаменуют.

— Не годится. Сразу засекут.

— Тогда на южном склоне. Правда, подступы с тыла будут затруднены, но…

— Правильно.

Продвинувшись вперед, начали окапываться. Первый слой земли сняли без особого труда, но затем стали попадаться камни, и чем глубже — тем их было больше. Копали лежа. Чтобы не обнаружить себя, старались не стучать.

Неожиданно со стороны японцев затрещали винтовочные выстрелы. В ответ заработали пулеметы и винтовки советских пехотинцев. Перестрелка, вспыхнув в в одном месте и постепенно нарастая, передвинулась вправо по фронту. До артиллеристов то и дело долетали визгливые пули и, срикошетив, проносились дальше. Капитан, работавший наравне со всеми, остановился и прислушался.

Край неба начал алеть, а они едва углубились на один метр. Оставлять людей здесь было опасно, и капитан отправил Андрея с телефонистами на огневую позицию.

— А мы с вами останемся тут, — сказал он Николаю. — Поставьте телефон и — маскироваться!

Маскировались тщательно, подбирая травинку к травинке. С наступлением рассвета еще раз проверили свою работу.

Над дальней сопкой блеснул край солнечного диска и, быстро поднимаясь, оторвался от горизонта.

Командир батареи смотрел в бинокль на позиции японцев и говорил, будто сам с собой:

— Здорово закопались. Нелегко их оттуда выкурить. Но ничего!.. Правее у них ложные позиции. Видите? Это уж как дважды два… Ловко же они меня обманывали!

Николай не видел в стереотрубу ни ложных ни настоящих позиций. Впереди была пустынная сопка без всяких признаков жизни. Чтобы не молчать, он спросил:

— Что там за красноватой возвышенностью?

— Где? Вижу… Что-то похоже на зенитную батарею, но слишком близко. Не будем торопиться с выводами. Вы, Снопов, пока ложитесь и поспите, а я буду наблюдать. Потом смените меня.

— Не лучше ли, товарищ капитан, вам уснуть? Пока все тихо, а там неизвестно как будет…

— Пожалуй, дельно… Меня разбудите через два часа, если ничего не случится.

Капитан завернулся в шинель и лег на дно окопа. Николай прильнул к стереотрубе.

Сопка по-прежнему была пустынна. Было так тихо и спокойно, что можно было подумать, будто это обыкновенное утро в мирной холмистой степи. Не хватало только пасущихся овец и коров.

Метр за метром изучал Николай передний край противника. Ему хотелось научиться так же ясно видеть все, как капитан. Но ничего примечательного он пока не обнаружил, а глаза уже начали уставать. Только в одном месте трава блестела как будто несколько тускловато. Это насторожило. Он присмотрелся внимательнее. Трава подозрительного цвета тянулась со стороны японцев. Было ясно, что кто-то под утро сбил росу. Кто это мог сделать? Люди? Машины? Зачем? Куда они могли направиться?

Николай нерешительно посмотрел на капитана. Гусев спал. Борода его, незаметная вчера, за ночь пробилась, и лицо стало еще чернее.

Николай еще раз посмотрел туда, где терялся след. Внизу, между позициями, росла высокая трава, похожая на камыш. Может быть, там искать?

В это время трава зашевелилась, но не там, где он искал, а ближе — метрах в двухстах от наблюдательного пункта.

— Товарищ капитан! Товарищ капитан! Японцы перед нами!

— Где? Где? — спросил капитан, мгновенно просыпаясь.

— Скопление японцев в камышах.

— Не может быть! — резко ответил капитан и оттолкнул Николая от стереотрубы.

— Я видел…

— А, черт! — выругался капитан. — Передай: «Батарея, к бою!»

Огневая позиция отозвалась тотчас же. Гусев сам взял телефонную трубку и начал передавать команды. Николай, ничего не понимая, стоял на коленях рядом с капитаном. В эту минуту он чувствовал себя беспомощным, никому не нужным человеком. Выйди капитан из строя — Николай ничего не смог бы предпринять. Хорошо, конечно, что на огневой позиции он изучил устройство орудий и наводку, но вот изучить подготовку данных для стрельбы не додумался. Вот и торчит теперь столбом перед командиром батареи.

Первый снаряд, прошуршав над головой, разорвался в воздухе далеко за целью. На месте разрыва остался клубок бурого дыма.

— Левее… Прицел… — крикнул капитан в трубку. — Батарея, четыре снаряда… Огонь!

Над местом, где были замечены японцы, одновременно рявкнули шесть разрывов шрапнели. В то же мгновение там все пришло в движение: показались фигуры в желто-песочных мундирах, раздались крики, послышались отрывистые слова команды, и вся эта масса ринулась к окопам боевого охранения второго батальона, расположенного впереди основных позиций. Роты второго батальона открыли огонь, отсекая их.

— Огонь! — кричал капитан в трубку.

— Бегут! Сюда бегут! — крикнул Николай, увидев впереди группу японских солдат, устремившихся к наблюдательному пункту.

— Шугани гранатой! — приказал Гусев, мельком взглянув через бруствер.

Две гранаты, брошенные Николаем, покатились под откос и одна за другой разорвались среди бегущих. Осколки с визгом ударились перед окопом и, подняв пыль на бруствере, рикошетом скользнули вверх.

— Черт! — выругался капитан. — Пригибайся, когда бросаешь.

Через полчаса все стихло. Атака была отбита. В нейтральной полосе остались десятки трупов. С большим запозданием открыла огонь японская батарея.

Капитан бросил телефонную трубку и закурил.

— Гранату все же надо уметь бросать, — сказал он примирительно. — Радиус действия у нее велик. Осколки у меня фуражку сбили. В следующий раз самому надо укрыться и других предупредить.

Николай молчал. Было стыдно до слез. Знал же он все об этой гранате! Сколько раз сам рассказывал батарейцам, а тут растерялся и чуть не погубил своего командира.

— Ну, ничего, — подбодрил его командир батареи. — Бывает и хуже.

Запел телефонный зуммер.

— Я слушаю, — ответил командир батареи. — Готовились к атаке… Примерно? Два взвода… Не может быть! Снопов… Красноармеец Снопов… Слушаюсь…

Закончив разговор, капитан улыбнулся.

— Благодарят нас. Штаб сообщает, что две роты самураев хотели снять наше боевое охранение. Не вышло. Давай завтракать. А вот воды нам до вечера не видать. Дорога она здесь, дорога!

* * *

Николай старался понять, что происходит, но сильный стук в висках мешал ему сосредоточиться. Глаза видели отвесную стенку траншеи, бойко бегающего по брустверу черного паука, тонкий штык, конец которого терялся в каком-то желтоватом кругу.

Он помнил, что перед атакой японцев была сильная артиллерийская подготовка.

— Японцы! Близко! — закричал Андрей.

— Противник слева! — доложил телефонист.

— Банзай! — раздалось где-то впереди.

Капитан Гусев и Николай в два прыжка очутились рядом с Куклиным и Макаренко.

— Батарея, к бою! — крикнул капитан. Ясно было, что противник решил отбить высотку. Пользуясь темнотой, японцы вплотную подошли к наблюдательному пункту.

Команды капитана потонули в торопливой скороговорке пулемета. Андрей бил короткими и частыми очередями. Николай выстрелил. Толстый приземистый японец, подгонявший своих солдат пистолетом, пошел как-то боком, клонясь к земле.

«Этот далеко не уйдет», — подумал Николай, беря на мушку другого.

Пулемет Куклина внезапно замолк. Николай оглянулся. На бруствер выскочил японец с безумными глазами и завизжал. Андрей вышиб из его рук винтовку, но японец, падая, успел схватить его за горло. Оба свалились на дно траншеи. Николай швырнул гранату за окоп и бросился на помощь другу, но тот уже сам поднялся. В руках у него был окровавленный самурайский кинжал.

Капитан, не отрываясь от трубки телефона, стрелял из пистолета вдоль хода сообщения. Макаренко, раненный в плечо, одной рукой вгонял обойму в магазинную коробку.

— Огонь! Огонь! — кричал капитан.

С нарастающим воем приближались снаряды.

«Сюда!» — промелькнуло в сознании Николая, но не страх, а злорадство испытывал он.

Снаряды накрыли наблюдательный пункт, но, к счастью, ни один не угодил в траншею. На артиллеристов обрушились горы песка и комья земли.

— Ура-а! — донеслось сзади.

Это бойцы второго батальона бросились на японцев с фланга. Те заметались.

Капитан перенес огонь и первым выскочил на бруствер. Несколько японцев кинулись к нему. Капитан в азарте боя не рассчитал момента: преждевременно бросился в контратаку с горсточкой артиллеристов.

В груди Николая похолодело: командир батареи не выстрелил, а швырнул пистолет в голову японца. Николай бросился вперед, как-то боком отбил плоский штык от груди Гусева, ударил прикладом по лицу ближайшего солдата, но сам отлетел в сторону и упал…

Николай вздрогнул: кто-то положил на его плечо тяжелую руку. Подняв голову, он увидел капитана Гусева.

Капитан присел рядом на пустой снарядный ящик, отставил в сторону японскую винтовку, которую принес с собой, и протянул открытый портсигар.

— Закури.

Капитан, кажется, первый раз заговорил с Николаем на ты. Николай видел, что пальцы командира батареи дрожат, но не так сильно, как у него.

— Махорки хочется. Говорят, крепче.

— Не завернуть сейчас.

— Что это? Страх? — спросил Николай, когда закурили.

— Страх не страх, а нелегкое дело штыковой бой. Я шестой раз схожусь врукопашную, и после всегда такое состояние…

— А у меня голова болит. Круги желтые перед глазами, — виновато пожаловался Николай.

— Еще удивляешься! Тебя офицер лопатой по каске ударил. Больше часа без сознания лежал.

Николай взглянул на свою каску, лежавшую у его ног. На ней была продолговатая вмятина с трещиной посредине.

— Здорово!

— Попади чуть в сторону — разрубил бы плечо… Папиросы хватило ненадолго. Закурили по второй.

— Выручил ты меня сегодня, — вдруг сказал капитан. — В пистолет попал песок. Стал стрелять — заело… Если бы не ты, конец мне.

Капитан замолчал. Николай не знал, что ответить. Да и зачем говорить об этом?

— Вот одно непонятно, — продолжал капитан. — Почему у нас любят говорить о самураях в восторженном тоне? «Они такие, они сякие», — передразнил он кого-то и плюнул с досады. — Ни черта нет в них геройского! В атаку прут пьяными! Хотя вообще-то японская армия не слабая… Драться могут.

Постепенно нервы успокаивались.

— Давно куришь? — спросил капитан.

— Раньше не курил.

— А сегодня двух папирос не хватило? — усмехнулся Гусев. — Ну, ничего. Покончим с японцами и бросим.

— Товарищ капитан, вы… нарочно вызвали огонь батареи на себя? — спросил Николай.

— Да, — ответил капитан, бросив окурок на дно траншеи и аккуратно придавив его носком сапога. — Иначе нас смяли бы. И вот что, Снопов. Хоть, может, сейчас и не совсем время говорить об этом, а скажу. Сам ты работаешь хорошо, в бою молодец, а с комсомольской работой у тебя слабина. А ведь в тебя поверили, избрали тебя секретарем комсомольской организации. Тебе обязательно надо бывать на огневой позиции. Правда, иные говорят, что во время войны не лекции читать, а врага бить надо. Неверно это. В бою нужны твердые, убежденные люди. У тебя есть агитаторы среди комсомольцев. Надо подсказать им, чтобы поинтереснее проводили беседы. Они ведь другой раз замечательнейшую историю так расскажут, что блохи с тоски дохнут! Понимаешь меня?

— Я слушаю, товарищ капитан.

Страшно хотелось пить, но вода была только в одной фляге и ее берегли для раненого Макаренко, который лежал на дне окопа.

— Почему ты, Снопов, ни разу не написал письма девушке? Неужели не дружил ни с одной? — спросил Гусев после небольшой паузы.

— Было… Напишу скоро.

Андрей, дежуривший около стереотрубы, доложил:

— В тылу у японцев наблюдается пыль, судя по скорости, идет колонна автомашин.

— Японцы подбрасывают новые силы. Теперь уже и днем… Значит, скоро будет решительная схватка, — заключил Гусев.

* * *

Во время совещания командного состава в штабе полка японская артиллерия открыла сильный огонь по расположению второго батальона.

Заместитель командира полка майор Шилов как ни в чем не бывало продолжал разбор боевых действий.

Майор Кушнарев и капитан Гусев нервничали, прислушиваясь к нарастающему грохоту разрывов.

Вдруг поднялся сам командир полка.

— Тут у нас есть товарищи, — начал он сердито, — которые полагают, что если бой ведется без них — он проигран. Я говорю о вас, товарищи Кушнарев и Гусев. Если не надеетесь на своих людей — грош вам цена: не сумели подготовить. Заместители должны действовать самостоятельно. Командир второго батальона майор Кушнарев не надеется на своего заместителя, а Гусев — на командира взвода управления. Это же безобразие.

Командир полка подал знак Шилову продолжать занятие и сел.

Гусев внешне успокоился, но невольно все время прислушивался к канонаде. В грохоте десятков орудий он различал выстрелы короткоствольных пушек — глуховатые, отрывистые — и чувствовал: батарея работает ровно, методично.

Совещание закончилось под утро.

Гусев вышел из палатки, позвал Андрея и пошел на наблюдательный пункт.

Недалеко от переднего края он увидел две тени, осторожно пробирающиеся к траншеям. Это показалось подозрительным.

Подав знак Андрею быть наготове, капитан поставил пистолет на боевой взвод и ускорил шаг. Подкравшись вплотную к неизвестным, он узнал в них своих телефонистов Алексеева и Журбу.

— Вы откуда? — строго спросил он.

— Лейтенанта относили. Ранило его.

— Лаченко? Когда?

— В самом начале. Он хотел идти к командиру роты. Тут как начали стрелять, — рассказывал Алексеев, волнуясь, — его и ранило. В спину ранило.

Из сбивчивого доклада, в котором было больше почтения к своему командиру, чем смысла, стало понятно: ранен командир взвода управления и по приказанию Снопова телефонисты унесли его.

— Кто на наблюдательном пункте? Кто управлял огнем?

— Снопов.

— Сильно ранило лейтенанта?

— Худо ему, — вмешался Журба.

— Лейтенант управлял огнем?

— Нет. Не успел.

— И Снопов там один остался? — Да, товарищ капитан. Один!

— За мной! — приказал Гусев и побежал. Перевалив через гору, он спрыгнул в траншею.

— Стой! Кто идет? — тихо, но властно раздался голос Снопова из глубины.

— Свои!

— Кто? Пропуск!

— Это я! — ответил Гусев и назвал пропуск.

— Подходи один.

— Как дела? — спросил капитан издали, давая Снопову возможность узнать его по голосу.

Снопов стоял спиной к стенке у стереотрубы. Одной рукой держался за телефонную трубку, а другой сжимал пистолет лейтенанта. Рядом лежали гранаты.

— Товарищ капитан, за время вашего отсутствия…

— Не надо, — перебил Гусев. — Знаю. Послушайте телефон. Нас вызывают.

— Я — Звонкий. Слушаю… Вас просят, товарищ капитан.

Закончив разговор с начальником штаба полка, Гусев обратился к Снопову:

— Вот что… Командира взвода управления не стало. Когда пришлют нового, неизвестно. Его обязанности пока придется выполнять вам, Снопов. Я об этом доложу начальнику артиллерии и командиру полка, а за то, что хорошо действовали в мое отсутствие, объявляю благодарность. — И закончил тише — Молодец! С сегодняшнего дня начну учить тебя по-настоящему, как командира…

Глава пятая

Десять дней шли беспрерывные дожди, а потом установилась ясная погода.

По всему чувствовалось приближение осени: лучи солнца уже не были такими жаркими, как в июле, а по ночам становилось все холоднее и холоднее. Все чаще дули ветры. Степная растительность за несколько дней заметно поблекла. Красноармейцы, изрядно измучившиеся в сырых траншеях, радовались тому, что стало посуше. Но бывалые люди рассказывали, что скоро начнутся холодные ветры с песчаными буранами, и так будет почти до самой весны, а зимой морозы доходят до пятидесяти градусов.

Чувствовали приближение суровой осени и степные обитатели. По ночам в долинах между сопками поднималась непонятная возня, слышался писк и легкий свист. На склоне горы перед наблюдательным пунктом неожиданно появились копны сена величиной с добрый навильник. Это степные грызуны тарбаганы заготовляли себе пищу на зиму Андрей и Николай ночью притащили две копны для постели. Сено было душистое, и травинки были подобраны стебель к стеблю.

У японцев к этому времени поубавилось спеси. Они уже не бросались в атаку батальонами и ротами, а забились в глубокие траншеи. Наступательных операций не предпринимала ни одна из сторон, но зато участились ночные поиски разведчиков.

Почти каждую ночь устраивали вылазки и пехотинцы уральского полка. Особенно трудно приходилось Николаю. Замещая командира взвода управления, он фактически стал правой рукой командира батареи. А полковые орудия обыкновенно обеспечивали артиллерийским прикрытием все штурмующие группы. В таких случаях Николай с вечера уходил с наблюдательного пункта и ночью вместе с разведчиками полз за передний край обороны и оттуда, почти от проволочных заграждений противника, управлял огнем батареи. На наблюдательный пункт возвращался уже с рассветом усталый, измученный и голодный. Капитан Гусев заметил, что Снопов похудел, измотался, но заменить его было некем. Не раз просился на эти вылазки сам капитан, но штаб полка категорически отказывал ему.

Вместе с Николаем в ночные поиски выходил и Андрей Куклин.

Однажды, когда разведка не сумела незаметно пробраться через минное поле перед японскими окопами и пришлось возвращаться обратно, Николай, отходивший последним вместе с командиром разведроты, обнаружил, что нет Андрея. Доложил по телефону капитану Гусеву. Тот выругал его и приказал пойти на розыски. Николай искал везде, дополз до проволочных заграждений— Андрей словно сквозь землю провалился. И только возвращаясь обратно, Николай увидел его на склоне горы. Он что-то торопливо подтягивал к себе.

— Андрей! — окликнул его Николай. — Что ты делаешь?

— Подожди, — ответил Куклин, — концерт японцам устроим.

— Ты что, рехнулся? Ползи за мной!

— Есть! — недовольно ответил Андрей и пополз следом.

— Что ты затеял? — спросил Николай, когда они спрыгнули в траншею.

— Я же сказал — концерт. Вот слушай. — Куклин с силой дернул за конец провода, который он ухитрился притащить за собой. Там, где были японские проволочные заграждения, что-то загремело, словно кто-то с разгона налетел на колючую проволоку.

Со стороны японцев раздалось несколько торопливых винтовочных выстрелов, затем заработал пулемет и по нейтральной зоне ударили минометы.

— Куда прикрепили провод? К заграждению? — спросил командир стрелковой роты.

— Ага. Да еще котелок привязал. Слышите? Концерт бесплатный. Расходы оплачивает микадо. Разрешите продолжать?

До самого утра мины и снаряды японцев рвали сухой дерн в нейтральной зоне, где, кроме тарбаганов, никого не было.

* * *

Никому не известно, когда командующий примет решение о наступлении. Не узнает простой боец всех многочисленных факторов, учитывая которые принимается решение о наступлении. И все же наступление никогда не бывает неожиданностью для солдата. По совсем малозначащим признакам, которых неискушенный человек не заметит, боец определит: «Скоро пойдем вперед».

Знали, вернее, догадывались о подготовке к наступлению и батарейцы Гусева, хотя разговоров об этом почти не было. Андрей, ходивший на огневую позицию выпускать боевой листок, заметил, что в тылу появилась зенитная батарея. Старшина Казаков рассказывал, что встретил своего земляка из части, переброшенной сюда недавно из тыла.

Вечером девятнадцатого августа командиров подразделений вызвали в штаб полка. Гусев перед уходом тщательно проинструктировал Николая.

По дороге капитан думал о батарее. За нее он не тревожился: личный состав подразделения теперь как будто спаянный, дружный. А это уже многое значит.

На командный пункт полка Гусев пришел, когда уже стемнело. У палатки, тщательно скрытой под маскировочной сетью, сидели несколько командиров. С некоторыми он давно не встречался и теперь с удовольствие ем пожимал им руки.

— Привет, Гусев! — окликнул его начальник штаба. — Значит: «По походному публичному дому— огонь!»?

Командиры засмеялись.

— Это ты такую знаменитую команду подал? — спросил командир первого батальона. — На весь Халхин-Гол гремит.

— Красноармеец Снопов. Есть у меня такой. Он сейчас обязанности командира взвода управления выполняет. — И, вспомнив этот случай, капитан тоже засмеялся.

Дней десять назад с наблюдательного пункта заметили оживление в тылу у японцев: слышались возбужденные крики, стук, звон. Иногда различали чуть ли не детские голоса, смех.

Артиллеристы и соседние подразделения пехоты насторожились. Что затевает противник? Ко всеобщему изумлению, в половине первого часа ночи грянула музыка. Играл духовой оркестр. И так всю ночь.

— Что за черт! — ругался Андрей. — С чего самураям так веселиться? День святого лодыря, что ли, празднуют?

Андрей терпеть не мог неопределенности и нервничал. Всю ночь ждали нападения, готовились к нему. Штаб полка через каждый час запрашивал: «Что предпринимают японцы?»

Наступил рассвет. Взошло солнце. Оркестр перестал играть. Капитан решил прилечь и немного соснуть. Укрываясь шинелью, он вдруг услышал голос Николая Снопова:

— Ах вы, кобели окаянные! Ах вы… Гусев насторожился.

— Батарея, к бою! — донеслась до него команда Снопова. — По японскому походному публичному дому! Прицел…

Капитан побежал к стереотрубе. Сквозь утреннюю дымку в одной из долин он разглядел хорошо замаскированные палатки, японских офицеров и женщин. Это был дом терпимости, прибывший на передовую для поднятия самурайского духа. Офицеры и проститутки возвращались к палаткам. Позади шли денщики.

— Первому один снаряд! — продолжал командовать Николай.

— Отставить «один снаряд»! — крикнул капитан. — Батарея! Четыре снаряда… Огонь!

Через несколько минут от японских палаток полетели клочья.

Капитану уже не раз приходилось рассказывать об этом случае, и вот его снова заставили повторить.

Пришел майор Шилов и пригласил всех на совещание. У входа в палатку он шепнул Гусеву:

— Завтра генеральное начинаем. Капитан молча сжал ему руку.

* * *

В ту ночь на фронте многим было не до сна. В ротах проводились партийные и комсомольские собрания, читали обращение Военного совета.

Николай побывал на огневой позиции, в тылу батареи, где размещались кухни, поговорил с каждым бойцом. Настроение у всех было приподнятое и решительное.

Час наступления приближался.

Еще до восхода солнца послышался ровный гул моторов. С каждой минутой он нарастал и становился гуще. Над дальними сопками в тылу, где небо было еще темное, показались тяжелые бомбардировщики. Первые звенья их, шедшие углом вперед, уже приближались к переднему краю, а из-за горизонта появлялись все новые и новые эскадрильи. Маленькие шустрые истребители, сопровождавшие их, сновали вокруг.

— Пошли шерстить! Пошли! — кричал Андрей, показывая на разворачивающиеся громадные самолеты.

Часто затявкали скорострельные японские зенитные пушки. На небе появились седые пятна разрывов.

Сотрясая землю, легли первые бомбы.

Гусев и Снопов спешно готовили данные для стрельбы по зенитным точкам противника, обнаружившим себя в последний момент.

Артиллерия пока молчала. Телефонист Алексеев прижимая трубку к одному уху и зажав ладонью другое, ждал команды. Наводчики на огневой держали в руках натянутые шнуры заряженных орудий.

— Пятьсот пятьдесят пять! — передал наконец начальник артиллерии и повторил раздельно: — Пять, пять, пять!

Капитан вдохнул в себя воздух и с каким-то остервенением крикнул:

— Огонь!

Одновременно заговорили сотни орудий. Земля затряслась, застонала.

Началось генеральное наступление.

* * *

Наступление развивалось успешно: через неделю было полностью завершено окружение Квантунской армии. Генерал Камацубара пытался прорвать кольцо: он стянул к фронту все войска, находившиеся в Западной Монголии, и в течение нескольких дней безуспешно штурмовал позиции советских и монгольских войск, но, убедившись в бесплодности своих затей, удрал на самолете, бросив на произвол судьбы более двадцати пяти тысяч человек.

Однако окруженная группировка имела достаточное количество боеприпасов, продовольствия и занимала выгодные для обороны позиции: в ее руках были высоты Палец, Ремизовская и многие другие.

И все-таки советские войска шаг за шагом продвигались вперед. Это были тяжелые изнурительные бои: приходилось драться за каждую сопку, за каждый бархан.

Артиллеристы в этот день были нарасхват: заявки поступали беспрерывно, и на огневой позиции телефонисты охрипли от повторения команд.

Двадцать девятого августа часов в двенадцать дня артиллеристы батареи Гусева перенесли наблюдательный пункт на высотку, где четверть часа назад рвались их снаряды. Едва установили связь с тылами, как позвонил командир полка и приказал выслать опытного корректировщика огня в распоряжение командира второго батальона майора Кушнарева.

Гусев послал Николая и дал ему в сопровождающие Андрея Куклина. Правда, теперь сам Гусев оставался только с телефонистами, но иного выхода не было.

Наступление на участке второго батальона, казалось бы, шло успешно: штурмующие еще ночью овладели первыми траншеями противника и начали обходить сопку, которая являлась ключом к системе обороны японцев, а утром значительно углубили и расширили образовавшийся клин на стыке двух японских полков.

Однако майор Кушнарев с каждым часом все больше и больше настораживался.

Почему японцы бездействуют? Ведь, вгрызаясь в глубину обороны, первый эшелон наступающих обозначил направление удара. Неужели японское командование не понимает значения этого обходного маневра?

Майор решил не вводить пока в бой резервы, а свой командный пункт перенести поближе к острию клина.

Командир полка разделял его тревогу и на всякий случай придал батальону, кроме полковой батареи, еще две батареи из дивизионной артиллерии. Представителем от полковой артиллерии и был Николай.

Николай и Андрей прибыли на наблюдательный пункт Кушнарева в то самое время, когда командир батальона передал в штаб, что он меняет координаты. Увидев Снопова, майор повеселел: ему не раз приходилось встречаться с этим толковым красноармейцем, да и командиры роты знали его и верили ему.

— А, гусята прибыли! Добре! Дюже добре! — сказал майор, махнул рукой, что означало: «Следуйте за мной», и пошел по траншее.

Кушнарев шагал не спеша. Узкий ход сообщения был тесен для его полноватого мускулистого тела, однако он и тут ухитрялся идти свободно и даже помахивать руками. Но во всем этом не было ничего показного. Так мог идти только человек, которому безразлично, как он выглядит в данную минуту со стороны, и для которого главное сейчас — дойти скорее до цели. Чувствовалось, что этот человек никогда не растеряется.

На изгибе траншеи Николая окликнул Снегирев, с которым они не встречались со дня ухода Николая из роты.

— Здравствуй, дорогой! — воскликнул Николай. — Жив, здоров?

— Живем! Хвастунскую армию бьем! А как ты?

— Хорошо! Ты что, связистом стал?

— Связистом. Живое дело! Вначале думал: придется сидеть в землянке. А теперь довольнешенек. Все видишь, все знаешь. Иногда и пострелять приходится.

Задержавшийся было Николай побежал догонять своих. А Снегирев, наматывая на катушку телефонный провод, двинулся за ним. За одним из изгибов траншеи он увидел небольшую записную книжку в клеенчатой обложке и почему-то поднял ее, хотя в японских блиндажах было много всякого хлама и Снегирев никогда не обращал на него внимания. На первой странице книжки старательно было выведено чернильным карандашом:

Мой друг, отчизне посвятим

Души прекрасные порывы!

«Правильные слова, — подумал Снегирев. — Добрые слова». И вдруг он заметил полустертую надпись: «Н. Снопов».

Снегирев хотел догнать Николая и побежал по траншее. Он нашел то место, где Николай вылез из траншеи: на стенке остались следы от носков сапог. Но в это время начался артиллерийский обстрел. Снаряды ложились рядом. Снегирев прижался к выемке одиночного бойца и закурил. Его несколько раз обдало песком. На душе стало тоскливо. Он почувствовал себя одиноким на этом маленьком клочке земли, дрожащем и стонущем от разрывов тяжелых снарядов. Улучив момент, он выглянул из своего убежища. Николай был уже далеко. Пригнувшись, они с Андреем перебегали открытое пространство.

«Как братья родные», — подумал Снегирев.

Обстрел прекратился так же внезапно, как и начался. Снегирев вышел из окопа.

Вдалеке, где скрылись Николай и его товарищи, показалась черная масса монгольской конницы. Всадники на полном ходу выдернули клинки, пришпорили лошадей.

— Давай, ребята, давай! — закричал Снегирев. — Бегут! Удирают!

И вдруг рокочущий звук, раздавшийся за спиной, заставил его оглянуться. Из-за бархана выползал куцый тупорылый танк. Снегирев увидел на броневом листе японские иероглифы. Танк собирался ударить в тыл монгольской коннице.

Швырнув катушку, Снегирев сжал в руке единственную гранату и побежал наперерез танку. Он знал, что этой гранатой-лимонкой ему не подбить танк, но он не мог пропустить его. «Остановить! Остановить!»— билась в мозгу единственная в этот момент мысль.

Сверкающие, отполированные гусеницы, временами скрывающиеся в пыли, уже рядом…

На склоне горы, где заканчивалась траншея, майор Кушнарев остановился, ожидая спутников.

— Отсюда бегом… Вон к тому черному пятну, — крикнул он и кивком головы показал на разрытое снарядом место. — Все разом. Пока пристреляются — проскочим.

Пробежав по исковерканному минами и снарядами каменистому склону, спустились в долину. Здесь пахло горелой травой и прелым диким чесноком.

Наступило неожиданное затишье. Правда, орудия стреляли, но не было того сплошного грохота, который не прекращался с начала генерального наступления.

Снаряды рвались где-то в стороне. Вдруг раздался нарастающий мяукающий вой мин.

— Ложись! — крикнул майор и бросился на землю. Наступила зловещая тишина, которая длится только мгновение, а потом раздался грохот, визг…

Сотрясая землю, выросли черные фонтаны. С воем и урчанием пронеслись осколки.

— Бегом! За мной! — снова крикнул майор и бросился вперед.

Группа майора подобралась к седловине между двумя островерхими сопками. Андрей внимательно вглядывался в окружающие предметы: ему, как разведчику, надо было запомнить все, чтобы потом точно ориентироваться и днем и ночью. Этого требовал капитан Гусев.

«Тут запомнить не так просто», — рассуждал он про себя и повернулся к правой сопке. И вдруг, заметив на самом гребне какое-то движение, инстинктивно крикнул:

— Японцы!

В то же мгновение раздался одиночный выстрел. Командир батальона, схватившись за ногу, медленно начал опускаться на землю.

— Гранаты! — крикнул лейтенант Александров. — Вперед!

Часто и торопливо застучал японский ручной пулемет. Мимо Андрея просвистела струя пуль, обдав его жаром. Он пригнулся и выстрелил из винтовки. В это время Николай и лейтенант, не пригибаясь, побежали вперед. Чуть правее их по косогору бросились еще трое из штаба батальона.

Андрей хорошо запомнил, как упал лейтенант, а Николай, выбежавший на гребень, бросил гранату, успел выстрелить два раза и покачнулся. Винтовка выпала из его рук, а потом и сам он ткнулся лицом в землю.

— Бей их! — закричал Андрей. Выбежав на седловину, он увидел направленное на него вороненое дуло пулемета и искаженные лица двух японцев и швырнул в них гранату.

Пулемет подпрыгнул и захлебнулся.

Андрея обожгло в нескольких местах. В первое мгновение он не понял, почему вдруг с разбега ударился о землю, хотя добежать до того места, где упал Николай, осталось немного.

«Струсил», — пронеслась в сознании страшная догадка, и он, испугавшись, что это действительно так, рванулся к винтовке, валявшейся в нескольких шагах от него, но тут же почувствовал, что с плеча сползают струйки крови и двигаться становится все труднее и трудней.

Андрей едва узнал свою винтовку. Приклад ее был расщеплен, прицельная планка погнулась. Появись сейчас японцы, возьмут живым. Стало жутко и горько. «Гранату бы… Хоть одну», — с тоской подумал он, шаря здоровой рукой по карманам.

Но гранат не было, и тогда он занялся ранами. Не снимая гимнастерки, разорвал нательное белье. Сапоги не удалось снять. Пришлось разрезать голенище перочинным ножом. Потом он стер травой сгустки крови и наложил на раны куски бинта из индивидуального пакета. Сверху завязал тряпкой. Хуже было с плечом: долго не удавалось соединить концы повязки. Наконец справился и с этим.

Теперь Андрей почувствовал себя легче и, хватаясь здоровой рукой за траву, а потом подтягивая все тело, пополз к Николаю и лейтенанту.

Лейтенант Александров в помощи не нуждался: над его трупом уже вились ненасытные осенние мухи. Куклин забросал голову лейтенанта травой и, подобрав его пистолет, пополз к Николаю. Он помнил направление: в гору, чуть направо.

Николай был жив. Запекшимися губами он жадно хватал сухой воздух.

— Пить хочется, Коля? Сейчас, Коля, сейчас, — бормотал Андрей.

Он перевернул Николая на спину и, отстегнув флягу, поднес ее горлышко к окровавленным губам друга.

Тот глотнул раза два и закашлялся. На губах появилась кровавая пена.

— Пей, Коля, пей. Легче будет, — уговаривал Андрей. — Мне не надо. Я не хочу.

Вылив остатки воды на лицо Николая, он отбросил флягу и в это время услышал топот коней и оглянулся.

Пригнувшись к седлам, на них неслись два кавалериста.

— Не возьмешь, япошка! Не дадимся! — закричал Андрей, рванулся, чтобы встать, и свалился как подкошенный.

* * *

Майор Кушнарев, наспех перевязанный ординарцем, сидел с командиром эскадрона монгольской конницы на дне небольшого окопа и разговаривал по телефону с ротами.

— Ну что? — спросил командир эскадрона, передавая трубку телефонисту.

— Не видно стало, — ответил командир эскадрона, не отрывая от глаз бинокля.

— Эх, черт возьми. Живы они, а до вечера не выручить, — выругался Кушнарев и поморщился от боли.

Дорого обошлась короткая схватка, разыгравшаяся у подножья высотки с седловиной: убит лейтенант Александров, ранены двое. Неизвестно, что со Сноповым…

— По-моему, можно, — осторожно заметил командир эскадрона, а потом что-то сказал по-монгольски одному из кавалеристов. Тот выскользнул из окопчика и побежал к коноводам, придерживая рукой шашку.

Минут через пятнадцать два отчаянных кавалериста вылетели стрелой на седловину и, подхватив Снопова и Куклина, благополучно ускакали в тыл.

Глава шестая

В семь часов вечера Зина вышла на привокзальную площадь и остановилась. Сверкая оконными стеклами под ливнем косых лучей солнца, вдали простирался дорогой для нее старый уральский город. И как не любить его? Ведь здесь прожиты самые лучшие годы, здесь началась настоящая светлая жизнь.

«Домой! В общежитие!» — заторопилась она.

Затащив в трамвай чемодан, к которому был приторочен порядочный узел с домашними пирожками и ватрушками— гостинцами для подружек, поехала в город.

По дороге она не теряла того радужного настроения, которое охватило ее на вокзале. Она даже перебросилась шуткой с пожилой кондукторшей. — Скажите, пожалуйста, где мне лучше сойти, чтобы попасть в пединститут? — робко спросила Зину маленькая смуглая девушка. В руках ее были чемодан и связка книг.

Ответив ей, Зина вышла на переднюю площадку. Стало немного грустно: ведь когда-то и она, как эта новенькая, так же робко появилась в этом городе.

Она. деревенская девушка, вздумала поступить на рабфак. Все было непривычно и страшно. В трамвае боялась, что жулики вытащат все ее богатство — двадцать два рубля, зашитые по частям в подкладку жакетки; страшно было пропустить нужную остановку трамвая. В довершение всего, она, поднимая багаж, надорвала трамвайный билет, и это вызвало недоразумение с контролером. Заступился какой-то молодой человек.

Зина почувствовала себя тогда самой несчастной девчонкой в мире, и если бы можно было отвернуться и заплакать— она разрыдалась бы. Да, она тогда боялась города, боялась людей. Давно это было.

В этом году Зина приехала почти за десять дней до начала занятий. Дома она объясняла этот ранний отъезд тем, что нужно занять хорошее место в общежитии: иначе будешь ютиться целый год у порога. На самом же деле она скучала по общежитию, по подругам, товарищам и городу.

В общежитие она приехала уже вечером. Однокурсник Вася Родионов помог ей донести чемодан. Оставив багаж у швейцара, Зина побежала в комнату: хотелось поскорее встретиться с подругами.

— Ниночка! — крикнула она, врываясь в комнату. — Ниночка!

В комнате никого не было. Как всегда, стояли четыре койки, но только одна из них была заправлена по-настоящему да на другой лежали нераспакованные вещи Клавы.

На столе лежала записка Нины: «Извините, что не могу встретить. Уезжаю в подшефный колхоз. Приеду в десять. Хлеб, сахар и масло в тумбочке».

Зине стало не по себе. Нина прожила все лето одна в этих стенах. Ей некуда было ехать. Нет у нее родных, у которых можно было бы пожить во время каникул. А Зина жила как на курорте… Как укор звучало напоминание о том, что в тумбочке есть хлеб, сахар и масло. Было ли всегда в тумбочке все это? Ведь на стипендию далеко не уедешь. Прожила денек чуть роскошнее — и на другой день уже скажется…

«Почему я не позвала ее с собой?» — запоздало думала Зина, перечитывая записку.

В комнату вошла Клава. Подруги обнялись.

— С приездом, девушки! — раздался голос Федора, Он стоял в дверях с двумя букетами цветов.

— Федя! — обрадовалась Клава.

— Извините меня, девушки. Нина просила встретить вас, но я проводил консультацию для поступающих в институт и задержался. Старая пословица гласит: лучше поздно, чем никогда, а чтобы окончательно задобрить вас — прошу принять сей скромный дар, — закончил он и, склонив голову, протянул два букета.

— Вот спасибо! — воскликнула Клава. — Какой ты внимательный, Федя!

Зина приняла букет без особого воодушевления. Это не ускользнуло от внимания Федора.

Еще больше Зина помрачнела, когда увидела на тумбочке Нины книгу с надписью: «Ф. Токмарев».

— Что пишет Коля?

— Писал однажды, что получил легкое ранение, и замолчал, — ответил Федор, улыбаясь.

Это еще больше не понравилось Зине.

* * *

Каждую субботу во время уборки Карпов проводил по телефону так называемую перекличку председателей колхозов. Начинал разговор обычно заведующий земельным отделом, а затем, как тяжелая артиллерия, выступал Карпов и пушил всех подряд.

Председатели колхозов тяжело вздыхали, морщились, но терпеливо сидели у телефонов. Только Старцев, председатель колхоза «Ударник», осмеливался ворчать.

— Опять начинается, — бубнил он, прикрывая ладонью микрофон. — Будем болтать тут до утра. А потом, не выспавшись, носись по полям!

Старцев нервничал. Несколько дней назад в колхоз «Ударник» заезжал Карпов, накричал на него, обозвал врагом народа, наобещал тюрьму и уехал. Старцев знал, что гнев Карпова вызван не состоянием дел в колхозе, а выступлением на партактиве.

Сегодня разговор начался с колхозов, расположенных далеко от районного центра.

— Что там? — спрашивал Старцева Мирон Иванович, секретарь партийной организации, посматривая на телефонную трубку.

— «Авангард» шерстит. Хвост крутит Михайлову за то, что зерно не успевает просушить, — ответил Старцев. — Ага, теперь за то, что у свинарника дверь не закрывается и солома за лесом не заскирдована.

— Нечего сказать, конкретное руководство, — иронически заметил Мирон Иванович.

— «Ударник»! «Ударник»! Порадуйте нас вашими успехами, — донесся голос Карпова.

— Дела ничего. Убрали четыреста семьдесят шесть гектаров… Осталось двести тридцать.

— Почему за эту пятидневку у вас снижение темпа?

— Дожди помешали. Комбайны не идут. Лобогрейками скашивали. Сейчас обмолачиваем.

— Ты там не крути! Отвечай на вопрос: почему саботируете уборку урожая? Умышленно тянете с уборкой! Объективные причины… И в дождь надо пускать комбайны! Понятно?

— Я же и говорю, что в дождь комбайны не могут идти…

— Отвечайте по существу.

— Он и отвечает, — вставил слово Мирон Иванович, придвинувшийся к Старцеву.

— Кто там еще языком треплет? Старцев, вам придется отвечать перед прокурором…

Закончив разговор, Старцев плюнул и сел за стол.

— Ладно, не расстраивайся, — пытался успокоить его Мирон Иванович. — Дожди от нас не зависят…

— Да не прокурора я боюсь. А вот откуда у нас развелись такие? Сам видит, что черное, а кричит: белое! Попробуй ему доказать… Все равно он окажется правым. Комбайны не идут, а он кричит: «Не должно быть! Надо пустить!» — Лицо председателя горело от возмущения. — Ему наплевать, что мы с поля получим. Ему лишь бы доложить вверх: «Уборка закончена».

Старцев не торопился уходить из правления колхоза. Нет, говорят, худа без добра. После переклички всегда можно перекинуться парочкой слов с другими председателями. Тут начинались дружеские беседы, деловые просьбы, советы, обмен новостями.

Старцеву хотелось насолить председателю колхоза «Авангард» Михайлову за то, что тот отказался соревноваться. Размолвка произошла ещё весной. Самым богатым и сильным колхозом в районе всегда считался «Авангард». У них и на трудодень получали больше, и общественные постройки добротнее, и дела шли лучше. Рядом с ним средненький колхоз «Ударник» выглядел бедным. Но три года назад выбрали председателем сравнительно еще молодого Старцева. С тех пор «Ударник» пошел в гору. В этом году Старцев на правлении настоял на том, чтобы вызвать «Авангард» на соревнование. Но получился конфуз. Михайлов отказался.

— Что толку каждый год бумажки подписывать? Была Скуда, Скудой и останется, — ответил он на вызов.

Крепко обиделись тогда в «Ударнике» на Михайлова. Не могли ему простить Скуду. Не виноваты же колхозники, что в народе их село до революции называли не Покровское, а Скуда. Ведь и деревня авангардовцев называлась не Полуденной, а Бедой. Так и говорили: «Пошел в Скуду через Беду».

Правда, секретарь райкома Масленников пристыдил тогда загордившегося Михайлова, договор подписали, но неприятный осадок на душе остался.

Дружно начали сенокос и жатву в этом году. Умел Старцев организовать, зажечь людей, а все же отстали от «Авангарда» в первые дни. На витрине у райкома партии опять появился портрет Михайлова. Казалось, и тут председатель авангардовцев смеется над Старцевым: улыбка была видна из-под пышных усов.

Первым Михайлов и хлеб повез государству. «Ударник» подвела природа. Хоть и стоят оба колхоза рядом и расстояние между ними всего семь километров, а в Полуденном, где поля расположены на южном склоне, хлеба на два-три дня созревают раньше, чем в Покровском. На этом и выиграл Михайлов. Старцев в эти дни не находил себе места. С утра до поздней ночи он носился от комбайна к комбайну, говорил с бригадирами, советовался с колхозниками, ругался с работниками МТС.

И так было тошно молодому председателю, а тут Михайлов подлил масла в огонь. Ночью, когда Старцев подводил итоги за день, раздался телефонный звонок.

— Ну, как дела, дорогой сосед и соперник? — спросил ехидный хрипловатый голос Михайлова.

— Ничего, слава богу, — бодрился Старцев, нервно подергивая редкую бородку. — Работаем помаленечку. Правда, на Доске почета не красуемся, но не всем же там быть. Места не хватит.

— Не унывай. Скоро мы закончим и придем на помощь. — Михайлов намекал на то, что в тридцать четвертом году авангардовцы два дня работали на полях «Ударника».

— Спасибо на добром слове. Ну, однако, бог не выдаст— свинья не съест. Сами как-нибудь справимся, — смиренно отвечал Старцев, с трудом сдерживая желание обложить Михайлова отборными словами…

С той ночи они частенько стали разговаривать друг с другом.

Михайлов обычно спрашивал, сколько убрано хлеба, сколько осталось. Несмотря на неприязнь, Старцев отвечал добросовестно.

Однажды после такого разговора Старцев не выдери жал и с сердцем сказал:

— Ох, как только обгоню, повыдергаю же я твои проклятые усы! По волоску повыдергаю!

— Не удастся! При мне будут! — донесся далекий голос Михайлова.

Тут только Старцев заметил, что трубка телефона не висит на рычаге, а лежит на крышке аппарата.

— У, черт! — выругался он и швырнул трубку на рычаг…

А вот сегодня можно посмеяться над Михайловым. «Ударник» сейчас на первом месте по району, а на витрине — портрет Старцева.

Вскоре позвонил Масленников и спросил Старцева: — Как дела?

— Слава богу. С государством рассчитались по хлебу. Уборки осталось не так много. В начале следующей недели, если погода не подведет, все уберем.

— Молодцы.

— Федор Трофимович, мы на собрании решили пересмотреть свой производственный план. На пять лет наметить. С учетом роста, конечно. Старый план нас стесняет. Силенок, вроде, побольше теперь. Как вы смотрите на это?

— Усы Михайлову хочешь повыдергать? Стоит. А как я смотрю? Хорошо придумали. На собрании план еще не обсуждали?

— Пока нет, но с колхозниками говорили.

— Ого! Смотри, что задумали.

— Здорово! — зашумели на линии.

— Минуточку, товарищи, — остановил Масленников невидимых собеседников. — Старцев, ты с этим делом не спеши! Закончишь уборку — приезжай в райком, вместе разберемся. Да больше с колхозниками советуйся!.. Так, говоришь, у тебя все нормально?

— Хорошо! — с особым удовольствием сказал Старцев, зная, что его слушают многие председатели колхозов, а Михайлов наверняка кусает свои усы. Но тут же спохватился, что сказал лишнее. Масленников терпеть не может хвастовства. — Нельзя сказать «очень хорошо». Ну, тройку можно поставить, по-школьному.

— Оценочка! — многозначительно сказал Масленников. — Ну, что же? Договорились?

Через несколько дней Старцев съездил в райком и вернулся оттуда раньше, чем его ждали. Не заходя домой, он засел за бумаги, а к вечеру вызвал бригадиров, членов правления и старых колхозников. — Как там в районе? Небось, как первого по району встретили? — спросил, заходя в правление, Василий Ефимович Снопов. — Знамя переходящее привезут?

— Знамя-то привезут, а вот по шее мне тоже надавали.

— Что так? Опять за политучебу?

— Нет. С политучебой у нас все в порядке. За другое влетело. — Старцев почесал в затылке, усмехнулся. — Приехал я туда герой героем! Думал: лучше меня и на свете нету. А вылетел от Масленникова как ошпаренный. Аж рубаха мокрая… — Старцев был из тех людей, кто не боится правды. — В районе дерут — это еще полбеды, а вот от своих нагорит — запоешь Лазаря.

— Кто же взгрел-то?

— Как кто? Свои. Коммунисты.

— За что?

— Есть за что… Тетке Аксинье лошадь не дал, а ей надо было в больницу! Я ее не выслушал как следует и бухнул: «Некогда. Жать надо!» Потом, помнишь, Иван Петрович, — обратился он к пожилому колхознику, — повздорили мы с тобой на мельнице. И это припомнили. Говорят, зазнайкой становлюсь, черствею, на лаврах почивать начал.

— А пожалуй, и правильно, — в раздумье сказал Василий Ефимович. — Это полезно, когда и при хороших делах поругивают. Людей будешь уважать и работать лучше…

В это время в правление вошел Масленников. За ним показалась грузная фигура Михайлова.

— Здорово, соседи! — сказал он громко.

— Здравствуй. Проходи, садись, — пригласил Старцев. — Ладно, ладно! Победил, — сказал Михайлов и с

размаху хлопнул по протянутой руке Старцева. — Слава победителю! Но знаешь ли, дорогой соседушка, а поступил ты нечестно. До поры до времени скрыл от райкома успехи, а потом выложил. В соревновании так не делают! — балагурил Михайлов. — Скажешь, не обманывал? Как же ты тогда выскочил в передовые? — А ты спроси у колхозников.

— Это интересно, — насторожился Масленников. — А ну, рассказывайте.

— Что рассказывать? Все думали и все работали, — ответил пожилой колхозник, кого Старцев называл Иваном Петровичем.

— Ловко! — присвистнул Михайлов. — Все сами колхозники? Что же тогда делал председатель? Может, вам упразднить эту должность? Зачем зря хлебом кормить?

— Председатель — голова! — совершенно серьезно ответил Василий Ефимович, куривший около открытой вьюшки.

— Начнем, что ли? — спросил Старцев и по тетради начал читать наброски производственного плана на пять лет. Потом он закрыл тетрадь и сказал:

— Я лучше своими словами.

Старцев говорил с подъемом, со знанием дела. Слушая его, Масленников думал, что этому колхозу нужен как раз такой председатель — энергичный, видящий будущее своей артели.

Секретарь райкома успевал наблюдать и за Михайловым. Вначале председатель «Авангарда» слушал с пренебрежением и не скрывал этого. Всем своим видом он показывал, что все, о чем говорит Старцев, это пустая трата времени. Но сейчас он, должно быть, позабыл об этом и жадно ловил каждое слово. Записывать он стеснялся, но пальцы загибал старательно: потом надо обязательно вспомнить то, что нужно для себя. Михайлов волновался и время от времени торопливо облизывал кончиком языка сухие губы.

«Вот бы соединить вас вместе для строительства гидроэлектростанции на реке, — подумал секретарь. — Напористые оба, но каждый по-своему».

— Вопросы будут? — спросил Старцев, закончив доклад.

Никто не отозвался. И только спустя некоторое время молчание прервал Василий Ефимович.

— Погоди, председатель. Обдумать надо, — сказал он. — Тут такое дело, что не сразу умом охватишь.

— У меня вопрос… Из чего будем строить конюшни? — спросил Иван Петрович, пересаживаясь поближе к столу.

— Как из чего? Лее у нас есть? Есть. Думал я и о кирпиче. Не так дорого обходится, да перевозка очень дальняя.

— А глина своя на что? — возразил Иван Петревич. — Ее кругом полно. Лепи знай!

— У нас только кулаки кирпич делали, — заметил Старцев, прикуривая от лампы.

— Кулаки делали, а мы не сможем? Смехота! Кулаки не сами работали, а мы же.

— Скотный двор где будем строить? — На старом месте.

— Не годится. Топко там.

— Подъезды камнем выложим.

— Что же это у тебя будет? Дворец о семи жердях с каменными подъездами? Придумал же, — покачал головой Василий Ефимович.

— Строительство электростанции ты тоже далеко отодвинул.

— Не осилить нам сразу, — возразил Старцев.

— Лежа на кровати не дождаться благодати!.. Хотелось бы на старости лет пожить при лампочке Ильича.

— А насчет дворовых построек я вам вот что скажу. Строить надо на года! А то пока сверху достраиваем, снизу надо ремонтировать. Трудодни только уходят.

План обсуждали долго и горячо. После совещания Масленников тихо сказал Старцеву:

— Хорошие у вас старики.

— Они-то хорошие, — согласился Старцев. — Такого иногда жару поддадут, что только держись. Сами, окаянные, не спят и другим не дадут. Видите, что требуют? «На века строй!». Хорошей породы коров и лошадей им подавай.

Старцев ворчал, но был доволен.

Масленников, Старцев и Михайлов вместе пошли с собрания. Около моста они догнали Василия Ефимовича.

— Что сын пишет? — спросил Масленников.

— Коля? Пишет: «Живу хорошо». Вот и все содержание.

— Это же понятно, Василий Ефимович. Вы же сами старый солдат.

— Что там сейчас в Монголии, товарищ секретарь?

— Судя по газетам, активных действий пока нет.

— Авиация вот действует… В ту германскую войну нас четыре раза бомбили. Оно, конечно, боязно, но урону не так много. Авиация нынче не такая… Пока до свидания. Мне сюда.

Старик свернул с дороги и пошел к дому.

— Тревожится старик, — сказал Старцев.

— Как не тревожиться. Сын ведь, — задумчиво ответил Масленников; — А твой план хороший.

— План мой и не мой. Вместе с колхозниками обдумывали.

— В этом-то и ценность. Но не все в вашем плане хорошо. Планируете так, словно живете в капиталистическом обществе. Рассчитываете только на свои силы, на свой колхоз, и забываете, что может помочь государство. Да и соседи не чужие люди… А насчет кирпича надо будет подумать. Самим производить — дорого будет стоить. Вот я и думаю: нельзя ли тут поблизости построить кирпичный завод? Промкомбинат это мог бы сделать… Место удобное. А кирпича много надо будет. Нынче ваш колхоз, завтра — другой будет нуждаться. Только плохо я надеюсь на промкомбинат. Их кирпичи от собачьего лая ломаются! Скажи откровенно, тебе нравится работа председателя?

— Я, — Старцев подумал немного, — не мог бы жить без колхоза…

— Ставлю по-школьному пять, — засмеялся Масленников. — Чур, не зазнаваться и оценку не снижать!

— А мне? — не утерпел Михайлов.

— Тебе нет цены, но ты хочешь сделать все один, а Старцев мечтает вместе с народом. Потому он и обогнал тебя, потому и потерял ты первое место! Понял?

— Не сумел организовать…

— Ничего ты не понял! — с досадой сказал Масленников. — Видел я, как ты смотрел на меня в правлении колхоза. Дескать, вот она ваша хваленая система руководства. Не председатель руководит колхозом, а колхозники им! Поэтому и бросил ты реплику: «Упразднить должность председателя». Что тебе ответил старик? Он на всю твою теорию ответил! А оценку? Скажу…

— Ставь пока кол, — перебил Михайлов.

— Нет. Честно ты работаешь. Четверку заслуживаешь вполне.

— Спасибо. Но учтите, пятерки добьюсь.

— Желаю успеха. Только не думай, что это тебе легко дастся. Разговаривать с людьми — большое искусство… С тобой люди так открыто не говорят, как со Старцевым…

* * *

В августе Сергей попал в полосу неприятностей. Началось с того, что райфо не перевел денег на счет школы и бригада рабочих, которым Сергей должен был заплатить по договору, угрожала бросить работу. На авансирование их Сергей израсходовал всю свою зарплату, хотя и понимал, что это не выход из положения.

Несколько раз он обращался в облоно, в облисполком, но положение не изменилось. Наконец, доведенный до отчаяния, отправил телеграмму областному прокурору. Через несколько часов после этого в школе появился Карпов. Вместе они ходили по зданию, и тут председатель сообщил как бы между прочим:

— Мы на ваш счет деньжат подкинули. Используйте поскорее.

— Вот спасибо! — обрадовался Сергей. — Честное слово, выручили!

В тот же день ему удалось в банке получить деньги. Вечером, когда рабочие пришли к нему в кабинет за получкой, Сергей сказал:

— Теперь вы, наверное, не будете ругать меня? Хоть поздно, но рассчитались.

— Знаете, Сергей Петрович, что я вам скажу? — ответил за всех бригадир. — На будущий год работать у вас дураков не найдете.

— Не по моей же вине была задержка с оплатой…

— Рассказывайте кому другому! — враждебно ответил бригадир, пересчитывая деньги. — Мы так же думали, да председатель райисполкома сам разъяснил в чем дело: деньги на строительство вы давно получили, да израсходовали не по назначению. У вас много статей… Концов не найдешь.

Сергей так устал, что не в силах был спорить с рабочими и доказывать свою правоту.

Утром первого сентября празднично одетые учащиеся потянулись к школе задолго до начала занятий. Малышей-первоклассников приводили родители или братья и сестры — старшеклассники. Их встречали две молодые учительницы. Дежурные с красными повязками на рукавах следили за порядком.

Около девяти Сергей вместе с учителями вышел во двор школы, где к этому времени все учащиеся были построены по классам. Дойдя до середины строя, остановились. Сергей с большим волнением выступил на несколько шагов вперед и громко сказал:

— Здравствуйте, дорогие ребята!

Более семисот пар острых и чистых глаз смотрели на него. От волнения Сергей позабыл приготовленную речь и просто поздравил всех с новым учебным годом и пожелал успешной учебы.

Ровно в девять дежурный учитель поднял разукрашенный лентами и цветами старый колокольчик. Прозвучал звонок. Первыми, взявшись за руки, попарно вошли в школу первоклассники. Сотни людей аплодировали тем, кто сегодня впервые переступал порог школы. Молодые мамаши, провожая их, украдкой вытирали слезы…

Итак, начался долгожданный учебный год.

Шагая рядом с Аней, Сергей думал о том, что и у них сегодня первый урок. С первой задачей — подготовкой школы к новому учебному году — он справился. Теперь работа учителя… А ему, кроме того, придется посещать уроки своих коллег. Как-то он справится со всем этим?

Сергей знал, что с учебной работой в школе не совсем благополучно. Из года в год росло число второгодников. Это и ставили в вину прежнему директору. Но сваливать все это на него, как сделала на августовской конференции Ивлянская, было бы глупо. Не верил Сергей и в недобросовестность учителей, о чем тоже говорила заведующая районе Разве могут быть все учителя недобросовестными? Да и возможен ли вообще недобросовестный педагог?

Вопросы! Вопросы! Они десятками возникали у Сергея, и ни на один из них он не мог ответить. А сколько их будет еще впереди?

В учительской Сергея ожидали два представителя из райфо.

— Вы ко мне? — спросил Сергей, собираясь на урок.

— Да. Мы с финансовой ревизией.

— Ох, как не вовремя! — вырвалось у Сергея. — Видите ведь, что творится… Почему такая спешка?

— Есть предписание областного прокурора, — сказала женщина-инспектор и протянула Сергею бумажку, напечатанную на машинке: «По данным директора Островной школы Заякина на 25 августа школа не профинансирована на сорок тысяч рублей, а по данным райисполкома деньги отпущены полностью, но истрачены не по назначению. Предлагаю: провести ревизию и доложить».

Вот оно что! Значит, неспроста тогда отвалили сразу большую сумму. Неспроста торопил Карпов поскорее израсходовать деньги.

— Ну что же, — пожал Сергей плечами. — Приступайте к ревизии, раз приказано. А я с вами не могу. У меня уроки…

— Мы сами понимаем…

На урок Сергей ушел с тревожными мыслями. Растраты, конечно, нет и не может быть, но какие-то ошибки возможны. Правда, за эти два месяца он понял кое-что в бухгалтерской премудрости, но, чтобы познать ее в совершенстве, этого очень мало.

Ревизия затянулась больше чем на неделю. В акте указали, что директор израсходовал не по назначению шестьдесят рублей, и предложили возместить из других статей.

Расчеты Карпова и на этот раз сорвались.

Самым трудным для Сергея было посещение уроков других учителей и анализ их. В первое время он всегда приглашал с собой заведующую учебной частью Анастасию Максимовну, старого, опытного педагога. Сергею все уроки казались хорошими, но завуч всегда находила промахи в мелочах и на этом строила разбор. Он понимал, что причина слабой успеваемости кроется вовсе не в этих мелочах, вовсе не в том, как учитель прошел по классу, как подошел к ученику, а докопаться до сути дела никак не мог.

В классных журналах тем временем все чаще и чаще стали появляться двойки. Тревога Сергея возрастала. Порой ему казалось, что он допустил в жизни очень большую ошибку, став педагогом. И это все больше мучило его.

Однажды, он зашел в учительскую в тот момент, когда учительница математики пятых классов Мария Федоровна отчитывала двоих мальчиков за невыполнение домашнего задания.

— Посмотрите, Сергей Петрович, на этих лентяев, — сердито бросила она. — Никогда домашние задания не выполняют.

— В чем же дело, ребята? — спросил Сергей, глядя в упор на белобрысого толстого. мальчика. — Как думаете учиться дальше?

Ученик потупился и еле слышно буркнул:

— Не умею так…

— А ты почему? — спросил Сергей другого.

— Я решал… Ответ не сошелся.

— Где твое решение? Почему ты его мне не показал? — спросила Мария Федоровна и сердито прикрикнула: — Куда смотришь? С тобой директор разговаривает!

Ученик не шевельнулся.

Где решение? Покажи мне. — Изорвал… — А ты тоже изорвал? — Ага.

Сергей видел, что беседа превращается в нудный допрос. Ученики, видно, не раз бывали в таких переделках и теперь явились в учительскую с твердым намерением выслушать накачку, а потом гордиться тем, что «сам директор ничего не мог с нами сделать».

«Как быть?» — мучительно думал Сергей, вспоминая случаи из практики Макаренко. Многое зависит теперь от правильного и быстрого решения.

Ругая себя за беспомощность, Сергей злился и на этих маленьких бездельников. Это заметили учащиеся и учительница. Мария Федоровна притихла, ожидая грозы, ученики насторожились, готовые выслушать от нового директора гневные, давно знакомые слова о долге учащихся.

— Махорку куришь? — тихо и строго спросил Сергей худенького, выросшего из одежды мальчика, увидев на его пальцах желтые ногти.

— Нет.

— Идите отсюда, — тихо приказал Сергей.

Это получилось неожиданно. Худощавый взглянул на директора, и в глазах его Сергей увидел растерянность.

— Идите! — повторил Сергей. — Я никогда не разговариваю с нечестными людьми. Не хочу!

— Мы… Я больше не буду, — растерянно пробормотал худощавый.

— Я тоже не буду.

— Не верю. Тому, кто пытался меня обмануть хоть на самом маленьком, я не верю, — отчеканил Сергей. — Почему вы не уходите?

Мальчики повернулись и пошли. Худощавый в дверях еще раз посмотрел на директора, но, встретив гневный взгляд, шмыгнул в коридор.

Несколько минут Сергей стоял в раздумье.

— Думаете, Сергей Петрович, они пережили и поняли? — сказала Мария Федоровна. — Их и не задело.

— Откуда я знаю, что у них на душе? — раздраженно ответил Сергей, но спохватился и поспешил смягчить свою грубость. — Как их фамилии?

— Толстый — Власов, а худощавый — Киреев.

Было ясно, что причина низкой успеваемости в равнодушном отношении учащихся к учебе. Но почему приобретение знаний из интересного занятия превратилось для некоторых учащихся в тяжелую неприятную обузу? Почему героем среди них стал недисциплинированный, ленивый? Разве мало устраивается в школе интересных внеклассных мероприятий? Разве мало учителя проводят убедительных бесед?

Оставался один важный документ школы — тетради, в которых подробно записывались и анализировались посещенные директором, завучем и инспекторами уроки. До сих пор Сергей не заглядывал в них. Он боялся оказаться в плену чужих мнений о каждом учителе. Сегодняшний случай заставил его изменить это намерение.

Дождавшись завуча, он попросил:

— Анастасия Максимовна, достаньте мне отчеты школы за последние четыре года и тетради с записями о посещении уроков.

— Их очень много.

— Дайте их все.

Вечером, когда Аня уснула, Сергей засел за тетради. Время от времени он вставал и тихо, бесшумно ходил из угла в угол.

Выводы были поразительны: с одной стороны, за эти годы выросло мастерство учителей, а с другой — успеваемость стала ниже. В конце учебного года у тех же учителей, у которых уроки были оценены, как хорошие и прекрасные, число неуспевающих возрастало. В чем же дело?

Ответ пришел неожиданно.

Сергей решил побывать на уроке арифметики в пятом классе. Разбирали задачу о привезенных в магазин трех бочках масла, которую Сергей сам решал в пятом классе. Это было в деревушке под Казанью, где они с отцом, инвалидом прошлой войны, нанимались миру в пастухи. Учил тогда Андрей Карпович — добрый учитель. Это он привил Сергею вкус к знаниям. Подражая Андрею Карповичу, он и стал учителем.

Предавшись воспоминаниям, Сергей ничего не записывал. Зачем? Урок хороший.

…Андрей Карпович был в косоворотке, подпоясанной широким солдатским ремнем. Задав классу задачу, он присел на подоконник. За окном в школьном саду виднелась простая кормушка для птиц, сделанная Сережей: старая доска с отверстиями по углам, через которые продернуты оборы от лаптя. Кормушка привязана к ветке яблони. Учитель смотрит туда и смеется. Взглянув в окно, Сергей увидел, как старый мохнатый воробей, нахохлившись, с угрожающим видом наскакивал на синицу, стараясь вытеснить ее из кормушки. Но Сереже пока нельзя смотреть туда — задача не решена, — и он отвернулся от окна.

Когда Сережа закончил работу и закрыл тетрадь, синицы не было. Стая воробьев испуганно вспорхнула и улетела. Старый воробей, только что сгонявший синицу, обиженно смотрел с ветки на больших красногрудых птиц, завладевших кормушкой. Андрей Карпович смеялся…

Урок затягивался. До конца его оставалось пятнадцать минут, Мария Федоровна еще не закончила разбор задачи. Она начала нервничать и, объяснив наспех дальнейший ход решения, предложила:

— А теперь, ребята, решайте самостоятельно.

В классе начался легкий шум. Что-то не ладилось. Немного погодя поднялась чья-то рука.

— Мария Федоровна, какие вопросы дальше ставить?

— Да ты, Коля, сам подумай.

— Мы не знаем, как…

— Нас так не учили… — раздались несмелые голоса.

— Ну, хорошо. Запишите следующие вопросы. Учительница записала то, что было объяснено наспех.

«Не уложатся во времени», — решил Сергей.

Наступила тишина. Изредка до него долетал шепот: «Семью восемь… В уме пять… Итого…»

Сергею стало скучно. Одолевала дремота: прошлой ночью долго просидел на собрании в колхозе. Чтобы отвлечься, он начал разглядывать трещины на штукатурке. Над расписанием занятий виднелась знакомая картина из жизни старой школы. Пожилой учитель, около него крестьянские дети в лаптях и в домотканой одежде. Они решают задачу. Как передал художник лица! Учитель похож на Андрея Карповича.

«Вот где собака зарыта! Вот где причина неуспеваемости!» — чуть не воскликнул Сергей.

Откинув волосы, Сергей начал торопливо записывать.

После звонка Сергей вместе с учительницей вышел в коридор.

— Вы недовольны уроком? — спросила Мария Федоровна.

— Почему вы так думаете?

— В конце урока вы очень много записывали. И взгляд у вас стал сердитый.

— Как вы думаете, вы достигли цели урока?

— Думаю, что ошибок у меня нет. Разбор задачи, правда, затянулся. Это плохо. А так, на мой взгляд, ничего.

— Простите меня, но я должен вам сказать, что вы ничему не научили их на этом уроке. Вы очень хорошо разобрали задачу, все разжевали и в рот положили. Вам не кажется, что вы перестарались, что вы отняли у них возможность думать самим? Ведь им оставалось только цифры подставить и произвести четыре действия арифметики.

— Это я не сама выдумала, Сергей Петрович, — напористо возразила Мария Федоровна. — Так указано в методических разработках. Так рекомендуют.

— Возможно. Не возражаю, — ответил Сергей. — Но скажите, Мария Федоровна, вы всегда так разбирали задачи?

— Раньше как-то меньше. Требования были не те…

— Теперь давайте подведем итог. Пять лет назад у вас не было второгодников. Разве вы тогда были опытнее?

— Дополнительные занятия будут.

— Вы, конечно, очень трудолюбивы. А ученик? Ему двенадцать лет. На занятиях он пять-шесть часов, а потом дополнительные занятия по математике, по русскому языку. Да еще надо выполнять домашние задания. Сколько на все это уйдет времени?

— Вы, что же, дополнительные занятия хотите отменить?

— Я хочу, чтобы они не были нужны.

— Вы… Вы просто придираетесь ко мне, — вспыхнула учительница. Губы ее задрожали, и на глазах появились слезы. — Я пойду в районо…

— Мария Федоровна, — остановил ее Сергей. — Меня это все время мучает, и я очень много думал, прежде чем высказать это. И я докажу фактами, что вы не правы. Пять лет назад вы провели за год два дополнительных урока, а второгодников у вас не было. В прошлом году вы провели семьдесят восемь дополнительных занятий, а на второй год осталось десять человек. Все это взято из ваших же отчетов. Почему же так получается?

— Вы отрицаете методику… науку…

— Да нет, не всякую… Ваш урок хороший, но, понимаете, только для тех, кто разрабатывает методику. А для учащихся от такого урока мало пользы. Им надо жить, а в жизни за ними не будет ходить учитель и подсказывать. Самим придется решать сложнейшие задачи. Давайте обсудим это. Созовем педсовет. Готовьтесь к нему. Доказывайте, убеждайте. Если я не прав, так и скажите мне: «Вы, товарищ, хоть и директор, а ничего не понимаете». Убедите — спасибо скажу. Но учтите, что я буду отстаивать свою точку зрения… И согласитесь, Мария Федоровна, что надо ведь как-то выйти из этого заколдованного круга. И выйдем!

Мария Федоровна, задумавшись, разглядывала осунувшееся лицо молодого директора.

В коридоре звенел звонок. Кончились уроки.

Глава седьмая

— Больной приходит в сознание.

— Хорошо, — ответил басистый голос. — Пульс? Женщина ответила, но Николай не расслышал. Он открыл глаза: хотелось узнать, кто больной, почему без сознания. Сам он боли не чувствовал. Только тело было словно скованное, придавленное тяжестью. Трудно было дышать.

— Больной смотрит. Он пришел в сознание, — докладывала женщина. — Как вы себя чувствуете, больной?

— Я не больной, — с трудом выговорил Николай.

— Да. Да. Вы — не больной. Вас немного ранило, — спохватилась женщина.

— Куда?

— Что? Воды вам?

— Куда ранен?

— В грудь ранены. Да вы не беспокойтесь. Рана не опасная. Недельки через три мы вас вылечим, а пока лежите спокойно. Вам вредно говорить.

Николай больше не слушал. Его ничего не интересовало и не тревожило. Он лежал, ощущая в груди ноющую боль.

— Пульс хороший, — продолжала женщина.

— Превосходно. Сейчас подойду, — ответил тот же басистый голос издали.

Николай коснулся рукой груди. Вместо гимнастерки пальцы нащупали мягкую марлю.

— Документы где? — спросил Николай, вспомнив о последней атаке на седловине.

— Что «где»? — переспросила женщина.

— Комсомольский билет…

— В сохранности все. Показать вам? Принесу, принесу…

Она вернулась нескоро. Ожидая ее, Николай разглядывал свои руки. Они стали худыми, пальцы были морщинистые и желтые, а кожа неприятная, липкая.

— Вот ваши документы. Пожалуйста.

Женщина развернула марлевый платок. Николай едва узнал свои бумаги. Они были залиты чем-то бурым. У комсомольского билета вырван правый верхний угол…

— Пуля это. Она ранила вас. А это кровь…

— Платочек где? Платочек…

— Какой платочек? Никакого платка я не видела… Не было…

Начался кашель. Он мешал дышать. Слова вылетали обрывистые, хриплые… Впадая в забытье, он будто видел Нину. Она грустно смотрела на него…

Проснулся под утро. Между спящими больными ходила женщина в белом халате. Сунул руку под подушку. Документы были там. Сам или кто другой положил, вспомнить не мог.

Увидев, что он проснулся, женщина подошла к нему.

— Платочек нашли? — спросил Николай.

— Какой платочек?

— Шелковый… В кармане гимнастерки был, — с большим трудом выдавил он из себя длинную фразу.

— Не понимаю ничего…

— Разыщите, сестра…

Николай старался говорить только те слова, которые были крайне нужны. — Разыщите, прошу…

— Успокойтесь. Все будет в порядке.

Было досадно и обидно, что она не понимала простой вещи: платочек надо найти. Ему казалось, что, потеряв платочек, он потеряет Нину; казалось, вместе с исчезновением кусочка шелка оборвется последняя нитка, связывающая его с Ниной. А сестра упорно не хотела понять это.

Николай устал и впал в то безразличное состояние, когда ничего не надо, ничто не интересует. Сквозь полудрему он опять слышал разговор. Женщина докладывала, что больной приходил в сознание, но немного погодя начал бредить каким-то платком. При этом женщина несколько раз произнесла слово «тяжелый».

К койке подошел кто-то и наклонился над ним. Николай открыл глаза. Это был доктор.

— Как дела, молодой человек? — спросил доктор, присаживаясь на край койки.

— Превосходно.

— А настроение?

— Оптимистическое.

— Однако чем-то недовольны?

— Доктор, там… В кармане гимнастерки… Николаю казалось, что этот человек должен понять, что значит для него платочек. И стоит только попросить его убедительнее, он найдет…

И вдруг Николай увидел эмалированный таз. Платочек, легкий, чистый, не хотел тонуть в окровавленной жиже, а сестра в белом халате уносила таз… Не сестра это, не сестра, а Нина. Почему она скрывает от него заплаканное лицо? Почему сама уносит свой тайный подарок? Ах, да… Она думает, что…

— Доктор, остановите! Остановите! Прикажите! — закричал Николай и рванулся с постели. Что-то ударило тупым и тяжелым по груди, и он, обессиленный, свалился на руки хирурга и сестры.

— Что ты делаешь, человече! — нежно прикрикнул на него хирург.

* * *

Дни шли за днями. По утрам Николай отмечал ногтем на неокрашенном косяке окна лучи восходящего солнца — и со временем мог безошибочно определить, куда они дотянутся завтра и послезавтра. Длиннее становились темные осенние ночи.

В конце сентября Николаю разрешили сесть на койку. Сестра помогла подняться, обложила подушками и дежурила около него.

В тот день он узнал, что недавно к нему приезжал Андрей Куклин, но его не пустили: опасались, что лишнее волнение может ухудшить положение. Почти целый день вертелся Андрей около госпиталя, стараясь хотя бы в окно увидеть друга, но уехал, ничего не добившись.

Боли теперь Николай почти не ощущал, мог смеяться и шутить. Он подружился с больными и медицинскими работниками. Особенно привязался к нему начальник госпиталя военврач первого ранга Сокольский. Началось это во время одного обхода. Сокольский вслух произнес какую-то фразу по-латыни. Заключение звучало не очень бодро: хирург был недоволен процессом заживления раны.

Николай, следивший за каждым движением и словом врача, вдруг подбодрил его, и притом по-латыни.

— Постой, постой, приятель, — заговорил Сокольский, услышав бойкую латинскую речь. — Откуда это ты латынь знаешь? И на что она тебе, педагогу?

— Знание, говорил мой отец, в мешке за собой не носить. В жизни пригодится и умение лапти плести.

— Верно! Знание за собой не носить! Умно! В гражданскую войну, когда белых гнали на Восток, у меня от сапог одни голенища остались. Получить сапоги в то время не было надежды. Ну, один товарищ сплел мне лапти. Я отрезал голенища сапог… Вот и шастал месяца три: в лаптях и в голенищах. Товарищ мастерил их быстро. Зайдем, бывало, в деревню, посидит он ночку, и пара обуви готова. Взвод обеспечивал. Узнал об этом комиссар полка и приказал: выделить от каждого взвода по одному человеку и научить их этому хитрому искусству. Научился и я. — Кем вы были тогда, доктор?

— Санитаром в особом конно-пешем летучем отряде ротного командира Болотного, — бодро выпалил Сокольский давно заученную фразу и мелко засмеялся, что-то вспомнив.

— Это не твоя война с японцами, когда везде радио и телефоны. У нас на всю дивизию едва ли пять катушек провода было.

— Однако воевали не хуже, — заметил Николай,

— Воевали, но латинского языка не знали.

— А к чему латинский язык на войне?

— К тому, дорогой товарищ, что вот ты здесь лежишь— рядовой с высшим образованием, — знаешь мало-мальски немецкий язык, а я тогда свою фамилию правильно не мог написать. Как начну, бывало, расписываться, обязательно одну букву потеряю. Командир роты, товарищ Болотный, так и называл меня: «Сокольский — потерянная буква».

— Потом медицинскую академию окончили?

— Окончил и латынь вызубрил.

— Кстати, доктор, скоро вы снимете с меня газетный карантин? А то я ничего не знаю, что творится в мире. Может, за это время земля перевернулась?

— Да, пожалуй, она поворачивается, — задумчиво сказал Сокольский. — Есть в мире кое-что… Тревожно, одним словом.

— Слышал немного. — И что думаешь?

— Э-эх, черт возьми! — выругался Николай с досадой, — Хотел учиться в Москве, а валяюсь на больничной койке… Потом еще какая-нибудь холера навяжет войну. Придется туда. Есть же люди, которые сидят спокойно на месте и занимаются своим делом. Они работают, набираются ума, а я теряю те знания, которые имел. Как уехал, ни одной книги не прочитал. Может получиться так: пока мы ходим и помахиваем оружием, те далеко уйдут. Плевать им потом на нашего брата. Будут смотреть как на неучей и неудачников.

— Досадно?

— Обидно.

— Сознайся, ты имеешь в виду только одного человека? Он соперничает с тобой?

— Да, — признался Николай, усмехнувшись проницательности доктора. — Есть у меня товарищ по институту.

— Чудак ты. Сам же не веришь этому. Правда?

— Может быть…

* * *

Андрей проснулся и вспомнил: он дома.

Приехал ночью. После ранения больше трех недель пролежал в медсанбате. За это время японцы были окончательно разгромлены и выброшены за пределы Монголии. Стремясь предотвратить войну с Японией, Советское правительство приказало войскам не переходить границу Маньчжурии, но воздушные бои происходили каждый день. Андрей, выбираясь на костылях из палатки, сам мог наблюдать за воздушной потасовкой самолетов. Японская авиация, терявшая каждый день несколько боевых машин, продолжала устраивать разбойничьи налеты на монгольскую территорию.

Наконец на политинформации в медсанбате сообщили, что начались переговоры о мире с Японией. Через несколько дней конфликт в районе реки Халхин-Гол был ликвидирован.

Зато на Западе вторая мировой война развернулась в полную силу. Фашистская Германия первого сентября напала на Польшу. Англия и Франция, которые обещали «гарантировать» целостность Польши, под напором общественного мнения вынуждены были объявить войну Германии. Но и в этой обстановке правящие круги этих стран надеялись сговориться с главарями фашистов и толкнуть Германию против Советского Союза. Поэтому Польша стала жертвой гитлеровского разбоя. Ввиду развала панской Польши Советское правительство отдало приказ Красной Армии отстоять земли Западной Украины и Западной Белоруссии, отторгнутые от Советского государства в годы гражданской войны. 17 сентября начался освободительный поход Красной Армии.

Куклин, мечтавший попасть на Западную Украину, недолечившись, выписался из медсанбата и, получив отпуск, приехал в полк. Прежде чем направиться домой, он съездил в Ундурхан в госпиталь, где находился Николай. Правда, к Николаю ему не удалось попасть, но Андрей достоверно узнал: Николай жив, поправляется и, если будет все благополучно, вернется в часть. Особенно радовался капитан Гусев.

Послышались легкие шаги. Так могла ходить только одна женщина на свете — мать. Андрей притворился спящим. Мать подошла, постояла немного и осторожно поправила одеяло.

— Мама! — сказал Андрей, поймав ее теплую и мягкую руку. — Мама! — И, устыдившись своей нежности, торопливо спросил: — Мне пора вставать? Поздно уже?

— Спи! Спи! — зашептала мать. — Потревожила я тебя. Выспись хоть дома-то.

— В армии люди тоже спят, мама, — успокоил он. — Отец не пришел с работы?

— Нет еще. Он знает, что ты приехал. Я звонила на завод… Чуткий ты стал, Андрюша. Раньше, бывало, не добудишься… Я бегу!.. У меня там пирог… Гости будут у нас, — сказала она уже в кухне.

Андрей встал, почистил сапоги, умылся и не нашел на месте гимнастерки.

— Товарищ студентка, мне гимнастерка нужна, — крикнул он через перегородку.

— Андрей, иди сюда! — послышался в, ответ голос сестры.

Андрей вышел в соседнюю комнату. Люся пришивала белый подворотничок к его гимнастерке.

— Так ладно будет? — спросила она.

— Не годится. Старшина даст два наряда вне очереди.

Андрей взял из рук сестры иголку, быстрыми движениями пришил подворотничок и подмигнул сестре.

— Учись, пока я жив.

— На что это мне нужно?

— Вдруг муженек будет военный?

— Сам пусть пришивает. Да, Андрюша, я могу тебе кое-какие новости сообщить, — сказала Люся, таинственно взглянув на брата.

— О Гале?

— Да. Она вышла замуж за инженера.

— Давно пора, — ответил Андрей, разглядывая сестру.

— Тебе не жаль?

— Кого? Галю? Жаль, конечно, ее… мужа. Досталась прелестная.

— Ну тебя! — обиделась Люся. — Иди, встречай папу, — сказала она, взглянув в окно.

Отец пришел в той же рабочей куртке, в которой ходил и раньше. От него пахло машинным маслом, железом и родным заводом. Черные усы его заметно поседели, но глаза были те же — внимательные и пронизывающие.

— Приехал… Здравствуй, сынок, — сказал он, на ходу протирая усы. — Мать беспокоилась.

— Что нового на заводе? — спросил Андрей, помогая отцу снять рабочую одежду.

— Есть кое-что. Заказы новые получаем. Срочные. Раньше на освоение давали полгода и больше, а теперь — месяц. Приходится спешить. Поточный метод стали вводить.

Направляясь к умывальнику, отец остановился против Андрея и тихо, чтобы не услышала мать, возившаяся на кухне, спросил:

— Как раны?

— Ничего, папа. Прихрамываю вот только немного.

— Пройдет, — сказал отец, утешая не то сына, не то самого себя. — Потом куда?

— Хотел бы на Запад попасть, но… как удастся.

— Не успеешь. Знаешь, Андрюша. Не старайся уходить из своего полка. Худо ли, хорошо ли, но там тебя знают и сам ты многих знаешь. По себе скажу, как плохо, когда переходишь в другой полк.

— Я я решил вернуться в свой полк. Товарищи там.

— Ладно, — согласился отец. — О делах поговорим там, за столом. Гости у нас будут.

Сидя на табуретке, Андрей смотрел на большую усталую фигуру отца. Нелегко, видимо, и на заводе во время войны. А что еще будет впереди?

Гости начали собираться около девяти часов. Первым пришел мастер цеха Запаров с женой, обучавший когда-то Андрея токарному делу.

— Хо, вот он! — закричал мастер, увидев Андрея. — Вот уж никогда не думал, что мой подручный получит орден боевого Красного Знамени! Давно, Андрюша, я тебя посылал в магазин? «Пахать—мал, боронить — велик. Беги за табаком в киоск». Теперь, небось, не побежишь, а?

Запаров порывисто прижал Андрея к широкой груди и троекратно поцеловал.

— Побегу. Почему не побежать? — несмело ответил Андрей, всегда робевший перед этим великаном с лысой головой.

— Побежишь? Горжусь тобой. Первый на нашем заводе орден. — Запаров похлопал Андрея по плечу и еще раз обнял. — Моя школа.

— Смотрите-ка на него, — сказал только что вошедший инструментальщик Литейщиков и оттолкнул мастера плечом. — Всю заводскую славу себе приписывает. Забыл, что он и у меня в инструментальном работал? Забыл?

Маленький, черноватый и узколицый Литейщиков едва доходил Запарову до плеча.

— С приездом сына поздравляю, Мария Егоровна! — крикнул Запаров.

— Дождалась, Егоровна, сына, — поддержал Литейщиков.

Отец и мать вышли встречать новых гостей.

* * *

Андрей вышел из трамвая и, стараясь не хромать, пошел к управлению завода. Впервые Андрей не мог попасть туда без пропуска. Раньше, бывало, иногда и забудет пропуск дома, но обратно никогда не возвращался: проходил всякими правдами и неправдами. А теперь— нельзя. Не совсем удобно. Вроде бы посторонний человек на заводе.

Пропуск для него был уже выписан: кто-то позаботился.

Андрей хотел сразу пройти в свой цех, но его задержали в бухгалтерии. К его удивлению, все знали о его приезде и даже сам главный бухгалтер, которого считали сухим и черствым человеком, отложил работу, чтобы поговорить с ним. А у крайнего окна, как показалось Андрею, необычно низко наклонясь над столом, сидела Галя…

Проходя через площадь около проходной, Андрей почувствовал, как учащенно бьется его сердце. Не думал он, что так дорог ему завод, в котором работал почти с детства.

Здесь все было знакомо. Давно ли это место, где сейчас блестит промытый коротким дождем твердый асфальт, было дремучим лесом? Десять лет назад, когда отца, кадрового рабочего, перевели с Исетского завода на новое строительство, тут стояли сосны в два обхвата. Андрей сам ходил сюда за грибами.

Помнил Андрей и первых рабочих, прибывших по направлению со старых заводов. Но больше всего было новичков из деревни. Они приходили сюда с громадными котомками, в которых лежали сухари, портянки и запасная пара лаптей. У многих к котомкам были приторочены жестяные чайники.

Сильно изменился с тех пор завод. Он слился с городом и теперь блестел в лучах солнца, только что обмытый дождем.

Выйдя из проходной, Андрей направился к новому зданию ТЭЦ. На повороте асфальтированной дороги, по краям которой росли акации, Андрей вспомнил один случай из своей жизни и чуть не засмеялся.

Это было в том году, когда он начал ухаживать за Галей. Вместе с другом своим Костей Смирновым, закончив смену, они вышли из цеха и побежали к проходной. По дороге обогнали Галю и ее подругу Надю. И вдруг ему захотелось сделать что-нибудь выдающееся, сильное и удивительное. Впереди валялся брошенный, видно, кем-то большой проржавевший железный чайник. Андрей разбежался, изо всех сил пнул его, как футбольный мяч, но, чуть не вскрикнув, заскакал на одной ноге: чайник был полон льда. Девушки смеялись над ним…

В новой котельной Андрей увидел каркасы котлов новой незнакомой конструкции. Только первый из них был наполовину замурован.

Андрей спросил у какого-то незнакомого монтажника о Косте.

— Там он, — сказал монтажник, показывая вверх, где змеями извивались смонтированные трубы, и, подойдя к идущему куда-то в сторону концу паропровода, вынул деревянную заглушку и крикнул:

— Костя!

— Что надо? — раздался голос из трубы.

— К тебе пришли!

— Сейчас.

Из отверстия большого барабана показалась электрическая вальцовка, а затем кепка Кости. Лицо его было изрядно измазано ржавчиной.

— Кто там? — крикнул Костя. — Андрей!

Через минуту он уже вылез из люка, с ловкостью кошки пробежал по балке каркаса и, ухватившись за веревку, свисающую сверху, соскользнул вниз с высоты двухэтажного дома.

В это время к Андрею подошел бригадир монтажников Курилов.

— Что, Андрюша, удивляешься?

— Здоровые котлы!

— Да, теперь не тридцатый год. Такие чайники, — он кивнул в сторону старой котельной, — из-за границы не привозим. Прошло то время.

Из-за каркасов выбежал Костя и не дал договорить Курилову. Он налетел на Андрея и закружился, схватив его за руку.

* * *

По утрам трава на газонах под окнами общежития покрывалась сизым инеем. Наступала осень.

С каждым днем в городе появлялось все больше людей в выгоревших добела гимнастерках, в необычных для военных людей головных уборах — панамах. Все они были смуглые, обветренные, с жесткими потрескавшимися от зноя и ветра губами и с твердым взглядом. Это были участники боев в Монголии.

Однажды, возвращаясь из института, Нина чуть не вскрикнула: навстречу ей, прихрамывая, шел человек, похожий на Николая. Часто-часто забилось сердце. Но тут же она увидела: не он, однако уже не могла оторвать взгляд от его лица. Военный, увидев шедшего впереди Нины лейтенанта, не торопясь, но четко и, видимо, не без удовольствия, вскинул руку к обвислым полям панамы. Глаза его, карие и немного жгучие, строго и торжественно смотрели на лейтенанта.

— Андрюша! Куклин! — воскликнул кто-то около Нины. Военный в панаме оглянулся.

Нина прошла дальше.

Около трамвайной остановки ее ожидала Зина.

— Как вчера прошел вечер? — спросила она.

— Замечательно! — ответила Нина.

Вместе с Федором она была на вечере в педагогическом институте.

— Концерт был?

— Да нет. Это вечер научных работников только… Сами выступали. Замечательно пел один доцент! Его несколько раз заставляли повторять… Хорошо было, не-принужденно… Мне очень понравилось.

— Федор тоже выступал?

— Куда ему! — снисходительно ответила Нина, улыбаясь и как будто издали любуясь Федором. — Недорос еще для выступления в таком обществе.

— Я тоже так думаю, — почти со злорадством ответила Зина. — Он знает, где и как держаться.

— Почему ты так не любишь его? — спросила Нина с искренним огорчением. — Он же хороший человек!

— Хорошие так не поступают.

— О чем ты? Ни о ком никогда доброго слова не скажешь, только себя любишь! — рассердилась Нина.

— Эх, человек! Четыре года жил вместе и не мог разглядеть душу своего товарища! — воскликнула Зина.

— Ты о Коле?

Зина не ответила. Не дожидаясь трамвая, она пошла пешком.

* * *

С каждым днем меньше оставалось людей в госпитале. Кто уезжал в свою часть, кто домой. В середине октября выписался сосед Николая по койке пожилой красноармеец Устюгов. Раненный в руку, он никогда не лежал в постели и оказал много мелких услуг Николаю.

Утром Устюгов ушел в канцелярию в приподнятом настроении. Вернулся уже в красноармейской одежде, подтянутый и немного смущенный.

— Вот, уезжаю, — сообщил он с виноватым видом. Ему, здоровому человеку, было теперь неловко перед

больным, и это угнетало его.

— Счастливого пути, Иван Петрович, — подбодрил его Николай. — И я здесь долго не задержусь. Скоро за тобой покачу…

— Приезжай ко мне, если будет возможность. Семья у меня, слава богу, живет хорошо. От Кунгура совсем недалеко. Приедешь на станцию — там рукой подать.

— Спасибо, Иван Петрович. Обязательно заеду.

— Вот так, Колюшка… Поправляйся давай скорее… Так-то, Коля…

Устюгов без конца застегивал и расстегивал пуговицы халата, наброшенного поверх обмундирования.

— Спасибо на добром слове.

— Скорее поправляйся.

— Счастливо доехать.

Устюгов ушел. Через несколько минут Николай увидел в окно, как он неторопливой походкой подошел к автомашине, направлявшейся к советской границе. Вместе с шофером осмотрел машину и только после этого сел в кабину. Он не откинулся на сидении, а устроился так, как раньше многосемейные крестьяне держались за столом: прямо и немного напряженно. Машина тронулась. Она прошла косогор, поднялась на гребень сопки и скрылась из глаз.

— Разрешите мне подняться с постели? — неожиданно для самого себя обратился Николай к Сокольскому, который стоял рядом с койкой.

Сокольский ответил не сразу. Он положил руку на голову Николая и внимательно посмотрел ему в глаза.

— Не рановато?

— Я только попробую.

— Валяй! — разрешил Сокольский и тут же спросил: — Письма с ним отправил?

— Отцу,

— Мог бы еще кое-кому написать. — По почте отправлю, — ответил Николай, спуская ноги с постели.

Сделав несколько шагов, он почувствовал головокружение и ухватился за спинку койки.

— Смелее! — прикрикнул на него Сокольский. — Вон как разленился. Ходить ему не хочется!

Сокольский был доволен. В этот день, отдыхая несколько раз, Николай обошел палату, а вечером за столом написал несколько писем. Ночью спал хорошо.

— Ну и организм у тебя! — удивлялся на другой день Сокольский. — Две пули влепили, а через месяц женить можно будет. С таким организмом можно прожить две жизни. А привезли умирающего…

Вечером того же дня Сокольский стремительно влетел в палату. Он был зол. В руках держал конверты.

— На, побереги до лучших времен, — сказал он, бросив конверты на одеяло. Это были неотправленные письма Николая.

— Что случилось, товарищ военврач?

— Извольте радоваться: чума в нашем районе! Мы — в карантине!

— Чума-а?

— Чума, да еще легочная! Имеешь понятие об этой прелести?

— Представляю приблизительно. Но откуда в такое время? Сейчас же не лето. Если бы дело было в августе…

— Диверсия. Для господ диверсантов времена года не имеют значения. Подумайте, на какую подлость способны, сволочи! — торопливо заходил Сокольский по палате. — Чуму взяли на вооружение! Это же… Умные люди столетиями искали способы борьбы с ней, собой жертвовали! А тут извольте видеть!

Сокольский задыхался от гнева.

— Доктор, вылечите меня быстрее. Выбираться надо отсюда, — попросил Николай.

Просьба прозвучала наивно, по-детски, но Сокольский понял состояние Николая.

— Что тебя теперь лечить! Сам отлежишься. Время излечит… А писем нам долго не получать.

За окном светило солнце, завывал ветер. По поблекшей степи волна за волной проносились облака рыжей пыли и песка,

Николай завернулся в одеяло и пытался заснуть, но не смог.

Изолированы… Писем теперь не получать… Никто не знает адреса госпиталя. Да и есть ли там те, кто бы очень хотел ему написать?

Николай пытался отогнать горькие сомнения воспоминаниями о родном городе. Что там сейчас? Наверное, выпал первый снег. Он всегда выпадает в это время и лежит денька два. Через месяц обязательно жди настоящей зимы. В институте идут занятия. Звенит звонок по-прежнему. Во время перерыва коридоры заполнены шумными студентами. Но тех, кто с ним учился, нет. Они разъехались. А что было бы, если бы сейчас появиться в институте? Было бы по-прежнему?

Нет, конечно. Ты и сам уже не прежний Колька Снопов. Многое изменилось с тех пор. Война кое-что отняла и дала немало.

Нина… Как бы она встретила его?

Глава восьмая

В вестибюль медицинского института вошел сутуловатый военный. Он был высок, худощав, в больших армейских сапогах, обыкновенной красноармейской хлопчатобумажной гимнастерке. На узком ремешке через плечо висела разбухшая потертая полевая командирская сумка. На петличках виднелись две шпалы.

У широкой лестницы на второй этаж его остановил швейцар:

— Вам куда, товарищ военный?

— Не узнал, Влас Иванович?

— Батюшки! — воскликнул швейцар. — Дмитрий Петрович! Со счастливым возвращением!

— Спасибо.

— Вы с Востока? Из Монголии? Вот обрадуются Вера Васильевна! Они наверху. Говорили сегодня, что долго нет от вас известий. Идите. Идите. Не смею вас задерживать. Обрадуйте Веру Васильевну. Я уж другой раз… расспрошу.

Швейцар проводил Колесниченко, почтительно следуя за ним в двух шагах.

В коридоре второго этажа было пусто: шли занятия. Из лаборантской вышла женщина в белом халате. Колесниченко не видел ее лица, но, нисколько не сомневаясь, тихо окликнул:

— Вера!

Женщина посмотрела на него, остановилась и растерянно, как-то боком навалилась на дверь. Что-то со стуком упало на пол. По лицу ее пробежала жалкая улыбка, а в глазах застыло сомнение: неужели ошиблась?

— Я, Верочка, я! — пробормотал он, подбегая к жене.

Весть о приезде Колесниченко моментально облетела институт. Деканат заполнился научными работниками и сотрудниками института. Вера Васильевна, оттесненная сослуживцами в сторону, помолодевшая и красивая, стояла у окна. Она не могла скрыть, да и не скрывала своего счастья.

Колесниченко поздравляли, расспрашивали. Последним пришел доктор Пронин. Он поправил перед зеркал лом жидкие волосы и только тогда пошел навстречу своему ученику, приговаривая:

— Ну-ка, ну-ка, отважный военный врач, дайте-ка на вас поглядеть. Говорят, медалью «За отвагу» награждены? Долгонько, батенька, задержались, долгонько.

— Японцы раньше не отпускали, — ответил Дмитрий Петрович, вставая навстречу своему учителю.

— Что нового привезли для медицины? Опыт, опыт работы в полевых условиях нужен…

— Привез немного. Хотелось бы посоветоваться с вами. Если можно, я завтра…

— Ишь ты, какой прыткий! — засмеялся Пронин. — Отдых, батенька, полагается! Не встречали там наших питомцев?

— Не приходилось. Был у меня один знакомый студент педагогического института. Коля Снопов. Убили парня.

Что-то заставило Колесниченко оглянуться назад.

— Нина! — воскликнул он, увидев бледное, как бумага, лицо студентки.

— Я все слышала, Дмитрий Петрович, — глухо ответила Нина и медленно пошла к выходу. Перед ней расступились. У дверей она остановилась и, взглянув в глаза Колесниченко, спросила:

— Это точно, Дмитрий Петрович? Колесниченко молча выдержал ее взгляд. Нина наклонила голову и вышла.

— Н-да, — неопределенно произнес Пронин.

— Ух, как жестоко! — Колесниченко стукнул себя кулаком по лбу. — Дернул же черт за язык!

* * *

Около общежития Зину догнал Федор.

— Где сегодня Нина? — спросил он с ноткой нетерпения в голосе. — Она сказала, что будет ждать в общежитии.

— Не знаю. Я ее с утра не видала. У нас практические сегодня.

— Я уже два раза наведывался сюда. И сейчас у вас в комнате нет света. Я зайду? Подожду ее.

Зина промолчала. Она не хотела отвечать. К чему вмешиваться в чужие дела?

Ключа у швейцара не оказалось. Значит, кто-то дома. Но почему нет света? Спать в такое время никто никогда не ложится. Не заболела ли Клава?

С недобрым чувством шла к себе в комнату Зина. За ней следовал Федор.

В комнате, освещенной бледным светом луны, падающим в окно, Зина увидела тень человека. Кто-то из подруг сидел, уронив голову на стол.

— Кто тут? Почему света нет? — спросила Зина. Ей не хотелось включать свет при Федоре. — Нина, ты? Что случилось?

Ответа не было. Только сильнее стали вздрагивать плечи. Федор включил свет.

За столом, укрывшись шалью, горько, беззвучно рыдала Нина. В руках она судорожно сжимала обкусанный шелковый платочек. Глаза ее, полные слез, не мигая смотрели в одну точку.

— Что случилось? Может быть, я чем-нибудь сумею помочь, Нина? — несмело спросил Федор.

— Оставь меня! — проговорила Нина сквозь рыдания и в отчаянии еще ниже наклонила голову.

— Извини, я не хотел обидеть.

— Федор! Уйди! Я не хочу тебя видеть! — почти крикнула Нина и выбежала из комнаты.

Федор пошел было за ней, но в дверях появилась Клава.

— Не трогайте ее! — строго сказала она. — У нее и без вас горя хватает.

— Что происходит? Не раздеваясь, Клава в пальто села на кровать.

— Коли больше нет, Зина, — сказала она, и маленькие сжатые губы ее вздрогнули.

— Что? — почти простонала Зина. Глаза ее стали круглыми, а сама она побледнела и схватилась за спинку стула.

— Ах вот в чем дело! — вырвалось у Федора. Он стоял посреди комнаты и мял в руках свою шапку. — Не может быть!

— Приехал из Монголии Дмитрий Петрович… Говорят, что Коля взорвал японский танк и сам погиб. Труп обгорел так, что живого места не осталось. Дмитрий Петрович привез его записную книжку. Там было письмо к Нине…

— Эх, Коля! — вздохнул Федор. — Кончилась твоя аспирантура. Нужно ли было сломя голову кинуться туда такому человеку?

Никто ему не ответил: Он постоял немного и ушел.

— Вот его последнее письмо, — сказала Клава, протягивая Зине листок бумаги.

— Не могу я читать чужие письма.

— Теперь это не имеет значения, — возразила Клава. Николай писал:

«Нина!

Бывают в жизни минуты, когда надо подытожить свою недолгую жизнь и, не заглядывая вдаль, сказать себе хорошее, если оно было, и плохое. Может быть, это потому, что завтрашний день будет иной, чем предыдущие. Завтра мне держать экзамен перед страной, перед своей гражданской совестью. Для некоторых из нас это будет последний экзамен. Результаты ты сама узнаешь из газет. Было бы досадно ставить на этом точку, но если обстоятельства сложатся так, заранее только остается пожалеть, что слишком мало я сделал на земле.

Нина! Я люблю тебя. Было между нами недоразумение. Виноват в этом я, но в самые трудные минуты у меня было одно желание: сохраниться, чтобы вернуться к тебе достойным. Это мне придавало силы. Поэтому я часто думаю: тем, что живу, обязан тебе. За это мне не стыдно. Но поверь, ради жизни я не уклонялся от своего долга, не прятался за спины других. Пока мне не приходится краснеть за свою работу здесь. Я всегда думал: это я делаю так, чтобы Нина могла гордиться мной. Иначе бы я не имел права вернуться к тебе.

Я хорошо помню тот день, когда мы стояли на Пугачевской горе. Там я особенно остро почувствовал, что мое место здесь, где я сейчас нахожусь. Это потому, что я люблю тебя. Я знал, что впереди предстоит жестокая борьба, но ведь это за жизнь! И я счастлив, что нашел в себе мужество.

Дорогая! Странным покажется тебе это письмо. То, что я написал, не пишут. Прости. Мне так хотелось поговорить с тобой перед большими событиями, что не удержался. Да, я разговариваю с тобой, словно ты здесь, рядом со мной. Мысленно называю тебя невестой. Остаюсь твой, такой же Николай.

Ночь на 20 августа».

Внизу была торопливая приписка: «Слишком слабы слова, Нина, чтобы выразить все. Пожелай мне мысленно быть достойным человеком. Родная! Уже светает, а там — экзамены — трудные, жестокие. Выдержим!»

— Это все, что от него осталось, — вздохнула Зина, закончив чтение. Губы ее дрожали.

* * *

Рано утром к Колесниченко постучались. На лестничной площадке стоял молодой человек в коричневом кожаном пальто с дорогим меховым воротником. Колесниченко с трудом узнал Федора Токмарева.

— Мне никак не верится, Дмитрий Петрович, что Коли нет, — сказал он, проходя в комнату.

Слушая рассказ Колесниченко, Федор не спускал с него глаз. Потом молча посидел несколько минут, а когда Колесниченко пригласил его к завтраку, Федор встал.

— Я пойду, Дмитрий Петрович.

За завтраком Колесниченко спохватился: Федор может знать адрес отца Николая. Надо выслать домой его дневник. Дмитрий Петрович тут же решил разыскать Федора.

Прошло, однако, недели две, прежде чем он собрался в пединститут, где должно было быть общегородское собрание научных работников. Придя пораньше и разыскивая деканат, он увидел в коридоре Федора Токмарева. Федор шел впереди него, слегка размахивая портфелем, как человек, уверенный в себе. Не успел Дмитрий Петрович окликнуть его, как Токмарев скрылся в одной из аудиторий.

Колесниченко пошел за ним и открыл дверь. К его удивлению, аудитория была полна студентов, а Токмарев стоял рядом с кафедрой и начинал лекцию. По внимательно-сосредоточенным лицам студентов видно было, что его лекции пользуются успехом. В самой позе Федора было что-то свободное, легкое.

«Выйдет из него научный работник, — подумал Колесниченко. — Выйдет, но…»

Что скрывалось за этим, Дмитрий Петрович сам не мог определить. Ничего плохого о Токмареве он не знал, но и симпатий этот молодой человек почему-то не вызывал. Не то что Снопов. Тот весь какой-то открытый, а этот вроде себе на уме…

Раздосадованный тем, что пришлось ждать целый академический час, Колесниченко зашел в деканат и сел на диван.

В следующий перерыв Колесниченко собрался выйти и разыскать Федора, но тот сам зашел в деканат вместе с пожилой женщиной.

— Не понимаю, товарищ Токмарев, почему вы отказываетесь от всех поручений? — громко отчитывала женщина.

— А я не вижу в этом особой необходимости для себя, — ответил Федор, не замечая Колесниченко. Он злился. — У меня и без того времени не хватает.

— Мы вашу кандидатуру утвердили на парткоме.

— Напрасно старались.

— Для другого у вас времени хватает, а если с народом поработать, у вас времени нет, — рассердилась женщина и ушла.

Федор заметил Колесниченко и подошел к нему.

— Кто это? — спросил Колесниченко, кивнув головой на дверь.

— Местком, — ответил Федор с иронией. — Хотят пробудить во мне политическую активность, а я не поддаюсь, — засмеялся он, но увидев в глазах Колесниченко осуждение, ожесточился: — Ну на что мне это все нужно? Ходить там по рабочим баракам… Вот никто не спросит, сколько мне приходится работать и что у меня есть. Никто не подумал, что на мне первое приличное зимнее пальто!.. Время, как вы знаете, не баловало нас. Бывало, и недоедали! Стараюсь, работаю… Ну что им еще надо от меня? Что? Профессор Андреев требует от меня иного…

«Этот добровольно на фронт не пойдет, как Коля, — подумал Дмитрий Петрович. — А ведь учились вместе. Кажется, друзьями были».

Записав адрес отца Снопова, Колесниченко пошел в актовый зал. Собрание уже давно шло. Доктор Пронин и Вера Васильевна, занявшие место и ему, издали помахали газеткой, приглашая к себе.

В этот момент Колесниченко еще раз увидел Токмарева. Тот шел вместе с профессором Андреевым, как бы подчеркивая этим свою близость с ним, и сел рядом со своим учителем.

«Все же почему он такой? — задал себе вопрос Колесниченко. — Конечно, дело не только в общественной работе…»

Сам Дмитрий Петрович всегда был занят не только своей прямой работой. Для него всегда хватало дела и в месткоме, и в лекторских группах, и в студенческих общежитиях. Да он я не мог без этого жить. Как же иначе?

— Все же к чему это приведет? — забывшись, пробормотал он, усаживаясь на место.

— Что вы сказали? — переспросил Пронин. Колесниченко растерянно взглянул на своего учителя и понял, что рассуждал вслух. Оба засмеялись.

* * *

Без конца моросил осенний надоедливый дождь. Федору казалось, что промокла не только его одежда, но и сама душа. В эти дни было так пасмурно и сумрачно, что трудно было отличить день от вечера.

Он поднял воротник реглана, но и это не помогло: капли воды, скатываясь с кожаной фуражки, пропитали голубой модный шарф с красными крапинками, который теперь мокрой тряпкой охватывал шею.

Федор испытывал мучительное недовольство собой и тем, как сложилась его жизнь, как проходили его вечера. Ровно без пятнадцати десять он закрывал лабораторию, где готовился к лекциям, и уходил из института. Через десять минут он был уже в темном вестибюле городской библиотеки и терпеливо поджидал появления Нины, каждый раз боясь, что, увидев его, она бросит по его адресу что-нибудь презрительное. Что скрывать, бывало и это, но он терпел.

И так каждый день…

Совсем недавно Федор считал себя победителем в соперничестве с Николаем: в доме отдыха Нина, казалось, навсегда порвала с ним, выбросила его из сердца. Но не тут-то было: хотела забыть, считая себя оскорбленной, а когда стало известно, что Николай не вернется, прорвалось настоящее. Федор понял, что Нина никогда не могла заглушить в себе чувство первой любви и Николай всегда оставался для нее первым человеком. Отчаянию Нины не было предела. Она надломилась, поникла, видимо, обвиняя себя в гибели Николая. Она похудела, голубые глаза ее ввалились, стали печальными и, к несчастью для Федора, еще более привлекательными.

В первое время после известия о гибели Николая Нина не хотела даже видеть Федора. С большим трудом ему удалось убедить ее, что он заботится о ней только как друг Николая.

Сегодня Нина долго не появлялась, хотя почти вея публика уже ушла из библиотеки. Отбросив всякую нерешительность, Федор поднялся в гардеробную. Нина была там. Не смея взглянуть ей в глаза, он поздоровался, взял ее одежду, пока она надевала боты.

— Как хорошо, что ты пришел! — устало сказала Нина, когда они спустились по лестнице. — К нам, говорят, сегодня трамваи не ходят. Ремонт какой-то. Я не боюсь, но как-то не по себе бывает, когда идешь одна. А на улице такая темнота… Теперь мы живем далеко… Зина решила, что мы обязательно должны жить со старшекурсниками. А напрасно…

Федор знал, почему Зина настояла на переезде. Она не хотела оставлять подругу в том общежитии, где все напоминало о времени, когда был жив Коля. Но и на новом месте Нина не могла найти успокоения. Каждый день она ездила в читальный зал библиотеки: там никто не знал о ее горе, никто не сочувствовал ей. Домой в общежитие она возвращалась только к ночи.

В новом общежитии Федор не бывал ни разу, хотя каждый день провожал Нину. Ему не хотелось встречаться с Зиной, которая окончательно возненавидела его с тех пор, как у него вырвалось неосторожное восклицание: «Ах вот в чем дело!.. Не может быть!» Зина восприняла это как злорадство. Нет же! Просто он думал тогда только о Нине… Поэтому и получилось так.

Знала бы Зина, что он тоже переживал… Друзьями ведь были…

Теперь Федор окончательно убедился в том, что Зина тоже любила Колю, но, зная, что он любит другую, ничем не выдала своих чувств. Даже Нина и Клава до сих пор не подозревают этого. За нарочито грубой жалостью к подруге она скрывала свои нежные чувства к тому, кто ее не замечал.

— Я сегодня чуть не опоздал! Вначале подумал, что ты ушла. Решил заглянуть в гардеробную.

— Спасибо, Федя. Ты всегда такой заботливый., Добрый…

— Не нужно об этом…

Нина сегодня была разговорчивее, чем обычно. Она рассказала, что в клинике ее похвалил доктор Пронин и заговорил с ней об аспирантуре. Предложил, если у нее и дальше так хорошо пойдет с учебой, подумать об этом.

Дождь перестал.

— В кино можно бы пойти, но мы опоздаем. Не посидеть ли в саду? — предложил Федор, обрадованный тем, что Нина сегодня не так замкнута. Ему хотелось вывести ее из мрачной задумчивости.

— Домой хочу… Устала я.

— В таком случае я провожу тебя до общежития?

— Дождь опять будет, — сказала она, посмотрев на темное небо. — Промокнешь.

— А ты? Разве не промокнешь?

— Я, если и промокну, то за себя…

— У меня реглан…

Хотя дорога и была знакома, но по разрытым улицам, где строили водопровод, пробираться было трудно.

— Вот и дошли. Дождя нет и как будто не предвидится, — сказал Федор, останавливаясь у железной калитки. — Спокойной ночи, Нина. Иди, поспи. А то, я гляжу, измучилась ты вся. Нельзя так. Надо поберечь себя.

— Не знаю, — сказала она, потом, помолчав, спросила: — Ты очень любишь меня, Федя?

— Сама же видишь. Если бы… Он недоговорил. Молчала и Нина.

Она вспоминала все свои встречи с Федором, как бы со стороны, глазами постороннего человека, оценивала все его поведение и не находила ничего плохого. Особенно запомнился день возвращения из дома отдыха.

Она не торопилась с парохода. Не все ли равно, где проводить время: в общежитии или в дороге? Почти последней она сошла по трапу на берег.

Поднимаясь по крутой лестнице в набережный сад, она увидела Федора. Он стоял, на верхней ступеньке и озабоченно смотрел на шоссейную дорогу, по которой шли последние пассажиры с парохода.

«Меня ждет», — догадалась Нина.

В это время Федор посмотрел вниз, увидел ее, что-то крикнул и побежал, перепрыгивая через две-три ступеньки.

— С приездом, Нина! — радостно крикнул он. — Я ведь с утра поджидаю тебя!

Федор подхватил ее чемодан и пошел вперед.

— Как экзамены, Федя?

— Хорошо! Очень хорошо! Диплом с отличием получу. Это уже обеспечено.

— Поздравляю.

Федор остановился и с чувством пожал протянутую руку Нины.

— Коля тоже сдал все на отлично. Его уже нет в городе. В день приезда сдал экзамен и ушел в казарму. Я еще раз видел его перед отправкой. Удалось немного поговорить.

— Ну и пусть едет, если ему нравится, — сухо ответила Нина, зная, что Федор обязательно передаст что-нибудь от Николая, — Я прошу тебя никогда мне не говорить о нем. Он меня не интересует.

— Не буду, — осекся Федор. — Ладно. Никогда не буду…

Нина не узнавала Федора. Куда делась его неизменная веселость, умение легко разговаривать на любую тему и не теряться ни при каких условиях? Он вдруг стал стеснителен и от этого немного неловок.

— Славный ты человек, Федя, — невольно вырвалось у нее. Но, спохватившись, будто наговорила что-то лишнее, сказала: —До свидания. Я пойду.

Федор не стал удерживать ее. На сегодня хватит, да и со стороны общежития появились три фигуры и послышался голос Зины:

— Почему ты так засиживаешься в библиотеке? Мы два раза выходили встречать! А тебя все нет и нет. По дороге всякие люди могут встретиться. И почему ты в общежитии не занимаешься? Ведь занимаются же люди…

— Там обстановка заставляет засиживаться. Работаешь и не замечаешь, как время идет. И беспокоиться нечего. Меня Федя провожает.

— Опять он около тебя вертится? — В голосе Зины прозвучала злая нотка. — Как он только может!

— Ой, Зина! Какая же ты жестокая! И за что ты его так ненавидишь? Что он такого сделал?

— Рано же ты позабыла…

— Зина! — На глазах у Нины сверкнули слезы. — Хоть бы ты меня не укоряла! Федя — очень хороший человек. И, в конце концов, не все ли равно теперь?

— Ну что ж… Дело твое. Только знай: если ты когда-нибудь выйдешь за него замуж, я никогда не переступлю порог твоего дома!

— Это я знаю. Это-то и было бы ужасно, — обреченно сказала Нина.

Зина привыкла к тому, что подруги считались с ее мнением, а тут она чувствовала свое бессилие, хотя понимала, что Нина идет по ложному пути. Эх, если бы был жив Коля! Но мертвые на помощь не приходят. Зина готова была разрыдаться, но, сделав вид, что она просто сердится на Нину, отвернулась.

— Не сердись, Зина, — умоляла Нина. — Я сама не знаю, что со мной.

— С чего ты взяла, что я рассердилась? — с трудом улыбнулась Зина. — Дурочка ты моя маленькая!

Глава девятая

Карантин сняли. Николай прошел врачебную комиссию и явился к начальнику госпиталя.

— Куда теперь?

— В часть, товарищ военврач первого ранга.

— Может быть, сначала домой?

— Нет. Сначала в часть, а потом можно будет махнуть домой.

— Ну что ж. Так и запишем.

Сокольский присел к столу и быстрым, торопливым почерком начал заполнять документы. Николай посмотрел в окно. В степи бушевал песчаный буран; Степь казалась бесконечной и унылой.

— Да, браток, в жизни всякое бывает, — рассеянно проговорил Сокольский. — Вот и готово… Да… Езжай. В части не задерживайся. Так и записал в заключении, что нуждаешься в отпуске. Надо съездить домой.

— Спасибо, товарищ военврач…

— Слушай дальше. Организм у тебя ослаб. Надо закалять постепенно. Поэтому я записал: два месяца отпуска… Ну, и убирайся отсюда! — вдруг мягко улыбнулся он. — Не советую больше попадаться в госпиталь. Не советую!

Распростившись с Сокольским, Николай вышел из госпиталя. Больше здесь нечего было делать: с остальными простился раньше.

Закинув за спину вещевой мешок с продовольствием на четыре дня, с добавочной банкой консервов — подарок от Сокольского, — пошел на степную базу автомашин. Дорога предстояла немалая — около четырехсот километров.

К счастью, ветер ослаб. Ослаб и мороз. Было не больше двадцати градусов. Тяжелые бесконечные тучи начали дробиться, обнажая голубое небо. По поблекшей степи тащились кое-где большие тени разорванных облаков. Земля была твердая, потрескавшаяся от морозов.

Выйдя на косогор, Николай остановился, снял шапку и помахал в сторону госпиталя: там, конечно, смотрят на него. Может быть, у окна стоит Сокольский.

На вершине сопки Николай еще раз остановился и крикнул:

— Значит, живем еще! Живе-е-м!

По дороге он во весь голос горланил песню о жаворонке. Было радостно оттого, что вырвался из госпиталя, что нет боли в груди.

Наконец он подошел к трем юртам, в которых размещалась автобаза. У крайней юрты два шофера разжигали костер из аргала и перекати-поля. Николай спросил, куда идут машины.

— Обратитесь к начальнику, — ответил один. — Он в юрте.

Лейтенант, начальник колонны, состоявшей из трех машин, охотно согласился взять Николая с собой: в случае аварии в степи лишний человек не помешает.

— Доедем. В кабинах тепло. Свободных мест хватит, — сказал он.

— Через сколько дней рассчитываете прибыть на место? — спросил Николай.

— Зачем так много? Если с машинами все будет благополучно — завтра к вечеру. Вот если авария… Тут на сотни километров ни черта нет.

Скоро тронулись в путь. Николая посадили рядом с шофером. И замелькали сопки и долины, снова сопки и долины — серые от высохшей травы.

Одна из долин удивила Николая тем, что была совсем черной.

— Что это? — спросил он шофера.

— Пожар был, — ответил тот и с гордостью пояснил — Наша часть тушила.

— Отчего загорелось?

— Говорят, дело рук японцев. Монголов в то время здесь не было, да и не стали бы они поджигать. А наш полк по тревоге подняли… Было дело! Если бы не. потушили, пошло бы чесать на сотни километров. Сушь такая…

К вечеру следующего дня прибыли в населенный пункт, где разместился полк Николая.

В штабе, длинной землянке, было темновато. Дежурный, незнакомый старший лейтенант, приказал подождать: командир и комиссар полка заняты.

От нечего делать Николай прочитал стенную газету и нашел в ней несколько знакомых фамилий, потом перешел к фотовитрине, висевшей в глубине коридора.

Неожиданно вспыхнула электрическая лампочка и, моргнув несколько раз, ярко загорелась.

— Товарищ красноармеец, вас вызывает командир полка, — позвал дежурный.

Николай не ответил.

— Вы слышите? — повысил голос дежурный, но Николай не шелохнулся. Это удивило старшего лейтенанта. Он подошел поближе и заглянул в лицо приезжему. Мускулы лица его прыгали: он не то смеялся, не то плакал.

Наконец Николай овладел собой. Он ткнул озябшим пальцем в один из портретов и, на ходу поправляя складки шинели, направился к кабинету командира полка.

Не понимая, в чем дело, старший лейтенант взглянул на витрину. Под невзрачным портретом было написано тушью:

«Красноармеец Н. В. Снопов. После ранения командира взвода управления батареи заменил его. Награжден орденом Красного Знамени и орденом Монгольской Народной Республики».

А Николай в это время постучал в дверь и, получив разрешение, зашел. За столом сидели двое. Яркий свет электрической лампочки ударил Николаю в глаза, и он не мог разглядеть, который из двоих командир полка. Однако молчать было нельзя, и Николай, приложив руку к козырьку, наугад доложил:

— Товарищ майор, красноармеец Снопов после излечения в госпитале прибыл в ваше распоряжение для прохождения дальнейшей службы.

— Кто? Снопов?

— Так точно, Снопов.

— Ого! Гляди, комиссар. Старая гвардия возвращается!

Николай шагнул вперед и остановился так, чтобы свет от лампочки не мешал ему. Только теперь он увидел, что командир полка сидит за столом, а комиссар встал.

— Как здоровье, товарищ Снопов?

— Здоровье превосходное, товарищ майор, — сказал Николай и запнулся: увидел на петлицах по четыре шпалы. — Простите, товарищ полковник.

— И командир полка у нас полковник, и Снопов кавалер ордена Красного Знамени, — сказал комиссар. — Да и иностранный орден… Знал об этом?

— В коридоре прочитал, товарищ комиссар. До этого не знал.

— Вовремя приехал, — вставил командир полка. — Завтра как раз награды будут вручать. Почему не писали? Мы думали, что не вернетесь в часть.

— Первые месяцы не мог, товарищ полковник. Слаб был. А потом карантин…

Пока полковник расспрашивал Николая, комиссар покрутил ручку телефонного аппарата и приказал спешно вызвать «уголь шесть».

— Отец ваш писал, — сказал он, закончив разговор по телефону. — Беспокоился старик. Ну, ничего. Куклин там все устроил.

Постучали в дверь.

— Заходите! — громко сказал командир полка. Человек вошел и очень знакомым голосом доложил:

— Товарищ полковник, капитан Гусев явился по вашему приказанию.

Николай оглянулся. Капитан узнал его. Черные усы, которых раньше у него не было, дрогнули, он порывисто кинулся к Николаю, обнял, оттолкнул, заглянул в лицо и еще раз прижал к себе.

— Здоров! — пробормотал он. — Красота какая, а? Вспыхнула спичка. Командир полка прикуривал папиросу.

— Простите, товарищ полковник, — извинился Гусев, щелкнув каблуками, — забылся. — И уже тише добавил — Мне он очень дорог, товарищ полковник.

Командир полка с наслаждением затянулся папиросой и чуть улыбнулся.

— Я старше вас обоих, товарищ капитан. Пожалуй, чуть ли не обоих вместе… Горжусь тем, что у меня в полку есть такая дружба… Извиняться за такую дружбу нет надобности. Комиссар вызвал вас, чтобы обрадовать.

— Идите, лобызайтесь, друзья! — засмеялся комиссар. — Боюсь, капитан, отберем у тебя Снопова для другой работы. Есть дела поважнее. — Не дам, товарищ комиссар, никому не дам! — горячо возразил Гусев, но улыбка говорила, что он готов отдать его куда угодно, потому что он жив, потому что здоров и вернулся в строй.

Капитан и Николай одновременно приложили руки к козырькам, повернулись и, нога в ногу, пошли к дверям. Перед выходом Николай приотстал, пропуская своего командира.

В большой казарме капитан чуть подтолкнул вперед Николая. И в это время громовой голос подал команду:

— Батарея, смирно!

Пока дежурный докладывал, Николай искал глазами товарищей. Сначала он увидел Журбу и Алексеева, вытянувшихся около пирамиды с винтовками, потом — старшину Казакова, а вполоборота к нему — Андрея.

— Вольно!

— Вольно! — повторил дежурный на всю казарму, любуясь своим голосом.

— Старшина, принимайте и обеспечьте всем необходимым, — приказал капитан, кивнув на Николая, и, чтобы не стеснять красноармейцев, прошел в маленькую комнатку писаря.

Журба и Алексеев кинулись к Николаю. Старшина на радостях обнял его. Андрей же медленно, вразвалку пошел, навстречу.

— Отлежался, лешак тебя унеси! — услышал капитан голос Андрея.

Часа через два, когда все улеглось, капитан вышел к бойцам.

Николай и старшина пришли откуда-то с улицы. Андрей сидел за столом без гимнастерки и пришивал подворотничок.

— Ба! Андрюша! — воскликнул Николай, увидев на петличке Андрея знаки ефрейтора. — Да ты, оказывается, причислен к командному составу!

— Что? — грозно насупился Андрей. — Как ты смеешь называть старшего по званию Андрюшей? Это что за панибратство в армии? Воинскую субординацию не знаете? Да я же тебя могу по команде «смирно» поставить! Не посмотрю, что ты с высшим образованием и на Халхин-Голе командовал мной. Пошлю вот в наряд на кухню полы мыть. — Андрей откусил нитку и невозмутимо пояснил: — Кроме того, ты не точно выражаешься. Что значит «причислен»? Я не причислен к командному составу, а возведен. Это раз и навсегда запомни.

— Понял, товарищ ефрейтор, — ответил Николай, приложив руку к головному убору. — Но нельзя ли поинтересоваться, дорогой товарищ ефрейтор, за что вы сегодня получили взыскание?

— Тю! — свистнул Андрей. — Кто успел наябедничать? Во-первых, тебе не положено знать. Это дело касается только нас, командного состава! Во-вторых, было все это утром, когда я еще был рядовым. В-третьих, взыскание снято самим лейтенантом Лаченко. Он мне приказал найти фанеру для боевого листка. Это в степи-то! А лейтенант одно свое: «Найдите, проявите находчивость». Ходил, ходил по гарнизону — ничего нет. Пойду, думаю, туда, где начальство живет, выпрошу фанерку у какой-нибудь сердобольной жены командира. Куда там! Ни одной женщины не встретил. Одни командиры. Успевай только козырять. Прохожу мимо одной землянки— гляжу: на насыпи стоит ящик. Фанера как раз подходящего размера. Ну, я быстро вытряхнул пожитки, ящик на голову и айда скорее оттуда. Лейтенант привязался: «Где украл?» Дал два наряда. Потом сам же отменил: ящик-то его оказался.

— Жаль, товарищ ефрейтор. Я бы на месте лейтенанта еще добавил.

— Как ты смеешь?.. Впрочем, — сказал Андрей, надевая гимнастерку, — ты еще новичок в казарменных условиях. Мало каши ел…

— Хватит вам, — сказал капитан и толкнул обоих в глубь казармы.

* * *

Вторая мировая война разгоралась все шире. В нее оказались втянутыми в той или иной степени все европейские государства, кроме Советского Союза. Попытка втянуть СССР в войну на востоке провалилась. Сокрушительные удары советских войск отбили у воинственных самураев охоту нападать на страну социализма и ее союзницу — Монголию.

Тогда империалисты организовали нападение Финляндии на Советский Союз.

С нарастающей тревогой следили миролюбивые люди за провокационными действиями белофиннов на границе СССР.

Первого декабря Сергей остался дома один, так как Аня еще с вечера уехала в Ермолаевскую школу и там заночевала.

Утром, наскоро закусив, Сергей ушел в школу. Зимний день был хмурый, морозный.

Без стука в кабинет ворвался учитель Константинов.

— Включайте скорее репродуктор, Сергей Петрович! — крикнул он и, не дожидаясь, когда директор поднимется из-за стола, сам подбежал к этажерке и повернул выключатель. — Что случилось?

— Война с Финляндией!

Оба замолчали, прислушиваясь к голосу диктора. Передавали сообщение Советского правительства.

— Вот оно, началось!

— Да.

— В школе нет ни одного ученика девятых и десятых классов. Ушли в военкомат.

— Их не возьмут, — сказал Сергей, присаживаясь на, край стола завуча. — Я в этом уверен.

А через четверть часа Сергей вышел из школы. В нагрудном кармане вместе с комсомольским билетом лежало заявление с просьбой принять его добровольцем в ряды Красной Армии.

Уже подходя к зданию военкомата, он увидел своих учеников. Окружив плотным кольцом военкома, они что-то доказывали ему, а он, пожилой человек, смехом и шутками пытался отделаться от них.

— Я же вам говорю, ребята, что никто вас сейчас в армию не возьмет. Идите, учитесь. Кто плохо учится, пусть на глаза мне не попадается. Никогда в армию такого не возьмут.

— А в лыжники можно? — спросил кто-то из ребят. — С двойками?

— Да не-ет. В лыжники не берут?

— Я же говорю: идите, учитесь. Вон ваш директор идет! Он задаст вам перцу!

Отправив ребят в школу, Сергей зашел вместе е военкомом в его кабинет и подал заявление.

— И вы не теряйте времени и продолжайте работать, — сказал ему военком. — У вас дело такое, что доверить не всякому можно.

Уговоры не помогли, и Сергей вернулся в школу. Занятия продолжались, но что-то было уже не то. Даже в глазах первоклассников появилась печать суровости. В январе в школе началась инспекторская проверка. Судя по итогам полугодия, успеваемость почти не улучшилась, но Сергей считал большой удачей результаты контрольных работ. Тексты задач и диктантов, темы для сочинений, присланные из облоно, были сравнительно трудными, но почти все учащиеся справились с ними легко и быстро… В других школах дело обстояло гораздо хуже. Учителя жаловались, что задачи и тексты трудные. Директору Островной школы было чем гордиться: стремление коллектива работать по-новому начало давать свои плоды.

Но комиссия, составленная из инспектора облоно и сотрудников районо, иначе оценила положение. Работу школы признали неудовлетворительной, а в адрес директора записали, что он не способен нацелить учителей на улучшение учебно-воспитательной работы. Успешное выполнение контрольных работ Ивлянская не только расценила как случайное явление, но и высказала подозрение, что учителя подсказывали учащимся.

Дома тоже начались неприятности. Аня стала молчаливой, часто по пустякам раздражалась и грубила. Ясно было, что все это вызвано служебными неудачами Сергея.

Сергей сидел дома один. Он приболел и не пошел на районное собрание учителей.

Аня пришла поздно и, не заходя к Сергею в спальню, долго возилась на кухне, гремела посудой, что-то передвигала, переставляла.

— Аня! — позвал наконец Сергей.

— Сейчас приду, — ответила она, но это «сейчас» тянулось еще долго.

— Что было на собрании? — спросил Сергей.

— Что было? Ивлянская выступала и тебя помянула недобрым словом. Говорила, что ждут приказа о снятии тебя с работы. Потом Ожарков выступал. Говорил, что ты не дал его сыну окончить семь классов и выгнал из школы. Ругался ты будто так, что очки свои со злости разбил.

Сергей молчал.

— Когда это кончится, Сережа? — с болью спросила Аня. — За что я должна терпеть такой позор? На улице невозможно стало появляться. Вчера пьяный какой-то привязался в магазине и стал кричать на меня, что недолго осталось царствовать Заякину… Уйди ты с этой работы, уйди!

— Но ведь ты же знаешь, что я не из-за личных счетов исключил его?

Аня знала, все знала. Ожаркова исключили из школы решением педагогического совета. Навсегда запомнила она этого мальчишку с наглым взглядом исподлобья, с татуировкой на плечах и груди. Помнила она и его походку уличного беспризорника: вразвалку, с руками, засунутыми в карманы. Первое знакомство Сергея с этим шестнадцатилетним парнем произошло в присутствии милиционера, который привел его в школу после того, как он обокрал старуху колхозницу на пристани. Сколько бился с ним Сергей! Как долго не соглашался на исключение! Но в конце концов вынужден был принять строгие меры, когда убедился, что Ожарков стал опасным для детского коллектива. Был и отец Ожаркова на том педсовете, знает, в чем дело.

— Но я не могу так больше, Сережа. Напиши заявление об уходе…

— Нет. Пойми, Аня, ведь я же ни в чем не виноват.

— Проживешь лишних десять лет. Нервничать не будешь. Посмотри на себя, на кого ты стал похож. Издергался весь…

Что ей ответить? Разве она поверит в его способность сделать что-то? Рано же разочаровалась…

— Запомни, Сережа, не могу я больше так. Уеду я от тебя. Ведь с тех пор, как ты стал директором, жизни просто не стало… Ведь одно несчастье за другим… Понимаешь ты это? Нет, не могу я. Соберусь и уеду.

— Прости меня, если я тебя сделал несчастной, — глухо произнес Сергей. — Но силой удерживать не собираюсь. Видно, не крепка наша семья, если может распасться из-за этого.

— Ты только этого и ждал! — истерически выкрикнула Аня и выбежала из спальни.

Как хотелось Сергею забыть обо всем. Но разве возможно это? От себя все равно не уйдешь. До дна, видимо, придется испить горечь падения. А ведь это не только потеря работы, но и самое страшное — потеря веры в собственные силы. Столько лет готовился к педагогической деятельности, и теперь признаться в своей неспособности? И Аня, очевидно, оставит его… Было обидно до слез.

В соседней комнате всхлипывала Аня.

Поздно ночью она пришла в спальню и застала мужа сидящим на постели. Облокотившись на колени, он мрачно уставился в пол.

— Вот и конец? — сказал он, увидев ее. — Значит, уходишь? Это решено?

— Куда же я уйду от тебя?

Она бросилась к мужу, обняла его и спрятала голову на его груди.

— Не отпущу я тебя никуда, — прошептал Сергей. — Никуда не отпущу.

— У нас сын будет, Сережа…

* * *

Прослушав последние известия, Сергей положил конспекты уроков на следующую неделю в ящик стола и, закурив папиросу, прошелся по кабинету. Шел десятый час вечера. В школе уже никого не было, и его угнетала тишина. Уйти домой пока невозможно: надо набросать план работы на месяц.

«Скоро все это кончится, — подумал он. — Похоже, что последний раз пишу планы. Будет приказ облоно, приедет другой директор, придется сдавать дела».

Аня по-прежнему уговаривает написать заявление об уходе. Но что это даст? В лучшем случае, напишут в трудовой книжке: «Уволен по собственному желанию». Может быть, это приятнее, чем «Уволен, как не обеспечивший руководства». Но разве он для репутации работал? Разве для служебной характеристики бился все эти месяцы? Хотелось школу сделать хорошей. А вот заслужил плохую славу, и все.

Вошла Аня. Она работала теперь в школе последние дни перед декретным отпуском,

— Все занимаешься?

— Надо набросать планы… Тебе скучно одной? Сейчас допишу и пойдем домой. Завтра никуда не пойду. Хватит, — сказал он решительно. — А то действительно сидишь все время одна.

— Из-за меня работу не бросишь.

— Теперь уже все равно. Скажут еще: старается, чтобы не уволили…

— Да за что снимать тебя, Сережа?

— А ты спроси себя по-другому: за какие заслуги оставлять меня директором? Карпов слетел после того собрания, и из партии его исключили, но Ивлянская сидит крепко на своем месте, В облоно ко мне тоже по прежнему относятся…

— Я знаю, Сережа, что много крови тебе испортила своим характером, — начала Аня после небольшой паузы. — Но я все понимаю, все вижу! Ты много сделал хорошего для школы и ничего плохого. Где же тогда справедливость?

— Справедливость… — горько улыбнулся Сергей. — На дороге она не лежит. Пока она у каждого своя… Ивлянская тоже за свою справедливость подкапывается под меня. Плохо у нас получается, Аня! Как будем жить? Денег мы с тобой не накопили, продавать нечего, а с ребенком отсюда зимой не выехать.

— Меня не снимут. Одна буду работать. Проживем как-нибудь.

— А мне быть единственным безработным в СССР в такое время? — Голова Сергея клонилась все ниже. Он пытался сделать вид, что разглядывает написанное. — А стыд-то какой. Федька Токмарев первый обрадуется: «Не справился»… Годами будет тянуться за мной это. Дурная слава скоро не исчезнет…

Кто-то постучал в дверь.

— Пожалуйста. Войдите, — ответил Сергей.

В кабинет вошел человек в тулупе. Он закрыл за собой дверь, неторопливо снял шапку, поправил седые волосы и, потрогав рукой обледеневшие усы, спросил:

— Не вы будете директор школы? Заякин, кажись, фамилия…

— Да, я — Заякин.

— Сын мой, Колька, писал, что вы вместе учились, и просил заехать, рассказать о нем. — Вы — Василий Ефимович?

— Да.

Аня и Сергей переглянулись.

— Когда вы от Коли получили письмо? Где он?

— Писал недавно. В госпитале пролежал долго. Сейчас вернулся в полк. Опять служит.

— Жив! Какую вы добрую весть нам принесли!

Сергей и Аня с радостью пожали руку старику.

— Пойдемте к нам, — пригласил Сергей.

— Нет, я уж поеду.

— Никуда мы вас не отпустим! — решительно заявила Аня.

— Да ведь ночь уже. Дома беспокоиться будут. Лошадь стоит у ворот.

— Домой я сейчас позвоню.

Не дожидаясь согласия Василия Ефимовича, Сергей вызвал Покровское.

За ужином разговорились. Сергей рассказал о своей неудаче на новом месте.

— Так что, Василий Ефимович, недолго мне осталось быть директором, — сказал он, наполняя рюмки. — Придется скоро убираться отсюда. Напишите об этом Коле. Хотя, я сам напишу ему.

Василий Ефимович ответил не сразу. Он осторожно отодвинул от себя тарелку, взял папиросу и, помяв ее между пальцами, закурил.

— Ославили, выходит очернили? Да, трудно иногда честно прожить. Есть вокруг немало пакости. Притронешься к ней, чтобы убрать с дороги, самого замарает. Прилипнет так, что потом не только людям, даже и самому трудно разобрать: то ли от тебя пахнет, то ли от другого. В жизни — хочешь не хочешь — столкнешься с плохими людьми. По одной земле ходим.

— Вот читаешь книги, и там все просто: человек, нашедший правильную дорогу, выше всех. А тут стараешься делать хорошо и убеждаешься — трудно, — удивлялась Аня. — Трудно честно прожить.

— Оно, может, и так, но вашему мужу сейчас не легко. Коля тоже пошел и рану получил. Разве им легко? Не все гладко даже на печи. А земля большая.

Василий Ефимович помолчал и обратился к Сергею:

— Не пишите заявления об уходе. Они наверняка этого только и ждут. Пусть сами снимают. А для этого надо еще вину найти. Вины на вас нет.

Электрическая лампочка мигнула два раза — станция предупреждала, что через пятнадцать минут свет будет выключен.

Аня вышла в другую комнату приготовить гостю постель.

— Умный старик, — шептала она мужу, когда они остались вдвоем.

— Много перевидел и передумал, — согласился Сергей.

— А ты знаешь, Сережа, он ведь прав — не надо заявление писать. Пусть снимут, тогда и обжаловать можно. А сам уйдешь — ничего не сможешь сделать, а худая слава все равно будет.

— Я и не думаю писать…

Глава десятая

Ругая в душе «старую выжившую из ума гимназистку» Ивлянскую, по вине которой в школы района своевременно не были доставлены учебно-наглядные пособия, Сергей с помощью носильщика погрузил в дачный поезд ящики, коробки, свертки и сел на первое попавшееся свободное место. Поезд тронулся. Позади остались огни Свердловска.

Сергей снял шарф, подарок Ани в день рождения, и закурил. Он так намотался и намаялся в городе, что ноги дрожали от усталости. Конечно, он и сам был виноват в этом. Проще было нанять машину и перевезти на вокзал все сразу, но он вместо этого несколько раз ездил на трамвае от магазина до станции и перетаскал весь багаж. Ему казалось, что взять такси — это лишняя роскошь, безумная трата школьных денег. Единственное, о чем он заботился в этот день, — как бы не разбить что-нибудь. В городе удалось получить дорогие и редкие приборы.

Сергей незаметно задремал.

— Сережа, проснись! — сказал кто-то над самым его ухом.

Сергей вздрогнул. Он не верил своим глазам: ведь этот высокий человек в длинной шинели, который стоял перед ним, — Снопов, Коля Снопов.

— Коля! — разволновался он. — Коля! Дружище дорогой! Откуда ты? Куда? Как ты здесь оказался? Вот радость-то!

Николай потряс его за плечи и засмеялся.

— Я сел на станции Дружинино. Не понимаю только, чему ты так удивляешься? Это я должен удивляться. Ты, солидный человек, директор средней школы, а едешь так несолидно! Тебе по должности надо бы в международном вагоне, а ты в дачном прикорнул.

Сергей не ответил на шутку. Он крепко стиснул плечи Николая.

— Изменился как… Аня очень плакала, когда узнала о твоем ранении. Потом к нам приехал Василий Ефимович, и она успокоилась. А ты вон какой стал. Лицо совсем изменилось.

— А ты, я гляжу, совсем стал педагогом, Сережа. Сразу характеристику составляешь!

— А как же? — иронически засмеялся Сергей. — Чай, я теперь директор. По должности положено. Здоровье у тебя как? Садись.

— Было тяжелое ранение, чуть богу душу не отдал. А теперь ничего. Хорошо вылечили. Расскажи-ка лучше, как ты живешь и работаешь? Отца расспросить о тебе не успел. Я ведь потревожил моего старика. Домой заехать не было времени. Вызвал его телеграммой на станцию. Посидели с ним и с братом на станции часа два, а потом обратно до Дружинино… Попал в этот поезд и решил пройтись по вагонам. Вдруг, думаю, увижу кого-нибудь из знакомых. Вот и встретились. Ты где выходишь?

— Мне еще четыре часа… А работать… Трудно, Коля. Очень трудно…

— С учителями не ладишь?

— С учителями что! — махнул рукой Сергей. — Жизнь, оказывается, сложнее, чем мы представляли ее себе из окна института. А с учителями можно работать. Если надо, ни они, ни я не постесняемся сказать друг другу в глаза неприятное. Похуже у меня было с председателем райисполкома и заведующей районе Правда, председатель полетел. Представь себе, нас учили не мириться с тем, что мешает работе, не скрывать от народа неудачи и недостатки. Так нас учили в комсомоле, да и партия учит этому. А тут хотели меня заставить молчать даже тогда, когда я вижу ложь, обман, вымогательство! Ну я и накритиковал на свою голову. Добиваются теперь снятия меня с работы.

— А я рад за тебя, Сережа. Честное слово, рад! Это же замечательно!

— Чему тут радоваться? Тому, что в обывательщине тонем? Напрасно тратим свою энергию?

— Рад тому, что ты не превратился в директора гимназии. Если все это переживаешь с болью, значит, борешься. Ты же боец, солдат!

— Слишком высоко ставишь. Боюсь, что мелко пашем.

Сергей с негодованием и горечью рассказал о своих столкновениях с Карповым и Ивлянской.

— Сергей, ты же прав. Ну разве можно мириться с такими людьми? Терпеть их… Это же страшное дело! Видеть, что тут подлые, опасные люди, и улыбаться им, пожимать руки. Да будь они прокляты!

— Беда в том, что им верят.

— Вот, вот! — обрадовался Николай. — Поэтому их и надо разоблачать. Я представляю, с какой наглостью они носят свои поганые физиономии…

— Не так-то просто это, как кажется. Карпов, например, сын красного партизана, уважаемого человека. Вырос в комсомоле, говорят. Ивлянская тоже в свое время имела кое-какие заслуги.

— Переродились они.

— Переродились? — Сергей задумался. — Нет, пожалуй, не подходит. Приспособились. Вот это, пожалуй, верно. Пробрались высоко; обманули всех. Заполз такой высоко, за место держится, с делом не справляется, а тех, кто их разоблачает, жалит, как змея. А с народом держится, как Наполеон. Да ну их! Давай закусим ради встречи.

— Только ты не отступай, Сережа!

— Не будем об этом говорить… Как я рад, что встретил тебя. Приеду — расскажу Ане.

— Аня работает у тебя?

— В одной школе работаем. Она молодец, у нее дело хорошо идет. Дети ее любят. Вот о себе пока ничего не могу сказать. Ты выпьешь? Тебе можно, как военному человеку? У меня кагор. Аня заказала.

— Немного можно. Солдат, говорят, при встрече с другом должен портянку выжать, но выпить.

Сергей поставил чемодан на колени и раскрыл его. Из маленького свертка выглядывало розовое личико куколки.

— Ого! — засмеялся Николай, выхватив куклу. — Директору приходится возить с собой и таких пассажиров?

— Мы ждем ребенка, — застенчиво улыбнулся Сергей. — Правда, еще не скоро, но запас, говорят, карман не дерет.

— Так ты женат, что ли?

— Разве ты не знал?

— Конечно, не знал! — Николай с силой пожал руку Сергею. — Поздравляю. От души поздравляю! А я думал, вы все еще, как в институте, дружите. Передай ей от меня поздравление и большой привет.

— Спасибо, Коля. Сергей разлил вино.

— Выпьем за ваше счастье и счастье будущего ребенка.

— И за тебя, Коля, и за твое счастье. Извини… — неловко потупился он. — Мы о тебе ничего не говорили. Аня спросит, а я ничего не знаю… Николаю пришлось рассказать.

— С фронта на фронт, — значит, — сказал Сергей. — А меня не берут. Написал заявление в военкомат — отказали.

— У тебя свой фронт. Тоже нелегкое дело… А что о ребятах наших знаешь?

— Разъехались. В городе остались Геннадий Иванович и Федя. Федя пишет диссертацию на тему «Влияние лунного света на рост телеграфных столбов».

Николай захохотал: Сергей до сих пор не мог избавиться от неприязни к Федору.

— Федя, Федя! — проговорил Николай со вздохом. — Не пойму я его. А ведь далеко уйдет. Боюсь только, что весь свой талант израсходует на картофельно-морковное благополучие. Жаль мне его становится.

— Не жалей. Он не будет есть, как мы с тобой, картошку и морковь. Что-нибудь получше найдет себе. Он ведь считает себя выше нас по интеллектуальному развитию.

Четыре часа пролетели незаметно. За окном замелькали огни маленькой станции, и поезд остановился.

Сергея ждала подвода. Николай помог ему вынести багаж.

— Скорее возвращайся, Коля. Приедешь, ко мне в гости обязательно.

И вдруг Сергей понял, что прощается сейчас с самым лучшим другом, самым близким товарищем.

— Живы будем — не помрем! Вернусь, Сережа, — ответил Николай.

Проводив поезд, Сергей долго стоял на перроне. Как жизнь изменила всех их, бывших выпускников института. И Коля изменился, хотя внешне остался прежним. И сам Сергей не тот, институтский. Много горького пришлось хлебнуть меньше чем за год.

— Знакомого встретили, Сергей Петрович? — спросил завхоз, с нетерпением ожидавший его у саней.

— Нет, больше. Друга. Настоящего друга.

Ночь была тихая. Луна заливала бледным светом сухой, хрустящий под ногами снег.

— Поехали, — сказал Сергей.

* * *

Нина стояла у барьера ложи и, прикрываясь бархатной занавеской, смотрела в зрительный зал. По случаю юбилея педагогического института театр был переполнен.

Федор, ушедший покурить, долго не возвращался, и Нина начала скучать. Выходить в фойе не хотелось: неприятно, испытывать на себе любопытные взгляды. Она и раньше догадывалась, что сегодняшний выход в оперу будет чем-то вроде смотрин. Да это и понятно: у Федора много знакомых среди студентов и научных работников, и в кругу ученых он принят, должно быть, как свой человек. По его рассказам, он запросто ходит к профессорам домой, а их жены принимают самое живое участие в устройстве его личной жизни. И о том, что Федор сегодня будет в театре с ней, некоторые, видимо, знали. Когда они поднимались в буфет, многие с любопытством поглядывали на них. Одна пожилая дама, увидев Нину, удивленно вскинула брови и тут же что-то шепнула своему седоволосому спутнику. Тот повернулся, увидел Федора, вежливо раскланялся с ним и мимоходом бесцеремонно рассмотрел Нину.

— Я тебя заставил поскучать? — спросил Федор, входя в ложу. — Извини меня. Встретился с одним доцентом — он из Москвы приехал. С трудом ускользнул. Сразу уйти было неудобно.

— Нет, ничего. Что же тут особенного, если задержался, — сказала Нина, присаживаясь на стул.

— Знаешь, Нина, бывает в жизни необъяснимое… Долго, очень долго и трудно иногда добиваешься цели, но еще труднее становится, когда до нее остаются какие-то считанные часы и минуты… Молчу, молчу, — осекся он, встретившись с ней взглядом. — Обещал: не буду.

Нине жаль было этого большого, по-детски восторженного человека. Он не смел сказать прямо: поедем сегодня ко мне. Смешной и глупый! Боится своей настойчивостью испортить дело. И теперь вот с тревогой смотрит на нее своими карими глазами. Как он будет огорчен, узнав, что впереди разлука и, может, надолго. С какой болью он воспримет это?

— Не надо так, Феденька! Не надо! Вот и помрачнел вдруг…

Федор улыбнулся и украдкой поцеловал ее пальцы.

— Вырвалось. Я же тебе дал слово, что не буду об этом говорить, пока сама не скажешь. Но понимаешь, не могу молчать. Я люблю тебя! Это без меры и предела. И дальше без тебя не могу… Сам я в институте, а мысли с тобой, все время с тобой.

— С этим, Федя, придется повременить пока, — начала осторожно Нина.

— Почему?

— Война же… Неудобно как-то.

— Ах вот в чем препятствие! — облегченно вздохнул Федор и улыбнулся. — Я уверен, что наши скоро наложат белофиннам. Наконец, что нам беспокоиться? Я — на броне. Институт позаботился. Правда, сейчас трудное время, многого не хватает, но ничего. Будем жить не хуже других!

— Ты не понял меня, — сказала она с легкой досадой.

— Очень хорошо понял! За меня не бойся. Я не из тех, кто сломя голову, без причины шарахается из стороны в сторону. Вот есть у меня друг Сережа Заякин. Возомнил о себе, что после института должен ехать в деревню и совершать там героические дела. Поехал — держался орлом. Как же, директор средней школы. А на новом месте повел себя так, что его возненавидели районные работники. Не так давно я видел инспектора облоно. Говорит, провалился Сережка, и теперь его снимают с работы. С треском снимают. А за что? За дурной характер. В жизни вовсе не так, как пишут. В газетах, конечно, критика и самокритика… Мой профессор правильно говорит: «Будь сам хороший, тогда и сосед твой будет добрый». Вот и Коля мотался. Не каждому дается возможность сразу после окончания института попасть в аспирантуру. Так нет же, не оценил этого. Захотел быть новым Корчагиным!.. Я тоже не трус. Если понадобится, пойду на фронт. Но пока в этом не вижу Особой нужды.

— Зачем ты осуждаешь людей? — нахмурилась Нина.

— Не думай, что я красуюсь. Просто сравниваю себя и их. Без твердой и определенной линии в жизни далеко не уйдешь.

— А если бы я уехала на фронт?

— Ты? На фронт? — спросил Федор, громко захохотал и тотчас же оглянулся: не слышно ли тем, кто сидит за барьером. — Ай да вояка!

Федор смеялся нехорошо, взахлеб, откидывая голову на спинку стула.

— Моя специальность — хирургия, — сказала Нина, когда он, тяжело дыша, стал вытирать вспотевший лоб.

— Я верю в твои способности, но… не думаю, что такие, как ты, там понадобятся. Откуда ты взяла, что тебе надо быть на фронте? Зачем это нужно? Наконец, понимаешь, какие девицы туда просятся?

Этот тон покоробил Нину.

— Я подала заявление в военкомат…

Федор перестал смеяться. Лицо его вдруг стало испуганным, глаза сузились, и Нина, кажется, в первый раз увидела, что веки у Федора тяжелые, мясистые.

— Милая! — тихо воскликнул он. — Ты понимаешь, что ты наделала? Почему не посоветовалась со мной? Что ты натворила!

— Думала, что ты одобришь.

Федор ответил не сразу. Он нервно вытащил из портсигара папиросу, но, вспомнив, что курить здесь нельзя, с раздражением бросил ее себе под ноги.

— Ладно! — сказал он почти весело. — В мире нет ничего непоправимого. Это тоже уладим. Только впредь очень прошу без совета со мной не пускаться в такие авантюры. У меня в военкомате есть знакомые командиры, наши заочники…

— Что ты хочешь делать? — спросила Нина, кусая губы.

— Что? — засмеялся Федор, поняв ее вопрос как согласие. — Попрошу, чтобы отдали мне твою бумажку. Они для меня сделают. Все и все. Ты согласна?

В зале погас свет. Дирижер постучал палочкой, требуя тишины. Разноцветные лучи забегали по бархатному занавесу.

Палочка дирижера взлетела вверх, вырвала откуда-то из глубины нежные звуки, и возник бескрайний цветущий мир, где ветер колышет головки цветов, а высоко, высоко в синем небе, как гимн всему чистому, прекрасному, звенит серебром песня. И слышится в этой песне вера в правое дело, чистота порывов и призыв к подвигу ради счастья людей.

Но вот осторожно, воровато вкрались в прекрасную мелодию тревожные ноты, вызывая в Нине неосознанную тоску. Она волновалась за тот прекрасный мир, который только что видела перед собой. А тревожные звуки росли и росли, предвещая боль и страшную утрату.

Не дослушав увертюру, Нина резко рванулась с места, вышла из ложи и побежала в гардеробную.

* * *

В вагон ворвался грохот металла: поезд шел по железнодорожному мосту. Быстрой тенью промелькнула перед глазами первая ферма, заставившая Николая вздрогнуть. Он усмехнулся. Смешное дело: лежать на верхней полке вагона, ждать, что скоро замелькают первые фермы, а когда грохочущая масса металла стала приближаться к окну с угрожающей быстротой, отпрянуть от окна.

Приближался город.

За окном мелькали поля и перелески. Гуще стали нити телеграфных проводов, оживленнее на дорогах: юрко сновали автомашины, медленно двигались нагруженные подводы. Скоро внизу, под насыпью, показались отдельные дома. С каждой минутой их становилось больше. Обозначились первые улицы.

Николай спустился с полки. Завязывая вещевой мешок, он заметил, что руки его дрожат,

— Сам-то ты едешь, а мысли у тебя далеко впереди, — сказала пожилая женщина, которой он на станции приносил кипяток.

— Что было — известно, а что будет — интересно, — отшутился Николай.

Тут в разговор сразу вмешались несколько человек.

— Доехал, говоришь, товарищ?

— Дай бог тебе встретить свое счастье.

— Бог-то бог, но и сам не будь плох.

Ему сочувствовали, улыбались, желали добра. Николай закинул за спину вещевой мешок, приложил руку к козырьку и громко, чтобы слышали все, сказал:

— До свидания, товарищи!

— Счастливо тебе. — Доброго пути!

Николай вышел в тамбур. В открытое окно дул холодный ветер. Поезд, не замедляя хода, прошел семафор. Ухватившись обеими руками за металлическую решетку, Николай смотрел вперед. Вдали показался утопающий в туманной мгле город. Кое-где в домах уже светились огни. Сколько раз он видел все это в мечтах в Монголии!

Движение вагонов замедлилось. Скоро, совсем скоро… Когда проводник открыл двери, он вышел на площадку и, держась за поручни, посмотрел туда, где толпились люди, встречающие поезд.

«Интересно, заметила меня Нина или нет?» — подумал он. Ему хотелось, чтобы она заметила, крикнула, побежала навстречу.

Показалась асфальтированная платформа, и Николай, неожиданно для себя, не дожидаясь остановки, спрыгнул на перрон и побежал. Вагоны катились медленно, и он легко обгонял их. Теперь хотелось подойти к Нине незаметно, когда она будет искать его среди выходящих из вагонов, и тихо позвать: «Нина!»

Она, конечно, будет не одна. Зина и Клава придут обязательно.

Николай бежал легко и быстро, словно разрезая грудью встречный ветер. Эх, припустить бы так, как в атаке, да нельзя, неприлично. Ну, ничего, успеет. Легче найти человека, пока не началась сутолока при встрече поезда.

Он пробежал уже всю платформу. Асфальт кончился.

«Неужели не узнал ее в зимней одежде и пробежал мимо?» — мелькнула мысль.

Николай повернулся и еще раз прошел вдоль остановившихся вагонов. Нины не было.

Платформа пустела. Стало темно.

Не напрасно ли он сюда спешил? Не сам ли себе внушил, что его должны ожидать? Разве имел он право на такую надежду? Разве обязаны встречать? Никто не обязан…

Чтобы не упрекать себя потом, что плохо искал, Николай не спеша зашел в зал ожидания, выпил стакан газированной воды, хотя пить не хотелось, обошел помещение билетных касс и снова вышел на перрон…

Снегопад усилился. Вдали холодными огнями сверкал родной город.

Теперь Николай не торопился. Подходя к трамвайной остановке, он вынужден был с грустью признаться, что даже не знает, где ему провести время до подхода своего эшелона. Адресов Феди и Геннадия Ивановича он не знал. Не лучше ли вернуться назад на вокзал?

Ветер, как бы торопя его, теребил полы шинели и хлопал ими по голенищам сапог.

«Ну, что же? — спросил он себя. — Попробуем выяснить до конца. Это даже лучше, чем неизвестность».

В общежитии мединститута старый одноглазый швейцар ровным бесстрастным голосом сказал:

— Никитина здесь не живет.

— А где, не знаете?

— Там, где старшекурсники. — Давно?

— Почитай с самой осени. Вы, товарищ военный, случайно не собираетесь к ней?

— Я не знаю ее адреса.

— Адрес я дам. Тут ей телеграмма есть. Поди, важная.

— Там и вторая должна быть и письмо.

Старик порылся в ящике стола.

— Верно. Этих я не видал, — сказал он. — Телефон у нас испортился. Не могли сообщить.

— Дайте мне и скажите адрес.

* * *

Открывая тяжелую дубовую дверь, Николай услышал звуки музыки. В глубине большого вестибюля среди высоких колонн танцевали студенты.

— Вам кого? — спросила пожилая женщина, косясь на его вещевой мешок.

— Мне надо видеть Нину Никитину.

— Никитина в седьмой комнате. Только дома ли она? А вы узнайте. Сами-то вы кто ей будете? Я к тому говорю, что у нас посещение посторонними после девяти часов вечера не разрешается.

— Как хотите, но мне надо видеть сегодня. Если можно, вызовите ее сюда. Вы понимаете, нужно, — горячо заговорил Николай. — Я из Монголии. Еду на фронт…

— Что вы, что вы! Проходите во второй этаж, раз такое дело. Скажите, комендант разрешил. — Женщина указала рукой на каменную широкую лестницу.

Николай почувствовал сильные толчки своего сердца. Ему хотелось в два-три прыжка одолеть это небольшое расстояние, но надо было сдержать себя. На лестнице началось головокружение, на лице выступили капельки пота. Вот когда сказались раны!

Пришлось остановиться и переждать, пока не исчезла темнота в глазах.

«Вот распустился! — злился он на себя. — Нашел время. Дождешься того, что придут девушки и поведут под руки. Со стыда можно сгореть!»

Головокружение прошло быстро. Кажется, и слышать стал нормально.

На втором этаже, прежде чем постучать в седьмую комнату, прочитал список жильцов. Фамилия Нины стояла третьей.

Постучал осторожно. Ответа не было. Второй раз постучал решительнее. Дверь открылась, и перед ним оказалась незнакомая белокурая девушка.

— Нина Никитина дома? — стараясь подавить в себе робость и смущение, спросил Николай.

— А вы проходите в комнату. Ее дома нет.

— Зины и Клавы тоже нет? — сказал он уже в комнате;

— Они в общежитии, только вышли куда-то. Да вы садитесь, пожалуйста. Снимите вашу котомку.

— Ну что вы! Разве это котомка? Это же скатерть самобраная, — попытался отшутиться Николай.

— Пусть будет скатерть самобраная. Или вы боитесь расстаться с ней? — улыбнулась девушка, обнажая белые, очень ровные зубы.

— Боюсь, Это чудо-мешок. В нем вся сила солдатская.

— Высокого же мнения вы о своем имуществе… Так вам надо видеть Нину? Ее нету, а Клаву и Зину я могу позвать. Как сказать им о вас?

— Скажите, что приехал… брат Нины!

— Бра-ат? — удивилась девушка. — Вот уж странно. Четыре года вместе учимся, а я не слыхала, что у нее брат есть… Если уж говорить откровенно, то мы, девушки, народ очень любопытный насчет братьев своих подруг.

— Выходит, что я такой брат, что обо мне не очень часто вспоминают, — засмеялся Николай. Ясно было, что девушка теперь не поверит ни одному его слову, и он тянул время, чтобы окончательно прийти в себя.

Девушка вдруг стала серьезной.

— Я догадываюсь, кто вы. Боюсь, что это так.

— Разведя такой человек, что при виде меня приходят в ужас? — спросил Николай по-прежнему шутливо, но слова девушки встревожили и смутили его. — Что с Ниной?

Девушка не успела ответить. В коридоре послышался смех, а затем с шумом отворилась дверь и на пороге показалась хохочущая Зина. Не замечая Николая, она кинулась в угол, к вешалке, и зарылась лицом в белую штору, которая покрывала одежду. За ней вошла Клава и замерла на пороге.

— Ой, Коля! Ты? — жалобно спросила она.

Зина резко подняла голову и, увидев Николая, побледнела, испуганно закрыла рукой рот, словно стараясь сдержать крик ужаса.

— Живой! — наконец сказала она, все еще не веря себе.

— Ну, конечно, живой. Какой же еще? Только почему вы так неласково встречаете меня? Или не рады моему приезду? Скажите хоть «здравствуй».

— Колесниченко же говорил, что ты… что… Боже мой! Как я рада твоему возвращению! — Зина бросилась к Николаю, обняла его и тотчас же отпрянула. — Похудел как! Изменился!.. Но такой же!

— Что же говорил Дмитрий Петрович? — насторожился Николай.

— Он сказал, что ты погиб, — проговорила Зина, почему-то волнуясь и запинаясь, — что ты взорвал японский танк, а сам погиб. Привез твою записную книжку и письмо…

— Так это же Снегирев — товарищ мой! Герой Советского Союза Снегирев! — воскликнул Николай и после небольшого молчания спросил с каким-то ожесточением: — А Нина? Она тоже поверила? Где она?

— Она в оперном…

— Почему одна?

— Она не одна, — ответила Клава, пряча глаза.

— Понятно, — сказал Николай. — Понятно, — повторил он и несколько раз провел ладонью по коротким волосам.

— Разве ты не мог сообщить о себе?.. Хотя бы, что жив и здоров, — осторожно спросила Зина.

— Писал я… Сразу отправить не хватило сил. В наступлении было…

— Гордость не позволяла! Ждал, когда тебе напишет девушка.

— Не гордость, Зина. Не гордость!

— А что?

— Не смел я…

— Не смел! — рассердилась Зина. — Хотя бы одно слово! Хотя бы одно слово! Теперь уже поздно. Эх, Коля!

— Она вышла замуж?

— Пока еще нет. Регистрироваться хотят в следующую субботу.

— Так. За Федю?

— Да, — коротко ответила Зина.

Николай точно окаменел. Зине хотелось подойти к нему, прижать к груди его стриженую голову, успокоить…

— Она очень страдала, — вставила незнакомая девушка.

— Может быть, — ответил Николай каким-то отсутствующим голосом.

— Ты не имеешь права так говорить о ней! — заступилась Зина.

— Я не имею никаких прав. Никаких! — повторил Николай и, вздохнув, поднялся.

— Она не заслужила такого упрека.

Николай не ответил. Он надел шапку, перекинул за спину вещевой мешок и оглядел комнату, словно прощаясь с ней.

— Ну, я пойду, — сказал он. — Передайте Нине, что я им желаю счастья. Сам я встретить их не смогу. Временем не располагаю. Пожелайте мне, девушки, как говорится в песне: «Если смерти, то мгновенной, если раны — небольшой». Смерти я не боюсь. Верю, что буду жив. Есть такая солдатская примета: кого похоронили раз, того не убьют. Это, конечно, пустяки. Просто верю, что буду жив.

— Куда ты, Коля? — всполошилась Зина.

— Пока на вокзал, а оттуда на фронт. Через два часа придет наш эшелон.

— Два часа! — почти вскрикнула Зина, загораживая ему дорогу. — Слушай, так нельзя! В твоем распоряжении около двух часов!.. Клава, одевайся и беги в театр! Пробейся любой ценой, но скажи Нине!

— Не надо, Зина! — запротестовал Николай.

— Молчи! Не твое дело! Раздевайся и садись. Мог же ты написать пару слов? — упрекнула она.

— Мог. Вначале думал: пройдут большие бои, а там можно будет… Но так получилось… Опомнился в госпитале через три недели… Лежал… Из госпиталя написал, а тут карантин начался.

— Да скоро ли ты? — прикрикнула Зина на Клаву, которая, одеваясь, прислушивалась к разговору.

Зина отобрала у Николая вещевой мешок, шапку. Незнакомая девушка тоже засуетилась. Она достала из тумбочки масло, хлеб, сахар и расставила все это на столе.

Когда она возвратилась с чаем из кухни, Николай уже сидел за столом. На поношенной суконной гимнастерке она разглядела тусклый блеск ордена Красного Знамени и рядом с ним орден с золотыми лучами, выходящими из круга.

Клава скоро вернулась из театра. Нину и Федора она не нашла, но узнала, что они ушли из театра после первого действия.

Николаю было пора возвращаться на вокзал. До прихода эшелона оставалось около часа.

В трамвае, кроме Николая и кондуктора, ехали еще парень лет двадцати пяти и девушка. Они сидели друг против друга и шептались о чем-то. Николаю стало завидно. Есть же люди, которым и в такие годы улыбается счастье! Ему никто не прошепчет на прощание милую чепуху…

Было холодно. Николай смотрел на улицу сквозь маленькую круглую проталину на затянутом толстым слоем льда оконном стекле. Проталина быстро затягивалась, и он время от времени горячим дыханием восстанавливал ее.

На остановке Дальней Николай вышел из вагона: трамвай этого маршрута поворачивал к заводу «Чекист». Не дожидаясь нужного трамвая, он пошел пешком.

На пустыре между городом и вокзалом он замедлил шаг и вполголоса затянул старую песню:

Кольцо красотка подарила,

Когда казак пошел в поход.

Она дарила, говорила,

Что через год буду твоей.

Вот год прошел — казак стрелою

В село родное поскакал…

Человек шел с войны на войну, шел во имя долга.

Во имя долга… Долг человека, гражданина, комсомольца… О своем долге думали рыцари свободы: Рылеев, погибший на виселице, изгнанник Герцен, тосковавший на чужбине, Чернышевский, томившийся в тюрьмах и ссылках, народовольцы, шедшие на отчаянные, хотя и бесплодные подвиги.

А колесо истории неутомимо катилось вперед… Двадцатый век родился под грохот орудий. Англо-бурская, испано-американская войны и зверское подавление народного восстания в Китае — были детскими шалостями Только что родившегося империализма. Но новый век породил и другую силу — пролетариат с его партией;. Те; кто называл себя большевиками, загнанные в глубокое подполье, звали пролетариат к революции. Это они, когда империализм бросил мир в море страданий и горя, указали путь освобождению: превращение империалистической войны в гражданскую Это они в памятные дни октября семнадцатого года повели на штурм Зимнего революционные полки и отряды Красной гвардии.

В самые трудные дни гражданской войны большевики устами своего вождя Ленина бросили тревожный клич народу: «Социалистическое отечество в опасности!» По их призыву солдаты, только что вернувшиеся с осточертевшей войны, вновь уходили защищать Отечество. Народ, одетый в старые потрепанные шинели, матросские бушлаты, рабочие куртки и крестьянские армяки, остановил полчища германских захватчиков под Нарвой и Псковом. Эти люди, голодные и тифозные, гнали орды Колчака на восток, Деникина — на юг и прочих — на север, на запад…

Это был их долг…

Пятилетки! Разве и это не подвиг народа? Человек советской страны штурмовал самую страшную опасность— отсталость.

Вырос советский народ, вырос долг человека, й теперь народ вновь шел по дорогам войны, чтобы укрепить безопасность северо-западных границ.

Вместе с молоком матери входит в нас любовь к Отчизне, гордость ее героическим прошлым, великим настоящим и прекрасным будущим. Вместе со сказками бабушек впитываем мы в себя любовь к своему народу за его справедливость, трудолюбие и силу.

Каждый мечтает быть достойным человеком своей страны, быть таким, чтобы мать могла гордиться тобой, чтобы отец мог разговаривать с тобой как с равным.

Как ты, Николай Снопов, сын и внук солдата, получивший высшее образование в стенах советского вуза, сумеешь выполнить свой долг? Хватит ли силы и мужества прожить так, чтобы потом, когда пройдут годы и наступит время больших мирных дел, ты со спокойной совестью мог взглянуть людям в глаза?

Не для войны вырастили тебя родители, не для войны ты учился в институте. Да и специальность выбрал сугубо гражданскую. Война для тебя — вынужденная необходимость. Будет время, когда-нибудь и ты, может быть, одетый в гражданский костюм, переступишь порог классной комнаты и скажешь: «Здравствуйте, ребята. Начинаем урок…»

А пока… Иди, солдат, спеши туда, где кипит битва за судьбу человечества. Иди и не оглядывайся.

* * *

Нина спешила. Пробежав двор общежития, она вошла в вестибюль. Комендант тетя Вера что-то сказала ей вслед, но она, боясь остановиться, только кивнула головой и пошла дальше. Коридор второго этажа показался ей бесконечно длинным. Наконец она ухватилась за скобу двери и тут только поняла, что спешить было незачем: от себя не уйдешь и позабыть ничего не удастся.

— Нина, где ты была? — спросила Зина.

— Не спрашивайте, девушки, — сказала Нина, скользя по лицам подружек блуждающим взглядом. — Я сказала Феде все. Он не тот, каким я его представляла! Все кончено! Да, да!

— Давно бы так! — вырвалось у Зины. Она обняла подругу и поцеловала в щеку.

— Ты рада… Я это знаю… — сказала Нина печально. — А я верила ему… Понимаете, он хотел мое заявление через друзей изъять из военкомата! Он мертвых способен осуждать… Хвастаться перед ними.

— Знаешь, у нас для тебя есть неожиданная новость, — начала Зина осторожно. — Радостная.

— Что теперь может быть хорошего?

— Представь себе, Дмитрий Петрович ошибся.

— В чем ошибся?

— Ты понимаешь, Коля жив и здоров.

Нина не выразила даже удивления. Устало опустилась она на стул и грустно сказала:

— Чего не может быть, того не бывает. Мертвые из могил не встают.

— Но живые зато приезжают обратно, — возразила Клава.

— Я бы очень хотела, чтобы он был жив… Для него, конечно… Не нужно утешать, девчата. Зачем? Я же все знаю…

— Честное комсомольское, Нина! Он же только-только здесь был. Заехал всего на несколько часов. По пути на финский фронт.

— К чему вы все это выдумываете? — чуть не со слезами сказала Нина. — К чему? Сами же знаете хорошо, что не так…

— Ну, ладно. В таком случае посмотри вот на это. — Зина шагнула к тумбочке и взяла оттуда помятую фотокарточку в бурых пятнах.

— Что это? Откуда? — с ужасом спросила Нина, увидев портрет Николая.

— Сам оставил. Он был ранен. Писать не мог, а потом все так получилось… Тут следы крови.

— Кровь… Где он? Почему он ушел? Что он сказал?

— Пожелал счастья…

— Ранен… Не мог… — прошептала Нина, уставившись в пол. И вдруг встрепенулась. — Я хочу видеть его. Хоть со стороны, хоть издали взглянуть… Мне больше ничего не надо!

— Давно бы так. Скорей на вокзал, — сказала Зина. — Поезд еще не ушел.

* * *

Ожидая Снопова, ушедшего к командиру полка с докладом о возвращении в часть, капитан Гусев медленно ходил по перрону. Изредка он останавливался и смотрел на огни города. Все здесь было ему знакомо, все напоминало о Светлане и Наташе. Сейчас их тут нет — они уехали к дедушке на Полтавщину. И все же, как много тут близкого! На этой платформе почти шесть лет назад он встретил Наташу. В Ленинграде она твердо сказала, что не выйдет замуж, пока не окончит университет, но на зимние каникулы обещала приехать сюда, в этот город, куда Гусева направили после окончания артиллерийского училища. С каким нетерпением ждал он этого дня! Сколько было приготовлений! Поезд пришел поздно вечером. Из вагона вышла девушка в белой шали и позвала его:

— Павлик!

Как мальчишка, кинулся он тогда к ней, помог сойти на перрон, подхватил багаж, а потом, когда они вышли за носильщиком на площадь, она остановилась и сказала ему:

— Какой ты вредный, Павлик! Не дал университет закончить! Не могу жить без тебя. Навсегда приехала… Теперь твоя душа довольна? Но ты не думай, что я бросила университет. Я перевелась сюда…

Как он тогда был доволен, что оказался таким «вредным»! Словно крылья выросли.

Город вдали засыпал. Редели огни в квартирах. Вспоминая о прошлом, о семье, капитан думал о Николае. Похоже, что Николай совершил большую ошибку, полюбив эту девушку. По-видимому, она была только красивой пустышкой, каких немало встречается на жизненном пути. Настоящее чувство никогда не слабеет из-за ссоры.

У штабного вагона показался командир полка. Значит, Снопов уже доложил.

Капитан ждал Николая, хотел поговорить с ним, рассеять мрачное настроение.

А Николай стоял в голове эшелона. Он курил и смотрел на город.

— Завидуете? — спросил Гусев, остановившись рядом с ним.

— Чему? — спросил в свою очередь Николай, пряча папиросу в рукав шинели.

— Курите, — сказал капитан. — Тому, что там в городе… Там ведь лучше… — Он не решился сказать: «Тем, кто имеет возможность встречаться со своими подругами», и лишь добавил: — Лучше, чем ехать в теплушке…

— Эх вы! — упрекнул Николай, оглянулся по сторонам и сердито швырнул окурок. Описав дугу, непотушенная папироса упала и, рассыпая мелкие искорки, покатилась по площадке, подгоняемая ветром. — Я больше, товарищ капитан, не курю… А свое место в теплушке никому не уступлю! Другой, может, и захотел бы ехать, да его не пустят. Здесь тоже нужны люди. А то, на что вы намекаете, — спокойно закончил он, — перемелется.

— Признайся: не так уж весело на душе?

— Не отрицаю. Хотелось бы, чтобы и меня кто-то провожал.

— И всплакнул бы на прощание?

— Если это от души… Разрешите идти, товарищ капитан? — вдруг резко спросил он.

— Идите, — ответил Гусев, досадуя на себя за то, что не сумел поговорить с человеком как следует, да еще вдобавок обидел его.

Снопов козырнул и, круто повернувшись, пошел разыскивать свой вагон. Дойдя до середины эшелона, он остановился и еще раз посмотрел на дальние огни города.

Капитан наблюдал за Николаем. Разыскав вагон батарейцев, Снопов потянул на себя скобу от задвижной двери теплушки. Не осилив тяжелое полотно, он уперся ногами в обшивку. Из теплушки показался свет.

— Разрешите доложить, товарищи? — крикнул Николай. — Красноармеец Снопов прибыл из краткосрочного отпуска. Здоров и не женат. — Слова его прозвучали весело и задорно.

— Ого-го! — раздался изнутри вагона обрадованный голос.

— Прибыл!

— Залезай скорее!

«Они успокоят лучше меня», — решил капитан.

* * *

Батарейцы готовились к ужину. Андрей подбросил угля в маленькую круглую печь и присел рядом с Николаем.

— Ну, что выездил?

— Все в порядке. Видел отца и брата.

— Еще?

— В городе? Там тоже все в порядке. Влюбляются и женятся. И Нина выходит замуж… В конце концов, какого черта меня ждать? Так что, дорогой ефрейтор, не строй насчет этого никаких иллюзий. Ждать нас не будут.

— Балда! — закричал Андрей и отодвинулся от Николая, как от заразного.

— Ладно, Андрюша, не ругайся. Ты прав… Меня там считали убитым. Создали целую легенду. Никто в этом не виноват. Записная книжка ввела в заблуждение…

— И она поверила этому? И так быстро позабыла одного и выходит замуж за другого? Ну, знаешь, такую любовь я не представляю. Избави меня боже… Чем она сама объясняет?

— Я ее не видел. Не пришлось.

— Так какого же ты черта? Так бы и сказал, что не видел. И запомни, пока сам не увидишь, сам не поговоришь, не верь никому!

— А, не утешай меня! Что я — маленький, что ли?

— Маленький, не маленький, а дурной. Я думал, что у тебя голова на плечах, а у тебя одна шапка, — рассердился Андрей. — Да не могла она выйти замуж! Наболтали тебе!

— Брось, Андрюша! Не будем об этом говорить. «Будем!» — сказал себе Андрей, но возражать не стал: сегодня ничего путного от Николая не добьешься.

«Сыграй, Коля, что-нибудь,» попросил Казаков. — С тех пор, как ты уехал, у нас появилось столько музыкантов, что всю душу вымотали, скоро до расстройства желудка доведут. Макаренко, подай баян!

— Есть подать баян! — отозвался Макаренко. — Давай, Коля, старую, солдатскую.

И Николай начал:

Вы поля, наши поля,

Как на тех на полях

Битва грозная была…

Солдатская песня! Сколько их, лихих, как разгоряченный боевой конь, веселых, как бурный весенний поток, грустных, как шелест осенних увядающих листьев? Не наемник-ландскнехт, идущий в бой ради наживы, как безродный бродяга, а народ, которому на протяжении всей его многовековой истории пришлось кровью и жизнью лучших своих сынов отстаивать Родину от захватчиков, сложил эти песни о славных делах своих предшественников, песни, передававшиеся из поколения в поколение, как сокровище народной мысли, как его духовное богатство. Где, на какой стороне не пел их задушевно солдат-юноша в казенной грубоватой одежде?

Николай любил, как поют солдаты. Пусть голоса не как в театре, пусть обветрены губы, но кто еще поет их с таким чувством? Даже старшина Казаков, которого все побаивались в батарее, старательно выводит:

Конь, вороной ты мой,

Побеги-ка домой

К отцу, матери родной…

Опираясь рукой на чемодан, он смотрит куда-то вдаль. Может быть, видит он в эту минуту родную свою сторонку. Знают батарейцы: ждет его в Поволжье большеглазая Настенька, заканчивающая в этом году десятый класс. На верхних нарах Семен Макаренко и Закир Мухаметдинов, обнявшись, раскачиваются в такт песне. Красноармеец Журба, устремив взгляд на прыгающее в печурке пламя, заливается высоким тенорком. Алексеев, ставший вдруг строгим, еле шевелит губами, прислушиваясь к словам…

Эшелон медленно и плавно тронулся с места. Журба спрыгнул с нар и приоткрыл дверь.

— Эй, ребята! Смотрите! — крикнул он.

На перроне стояли красноармеец и девушка. Девушка что-то говорила ему, показывая на двигающиеся вагоны, а он порывисто обнял ее и поцеловал.

Из открытых дверей вагонов неслись крики:

— Эх, знай наших, не поминай других!

— Горько!

— Пропала головушка!

— Прилип солдат к дивчине!

— Сильнее, дружище!

— Отстанешь, дурень!

Девушка отшатнулась от солдата. Ее полуоткрытые губы страдальчески морщились, ловя воздух.

— У-ух! Полжизни отдал бы за такие проводы! — не выдержал Казаков.

— Да, посчастливилось служивому. Красноармеец побежал к ближнему вагону. Навстречу ему потянулись десятки рук, готовые помочь.

Внимание Андрея привлекло необычное движение. На перроне появились четыре женские фигуры. Увидев двигающиеся вагоны, одна из них вытянула руку и сразу беспомощно опустила ее.

— Коля! — послышался надрывный крик. — Коля!

— Снопов! Снопов! — отчетливо донеслось из мглы. Николай кинулся к двери и, растолкав товарищей, повис на поручнях.

Вагоны, набирая скорость, катились дальше и дальше…

* * *

Почти полсуток эшелон стоял на станции. Батарейцы ушли в баню. Николай и Андрей, бывшие дневальными и успевшие уже помыться, остались в вагоне. Андрей подметал пол. Но как он ни старался, сор почти не убывал. При каждом взмахе от веника отлетали сухие листья. Андрей чертыхнулся, выскочил из теплушки и с ожесточением заколотил веником по обшивке вагона. Через несколько минут он вернулся с голиком. Закончив приборку, вытер вспотевший лоб. Николай снял с печки ведро с кипятком и поставил чайник с заваркой. Увидев, что Николай подобрал баян, Андрей сердито спросил:

— Опять на баяне пилить? — А что? Мешаю?

— Играй, если тебе хочется.

— Все же, мешаю?

— Да нет же! — крикнул Андрей. — Только интересно получается: утром ты с баяном, вечером тоже. Поговорить ты можешь с товарищем? Скажи, что у тебя там с Ниной?

— С Ниной? Очень просто. Сегодня у нее свадьба…

— А что за истерические вопли были там на вокзале? Это она?

— Ты слышал, Андрюша? Ты видел? — спросил Николай вдруг тихо и грустно.

— Что я? Не в очках ведь хожу.

— Андрей, ты любил когда-нибудь?

Конечно, Андрей любил. Это было три года назад, когда он поступил в восьмой класс школы рабочей молодежи. Ему тогда пошел восемнадцатый год. Вместе с ним училась полноватая блондинка Галя Сивунова, дочь инженера. Она была страшной тупицей, и когда отвечала у доски, в классе стоял сплошной хохот. Но одевалась она со вкусом и сама была очень красива.

В том году все одноклассники Андрея влюблялись. И было это так заразительно, и так много было разговоров об этом, и так подзуживали все и Андрея, что пришла наконец и его пора. В канун одного из выходных дней Андрей, краснее вареного рака, подошел к Гале, сжимая в руке два билета в кино.

— Галя, можно вас сегодня пригласить в кино? — пролепетал он заранее подсказанную ему товарищами и заученную им фразу, заикаясь и бледнея…

С тех пор Андрей вечером после занятий провожал Галю до дому, а накануне выходного дня они ходили в кино.

Галя оказалась девушкой привередливой. То ей галстук его не нравился, то костюм выглажен не так. Весной следующего года она повадилась на танцевальную площадку и очень недовольна была его поношенным, костюмом. Пришлось Андрею попросить дома денег и заказать в мастерской новый. Галя настаивала на том, чтобы сшить широкие длинные брюки, такие, чтобы закрывали ботинки: так было модно.

— Вот теперь ты настоящий парень! — сказала Галя восхищенно, когда он в новом костюме встретил ее в назначенный час в скверике. — Прелесть, Андрюша!

В тот же вечер они поехали на танцы в городской сад. Танцуя, Андрей разгорячился, быстро закружил Галю и… сам наступил на свою штанину. Галя споткнулась и вскрикнула. Не успел Андрей переступить, как оба они, столкнув кого-то, вылетели с площадки. Поднялся переполох. Андрей помог подняться Гале, и они оба позорно бежали. С тех пор, сколько она ни назначала свиданий, Андрей не шел к ней. Так и рассохлась любовь…

— Тебе легко, Андрей, — сказал Николай, присаживаясь к печке. Отблески горящих углей заиграли на его лице. — А я вот не могу.

— Слушай, Колька… Удивительное дело, почему у таких родителей, как Василий Ефимович, дети такие нюни? — сказал Андрей, присаживаясь рядом.

Николай засмеялся и ткнул Андрея кулаком в бок. Тот ответил, и они, сцепившись, как школьники, повалились на нижние нары. Борьба продолжалась и там.

На перроне послышался топот.

— Батарея-а! — прозвучал рядом знакомый голос капитана.

Топот усилился.

— Стой!.. По вагонам!

Первым в теплушку поднялся Гусев. Николай и Андрей торопливо одергивали гимнастерки, приготовляясь к рапорту.

— Ух, как жарко натопили! — с восторгом крякнул командир батареи. — Не надо, — остановил он Андрея, начавшего рапорт. — Вижу—тепло. С вами поеду, ребята.

В вагон один за другим поднимались бойцы.

— Молодцы, дневальные, — похвалил старшина. — Теперь бы чайку не мешало, товарищ капитан? — обратился он к Гусеву.

— Чай готов. Вскипятили два ведра. С заваркой, — доложил Андрей.

— Приготовь кружки! — весело приказал Гусев. — Старшина, давай сюда все твои трофеи!

Глава одиннадцатая

Нину прямо с лекции вызвали к директору института, и на занятия она не вернулась.

Встревоженная Зина сразу после занятий уехала в общежитие, не дождавшись даже подруг.

В коридоре второго этажа она остановилась: из комнаты доносилось пение Нины. Это было удивительно. С тех пор как осенью из Монголии приехал Колесниченко, она ни разу не пела.

Песня была старая — Зина не знала ее, — в форме разговора девушки с пожилым человеком, очевидно, очень древняя, передававшаяся из поколения в поколение.

Зачем вечернею порою Одна выходишь на крыльцо? — Мне не спится, не лежится Да страшно видится во сне, Да не во сне ли, наяву ли, Как будто мил домой пришел. Шинель, военная фуражка…

Зина осторожно открыла дверь и поняла, что Нина уезжает. Постель ее была собрана, и сама она, одетая в гимнастерку и юбку военного покроя, в сапогах, связывала багажными ремнями ватное одеяло. На столе лежал берет со звездой, а через спинку стула перекинута шинель. Занятая своим делом, Нина не заметила Зины.

Она была грустна, и песня звучала, как душевное излияние человека, прощающегося со своим прошлым, с тем, что дорого человеку, может быть, с молодостью.

— Зина? А я и не заметила, когда ты зашла, — сказала она, прервав песню. — Постель сдам коменданту. Чемодан с пожитками оставлю у тебя. Поставим под койку. Он ведь тебе не помешает? Если не вернусь…

— Когда? — спросила Зина, с трудом сдерживаясь, чтобы не заплакать.

— Часа три еще могу побыть дома, — ответила Нина. Она кончила затягивать ремни и выпрямилась — стройная, суровая.

— Может быть, там встретишь…

— Колю? — спросила Нина и покачала головой. — Не надеюсь… Да и страшно мне теперь посмотреть ему в лицо…

— Любит же он тебя…

— Не знаю… Теперь не знаю. Раньше я думала, любит, А потом… Нет, Зина, невозможно в это поверить…

Три часа прошли незаметно. На вокзал провожать Нину пошли всей комнатой.

* * *

Работать было решительно невозможно: кто-нибудь да заглядывал в лаборантскую. Федор выключил рубильник, закрыл дверь и перешел в препараторскую. Включив настольную лампу, он начал было составлять тезисы лекции, но и тут ничего не шло в голову.

Сегодня в педагогическом институте общегородской студенческий вечер. Федор знал, что сейчас по коридору потоком двигаются студенты, прогуливаясь от актового зала до деканата литфака. Он завидовал: сам когда-то, совсем недавно, беззаботно гулял по всем этажам.

Все перевернулось и перемешалось в жизни.

Всего две недели назад Федор был уверен, что все идет, как задумано: он женится, успешно продвигается в науке. И вот — Нина ушла… убежала, убежала неожиданно, не сказав ни слова, даже обидного.

В день, когда она уезжала с группой студентов-добровольцев, Федор тоже был на вокзале. Хотелось многое сказать ей, но не удалось даже подойти.

Во время митинга, глядя на раскрасневшееся от мороза, слегка нахмуренное лицо Нины, Федор окончательно убедился в том, что он для нее больше не существует. Не смея приблизиться к ней, он старался навсегда запомнить дорогие черты. Порой ему казалось, что все это во сне, все это скоро пройдет: стоит кому-нибудь появиться и с трибуны сказать: «Нет, товарищи, никакой войны. Идите-ка домой», и снова улыбка Нины, прикосновение ее рук… Но, к сожалению, все это было не во сне, и через несколько минут эшелон увез добровольцев на фронт…

Оборвалась связь и с товарищами. Сережа Заякин и Аня на письма не отвечали с осени. Сережа сам говорил, что «не переваривает» его, а последние споры окончательно разъединили их. Коля, хоть и обещал не обижаться, когда уезжал в армию, не будет писать. Дедушкин, единственный человек, с которым он мог бы встретиться, почти не бывает дома: он инструктор обкома и все время разъезжает по области.

Были, конечно, новые знакомства, новые друзья, да все не то. Трудно на них положиться. Не знаешь, что заставляет их дружить с тобой. Сорвись, потеряй место, — и кто знает, как они примут это. Может быть, отвернутся при встрече, сделав вид, что не заметили тебя, может быть, кто-нибудь и пригласит к себе, как бы между прочим, а придешь — примет с оттенком снисхождения и унизит при случае…

Нет, это не друзья-студенты, с которыми можно и поговорить, и поспорить, но которых всегда чувствуешь, как близких, как равных тебе.

Кто-то решительно открыл дверь и подошел к столу. В полосе света мелькнула серая шинель.

— Владимир Александрович здесь? — спросил знакомый голос.

— Геннадий Иванович! — обрадовался Федор, вставая. — Проходи, проходи, садись.

— А, Федя! Мне и тебя хотелось увидеть. Решил перед отъездом повидаться с тобой и со своими учителями. Дедушкин был в шинели и со знаками политрука.

— В армию взяли?

— Я прикреплен к Кировскому району. Там молодежь решила организовать лыжный батальон и идти на фронт. Я тоже попросился. Меня и назначили политруком роты. Завтра выезжаем. Вот и зашел проститься с институтом. Да и с тобой повидаться. Двое только нас осталось из всего курса. Коля снова на фронте. Был я у Сергея и Ани. Ночевал у них.

— Как они живут?

— Дружно, мне кажется. По службе у Сергея большие неприятности, и это чуть не привело, к разрыву. Сергей там столкнулся с людьми нечистоплотными в делах, а ты знаешь его характер: он не терпит этого и не молчит. А Аня не понимала… У нее же святое правило: «Сказанное слово — серебро, не сказанное — золото». Потом, видимо, сама убедилась, что не права… А у тебя как дела?

— Ничего. Тихонько работаю. — А как планы на будущее?

— Планы? Готовлюсь к кандидатским экзаменам, К весне, думаю, столкну парочку, а потом надо будет взяться за диссертацию. Сейчас война, с этим делом как будто легче будет. А Сережка-то, значит, прогорел. Я слышал, его с работы снимают.

Дедушкин поднялся.

— Я пойду, Федя. До свиданья, — сухо сказал он и подумал: «Зашел проститься к товарищу, а нашел черт знает кого! Этот не упустит возможности пролезть, пока война».

Федор вышел проводить Дедушкина.

— Счастливо вернуться, Геннадий Иванович. — Вернусь…

Идя обратно в препараторскую, Федор с трудом пробился в коридоре сквозь поток людей. Все смеялись, шутили. Кто-то запел звонким голосом:

Дан приказ ему на Запад,

Ей — в другую сторону…

«Уходили комсомольцы», — прокатилось по всему коридору.

И вдруг Федор понял, что он один, совсем один, что никого из близких у него не осталось, что некого ему ждать, некому радоваться. Почему? В чем причина?

Вспомнился вдруг сегодняшний сон. Будто в институте его признали негодным работником. Каким беспомощным и обреченным он чувствовал себя! Словно почву из-под ног вырвали… И что хуже всего, он сам почти физически ощущал свою неспособность. Согласный с этим приговором, он умолял, просил оставить его в институте на любой, хоть самой маленькой работе.

«Что это я? За служебное положение начинаю дрожать?»— подумал он и тут же понял: да, он действительно дрожит за место в институте, он боится такой работы, как у Сергея, Ани и у других его бывших товарищей, потому что это обыкновенная работа, потому что она не позволяет выдвинуться, блеснуть…

Глава двенадцатая

Уральский полк, прибывший из Монголии на Карельский перешеек, в конце января выгрузился из вагонов и остановился в одной из прифронтовых деревушек.

Батарейцы разместились в двух маленьких домиках. Все понимали, что задержатся здесь ненадолго, и со дня на день ожидали переброски на передний край.

Николай, официально назначенный командиром взвода управления батареи, все дни был занят подготовкой радистов, телефонистов, разведчиков. А учить и учиться было чему. Многое надо было передумать, пересмотреть заново применительно к новым условиям. Ведь здесь — снега, лютые морозы.

Зима в этом году была действительно лютая: никто не помнил таких продолжительных холодов, и не только в Карелии. Даже в Поволжье зима была такая, что погибла большая часть испокон века стоявших там фруктовых садов.

Вечером четвертого февраля командира батареи капитана Гусева вызвали в штаб полка и приказали выслать разведчиков в район возможного прорыва линии обороны противника. В ту же ночь разведчики вместе с командиром взвода управления вышли на передний край.

По всему чувствовалось, что скоро начнется общее наступление.

Разведка, действовавшая раньше в этом районе, обнаружила несколько огневых точек противника, которые и были занесены на штабную карту, но ясно представить систему огня противника не было возможности. Финны стреляли редко, а впереди находилось озеро, которое видно было им как на ладони. Только в середине озера стояла камышовая заросль.

Командир полка решил выслать туда разведку, что-, бы выявить огневые точки противника, а батальон соседнего полка получил приказ с рассветом начать демонстративное наступление.

Поручить такое ответственное задание можно было только опытным разведчикам, и выбор командира полка пал на артиллеристов.

* * *

Николай потуже завязал капюшон маскировочного халата и резко бросил: — Пошли!

Он выбрался в глубокий снег и, разрывая затвердевший сугроб, пополз по-пластунски.

Приближались к самому опасному месту, Раньше здесь не раз бывали группы из дивизионной разведки. По их данным, шоссейная дорога, проходящая вдоль озера, простреливалась плотным огнем. Даже в относительное затишье финны не жалели на этот участок ни снарядов, ни пуль.

На обочине дороги Николай приказал остановиться. Ночь была светлая. Из-за леса поднималась луна. То и дело над головой с противным визгом проносились пули. Казалось, что идет беспорядочная стрельба, но опытное ухо улавливало другое: сначала ведет огонь один пулемет — справа налево, потом другой — в обратном направлении. Между очередями — перерывы. Короткие, но есть. Вот такой перерыв и надо использовать, чтобы перебежать шоссе.

Объяснив товарищам план действий, Николай приказал каждому как можно ближе подползти к шоссейной дороге.

— Приготовиться! — шепнул он, выждав момент, и кратко бросил — Вперед!

Четыре человека одновременно поднялись и выскочили на дорогу, а когда свалились под откос на другой стороне, веером пролетели пули.

Теперь до цели было не так далеко. Осталось только продвинуться до середины озера, где надо льдом торчат камыши, замаскироваться и ждать до утра. Около десяти часов справа должен начать наступление батальон соседнего полка, а соседи слева попытаются форсировать озеро в узком месте.

До цели группа Николая дошла без особого труда. Зарывшись в снег до самого льда, артиллеристы начали наблюдение.

В предрассветной мгле послышался выстрел короткоствольной пушки, и раскат, почти не затухая, волной прокатился по вершинам застывших деревьев. Потом стало тихо, может быть, на долю секунды. Эта зловещая тишина предвещала бурю. И действительно, словно прорвав холодный воздух, бешено застучали пулеметы, часто затявкали скорострельные пушки, над лесом завыли мины, беспорядочно и сухо затрещали винтовочные выстрелы.

«Началось!» — подумал Николай и поднял бинокль. Батальон соседнего полка перешел в наступление. Через несколько минут началось движение справа.

Впереди пока было тихо. Финны, очевидно, встревоженные боем справа и слева, наблюдали за участком впереди.

— Ничего, и эти скоро выявят себя, — шепнул Андрей. — Не выдержат.

И, как бы в подтверждение его слов, из-под большой сосны вылетел сноп прыгающего огня. Там скрывался пулеметчик. Чуть повыше появились такие же вспышки.

— Дзоты, — сказал Андрей.

— А где противотанковые средства? Где артиллерия?

Часа через два картина стала более или менее ясной. Не удалось только выяснить, что находится на голой высотке, которая господствовала над окружающей местностью. Она-то и беспокоила Николая. Может быть, там находится главный дот? Не мог оставить противник без укрепления такой пункт Не мог. Тут много лет работали не только финские военные инженеры, но и специалисты «нейтральных» и «дружественных» стран. Работали, не жалея средств и сил. Разве можно упустить такую высотку?

Николай сообщил в штаб свои предположения: может быть, пригодятся.

— Я тоже так думаю, — согласился начальник штаба полка, лично принявший сведения. — Наблюдайте.

— Дот это! Дот! — крикнул Николай в трубку, увидев выстрелы из пушек: вспышки тяжелых орудий он увидел раньше, чем услышал выстрелы. Снаряды, пролетев над ним, разорвались на льду позади группы Николая.

«Заметили, что ли?» — с беспокойством подумал Николай и, стараясь не выдать тревогу, оглянулся.

Обстрел усилился. Теперь действовало уже несколько батарей финнов. Сомневаться не приходилось: здесь главный узел сопротивления.

Чтобы получше рассмотреть высотку, Николай приподнялся. То, что он увидел, заставило его сжаться. Там, где только что разорвались снаряды, фонтаном била темная озерная вода. Полоса мокрого снега, отрезав возможность отступления, приближалась к разведчикам. Тот, кто вступил бы в нее, через несколько минут неизбежно замерз бы.

— Товарищ старший сержант, связи нет, — доложил Журба. — Провод перебили…

Николай не успел ответить. Впереди разорвались снаряды. Когда осколки пролетели над артиллеристами, Николай увидел черные фонтаны воды. В одно мгновение около них образовывались темные круги мокрого снега. Стало ясно, что финны подняли уровень воды в озере и теперь, чтобы ускорить затопление, разбивали лед снарядами. Они хотели задержать наступление!

— За мной, ребята! Скорее! — крикнул Николай и рванулся вперед. Он хотел пробраться к берегу, пока не сомкнулись мокрые круги. — Не отставай, ребята! Иначе конец! — кричал он, разрывая плечом твердый снег.

— Там финны! — с ужасом ответил ему Алексеев.

— Дурак! — оборвал его Андрей. — Там воевать будем! Воевать!

— Вода, товарищ командир!

— Скорее!

Их заметили. Пули подняли перед ними вихри снега.

— Не задерживаться! Вперед!

Открыла огонь минометная батарея. Первый залп ударил сзади, второй — немного впереди.

* * *

Третий день шло наступление на этом участке фронта. Артиллерия не переставала греметь днем и ночью.

Закрытая санитарная машина типа городских автобусов, отчаянно гудя мотором, поднималась в гору. Задние ее колеса были обмотаны толстыми цепями, а передние стояли на широких лыжах, но и это хитроумное приспособление не помогало: машина то и дело буксовала. «Санитарка» застревала почти через каждые десять метров. Первым выскакивал шофер, а вслед за ним две подруги: Нина и Соня. Шофер подрывал лопатой снег, девушки таскали и укладывали под колеса все, что попадало под руки: жерди, палки, вершины сбитых деревьев. Иногда пускали в ход и старую шинель, которую вытаскивали из машины, как последнее средство. Потом шофер садился в кабину и раскачивал машину: назад-вперед, назад-вперед. В это время девушки, вцепившись озябшими руками в кузов, помогали ему.

На гору выехали к закату солнца. Нина, чтобы согреть ноги, села в кабину и посмотрела по сторонам. Только теперь она заметила, что все здесь говорит об ожесточенном бое: вершины деревьев сбиты и оголены, словно какая-то сила измолотила их; снег, перемешанный с землей и пороховым дымом, был пепельно-серого цвета.

Задремала Нина или только закрыла глаза, она не заметила, но очнулась оттого, что мотор перестал гудеть. Она с тревогой посмотрела по сторонам и успокоилась: машина успела пройти всего несколько метров.

Нужный поворот нашли быстро. В медсанбате напрасно пугали ее этим поворотом.

— Вправо, — сказала она шоферу и, чтобы не заснуть, крикнула: — Соня! Ты не замерзла?

— Ничего пока. Сижу.

— Скоро доедем!

Резкие рявкающие звуки, раздавшиеся вблизи, заставили Нину оглянуться. По обеим сторонам дороги, справа и слева, взлетали фонтаны земли и снега. Нина, до сих пор не видавшая близко разрывов снарядов, не испытывала ни малейшего страха.

— Проскочим! — громко крикнул шофер и прибавил газу. Нина даже удивилась тому, что мужчина вдруг побледнел и в напряжении оскалил зубы.

Что-то грохнуло, и в то же время показалось, что огненные языки лизнули радиатор. Больше Нина ничего не помнила.

Потом она увидела над собой смуглое лицо человека. Он нес ее на руках через глубокий снег.

— Пусти! — сказала Нина, вырываясь. Очутившись на ногах, она окончательно пришла в себя. Санитарная машина, на которой они только что ехали, догорала. Около кабины лежал скорченный труп шофера. Соня стояла рядом с высоким командиром в шубе. Нина узнала его: это он вынес ее из снега. В глазах Сони был ужас.

— Там раненые, — сказала Нина. — Пешком пойдем.

— Чем вы там можете помочь? Машину надо было, — возразил командир в шубе. — Идите вон туда, — кивнул он головой в сторону больших сосен, — Поместите их к нашим, — приказал он двум подбежавшим красноармейцам и, не дожидаясь ответа, как человек, привыкший к тому, что все его приказания выполняются, двинулся по дороге.

Подчиняясь воле этих людей, Нина пошла вслед за красноармейцами. Соня шла рядом, поддерживая ее.

Их привели к землянке. Красноармеец услужливо откинул плащ-палатку, которая закрывала вход. В помещении было тепло. В глубине мерцал слабый огонек,

Нину посадили около железной печки. Она тотчас уснула.

Разбудила ее Соня.

— Раненые отправлены. Шофера тоже увезли, — расслышала Нина ее слова.

Потом она просыпалась еще несколько раз. Соня спала рядом.

Раза три она слышала команду: «К орудию!» И все те, кто только что спал, стремительно выбегали из помещения. Потом доносились крики, раздавались выстрелы, и лампа, сделанная из сплюснутой гильзы, дрожала и гасла. Ее зажигал телефонист, сидевший по другую сторону печки.

Закончив стрельбу, бойцы возвращались и снова засыпали.

Под утро, когда Нина окончательно пришла в себя, она обнаружила, что шуба и гимнастерка распороты осколком снаряда.

Пришел тот самый командир, который вынес ее из снега. Это был капитан. Голова его была перевязана, на лице виднелась запекшаяся кровь.

— Ну, как? — спросил капитан. — Отошли немного? Все в порядке. Видно, счастлив тот, кто ждет вас.

Нина не успела ответить: капитана позвали к телефону. Он говорил очень почтительно, видимо, с большим начальством. Из его слов Нина поняла, что капитану предлагают уехать в госпиталь, а он отказывается, потому что нет тех, кого он очень ждал. А нет их уже трое суток.

Закончив разговор, капитан сел на снарядный ящик и закрыл лицо ладонями. Так он сидел до тех пор, пока не пришел человек с петличками старшины и доложил, что все люди накормлены.

— Никаких известий о наших, товарищ капитан? — несмело спросил старшина.

— Нет, старшина, — тихо сказал капитан. — Теперь надежды нет… — И вдруг с ожесточением и болью добавил — Не вернутся они. Нет их уже!

Голос его осекся, он тяжело вздохнул и отвернулся.

— Эх, вот она жизнь! Вода-а, — проговорил старшина и вдруг, сверкнув глазами, приложил руку к виску и сказал: — Товарищ капитан, я, старшина Казаков… Прошу меня перевести в разведку… на их место…

Капитан поднял голову и молча посмотрел на старшину. В это время из глубины землянки вышли еще три красноармейца и стали рядом со старшиной.

— Славные вы ребята… — только и ответил капитан. Через час, распростившись с артиллеристами, Нина и Соня вышли на дорогу в медсанбат.

— Капитан Гусев сам вчера поехал со мной к раненым. Своих искал, — сказала Соня. — Какие люди! А вон озеро, где они погибли. И все равно финнам не удалось задержать наступление.

* * *

— Не спи, Андрюша, не спи.

Андрей поднял голову с приклада винтовки, торопливо стер рукавом халата с подбородка полузастывшую слюну и попытался улыбнуться.

— Нет. Не сплю. Я только голову положил.

— Финны зашевелились, Андрюша. Дай-ка вон туда несколько пуль. — Николай показал под гору, где маячили фигуры в белых халатах. — Патроны еще есть?

— В пулемете один диск, и еще два целых. Андрей перебрался к ручному пулемету и, сжавшись, начал целиться. Он выпустил две короткие очереди. Внизу забегали. Двое остались на дороге.

Андрей опустил пулемет и повернулся к Николаю.

— Как Журба? Николай не ответил.

— Так! — неопределенно сказал Андрей. — Так. Вот и солнце всходит. Только не для Петро.

Солнце всходило холодное. Четвертый раз видели его разведчики с этой горы. Двое из них уже лежали внизу в отвоеванном у финнов дзоте и уже ни в чем не нуждались. А ведь только вчера все были здоровы и отбили несколько атак. Алексеев был убит осколком мины, а Журбу ранило в голову. И вот они сейчас лежат там рядом.

Сколько еще удастся продержаться? Уйти отсюда нельзя. Единственная надежда на помощь.

Глядя на солнце, поднимающееся в холодном мареве, Николай думал о том, что если свои не успеют подойти, то для них с Андреем это будет последний восход солнца. Самым страшным и опасным врагом теперь был сон, который мог незаметно подкрасться и выдать их врагу или усыпить навсегда.

В тот момент, когда они, убегая от настигавшей их воды, добрались до берега, Николай ясно понял, что он теперь один отвечает за жизнь каждого из своих товарищей. Если до этого он, как командир взвода, всегда был связан с батареей, полком и, следовательно, делил ответственность с капитаном Гусевым и другими, то с этого момента только он отвечал за жизнь товарищей. И надо было действовать, действовать, чтобы спасти людей, чтобы вернуться на батарею.

И он приказал Андрею и Журбе обойти дзот с тыла, а сам с Алексеевым пополз прямо. Двигаясь к чернеющему провалу амбразуры дзота, он еще раз вспомнил слова Гусева: — «На войне главное — действовать. Прекратил действовать— погиб». Сумеют ли они овладеть дзотом? Не окажутся ли потом в ловушке?

Но иного выхода не было.

Андрей снял финского часового. Алексеев ворвался первым и бросил гранату, потом они пытались овладеть вторым дзотом, но скоро поняли: не удастся. Они оказались запертыми на маленькой высотке.

Восемь атак отбили с тех пор, но уже четвертые сут-. ки отрезаны от своих.

Николай положил голову на спаренный трофейный пулемет и задумался. Жаль товарищей. Алексеев перед самой смертью сказал: «А здорово у нас получилось, товарищ командир. Финны хотели нас потопить, а мы на них же насели. Я думал, мы погибли, а живем… Теперь не страшно. В жизни я всегда одного боюсь: оказаться беспомощным. Пусть хоть палка в руках — буду драться. Живым не сдамся».

Вот и нет Алексеева и Журбы…

Стало вдруг тепло и спокойно. На миг Николай увидел черемуху под окном отцовского дома. Там в детстве он ставил клетку-самолов для синичек. Однажды попался даже жулан…

— Коля, ты спишь?

— А-а?

Это Андрей, встревоженный долгим молчанием Николая, приполз к нему. Да, он засыпал и даже видел сон. Славный человек этот Андрей. И в таких условиях не унывает и старается подбодрить товарища.

— Нет, Андрюша, не сплю.

— Там внизу что-то происходит. — Атака? С нашей стороны?

— Не похоже. По-моему, финны уходят под прикрытие этой дуры, — кивнул головой Андрей в сторону голой высотки.

— Хорошо. Если мимо пойдут, будем бить до последнего патрона. Ты… понял меня? — спросил Николай, глядя в упор в покрасневшие от бессонницы и усталости глаза Андрея.

— Понятно. Будем бить до последнего… — Как у тебя с ногами? Не мерзнут? — Теперь не мерзнут.

— Это плохо, Андрей, — встревожился Николай. — Очень плохо. Прыгай… Прыгай до тех пор, пока не заболят ноги. Приказываю! Требую! Слышишь, Андрюша?

— Есть! Есть!

Движения Андрея были вялые. Николай никогда не видел его таким. Это уже последняя степень утомления. Еще несколько часов, и он уснет.

Взошло солнце. Первые лучи его, пробиваясь сквозь вершины деревьев по ту сторону озера, легли на склон горы, где два человека, прижатые пулеметами и пушками к холодному снегу, вели борьбу за жизнь и победу.

Сильный взрыв у финнов заставил Николая оглянуться. Над дотом взлетел столб огня и беловатого дыма. Темные массы бетона, металла и земли, падая, дробно застучали.

— Взорвался! Взорвался! — закричал Андрей. — Наши взорвали! Ночью обошли.

В это время их окликнули по-русски:

— Эй! Кто там?

— Свои! Свои! — ответил торопливо Николай, увидев трех военных в маскировочных халатах.

— Кто?

Три человека с выставленными вперед штыками медленно поднимались в гору.

Потом, когда они вышли на дорогу, по которой двигались наступающие части, Андрей крикнул:

— Старшина! Казаков!

От группы людей, поднимавшихся в гору, отделились двое в шубах. Ожидая их, Николай и Андрей сели на снег.

— Спит, — услышал Николай голос Мухаметдинова и подумал, что это об Андрее. — Ну, теперь ничего. Теперь у своих…

Сознание помутилось. Он помнил только опушку леса. Казаков и Мухаметдинов, взявши его за руки, старались заставить бегать. Ноги почему-то очень отяжелели и волочились по снегу. Двое бойцов из батареи волокли Андрея.

Затем они вошли в темное подземелье. Их заставили выпить горячего чаю.

Николай уснул с куском мяса во рту и проспал шестнадцать часов.

* * *

Старая железная печка с изъеденной ржавчиной трубой гудела, как самовар. Звонко трещали сухие сосновые дрова. В избе стоял острый запах вареного картофеля, свежей сосновой стружки и разогретого столярного клея. Равномерно тикали стенные часы в почерневшем футляре. Из переднего угла доносилась песня матери — милая, как колыбельная в детстве, как сама мама.

— Спит? — спросил отец.

— Спит, — задумчиво ответила мать почти над самым ухом Николая.

Но он не спал. Свернувшись под отцовской шубой, он ждал, когда мать присядет к нему. Ему очень хотелось, чтобы она приласкала его, но голос ее все удалялся.

Заскрипел самодельный верстак, послышался стук деревянного молотка, шуршание ручной пилы. Николай знает: сейчас отец начнет строгать. Во время работы он сначала насвистывает, а потом запевает вполголоса:

Трубочка не дурна, Работа не своя, В память командира Досталась мне она.

Дальше пойдут слова о всадниках, которые несутся с обнаженными саблями, о выстреле, который свалил усатого командира, о трубке, которую солдат сунул за голенище сапога. Это самая любимая песня отца. Он всегда напевает ее во время работы.

И вдруг раздался протяжный сердитый свист, заставивший Николая вздрогнуть. Острая боль вонзилась в шею, и он открыл глаза. Низко над собой увидел сводчатый потолок; ранний голубоватый свет идет почти снизу; а сам он раскачивается, как будто на неудобных качелях.

«Что такое? Почему? — с тревогой подумал Николай, чувствуя, что ему не подняться. — В чем дело? Ах, да!..»

И он вспомнил…

Ельник… Пока, окончательно не рассвело и предметы еще сливались, ему удалось проползти до редких деревьев и притаиться за вывороченным корнем большой сосны. Где-то недалеко должна находиться огневая точка белофиннов, замаскированная в складках местности. Это она мешает продвижению саперов к большому доту.

Второй день искал Николай эту точку. Сегодня надо было во что бы то ни стало покончить с ней.

Совсем рядом застучал пулемет. Пули пролетели над головой, сбивая мерзлые ветки. Николая засыпало снегом и хвойными лапами. Это хорошо. Значит, пока остался незамеченным, но зато и сам он ничего не мог разглядеть.

Передав по телефону Андрею, чтобы он со своими спутниками остался на месте, Николай поправил капюшон халата и пополз вперед. Полз под снегом, стараясь не сбиться, не потерять направление.

Скоро встретил препятствие. Рука нащупала тонкий ствол дерева. Поднимался медленно, чтобы резким движением не выдать себя. Место удобное: мелкий ельник хорошо скрывал его. Можно привстать и осмотреться.

Впереди виднелась небольшая, очень правильной формы высотка, из-под которой вылетел сноп пламени. При свете его Николай успел разглядеть контуры тщательно замаскированной амбразуры. Стреляла мелкокалиберная пушка. Выждав, пока не привыкли глаза, ослепленные внезапной вспышкой, разглядел на снегу едва заметные темные полоски: три пулемета и мелкокалиберная пушка.

Здесь же он попытался наметить пути, подхода к огневой точке, но их не было. Откуда ни атакуй—везде встретишь многослойный перекрестный огонь.

Пора было возвращаться.

На опушке его дожидались Андрей и Макаренко.

— Где Романов? Пошли.

— Ушел восстанавливать связь. Что там? — спросил Андрей, когда вышли на укатанную автомашинами дорогу.

— Фрукт там, Андрей, зело крепкий. Без прямой наводки не выкуришь. Сильный дзот.

Это был его план. Но как притащить сюда пушку? Никакая машина, никакие лошади не в состоянии пройти по такому снегу. Это было под силу только людям, решившим победить или умереть.

Капитан Гусев был на наблюдательном пункте батареи.

— План дерзкий, но осуществимый, — сказал он, выслушав Николая. — Но своих сил мало. Надо просить поддержки у командира полка.

В тот же день в тылу можно было видеть, как группа людей тащила по глубокому снегу орудие, потом устанавливала его, артиллеристы давали холостой выстрел, а пехотинцы, рассыпавшись в цепь, открывали условный огонь по невидимой цели. Николай был за наводчика.

— Нужно ли командиру взвода самому быть за наводчика? — спросил командир полка, наблюдавший за учебой.

Николай бросил на лафет рукавицы, вытянулся и убежденно ответил:

— Нужно, товарищ полковник! Я знаю окружающие предметы. В случае чего использую их как ориентиры и все равно попаду в амбразуру. Я один знаю…

— Будьте осторожнее, — предупредил капитан Гусев.

— Жить еще никому не надоело…

Операция была назначена на три часа дня, с расчетом на то, что приблизительно около этого времени финны получают горячую пищу и не так внимательно наблюдают. Нужно выиграть хотя бы несколько минут.

Ожидая этого момента, артиллеристы и пехотинцы грелись в землянке. Капитан Гусев несколько раз приходил, молча садился рядом с Николаем, потом снова уходил. Николай видел, что командир батареи волнуется, но говорить ободряющие слова не хотелось. Это означало бы, что они оба боятся за благоприятный исход задуманного дела.

В назначенный срок артиллеристы и пехотинцы потащили орудие к намеченной елке. Сто пятьдесят метров, что предстояло пройти, казались необычайно длинными. Колеса орудия врезывались глубоко в снег. На половине дороги орудие провалилось в канаву или яму, которую нельзя было заметить раньше. Это спутало все расчеты. Потеряли быстроту и элемент внезапности.

Пренебрегая опасностью, люди выскочили вперед и потащили пушку на лямках.

Белофинны заметили их, когда они были уже у цели. Сразу заработали пулеметы;

Стиснув зубы, Николай повернул ствол орудия. В перекресток панорамы нащупал черную пасть амбразуры, дышащую пламенем.

В это время обожгло шею. Падая на снег, Николай потянул шнур спускового механизма. Выстрела он не слышал, но видел, как пушка подпрыгнула и, не найдя опоры, подвинулась назад и придавила его. В воздух поднялись обломки бревен.

— Ура-а-а! — закричал кто-то рядом. Подбежавший Мухаметдинов помог Николаю выбраться из-под станины лафета и встать на ноги, но перед ними вырос огромный столб огня и снега. Взрывная волна отбросила их от пушки…

Потом Николай помнил себя в санях. Кто-то укутывал ему ноги, что-то говорил капитан Гусев. Николаю все казалось теперь далеким, слова не доходили до него, а самому лень было думать и разговаривать. Запомнилось лицо капитана, почерневшее от беспрерывного пребывания на холоде.

Когда сани тронулись, Николай понял, что его увозят, и пытался возражать, просить, чтобы его оставили на батарее с товарищами. Успел он это сделать или нет, вспомнить теперь не мог. Сани двигались. Рядом шли Андрей, Гусев и еще кто-то…

Когда и каким образом он очутился в санитарном вагоне, Николай тоже не помнил.

В купе было тепло. Сквозь замерзшее окно видны крыша какого-то здания, покрытая толстым слоем снега, верхушка телеграфного столба и клочок холодного неба.

Под окном послышался свисток, потом раздался протяжный гудок паровоза, и вагоны плавно сдвинулись с места.

Голова медленно сползла с подушки, и стало больно, но поднять ее он не мог: при малейшем движении режущая боль пронизывала шею. Свободно он мог шевелить только кистью руки.

Стиснув зубы, чтобы не застонать, с большим трудом засунул пальцы под висок и чуть продвинул голову. Боли не стало, но голова скоро сползла на прежнее место. Надо было начинать сначала.

Наступило полузабытье.

Кто-то прошел мимо, шурша мерзлой шубой.

— Ох и холода-а, — услышал он простуженный голос женщины в соседнем купе.

— Скоро вылезать?

— Да. А что? Сяду на попутную машину и на передовую. Там свяжусь с полковыми медиками.

Голос женщины, которая говорила с хрипотцой, показался почему-то знакомым.

— Трудно вам там. Под самым огнем ходите. — Никому сейчас не легко.

— Я не понимаю тебя… Не твоя обязанность ходить по передовой, и доктор запрещает, а ты…

— Зачем об этом говорить? Я побыла на передовой и ушла, а каково бойцам? Сегодня подобрала одного раненого, — сказала женщина с простуженным голосом, — возвращались они с разведки… Осколок срезал часть челюсти и ухо повредил. Я его перевязываю, а он мне говорит: «Напрасно стараетесь, сестра. В женихи я уже не гожусь. Испортили малость». Ему больно, а он шутит.

— И мой, может быть, лежит где-нибудь на снегу и истекает кровью, — громко вздохнула первая.

— Разве так можно думать, дурочка!

Николай пытался вспомнить, где он слышал раньше этот голос.

— Так думать — значит не уважать и не ценить его, — выговаривала вторая. — Знал бы он твои мысли!.. В лыжный батальон плохих не берут. Гордиться надо, а ты причитать вздумала!..

Последние слова, сказанные с большим участием и убежденностью, прозвучали совсем по-иному. Сквозь хрипоту прорвался певучий естественный, давно знакомый голос.

— Нина! — закричал Николай. — Нина!

Голоса не было. Из горла вырвался только хриплый шепот.

— Нина! — еще сильнее крикнул Николай, но услышал только хрипловатый свист.

А поезд уже замедлял ход.

— Вот мне и пора… — отчетливо донесся голос Нины. Сомнений никаких быть не могло.

Вцепившись одной рукой в край носилок и придерживая другой голову, Николай спустил ноги и боком сполз на пол. Сначала он поднялся на колени, потом, ухватившись за стойку, выпрямился. Сдвигая свой корпус вдоль полки, он рвался к выходу и через несколько мучительных минут был в трех шагах от заветной двери.

Ввалившиеся глаза его горели сухим болезненным огнем. За ним волочилась окровавленная шуба.

— Я здесь! Я здесь! Здесь, — шептали его губы…

Когда санитар и фельдшер подняли его, он был без сознания. Из потревоженной раны сквозь марлевую повязку капала на пол кровь.

В бреду он пытался улыбаться и все время шептал:

— Встретились… Я очень хотел этого и всегда верил…

Потом в Ленинграде, в госпитале, Николай часто думал об этом случае. Действительно ли он слышал тогда голос Нины? Могла ли она быть в вагоне или все это показалось ему в горячке бреда?

Одно было ясно: Нину он не мог забыть.

Глава тринадцатая

В начале марта в школу приехала большая комиссия из области, вторая в этом году. Возглавляли ее два инспектора областного отдела народного образования.

Кроме того, из ближайших школ вызвали самых опытных учителей. Комиссия должна была проверить преподавание отдельных дисциплин.

Появилась она рано утром, когда в школе не было еще ни учителей, ни учащихся, а Сергей с завхозом и техничками обходил классные комнаты и проверял чистоту.

— Ох, сколько вас тут, — не без иронии воскликнул Сергей. — Прошу пройти в учительскую. Я скоро приду.

Один из инспекторов, щеголевато одетый человек лет тридцати, увязался за Сергеем. Он вытащил из кармана носовой платок и, подражая Сергею, проверял чистоту оконных рам.

— Решили еще раз проверить школу? — спросил Сергей, уловив удобный момент.

— Да, послали. Говорят, вы ввели очень много новшеств и успеваемость значительно улучшилась, — ответил инспектор не то иронически, не то серьезно.

— Старым не живем, но и не забываем его.

В душе Сергей с первого взгляда невзлюбил этого щеголя: этот человек наверняка приехал его добивать, как директора. Он уже достаточно нагружен «общественным мнением» и теперь приехал только подбирать факты.

Сергею была противна его манера кокетливо носить клетчатый шарф, его манера шагать, вытянув носки. Рядом с ним Сергей, не успевший переодеться перед занятиями, в больших валенках и неглаженых брюках должен был казаться замухрышкой, деревенщиной.

На лестнице их догнала техничка и торопливо шепнула Сергею:

— Сергей Петрович, Анна Григорьевна зовет.

— Что такое?

— Началось…

Позабыв об инспекторе, Сергей, перепрыгивая через несколько ступеней, кинулся вниз. Во дворе он крикнул завхозу, чтобы тот поскорее запрягал лошадь, а сам побежал на квартиру.

Вернулся он к началу занятий и, отдав кое-какие незначительные распоряжения, пошел на урок. Он решил ни во что не вмешиваться. Только вот неприятно, что учителя засуетились.

Когда инспектирующие ушли обедать, Сергей собрал учителей и попросил:

— Ничего не придумывайте нового. Работайте по своим планам.

— Чем вызвана вторичная проверка, Сергей Петрович? — спросила Мария Федоровна.

— Неужели не знаете, что под директора подкапываются? — сказал Константинов.

— Пусть. Вы сами подумайте, Мария Федоровна, стоит ли нам бояться? Совесть у нас чиста.

— У кляузы жал много, Сергей Петрович, — уныло заметила завуч.

— Только начали работать по-настоящему…

— Здесь — коллектив. Учителя тоже скажут кое-что.

Комиссия работала больше недели. Сергея приглашали на уроки учителей, заставляли разбирать их, рылись в документах. Каждый день он задерживался из-за комиссии часов до одиннадцати вечера, а потом еще надо было набросать планы на следующий день, подготовиться к урокам. Домой не хотелось идти: там пусто и холодно. Аня вот уже несколько дней в больнице. Каждый раз, когда Сергей оставался в школе один, он звонил ей. Аня спрашивала, что он ел сегодня, наказывала ходить в столовую, говорила, во что одеться завтра.

На душе у Сергея было смутно, тревожно.

«Аня права. Если снимут — проживу лишних десять лет, — думал он иногда, утешая себя. — Рядовым учителем гораздо спокойнее».

И в то же время он чувствовал, что, рассуждая так, он не прав. Надо довести начатое дело до конца. Ведь оно уже стало давать результаты. Правда, когда вначале он заговорил об обучении по-новому, не все учителя сразу поняли его. Слишком укоренилась практика погони за красивым уроком. А потом сами они стали искать связи школы с жизнью, старались предоставлять учащимся больше самостоятельности на уроках. Результаты сказались в конце полугодия. С контрольными работами, присланными из области, учащиеся справились очень хорошо. Но все это было только начало.

А как хотелось довести дело до конца и повторить когда-нибудь слова Фомина: «Я не боюсь посылать ученика, закончившего Островную школу, в любой университет, институт, в колхоз, на завод. Они везде будут на месте».

Но до этого еще далеко. Гораздо ближе, реальнее снятие с работы.

Заседание педагогического совета по итогам проверки начали поздно. Один из инспекторов начал читать акт. Сергей смотрел на учителей. По выражению их лиц он понял, что все они на его стороне и никакими проверками не опорочить их работу, не сломить их веру в то, что они делают, не сломить их веру в свои силы. Это радовало и окрыляло его.

В стороне от всех, сгорбившись, сидела пришедшая на заседание Ивлянская. Во всех ее движениях была заметна какая-то растерянность и бессилие. Она что-то записывала себе в блокнот.

Акт читали больше двух часов. И чем дальше его читали, тем больше светлели лица учителей и тем больше горбилась Ивлянская.

«Комиссия признает, — заканчивал чтение уже утомившийся инспектор, — что учительский коллектив работает творчески и стоит на правильном пути… Работу признать удовлетворительной…»

Сергей слушал и думал: «Как здорово повернулось все». Значит, он не только на верном пути, но еще завоевал и поддержку. Значит, не может быть и речи о снятии его с работы…

Было очень поздно, когда слово взял Сергей. Но в это время в его кабинете зазвонил телефон. Кто-то настойчиво вызывал школу. Извинившись, Сергей пошел к телефону.

— Я слушаю, — сказал он в трубку.

— Заякин? Полуночничаете? Не ложились еще спать? — Нет еще. У нас идет педсовет, — сказал Сергей, стараясь вспомнить, кому принадлежит этот знакомый голос. — Простите, с кем я говорю?

— Да Масленников. Секретарь райкома. Вижу отсюда свет в школе и решил порадовать вас. Слушай: наши войска взяли Выборг. Мир заключен. Понимаешь? Мир! Конец войне! Слышишь?

— Слышу! Хорошо слышу! Спасибо за добрую весть. Пойду сообщать остальным!

Сергей положил трубку и, входя в учительскую, где шло заседание, еще с порога радостно крикнул:

— Война кончилась, товарищи!

Педсовет закончился стихийно. Когда все стали уже расходиться, снова раздался звонок. К телефону пошла Анастасия Максимовна и, тотчас же выйдя из кабинета, с таинственным видом попросила выслушать ее.

— Позвольте и мне сообщить приятную новость. У нашего директора родился сын. Поздравляю, Сергей Петрович.

— Сын, — радостно прошептал Сергей.

* * *

Закончив дела с комиссией, Сергей отправился в больницу. В портфеле его лежали подарки для жены. По пути он купил еще ее любимых конфет. В родильное отделение его не пустили, несмотря на все его мольбы и клятвы задержаться только на одну минуту.

Выйдя из больницы, он долго стоял на крыльце. Под окнами в глубоком снегу виднелась тропа. Кому-то, быть может, удавалось увидеть своего ребенка. Знать бы, в какое окно заглянуть…

— Вы еще не ушли? — выглянув из дверей, спросила акушерка, которую все звали тетей Лушей. Она насмешливо смотрела на Сергея. — Ладно уж… Идите к крайнему окну и ждите. Я скажу вашей жене. Если сын проснулся— его принесем. Скоро его кормить. Эх вы, отцы!..

Сергей спрыгнул с верхней ступеньки крыльца и побежал к крайнему окну.

Аня появилась неожиданно. Сергей увидел побледневшее лицо, ввалившиеся глаза, но как она была счастлива! Она смеялась, что-то говорила, но через двойные рамы слова не доходили до него. Оглянувшись кругом и убедившись, что никого близко нет, он движением губ сказал ей:

— Мама!

Аня пожала плечами.

— Ма-ма! — повторил он.

Вдруг она зарделась и застенчиво улыбнулась.

— Папа! — ответила она движением губ. — Наш малыш, — она показала руками, как будто держит перед собой ребенка, а потам приложила руку к уху и закачалась.

— Спит?

— Ага.

Но сын не спал. Тетя Луша принесла его, завернутого в белое одеяльце. Аня проворно забрала его и чуть приоткрыла головку.

Сергей увидел маленькое личико, жидкие волосы, и что-то дрогнуло у него в груди. Ухватившись обеими руками за раму окна, он прильнул к стеклу.

Малыш зашевелился. Лицо его сморщилось, и он вдруг чихнул. Потом заплакал.

— Будет! Будет! — руками замахала тетя Луша на Сергея и увела Аню с ребенком от окна.

Пришлось идти домой. Все радовало в этот день. Выйдя на главную улицу, он тихонько запел:

Сыночек, сыночек, о чем поешь?

Таких, как мой сыночек, ты нигде не найдешь!

Сын! Сынок! И ты когда-то скажешь первое, дорогое каждому человеку слово «мама». Настанет день, когда ты произнесешь что-то разумное. Пройдут года, и папа с мамой соберут тебя в школу. Будет и это! Будет!

Для тебя и таких, как ты, построены тысячи детских садов, школ, больниц и пионерских лагерей. Для тебя работают учителя, воспитатели, врачи. Счастлив ты, сынок, что родился в стране, где человек — прежде всего, где все — для человека. Твой народ, твоя семья, твое государство— твоя защита.

— Что вышагиваешь, словно именинник? — спросил неожиданно догнавший Сергея Масленников.

— Как же не радоваться? Окончилась война — раз, мою работу признали удовлетворительной — два. Значит, не даром живем на свете! Есть у меня и еще одно радостное событие…

— Ну об этом бы надо пораньше сказать, — перебил его Масленников. — Слышал, слышал, Сергей Петрович. От всей души поздравляю! — Он крепко пожал Сергею руку. — Вот и ты стал отцом. Это хорошо… Прочитал я и акт инспекторской проверки.

— И как находите?

— Верно. Не всякая школа заслуживает такую оценку.

— Спасибо, Федор Трофимович.

— Рад я за тебя и школу. А вон взгляни-ка туда и увидишь, что не всем сегодня радостно.

Из переулка выехало двое саней, нагруженных домашними вещами. За первыми санями, одетый в полушубок, шел Карпов, подгоняя кнутом пегую корову. Бедное животное, не понимая, что происходит, упиралось и, выпучив глаза, тревожно озиралось по сторонам. На других санях отчаянно визжала большая свинья, завернутая в половики.

Увидев Масленникова и Сергея, Карпов со злостью ударил корову. От страха она кинулась в сторону, но, повиснув на веревке, которой была привязана к саням, упала на колени. Карпов снова замахнулся на корову и крикнул:

— Хось!

Сергей навсегда запомнил глаза бывшего председателя райисполкома: злые, ненавидящие. Карпов сделал вид, что не замечает ни секретаря райкома, ни директора школы, но Сергей прекрасно видел, что он следит за каждым их движением.

— Куда он теперь?

— В город. Вернулся на свою прежнюю работу-в торговую сеть. А что? Жаль?

— Досадно за него, — сказал Сергей и, не получив ответа от секретаря, продолжал: — Сразу, как приехал сюда, я услыхал о его неприглядных делах, только не хотелось верить. Потом сам столкнулся с ним. Как подло он оклеветал меня! Но и после этого не хотелось ввязываться с ним в драку, хотя он и продолжал подстраивать все новые и новые каверзы. А ведь как будто большой работник.

— Эх, Сергей Петрович! Как в вас много еще ненужной мягкости! Да, он считался большим работником, но душа-то у него мелконькая, спекулянтская. Его выбросило вверх, когда все в нашей стране кипело и строилось. А сам-то он не затратил на это особого труда, да и заслуг у него никаких нет. Просто попался кому-то на глаза. Сначала выдвинули на одну работу, потом на другую и ни разу по-настоящему не проверили. А понравиться и выбрать момент он умеет. Краснобай… Ну, мне сюда, — сказал Масленников, показывая на райком. — Заходите, когда будете посвободнее.

— Зайду, обязательно зайду! Спасибо!

Позабыв о Карпове, Сергей шел по улице, и мысли его повернулись к Ане, к сыну, к Коле Снопову. Интересно, где он сейчас? Сергей верил, что Николай жив.

Хорошо бы встретиться с ним и поговорить по душам. Как родного брата, обнял бы его.

Глава четырнадцатая

В палате было четверо: старший лейтенант, раненный в грудь, политрук с ампутированной ногой, старшина с раздробленной ключицей и Николай.

Старший лейтенант уже поправлялся. Вот уже почти неделя, как при ходьбе он перестал хвататься за грудь. Старшина ждал выписки из госпиталя-со дня на день.

Николай поправлялся медленно. Состояние полузабытья-полубреда уже прошло, но долго еще он не мог избавиться от полного безразличия ко всему, долго еще ничто его не интересовало, ничто не трогало.

Но однажды в середине апреля в открытую форточку ворвалось бойкое чириканье воробьев под окнами госпиталя. Весна! Николай почувствовал ее всем своим существом, и с этого момента в нем проснулся интерес к жизни. Он уже замечал голубое небо, кусок которого виден был с его койки, и солнечный свет, заливавший палату.

Только одна мысль все время мучила его, мысль о Нине. Она или не она была в вагоне? Но чем дальше, тем больше убеждал он себя в том, что все, что показалось тогда, было плодом его больного воображения, что Нины там не могло быть.

Перед первомайским праздником выдалась особенно хорошая, по-весеннему солнечная погода.

Было послеобеденное время. Товарищи Николая ушли на прогулку. А он долго пытался уснуть, но никак не мог.

Сильно ныл бок. Надо бы повернуться, но как это сделаешь, если даже пошевелиться невозможно. И все же надо попробовать.

«Ну, будет больно… — думал он. — Можно ведь перетерпеть. Не барский же сынок…»

Он осторожно перенес левую ногу на край койки и медленно наклонил корпус.

Все как будто шло хорошо. Оставалось только повернуть голову и занять более удобное положение, но беспомощное плечо сползло вдруг вниз, и в тот же миг острая боль пронзила шею, почти остановила дыхание. Из груди вырвался протяжный стон.

Стуча костылями, в палате появился политрук.

— Что это? Слезы? — спросил он.

— Руку… Руку поднимите, — сквозь стиснутые зубы с трудом выговорил Николай.

Политрук подпрыгнул на одной ноге и, выронив костыли и книги, очутился на койке Николая.

— Какой же ты упрямый, черт! — проговорил он сердито и в то же время с сочувствием вглядываясь в искаженное от боли лицо Николая. — Экое самолюбие у тебя, старший сержант… Неужели не мог нас позвать? Ведь нельзя же еще тебе самому. Понимаешь ты это?

Николай постепенно успокаивался. Дыхание его стало нормальным.

— А ведь я к тебе шел, старшой. Тут, видишь ли, такое дело. Положение мое, сам знаешь, скверное. Ноги нет. В армию не годен. А влачить жалкое существование инвалида не хочется. Думаю я поступить в институт. Вот только плохо у меня с немецким. Так я хотел…

— Сколько смогу, пожалуйста, — прервал его Николай. — Мне бы тоже можно сейчас заняться английским. В институте начал факультативно, а теперь вот уж почти год не брался. Книг и словарей бы…

— Так господи ж! Только за этим дело? Да я сегодня в библиотеке видел Диккенса на английском. И словари есть. Принесу, — загорелся политрук.

Старший лейтенант и старшина отнеслись иронически к занятиям иностранными языками. Ну как же: детская забава от безделья! Но это не остановило Николая и политрука. Они упорно работали, всячески отшучиваясь от посмеивавшихся над ними старшего лейтенанта и старшины.

Однажды политрук пытался перевести стихотворение Гейне, но несколько слов никак ему не давались, и он нервничал.

— Не получается? — спросил Николай.

— Подожди, подожди! — остановил его политрук. — Без подсказки обойдемся.

Но закончить перевод ему не удалось. В палату вошли несколько врачей. Они остановились у койки старшего лейтенанта. Впереди был невысокий худощавый человек. Руки его были засунуты глубоко в карманы халата. Так мог держаться и так ходил только один человек….

— Доктор Сокольский! — чуть не крикнул Николай. Сокольский резко повернулся к койке Николая.

— Снопов? Ты зачем здесь? — спросил он нарочито грубоватым тоном, встретившись с Николаем взглядом. — Что я тебе наказывал, когда выписывал из госпиталя в Ундурхане? Не помнишь? И опять книги? — Товарищ военврач…

— Ну, ну, ну, ладно! Сокольский присел на койку Николая и взял историю болезни. Несколько минут он внимательно вглядывался в нее, перебрасываясь незначительными фразами с начальником госпиталя. Лечащий врач пытался что-то сказать по-латыни, но Сокольский, усмехнувшись, остановил его.

— Латынь он лучше нас знает, коллега…

— Плохо мое дело, доктор? — спросил Николай, решившись.

— Нет. Ничего… Но с полгода проваляешься в госпитале. Руки уже начинают двигаться? Ну и прекрасно, Осколок-то угодил в хитрое место. Незначительная рана, а, смотри, сколько неприятностей.

Сокольский задержался у постели Николая дольше, чем полагалось бы инспектирующему начальству. И такое доброе чувство оставил после себя военврач первого ранга, что его вспоминали и через неделю.

За два дня до праздника под вечер политрук, вернувшись в палату из библиотеки, с завистью бросил Николаю:

— Везет же тебе, старшой. Под счастливой звездой ты родился.

— А что такое?

— Не скажу. Сюрприз. А ты, оказывается, в батарее взводом управления заворачивал. Правой рукой командира батареи был?

— Ну это же временно. Во время боев. Звание у меня для этого не соответствует.

— Если уж на войне доверили жизнь и судьбу людей… Дело не в «кубиках». Знал я таких, что звание соответствует, да сами не соответствуют.

— Но кто же все-таки из части заехал? Капитан? Лейтенант? Могли ведь по пути… — Николай пытался заставить политрука сказать что-нибудь о приезжем, но политрук, посмеиваясь, полез под одеяло.

Прошло несколько томительных минут. Наконец в коридоре послышался четкий стук тяжелых армейских сапог с металлическими набойками на каблуках. В палату приезжий вошел на носках.

Николай не видел вошедшего, но, прикованный к постели, он научился по звукам определять, что происходит вокруг, и сейчас почти безошибочно мог сказать, что идет человек, смущенный необычной обстановкой, и старается ставить ноги как можно мягче.

— Андрюша! Куклин! — воскликнул Николай, когда Андрей подошел к нему, и, позабыв о ране, чуть не рванулся с постели. Может быть, он даже не успел сделать ни единого движения, но боль кинжалом врезалась в рану. По лицу его пробежала судорога, и это не ускользнуло от Андрея.

— Коля! Дружище! Молодец! — оптимистически заметил Андрей. — Будешь жив и здоров, если уж заговорил. И долго ты намерен тут прохлаждаться? Носи ему всякие посылки…

За обычным своим грубоватым тоном Андрей старался скрыть свое подавленное состояние, не показать, как угнетающе действует на него беспомощность друга. Он присел на табуретку и, поставив на колени, раскрыл принесенный с собой чемодан.

— Тут тебе ребята кое-что прислали… Это от взвода управления, это от огневиков… От лейтенанта Лаченко, капитана Гусева…

— Слушай, Андрюша, скажи-ка лучше, как там…

— Стой, это еще не все. Вот смотри-ка, — Андрей поднял перед собой бутылку кагора, — это знаешь от кого?

— Откуда мне знать?

— От командира полка с комиссаром. Но, — погрозил Андрей пальцем, — без разрешения врачей я тебе не дам. Так и сказал полковник. А тут ерунда осталась… Со склада.

Николай был тронут таким вниманием со стороны командиров, товарищей, но ему не терпелось расспросить Андрея.

— Андрюша, как там… в полку? Ты прямо оттуда?

— Там? Все в порядке. А я прямо с гауптвахты. — Что-о? Ты сдурел, Андрюша? За что?

— За общество пострадал, — небрежно ответил Андрей.

Андрей не врал. Он действительно прямо с гауптвахты выехал в командировку.

Еще осенью прошлого года кому-то из интендантского управления пришла в голову гениальная идея усовершенствовать форму одежды красноармейца: укоротить шинели так, чтобы полы были на сорок сантиметров от земли.

Такое нововведение никому в армии не пришлось по душе. Оно уродовало фигуру человека. Иному малорослому бойцу приходилось носить шинель чуть ли не выше колен, а тут еще ботинки с обмотками.

Люди в армии ходили в нормальных шинелях, в каких испокон веков ходила русская армия, а батарейцы, придерживаясь старых артиллерийских традиций, щеголяли в длинных до пят.

Начальник снабжения полка Проскуряков, видимо получивший нагоняй сверху за невыполнение указаний, решил одним ударом покончить с крамолой.

Пользуясь тем, что наступила пора сдавать полушубки, выданные еще во время войны, он приказал в первую очередь переодеть батарейцев и решил сам осмотреть всех бойцов после получения новых шинелей. Дежурному по батарее было приказано привести подразделение к штабу полка прямо со склада.

Как на грех, в этот день дежурил Андрей. И как ни уговаривал он писарей на складе, шинели выдали точно по новой инструкции.

Когда Андрей вышел со склада, Мухаметдинов уже выстроил бойцов, напоминавших своим видом ощипанных петухов.

— А ну, короткополые! — крикнул Андрей в сердцах. — Топай за мной!

Подав такую необычную команду, он зашагал к штабу, тая в душе горькую обиду и злость. Однако на полдороге его хмурое лицо словно озарилось ярким светом, и он, засмеявшись, подал команду:

— Сто-ой! Снять всем шинели!

Строй смещался. Люди не поняли команды.

— Оглохли, что ли? Снять шинели! — повторил Андрей и, подозвав с левого фланга самого маленького красноармейца Василенко, подал свою шинель. — На, носи на здоровье. Твою дай мне!

Капитан Гусев в это время был в кабинете командира полка. За окном, с треском отбивая шаг, проходило какое-то подразделение. Гусев, продолжая докладывать план занятий в подразделениях, мельком взглянул в окно и внезапно замолк.

Мимо штаба проходила батарея семидесятишестимиллиметровых орудий. Лица бойцов были сосредоточенны, они отбивали шаг, как на параде, но вид!.. Вид! Полы шинелей передних едва прикрывали карманы брюк и при каждом шаге вздрагивали как бабьи юбки. Впереди залихватски топал Андрей.

Плечи комиссара тряслись от беззвучного хохота.

— Вот чертенок! Вот чертенок, что вытворяет! — с угрозой проговорил полковник. — Устроил маскарад! Посмотрите, мол, какие мы красавцы. Переодел ведь по дороге. Шинели малорослых передал высоким.

— Я расследую и доложу, — сказал капитан, приняв гнев полковника на себя.

— Что тут расследовать? Выдумщик-то вон он, выкидывает впереди свои длинные ходули, — показал комиссар на Андрея. — Кроме него, никому такое не выдумать.

— Смотрите, смотрите, что делает, — продолжал полковник, но уже без всякого гнева.

— Батарея, смирно! — лихо рявкнул Андрей, увидев сбегающего с крыльца Проскурякова. — Равнение на…

— Назад! Кого вы ко мне привели? Кого? — заорал Проскуряков, косясь на окна кабинета командира полка. — На склад! Переодеть всех! Правое плечо вперед!

Андрей и тут схитрил. Чтобы не показать Проскурякову левофланговых, он скомандовал:

— Батарея, кру-угом… марш! Бегом! — А ведь своего добьется, — заметил комиссар.

— Сегодня же посадить, на десять суток…

А Андрей Куклин, не подозревавший, чем закончится для него эта рискованная затея, переодел на складе всех бойцов в такие шинели, что позавидовал бы самый ярый поклонник артиллерийских традиций.

Зато во время вечерней поверки Андрея вывели из строя и заставили снять ремень. Через несколько минут он уже шагал с опущенной головой перед дулом незаряженной винтовки Мухаметдинова.

Скучно было Андрею на гауптвахте. Он даже приуныл: как тут проживешь десять суток без товарищей?

Но скучная жизнь продолжалась недолго. Уже на следующий день еще до обеда на гауптвахту зашли командир и комиссар полка.

— Знаешь, Куклин, за что тебя посадили? — спросил командир полка.

— А как же, товарищ полковник. Знаю.

— Скажи по совести: правильно тебя посадили?

— Товарищ полковник, вы же сами знаете, что значит форма… Какие были бы мы артиллеристы в этих шинелюшках? Срамота одна…

— Но ты же обманул начхоза Проскурякова. За это что полагается в армии?

— Я же для батареи старался, товарищ полковник. Для общества.

— Ну, коли для общества — прощается. Отправляйся в батарею и спешно собирайся в командировку. К Снопову поедешь. Сумеешь разыскать его в Ленинграде?

— Сумею, товарищ полковник. Найду.

— Бегом в свое «общество», — хмуро закончил полковник, но, встретившись взглядом с комиссаром полка, закашлялся, чтобы скрыть смех.

* * *

Август сорокового года Николай встретил с горечью: прощай по меньшей мере еще на год аспирантура!

Он выписался из госпиталя, прошел гарнизонную комиссию и, признанный годным к строевой службе, явился в отдел кадров.

Из писем товарищей Николай знал, что полк переброшен в Западную Белоруссию, что он стал теперь мотострелковым и в части произошли большие перемены в командном составе. Конечно, ничего этого не полагалось писать, но солдат умеет сообщить своему собрату необходимое.

— Вы назначаетесь в двести двенадцатый артполк, — сказал ему майор, перелистывая документы.

— Это как же, товарищ майор? — не сразу понял Николай. — Почему в двести двенадцатый? Мне в свою часть надо.

— Что-о? — угрожающе сказал майор, поднимаясь со стула. — Может быть, вы еще домой захотите? К маменьке?.. Запомните раз и навсегда: в армии служат там, где приказано. Понятно?

— Я, товарищ майор, вышел из госпиталя, — с трудом сдерживая возмущение и желание наговорить грубости, сказал Николай, — и не намерен выслушивать ваши оскорбления.

— Прекратите разговоры! Приказываю сегодня же выехать в двести двенадцатый артполк!

— Тогда разрешите обратиться по инстанции.

— К командующему? — Хотя бы.

— А если не разрешу?

— Тогда я выеду по вашему приказанию в двести двенадцатый и оттуда напишу рапорт, что вы лишаете меня уставных прав. Дойду до наркома обороны, но своего добьюсь.

— Интересно, — усмехнулся майор, — на что же вы будете жаловаться? И на кого?

— На вас. На то, что вы оскорбляете бойцов, вышедших из госпиталя. Кроме того, там, я думаю, поймут, что значит для нашего брата фронтовика свой полк.

Николай едва удержался от того, чтобы добавить: там-то не канцелярские крысы сидят.

— Разрешаю обратиться по инстанции, если не боитесь получить десять суток строгого…

— Не боюсь.

Злость на майора уже прошла. Что с него возьмешь? Для него старший сержант Снопов всего-навсего единица, которую легко можно переставлять с места на место, не считаясь с человеческими желаниями, с боевой дружбой, легче, чем возиться с оформлением документов.

Майор наделал Николаю хлопот. Пришлось несколько суток ждать приема у заместителя командующего.

Ровно за пятнадцать минут до назначенного срока Николай переступил порог приемной и остановился в замешательстве. Там, ожидая очереди, сидели генерал-майор и два полковника.

— Садитесь, товарищ старший сержант, — приветливо предложил генерал, рассматривая ордена и медаль Николая. — Из госпиталя?

— Так точно, товарищ генерал.

— И что же вас привело сюда?

— Обращаюсь с рапортом о направлении в свою часть.

— Понятно. Отдел кадров сунул вас в другую. Да-а, — сказал он, повернувшись к полковнику артиллеристу, — Вот просится в свой полк, да еще из госпиталя. Это же благороднейшее дело. Значит, ему не стыдно перед товарищами, значит, он нашел там свое призвание и место, что ли… Я почти каждый день получаю письма с просьбой помочь вернуться в «свою дивизию». И приходится…

— А я таких забираю к себе правдами и неправдами. Хороший нагоняй уже заработал на этом деле, — ответил полковник. — Попробуй вот старший сержант доказать… Пытались, товарищ старший сержант?

— Пытался, товарищ полковник.

— И вам прочитали «мораль»? Вот видите. Ну что же, если у вас ничего не выйдет с переводом в свой полк, махнем-ка ко мне в дивизию.

— Благодарю, товарищ полковник, но мне надо в свою часть. Товарищи ждут.

Адъютант командующего вызвал Николая. Николай встал и, на ходу одергивая гимнастерку, последовал за ним.

— Направляйтесь в свой полк, — сказал генерал, выслушав Николая. — Правда, отсюда я вам не смогу гарантировать должность командира взвода…

— Для меня это не имеет значения, товарищ генерал. Могу служить и рядовым.

— Зачем это нужно? Кому от этого польза? У вас опыт…

Генерал что-то написал на рапорте.

В приемной Николай прочитал: «Направить по месту прежней службы».

— Ну как? Вышло? — спросил полковник артиллерист.

— Благодарю вас, товарищ полковник. Вышло.

В тот же день он выехал из Ленинграда. В вещевом мешке его был сухой паек на три дня и несколько английских и немецких книг. Он продолжал заниматься языками и строго следовал установленному для себя правилу: в любой обстановке; выучивать за день хоть несколько новых слов.

Утром на одной станции купил свежие газеты. Печатались материалы седьмой сессии Верховного Совета СССР о принятии Литвы, Латвии и Эстонии в состав СССР, о преобразовании автономной Молдавской республики в союзную республику вместе с возвращенной Бессарабией.

Вести из-за границы были тревожны. Мир переживал критический период. Рушились сильные государства, несколько столетий подряд задававшие тон всей Европе и диктовавшие свою волю другим народам, трещали привычные устои.

В апреле гитлеровские войска оккупировали Данию и Норвегию, а в мае захватили Бельгию, Нидерланды, Люксембург. Английские войска, потерпев поражение, эвакуировались из Дюнкерка с колоссальными потерями. Немецкий солдатский сапог топтал французскую землю. Французские войска были разгромлены, а в июне, к изумлению всего мира, стало известно, что Париж, город славы французского народа, город героических традиций, сдается без боя. Но даже тогда, когда гитлеровцы громили англо-французские войска, правящие круги Англии и Франции вели войну, которую недаром прозвали «странной войной». Суть ее заключалась в том, чтобы, воюя с немцами, не причинять им серьезного ущерба. И боже сохрани, чтобы нанести фашистам поражение! Гитлеровскую военную машину оберегали, чтобы натравить ее на Советский Союз.

Поезд шел по белорусской земле. Отложив газеты, Николай долго смотрел в окно. Вот на поле над небольшой полноводной рекой прицепной комбайн убирает пшеницу. Мужчины и женщины накладывают на телеги свежую солому. Возле одного из возов надсадно лает рыжая собака.

Потом начался лес. И поле с комбайном, и лес чем-то напомнили Николаю родное село, и ему страстно захотелось побыть дома, походить по полям и лесам, где он помнил каждое дерево, посидеть с удочкой на пруду, увидеть рассвет. Это не было мимолетное желание, это была солдатская тоска, охватившая и стиснувшая его до боли. И в то же время он хорошо понимал, что сейчас не время думать об этом.

Война, которая, казалось бы, бушует вдали, приближалась к нашим границам.

* * *

Еще издали Николай увидел правильные ряды выгоревших на солнце палаток, расположившихся на опушке леса над рекой. Подгоняемый нетерпением, он перекинул скатку шинели на левую руку и ускорил шаг. Но, пройдя контрольно-пропускной пункт и разыскав палатки своей батареи, он не нашел там никого, кроме двух незнакомых красноармейцев. Полк ушел на трехдневные тактические занятия.

Единственное, что узнал Николай у дневального, это то, что командует батареей теперь не Лаченко, а новый человек — лейтенант Мирошниченко.

С каждым часом становилось жарче. От жары и безделья Николая клонило ко сну, но просить у дневальных позволения поспать в палатке не хотелось.

Часов в одиннадцать за палатками остановилась машина, нагруженная хозяйственным имуществом. Из кабины выскочил первый знакомый человек.

— Старшина! Казаков! — крикнул Николай. Казаков отмахнулся от подошедшего к нему с докладом дневального и кинулся навстречу Николаю.

— Вернулся! Вот здорово! А мы боялись, что тебя направят в другую часть. Брат ты мой! — обнял он Николая. — Вот здорово! Эх, жаль, что наших нет. Вечером только будут. Я, Коля, съезжу тут в одно место и потом весь день буду с тобой. Ты отдохни пока. Дневальный! Устройте старшего сержанта в мою палатку! — И, не дав Николаю опомниться, побежал к машине.

Часа через два он разбудил Николая.

— Пойдем-ка отсюда, — сказал он, потряхивая раздувшейся полевой сумкой. — Обед я взял с собой. Дежурному по полку доложил. Сейчас, знаешь, очень строго насчет самоволки.

Когда вышли из лагеря, по выжженному солнцем голубому небу расплывались тощие облака; над полями переливалось бесцветное марево. Даль утопала в синей дымке.

На склоне горы, где тропинка пересекала автомобильную дорогу, перед ними внезапно закружилась воронка мусора и, обдав их горячей струей воздуха и пыли, понеслась к лагерю.

— Вот холера! — беззлобно выругался старшина, гоняясь за своей фуражкой. — Гроза будет!

На реке, разыскав укромное местечко, выкупались.

— Как теперь в батарее? Командир хороший?

— Мирошниченко? Как тебе сказать, Коля. Вроде бы старается, но… Иногда человек как человек, а в другой раз сам леший не поймет его. Сыплет взыскания направо и налево, и виноватым и правым. Ребята нервничают. А впрочем, ну его! Нечего сплетничать. Сам узнаешь. Давай пообедаем.

В лагерь вернулись под вечер. И едва только успели зайти в палатку, как послышался топот ног и возглас:

— Где он, этот лешак? Дайте мне его сюда немедленно!

Вихрем ворвался в палатку Андрей и тотчас накинулся на Николая и стал его тормошить, приговаривая:

— Э-э, до чего же ты бледный, Коля. Но ничего. Мы тебя отполируем здесь так, что будешь блестеть, как медный таз.

— Перестань ты трещать! Скажи лучше, где наши? Почему ты один? — спросил Николай, насильно усаживая Андрея рядом с собой. — Скоро приедут?

— Скоро. Я их обогнал. Тут меня по пути один знакомый генерал подбросил на своей машине, — ответил Андрей как можно более равнодушно и скромно.

— Тебя? Знакомый генерал? Брешешь ты, Андрюша!

— Ну что ты, Коля! — удрученно развел руками Андрей. — Ну чего тут особенного?

Андрей не врал. Вернее, почти не врал.

В течение трех дней тактических занятий Андрей находился в распоряжении «нейтральных», как называли проверяющих из штаба округа. Он таскал с собой взрывпакеты и по указанию проверяющего имитировал «обстрел».

Сегодня занятия начались задолго до восхода солнца, и Андрей исходил много километров. После обеда он попал в распоряжение весьма ворчливого и требовательного майора, поэтому запасы взрывпакетов у него подошли к концу.

В одной из долин их догнал генерал, которого Андрей видел однажды на полковых учениях.

— Взрывпакетчик! — позвал генерал, остановив машину. — Садись назад и будешь бросать пакеты по моему указанию.

Не посмотрев, сколько осталось в сумке пакетов (что и говорить, чуть-чуть растерялся!), Андрей прыгнул в машину и очутился рядом с полковником. Только теперь он обнаружил, что у него всего один пакет, но говорить об этом уже было поздно: машина мчалась вперед. Андрей махнул рукой: будь что будет…

По дороге обогнали батарею. Машина прошла быстро, но батарейцы успели разглядеть Андрея. Он с маршальской небрежностью сидел за спиной генерала.

На беду на излучине речушки показался батальон. Бойцы сходились к опушке леса, где стояла кухня, не то обедать, не то ужинать. Даже Андрею было видно, насколько безрассудно в боевых условиях такое скопление.

— Бросай пакеты! — крикнул генерал, не поворачиваясь.

Андрей швырнул последний пакет. Где-то позади послышался слабый хлопок.

— Бросай еще!

— У меня их нет больше, товарищ генерал! Генерал удивленно посмотрел на Андрея и, не успев рассердиться, крикнул:

— Убирайся отсюда!

Андрею только это и нужно было. Не дожидаясь даже, пока шофер остановит машину, он спрыгнул на землю и, смешавшись с разбегающимися бойцами, убрался подальше от генеральской машины.

Это и называл Андрей «знакомый генерал подбросил на своей машине».

— Ох, Андрюша! Не миновать тебе строгача суток на десять. Будет тогда тебе «знакомый генерал».

— А разве не знакомый? Я же видел его как-то. Он проехал на машине метрах в сорока от нас. Я пушку помогал тащить…

— Товарищ старшина, — доложил дневальный снаружи. — Наши едут.

Казаков, Снопов и Куклин вышли из палатки.

Вдали на горе показались вереницы машин. Поблескивая ветровыми стеклами в лучах заходящего солнца, они подъезжали к воротам лагеря.

Глава пятнадцатая

В вагоне было душно. Ребенок капризничал. Аня, сама измученная поездкой, нагрубила мужу и вышла в тамбур.

За окнами пробегали поля спеющей пшеницы, перелески, леса. Те же леса, те же хвойные деревья, осины, березы, такие же хлеба, как на Урале. Разве только равнины побольше.

Ничто не радовало Аню. Не думала она, что через год после окончания института ей придется с семьей тащиться в Белоруссию.

В конце июля Сергея внезапно вызвали в облоно. Встревоженная этим, Аня не захотела остаться одна с сыном в квартире при опустевшей школе и настояла на том, чтобы Сергей взял их с собой.

Пока он ходил в облоно, Аня продолжала мучительно и раздраженно думать о том, зачем Сергея вызвали во время отпуска. Неужели продолжаются гонения со стороны Ивлянской и опять эта дрянь что-то задумала?

Она одела сына и вышла из гостиницы. Навстречу шел Сергей. Уже по тому, как он широко размахивал руками и глубоко надвинул на лоб серую кепку, Аня поняла, что муж серьезно озабочен. — Ну, я свободен, — сказал он, взяв на руки сына. — Пойдем погуляем. Раз уж приехали, погостим здесь денька три.

— Зачем вызывали?

— Предлагают ехать в Западную Белоруссию. Там в освобожденных районах открываются новые школы. Меня рекомендуют директором…

— И ты… ты согласился? — спросила Аня, истолковав это предложение по-своему: от Сергея хотят избавиться. Не удалось опорочить, снять с работы, так теперь выживают из Островного под благовидным предлогом.

— Я пока с ума не сошел.

— А как они приняли отказ?

— Да что они могут сказать? Ты сама пойми… Какой мне толк оставлять нашу школу и браться за другую? Надо сначала хоть немного научиться работать. А с моим годовым опытом взяться за организацию школы на голом месте… Не знаю, по-моему, надо быть полоумным, чтобы согласиться на это. Я так и сказал.

— А почему именно тебе предлагают?

— Почему только мне? Из области направляют шесть директоров и десятка два учителей.

До вечера они больше не разговаривали об этом, но Аня прекрасно видела: разговор в облоно не закончился, и Сергей все время думает об этом. Значит, вызовут еще раз.

Так оно и случилось. На следующий день в гостиницу принесли записку: Сергея Петровича Заякина вместе с женой приглашали на беседу в обком партии ко второму секретарю.

В обкоме, поднимаясь на второй этаж, Аня шепнула мужу:

— Только не соглашайся…

— Конечно. Ни в коем случае.

В обкоме, однако, их не уговаривали, ни на чем не настаивали, ничем не угрожали, а только напоминали о трудностях, о том, что в Белоруссии нужны знающие и опытные люди.

— Но какой же опыт у Сергея… Петровича. Без году неделю проработал в школе, — несмело вставила Аня:

Секретарь обкома и заведующий облоно засмеялись.

— Ох, женщины! Никогда они не видят работу мужей. Вечно им кажется, что их мужья — самые ничтожные существа на свете, — заметил секретарь. — Вот и моя такая же. А ведь Сергей Петрович за год не только привел школу в порядок, но и вытянул ее в передовые. Себе крови немало испортил, но дело сделал.

Может быть, если бы в обкоме настаивали, Сергею и Ане удалось бы отказаться, но тут Аня неожиданно для себя самой первая сказала:

— Что же, придется, наверно, ехать, Сережа…

— Придется…

Со щемящей душу тревогой ехала Аня на новое место работы. Беда была в том, что она не верила в мужа, не верила в его способность руководить школой. И в Этом своем неверии она даже его положительные качества, которых не могла не видеть, считала слабостями. Это вызывало постоянное раздражение, которое выливалось в ссоры с ним.

Но Сергею и Ане не суждено было попасть в Западную Белоруссию. В Минске, где у них должна была быть пересадка, Сергей решил сходить в наркомпрос. Хотелось разузнать, в каких условиях придется работать.

— Вы едете в Дрогичинский район? — спросили его в отделе кадров. — Должны вас огорчить. Дело в том, что туда уже с весны назначен директор. Там идет строительство и ждать вас не могли.

— В таком случае, я могу выехать обратно на Урал?

— Не-ет. Отсюда мы вас не отпустим. Кадры нам нужны. Вопрос о вашем назначении будет решать сам нарком. Но он приедет только через три дня. Остановитесь пока в гостинице, подождите. А скажите, согласились бы вы работать рядовым учителем?

— С удовольствием.

— Ну тогда с вами решить просто.

Ждать наркома пришлось не три дня, а восемь. Сергея и Аню назначили учителями в восточной части Белоруссии.

— А знаешь, Аня, это хорошо, что просто, учителем, — восторженно говорил Сергей. — Не будет беготни по административным делам. Можно будет по-настоящему заниматься внеклассной работой. Я ведь о ней имею смутное представление, а сам требовал от учителей.

Аня помолчала. «Сергей рад своему падению, — думала она. — Что ж, ограниченный человек и этим доволен».

В Климковичи приехали только к вечеру второго сентября. Около двухэтажного каменного здания школы их встретил директор, человек лет пятидесяти с открытым лицом типичного белоруса.

— Барановский, Антон Антонович, — представился он. — Запоздали вы что-то.

Аня приняла это замечание как выговор, а Сергей простодушно ответил:

— Задержались по дороге.

Сергей вышел на работу на следующий день, а Ане пришлось остаться дома, чтобы подыскать няню.

Третьего урока у Сергея не было, и он остался в учительской, решив почитать свежие газеты.

У окна в конце большого стола проверяла тетради заведующая учебной частью Ядвига Станиславовна Трельская, женщина лет тридцати.

— Вот задала в десятом классе первое сочинение. Ужас как плохо написали, — сказала она Сергею, чтобы завязать разговор с новым человеком.

— После каникул это вполне закономерно.

— Это-то верно, но мне кажется, что дети с каждым годом стали учиться хуже.

— Ну что вы! Старые учителя считают, что наша средняя школа обогнала гимназию по русскому языку, математике, физике, химии.

— Да, пожалуй, вы правы, — согласилась Трельская. — Я весной просматривала экзаменационные работы. Там были такие задачи, что в наше время мы их и не нюхали. И ведь почти все справились…

Разговаривая с Трельской, Сергей изредка посматривал на учителя биологии Кравцова, который сидел на другом конце стола. Он не сказал ни одного слова, но на худощавом болезненном лице его застыла нескрываемая ирония.

Трельскую позвали в библиотеку. Когда она вышла из учительской, Кравцов пересел поближе к Сергею.

— Как вам нравится на новом месте?

— Я еще не успел осмотреться. Кроме школы и квартиры, нигде не бывал.

— Здесь вам понравится. Я бывал во многих местах, но лучше нигде не встречал. Особенно хорошо здесь летом. Вы на Урале работали директором?

«Знает же, что был директором, а спрашивает», — с неприязнью отметил про себя Сергей.

— У вас законченное высшее образование? А наш директор, — таинственным шепотом сообщил Кравцов, оглядываясь на дверь, — даже педтехникум не закончил.

— А давно он работает директором? — Лет Семнадцать. Я еще учился…

— С таким стажем можно работать.

— Научились отчеты писать. Бумага терпит, а райо-но читает.

Сергей недоумевал. Зачем Кравцов все это рассказывает? Хочет прощупать настроения? — Чтобы переменить разговор, он спросил:

— Давно работает завуч?

— Эта старая дева? Около десятка лет. Хорошо сработались. Рука руку моет:

Сергею было противно слушать все это. К счастью, в учительскую зашел долговязый человек в узком сером костюме.

— Ого! — воскликнул он, увидев Сергея. — Нашего полку прибыло. Будем знакомы. Преподаватель физики Захаров; Иван Семенович. Слышал, что с Урала. Вот у вас, наверное, охота! Бывал я там в гражданскую войну. Хотя, вы ведь директором работали, так что, наверно, и дня свободного не было. Вот наш Антон Антонович, на что был заядлый лесовик, а теперь в год едва ли раз выберется с ружьем.

Что-то было простое и добродушное в этом человеке, и Сергей с удовольствием пожал ему руку.

* * *

На работе незаметно проходили дни и недели, В октябре в Климковичах было отчетно-выборное комсомольское собрание: прежний секретарь уходил в армию.

Аня и Сергей немного запоздали из-за уроков. Когда они вошли в библиотеку, где проходило собрание, выступал инструктор райкома Гришин. Его они знали: каждый, раз, когда он приезжал в Климковичи, он ночевал

У них.

Слушая доклад, Сергей украдкой разглядывал невысокого человека лет тридцати пяти, который сидел в стороне у стеллажей с книгами.

— Кто это? — спросил Сергей соседа по скамейке. — Первый секретарь райкома партии Ванин. Ванин чем-то был похож на Барановского. Такое же открытое светлое лицо, спокойные, ясные глаза. Такие же густые темно-русые волосы, зачесанные набок. Полной неожиданностью для Ани и Сергея было, когда при обсуждении кандидатуры будущего секретаря назвали фамилию Заякина.

— Да что вы, товарищи! — взмолился Сергей. — Нельзя же подходить к этому делу так несерьезно. Какой из меня секретарь? Я же только-только приехал, да и людей здесь не знаю.

— А разве люди рождаются с качествами секретарей? — бросил Ванин, не отрываясь от книги, которую он не то читал, не то просто разглядывал. — Знаю, что не рождаются, но…

— Расскажите биографию!

— Какую общественную работу раньше выполняли?

— Нет ли репрессированных родственников? Досадны и надоедливы были эти вопросы.

— Товарищи, не справиться мне…

— А вы работайте всей организацией, — посоветовал Ванин, — наверняка справитесь.

Сергея выбрали единогласно.

Принимая дела от прежнего секретаря, Сергей задержался в библиотеке.

— Вот вы и попали в самую гущу, товарищ Заякин, — сказал ему Ванин. — Вам придется взять на себя еще одну нагрузку. Райком утвердил вас пропагандистом. Будете заниматься изучением истории партии с сельским активом. Знаний у вас хватит.

Возвращаясь домой, Сергей встретил у крыльца школы Барановского. — Ну, секретарь, желаю успеха в работе.

— Боюсь я, Антон Антонович. Не по мне эта работа.

— Ничего. Народ вы молодой…

Поговорить как следует не удалось. Со второго этажа школы с шумом сбежали учащиеся старших классов и окружили Барановского.

— Тон Тонч, мы до вас! Разрешите литературный вечер до двенадцати.

— Завтра же выходной, Тон Тонч. — Хотя бы до одиннадцати, Тон Тонч.

— Тон Тонч! Тон Тонч! — передразнил их Барановский, прищурив смеющиеся глаза. — Нельзя! Понятно?

А ну, брысь отсюда! — крикнул он, топнув ногой, и, обняв несколько человек, толкнул к лестнице.

Учащиеся с шумом кинулись вверх.

Сергей позавидовал Барановскому. Какому-нибудь постороннему человеку такое обращение с учащимися показалось бы слишком свободным, запанибратским. Педантичного инспектора оно привело бы в ужас. А ведь сколько теплоты и сердечности заключалось в его обращении с ребятами. Дети чувствовали это и платили ему тем же.

Сделай то же самое Сергей или кто-нибудь другой, ничего, пожалуй, кроме досадного и неприятного конфуза, не получилось бы.

Сколько лет понадобится Сергею, чтобы завоевать такое отношение к себе со стороны учащихся? Не каждому ведь дано заслужить их любовь.

* * *

— Трудолюбивый ты человек, как я погляжу, — говорил Сергею старик, сосед по дому, сидевший на опрокинутом ведре. — И, видно, надолго решил осесть в наших краях, если вздумал сад заложить.

Сергей, пользуясь осенними погожими днями, каждую свободную минуту отдавал работе на участке при квартире — закладывал сад. Сегодня было воскресенье, и он работал с утра.

Воткнув в землю лопату и вытирая пот, Сергей ответил:

— Не знаю, как придется. Во всяком случае, не пропадет. Другой попользуется…

Сосед дал несколько полезных советов и, покурив, ушел на свой участок. Сергей рассадил яблони и начал копать ямы под крыжовник. В это время его окликнули из-за забора:

— Здоров, пан профессор! Не ожидал меня встретить здесь?

Сергей чуть не онемел от удивления. Перед ним на тропинке, опираясь на оградку, стоял бывший председатель райисполкома в Островном Карпов.

— Какой я профессор, да еще пан? — ответил Сергей, не зная, как отнестись к этой встрече.

— А это вашего брата, людей с высшим образованием, так называют на территории бывшей панской Польши. — Не ожидая приглашения, Карпов открыл калитку и вошел в садик.

Одет он был в светлый плащ и голубой костюм. Фетровая шляпа сдвинута на затылок. Он заметно изменился после Островного: лицо потеряло прежнюю водянистую одутловатость и выглядело здоровее, но под глазами остались красноватые мешки, признак неуемного пьянства.

— Не думал я, что придется встретиться, — холодно сказал Сергей.

— Гора с горой не сходится, а мы люди… Я ведь здесь с апреля. Торгашом заделался. Кому-то и этим надо заниматься. Недавно узнал, что Заякины в районе. Сначала не поверил. Позвонил в районе Точно. Сегодня представился случай заехать. Пригласи, что ли, в гости.

— Пойдемте…

В комнате Карпов, не раздеваясь, прошел к столу.

— Не скучно здесь после Островного? — спросил он.

— На нашей работе не приходится скучать.

— Да, дел на свете хватает. Вот что… Дай-ка сюда стаканы. И если найдется — закусить. Отметим встречу. А Анна Григорьевна где?

Карпов вытащил из карманов две поллитровки водки и поставил их на стол.

— Зачем это? — возразил Сергей. — В своем доме я бы должен угощать.

— Это успеется. И хватит вам дуться на меня, Сергей Петрович, — уже несколько другим тоном заговорил Карпов. — Знаю я, о чем вы сейчас думаете. Конечно, много наприятностей мы доставили друг другу. Ну, да ведь служба была такая. Должность! А вот и Анна Григорьевна, — сказал он, увидев ее, вышедшую из спальни. — Здравствуйте. Извините, что я врываюсь к вам со своей водкой.

Аня, не сказав ни слова, вышла из комнаты и, тотчас вернувшись, так же молча поставила на стол две рюмки и пирожки, приготовленные к обеду. — А вы, Анна Григорьевна?

— Мне нельзя. Ребенок…

— Ну, коли так… А вы похорошели, Анна Григорьевна.

Проводив Аню масляным взглядом, Карлов отодвинул в сторону рюмки и налил водку в стаканы.

— А здорово вы меня разделали там в Островном, — заговорил он после первого стакана. — Как бог черепаху! Вылетел из партии, точно пес шелудивый. Это все, конечно, Масленников старался. Можно было бы обжаловать в ЦК, да подумал: зачем? Раз выставили за дверь, незачем переться обратно. Да и Масленникова не хотелось топить. Не в моих это правилах. Пошли бы расследования, проверки… Не миновать бы и ему исключения. Вы, конечно, представления не имеете, в чем тут дело. В районе-то было плохо с сельским хозяйством. Вот и сделали Карпова козлом отпущения. Ну, а мне не кисло и беспартийным. Остаюсь торговым смертным, с меня и довольно. Водку пью, гуляю и на бюро не каюсь. Вольный казак.

— У вас семья здесь? — спросил Сергей, чтобы сказать хоть что-нибудь.

— Нет у меня семьи. Да и зачем она здесь? Ехать сюда со своей женой — что в Тулу со своим самоваром. Шучу, шучу, — засмеялся он, перехватив взгляд Сергея, и, изменив тон, пояснил: — Нет у меня семьи. Когда был там, — Карпов показал глазами на потолок, — нужен был жене. Как же, лестно — жена ответственного работника. А сейчас со мной хлопотно и опасно.

Карпов пил много. Глаза его налились кровью, и сам он становился все развязнее.

— Ты, Заякин, человек с понятием. Жаль, что в Островном мы не сработались. Знаю, о чем сейчас думаешь: «За каким чертом Карпов этот сюда приперся? Не за тем же, чтобы вылакать водку». Правильно. Не за этим. Хочу вас просить обоих не очень распространяться насчет меня. Не люблю каяться на собраниях в прежних грехах. Не был я в партии — и баста. Кому какое дело до моего прошлого? Характеристики у меня неплохие. Дали. Мир не без добрых людей.

Ожидая ответа, Карпов в упор смотрел на Сергея. — Кто меня может спросить?

Карпов понял это как согласие молчать.

— Правильно. Какая корысть тебе топить людей. — Собираясь уходить, Карпов заговорил по-дружески:

— Приедешь на станцию — заходи ко мне без всякого. Спроси там любого. Карпова все собаки знают. А жена у тебя, Петрович, красавица. И по кухне, видать, мастерица.

Проводив незваного гостя, Сергей пошел отмывать руки.

* * *

Аня торопилась уйти из дому до возвращения мужа. Хотя она и была уверена, что держит его в руках, но в душе все же побаивалась. Его нельзя сердить. Он тогда очень уж крут становится.

В Климковичах Аня не засиживалась дома. Удел домохозяйки не прельщал ее. Пусть другие себя запирают в четырех стенах. А она не для этого закончила институт.

У нее появились новые подруги. Особенно ей нравилась Марина Игнатьевна, жена учителя биологии Кравцова.

Рискуя потерять калоши в непролазной грязи, она пересекла улицу и, свернув к реке, вышла в переулок. Ей еще не приходилось бывать у Кравцовых, но она знала, что живут они в доме с мезонином у моста.

Калитка во двор закрыта. Аня нащупала скобу и переступила через подворотню, но не успела отпустить руку и шагнуть вперед, как что-то темное метнулось в ее сторону. Она вскрикнула и кинулась назад. Калитка вовремя захлопнулась. Во дворе злобно залаяла собака, словно досадуя на то, что упустила добычу.

— Полкан! Полкан! Молчать! — раздался голос Кравцова. — Анна Григорьевна, вы? Заходите. Извините, что мы забыли вас предупредить о собаке.

Аня с опаской снова открыла калитку. Во дворе уже было светло: горела электрическая лампочка. Кравцов держал за ошейник большую собаку.

— Сейчас познакомлю ее с вами, и она потом будет как теленок. Ее не трогать! Ее не трогать! Нельзя! — повторил он несколько раз. -

Собака, подойдя к Ане, понюхала воздух и завиляла хвостом, а потом, отпущенная на свободу, пошла рядом, заглядывая ей в глаза.

— Ой, какая умница!

— Другой такой не найдешь, — с гордостью согласился Кравцов. — Теперь вы к нам можете заходить днем и ночью — она вас не тронет.

Большая комната Кравцовых была обставлена богатой старой мебелью, в простенках между окнами висели картины в массивных позолоченных рамах, а на полу лежал большой ковер.

— Милости просим, Анна Григорьевна, — встретила ее Марина Игнатьевна.

— Я ненадолго.

— Никуда мы вас не отпустим. Сначала попьем чайку…

— Нет, нет.

— Кто это так торопится? — спросил добродушный голос.

Из другой комнаты, раздвинув портьеры, вышел Карпов.

Опять! Что ему здесь надо?

Что-то слишком часто встречала Аня в эти дни Карпова. Казалось, он появлялся случайно, но обязательно тогда, когда рядом не было Сергея.

— А, землячка! Посмотрите, Мария Игнатьевна, какие красавицы у нас бывают на Урале.

Ане было неловко. Все это похоже было на то, что ее сватают, на что-то намекают. И, конечно, ее не отпустили: оставили ужинать.

За столом распили бутылку вина. Карпов много шутил, и Аня невольно смеялась, смеялась от души. Не думала она, что бывший островновский председатель райисполкома такой остроумный человек. Ей даже чуточку было приятно оттого, что он ухаживал за ней.

После ужина Марина Игнатьевна вынесла большой кусок тюля.

— Метров двадцать хватит?

— Вполне.

— А вы знаете, тюль-то импортный. Из Франции. Тюль и вправду был великолепен: тонкий, изящного рисунка, он отдавал блестящей голубизной. Аня чувствовала, как у ней разгораются глаза: такого она еще не видала.

— Дорого стоит?

— Чего там! — небрежно ответила Марина Игнатьевна, улыбаясь краешками толстых губ. — Забирайте — и все. Какой размер туфель носите? Карпов, достаньте для Анны Григорьевны туфли тридцать шестого размера. Чтобы скороходовские были…

— Я для нее черевички царицыны достану, — ответил Карпов, еще сидевший за столом с хозяином дома.

— Не знаю вот, как с деньгами… — Деньги не к спеху.

Аня не могла отказаться. Упустить такую возможность… Правда, она опасалась Сергея. Если узнает, что купила из-под полы, да еще в долг, устроит скандал.

Марина Игнатьевна поняла ее замешательство.

— Мужа боитесь? Пусть не беспокоится. Все начальство районное у меня берет. Не брезгует. Не такие шишки, как секретарь сельского комсомола…

Провожать Аню вышли все трое. Хозяева остались у ворот, а Карпов увязался за ней.

— Не ходите дальше, — попросила Аня, когда вышли из переулка.

— Боитесь мужа?

— Не боюсь, но не надо.

— Хорошо, — согласился Карпов. — Завидую я Заякину. Только не умеет он вас ценить.

Аня не ответила. Ей жаль стало почему-то этого человека. Кто знает, может быть, он действительно не виноват во всех тех грехах, какие ему приписывали? Может быть, и несправедливо избили человека, выгнали с работы, поломали всю жизнь.

А Карпов, проводив Аню, долго еще стоял на углу. Он знал, что будет бороться за эту женщину, хотя это приведет к столкновению с Заякиным и, значит, выплывет наружу все его прошлое. Что ж! Значит, надо опередить его…

* * *

Несчастье свалилось на Сергея оттуда, откуда он меньше всего мог ожидать.

Внешне как будто все было благополучно. Посторонний человек едва ли заметил бы какие-нибудь недостатки в его уроках, но сам он понимал: плохо, очень плохо. И с каждым днем становилось хуже и хуже. Трагедия для Сергея заключалась в том, что он не мог понять, что происходит, почему так изменилось отношение к нему учащихся? Где, на какой ступени он споткнулся и потерял авторитет?

Сергей нервничал. После каждого урока он испытывал жгучий стыд. Ночью его преследовали кошмары: то будто на уроке он ничего не знает, то потерял планы, а тут директор с инспектором… Дети ходят на уроке на головах, а он не справляется…

Надо было предпринимать что-то решительное, пока не поздно. Ведь он шел на урок, как на позор, начал ненавидеть учащихся, хотя думал, что не в них зло, а в нем самом. Каждый день ждал неприятного разговора с директором или завучем. Они до еих пор не обмолвились ни одним словом, но ему казалось, что все видят, как плохи его дела.

Изменилось отношение к нему и со стороны учителей. Часто Сергей замечал, что стоило ему зайти в учительскую, как сразу же обрывался разговор. Его сторонились, в чем-то ему. не доверяли.

Решив начать исправление ошибок с десятого класса, Сергей особенно тщательно готовился к уроку. Пока Ани не было дома, он даже прорепетировал перед зеркалом каждый свой жест, каждую интонацию.

В класс зашел уверенно, даже с улыбкой, но стоило ему взглянуть на учащихся, как он сразу сник: такую отчужденность, почти враждебность увидел он в их глазах.

Вяло, без всякого внутреннего подъема провел он этот час. Надо было решиться на что-то: или уйти из школы, признав честно, что нет у него никаких данных для педагогической работы, или, закрыв глаза на совесть и стыд, на собственное самолюбие, продолжать тянуть лямку, надеясь, что не скоро посмеют уволить его по непригодности.

Кое-как дождавшись звонка, Сергей, расстроенный и разбитый, вернулся в учительскую. Там, забившись в угол, закурил.

— Ну и палите же вы, — заметил Барановский, присаживаясь рядом. — Прямо зверски. Чем-то расстроены?

Кроме директора, в это время была в учительской только Аня.

— Может быть, — невпопад ответил Сергей и вдруг с отчаянием заговорил: — Не получается у меня, Антон Антонович. Ничего не получается. Плохо дело!

— А что так? Учащиеся домашние задания не выполняют?

— Да нет! Задания выполняют, знания не плохие… — Так в чем же дело?

— Не верят они мне — вот что! — чуть не крикнул Сергей. — По глазам вижу, что не верят. Смотрю на их лица и читаю: «Говори, говори, учитель… За то тебе платят. А мы хорошо знаем, кто ты есть…» Не могу понять, чего они хотят от меня? Какое я преступление совершил? Всю жизнь учился и работал. И врагов у меня не было…

— Да-а, — сказал Барановский, разглядывая Сергея так, словно видел его впервые. — Дела-а. При таких взаимоотношениях, я понимаю, невозможно дать хороший урок. А посоветовать я, пожалуй, ничего не смогу. Постарайтесь сами рассеять это недоверие. Только не вздумайте заигрывать с учащимися. Это к добру не приведет.

— Методику надо знать, гражданин, — сердито вставила Аня. — Самому надо быть собраннее.

— Тут, Анна Григорьевна, на знании методики далеко не уедешь, — пришел на выручку Сергею Антон Антонович. — Трудное дело у нас. А может быть, тут чье-нибудь влияние со стороны…

Домой Сергей возвращался удрученный. А тут еще предстоял, конечно, разговор с Аней. Она не оставит его в покое.

Беда, видно, не приходит одна. В последнее время Сергей замечал, что Аня целыми днями молчит, а если и заговорит вдруг, то не иначе, как с раздражением. Особенно невыносимо становится дома, когда ей приходится стирать или убирать квартиру. Сергей старался помогать ей во всем, но это только приводило к лишним ссорам.

— Ты готов к политзанятиям? — спросила Аня после ужина.

— Да. А что?

— Ничего. Не хватало бы еще, чтобы ты и там провалился. Тогда уж вовсе… И зачем тебе надо было расхныкаться перед Барановским? Кто он тебе? Кум? Сват?

Сергей промолчал. Да и что говорить? Из дому вышли вместе.

Вечер был темный. Дул холодный ветер, падал колючий снег. Тревожно лаяли собаки.

Шли молча. У школы Аня также молча свернула и, выхватывая перед собой светом фонарика участок тропинки, скрылась за калиткой. Сергей, оставшись в темноте, проводил ее взглядом и побрел к реке. Попросить фонарик у жены он не решился, хотя ему надо было пройти еще километра два.

Уже в сенях правления колхоза Сергей услышал веселый смех слушателей его кружка. Они, конечно, потешаются сейчас над рассказами секретаря сельсовета Фаддея Кузьмича. Удивительный человек! Как он умеет подметить в самом обыденном смешные стороны. Бывают же люди с таким даром юмора!

Фаддей Кузьмич стоял за столом председателя и прикуривал от лампы. Сам председатель колхоза Степаненко примостился на конце длинной скамейки.

— Ты лучше расскажи, как вы революцию делали в Климковичах в девятьсот пятом году, — сказал Степаненко, смеясь.

— С Тошкой-то? — оживился Фаддей Кузьмич. — Можно. Только это в девятьсот восьмом, кажись, было. Мы тогда еще не были женатые… И вот идем как-то мы под утро. Скучно. Девчата, как на грех, ушли рано спать. Тошка мне и говорит: «Давай, Фадя, революцию делать». «Давай». Смотрю, Тошка забрался на здание волостного правления и сорвал вывеску. Это там, где сейчас школа. Кое-как перетащили ее через улицу и водрузили на кабак. А оттуда надо другую вывеску…

Утром на улице шум и гам. Мужики хохочут. Урядник Шаливайко от злости бородой трясет. Кто сделал?

Ну, конечно, все знают: кроме Тошки и его друга, никто на такое не отважится.

А мы с Тошкой похрапываем себе у них на сеновале. Оба без рубах: слышали, что так здоровее. Тошка тогда много читал. Вдруг — вжик! вжик! И ожгло нас как огнем. Завизжали спросонок, как поросята. Это Тошкин отец крестит нас сплеча ремённым кнутом. Тошка метнулся в пролом в соломенной крыше. Только голые пятки сверкнули — и в крапиву. А мне туда ходу нет — Тошкин отец опередил. Куда деваться? Бросился к дыре, в которую зимой сбрасывают скотине сено, да угодил прямо на свинью.

Но зато насолили же мы уряднику. Когда он ушел к попу на именины, собрались мы, такие революционеры, затащили в окно прямо в спальню Шаливайко большую свинью. Скоро крик страшный раздался:

— Караул! Студенты забрались с бомбой!

Сбежался народ: кто с топором, кто с вилами. Наконец врываются все к уряднику, и мы тут же, конечно. Впереди с револьвером и с шашкой наголо Шаливайко. — Фаддей Кузьмич привстал, изображая согнутую фигуру незадачливого урядника. — А там свинья.

— Интересно, жив этот Тошка? — спросил Сергей, подходя к столу.

— Это же ваш директор.

— Вон как!

— О, это человек! — ответил Фаддей Кузьмич…

Сергею нравилось заниматься с этими людьми, имевшими большой опыт в жизни. И сам он чувствовал, что занятия здесь у него проходят интересно, хорошо. Слушатели были как будто довольны.

Первый час беседовали по изученному материалу. Потом начались вопросы. Как всегда, они были самые разные, начиная с международного положения и кончая новейшими открытиями науки.

Сергей уже готовился рассказывать новый материал, но в это время в правление зашли два человека.

— Вам придется прекратить занятия, — сказал один из них, направляясь к столу. Это был инструктор райкома комсомола Гришин. — Вы, Заякин, освобождены от обязанностей пропагандиста.

— Почему?

— Мы не можем доверять изучение истории партий социально чуждым элементам.

— Это я социально чуждый элемент? Вы что, в самом деле? Кто же я, по-вашему?

— В райкоме узнаешь!

— Я должен узнавать в райкоме, кто я? — вспыхнул Сергей. — Однако, Гришин…

— Ты лучше расскажи, почему ты с Урала бежал. Думал, тебя здесь не найдут? Нашли, как видишь. Врагов народа, как бы они ни старались скрыться, везде найдут. А сейчас оставьте помещение. Здесь вам не место…

— Меня сюда, как вам известно, направили…

— Рассказывайте…

Сергей был совершенно подавлен. Но ему ничего не оставалось, как взять конспекты и уйти.

На улице он почувствовал, что дрожит, как в лихорадке. Он никак не мог понять, что происходит, но хорошо знал, чем может закончиться для него эта история, если уж называют его врагом народа.

Его вдруг охватила страшная тоска, безразличие и усталость. Дожить до такого… Он долго стоял возле школы, в грязи, подставляя открытую голову ветру со снегом. Опомнился только тогда, когда на лестнице правления послышались голоса. Чтобы не попадаться людям на глаза, Сергей свернул в переулок.

За речкой около магазинов он встретил Барановского и откровенно рассказал ему, как его выгнали с политучебы, как назвали его врагом народа.

— Я знаю об этом, Сергей Петрович. Обвиняют вас в том, что вы обманом пробрались в комсомол. Говорят, будто вы сын кулака… С Урала будто бежали, потому что оклеветали честных людей… Но я вам верю, Сергей Петрович. Вы же в комсомол вступили в той деревне, где родились. Там-то вы никого не смогли бы обмануть… Не верю я и в остальные обвинения. Но, думаю, разберутся…

Дверь дома открыла старуха няня. — Анна Григорьевна спит?

Хотелось сейчас же разбудить Аню, рассказать, в какую беду они попали.

— Поди-ка я знаю, где твоя жена, — раздраженно ответила няня-старушка, поворачиваясь к нему спиной. — Нету ее дома.

Аня не приходила долго. Значит, опять она у Кравцовых? Наверное, у Кравцовых. Где же еще? А там Карпов. Нужно бы сейчас же пойти туда, взять жену за руку и спросить, взглянув в глаза: «Что ты делаешь?» Нр Аня не из тех женщин, с которыми можно так разговаривать.

Что это? Ревность?

Как изменилась Аня после рождения сына. Расцвела зрелой женской красотой, но в то же время не стало в ней для Сергея прежней теплоты. Сергей чувствовал, что Аня разуверилась в нем, что видит в нем одни недостатки, что она перестала уважать его, что все больше и больше чуждается его.

Проснулся сын. Пришлось взять его на руки и, чтобы успокоить, ходить по комнате.

Когда Аня пришла, Сергей только что вышел из спальни.

— Ты бы хоть подумала о том, что у тебя ребенок, — сказал он, не в силах скрыть глухое раздражение.

— А вы что? Не могли без меня накормить и уложить? Сколько раз я говорила: перед сном надо напоить чаем.

— Где ты была до сих пор?

— Как тебе известно, я тоже работаю в школе. А после политучебы зашла к Марине Игнатьевне. Достала себе материал на пальто. Если уж муж не в состоянии прокормить и одеть жену, то самой приходится заботиться.

Аня теперь почти всегда противопоставляла себя мужу и сыну и поэтому говорила «вас», «вам».

— На что ты покупаешь? На что? — вскипел он. — Где у нас деньги, чтобы покупать у этих спекулянтов?

— Я сама зарабатываю.

— Не пальто тебе нужно, а Карпов! — закричал вдруг Сергей и, толкнув ногой дверь, вышел в кухню.

«Этого не надо было говорить. Этого не надо было говорить», — лихорадочно думал он, зачерпывая ковшом воду из бачка. Руки его дрожали, и ковш стучал по стенкам.

Аня сама пришла на кухню. Она закрыла за собой дверь и долго смотрела на него уничтожающим взглядом.

— Ты много выпил сегодня?

— Хватит! Я долго смотрел на ваши шашни! С меня довольно!

— Как ты смеешь!

Она окинула Сергея таким надменным взглядом, и такое, презрительное выражение было на ее лице, что Сергей пришел в бешенство. Возникло дикое желание ударить, растоптать ногами, но вместо этого он закричал осипшим. голосом:

— Ты думаешь, что я ничего не вижу? Я ничего не знаю? Мне, что ли, привозит Карпов заграничные чулки? Ради меня постоянно трется у Кравцовых?

* * *

Почти до самой середины декабря погода дурила: то становилось холодно, то начиналась оттепель со снегопадами и дождями, потом ударил мороз. Но не успела земля замерзнуть по-настоящему, как начались свирепые бураны. А тут уже подкрался Новый год…

Аня не вышла из кухни, чтобы встретить Сергея, вернувшегося из райкома комсомола. Она знала, что его оклеветали, ошельмовали, но равнодушно думала об этом: сам виноват, не умеет жить с людьми по-людски…

Аня ненавидела не Сергея, а такую жизнь. Ведь когда учились, мечталось о широком мире, о путешествиях, о курортах, а на деле оказалось, что мир ее ограничивается школой и квартирой, тетрадями учащихся и детскими пеленками! Сын привязал ее к дому, к кухне. Ну разве она не самая разнесчастная женщина? А Сергей, став рядовым учителем, готов мириться с этим на всю жизнь. Хоть бы мечтал о чем-нибудь! Так нет! И все его рассуждения о честности такие убогие, а сам он, ну, конечно, он ограниченный человек.

Так думала Аня и забывалась только у Кравцовых. Там велись возвышенные, как ей казалось, разговоры о поездках на Кавказ и в Крым, о нарядных женщинах, и Аня испытывала жгучий стыд оттого, что она не побывала ни на одном из курортов, что жизнь ее такая однообразная, такая серая.

Закончив предпраздничную стряпню, Аня выглянула из кухни. Сергей стоял у окна и издали разглядывал спящего сына странным потускневшим взглядом.

«Не хватает только тяжелого вздоха, — неприязненно подумала Аня, решив, что он рисуется перед ней, изображая себя несчастным человеком. Ждет, чтобы я пожалела его».

Нет, Аня не намерена была разыгрывать такую комедию. Она демонстративно прошла мимо Сергея в спальню и оттуда вышла одетой в новое платье.

— Поешь там… Я пошла, — бросила она через плечо.

— Надолго?

— Сам же внес деньги на новогодний вечер. Знаешь, что я в комиссии.

Не взглянув на мужа, Аня ушла.

В школе Иван Семенович и Ядвига Станиславовна расставляли столы в зале.

— Как вы вовремя, Анна Григорьевна! Пока не закрыли магазин, сходите, купите, пожалуйста, яблок, конфет получше. И что-то еще надо было… Забыл ведь, а?

— Уксусу-у! — подсказала Ядвига Станиславовна из буфета.

Забрав сумки, Аня вышла из школы. Около магазина она увидела Карпова, стоящего на другой стороне улицы с какой-то женщиной. Заметив Аню, Карпов пересек дорогу, стараясь встретиться с ней, но Аня поспешно зашла в магазин.

Стоя у прилавка в очереди, Аня в окно видела силуэт Карпова в полупальто и шапке-кубанке. Он ждал ее. «Вот навязался еще на мою голову старый дурак. Этого еще недоставало».

— Аня!

— Это еще что такое? — гневно спросила она. — Я вам не Аня. Кто вам позволил называть меня так?

— Брось прикидываться девчонкой, — цинично прервал он ее. — Не наивная, поди.

— Вы… Вы мне годитесь в отцы… В голове седина, а ходите все время за мной.

— Погоди, поговорить надо.

— Поговорите с мужем.

— С мужем? — усмехнулся Карпов злорадно. — Что еще с ним будет, с мужем. Тех, кого исключают из комсомола, теперь не очень-то жалуют.

— При чем тут «жаловать»? И никто его пока не исключал.

— Будто не знаешь, — недобро усмехнулся Карпов.

— Решили меня запугать? Бросьте вы и отстаньте от меня.

Аня повернулась и пошла своей дорогой. Она не поверила ни одному слову Карпова. Но на Сергея разозлилась: вечно с ним недоразумения, вечно он во всякие истории попадает. Нет! С нее довольно. Пусть сам как хочет выкарабкивается. Она не будет защищать его.

До самого вечера Аня работала в школе с исступленной яростью.

Гости стали собираться в десятом часу. В числе первых появился Карпов. Так как вечеринка была в складчину, он внес через Кравцовых свою долю и теперь чувствовал себя полноправным членом коллектива.

Как водится, ждать первой рюмки до двенадцати часов никто не захотел. Многие захмелели.

До нового года оставались считанные минуты, а Сергея не было. — Где он? — спросил Иван Семенович у Ани.

— Не знаю, — безразлично ответила она. Иван Семенович укоризненно покачал головой. За столом уже кричали:

— Внимание! Наполнить рюмки! До нового года осталось три минуты… Три… Одна…

По требованию гостей Аня тоже оставила хлопоты по сервировке стола к чаю и взялась за рюмку.

— С наступающим Новым годом, товарищи! С новым счастьем! — сказал Антон Антонович в наступившей тишине.

Звякнули рюмки.

Через полчаса Антон Антонович тоже спросил:

— Не пришел Сергей Петрович? Впрочем, понятно. Не до того ему. А ведь хороший парень.

— Не знаю, — сказала Аня, помедлив с ответом. — Не знаю, что сказать. Трудно нам с ним… Не умеет он жить так, как живут все…

Сергей пришел во втором часу.

— Штрафную ему, — поднялся навстречу Барановский со стаканом водки.

— Анна Григорьевна, и вы возьмите рюмочку, — предложил Иван Семенович.

Когда Аня подняла рюмку, взгляды их встретились. Сергей грустно улыбнулся, будто извиняясь за причиненные ей неприятности. Он отпил глотка два и поставил стакан, но Карпов, следивший за ним, потянулся к нему со своим стаканом.

— Выпьем, земляк, чтобы дома не журились. Сергей отказался пить.

— Брезгуете пить со мной? — вызывающе поднялся Карпов. Он явно искал повода, чтобы начать скандал. — Не желаете…

— Перестань! — попыталась урезонить его Марина Игнатьевна и потащила назад за полы пиджака.

Как это все было противно Ане! Как противно! И чтобы избавиться от всего этого, она вышла из зала.

Примостившись в кухне на кончик скамейки возле печи, она молча смотрела на пар от кипящего самовара.

— Вон где вы! А я всю школу обегала, искала вас, — сказала Ядвига Станиславовна, появляясь на кухне с гитарой. — Ну зачем хмуритесь? Новый же год.

— Да, новый год. А что он нам принесет?

— Я верю, Анна Григорьевна, что все будет по-нашему. Что бы ни заварилось, а разум возьмет своё. Идемте, идемте.

В большой классной комнате пели хором. Аню заставили запевать. Начала она неохотно, только для приличия, но потом увлеклась.

Соловьи не замолкли у сада,

Не сожгло еще солнце росу…

Кто-то за спиной Ани фальшивил. Ну конечно, это Сергей. И тут не может не напортить, а ведь пел когда-то, и хорошо пел.

— Замолчал бы ты хоть! — крикнула она ему. Сергей неловко потупился и покраснел.

— Я только что подошел, — сказал он в наступившей тишине, — И не до песен сегодня мне. Пойдем, Аня, домой.

— Куда-а? — пьяно захохотала Марина Игнатьевна, — Это почему?

— Анна Григорьевна никуда не пойдет, — надвинулся на Сергея Карпов. — Она сама знает…

— Перестаньте! — крикнула Аня и бросила: — Ходишь тут…

Она повернулась и ушла в другую комнату, где за столом сидело несколько человек.

— Антон Антонович, налейте мне вина, — попросила Аня. Барановского.

— Ва-ам? Вина? — удивился Барановский и поспешно исправился — С удовольствием, Анна Григорьевна. С большим удовольствием.

Но директора опередил Карпов. Он подскочил к Ане со стаканом водки и, обняв ее, силой пытался заставить выпить. Когда Аня освободилась от цепких рук Карпова, оттолкнув его, она увидела, что Сергей стоял рядом. Ноздри его, раздувались, глаза зло блестели.

— Вот до чего дошло? — процедил он сквозь зубы. — Вон отсюда!

— Подождите, Сергей Петрович! — ухватился за его руку Иван Семенович, хотя в этом не было надобности.

— Не уходите, Анна Григорьевна. Бросьте его! — кричала Марина Игнатьевна, оттесняя Аню от Сергея. Несколько человек кинулось к нему. Началась чуть ли не свалка.

Аня направилась к выходу с гордо поднятой головой. За ней по пятам двигались Кравцовы и Карпов, уговаривая остаться.

Половину дороги шли молча. Впереди шагала Аня, а в нескольких шагах от нее Сергей.

— Доволен теперь? — спросила она. — Опозорил на весь свет. Разве можно дальше так? Уйду я от тебя. Живи как знаешь!

— Я это уже знаю, — ответил он устало. — Понял.

Дома Аня, ожидая продолжения скандала, закрылась в спальне. Она была уверена, что, пошумев, Сергей вынужден будет извиниться. Но Он не пришел, и она незаметно уснула.

Утром Аня была даже удивлена тем, что Сергея нет рядом. Когда открыла дверь спальни, увидела, что он лежит, не раздевшийся, на голой скамейке. На подоконнике рядом с ним стояла переполненная пепельница. Увидев Аню, он поднялся.

— Извини, Аня… О сыне пока придется тебе заботиться одной…

— Что ты надумал?

— Семьи у нас нет. Не получилась… А ты пока молода… Понимаю, что сын…

Ане вдруг стало страшно. Не разумом, а скорее чувством она поняла, что наступил крах в самом главном.

— Я бы сам взял сына, — доносился до Ани голос Сергея, как по телефону. — Знаю, что он тебе помешает… Но сейчас… Постараюсь, чтобы этого не было… Все сделаю…

Аня видела только его искривленные в виноватой улыбке губы. Она словно оцепенела вся. Не могла выдавить из себя ни слова.

Сергей, одевшись, вошел в спальню, остановился у кроватки сына и заплакал по-мужски — без слез, без звука.

Аня не остановила его, не загородила дорогу, когда он выходил из дому, потому что знала: сказать ей нечего. До сих пор она думала, что все в нем наигранно, все неискренно, а он был такой в действительности. И не он, а она жила до сих пор выдуманной жизнью, отравляла существование семьи и оскорбляла его на каждом шагу! Чего она хотела?

На пороге Сергей остановился и оглядел комнату, словно прощаясь с ней навсегда, потом тяжело ступил через порог.

Аня вздрогнула, когда скрипнула старая калитка, но и тут не смогла ни сдвинуться с места, ни сказать хоть слово.

На подоконнике в пепельнице дымился окурок.

* * *

Зимние каникулы проходили. Десять дней Аня не могла заставить себя пойти в школу: стыдно было показаться людям на глаза. Ни один из учителей не пришел проведать ее. Даже Ядвига Станиславовна.

Квартира стала пустой, гнетущей, как после выноса покойника.

В первые дни после ухода Сергея Аня не хотела верить в распад семьи. Ждала каждый день: может быть, вернется? Но он не приходил.

В последний день каникул забежала Марина Игнатьевна.

— Как живешь, Анечка? Знаешь, сегодня будут обсуждать персональное дело Сергея Петровича, — щебетала она. — На собрание пойдешь? Приходи к нам. Поиграем в карты. Карпов приехал. С утра торчит у нас…

Аня смотрела на заплывшее жирное лицо Марины Игнатьевны и думала: «Почему эти люди хотят зла мужу? Что он им сделал?» А она считала эту женщину своей лучшей подругой…

Чтобы поскорее выпроводить гостью, сказала:

— Собираюсь идти,

Но Аня не в силах была пойти, потому что не была готова к встрече с Сергеем. Чтобы как-нибудь поскорее прошло время собрания, она начала купать сына. Но Коленька, привыкший вместе с папой пускать кораблики в ванне, звал отца и поднял крик.

— Сиди! — прикрикнула на него Аня.

Ребёнок ничего не понял и продолжал звать отца. Рассердившись, Аня нашлепала его и, вымыв кое-как, передала няне.

Она отшлепала ребенка, но сама уже думала о другом. В чем виноват ребенок? Почему он должен лишиться отца? Что она скажет сыну, когда тот вырастет? А там в библиотеке клуба Сергей сейчас один… Один…

Аня рывком сорвала с себя клеенчатый фартук и, схватив с вешалки пальто, выбежала на улицу.

Ещё в коридоре клуба она услышала голос Гришина.

— Когда выяснилось, что разоблачение стало неминуемо, Заякин бежал в Белоруссию…

Никто не заметил появления Ани. Гришин стоял у стола в расстегнутом пальто и резал воздух кулаком:

— Распоясавшийся хулиган на новогоднем вечере в школе учинил настоящую драку, а потом избил свою жену и ушел из дому, оставив ее с малолетним ребенком.

— Неправда! — крикнула Аня. — Это ты выдумал, Гришин, что он избил меня! Как тебе не стыдно?

— Вам, товарищ Заякина, слово не дано. Потом расскажете, как сын репрессированного кулака бежал поближе к границе…

— Неправда! Неправда! Ты же наш хлеб ел! За наш стол садился! — крикнула Аня, не найдя слов, чтобы уличить Гришина.

— Я вам должен? — издевательски спросил Гришин. — Сколько причитается с меня? Могу сейчас уплатить. — И он вытащил бумажник.

— Почему он бессовестно клевещет, товарищи? Ведь Сергея обком партии послал.

— Довольно! — прервал председатель собрания. А Гришин спокойно продолжал:

— Вы помните, товарищи, что рассказывал Заякин о себе, когда его выбирали секретарем? Лгал он. Отец его расстрелян как враг народа в тридцать седьмом году.

— Это же клевета! Отец умер еще в тридцать четвертом. Это, наверно, карповские измышления! — сказал Сергей.

— Вопросы есть? Кто желает выступать? — спросил председатель, прервав Сергея.

— Никаких выступлений, — поспешно предупредил Гришин. — Он исключен из комсомола. Я рассказал только в порядке информации.

— Тогда зачем же нас собрали сюда? — раздался робкий голос.

— Сказано: информировать.

— Мне кажется, что я имею право по уставу объяснить, — начал было Сергей, но Гришин грубо прервал его:

— На суде будешь оправдываться. Сыновьям врагов народа мы никогда не предоставляем трибуну. Выйдите отсюда!

Сергей тяжело встал и медленно пошел к выходу. Аня выбежала вслед за ним.

— Тебе не надо было уходить, Сережа! Ведь это же ужасно… Надо было… Боже мой, как я виновата перед тобой. Как я виновата… Но Коленька… Он же ничего не понимает, он же зовет папу… Идем, идем домой, Сережа…

— Коленька? — словно в забытьи сказал Сергей. — Я его вижу во сне каждую ночь.

— Сережа, родной мой, я постараюсь измениться. Я понимаю… Я так поняла теперь все.

Сергей что-то хотел ответить, но не успел и мгновенно побледнел как бумага: возле крыльца остановилась легковая машина. Оттуда вышли двое в военной форме.

— Заякин Сергей Петрович? Садитесь в машину… — Сережа!

— Не надо, Аня, — тихо сказал он, отстраняя ее от себя. — Ты же знаешь, я ни в чем не виноват… Там выяснится все…

Согнувшись, он вошел в машину.

* * *

Задав учащимся самостоятельную работу, Аня прошла между рядами парт и остановилась у окна. Тракт с утра заметно почернел под лучами мартовского солнца. Длинные ледяные сосульки, свисавшие с концов крыш школьного сарая, поредели, и некоторые, сорвавшись, падали на ее глазах. Крашеная железная кровля сельсовета курилась легким паром,

Все как будто уладилось. Сергея из района отпустили в ту же ночь, и он пришел прямо домой. Ни одним словом не упрекнул он Аню, но от этого ей не было легче.

Недавно Барановский, вернувшийся с районного собрания партийного актива, сказал в учительской:

— Наконец-то закончилась паршивая возня вокруг Сергея Петровича. Пришло отношение с Урала. Прекрасную характеристику прислали. Секретарь райкома зачитал на собрании.

Сегодня должен был решаться вопрос о восстановлении в комсомоле. Сергей с раннего утра выехал в райком.

Казалось бы, все приходит в нормальное состояние, но Аню не покидало чувство неустроенности, чувство страха перед чем-то, что, казалось ей, нависло над нею и Сергеем какой-то черной грозовой тучей. Она боялась Кравцовых. Учителя не раз намекали Ане, что Кравцов украдкой подслушивает уроки Сергея. Сама она боялась сказать Сергею об этом: опасалась его резкости. Ведь отношения их далеко еще не наладились. Но вчера Сергей сам обнаружил это. После четвертого урока в учительскую зашел Кравцов и торопливо начал одеваться, но Антон Антонович задержал его каким-то вопросом.

Пришел с урока Сергей. Аня не видела его после райкома. Он сразу оттуда прошел на урок. Уже по тому, как он переступил порог, Аня поняла, что он весь кипит. Сергей встал у двери и грозно спросил Кравцова:

— Вы очень спешите, гражданин?

— Да. Да. Спешу. И очень, — ответил Кравцов, стараясь прорваться к выходу, но Сергей загородил проход.

— Очень сожалею, но вам придется задержаться. Сначала послушаем ваши отзывы о моем уроке. А то получается так: вы подслушиваете мои уроки, а мне ничего не говорите о моих недостатках. Стаж, как вы знаете, у меня маленький. Всего второй год работаю.

— Ах, вы вот о чем! — улыбнулся Кравцов. — Я проходил по коридору и услышал заразительный смех на вашем уроке. Любопытно.

— Не врите! — оборвал Сергей. — Носки ваших ботинок видны были с самого начала урока. Учащиеся подсчитали, сколько раз вы переставляли ноги. Они и раньше меня предупреждали, но я не хотел верить. Для чего вы шпионите за мной? Все еще не можете успокоиться?

Аня не знала, как остановить мужа, и в поисках помощи оглядывалась по сторонам. Антон Антонович, не любивший уединяться в директорском кабинете, как всегда, сидел на диване, но выражение лица его было такое, что нельзя было понять: то ли он давится от смеха, то ли готов разразиться бранью. Иван Семенович, стоявший у окна, саркастически улыбался.

— Я жду ответа! — грозно сказал Сергей.

— А у меня нет намерения отвечать человеку, потерявшему политическое доверие, — с вызовом ответил Кравцов.

— Ясно! — заключил Сергей. — Убирайтесь отсюда? Кравцов, выбираясь из учительской, запнулся и чуть

не растянулся на пороге.

— Ничего себе типус, — проговорил Иван Семенович в наступившей тишине.

— Глаза… Глаза какие… — прошептала Ядвига Станиславовна. — Как у пойманной крысы. И злость и страх… Боже, сколько ненависти!

Сергей, как будто позабыв о Кравцове, сел рядом с директором и заговорил совсем о другом. Аня никак не могла выбрать момент, чтобы спросить, чем кончилось дело в райкоме.

— Вы помните, Антон Антонович, — говорил Сергей, — я осенью говорил вам, что учащиеся не верят мне. Все ведь прошло.

— Я рад за вас, Сергей Петрович, и я ведь знаю об этом. Вы поняли, почему они не верили?

— Из-за Кравцова.

Антон Антонович молча кивнул головой. Аня воспользовалась наступившей паузой и спросила:

— Как дела в райкоме?

— Подтвердили прежнее решение. Исключили.

— За что же, за что, Сережа? Ведь все же неправда, ведь все же выяснилось.

— Все клеветнические обвинения отпали, но осталась формулировка «за моральное разложение». И все равно я это так не оставлю. В обком обращусь, а если понадобится — до ЦК дойду.

— Правильно, — сказал Антон Антонович.

Глава шестнадцатая

Весна в этом году была странная, неуютная. Снег растаял нудно — без тепла и солнца. По небу без конца рыскали угрюмые облака.

В мединституте двадцать девятого апреля занятия шли кое-как. Да и не до того было. У всех предпраздничные заботы в голове.

В комнате профкома заведующая культмассовым сектором комитета комсомола Зина Кожевникова бойко распределяла билеты в кино.

— Третий курс! Подходи!

Раздавая билеты, Зина ловко и умело комбинировала; чтобы удовлетворить желания товарищей. Она была прекрасно осведомлена, кому и с кем хотелось бы оказаться рядом во время сеанса. Занятая этим чрезвычайно важным делом, она даже забывала обидеться, когда какой-нибудь паренек, который нравился ей, просил посодействовать насчет «местечка» рядом с другой.

— Кто следующий? Почему четвертый курс запаздывает? А, Костя! Что это ты мнешься тут? — спросила она, обратив внимание на студента в поношенном костюме. — Я тебе приготовила счастливый билет. Не ошибешься.

Костя был без ума от Клавы, но та, по глупости, сказала ему что-то обидное. И вот ходит парень сам не свой…

— Ой, Зина!

— Молчи. Ступай переоденься. Галстук перемени. Все устроено.

Зина проводила его взглядом. Костя, не помня себя от радости, кинулся к двери, но едва не столкнулся там с Васей Родионовым.

— Ты что? Окосел? — грубо окликнул его Родионов, но тот уже скрылся в коридоре.

Родионов подошел к столу и сел в кресло против Зины.

— Что это с Костей? — спросил он, поправляя складку на брюках.

— Ничего. Счастливый билет получил. Только и всего.

— А мне не оставила?

— С Ниной? Напрасные хлопоты, Вася.

— Никитина не в моем вкусе.

— Ха! Давно это ты так заговорил?

— Давно? А хотя бы с сегодняшнего дня.

— Ребята! Сенсация! Стенгазета новая! — крикнул кто-то в дверь.

В один миг комната опустела.

— Ну, давай билет, — сказал Родионов. — Надо посмотреть, как реагируют ребята. Как-никак, я все-таки редактор.

После ухода Родионова Зина подождала несколько минут, но никто не шел больше за билетами. Рассердившись, она скомкала оставшиеся и сунула в портфель: если надо, пусть теперь ее ищут. Не обязана она каждому на подносике доставлять.

В нижнем этаже около стенгазеты толпились студенты.

Зина хотела назло Васе Родионову пройти мимо, но в глаза ей бросились яркие рисунки последнего столбца, Она издали увидела карикатуру на Нину. Художник несколькими штрихами передал не только сходство, но даже характер ее.

— Что ты тут намалевал? — зло спросила она, пробираясь к газете.

Карикатура была едкая. Нина нарисована убегающей от хорового кружка за длинными рублями. Вслед неслись слова с нотными знаками: «Вернись, мы все простим…» А внизу было пояснение: «В погоне за заработком Нина Никитина перестала заниматься в хоровом кружке».

Зина растерялась. Как к этому отнесется, как примет это Нина? Формально все тут правильно, но карикатура была явно рассчитана на то, чтобы унизить, ошельмовать ее.

Кругом смеялись. А Зине трудно было защищать подругу. В последнее время она сама перестала понимать ее. Зачем ей действительно надрываться в работе? Летом прошлого года работала дежурным врачом при клинике, а теперь в «Скорой помощи». Стала молчаливой, замкнутой. Все время только работа и учеба. Даже в выходной день — в библиотеке…

В общежитии Нины не было. Зато она оставила Зине записку, в которой просила принести билет в кино.

Сама она должна забежать в дежурку «Скорой помощи».

Было холодно. Часы показывали уже без трех минут одиннадцать, а Зина, ожидая подругу, все стояла на улице. Наконец в вестибюле прозвенел последний звонок. Ждать больше не было смысла.

«Дура! — мысленно ругалась Зина. — Этой глупости еще только не хватало. На торжество Васе Родионову — этому маменькиному сынку».

После кино Зина, не дожидаясь Клавы, торопливо пробралась к выходу. Та, правда, и не нуждалась, кажется, в ней: нашла общий язык с Костей.

Зина торопилась поскорее добраться до общежития и поговорить с Ниной по душам, пока никто не помешает.

Но Нины в комнате не было. Зина испугалась и, сбежав вниз, позвонила в «Скорую помощь».

— Врач Никитина ушла отсюда два часа назад, — ответили ей.

Замерещились всякие несчастья. Подумалось, что Нина, узнав о карикатуре, решилась на какую-нибудь глупость. С этими мыслями Зина выбежала из общежития.

Нину она увидела на главной улице. Казалось, что она очень устала и придерживается поближе к стенам домов.

— Из-за меня в кино не ходила? — виновато спросила она.

— Ты была в институте?

— Ты о стенгазете? Я знаю.

— Хорошо хоть это, — вскипела Зина. Уже в комнате она зло напала на Нину:

— Думаешь все деньги одна заработать? Никому не оставить?

— И ты то же самое, как все, — вяло откликнулась Нина.

— Что же… На чужой роток не накинешь платок. И без меня об этом говорят достаточно.

— Но ведь скоро нам самим придется решать судьбу больных. Бороться за них… За жизнь бороться… Тогда рядом не будет доктора Пронина и доцента Колесниченко…

— Вот-вот! — окончательно разозлилась Зина. — Так и будем говорить на комсомольском собрании. По-твоему выходит, что из нашего института выходят одни неучи. А ты будешь исключением. Правильно говорят: перехвалили тебя, да нашлись сердобольные покровители…

В это время Зину вызвали к телефону. Звонил Дмитрий Петрович Колесниченко. — Как состояние Нины?

— Из-за карикатуры люди еще не умирали, — резко ответила Зина.

— Какая карикатура? При чем тут карикатура? Я спрашиваю о температуре…

— С чего бы это вдруг мы стали мерить ей температуру?

— Да вы что там, все, что ли, ненормальные? — рассердился Колесниченко. — Одна играет со своим здоровьем, а другая… Она разве вам ничего не сказала? Понимаете? Несчастный случай… Кровь нужна была. А под руками такой группы крови не оказалось. Нина свою отдала… Много…

Зина вышла из телефонной будки потрясенная и остановилась, стиснув виски ладонями. Пришла она в себя от торжествующего голоса Васи Родионова, бросившегося ей навстречу.

— Зиночка! Почему сегодня не видно вашей подруги Нины?

— Замолчи, худдожник! — бросила Зина, оттолкнув его.

И столько совершенно неприкрытого презрения и возмущения было в ее голосе, что Родионов умоляюще прокричал вслед:

— Зина! Погоди!

— Отстань!

Когда она забежала в комнату, то увидела, что Нина лежит на кровати и, уткнувшись в подушку, рыдает.

— Ниночка, милая, что же ты молчала, как не стыдно… Эх ты… Славная моя…

— Праздник… А от него даже открытки нет! Почему он не напишет? — спросила Нина и еще сильнее разрыдалась.

* * *

В это утро Николай проснулся в каком-то возбужденном настроении и долго не мог выйти из состояния не то сна, не то яви. Он был уверен и не уверен в том, что только что разговаривал с Ниной Где был этот разговор, о чем, он не помнил Помнилось только, что разговаривали полунамеками, но прекрасно понимали друг друга. И в груди от этого осталось чуть щемящее душу волнение..

Почти полтора года он ничего не знал о Нине. Да и что, собственно, нужно было знать? Что не хватило пригласительного билета на свадьбу? Дал же он себе слово никогда больше не думать о ней… А вот нехитрый сон — и в который уже раз! — опять разбередил душу.

Он знал свою способность видеть себя как бы со стороны. Дурная это или хорошая черта, он сам не понимал и никому никогда не говорил о ней. Вот и сейчас он вдруг представил себе солнечный день и себя самого в военной форме и с вещевым мешком за спиной в родном городе. Навстречу ему идет женщина с двумя маленькими сыновьями-красавцами в одинаковых костюмчиках… Нина!.. Но нет, нет, это не может быть она… не может быть…

С трудом отогнал Николай от себя видение, приподнялся и, откинув край палатки, выглянул наружу. Солнце за артиллерийским парком только что оторвалось от горизонта. В долине над прудом лежал негустой сизый туман. Трава серебрилась росою. В густое щебетание птиц время от времени врывались басистые голоса петухов, доносившиеся из деревни за прудом.

Тихо отшагивал дневальный между рядами палаток.

— Опять на тебя хандра напала? — раздался почти над самым ухом голос Андрея, который лежал с ним рядом.

— Спи ты, черт! — отругнулся Николай, застигнутый врасплох.

— Слушай, Колька, — таинственно зашептал Андрей, — ну напиши ты ей прямо: сохну, мол, милая, не могу без тебя. Ну до каких пор ты будешь мучиться?

— Андрюша, тебе говорю, брось травить…

— Ну и народ пошел нынче… Ведь тебе же добра желают… — И Андрей небрежно швырнул на одеяло Николая сложенный вчетверо лист бумаги.

Эти округленные торопливые буквы, это мягкое упрямство наклонных строк Николай узнал бы среди тысячи почерков..

— Что это? Откуда? — спросил он испуганно и, не дожидаясь ответа, впился глазами в письмо.

«Здравствуйте, незнакомый земляк!

Извините, что мы не сразу ответили на ваше письмо. К сожалению, нам неизвестен адрес Николая Снопова.

Мы с подругами пытались разузнать в пединституте, но безуспешно. Нам он не пишет.

Надеемся, что вы все же скоро установите с ним связь.

Передайте ему от нас большой привет и пожелание счастья. Нам самим едва ли удастся увидеть его.

Через месяц мы заканчиваем институт. Меня назначили в Бурят-Монголию, а Зина и Клава едут в Приморский край.

Страна наша велика, и надежды на случайные встречи исключаются.

С комсомольским приветом Ника Никитина с подругами».

— Андрюшка, дьявол, — задыхаясь от волнения, заговорил Николай, совершенно ошеломленный письмом. — Ну, я понимаю, понимаю, что ты написал ей под тем предлогом, что разыскиваешь мой адрес. Но ведь ты же знаешь, что подразделение у нас одно? Что она теперь подумает обо мне? Ты это соображал, голова?

— Индюк тоже соображал… В зенитной-то батарее другой почтовый ящик!

— Да, конечно, верно, — вздохнул Николай. Возбуждение его растаяло, словно его и не бывало.

— Ну что ты это, в самом деле! — не выдержал Андрей роли балагура. — Надо радоваться, а ты… Ну неужели же ты ни черта не понимаешь? Нина-то ведь умнее тебя. Она сразу сообразила, что ты рядом со мной. Иначе не стала бы так подробно писать. И неужели же ты не чувствуешь, как она ждет хоть одного твоего слова?

Николай почти совсем не слушал Андрея. Лицо его постепенно светлело.

— Андрюша! Чудище! Лешак ты мой! — почти закричал он и перепрыгнул на постель к Андрею. — Я должен, понимаешь ты, должен ее увидеть. Застать до отъезда в Бурят-Монголию… Сегодня же подам рапорт об отпуске. Ведь имею же я на это право, в конце концов.

— Что за шум? Кто тут нарушает сон? — раздался сердитый голос дежурного по батарее лейтенанта Зябликова.

Николай прыгнул в свою постель и юркнул под одеяло.

Лейтенант, заглянувший в палатку, подозрительно оглядел обоих усердно храпящих старших сержантов и ушел.

Утром во время построения Николай вручил командиру взвода рапорт об отпуске.

— Дома что-то не в порядке? Ах, девушка должна уехать! Не знаю, не знаю. Из-за этого едва ли дадут отпуск. Девушек везде полно, но я направлю рапорт выше…

Ничего не понял лейтенант. Был бы тут капитан Гусев, тот сказал бы по-другому: «Девушек, Коля, на свете много, но для каждого только одна. Упустишь свою, неизвестно, как сложится жизнь». Но капитана Гусева не было. Он вот уже три месяца находится на курсах усовершенствования командного состава где-то под Москвой.

Во время завтрака в столовую прибежал запыхавшийся дневальный и, разыскав Николая, радостно сообщил ему:

— Товарищ старший сержант, вас вызывают на контрольно-пропускной пункт. К вам приехали.

— Кто? Кто приехал? Откуда?

— Не знаю, не знаю, по линейке передали, велели сообщить.

Ответ этот сразу же заставил Николая усомниться в правильности сообщения. Передача по линейке! Этот архаический способ связи, сохранившийся, может быть, со времен взятия Очакова, весьма часто подводил людей. В самом деле, стоят солдаты в сотне метров друг от друга и должны передавать распоряжение из слова в слово. Кто еще как расслышит… Кто еще как передаст… Да и кого может ждать Николай? Кто может к нему приехать?

Все же, наспех позавтракав, Николай поручил Андрею увести взвод управления к палаткам, а сам побежал к командиру батареи просить увольнительную.

То ли Мирошниченко был сегодня в хорошем настроении, то ли был удивлен тем, что к нему обратился старший сержант Снопов, человек, который не имел привычки досаждать просьбами, но только он сразу же подписал увольнительную не только Николаю, но и Андрею.

По пути к палаткам Николай успел послать одного из красноармейцев батареи. к Андрею с увольнительной, а сам свернул к контрольно-пропускному пункту.

За воротами Николай не обнаружил никого, кто мог бы его вызывать. Только метрах в ста в стороне сидели на траве мужчина и женщина и около них бегал маленький мальчик.

— Коля! Сюда! — крикнул мужчина, поднимаясь, и замахал рукой, чтобы обратить на себя внимание.

— Сережа! Аня? Вот неожиданность! Ой как же это хорошо. Но как вы здесь? Откуда?

— Решили посмотреть, каким ты генералом стал за это время, — сказал Сергей, кинувшись Николаю навстречу и обнимая его. — Ну, здравствуй, здравствуй, дружище!

— Аня! Как ты похорошела!

— Полнеем, Коля, на старости лет, — смутилась Аня. — Годы идут. Вон уж сын скоро меня перерастет. Смотри, какой он у нас…

— Заякин-младший, — с гордостью представил Сергей сына. — Николаем назвали.

Заякин-младший сосредоточенно тянулся к кузнечику. Это был здоровый полный мальчуган, очень сильно похожий на Аню, но унаследовавший что-то и от Сергея.

— Дядя, ты — красноармеец? — очень чисто произнес мальчик.

— Да. Да. Красноармеец.

— Дай, дядя, дай, — сказал мальчик, очутившись на руках у Николая и ухватившись за ордена и медаль на его груди.

— Ой, Коленька, — остановила его мать. — Тебе это нельзя. Вот когда вырастешь большой, и сам заслужишь такие…

— Только не такие, Аня, только не такие!.. Пусть лучше получает ордена за изобретения, за подвиги в труде, за что угодно, только не такие…

— Твои бы слова да сбылись, — вздохнула Аня. — Вот растишь, растишь таких и не знаешь, что их ждет впереди,

— Что мы здесь стоим? — опомнился вдруг Сергей. — Как у тебя со временем, Коля?

— До десяти вечера свободен, но ко мне должен подойти товарищ. А вот и он идет…

* * *

Остановились вдали от лагеря на берегу небольшой речушки.

Аня вытащила из сумки и расстелила на траве скатерку, потом начала выгружать из корзины продукты. На тарелке появились румяные пирожки, уральские шаньги, беляши.

— Ого! — не выдержал Николай и, взяв пирожок, повертел перед собой. — До чего аппетитны! Я ведь такие не едал, пожалуй, с тридцать седьмого года, когда последний раз был дома.

— Ну вот, а ты говорил, зачем везти столько продуктов, — упрекнула Аня мужа. — Они здесь, конечно, не ходят голодные, но ведь это-то домашние… Ешь, Коля, ешь.

Разговаривая с Сергеем, Николай прислушивался и присматривался к тому, что делают Андрей и маленький Коля.

— Бултых! Бултых! — восторженно кричал мальчик, стараясь закинуть камешек в воду, и вслед за этим раздавался заразительный смех. Смеялись оба — и Коленька, и Андрей. Они уже успели крепко подружиться.

— Мужчины, к, столу, — позвала Аня. — Андрей, Коленька, идите завтракать.

Андрей при виде разложенного на скатерке угощения тоже не удержался от восклицания:

— Ого! Не часто же нашему, брату такое встречается.

— Истосковались вы, ребята, как я гляжу, по дому, — заметила Аня. — Ох и истосковались! Скоро демобилизуетесь?

— По закону, надо полагать, к осени будущего года. А там, кто его знает, как будет. Обстановка, сами знаете…

— Да, вы слышали сегодняшнее сообщение ТАСС? — спросил Сергей. — В чем тут дело? Иди я перестал понимать свой родной язык? Иностранная печать сообщает о концентрации немецких войск у наших границ. А мы то ли опровергаем это, то ли говорим: и без вас знаем это. Растолкуйте хоть вы, военные люди… Может, вы понимаете?

— Сообщение мы слышали, — отозвался Николай. — И, язык, действительно… А впрочем, может, так и надо сообщать. Черт его знает! Одним словом, паршивая обстановка.

— Будет война?

— Да я думаю, что не избежать, — ответил Николай.

— А почему ты так убежден в этом?

— Германия, небось, вкусила сладость побед и на этом не остановится. А наша земля немцам всегда снится. Сам видишь, неспроста самолеты почти каждый день нарушают границы. И летчики их тоже, небось, не случайно теряют направление… Это ведь зря не бывает.

— Что известно о Федоре? — спросил Николай, чтобы сменить разговор.

— Ну, ему, брат, повезло. Женился на дочери влиятельного человека. Держится солидно. Голос даже стал воркующий. Животик, конечно, появился. И жена у него этакая фуфрышка…

— Ну зачем ты так издеваешься над ним? Работать-то он умеет. Это у него не отнимешь, — заступилась Аня. — Разве плохо, что он старается нравиться людям? Что жить хочет получше? Это ты только как ошалелый носишься, не задумываясь, приятен ты людям или нет. Да и жена его вовсе не плохая.

— Ого! Что я слышу? Аня стала настоящей образцово-критической женой. Может быть, и мы, Андрюша, когда-нибудь попадем в руки таких и так же вот будем мучиться, а?

— А что с вашим братом церемониться, — отпарировала Аня.

Под вечер Заякиных проводили на автобусную станцию. В лагерь возвращались медленно, оба задумчивые. Даже Андрей вопреки своему обыкновению перестал балагурить.

— Тебе скучно, друже? Жалеешь, что потерял выходной?

— Нет. Завидно, браток, что люди могут, жить иначе, чем мы.

— Уж не влюбился ли ты, случайно?

— Похоже. В хорошую семью. В такую, как у этих. Но нам это пока не положено.

День приближался к концу. Огромный раскаленный диск солнца, казалось, застыл над горизонтом. Стало прохладнее.

Никто не подозревал, что следующего мирного воскресенья придется ждать долгие годы, а для многих этот день был последним выходным днем.

Книга вторая

Глава первая

Расплылась и померкла вечерняя заря. Стало тихо. Лишь в траве не прекращались смутные шорохи, да изредка в сумрачной дали сонно и картаво трещали коростели и раздавались быстрые очереди перепелиных криков.

В полночь за рекой пробасил старый петух, и через несколько секунд его собратья, словно сконфуженные опозданием, хором повторили на разные голоса ту же нехитрую мелодию.

Еще не успела окончательно спуститься на землю густая тьма, а небо на востоке начало бледнеть и скоро над горизонтом обозначилась алая полоска. Начали гаснуть звезды.

Николай медленно дошагал до крайних палаток батареи и, остановившись, долго прислушивался к просыпающемуся птичьему щебету.

Со стороны штаба полка показалась фигура приближающегося человека.

— Дежурный!

— Я! — ответил Николай вполголоса.

— А, Коля…

Это был лейтенант Лаченко, дежуривший по штабу полка.

— Как у тебя? Все в порядке?

— Все в порядке, товарищ лейтенант.

С таким же вопросом мог обратиться к Николаю любой дежурный, но слова лейтенанта звучали по-особому. Бывший командир батареи, теперь начальник боепитания, считал себя частью батареи и спрашивал о ней, как о своей семье.

— Знаешь новость? Капитан Гусев приехал, — сказал он.

— Да ну?

— В одиннадцать прикатил. Сейчас спит у меня в палатке.

Гусева ждали только к осени. И неожиданное возвращение его радовало обоих.

Лаченко ушел. Николай снова зашагал между палатками. Присесть он боялся: еще заснешь!

Мысли снова и снова возвращались к рапорту об отпуске. Хотя прошла уже неделя, ответа пока не было.

Надо было подумать и о будущем. Если не будет войны, то в следующем году его должны демобилизовать. Об аспирантуре пока нечего и мечтать: экзамены не сдать. Придется года два поучительствовать. Что ж! Тем лучше. Нина будет к тому времени врачом. В этом году надо быть побережливее в отношении денег. Не велико, правда, жалование помкомвзвода, но можно все-таки накопить хотя бы на приличный костюм. Не ждать же помощи от отца и братьев.

Долгое время Николай считал, что Нина для него потеряна навсегда. Но что бы он ни делал, первой мыслью его было: «А что бы подумала Нина, что бы она сказала?» И всегда ему хотелось, чтобы Нина могла одобрить его, чтобы ей не было стыдно за него.

— Тра-та-та-та-та! — прорезал тишину сигнал боевой тревоги.

— Тревога! — закричал Николай и, придерживая противогазную сумку, кинулся в палатку за планшеткой, биноклем и буссолью.

Выбегая обратно из батареи, он почувствовал учащенное биение сердца и какой-то холодок в груди, как перед штыковой атакой. Сколько раз он слышал эти звуки сигнала тревоги, и каждый раз чувствовал все то же. К этим звукам невозможно привыкнуть.

В палатках уже стоял ровный гул торопливого движения множества людей, слышались сердитые окрики младших командиров, лязг металла.

Николай взглянул в сторону островерхой японской трофейной палатки, в которой размещался теперь штаб полка. Странно было, что сегодня он не напоминал встревоженный улей, как бывало обычно. И тут Николай увидел начальника штаба полка. Он бежал вдоль передней линейки, размахивал фуражкой и что-то кричал, показывая в сторону реки.

— Людей в укрытие! По щелям! — разобрал наконец Николай.

— Командиры отделений! Людей в укрытие! Бегом! — повторил команду Николай и в то же мгновенье услышал рокот чужих авиационных моторов. Самолетов было десятка три. Небосклон на западе был еще темноватый, и, пользуясь этим, самолеты воровски подкрадывались к лагерю.

«Что это? Провокация? Война?»—лихорадочно мелькали мысли-вопросы.

Самолеты как будто держали курс севернее, но вдруг из-за опушки леса одновременно взлетели две ракеты и, прочертив красные дуги, скрылись в артиллерийском парке. Следующий выстрел из ракетницы указывал на палатки. Какой-то подлец наводил на цель.

Война!

Стало страшно оттого, что люди не успеют добежать до ровиков, которые были вырыты на склоне реки, и попадут под удары бомб.

Николай подскочил к шоферу Тарасову, как всегда замешкавшемуся при сигнале боевой тревоги, и, выхватив из его рук ручной пулемет, крикнул:

— Беги!

Но патроны! В мирное время их не разрешалось держать в подразделениях! Вчера на полигоне были боевые стрельбы. Неужели не осталось ни одного диска?

Словно отвечая на его вопрос, из палатки, где жил старшина Казаков, выскочил Андрей.

— Есть пять дисков!

Первые бомбы разорвались в гуще бежавших людей. Взрывная волна чуть не сбила Андрея и Николая с ног.

Но тут же Николай схватился за пулемет, положил конец ствола на доску, прибитую к столбу, поймал фюзеляж выходившего из бомбежки самолета и нажал на спуск. Пулемет запрыгал, толкая его в плечо.

— Опережение больше бери! — выкрикнул Андрей, стоявший рядом с очередным диском.

— Ложись, черт! — крикнул в ответ Николай, продолжая встречать пулеметными очередями каждый самолет.

Один из бомбардировщиков вздрогнул, затем из-под его плоскостей показалось пламя.

— Поджег! Дай еще! Добавь! — кричал Андрей.

Из парка торопливо застучали полуавтоматические зенитные пушки.

Налет закончился, над парком поднимались клубы дыма: горели автомашины. Многие палатки пехотинцев были сметены взрывной волной, а устоявшие изрешечены осколками. По дороге промчалась санитарная машина, слышались крики раненых. Штабная палатка лежала на земле.

Сквозь дым Николай увидел приближающегося капитана Гусева.

— Живы? — спросил он. — Один самолет вы подбили. Упал в пяти километрах. А теперь идите в парк. Приготовиться к маршу. Нападение по всей границе. Началось, будь оно проклято!

* * *

Проснувшись, Сергей насторожился. Ему показалось, что он слышал какие-то странные звуки. Но все было тихо. Только на кроватке около печки закряхтел сын. Сергей осторожно, чтобы не разбудить Аню, поднялся.

Сын сидел в постели и маленькими ручонками тянул одеяло, стараясь вытащить его из-под себя.

— Мухи кусают. Они плохие, — сказал он сонным голосом.

— Ах ты, герой мой! Спи, спи, сынок.

Он укрыл сына и, прежде чем снова лечь, открыл окно. В комнату ворвался свежий воздух, пахнущий цветами и медом. Светало. Сквозь листья вишен в палисаднике виднелась алеющая над горизонтом полоска.

Сергей перевел стрелку будильника с семи часов на шесть: сегодня в восемь Аня с сыном должны выехать на Урал. Сам он еще не получил отпуска: в школе продолжались экзамены.

Потом Сергей видел сон. Будто зашел он в актовый зал института. У самой сцены там смотрели кино девушки. «Эк, сколько вас тут собралось!», — сказал он насмешливо. Одна из девушек — Катя Иванова — погрозила ему кулаком. Киноаппарат, поставленный почему-то позади экрана, затарахтел и загрохотал.

— Сережа, проснись! Сережа! — Аня трясла его за плечи. — Стреляют! Бомбят!

Сергей полуодетый выскочил на улицу.

Солнце только что взошло. За линией железной дороги, где километрах в пяти находился военный аэродром, клубились облака дыма. Горели склады с горючим. Огромные языки пламени лизали закопченное небо. Над аэродромом кружилась стая темных самолетов. Раскаты взрывов сотрясали воздух.

— Война! Это война, Аня, — взволнованно сказал он, вернувшись в дом. — Собирайся сейчас же!

— Я не поеду сейчас, Сережа!

— Но ты должна ехать. Ради детей!

— Сережа!

— Но пойми же. Сейчас такое началось, что меня тоже здесь не будет.

— Пусть будет по-твоему, — растерянно согласилась Аня.

Наспех собрав необходимое, вышли из дому.

Около школы их встретил торопившийся куда-то Барановский. Он был в полувоенной форме и с полевой сумкой через плечо.

— Уезжаете, Сергей Петрович?

— Провожаю семью, Антон Антонович. Скоро вернусь.

— Ах, да! Вчера же вы говорили. У вас военный билет с собой? Из военкомата звонили: всем военнообязанным явиться к девяти часам.

— С собой. Поезд уходит в восемь. Я успею.

— Тогда все в порядке. Ну, Анна Григорьевна, прощайте! Я ведь тоже ухожу— в армию. Мало нам с вами пришлось работать вместе. Будьте здоровы! Прощайте!

— Не надо «прощайте», Антон Антонович. Лучше до свидания.

— Верно, — согласился Барановский и, поцеловав Аню, торопливо зашагал к сельсовету.

К станции Сергея и Аню не подпустили. Возможен был налет, и им приказали ждать подальше от железной дороги.

Остановились около каменных складов. Поезд запаздывал. Сергей то и дело бегал на станцию. Обещали, что поезд будет с минуты на минуту, но время перевалило уже за девять, а ничего еще не было известно.

— Иди, Сережа, — сказала Аня. — Если сумеешь отпроситься, приходи проводить.

— Пожалуй, пойду, Аня. Прощаться не будем.

Сергей побежал к военкомату.

Посадку объявили с запозданием на два часа. Аня с сыном на руках и двумя чемоданами через плечо двинулась к вокзалу. Когда она вступила уже на привокзальную площадь, завыли сирены, загудели паровозы, предупреждая о воздушной тревоге. Аня побежала. И тотчас же к горлу подступила тошнота, пот залил лицо. Сын закричал истошным голосом, вырываясь из рук.

С трудом выбралась она на перрон и тут почувствовала, что ноги ее подкосились. Инстинктивно стараясь уберечь сына, она неловко приседа, и в это время сильная резь ударила в поясницу. Чемоданы упали.

Два железнодорожника помогли ей подняться в вагон, занесли багаж. Дальше Аня мало что помнила.

Очнулась она, когда раздался последний гудок, и кинулась к окну, чтобы еще раз увидеть мужа, чтобы сказать ему самое главное: что она с ним, что все, что было, зачеркнуто, что она любит, любит его, что он ей бесконечно дорог.

Сергей появился на перроне, когда поезд трогался с места. Серый спортивный костюм его был подпоясан солдатским ремнем, а за спиной болталась винтовка с примкнутым штыком.

— Сережа! Сережа! — закричала Аня, боясь, что он не услышит.

— Слушай, Аня, — сказал он, подбежав к ее вагону. — Уезжай в Островное. Там помогут… Береги себя, Коленьку и будущего ребенка. За меня не волнуйся. Пока зачислили в истребительный батальон…

Сначала Сергей шел рядом с вагоном. Теперь ему приходилось бежать. Он что-то хотел сказать еще, но поезд уже обгонял его. Последний раз перед ним промелькнуло маленькое личико сына и глаза жены, полные любви и отчаяния.

Когда он вернулся к военкомату, вновь сформированный истребительный батальон строился на площади. На правом фланге маячила тощая фигура Ивана Семеновича.

— Сергей Петрович! Сюда! Вы в моей роте. Ну, как? Проводили семью?

— Уехали, — ответил Сергей, занимая место рядом со Степаненко.

— Равняйсь! Смирно!

Из райисполкома вышли секретарь райкома Ванин, военком и Барановский.

— Товарищи! — начал военком так, будто он рубил воздух своим голосом. — На перекрестке железной и шоссейной дорог возможен десант. Ваша задача — быстрым маршем добраться до перекрестка и удержать его до подхода частей Красной Армии. Командиром батальона назначен майор Барановский. Вопросы есть?

— Что по радио?

— Какие известия с фронта?

— Фронта пока нет. Ведут бои пограничники.

Отряд двинулся.

Недалеко от Климковичей пришлось залечь во ржи: появилось несколько десятков немецких самолетов. Они летели над железной дорогой, но скоро скрылись. Через несколько минут с восточной стороны донеслись приглушенные звуки и, казалось, земля заходила под ногами.

— Узловую бомбят,

— Что там сейчас творится!

— О-ох!

— Что с вами, Сергей Петрович?

— Мои там. Сын и жена. По времени поезд как раз должен быть там.

— Н-да! А может быть, успели проскочить?

Над горизонтом поднялись черные клубы дыма и, растекаясь, затянули небосклон.

— Нефтебаза горит.

— Нет, это на станции, должно быть.

— Хватило, наверное, всем.

Через несколько минут батальон догнал на грузовой машине Ванин.

— Надо послать на помощь узловой станции… — сказал он Барановскому. — Звонили оттуда. Страшное дело! Горит нефтебаза, заготзерно и вокзал.

— Кто желает ехать, садитесь в машину, — скомандовал Барановский.

Сергей одним из первых бросился в кузов, за ним полез Иван Семенович, назначенный руководителем первой группы.

Машина помчалась. Сергей молча смотрел вдаль, а сердце щемило от предчувствия беды. Когда выехали на гору перед станцией, у кого-то вырвался стон:

— Ох, что делается! Что делается!

Миновав железнодорожный мост, машина вырвалась к центру города. Удручающе действовал запах горящей нефти, масла и красок.

На площади машину остановили. Сергей выпрыгнул из кузова и побежал на перрон, минуя объятое пламенем полуразрушенное здание вокзала.

Первое, что бросилось в глаза, были трупы, лежавшие вдоль остатков пассажирского поезда. Их было много — женские, детские — обгорелые и искромсанные. Сергей шел, с ужасом всматриваясь в них. У самого вокзала стояли три вагона, чудом устоявшие на рельсах. На стойке тамбура одного из них Сергей увидел эмалированный железный лист с цифрой «тринадцать». Он снял номер и, сам не зная для чего, положил в карман пиджака. В вагоне лежали трупы четырех женщин и ребенка. Ни Ани, ни Коленьки среди них не было. Крыша вагона, пробитая пулями, просвечивала, как решето.

Силы покинули Сергея. Он опустился на вывороченный пол и закрыл лицо руками. Рыдания душили его, сдавив горло, но слез не было.

Кто-то положил на его плечо руку и потянул за пиджак.

— Пойдемте, Сергей Петрович. Здесь вы ничем не поможете. И. ваших тут нет. Да и не время сейчас предаваться горю.

Сергей поднял голову. Перед ним стоял Иван Семенович. Покорно вышел за ним, но тотчас же бросился обратно, машинально вытащив из кармана и прижимая к груди, эмалированный номер вагона.

— Послушайте, Сергей Петрович! Держите себя- в руках. Есть надежда, что Анна Григорьевна вырвалась. Многие ушли пешком. В госпитале их нет. Я справлялся.

Сергей непонимающе смотрел на него… — Сергей Петрович! Заякин! — крикнул наконец Иван Семенович. — Довольно! Нас прислали сюда помогать! Спасать женщин и детей! Пойдемте! Приказываю!

— Да. Да. Пойдемте. А Коленька и Аня…

Работал он как во сне: перетаскивал носилки, тушил пожар, разгружал вагоны, переносил ящики и мешки. Поздно вечером возле заготзерно его остановил Барановский.

— Вы бы, Сергей Петрович, отдохнули.

— Что? Отдохнуть! Нет, не до того теперь.

Под утро снова был налет авиации. Роту Ивана Семеновича бросили на восстановление пути. Один из железнодорожников протянул Сергею ломоть хлеба с куском сала и кружку воды.

— Ешь, товарищ. «Раскисать начинаю… Поэтому заботятся обо мне», — подумал Сергей, взял кружку и выпил воды. Только после этого он почувствовал голод.

* * *

Мотострелковая дивизия понесла в это утро большие потери не только от бомбежки. В ночь на двадцать второе июня несколько командиров получили срочные вызовы: одни — к начальству, другие — в расположение части. Вызваны были и полковник, и подполковники, и интенданты, и даже военврач. Все они бесследно исчезли. Только позже выяснилось, что все это было делом рук диверсантов, которым удалось выманить всех их из квартир и перебить.

Дивизия в первые же часы войны была направлена к границе. Колонны продвигались в исключительно трудной обстановке и с большими потерями. Немцы хотели обескровить дивизию еще до подхода ее на исходные рубежи. Два горбатых самолета-корректировщика беспрерывно носились над шоссейной дорогой, а сотни бомбардировщиков наносили бомбовые удары.

В колоннах все смешалось, перепуталось. Потеряна была связь, и управление фактически перестало существовать.

Помкомвзвода Андрей Куклин с двумя орудиями был вначале в составе головной походной заставы. Одна машина отстала где-то во время бомбежки. А машина, на которой ехал Андрей, вышла из строя на полдороге: в мотор попал осколок. К счастью, никто из расчета не пострадал. Андрей отцепил орудие и укатил его в кусты. Там его нашел капитан Гусев и уехал, пообещав выслать другую машину.

Обещанная машина пришла уже под вечер. Едва Андрей проехал километров десять и оказался на открытом месте, как началось.

— Воздух! Воздух! — закричали из кузова и забарабанили кулаками по кабине.

Андрей выглянул из дверцы. Два пикирующих бомбардировщика вынырнули из туч и взяли направление на машину.

— Расчет, долой с машины! Тарасов, беги! — крикнул он шоферу, перехватил в свои руки баранку и, встав на крыло, погнал машину через поле к ближайшему лесу.

По земле перед ним пронеслась крестообразная тень. Андрей повернул руль. Бомбы разорвались в стороне. Но сейчас же вслед за первым самолетом атаковал второй, а потом оба развернулись, чтобы повторить заход.

Андрею казалось, что противник, видя его беспомощность, как будто играет с ним. Стало обидно до слез. И в то же время Андрей почувствовал в себе страшную злобу.

Делая невероятные развороты, остановки, машина с полного хода ворвалась в лес. Ломая сучья и сбивая все, что попадалось на пути, Андрей заехал глубоко в чащобу. Немецкие летчики, упустив жертву, еще долго неистовствовали, но уже вслепую.

Расчет орудия и шофер, прибежавшие после того как гул самолетов отдалился, застали Андрея целым и невредимым. Он сидел на траве и затяжно курил.

— Ну, что? Что смотрите? — закричал он. — Курящего человека не видали? А ну, разворачивай машину и выводи! Нечего тут прохлаждаться!

В полк прибыли уже к аакату солнца. Батарея заняла позицию посреди леса на восточном скате небольшой высотки. Метрах в восьмистах догорала литовская деревня. Отблески пламени багровыми змейками извивались на крашеных стволах орудий. Впереди шла частая перестрелка.

Поставив орудие в приготовленный окоп, Андрей доложил старшему на огневой:

— Расчет первого орудия прибыл в полном составе.

— Хорошо, — принял рапорт лейтенант Федотов.

— Как наши?

— Немцы прорвались далеко. Лейтенанта Зябликова увезли, — подавленно ответил лейтенант. — В ногу разрывной пулей… Сам видел.

— Снопов вместо него?

— Он. Говорят, уже ходил вместе с пехотой в атаку.

В сумерках из леса появился Николай. Он подталкивал перед собой здоровенного солдата в незнакомой грязно-зеленой форме и с завязанными глазами. Немец! Вот они какие!

— Зачем завязал глаза? — спросил капитан Гусев. Николай поморщился и только махнул рукой: не спрашивайте, мол, товарищ капитан.

Пленный понял вопрос капитана и застонал:

— Майне ауген… Майне ауген…

— Осколками оба глаза, — неохотно сообщил Николай.

— Черт бы вас побрал, немцев! — процедил сквозь зубы капитан. — Сидели бы в своем фатерланде, и никто бы вас не тронул.

Бойцы окружили немца и с любопытством разглядывали его, но Николай предупредил:

— Смотрите, поосторожней. Дурак может пойти на все.

— Как немцы? — спросил Андрей.

— Дерутся, — неохотно ответил Николай. Андрей опять спросил:

— Хуже или лучше японцев?

— Спроси его, — кивнул Николай в сторону пленного, сидевшего в окружении бойцов. — Сволочь, ведь ослеп навсегда, а стоит и строчит из автомата. Когда я выбил оружие, схватил меня и успел подмять под себя. Хорошо, что подоспел майор Кушнарев…

— И ты его, привел сюда?

— Привел. Отдал свой индивидуальный пакет. Андрей поглядывал на немца. Того уже накормили чуть ли не с рук.

— Ведь громила же, — сказал Николай, перехватив взгляд Андрея. — Спросил еще, не еврей ли я. Евреев, видите ли, он не терпит…

* * *

В первые дни полк несколько раз менял позиции, сдерживая натиск немцев, но под вечер четвертого дня внезапно создалось критическое положение.

С наблюдательного пункта командира полка ничего не было заметно, но-вдруг пронесся слух, что немецкие танки и мотопехота атаковали тылы дивизии. Впервые появилось страшное и пугающее слово «окружение». С быстротой молнии передавалось оно от подразделения к подразделению. Однако полки, прошедшие серьезную школу войны в Монголии и Финляндии, не дрогнули, а только, казалось, сильнее сжались, чтобы нанести ответный удар.

Капитан Гусев говорил о чем-то по телефону с командиром второго батальона майором Кушнаревым. И вдруг, несмотря на присутствие полковника, заорал на Николая:

— Струсил твой командир батареи! Убежал, людей своих бросил на наблюдательном пункте! Забирай радистов и беги к Кушнареву! Бегом!

Николай выбежал из траншеи красный от стыда, хоть и не чувствовал на себе никакой вины.

— Смотри там… Автоматчики просочились к окраине хутора! — крикнул вслед Гусев.

Лейтенант Мирошниченко струсил… А ведь в мирное время держался орлом. На каждого человека ниже его по званию смотрел свысока, без конца говорил о долге, о служении родине, а как вступили в бой — похудел, перестал бриться… И вот…

Телефонные провода, вдоль которых они бежали, вывели на шоссейную дорогу. Николая охватила страшная злоба: десятки проводов были проложены по канаве, как учили в мирное время. Один случайный снаряд — и вся связь будет нарушена. Попробуй найди тут концы и соедини правильно в суматохе боя.

— Ложись! — крикнул он, увидев перебегающих немцев, и камнем упал в канаву.

Пули просвистели над головой.

Радист Садовников бросил одну за другой две гранаты в кусты, куда скрылись немцы, и группа Николая побежала. Другой радист Чичельницкий начал отставать. Ему трудно было бежать с тяжелой радиостанцией, да еще пригнувшись. Николай взял у него винтовку.

В городке, где закрепился второй батальон, Николая окликнули:

— Снопов, сюда!

Это кричал майор Кушнарев, засевший со своим штабом в котловане, вырытом для нового здания.

— Значит, приходится работать за труса лейтенанта? — спросил он, когда Николай оказался рядом с ним. — Вот сволочь!

В котловане готовились к встрече с танками.

— Где думаешь занять наблюдательный? — спросил майор.

— Думаю на костеле, товарищ майор.

— Знаешь, брось-ка это. Слишком заметно. Да и не успеешь, а мы ждем удара с фронта и с тыла. Залезай-ка на этот дом. Я тоже скоро приду туда.

Николай рад был совету, хотя имел право решать самостоятельно. Хорошо работать рядом с таким командиром.

На чердаке, где пахло затхлой пылью и мышами, Николай приказал развернуть радиостанцию, но не успел еще связаться с батареей, как вдали раздался мощный гул.

Противник начал атаку с фронта и тыла.

Одним ударом Николай выставил раму чердачного окна и вылез на крышу. Рискуя сорваться вниз, перебежал за трубу.

Работал Николай быстро, вдохновенно, как капитан Гусев. Снаряды ложились точно. В то же время он хорошо видел, в каком тяжелом состоянии находится полк.

Из-за высотки над балкой взлетели две синие ракеты и, не долетев до земли, сгорели. Немцы вводили в бой новые силы.

Над кустарником перед линией обороны показались двигающиеся темные предметы.

— Танки! По танкам… Прицел… — быстро перенес Николай огонь батареи.

* * *

С каждым днем канонада слышалась все отчетливее. Фронт приближался. Через станцию проходили эшелоны с войсками, техникой и боеприпасами, а со стороны фронта возвращались пустые — с пробоинами на обшивках. Иногда останавливались зеленые санитарные поезда с красным крестом. И тогда люди на перроне невольно переходили в разговоре на шепот.

Участились налеты авиации.

Рота Ивана Семеновича безвыходно работала теперь на железнодорожной линии.

Сергей трудился с каким-то ожесточением. Он первым хватался за рельс, который надо было перетащить на другое место, таскал шпалы, забивал костыли. И все время ему казалось, что товарищи недовольны, что они поговаривают о замене его более сильным человеком. Только на земляных работах он видел, что не отстает от других. В казарму возвращался усталый, но старался делать вид, что работа ему привычна.

Однажды в казарме к нему подошел Иван Семенович.

— Надо бы нам, Сергей Петрович, сходить в Климковичи. Давно мы не меняли белье. У вас дома найдется чистая пара?

— Не знаю. Может, и есть. Аня, должно быть, ничего не взяла из моих вещей.

— Барановский разрешил нам отлучиться на три часа.

Сергей обрадовался: вдруг письмо из Островного.

По шоссе за станцией потоками двигались на фронт машины, а навстречу им ехали на телегах, шли пешком эвакуируемые из прифронтовой полосы—женщины и дети. Измученные зноем и дорогой, они со страхом поглядывали на небо.

— А ведь немцы все ближе, — сказал Иван Семенович, когда пересекли шоссе. — Что вы думаете делать, Сергей Петрович, если они сюда доберутся?

— Воевать.

— В армию уйдете или останетесь партизанить?

— Не знаю.

Посматривая на Сергея, Иван Семенович удивлялся огромной перемене в нем. Так вдруг прямо на глазах повзрослел этот совсем молодой человек, сразу переросший свои годы.

— По секрету вам скажу… — возобновил разговор Иван Семенович. — Мы уходим в партизанский отряд.

— Возьмите и меня.

— Это зависит от райкома.

— Я пойду туда.

Климковичи показались Сергею чужими. Прошло совсем немного времени, а в запущенном доме на всем лежал толстый слой пыли, углы комнат и окна затянуло паутиной, цветы засохли.

Кто-то успел уже и похозяйничать. Многие вещи поценнее исчезли. Не стало костюмов и пальто.

Ничего не жаль было Сергею. Только бы узнать, что живы Аня и Коленька.

Почта, очевидно, приходила аккуратно: в сенях на полу лежал целый ворох газет и журналов, заброшенных почтальоном в щель над дверью.

Среди газет Сергей нашел письмо из Островного от Анастасии Максимовны..

Иван Семенович, зашедший за Сергеем, застал его в спальне. Глядя невидящими глазами в пустоту, он держал письмо в бессильно опущенной руке, а другой обнимал детскую кроватку.

— Вы готовы, Сергей Петрович? Нам пора.

— Что? Да! Готов! — поднял Сергей голову. — Нету моих в живых. Из Островного пишут, что там их нет…

Он придвинул кроватку к печке и начал ладонью стирать с нее пыль, потом, застыдившись бессмысленности того, что он делает, спрятал руки за спину.

Около сельсовета их догнала Марина Игнатьевна.

— Сергей Петрович, вы, поди, испугались, что вас ограбили? Это я унесла вещи. Решила прибрать кое-что поценнее. У меня они будут в сохранности.

Полагалось бы поблагодарить за заботу, но трудно, очень трудно было сказать доброе слово этой женщине.

— Спасибо, — кое-как выдавил он из себя. Когда вышли за село, Иван Семенович вздохнул:

— Хранить-то хранит, а туфли на ней были Анны Григорьевны. Не люблю я этих Кравцовых, хотя и учил я их обоих. Когда смотрю на эту пару, мне всегда приходит в голову притча о лекаре, который гордится тем, что сколько есть крестов на кладбище — все они результат его лечения.

В казарме Сергей написал заявление с просьбой зачислить его в партизанский отряд и отнес в райком.

В ту же ночь истребительный батальон подняли по тревоге и, посадив на машины, отправили на ликвидацию немецкого десанта. К приезду батальона большинство диверсантов было уже выловлено колхозниками, но некоторые скрылись в лесу. Пока его прочесывали, прошло больше суток.

На станцию вернулись только к полудню второго дня. Уже на шоссе заметно было, что положение на фронте изменилось к худшему. Орудийные выстрелы раздавались совсем близко. Снаряды рвались на путях около водокачки и на самой станции.

Машина остановилась около райкома.

— Товарищ Заякин! — крикнул кто-то из второго этажа и помахал рукой, приглашая зайти.

В райкоме пахло жженой бумагой, сургучом и краской. Сергея попросили пройти в кабинет первого секретаря.

— Вернулись с операции? — спросил его Ванин. — Хорошо. Я насчет вашего заявления. Много разговаривать не приходится. Сами видите, какая обстановка… Заявление мы рассмотрели. Пришли к выводу, что вам следует уйти с батальоном. С вашим зрением в партизанском отряде невозможно.

— В очках я не хуже другого вижу.

— Вам надо уехать, — повторил Ванин.

— Не доверяете? — спросил Сергей в упор.

— Не то слово, товарищ Заякин. Если на то пошло, то скажу прямо: мешает ваше исключение из комсомола. В подполье за малейшую ошибку, сами понимаете, будем расплачиваться хорошими головами. Так что стоит ли обижаться?

На столе зазвенел телефон. Ванин взял трубку и, не спуская глаз с Сергея, сказал:

— Я слушаю.

Сергей поднялся, хотел выйти, чтобы не мешать разговору, но Ванин жестом приказал ждать.

Кто-то торопливо и сбивчиво докладывал. Сергей несколько раз слышал слово «Климковичи».

Кончив разговор, Ванин вызвал дежурного.

— Вызовите ко мне Барановского. Надо поднять истребительный батальон.

— Барановского нет. Они с Иваном Семеновичем ушли в Климковичи эвакуировать семьи.

— Пропали наши старички! — тяжело сказал Ванин, нервно запуская пальцы в длинные волосы. — Немцы обошли Климковичи и двигаются к железной дороге. Как их предупредить?

— Может, я попытаюсь? — несмело спросил Сергей и сейчас же подумал: «Дурак! Только что тебе дали понять, что не доверяют».

Ванин испытующе посмотрел на Сергея. Он проклинал себя за то, что до сих пор не нашел времени разобраться в комсомольских делах этого учителя. Говорил же Барановский, что по отношению к Заякину допущена несправедливость. Прошел равнодушно мимо судьбы человека. А он сейчас стоит и даже не смеет предложить свои услуги, хотя знает, что идёт, может быть, на смерть.

— Сумеете?

— По лесам проберусь.

— Идите, Заякин. Идите. Оружие и документы сдайте здесь. В случае чего сойдете за мирного человека.

Тут же в райкоме Сергей сдал заместителю командира батальона Свою винтовку и документы. Выйдя на улицу, он побежал вдоль железнодорожной линии и скоро углубился в лес. Пот градом катился по его лицу, заливая очки. Рубашка и костюм промокли.

В этом лесу Сергей был впервые, но он вырос в тайге и не беспокоился насчет дороги: где-то здесь должна брать начало речка, протекающая через Климковичи. И он вышел прямо на родник. Умылся, попил воды и снова побежал. Скоро показалась знакомая полянка. Отсюда до Климковичей было меньше километра. Теперь следовало быть более осторожным.

Прежде чем перейти открытое пространство около водопоя; он остановился, чтобы осмотреться.

Все как будто было спокойно, тем не менее на окраине Сергей свернул с тропинки и стал пробираться огородами. Несколько раз ему пришлось перелезать через плетни и заборы. На усадьбе Барановского он пробрался к конюшне и прислушался.

Во дворе разговаривали мужчина и женщина. Говорили так, будто в селе не произошло ничего особенного. Заглянув в щель забора, Сергей узнал Марину Игнатьевну. Мужчину он не разглядел. И вдруг в воротах промелькнула узкая спина человека в сером костюме. И хотя Сергей не узнал его, почему-то был уверен, что это Кравцов. Как же он очутился в Климковичах? Ведь его мобилизовали еще в первый день войны. Странно! Однако Сергею было не до него. Не прятаться же его сюда послали. Пока Марина Игнатьевна была единственным человеком, у которого он мог узнать, что происходит на селе.

Он смело шагнул во двор.

— Где Антон Антонович?

— Как вы меня напугали, Сергей Петрович! — вздрогнула Кравцова и бросила на землю большой узел, перевязанный шалью. — Они с Иваном Семеновичем в школе. Семьи их ушли пешком. Антон Антонович просил меня прибрать кое-какие его вещи.

— Немцы есть в селе?

— Нет. Часа два назад прокатили по улице мотоциклетчики. Даже не остановились.

Казалось, она говорит правду. В селе было тихо. Даже собаки, которые всегда чуют чужого, не лаяли.

Сергей вышел на улицу, но, дойдя до переулка, свернул в сторону и стал за ствол тополя. Что-то показалось подозрительным в поведении Кравцовой. Имущество Барановского «прибирает». Значит, уверена, что он не вернется? А не пришел ли сам Кравцов в село вместе с немцами?

Скрипнула калитка. Из двора Барановского вышла Марина Игнатьевна. Ноши с ней не было. Оглянувшись по сторонам, она по-воровски осторожно зашагала в сторону сельсовета.

Сергей проводил ее взглядом, затем перелез через забор в школьный сад. Пробравшись к самому зданию, он выглянул на площадь. У крыльца сельсовета стояла машина незнакомой формы.

Немцы!

Из-за сарая школы выбежала Марина Игнатьевна, за ней двое с оружием.

— Хальт!

Сергей метнулся вдоль стены, одним махом перескочил через забор. За ним трещали выстрелы, слышался топот ног. В переулке, когда Сергею показалось, что он ушел от преследования, наперерез ему из школы выбежал офицер. Дорога была отрезана. Он побежал по площади, но сильный удар по голове сбил его с ног.

— Ви Заякин? — услышал он голос офицера.

— Он! Он! — кричала Марина Игнатьевна, тыкая в него пальцем. — Он убивал ваших парашютистов в истребительном батальоне.

— Векапе? Комсомоль?

Сергей выпрямился и взглянул в глаз! офицеру. Комсомолец ли он? Исключен… А разве он считал себя вне комсомола?

— Да, комсомолец, — негромко бросил он, как вызов.

— Секретарь ихний. Главный активист.

— О-о! Ви правильно делайть, фрау. Данке. Немецкое командование не забывайть…

— Сука продажная! — процедил сквозь зубы. Сергей и плюнул в нее.

Удар парабеллумом в челюсть чуть не свалил его с ног.

— Сичас тепя расстреляйть! — визжал перед ним офицер, тыкая в него парабеллумом. — Пиф! Пиф! Тепя и товарищ.

— Ну и что же? — ответил Сергей. — И ты подохнешь как собака на чужой земле. А тебя, сука, повесят на первой перекладине.

Сергея повели к школе и остановили у крыльца. Охранять его остался маленький пучеглазый немец.

Сергей не сомневался, что его расстреляют. Но страха не было. Через голову охранявшего, может быть, палача, он видел знойное небо, подернутое кое-где тонкими полосками белесых облаков, лес за зданием сельсовета и мелькающее над полями марево.

Из школы вывели Барановского и Захарова. Так вот кто будет лежать с ним рядом!

Одежда на Антоне Антоновиче висела клочьями, а лицо Ивана Семеновича было в кровоподтеках. Они дрались за жизнь, а Сергей ни разу даже не ударил врага и попался, как щенок. Не выполнил задание Ванина. А на него надеялись…

Он смотрел в глаза старшим товарищам. Хотелось прочесть в них надежду на выход из создавшегося положения. Неужели они ничего не придумают? Погибнуть так нелепо, не сделав ничего для победы?..

Барановский несколько раз метнул взгляд со спины офицера на Сергея.

«Бери офицера», — понял он.

Когда? Сейчас? Нет. Тут надо действовать дружно. Значит, Барановский должен дать сигнал.

Их повели по улице к поскотине. Офицер шагал впереди, а два автоматчика сзади.

Жителей на улице не было, но Сергей знал, что в эту минуту за ними следит множество глаз: Антона Антоновича и Ивана Семеновича любили в селе.

Сергей видел тщательно выбритый красный от загара затылок офицера, его жилистую шею и мучительно думал, как быть. Казалось, никакой удар не свалит его с ног.

— Бей! — крикнул Барановский.

Сергей прыгнул вперед, ухватился одной рукой за парабеллум, а другой наотмашь ударил по виску, но офицер успел повернуться, и удар пришелся в лицо. Он отлетел в сторону, оставив в руках Сергея оружие.

Когда Сергей повернулся назад, Барановский дрался с высоким немцем. Оба они, уцепившись за автомат, пытались вырвать его друг у друга. Иван Семенович успел выхватить оружие у своего врага, но тот, вцепившись в горло старого партизана, душил его.

Сергей ударил парабеллумом душителя, навел дуло на высокого немца, но тот побежал, оставив оружие в руках Барановского.

— Живо в лес! — прохрипел Антон Антонович, помогая подняться Захарову.

Все трое перемахнули через прясла изгороди и побежали по пшеничному полю. До леса оставалось совсем немного, но их обстреляли откуда-то сбоку.

Барановский охнул, присел набок.

— Петрович! Тащи его! Я прикрою! — крикнул Иван Семенович.

Сергей взвалил Антона Антоновича на спину и побежал. Очки сползли у него с носа и держались только чудом.

Автоматные очереди раздавались все ближе и ближе. Иван Семенович не отвечал.

«Да он же не знает это оружие!» — с ужасом подумал Сергей.

И все же им удалось скрыться.

* * *

Проводив истребительный батальон, влившийся в армию, Ванин вернулся в райком. Учреждения были эвакуированы, население в основном тоже ушло на восток. С минуту на минуту райком должен был уйти в подполье.

В райкоме Ванина ждало несколько человек. Вместе с ним в кабинет зашел заведующий больницей, которого Ванин знал очень мало. Нелюдимый и, по-видимому, крутого нрава человек, не признающий ничего, кроме больных и больницы, он без конца ссорился с райисполкомом и финотделом. Немало от него доставалось медицинскому персоналу. Ванину даже пришлось как-то разбирать жалобу на него.

— Погубили, сволочи, погубили все медикаменты и хирургические инструменты, — начал он с порога. — Сожгли машину при бомбежке.

— Да вы что? Значит, отряд остался без медикаментов и инструментов?

— Я достал, что мог, у воинских частей. Но нужен транспорт.

Ванин вызвал дежурного.

— Какие машины еще остались?

— Три — райпотребсоюзовские. Товаровед Карпов ждет указаний об эвакуации. Сидит в коридоре.

— Позовите его ко мне. А вы, товарищ врач, приготовьте груз к отправке.

Пока Ванин ждал, его вызвал к телефону командир дивизии, обороняющей станцию.

— Противник прорвался… Приказано отходить. Кончайте эвакуацию.

Не успел Ванин положить трубку телефона, как раздался лихой доклад:

— По вашему приказанию Карпов прибыл.

— Вам, товарищ Карпов, я хочу поручить ответственное задание.

— Готов выполнять любое.

— Вы бывали в деревне Никифоровке?

— Приходилось.

— Так вот, надо отвезти туда медикаменты для отряда. Но учтите, немцы пересекут шоссейную дорогу до вашего возвращения и вам придется выезжать на восток по проселкам. Чтобы никто вас не заподозрил в связях с партизанами, мы дадим вам удостоверение, что вы командируетесь в Москву.

— Понятно. Разрешите выполнять?. — Да. Только будьте осторожны.

Проводив Карпова, Ванин подумал: «Ну, такой в лепешку расшибется, а выполнит…»

Карпов же неторопливо вышел из райкома и, на ходу засовывая в карман кителя удостоверение, думал: «Вот влип! Вот влип! Надейся-ка на проселочную дорогу».

Оставаться в партизанском отряде? Нет, это не для него. В современных условиях, когда имеются танки и самолеты, партизанское движение дело явно бессмысленное… Но и отказаться от поручения Ванина нельзя: сейчас не такое время. Попробуй откажись! Припомнят потом. И он почти побежал к райисполкому.

— Заводи! — крикнул он шоферам, забегая во двор. — К больнице поедем. Особое задание — И, вскочив в кабину передней машины, приказал тронуться.

— Растолкайте ящики по машинам! — командовал он около больницы.

— Только в одну машину! И поосторожнее, — просил врач. — Вы отвечаете за целостность груза головой.

— Ладно. Целы будут ваши склянки-банки! Поехали!

Выехав за станцию, сразу попали в огромный поток машин, двигающихся на восток: отступала армия. Вскоре Карпов потерял две машины из виду. Щофер, парень лет семнадцати, беспокойно оглядывался назад.

— Что ты там потерял, черт тебя подери! — крикнул на шофера Карпов. — Свалишь вот свой шарабан в канаву — будет тогда…

— Где наши?

— Какое твое дело? Жми давай.

Когда начали подниматься в гору, позади на шоссе уже рвались снаряды. Карпов выскочил из кабины и, став на крыло, посмотрел назад. По спеющей ржи двигались немецкие танки. Они обстреливали поток машин, стремясь отрезать колонну. На шоссе образовалась пробка. А там, во ржи, советские артиллеристы разворачивали короткоствольные пушки.

— Гони быстрее! Немцы! — крикнул он шоферу, усаживаясь на место. В голове его уже зрел план действий.

— А как же теперь? Мне к Ванину надо. Он обещал меня в партизанский отряд взять.

— Не волнуйся, дружок. На войне бывают дела поважнее, чем стрелять. Нам с тобой поручено очень важное задание, от которого, может быть, зависит судьба фронта. На, посмотри. — Карпов развернул удостоверение, полученное в райкоме. — Видишь теперь? Понял, в чем дело?

Этот дурак, как про себя обозвал Карпов шофера, поверил. Теперь беспокоило только одно: как бы другие машины не догнали его до поворота в Никифоровку. А там можно махнуть до самого Урала. С таким удостоверением не пропадешь! На Урале, если взяться с умом, можно устроиться на любое место.

И вдруг Карпова бросило в жар: что, если на повороте у Ванина поставлены свои люди?

Он не ошибся. Два вооруженных железнодорожника стояли у поворота. Карпов остановил машину и подозвал их к себе.

— Ждете машины от Ванина? Позади идут две полуторки райпотребсоюза. Заверните их в Никифоровку. А нам еще дальше надо. Пока… Поехали!

Карпов сам удивился своей находчивости. Получилось как нельзя лучше. Через час-другой здесь уже будут немцы. А там ищи-свищи Карпова товарищ Ванин и его доблестные партизаны. Вот только дурачок-шофер. От него бы избавиться.

Не доезжая Смоленска, остановились на ночевку подальше от дороги и людей. Пока шофер копался в машине, Карпов вытащил из кузова пол-литра спирта.

— Завтра весь день придется крутить баранку, — сказал он. — Надо подкрепиться. Иначе не выдержишь. Охранять буду я. Разбужу рано.

Через час шофер спал мертвым сном. Карпов осторожно отстегнул от клалана толстовки ключи от машины.

На шоссе он вздохнул полной грудью. Он теперь хозяин машины, хозяин груза, и никто к нему не придерется.

* * *

Под утро остановились в лесном овраге.

Барановский полулежал на самодельных носилках, сделанных из рубашек.

Иван Семенович, ходивший на разведку, принес тревожные вести: к партизанскому сборному пункту не пробраться. Немцы заняли поле и спешно окапываются.

Решили день переждать.

— Сергей Петрович, как вы оказались в Климковичах, когда немцы пришли туда? — спросил Барановский, когда немного отдохнули.

— Ванин послал меня предупредить вас.

— Вы сами захотели или вас послали? — спросил Иван Семенович.

— Я был в райкоме и тут узнал, что вы оказались в беде.

— И вы решились пойти в тыл к немцам?

Сергей не обиделся. Он понимал, что это люди, которые не верят на слово и хотят твердо знать, с кем они имеют дело.

Барановский и Захаров, выслушав его рассказ, несколько минут молчали, словно взвешивали факты.

— Однако кто же нас предал в Климковичах? — спросил наконец Барановский. — Не могла же засада в наших домах быть случайной. Кто-то привел туда немцев..

— Меня я знаю кто: Марина Игнатьевна! — сказал Сергей. — По-моему, и сам Кравцов вошел в село вместе с немцами и прямо привел их к вам.

— Вот гады! — выругался Иван Семенович. — Теперь понятно, почему мы так глупо влипли.

— Самое страшное из всего этого то, что мы доверили явку Кравцовой. Конспиративную явку. Надо немедленно предупредить Ванина.

Только на третий день удалось подойти к базе партизанского отряда. Иван Семенович и Сергей, утомленные и голодные, едва стояли на ногах, а Антону Антоновичу стало еще хуже. Он все время лежал с закрытыми глазами, говорил с трудом.

На просеке в большом лесу их встретил старик лет за семьдесят с двумя роевнями в руках.

— Мир вам, добрые люди. Далеко ли путь держите?

— Мир велик, а покоя нет. Вот и ищем место безлюдное.

— Скатертью дорога.

Сергей слушал этот многословный пароль и отзыв, а сам следил за Барановским и стариком. Они несомненно были знакомы и раньше, и все-таки не отступали от взаимной проверки.

Старик подошел к носилкам и заглянул под платок, которым было укрыто лицо Барановского.

— Тошка? Что с тобой?

— А, дядя Гнат! Вот и встретились, как в гражданскую. Ранили меня в самом начале, — виновато улыбнулся Барановский сухими губами.

— Ванин вас в поминальную книгу записал. Третий-то кто будет? — спросил старик, оглядывая Сергея.

— Свой, дядя Гнат. Свой.

На просеке показался Ванин, а за ним врач. Носилки перешли в руки подошедших вооруженных людей. Когда Барановского уносили, Сергей еще раз взглянул на лего, и ему стало страшно: нос Антона Антоновича заострился, на губах появились фиолетовые пятна.

На полянке Сергея и Ивана Семеновича радостно встретил председатель колхоза Степаненко и тотчас же повел обедать.

Поздно вечером Сергея вызвали к Ванину, в его землянку. Секретарь райкома при свете коптилки пил чай из эмалированной кружки.

— Хотите чаю? — спросил он Сергея.

— Спасибо. Я уже. Да и не до чая мне сейчас.

— Что-то вы настроены так воинственно?

— Надо же знать, какая судьба меня ожидает. Возможно, вы опять мне скажете: «Вы нам не подходите». Вежливо и удобно.

Ванин отодвинул от себя кружку, достал портсигар и, предложив Сергею папиросу, вздохнул:

— Поздно об этом говорить, хотя и понятна мне ваша обида. Партизаном вы стали раньше нас. Рассказал мне Антон Антонович. Я о другом хотел спросить. Давно вы знаете товароведа райпотребсоюза Карпова?

— Два года. А он что: в партизанском отряде?

— В том-то и дело, что нет. Должен был в Никифоровку привезти медикаменты. Исчез вместе с машиной и грузом. Связные уверяют, что он уехал в сторону Смоленска, но я не могу этому поверить. Что-то очень неправдоподобно. Опасаюсь, не попал бы он в плен.

— Укатил, сволочь, в тыл. Ищите на Урале.

— Не очень ли вы пристрастны к нему?

— Опять! — возмутился Сергей. — Думаете, я из ревности, что ли? Не я же исключал его из партии.

— Как? Он был в партии?

Сергей рассказал о прошлом Карпова. Ванин еще больше забеспокоился. Сергей встал.

— Так куда же вы меня определите? Где же мне быть?

— Вместе будем воевать, Сергей Петрович. Антона Антоновича оперировали час тому назад. А перед операцией, опасаясь, что ему не выдержать, оставил вам рекомендацию в партию.

— Правда? В такой момент обо мне подумал? А как он? Плохо ему?

— Худо. Очень худо нашему Тон Тонычу. Без него будет очень трудно, Сергей Петрович!

У Сергея словно что-то оборвалось в груди.

Глава вторая

С двадцать второго июня сорок первого года весь мир с величайшей тревогой следил за событиями на советско-германском фронте. Грандиозная битва, развернувшаяся от Ледовитого океана до Черного моря, приковала внимание всего человечества. Враги советского государства были уверены, что немцы покончат с Советским Союзом в четыре-шесть недель, а друзья были уверены, что Красная Армия разгромит фашистов за два-три месяца. Первые потом не в состоянии были понять причины провала плана молниеносной войны, а вторые — почему советские войска отступают.

Никто в мире не мог упрекнуть советского солдата: мужество, готовность к самопожертвованию советских людей были беспредельны. Никогда история не знала такого массового героизма. И все же советские войска отступали.

* * *

Капитана Гусева, находившегося на наблюдательном пункте батареи семидесятишестимиллиметровых орудий, на рассвете позвали к телефону.

Звонил командир полка. Он предупредил, что в первой половине дня следует ожидать мощного наступления немцев на широком участке фронта. Командир полка посоветовал передвинуть минометную батарею поближе к балке, чтобы можно было обстрелять мертвое пространство под обрывом.

— Старую свою родню держи поближе к себе, — сказал полковник, подразумевая батарею семидесятишестимиллиметровых пушек. — На нее придется возложить основную тяжесть по приему гостей.

— Понятно, товарищ ноль сорок пять. Будет выполнено.

Закончив разговор, капитан вызвал к телефону командиров батарей сорокапятимиллиметровых орудий и минометной и отдал распоряжения. Лейтенанта Лаченко не стал будить: пусть поспит, пока есть возможность. Лаченко снова теперь командовал батареей. Мирошниченко пришлось убрать.

«Неужели опять отступать будем?» — с тоской думал капитан. Каждое отступление он воспринимал тяжело, как собственную вину, хотя ни в чем не мог себя упрекнуть. Но как объяснить это тем, кто надеется на тебя, кто не понимает, почему так победно двигаются немцы? Как сказать людям о той страшной тяжести, что гнетет душу?

В первые дни Гусев надеялся, что немцы будут задержаны на линии границ 1939 года. Не вышло.

Гусев долго искал среди немцев классово сознательных людей. И не по наивности, а потому, что верилось в разумность германского народа. Но жизнь оказалась куда сложнее. Немецкие солдаты дрались с убежденной напористостью, они ненавидели все советское.

Временами капитана одолевали сомнения: удастся ли дожить до того времени, когда последний сантиметр советской страны будет очищен от врагов? Слишком много приходилось хоронить товарищей, которые только вчера шагали рядом. В полку не осталось и половины личного состава.

Но сейчас было не до этих мыслей. Капитан прислушивался к тому, что происходит на вражеской стороне.

Было тихо. Вот-вот должно взойти солнце. Как в мирное время, щебетали птицы, и от этого тишина казалась еще большей. Но Гусева она не обманывала. Он чувствовал, что противник ведет перегруппировку войск. Эх, если бы на этом участке было полка три артиллерии с достаточным количеством снарядов да танковая дивизия! Вполне можно было бы сорвать наступление. Но что делать, если их нет! Все равно надо биться!

На коренастых ветках сосны, свесив ноги, сидел наблюдатель. Гусеву снизу показалось, что он задремал, навалившись на искривленный ствол дерева.

— Что там? — негромко спросил капитан.

— Засек четыре батареи… — тотчас же откликнулся Николай. — За тридцать минут прошли четыре автокухни. Часа два назад в районе рощи был сильный шум моторов и лязг гусениц. Сегодня пойдут, товарищ капитан.

— В штаб доложил?

— Доложил, товарищ капитан. Нанес цели на планшетку.

— Хорошо. Слушай, Коля. — Капитан перешел на неофициальный тон. — У тебя бритва с собой?

— Бритва? Под сосной. В полевой сумке. Зеркало тоже там, а мыла нет.

— Найду. Хочу перед делом побриться. Успею… Капитан взял полевую сумку и пошел по склону к роднику, который он заприметил еще вчера. Капитан не сомневался, что сегодня будет один из самых жестоких боев. Его не избежать, конечно, и потому мысли были сосредоточены на том, как бы не допустить лишних потерь В людях и нанести противнику побольше урона. Планы возникали в голове один за другим но что-то мешало сегодня ясно представить себе действия немецкого командования, чтобы принять контрмеры. Вчера, когда он докладывал командиру полка, все, казалось, было ясно. А теперь… Неужели так повлиял на него сон, приснившийся под утро?

Гусев помнил, будто проходил через реку по тонким жердям. С каждым шагом он все глубже и глубже погружался в мутную бурлящую воду. Он уже тонул, а на берегу стояли и хохотали Снопов, Куклин и все батарейцы. Потом он видел новую квартиру без окон и дверей, церковь в родном краю…

«Фу, стыд какой! — встряхнул плечами капитан, чтобы избавиться от дурного предчувствия. — Вбил в свою дурацкую башку суеверное представление и мучаешься. Блажь! Партийный билет носишь в кармане, а сам хуже неграмотной бабы. До чего обабился!»

У ручейка капитан достал из полевой сумки бритвенный прибор и, прежде чем намылить лицо, взглянул в зеркало. Он увидел обросшего человека с глубокими морщинами на лбу. Красноватые усталые глаза казались обесцвеченными. Что же, война не красит солдата.

После бритья и умывания капитан почувствовал себя гораздо бодрее, и мир уже не казался таким мрачным. Перед ним из расщелины каменной глыбы под горкой с шумом вырывалась прозрачная и чистая как хрусталь вода. Над ним, чудом цепляясь за косогор толстыми корнями, разметала ветви старая корявая верба. Налетевший ветерок, взъерошив ее листья, пронесся вдоль по склону, покачал по пути вершинки молодых березок и умчался дальше шуметь колосьями зеленой пшеницы.

«Вот бы приехать сюда после войны на денек с женой и дочерью», — размечтался он и сразу поник.

Светлана и Наташа… Что теперь с ними?

Еще в прошлом году, когда стало известно, что полк перебрасывается в Западную Белоруссию, они уехали к дедушке на Полтавщину. Теперь там немцы…

На наблюдательном пункте лейтенант Лаченко с тревогой доложил:

— Не выполняется заказ номер пять.

— Что? Снаряды не привезли? Почему?

— Старшина вернулся без машин. Машины отобрали по приказу Военного Совета для эвакуации госпиталей. Правее нас фронт прорван.

— Снаряды должны быть во что бы то ни стало. Хотя бы еще один боекомплект. Позвоните старшине Казакову — пусть немедленно выезжает в тыл. Машины пусть возьмет из-под орудий. Отсюда пошлем Снопова. Позовите его ко мне.

— Слушаюсь.

Николай слез с сосны и, захватив с собой скатку шинели и полевую сумку, подошел к капитану.

— Пойдемте, — строго, как будто даже сердито, сказал капитан. — Я вас провожу и по пути объясню, в чем дело.

Николаю с первых же слов стало ясно все, что надо сделать, но капитан продолжал говорить и говорить. Николай не понимал, откуда у начальника артиллерии такое многословие? Что с ним? Спросить, однако, не решался.

— Помнишь, Николай, на Халхин-Голе я давал тебе адрес жены. Теперь мои, по всей вероятности, на оккупированной территории. Запиши-ка на всякий случай адрес. Понадобится, может быть, — проговорил наконец капитан, запинаясь от неловкости.

— Записки могут потеряться, товарищ капитан. Я запомню. Память у меня хорошая.

— Да, да, — обрадовался капитан. — Это лучше. Пока Николай повторял адрес, Гусев смотрел на него настороженно, будто боялся услышать что-то другое. «Что с ним? Неужели о смерти стал думать?» А Гусев, словно завершив трудное дело, заговорил о другом:

— Вот я смотрю на тебя, Коля, и удивляюсь: до чего не понимают нашего брата в штабах. Почему бы тебе не присвоить хотя бы звание младшего лейтенанта? По анкетам смотрят… Раз Снопов не учился в военном училище, значит, он не может быть средним командиром. Чепуха! Сейчас вот есть краткосрочные курсы. Поучится человек месяц-другой, и готов лейтенант. Ну что он знает на первых порах? А тебе сегодня дай батарею— справишься прекрасно. Недавно я говорил об этом с полковником. Он-то согласен со мной. Дал распоряжение оформить аттестационные документы. Ну, вот… Разговорился, — остановил Гусев сам себя. — Иди! Снаряды нужны. Да что тебе рассказывать!

Капитан неловко пожал руку Николаю и повернул назад. Он шел, как всегда, размашистым легким шагом, но то ли гимнастерка заправлена была неудачно, то ли двигался он против ветра, только Николаю показалось, что капитан сутулится.

Николай не понимал: зачем понадобилось капитану отослать его от себя? Худо ли, хорошо ли, а самое лучшее в бою иметь рядом друга. Будь у Николая своя воля, он догнал бы капитана и сказал: «Незачем меня отсылать в тыл». Но приказ есть приказ…

Гусев и сам понимал, что его затея направить Сно-пова в тыл бессмысленна. Пока он дойдет до огневой позиции, Казаков давно будет на дивизионном складе.

«Ну и что же? — спорил он с собой. — Я отослал его, чтобы уберечь, сохранить. Сделал это сознательно. Если смогу, отошлю и Лаченко».

Но придумать повод для того, чтобы до начала боя отправить командира батареи в тыл, не удалось, и он махнул рукой: всех не отошлешь, кем дорожишь.

«Да что это я сегодня всех жалею и спасаю! — со злостью подумал он. — Нашелся ангел-хранитель!»

На наблюдательном пункте он хотел свернуть к сосне, где оставил шинель, но его предупредил Лаченко:

— Не ходите туда. Снайпер бьет!

Гусев не послушался. Он пригнулся и пробежал открытое пространство. Схватив шинель, прыгнул в сторону. Пуля просвистела рядом.

— Вот гад! — выругался он. — Надо его выкурить отсюда. Не даст ведь работать.

— Опытный… Я пробовал уже.

В это время со стороны немцев прокатился грохот залпа, похожий на раскаты грома.

Началась артподготовка.

Капитан мгновенно преобразился. Теперь уже для него не существовали тревоги и заботы. Прильнув к окуляру стереотрубы, он искал, засекал и уничтожал цели. Вычисления получались мгновенные и точные. Лаченко командовал батареей. Понимая друг друга с полуслова, они изредка перебрасывались короткими фразами:

— Ориентир пять. Батарея.

— Перехожу на подавление.

Когда снаряд рвался совсем близко, они инстинктивно приседали, а потом бросали друг на друга беглые взгляды: «Как ты? Цел?»

Над передним краем волна за волной пролетали бомбардировщики.

— Танки!

Они выползли из-под горки без сопровождения пехоты.

«Пехоту они выдвинули раньше!»—мелькнула мысль. Было ясно, чем это грозит полку. Танки и пехота одновременно ворвутся в траншеи. А остановить их нечем: нет сильной противотанковой группы артиллерии.

— Приготовить связки гранат и бутылки со смесью! — скомандовал Гусев. — Назад ни шагу, товарищи!

Лаченко первым выскочил из траншеи и кинулся наперерез переднему немецкому танку. Бутылка, брошенная им, разбилась за башней. Из решетки над радиатором вырвалось пламя. Вторую бутылку Лаченко не успел бросить: она разорвалась в его руке, и сам он упал, объятый пламенем. Гусев бросился к нему и почти из-под гусениц нового танка оттащил отяжелевшее тело лейтенанта. Подбежавший к Лаченко Садовников кинул на него шинель.

— Унесите лейтенанта! — крикнул капитан телефонистам, а сам бросился на помощь группе пехотинцев, отбивавшихся от немцев штыками и гранатами.

Он не помнил, каким образом и когда в его руках очутилась винтовка с примкнутым штыком. Он вертелся в центре горсточки бойцов и орудовал штыком так, как только способен человек, страстно желающий жить.

Упал старшина, действовавший правее капитана. Застрелили верткого красноармейца слева. Силы вокруг таяли, а к немцам подходили новые и новые подкрепления.

Решительная схватка произошла за траншеей под сосной, где был наблюдательный пункт. Вместе с капитаном дрались теперь только шесть человек. Немцы стремились взять капитана живым.

— Держись, Гусев! Держись!

Подходила резервная группа. Впереди ее бежал комиссар полка.

— Держись, Гусев!

В этом было одобрение и обещание помощи.

Выхватив пистолет и прислонившись спиной к стволу сосны, Гусев начал разряжать его в гитлеровцев.

Сильный толчок в висок… Все завертелось в кровавом водовороте. В последний момент он увидел жену, дочь, родник из расщелины скалы и развесистое дерево…

Завтрак на огневую позицию батареи привезли до восхода солнца. Андрей и Закир Мухаметдинов только было пристроились в орудийном окопе, чтобы поесть, как над позициями появился «костыль». Так называли бойцы немецкие самолеты-корректировщики.

Пролетев низко над батареей, «костыль» оставил за собой разноцветный хвост. Это были листовки. Несколько штук опустилось прямо в окоп. Не бросая ложки, Андрей поднял одну из них и расправил на коленях. Ничего нового. Обыкновенная брехня. Ругают Красную Армию. Хвастаются своими победами. Тут же приложен пропуск на русском и немецком языках для перехода в плен. Такой геббельсовской чепухой на фронте были засорены все поля и леса.

Андрей отложил листовку в сторону: пригодится потом вытирать котелок.

Одна листовка на желтой бумаге опустилась с запозданием. Андрей на лету разглядел на ней какие-то схемы и рисунки.

— Дай-ка сюда, — сказал он Закиру.

С любопытством разглядывали они схему небольшого участка Западного фронта. Участок был обведен жирной линией, и вокруг нарисованы танки, пушки. Не забыли даже нарисовать немецкого солдата с автоматом. Листовка доказывала, что советские войска окружены, и даже предлагала сдаться в плен «во имя избежания кровопролития».

— Ох и брешет доктор Геббельс.

— Что верно, то верно, — согласился Андрей. — Но листовка-то с доставкой на дом. Так что пора нам закрывать здесь лавочку. Менять надо позицию.

— Может, пойдешь и скажешь об этом старшему на батарее?

— Попробую.

— А с каким настроением вернешься? — пытался отговорить Закир.

Андрей знал, что лейтенант Федотов самолюбивый и вспыльчивый, но, в сущности, неплохой человек. С таким можно служить.

Командиры завтракали. Младший лейтенант Рыжов и политрук Иванов, лежа на плащ-палатке, доедали кашу, а Федотов бренчал на гитаре.

— Хочешь вина, Куклин? Андрей отказался.

— Пей, Куклин! Все равно война! — сказал Федотов и запел:

На заре ты ее не буди…

Казалось, что Федотов в добродушном настроении, поэтому Андрей обратился прямо:

— Товарищ лейтенант, разрешите переместить батарею левее метров на двести. Поближе к мосту. Батарея обнаружена противником. Кроме того, позиция неудобна для стрельбы прямой наводкой: мешает гребень высотки…

— Молчать! — крикнул Федотов, багровея от злости. — Если у вас грудь в орденах, так вы считаете себя вправе распоряжаться мною?

— Дело не во мне. Нас с воздуха разобьют…

— Трус!

Наступило неприятное молчание.

— Слушай, Куклин, — вмешался политрук, чтобы смягчить вспышку Федотова. — Мы сами только что говорили об этом. Нельзя же с такими предложениями обращаться к начальнику артиллерии. Листовки, может быть, попали случайно.

— Никуда звонить я не стану. Буду стоять, где приказано. Я не трус, — выпалил Федотов.

Андрей вскинул руку к пилотке и обратился официально:

— Разрешите идти?

— Но-но! — остановил его Федотов. — Идти можешь, а обижаться нечего. Сам знаешь, какой я бываю…

Куклин повернулся и зашагал к орудиям. Черт с ней, с обидой! Сейчас не до самолюбия. Своему взводу он все равно прикажет, а как повлиять на остальные два?

— Первый взвод! Взять лопаты и приступить к оборудованию щелей! Чтобы у всех через пятнадцать минут были отрыты в полный рост! — крикнул он у орудий.

— Второй взвод, разобрать лопаты! — поддержал Мухаметдинов.

— Третий взвод, поднимайся!

Андрей сам взял лопату и с остервенением всадил ее в дерн. Копать было трудно, но он дал себе честное слово закончить через десять минут.

Андрей по глазам бойцов видел, что его проклинают. С начала войны они наковыряли немало земли, но никогда не приходилось отсиживаться в щелях, а в последнее время, с благословения средних командиров, жалевших бойцов, и вовсе не брались за лопаты.

— За что это попало вашему помкомвзводу? — спрашивал один, чтобы поиздеваться над Андреем.

— Не знаю, — уклонился от ответа наводчик Василенко. — А любят некоторые мартышкин труд.

Андрей копал, делая вид, что ничего не слышит, а сам следил, как работают люди.

Щели были уже отрыты почти в рост человека, и Андрей расчищал дно, когда вдали прокатился дробный грохот. Земля затряслась от взрывов.

— К ор-рудиям!

Андрей подскочил к пушке и вместе с расчетом стащил маскировочные елочки.

Стрельба с самого начала велась в бешеном темпе. Потом наблюдательный пункт начало лихорадить: он непрерывно переносил огонь с одной цели на другую. Это не сулило ничего хорошего.

— Связи нет! — раздался отчаянный голос.

— Исправить!

Двое телефонистов побежали по линии.

— Дон! Дон! Почему не отвечаете? Товарищ лейтенант, там на наблюдательном трубку оставили. Садовников крикнул: «Идем в контратаку!»

Андрей никогда не чувствовал себя таким ничтожным. Впереди шла борьба насмерть, а его расчеты бестолково толпились у орудий.

— Воз-дух!

— Замаскировать орудия! Расчеты, в укрытия! Поздно! Десятка три бомбардировщиков отделились от общей волны и направились в сторону батареи.

Политрук и лейтенант Федотов, задержавшиеся у орудий, заметались, не зная куда спрятаться.

— Сюда! Ко мне! — крикнул Андрей. Но те спрыгнули в яму, подготовленную для приема снарядов.

Андрей потерял счет времени. Прижавшись спиной к концевой стенке и вдавив голову в плечи, он смотрел вверх и видел каждый самолет. Но бомбы падали в стороне. Над головой урчал и визжал металл, летели клочья-земли и деревьев. Все бойцы были засыпаны глиной, мусором и обломками деревьев. Каждую секунду казалось, что наступил конец.

Вдруг перестали рваться бомбы. Гул самолетов стал отдаляться. Наступила неправдоподобная тишина. И Андрей, который считал всех чуть ли не погибшими, радостно закричал:

— Вот да-али нам!

Он радовался, потому что уцелел, потому что бомбы немцев пропали даром, потому что товарищи его были живы. То из одного, то из другого ровика поднимались головы.

— Вернусь домой — первым делом вырою у хаты окоп, — кричал Василенко, оглохший от близкого разрыва.

— А я смотрю: летит на меня такой горшочек килограммов на полсотни… «Эх, — думаю, — не жди меня, милая, домой. Сгиб твой Кузя ни за понюх табаку…» Пронесло-о.

— А у меня в голове все время энзе был. Почему, думаю, не съел?

Подсмеивались над собой, чтобы заглушить непрошедший еще страх.

— Командирам орудий проверить людей и доложить! — приказал Андрей, входя в обязанности помкомвзвода.

— К ор-рудиям! Танки с фронта!

По изрытому полю бежал Николай Снопов.

— Где старший на батарее?

— Там! — показал Андрей в сторону ямы, вырытой для снарядов. Но вместо ямы была большая воронка от крупной бомбы. А под сбитой вершиной ели лежал труп младшего лейтенанта Рыжова, выброшенный взрывной волной.

— Принимай, Коля, на себя батарею, — сказал Андрей тихо.

Николай уже командовал. Уцелевшие пять пушек выкатили из ровиков и на руках перетащили метров на сто левее.

— Андрей! — позвал Николай, когда вдали показались танки. — Командир полка позвонил. Приказал удержать мост, хотя бы два часа… Возьми свой взвод и передвинь еще левее метров на двести. Надо рассредоточиться. Иначе раздавят.

— Давай, ребята, дава-ай! — кричал Андрей, работая одновременно с поворотным и подъемным механизмПодбив большой танк, прорвавшийся к мосту, Куклин подал протянутой рукой назад сигнал, чтобы пушку повернули вправо, но не дождался его выполнения. ад— Правильный! Что такое? — заорал он и повернулся назад, готовый броситься на него с кулаками.

ийПравильный был мертв. Рядом с лафетом на траве сидел замковый и испуганно смотрел на свою оторванную руку. Заряжающий, сам раненный в щеку, стягивал ему плечо ремнем, пытаясь остановить кровь.

я Андрей оттащил мертвого правильного подальше, рывком довернул пушку. Теперь он сам заряжал и стрелял.

л на свою оторванную руку. Заряжающий, сам раненный в щеку, стягивал ему плечо ремнем, пытаясь остановить кровь.

Андрей оттащил мертвого правильного подальше, рывком довернул пушку. Теперь он сам заряжал и стрелял.

От орудия его за плечо оттащил Николай.

— Андрей, бери три орудия и переправляйся на ту сторону моста. Немцы прекращают танковый натиск. Задачу мы выполнили. Два часа сдержали. Теперь жди авиацию. Надо вам успеть. Я с двумя орудиями останусь.

— Здесь останусь я, а ты…

— Старший сержант Куклин! Выполняйте приказ! — крикнул Николай, срывая голос. У него был такой вид, что Андрей торопливо вскинул руку к каске:

— Есть! Есть!

— Торопись. Снаряды на исходе. В случае, если нам не удастся прорваться, уничтожай мост и догоняй своих. Раненых не оставляй.

Только теперь Андрей увидел, как пострадала батарея. Расчеты поредели больше чем наполовину. Да и из гех, кто еще стоял у орудий, мало кто не был отмечен осколками.

Пользуясь, тем, что немцы прекратили натиск, Андрей без труда переправил машины и орудия.

Прошло минут пятнадцать. За рекой снова началась частая орудийная пальба. Андрей не мог видеть, что происходит там, но приближающийся шум моторов и лязг гусениц был очень красноречив. Два расчета во главе с Николаем, если и целы еще, то доживали, наверно, последние минуты.

— Зарядить орудия фугасными! — крикнул Андрей, сбросив каску.

* * *

«Врач должен быть сильнее своих слабостей, — повторяла Нина слова доктора Пронина. — Больному нет дела до того, устали вы или не в настроении. Он обращается к вам потому, что не может обойтись без вас. Мы — человечность».

Шагая за начальником госпиталя военврачом первого ранга Сокольским, Нина Никитина старалась не думать о голоде, о мокрой одежде и мозолях на ногах.

Дождь, начавшийся ночью, после того как они, пять человек, подгоняемые немецкими мотоциклистами, сожгли вышедшую из строя машину и кинулись в лес, не переставая моросил больше двух суток.

На военной службе Нина была с двадцать второго июня. В этот день весь выпускной курс подал заявление в военкомат об отправке на фронт.

До Москвы Нина ехала с подругами, а там пришлось расстаться: Зина и Клава получили назначение на Юго-Западный фронт. При прощании военврачи третьего ранга со шпалами на петличках поплакали украдкой на Белорусском вокзале.

Когда эшелон отошел от Вязьмы, Нина увидела вагоны, разбитые при бомбежке, и ей стало страшно за Николая. Он-то, конечно, в самом пекле войны.

Нина не могла представить себе, какой теперь Николай. К ужасу своему, она начала забывать его лицо. Если раньше она любила его как-то отвлеченно, может быть даже по-детски, то сейчас в ее чувстве появилось что-то новое, зрелое, беспощадное.

А все всколыхнуло последнее письмо Николая, полученное в институте. Он намекал на возможность отпуска. Нина тогда потеряла покой. Уходя в институт, торопилась — он там. После экзаменов бежала в общежитие — скорее, он ждет ее, он — приехал…

Но все рухнуло в воскресное утро двадцать второго июня. Многие, правда, надеялись, что война скоро кончится, но ведь каждый день войны приносит все новые и новые смерти.

В госпитале Сокольского, куда ее назначили хирургом, Нина каждый день со страхом ждала, что вдруг перед ней на операционном столе окажется Николай… Она пыталась разыскать его, но разве найдешь человека, когда фронт не стабилизировался?..

Три дня назад Нину разбудили ночью и вызвали к Сокольскому. У него уже были все врачи. Сокольский прочел приказ об эвакуации госпиталя. Немцы прорвали фронт. Нину назначили ответственной за эвакуацию больных.

Вертелась она весь этот день с утра до вечера как белка в колесе, ругалась с начальниками автоколонн, с шофёрами, умоляла, просила. И только к вечеру, отправив последнюю партию раненых, удалось выехать и ей. Машину скоро повредил самолет, атаковавший их с воздуха. А тут показались немецкие мотоциклисты. Машину пришлось поджечь, а самим бежать в лес.

Двигаясь на восток по лесам и болотам, группа Сокольского держалась параллельно шоссе. Дважды чуть не натыкались на немецкие части, но благополучно миновали опасность.

На рассвете этого дня они вышли на широкую заболоченную поляну, а потом выбрались на сухой склон холма. Тут они увидели окапывающихся солдат.

— По-моему, это наши, — неуверенно сказал Сокольский.

Их заметили. Навстречу направились четыре человека. Судя по одежде, это были свои, но — кто его знает…

Сокольский с шофером пошли вперед. Нина и две ее сотрудницы спрятались за кустами можжевельника и следили за начальником госпиталя. Вскоре Сокольский замахал фуражкой, приглашая выходить из укрытия.

— Мы у своих, Нина Федоровна, — сказал Сокольский, когда они подошли…

В просторной крестьянской избе за обеденным столом сидел над картой пожилой невысокий худощавый полковник. Его, видимо, лихорадило, и он кутался в казацкую бурку.

— Есть возможность выехать в Гжатск? — спросил Сокольский, подавая ему документы.

— На машине? Нет! — ответил полковник. — Садитесь, пожалуйста. Противник контролирует участок дороги километра в три. А пешком, — полковник вскинул глаза на Нину и ее спутниц, — вам самим не дойти. Да и какой смысл рисковать? Вечером, когда стемнеет, моя машина в вашем распоряжении. Да я гляжу, вам не лишне будет подкрепиться.

— Пожалуй, — признался Сокольский, усмехнувшись.

— Завтрак принесут. Прошу немного подождать.

В помещение стремительно влетел щеголеватый лейтенант и, вскинув руку к козырьку, доложил:

— Прибыла батарея семидесятишестимиллиметровых.

— Наконец-то! — сказал полковник тихо. Он, видимо, очень ждал батарею, и теперь у него отлегло на душе. Он даже сбросил бурку.

— Они вернулись без одного среднего командира. А Мирошниченко у нас без дела…

— Знаю. Ничего вы не поняли, лейтенант, — как выговор, произнес полковник. — Откомандируйте Мирошниченко, чтоб не путался под ногами. Ведь нам всем еще два дня назад можно было бы петь отходную, если бы не Снопов и его бойцы.

Нине показалось, что она ослышалась.

«Слишком много думаю о нем. Ведь так не бывает… Не может быть… Но почему Сокольский смотрит на меня? Что он знает?» — думала Нина, стараясь унять волнение.

— Там есть командир батареи, — продолжал полковник. — Позовите его ко мне. Да не вздумайте вмешиваться в его дела.

— Есть! — ответил лейтенант, покраснев, и выбежал на крыльцо.

— Вы сказали Снопов, товарищ полковник? — осмелилась спросить Нина.

— Да. Знакомы? Нашего зовут Николаем. Сейчас придет.

На крыльце послышались быстрые шаги.

— Разрешите войти, товарищ полковник? Николай стоял за порогом. Он не видел Сокольского и Нины. Глаза его смотрели на командира полка доверчиво и с радостью. Так взрослый мужчина может глядеть на другого только если верит ему безгранично. Голова Николая была перевязана. Из-под пилотки виднелась марля.

Нина стояла ни жива ни мертва. Она не могла двинуться с места. Не могла произнести ни слова.

— Заходи, Снопов, — пригласил полковник, поднимаясь из-за стола. — Не надеялся увидеть тебя…

— Туго было, товарищ полковник. Но вырвались.

— Батарею разверните на опушке леса, на случай танковой атаки… А потом отдыхать… Оформляйте при первой возможности наградные материалы. Заместителем твоим будет Куклин… — Полковник вернулся к столу и, роясь в полевой сумке, спросил: — Знаешь о капитане Гусеве и лейтенанте Лаченко?

— Слышал, товарищ полковник, о Гусеве, а о лейтенанте не знаю.

— Жив лейтенант, но в строй ему уже не вернуться. Не стало у нас и комиссара, Снопов… Возьми, командир батареи, — полковник протянул ему пистолет. — Ты имеешь на него право. Для тебя таскаю в сумке. Это пистолет капитана Гусева. Хорошая у вас была дружба. Я гордился вами…

Принимая пистолет, Николай опустил голову.

— Иди, Снопов. Тебя ждут.

Николай оглянулся и застыл от неожиданности, но тут же стремительно шагнул вперед.

— Нина, ты? Здесь? Нина?

Больше он ничего не в состоянии был сказать, но Нине и не надо было ничего другого. Все ее сомнения и тревоги рассеялись в один миг.

— Город на Каме-матушке… — проговорил Сокольский.

— Здравия желаю, товарищ военврач, — опомнился Николай.

— Здоров, ленивый мой больной? — добродушно пожал ему руку Сокольский. — А я думал, тебя с твоим характером давно уж нет. С Халхин-Гола я тебя выписал с отпуском. Скрыл от командира полка?

— Не скрыл, товарищ военврач. Но война же сразу…

* * *

Батарейцы, которые уже знали о появлении Нины, решили показать ей, что за командир у них и как они к нему относятся. Едва только Николай пришел с ней в расположение батареи, раздалась громовая команда Андрея:

— Батарея, смирно! — И он, подойдя строевым шагом, начал докладывать: — Товарищ командир батареи, вверенное вам…

— Вольно! Брось, Андрей, не дури, — прошипел Николай.

— Вольно! — закричал Андрей и, обращаясь уже к Нине, сказал: — Разрешите представиться: старший сержант Куклин.

— А ведь мы с вами уже знакомы. И давно…

Весь этот день для Нины прошел как во сне. Николай рядом, Николай с нею. И товарищи его такие замечательные и чуткие люди. Вот только хоть на минутку остаться бы вдвоем, чтобы вдоволь насмотреться на него. Николай думал о том же, но его то и дело вызывали к телефону, то и дело приходили к нему с неотложными вопросами.

А когда наконец они остались одни, ей стало страшно и жутко. И стоило только Николаю броситься к ней и крепко, до головокружения поцеловать в губы, она испуганно отшатнулась от него;

— Коля, милый, не надо… Не сейчас… Кругом такое… Верь мне. Я буду ждать тебя. Я буду ждать и, когда вое кончится… Ты же знаешь, как я тебя люблю… Мы встретимся с тобой потом… и уже навсегда…

Николай не успел даже возразить. Его вызвали в штаб полка. Оттуда он вернулся почти бегом. Весь вид его говорил, что случилось что-то очень важное.

— Нина, тебе сейчас же придется отправляться к штабу, — взволнованно сказал Николай еще издали. — Там ждут. Вы уезжаете. Сокольский уже в машине.

— Почему, Коля? Хотели же ночью.

— И так молю всех богов, чтобы вы проскочили благополучно. Немцы перешли в наступление. Пытаются отрезать дорогу.

— А вы?

Николай только попросил:

— Подожди одну минутку.

Он побежал к машине и на ходу крикнул:

— Куклина ко мне!

— Старшего сержанта Куклина к командиру!

— Заместителя командира батареи к командиру! — раздались крики.

Сказав что-то Андрею, Николай залез в крытую машину, а Андрей подошел к Нине.

— Уезжаете? Эх, жаль, мало пришлось погостить.

— Андрей, присматривайте, пожалуйста, за Колей, — сказала Нина и сама почувствовала всю нелепость своих слов: получилось как бабья просьба.

Андрей только нахмурился.

— Без этого тут нельзя, но и за кустом не отсидишься, товарищ военврач третьего ранга, — ответил он, переходя на официальный тон, чтобы скрыть свое волнение. — А беспокоиться нечего. Конечно, оберегать будем. Да и Коля не новичок ведь на войне.

Николай выпрыгнул из машины. В руках его был сверток из плащ-палатки.

— Ну, Андрюша, я пошел. Успеете?

— Иди, иди! — с грубоватой нежностью ответил Андрей.

Николай и Нина направились к штабу полка.

— У тебя нет шинели, Нина. Когда еще достанешь. Тут вам с Сокольским по плащ-палатке. И тебе маленький подарочек. Больше ничего нет у меня. Я тебя провожу. Это я еще могу себе позволить. Боже мой, раз только судьба побаловала меня. Умирать буду, вспомню этот день как самый светлый.

У дома, где утром полковник Соловьев стоял со своим штабом, под деревьями ждала легковая машина. По дороге, поглядывая на тропинку, нетерпеливо прохаживался Сокольский.

Николай открыл дверцы машины, подал Нине сверток. Потом рванулся к ней, крепко обнял и жадно поцеловал. Нина бросилась в машину.

А Николай уже подходил к Сокольскому. Не смея подать руку, как старшему по званию, он потянулся к козырьку:

— Счастливого пути, товарищ военврач.

— С Ниной Федоровной, я видел, ты не так прощался, — обнял его Сокольский. — Будь здоров. Пиши нам, да не попадайся к своей невесте на операционный стол.

Машина тронулась. В заднее окно Нина успела мельком увидеть печальное лицо Николая.

По шоссе рысью неслись повозки, кухни; по тропинке на обочине канавы шагали, растянувшись в цепочки, подразделения пехоты. Над лесом, сердито урча пулеметами, дрались самолеты.

В потоке машин и повозок двигались медленно. У перекрестка раздался приказ съехать с дороги и замаскироваться.

Перед закатом солнца Нина снова увидела полковника Соловьева. Он стоял на краю дороги с группой штабников.

Мимо замаскированной легковушки промчались машины с прицепленными пушками. С подножки передней машины спрыгнул Николай и подбежал к полковнику. Тот не то показал ему, не то отметил что-то на планшетке. Николай козырнул и побежал, на ходу вытаскивая из-за голенища сапога какие-то палки. Он повернулся к колонне и пошел, пятясь и подняв над головой два маленьких флажка — белый и красный. Он сделал несколько неуловимых движений, и колонна батареи ускорила движение.

— Коля! — крикнула Нина, перебегая канаву. — Коля!

Но он не услышал. Прыгнув на подножку первой машины, показал шоферу флажками в поле. Не замедляя хода, машина пересекла канаву и помчалась по свежей стерне.

Батарейцы, проезжая мимо Нины, махали ей пилотками, винтовками, но она видела только быстро удалявшуюся первую машину и выгоревшую добела гимнастерку Николая.

Возвращаясь к своим, Нина почувствовала, что ей холодно. Обессиленно опустившись на сиденье, пытаясь чем-нибудь отвлечься от нахлынувшего на нее отчаяния и чувства одиночества, она развернула сверток, который сунул ей Николай.

— Одну палатку Коля просил передать вам, — сказала она Сокольскому.

— Ой, спасибо ему, — обрадовался Сокольский.

Когда Нина стала накидывать на плечо вторую плащ-палатку, на сиденье выпали две коробочки. Она открыла одну из них. Блеснул никелированный металл.

— Браунинг. Бельгийский, дамский, — определил шофер с завистью.

Во второй коробке были патроны.

— Времена-а, — сказал Сокольский, разглядывая подарок. — Раньше люди дарили невестам цветы…

Глава третья

Аня вела урок с увлечением. Она видела, что ребята горячо воспринимают каждое ее слово: лица порозовели от волнения, блестящие глаза следят за каждым ее движением.

Рассказывая, Аня не переставала следить за мальчиком, сидевшим у окна. Это Борис Вавилин. Отец его на фронте, а сам он с младшим братом и сестрой живет у неродной матери.

Что-то сегодня неладно с ним: не по-детски сдвинув брови, он смотрит перед собой и, кажется, ничего не видит. Плотно сжатые губы иногда вздрагивают. В класс он пришел с опозданием, и Аня не успела поговорить с ним.

— Боря, что с тобой сегодня? — спросила Аня, прервав рассказ и боясь его ответа. — Ты совсем меня не слушаешь.

Борис уткнулся лицом в парту и зарыдал. В классе стало невыносимо тихо.

— У Бори папу убили на фронте, — сказала девочка с передней парты. — Они извещение получили.

Аня словно одеревенела. Что сказать этому тринадцатилетнему мальчику? Какими словами утешить?

— Боря… — Но голос ее сорвался и, чтобы не разрыдаться при детях, она выбежала в коридор.

— Вы почему, Анна Григорьевна, не в классе? — остановилась около нее директор школы Анастасия Максимовна.

— У Бори Вавилина убили отца…

— Какое горе! Трое сирот осталось. — Что я ему скажу? Что? Как они будут жить дальше?

— Все это верно, Анна Григорьевна, но класс оставлять нельзя.

Вернувшись к детям, Аня не скрывала, что плакала. Да и не сумела бы. Она подошла к столу. Захотелось многое сказать этим мальчикам и девочкам о счастливой мирной жизни, о гибели женщин и детей в горящем вагоне на узловой станции в первый день войны, о том, как она выскочила с сыном и чудом выбралась в лес, о том, как больше недели брела на восток, оглядываясь на небо, потому что каждую минуту оттуда можно было ждать смерти. Коля теперь болеет. Спасибо, потом до Москвы довезли на машине военные. Там пришлось пролежать в госпитале больше месяца.

— Отец Бори погиб, оберегая нас с вами, — сказала она вместо всего этого. — Он знал, что нужно биться с врагом. Иначе придут немцы, и тогда будет плохо и Боре, и Зое, и Васе. И нам будет плохо. Мы не знаем, как он погиб, но он пал как герой. Таких не забудут. И мы не забудем.

После уроков Борис ожидал Аню в коридоре.

— Анна Григорьевна, я в школу больше не буду ходить, — сказал он, кусая пуговицу на макушке кепки.

— Я понимаю тебя, Боря, — осторожно начала Аня. — Но давай договоримся так: не решать этот вопрос торопливо. Я сейчас поговорю с директором, схожу в сельсовет, а потом вечером приду к вам. А учиться, Боря, надо. Ведь твой папа, наверное, очень хотел видеть вас всех образованными. Не забывай этого. А сейчас пойди домой. Побудь вместе с братом и сестрой.

Вечером, подходя к дому Вавилиных, она увидела Борю, который шел с речки, неся ведра на коромысле. Согнувшись под их тяжестью, он шатался. Во дворе маленькая Зоя и Вася стирали белье.

— Мамы дома нет?

— Она днем не бывает дома. На пристани пропадает.

— А ночью пьяная приходит, — вставила девочка.

— Зойка, когда старшие разговаривают, не вмешивайся, — прервал ее Борис, нахмурившись.

Аня и раньше слышала, что вторая жена Вавилина любит выпивать, но, пока муж был дома, как-то сдерживалась.

— Как ты думаешь, Боря, если вас устроить в детский дом?

— Ой, что вы, Анна Григорьевна. Разбросают нас по разным местам, кто присмотрит за Зойкой и Васькой? Никого у нас нет теперь, — угрюмо сказал он.

— Не будет этого, Боря. Папу твоего уважали. И в детский дом вас поместят вместе. В наш детский дом. Я буду к вам приходить иногда. Да и в школе каждый день будем встречаться.

— Это бы хорошо было.

— Так и будет, Боря.

Ане хотелось самой проводить ребят в детский дом, но не пришлось. В связи с уходом людей на фронт в колхозах не хватало рабочих рук. Автомашины и тракторы тоже были отправлены для нужд армии. Поэтому школы области были закрыты на сентябрь и половину октября и учащиеся вместе с учителями должны были ехать в колхозы копать картофель.

Седьмой класс, в котором Аня была классным руководителем, послали в колхоз «Ударник» — за двадцать километров от Островного.

Аня растерялась: как быть с Коленькой? Почему именно ее класс так далеко? Ведь есть же учителя, которым легче было бы туда ехать.

После больницы в Москве Коля как будто стал поправляться, но все еще был слаб, худ и безразличен ко всему.

Аня пыталась поговорить об этом в школе, но Анастасия Максимовна отослала ее к Ивлянской.

— Пусть она решает…

Аня знала, что Ивлянская вновь приняла ее на работу в школу только потому, что не хватало учителей. Она не забыла еще столкновения с Сергеем и перенесла свое отношение к Сергею на Аню.

Ивлянской в районо не было. Аня разыскала ее в райисполкоме.

— Ольга Захаровна, я к вам с просьбой… Нельзя ли меня направить в колхоз поближе. Ведь у меня больной ребенок. Вы же знаете. Поверьте, мне не с кем его оставить…

— А вы что же, не знаете, что сейчас война? Что во время войны бывают и трудности? — язвительно ответила Ивлянская.

— Я-то знаю, какая она бывает. Испытала сама с сыном…

— А муж? В тылу у немцев? Отсиживается там? Карпов был в том же районе, но почему-то выехал: выполнил особое задание и сейчас на фронт отправился.

Ивлянская умышленно говорила громко. И достигла цели: собравшиеся в приемной с неприязнью смотрят на Заякину, а Заякина молчит, ей нечего сказать.

Кое-как уговорила Аня соседку-старуху остаться с сыном и уехала в колхоз, где председателем теперь был Василий Ефимович Снопов.

* * *

Дети мерзли. То один, то другой останавливался и с тоской смотрел вдоль бесконечной борозды. К обеду у всех посинели и распухли руки. Несколько раз Аня водила их погреться к костру, но разве поможет это в такую гнусную погоду? Да и копаться приходится в холодной мокрой земле.

Аня подошла к двум девочкам, в стороне от других выбиравших картофель.

— Анна Григорьевна, можно к костру? Очень холодно.

И вдруг Аню точно осенило:

— Давайте сначала догоним остальных.

— Как их догонишь?..

— Я вам помогу.

Она взяла из рук девочки ведро и торопливо начала выбирать клубни. Это подхлестнуло девочек, и они заторопились.

— Светлана, бери ведро и беги к телеге высыпать. Таня, помоги ей. Быстрее, девочки!

Минут пятнадцать прошло, пока догнали других, а у Тани и Светланы на щеках появился слабый румянец. Они уже позабыли, что руки все еще очень холодные. Ритм работы захватил их.

— Теперь холодно, Светлана?

— Ой, нет! Теперь хорошо.

— Вот так и работайте, быстро-быстро. Тогда не будет так холодно.

И Аня стала ходить от одной группы ребят к другой и все торопила и подгоняла:

— Быстрее, ребята! Быстрее, девочки! Поднажмем вон до того куста полыни и — к костру.

У полыни она крикнула весело:

— Хватит! К костру, ребята!

Побросав лопаты и ведра, дети кинулись к лесочку, где две девочки поддерживали костер. Аня бросилась вместе с ними, но сейчас же почувствовала, что бежать не может, и сильно отстала. А когда подошла, то увидела, что у всех ребят в руках горячие клубни.

— Анна Григорьевна, возьмите печенку. Печенкой они называли все, что пеклось в золе.

— У меня лучше, Анна Григорьевна. У меня возьмите!

— Нет, вот эта самая хорошая!

Чтобы никого не обидеть, Аня взяла подгорелую картошку. — Спасибо, ребята. Я уже взяла.

Работать после перерыва продолжали так же быстро и дружно, даже весело, и с чувством выполненного долга возвратились в село на ужин и ночевку.

Уже в десять часов, уложив учащихся спать, Аня пошла в правление колхоза. Василий Ефимович был еще там.

— Нельзя ли, Василий Ефимович, — обратилась она к нему, — кого-нибудь из взрослых послать заночевать с ребятами? Мне бы надо дома побывать. Сын у меня остался там с чужим человеком.

— На ночь-то глядя? — удивился Василий Ефимович.

— К утру я приду.

— Да я не к тому говорю. С детьми я сам заночую. Лошадей вот у нас нет… Все на станцию ушли с хлебом!

— Я пешком…

— Пешком? В такую-то даль? Может быть, утром поедете?

— Ой, нет!

— Воля ваша… Только смотрите. Ночи темные. Волков нынче много стало. Со стороны фронта прибежали. Но если уж решили, я вам фонарик дам. Тяжеловат он, конечно, да что поделаешь?

Пока сторожиха ходила к Василию Ефимовичу домой за фонарем, разговорились о Сергее и Николае. Старик достал уже порядочно затасканное письмо. Николай писал о боях, просил не тревожиться, сообщал о том, что его приняли в партию. За спокойными строками письма чувствовалось, как нелегко сейчас Николаю, как тяжко переживает он отступление.

— Боже мой, как им тяжело! — невольно вырвалось у Ани.

— А что же делать? — словно про себя сказал Василий Ефимович,

В дорогу Аня вышла в непроглядной тьме. В лесу за селом стало жутко Пугала каждая тень, каждый кустик, но страх за сына гнал ее вперед.

На Вязовском угоре она услышала гнусавое завывание. До сих пор ей не приходилось слышать этот щемящий душу вой, но сердце подсказало: волки. Первый хищник завыл позади, ему ответил с Кленового угора другой, а третий сбоку—совсем близко.

Аня знала, что, пока горит фонарь, волки не осмелятся напасть, но на всякий случай подобрала пук соломы и приготовила спички.

На вершине пригорка она остановилась передохнуть под полувысохшим разбитым молнией вязом. Прислонилась спиной к стволу и вдруг выронила из рук пук соломы и схватилась за низ живота.

Толчок повторился.

— Сережа! — прошептала она, словно он мог услышать ее призыв. — Сережа! Второй это…

Толчки прекратились, и она шла теперь, осторожно ступая по мокрой дороге.

Домой постучала во втором часу ночи.

— Как Коленька? — спросила она, переступая через порог квартиры.

— Плакал долго.

Коленька спал, разметав руки, — бледный и худой, как будто смертельно устал от всех невзгод, какие выпали на его долю. Аня не выдержала и прижалась холодной щекой к его руке.

— Мама? — проснулся он. — Пришла? Ты больше не уйдешь?

— Утром пойду, Коленька. Папе на войну надо хлебушка посылать. Как же он будет стрелять в фашистов без хлеба? Ты ведь больше не будешь плакать, если я утром уйду?

— Не буду, мама. Папе хлеба надо.

Аня перенесла сына на свою кровать и улеглась рядом с ним.

— Тебе надо, Коленька, сестренку? Ма-аленькую?

— Надо. А где мы ее возьмем?

— Купим, сынок. Скоро купим. Вот я заработаю в школе денег…

Сон навалился на нее тяжело и мгновенно. А утром, не отдохнув как следует, вся разбитая, она заправила фонарь керосином и вышла в обратную дорогу.

* * *

Второго ноября на участке Западного фронта недалеко от деревни Наро-Осаново с самого раннего утра началась бешеная канонада. Земля на многие километры вокруг гудела и гремела. Сотни самолетов беспрерывно носились в воздухе.

В штабе никто не говорил о возможности отступления. По-прежнему деловито писали писаря, приходили и уходили связные. Однако тревожное настроение как-то передалось людям, находившимся даже в трех-четырех километрах от переднего края.

Старшина комендантского взвода Карпов понимал, чувствовал, что все только стремятся делать вид, будто ничего особенного не происходит. Шоферы лениво, как будто от безделья, подходили к машинам, заглядывали под кожухи моторов, заводили их и, прослушав, заглушали и садились поблизости покурить. А на самом деле каждый из них только и ждал сигнала: заводи! Хорошо шоферам — у них в руках баранка. В случае чего — крути куда тебе надо, если хочешь, чтобы шкура осталась цела. Другое дело старшина комендантского взвода — заткнут в какую-нибудь дыру в трудный момент.

Попав на фронт, Карпов считал, что он уже пропал, но — повезло, и ему удалось затесаться в этот комендантский взвод. Командиру взвода младшему лейтенанту Самарину было не до подчиненных. Он одновременно был еще и переводчиком. При таком начальнике Карпов мог себя чувствовать полновластным хозяином взвода.

Бойцы Карпова невзлюбили, но он нисколько не был удручен этим. На свою должность он смотрел только как на ступень, с которой можно было перебраться в более безопасное место. Он всячески старался угодить Самарину, а еще больше — командиру и комиссару полка, начальнику штаба. Беда была подчиненным Карпова, если поблизости оказывалось начальство. Он кричал на бойцов, придирался по малейшему поводу. Однажды, кажется, ему удалось обратить на себя внимание командира и комиссара полка. Узнав, что те появятся на командном пункте, Карпов выгнал бойцов из землянки и живо соорудил в ней баню. За один вечер получил три благодарности. Зато бойцы, лежа в холодную осеннюю ночь под открытым небом, проклинали его.

Часам к одиннадцати стало известно, что первый батальон выбит противником из траншей и отходит. Особенно ожесточенная канонада слышалась со стороны Копани и Дорохова.

Карпов в этот день рано съездил в тыл дивизии и теперь только и думал о том, как бы улизнуть туда еще раз, чтобы оказаться подальше от стрельбы. Однако ехать было боязно: немецкие самолеты все время носились над дорогой.

— Товарищ старшина, вас вызывает младший лейтенант… Он у начальника штаба.

Карпов только собрался идти, как увидел, что младший лейтенант сам бежит ему навстречу.

— Ага! Вы здесь! Сейчас же соберите весь взвод и приведите сюда. Снимите часовых. Взять на каждого бойца по сто патронов и по пять гранат.

Сердце Карпова дрогнуло, но он попытался выкрутиться:

— Мне надо к начальнику тыла дивизии… Он приказал…

— Отставить, старшина. Какой теперь тыл… Не до Тряпок. Выстройте сейчас же бойцов и сами возьмите винтовку.

Едва только успел он забежать в землянку, чтобы захватить свою полевую сумку, как один из бойцов доложил:

— Взвод построен, товарищ младший лейтенант,

— Где Карпов?

— Не может найти, свои подсумки…

Самарин присоединил свой взвод к саперам. Карпов прибежал последним. Скорым маршем двинулись к переднему краю.

Чавкала жидкая грязь под ногами.

— Смотрите! Смотрите! — кричал Самарин в сторону леса.

Там, куда он показывал, над лесом кружилась стая самолетов. Выстроившись в круг, они, казалось, долбили какую-то цель.

— Батарею гвардейцев клюют, — сказал Самарин. — Она дорогу заткнула для их танков. Эти выстоят. Командир у них толковый. Третью войну воюет. Э-х, черт возьми, остановить бы немцев здесь да давнуть до самой Германии!

Переходя через канаву, Самарин оглянулся и перехватил на себе полный злобы и ненависти взгляд Карпова. Как уличенный в преступлении, Карпов мгновенно изменил выражение лица и торопливо облизнул жирные губы большим языком.

Ничего не было в нем сейчас от обычного его бравого вида. Весь он как-то осел. Щекастое лицо стало бледным, почти белым.

— Что, старшина, страшно?

— Не больше, чем некоторым, — раздраженно ответил Карпов.

В лесу впереди послышались крики артиллеристов и торопливо ударили пушки.

— Бегом! — крикнул Самарин и побежал через лес. Карпов выбежал прямо на разбитую пушку. Она стояла на одном колесе и, как подраненное животное мордой, уткнулась стволом в землю. С развороченного верхнего щита стекала не успевшая свернуться человеческая кровь. Тут же между дымящимися гильзами лежали трупы артиллеристов. Их землистые лица, казалось, безучастно смотрели в небо.

Стало тихо. И в этой тишине Карпов услышал умоляющий голос. Лейтенант, стоя на коленях, пытался привести в чувство своего товарища, который, по всему видно, был засыпан во время бомбежки и его только что выкопали.

— Андрюша! Андрюша! — кричал лейтенант. Младший лейтенант доложил командиру батареи о том, что прибыло прикрытие. Они отошли к опушке леса и несколько минут согласовывали действия.

— Танки!

— Расчеты, к орудиям!

Казалось, никто не услышит этой команды, но те, кто уцелел, бегом заняли места. Даже тот, который только что лежал без сознания, поднялся и, шатаясь, направился к пушке.

Командир батареи торопливо вышел навстречу ему.

— Андрюша, что сказал фельдшер? Что сказал фельдшер?

Андрей остановился. Он не слышал. А когда, наконец, понял вопрос, раздраженно сказал:

— Что? Что? Абсолютный покой п-приписал. П-по-нятно?

— Ожил лешак! — сказал лейтенант Самарину, любуясь товарищем, и кивнул головой — Действуй, друг.

Младший лейтенант рассыпал своих бойцов цепочкой по высотке вдоль поймы речушки и приказал окопаться.

— Карпов, — позвал он старшину. — Слушайте меня. Возьмите одного бойца и идите вон туда. Видите, там мысок вытянулся в сторону противника? Занять его у нас нет сил. Будете наблюдать. В случае, если немцы попытаются нас обойти, дайте знать. Сами отходите. Смотрите, будьте осторожны.

Карпов не взял с собой сопровождающего. С мысочка, образованного изгибом речушки, он увидел немцев. Их было человек двадцать. Прикрываясь редким ивняком, они подходили со стороны Дорохова. Впереди шагал толстяк с какими-то нашивками на рукаве мундира, а позади — офицер.

Старшина не подал сигнала Самарину, не побежал обратно. Он отбросил винтовку, зарыл в мох гранаты и торопливо начал сдирать петлички с треугольниками.

Удирая из Белоруссии, Карпов не думал о том, чтобы сдаться в плен. Если бы раньше кто-нибудь намекнул ему на это, он сам отвел бы его куда следует. Нет, он просто хотел уехать на Урал, найти себе какую-нибудь тихую работу и просидеть в тылу до конца войны.

Но его мобилизовали. Он пытался закрепиться в запасном полку. Пытался обратить на себя внимание, надеясь, что его не отправят на фронт. Но это не помогло. Его включили в маршевую роту. А на фронте повезло — он оказался в штабе полка. Сегодня Карпов убедился, что от комендантского взвода до переднего края один шаг.

Карпов не был в душе врагом советского строя. Во всяком случае, так он сам думал. Но владели им всегда только три желания: не упускать возможности, преуспевать и быть на виду. Успехи своих знакомых он объяснял умением обхитрить других, разговоры о честности считал сказками для детей. То, что он иногда занимал видные посты, Карпов считал своей заслугой, умением «подняться вверх». Таких, как Сергей Заякин, которые лезли напролом, добиваясь чего-то, он презирал и ненавидел. Всю жизнь Карпов льстил, лгал, комбинировал. Иногда он сам чувствовал, что оказывается как бы по другую сторону баррикады, но ничего не мог с собой сделать.

Когда он срывал с себя петлички, было одно желание: сдаться в плен и сохранить свою жизнь. Ради этого он готов был на все, что угодно, он готов был сделать все, что немцы от него потребуют. Лишь бы не лежать так, как те артиллеристы с землистыми лицами. Лишь бы жить, жить.

Приготовившись выйти навстречу немцам с поднятыми руками, Карпов выглянул из-за веточек ели, и ему вдруг стало страшно. А вдруг убьют? Эти ведь церемониться не будут. Да и едва ли кто-нибудь из них знает русский язык. Что им расскажешь, что объяснишь?

Тело покрылось гадкой испариной, не хватало воздуха. Весь дрожа, он забился в густой ельник.

Топот ног приближался. В нескольких шагах от себя Карпов увидел немца с нашивками на рукаве. Перед глазами замелькали подошвы сапог с блестящими рядами набоек. Спасло только то, что немцы, не желая продираться через густой ельник, свернули в сторону.

Прошло минут десять. Раздались отчаянные крики и взрывы гранат там, где окопался взвод. И тотчас мелькнула мысль: пусть погибнет весь взвод, пусть гибнут артиллеристы и продвинутся немцы. Тогда он, может быть, вырвется отсюда.

Бой продолжался недолго. Немцы стали отходить. Подобрав своих раненых, они сбегали с пригорка. Двое из них вели младшего лейтенанта Самарина и еще одного бойца из комендантского взвода. Младший лейте нант был ранен. Он шел с трудом. При переходе через речушку Самарин споткнулся и упал. Толстый немец несколько раз пнул его сапогом. Самарин поднялся, плюнул в толстого и что-то сказал по-немецки. Его тут же прикончили автоматной очередью.

Прошло еще с полчаса. Пушечная стрельба продолжалась. Это испугало Карпова. Опасаясь, что его будут искать, он пополз куда-то в сторону. Вскоре послышались голоса бойцов комендантского взвода. С ними был командир батареи.

— Старшина ваш сволочь!

Карпов услышал эти слова командира батареи и понял, что нашли его оружие и петлички. Если сейчас его обнаружат — расстрела не миновать. Он залез под размытые корни ивняка и только ночью вылез из своего вонючего убежища и двинулся на запад. То, что произошло с Самариным, заставило его отказаться от намерения сдаться в плен. Если уж это неизбежно, то пусть будет подальше от фронта… А пока он держал путь в Климковичи, надеясь, что там ему помогут Кравцовы,

Около Хвощевки он забежал в какой-то дом, увидел там старуху и, угрожая ей подобранным немецким штыком, отобрал у нее гражданский костюм. Сапоги не сменил: они были слишком хороши, чтобы расстаться с ними.

Карпов был уже совсем близко к Климковичам. На день залег спать в стог сена. Разбудили его немецкие фуражиры.

— Цивильный! Цивильный! — бормотал он в комендатуре. Ему было страшно отвести взор от молчаливого немецкого офицера.

— Коммунист? Комиссар?

— Нет! Нет! Я — местный. Торговый работник. Товаровед.

— Сапоги? Откуда комиссарские сапоги? Карпов вспыхнул.

— Я только был старшиной, Бежал через фронт, чтобы не воевать с вами… Бежал от большевистской неволи.

— Посмотрим, как ты убежаль… — насмешливо сказал офицер, прищурив глаз.

Карпов весь сжался.

* * *

— Горит! Горит! Все горит! Огонь! Беглый огонь!

— Молчи ты, молчи, — умоляла женщина, пытаясь зажать больному рот. — Услышат немцы, тогда и нам и тебе конец.

— Оставь ты его. Что поделаешь? Как-нибудь уж убережем, — останавливал женщину старик.

Больной временами, казалось, понимал сказанное, но потом снова начинал метаться и бредить. Он звал какого-то Лаченко, Колю, Андрея. Отдавал бессмысленные приказания. Старик разжимал ему ложкой стиснутые зубы, приставлял ко рту солдатскую фляжку. Так проходили недели.

Однажды он без стона открыл уцелевший глаз. Взгляд его заметался по закопченным стенам бани.

— Где фашистский крест? Он прыгал… Рама… А-а-а… Оконная рама мне показалась крестом.

— Ну, слава богу, очухался вроде бы. Как тебя звать-то?

«Звать… Звать… Что это такое?»

— Павел, — с трудом вспомнил он свое имя.

— Отчество? По батюшке как?

— Лаврентьевич.

— Фамилия?

— Гусев.

— Воинское звание?

— Капитан.

— А, штабс-капитан, значит.

Усилия, которые нужны были, чтобы ответить на вопросы старика, были чрезмерными. В голове снова поднималась адская боль. Казалось, на виски слетелись хищные птицы со стальными клювами и клевали мозг. Перед глазами снова заплясал фашистский крест.

— Батарея, по танкам… Прицел десять! Воды! В один из осенних дней он спросил старика:

— Где я? Как сюда попал?

— В баню-то? Война принесла, милый человек Война. Бой тут был недалеко. Немцы погнали нас хоронить трупы. Лето же. Заразы боялись. Раненых-то они добили. Тебя за мертвого признали. Мы с соседом нашли тебя под сосной. Видим, дышит человек. Спрятали до ночи в кустах. Потом привезли в деревню. Дней десять ты у меня лежал дома, а дальше стало невозможно: немцы в соседях поселились. А ты, на беду, все время команды выкрикивал.

— Где полк?

— Какой там полк! — безнадежно махнул старик рукой. — Вашего брата тут навалено видимо-невидимо. Сильно сшибались, видно. Там и танки сгоревшие. Один командир был с четырьмя полосками. Вроде бы полковник, по-старому.

— Где Красная Армия?

— Кто ж ее знает. Есть она, конечно. Газет мы не читаем. За радио немцы расстреливают. У них правды не добьешься. Если послушать их, так получается, что весь мир захватили.

Гусев не в состоянии был больше слушать. Значит, полк погиб. Погиб весь. Раз уж труп командира полка оставили, все понятно. Был бы в полку хоть один живой человек, не допустил бы этого.

Старик рассказал, что баня находится в четырех километрах от деревни на заброшенных торфоразработках. В селе стоят немцы, и ему опасно приходить сюда.

Всю ночь капитан не мог заснуть. Перед глазами вставали лица товарищей по полку. Уцелел ли кто-нибудь из них?

Горько было чувствовать себя беспомощным калекой. Левый глаз вытек. Правая нога беспрерывно ныла. Как жить дальше?

Приближалась зима. Сиротливо завывал осенний лес. Без конца висели на небе унылые лохматые тучи. Оголенные деревья по утрам покрывались инеем. Лишь изредка, да и то ненадолго, выглядывало солнце, и снова наступало ненастье.

Единственной отрадой в жизни капитана была пара синичек, которые постоянно прилетали и садились на корявый ствол кривой березы под окном ж, прыгая с места на место, подбирали съедобное. Что-то было чистое и милое между этими птичками. Они, видимо, только что спарились, не смели приближаться друг к другу, но и разлучаться не могли. Капитан целыми часами мог смотреть на них, но у маленьких птичек были свои неотложные дела в других местах.

Зато надоели мыши. С наступлением заморозков их набежало в баню столько, что от них не было покоя. Обнаглев, они среди белого дня бегали по лавкам, шныряли по пазам в стенах, забирались на полок, где лежал Гусев. Ночью он несколько раз просыпался: отвратительные твари пробегали по лицу.

Гусев прислушивался к каждому шороху, доносившемуся снаружи. Старик — его звали Карпом Ивановичем — не приходил уже пятый день. Что-то стряслось в селе. Неужели его убили или арестовали при попытке пробраться сюда? Какой ценой расплатишься тогда, капитан, за жизнь старика? А если придут немцы сюда, нет оружия не только защищаться, но и застрелиться.

Второй день Гусев ничего не ел. Тулуп, под которым он лежал, не грел его. Ночью стало невыносимо холодно и тоскливо. Страстно захотелось увидеть свет хотя бы маленького костра.

Сначала он поднялся на руках. Голова болела, кружилась, но терпеть было можно.

Осторожно, чтобы не потревожить ногу, он сполз на приступок, а потом на пол. На все это ушло, пожалуй, не меньше часа. Затем дополз до двери. В сенях нащупал несколько полен дров и перетащил их в баню. Но, пытаясь достать спички с приступка печки, уронил коробку. Он долго искал ее, ползая по полу. Наконец рука нащупала щель между половицами. Коробка застряла в ней, но извлечь ее оттуда было не так-то просто: сделай неосторожное движение — она провалится под пол, и тогда нечего думать о тепле.

Гусев отщепил от полена две лучинки и с их помощью вытащил коробку.

Иногда счастье приходит неожиданно. Когда дрова в печке разгорелись, Гусев увидел при свете пламени маленькую корзину. В ней оказалась картошка. Несколько штук он тут же зарыл в золу. Утолив голод, долго сидел, мешая угли проволочной кочергой.

Невольно вспомнилось июльское окружение полка. Ночью, когда, казалось, положение было безвыходным и немцы через громкоговорители требовали сдаться, состоялось партийно-комсомольское собрание. Люди, не выходившие из огня несколько суток, молча собирались на краю поляны в лесу. Никто не смел сесть. Знали: мгновенно заснут.

Немногословны были ораторы.

— Батарея поручила мне сказать: будем биться До последнего Снаряда, до последнего патрона… Если понадобится—зубами, — заявил Андрей Куклин.

Последним выступил командир полка. Когда он вышел на середину полянки с автоматом на груди и весь увешанный гранатами, по опушке леса прошел одобрительный шепот. Любили этого человека в полку, верили ему.

— Пока в мотострелковом полку есть хоть один человек, полк будет жить и бороться с врагом… Я отдал приказ: на рассвете атаковать противника и прорвать кольцо…

Как поверить тому, что не стало такого человека? Где и ты, Андрюша, буйная головушка? Жив ли ты, Коля Снопов, дружок?

Очень хотелось подняться на ноги и попробовать сделать хоть несколько шагов.

Опираясь на подоконник, он поднялся на левой ноге и перенес осторожно тяжесть на больную ногу.

— Врешь! — закричал он сам себе. — Будешь ходить! Есть солдат в мотострелковом полку! Мы еще будем воевать! Будем!

*.

— Двести девяносто восемь, двести девяносто девять… Триста! — чуть не вскрикнул Гусев и свалился на лавку. Отдышавшись немного, он посмотрел в окно и улыбнулся: синички снова были на березке. Нахохлившись, они чистили перья. Давно их не было видно: стояли ненастные дни.

Сегодня, несмотря на начало зимы, по-весеннему грело солнце. Чистый снег искрился и сверкал нетронутой белизной.

Капитан устроился поудобнее и начал массировать больную ногу. В пользу или во вред все эти моционы и массажи, он не знал, но очень сильно хотел поскорее начать ходить, поскорее снова включиться в борьбу. Ради этого он готов был пойти на любые муки и лишения.

Карп Иванович появлялся теперь очень редко: немцы и полицаи строго следили за каждым человеком.

Если бы связаться с партизанами!

Однажды ночью, едва только он протопил печку и улегся под тулуп, раздался шум. Гусев кинулся к окну. При ясном свете луны он увидел на снегу следы санных полозьев.

Кто-то подъехал к бане.

«Немцы! Полицаи!» — подумал он и, схватив железную кочергу, стал лицом к двери. Единственное желание владело им: подороже продать свою жизнь.

Скрипнула дверь в предбаннике, раздался топот ног. Гусев поднял кочергу. Обидно погибнуть здесь в одиночестве, но раз пришло время, раздумывать нечего.

Свет карманного фонарика скользнул по стенам и остановился на Гусеве.

— Крепко же ты вооружился, — услышал он на смешливый голос Карпа Ивановича. — Ничего не скажешь.

Войдя в баню, старик зажег принесенную с собой свечу. Вслед за ним появился невысокий человек в дубленом полушубке.

— Здравствуйте, — сказал вошедший.

— Здравствуй, здравствуй, — сказал и Карп Иванович, садясь на лавку. — Поднялся вроде бы теперь. Что же намерен делать дальше? В примаки пойдешь или как?

— В какие такие примаки? — не понял Гусев.

— Примаки-то? А военные, которые остались в окружении. Деваться ему некуда. Устраивается у женщин вроде за мужа.

— Что же, можно и это. Пересидеть опасное время под юбкой, а потом считать себя победителем.

— Не хочешь, стало быть. Тогда поговори с этим товарищем, — кивнул старик в сторону незнакомца. — Дальше здесь тебе оставаться нельзя. Пронюхали немцы…

— А вы кто такой? — опросил Гусев незнакомца.

— Степаненко моя фамилия. Много лет ходил в председателях колхоза, а теперь при новых порядках такие должности не положены, — уклончиво ответил тот. — Вы дальше что намерены делать? Каковы ваши планы?

— Я принял присягу…

— Понятно. Я к вам по поручению подпольного райкома партии и штаба отряда.

— Возьмите меня в отряд. Хоть рядовым. Я уже начинаю ходить. Любое задание буду выполнять, — горячо заговорил Гусев.

— В отряд вы пока не пойдете. Подпольный райком считает нужным послать вас на выполнение особого задания, если, конечно, вы согласны. Одним словом, временно придется идти в город на агентурную работу. Служить у немцев…

Капитана бросило в жар.

— Если нужно… придется.

— А партизанский отряд… Трудно там сейчас. Один из полицаев лично знал секретаря райкома Ванина и выследил. Связи с городом почти прерваны. Особенно тяжелое положение с продовольствием. Да и вам пока еще трудно.

Степаненко встал и, открыв дверь, сказал:

— Заходите, Сергей Петрович. Принесите товарищу одежду.

В бане появился человек с автоматом. Он торопливо вытер пальцами запотевшие стекла очков.

Глава четвертая

У каждого солдата-ветерана своя хронология, свой счет времени.

Бой под Копанью, где батарея вела единоборство с танками, был одним из тех случаев, которые входят в неписаную историю подразделения и остаются своеобразными вехами в жизни каждого солдата. Тот, кто уцелел, потом, вспоминая о прошлом, скажет: «Это было еще до Копани… Мы тогда стояли…» А для всего фронта такие события обыкновенно остаются незамеченными. Разве в сводках информбюро промелькнет фраза: «Подбито и сожжено столько-то танков». Наградные листы, заполняемые писарями в штабах, скорее плод фантазии их автора, чем отражение действительности. Да и кто в сорок первом году думал о наградах?

Николай Снопов в бою под Копанью лишился многих бойцов и двух пушек. Пришлось отправить в госпиталь Андрея Куклина. Как ни бодрился он, а при стрельбе впадал в полуобморочное состояние, из ушей сочилась кровь, В батарее теперь остались всего три пушки.

Под утро двадцатого ноября Николая разбудил в землянке пришедший из штаба старший лейтенант и вручил пакет. Полковник приказывал батарее к десяти часам прибыть к домику лесника в районе деревни Аксаково.

То, что приказ принес старший лейтенант, заставило Николая насторожиться.

— Сожгите приказ и проводите меня немного, — сказал старший лейтенант.

Ясно было, что самое главное командир передал на словах, а старший лейтенант не желает говорить об этом в землянке, где отдыхают свободные от дежурства расчеты орудий.

Было хмурое утро. Поблекшая и закоченевшая трава хрустела под ногами.

— Вы понимаете, что означает этот приказ? — спросил лейтенант, когда они отошли от землянки.

— Нас оставляют прикрыть отход полка?

— Правильно. Мы отступаем… и с риском… Если противник догадается об этом, то неизбежно сядет нам на плечи. Наш участок вытянут в сторону немцев. Он пока не дает нам ничего, кроме лишних потерь. Есть данные, что немцы готовятся отрезать… Поэтому вам приказано удержать две дороги до девяти часов утра.

Старший лейтенант как будто ничего особенного не сказал, но Николаю было ясно: командование решило пожертвовать тремя орудиями, чтобы прикрыть отход.

«Похоже, что подошли последние часы… — подумал Николай. — Выходит, конец батарее. А может, отделаемся легким испугом?» — тут же мелькнула оптимистическая мысль. Было страшно, но, привыкнув сдерживать себя, он ничем не выдал свои чувства.

— Пехота уже снимается с места, — продолжал старший лейтенант. — Так что сами понимаете… Полковник надеется на вашу батарею. Он очень высокого мнения о ней…

Николаю, может быть, было бы легче, если бы он не знал, что батарея оставлена одна, если бы сразу начался бой. Бывало ведь, что оказывались в положении и похуже, но выходили. А сейчас он не имел права сдвинуться с места. За это время противник может, если не полезет в лоб, обойти фланги. Тогда уж все…

Распростившись со старшим лейтенантом, Николай, не заходя в землянку, торопливо направился к орудиям, которые стояли в кустарнике между автострадой и Смоленской дорогой. Здесь эти две магистрали сближались на сто — двести метров.

— Товарищ лейтенант, пехота уходит, — доложил ему младший сержант Клинцов, оставленный старшим у орудия.

— Знаю, — коротко ответил Николай и отдал приказ: — Поднять всех отдыхающих. Землянку очистить. Шоферам быть готовым к движению в любую минуту, но машины не заводить. От каждого расчета выслать по два человека дозорных.

В батарее все пришло в движение. В шесть часов утра мимо нее прошли последние пехотинцы.

Николай напряженно прислушивался к тому, что происходит на фронте.

Казалось, пока все тихо. Только одна батарея немцев вела методический огонь. Через каждые три минуты вдали, как удар по пустой бочке, раздавался залп, затем на несколько секунд наступала тишина, потом слышалось шуршание снарядов и взрывы.

Время тянулось убийственно медленно. От дозорных не поступало никаких сигналов.

Николай никому не сказал о положении батареи, но все уже понимали, что оставлены одни. Те, кто находился у орудий, молчали. Стоило Николаю посмотреть внимательно куда-нибудь, и головы всех поворачивались туда же. Иногда Николай садился на лафет—все садились. Как хотелось сейчас увидеть, что делают немцы!

«Скорее бы… Скорее», — думал Николай. Но он и сам не мал, чего хотел: то ли чтобы скорее прошло время, то ли чтобы дозорные сообщили что-нибудь определенное о противнике.

Светать начало в восьмом часу. Далеко впереди раздались выстрелы. «Кажется, начинается», — подумал Николай.

Через полчаса прибежал один из дозорных:

— Товарищ лейтенант, впереди все тихо. Младший сержант Клинцов приказал вам доложить, что немцы пока не знают об отходе нашей пехоты. Сам младший сержант дошел почти до самых немцев и стреляет. Создаёт видимость, что тут в окопах все на месте. Их там двое…

— Молодец Клинцов, — одобрил Николай, а сам подумал: «Неужели вырвемся?»

Клинцов его удивил еще раз. Совсем недавно он доставил Николаю немало хлопот.

В батарею Клинцов прибыл с новым пополнением во время боев под Ельней. То ли на второй, то ли на третий день после этого Николаю в ходе — сражения пришлось сменить наблюдательный пункт. Он уже приказал телефонистам свернуть их хозяйство, но в самый последний момент его позвал к аппарату Андрей, находившийся на огневой как старший на батарее.

— Что у тебя там? — спросил Николай, недовольный тем, что приходится задерживаться в разгар боя.

— Поздравляю… Можешь радоваться: у нас чепе. Один сбежал, — ответил Андрей сердито.

— Что? Что ты там мелешь?

— Один дезертировал, — заорал в ответ Андрей. — Удрал. Понятно? Или еще разъяснять?

Николай не смог сразу даже найти слова, чтобы обругать Андрея за ротозейство.

Это было неслыханно. Дезертирство из батареи! Что бы сказал об этом капитан Гусев, если бы был жив?

— Далеко не уйдет. Разыщите!

Дезертира на другой день привел старшина Казаков. Его нашли километрах в пятнадцати в тылу. На душе у Николая было грязно: придется отдавать негодяя под суд военного трибунала. Он был из нового пополнения, которого Николай даже не видел.

На огневой позиции он приказал привести к себе дезертира, сидевшего тут же в шалаше под охраной. Николай был уверен, что увидит закоренелого злодея. Но перед ним предстал человек лет сорока с жидкой бородкой и испуганными глазами. Гимнастерка сидела на нем как на огородном чучеле, а брюки висели как на палке. Человек плакал навзрыд.

— Как вы смели бросить свое место в бою? Вы бросили товарищей, изменили родине, опозорили свою семью, — набросился Николай на Клинцова, а сам не знал как поступить с ним. Отдавать под суд уже не хотелось: может, удастся исправить человека? — Освободите его из-под стражи и направьте в расчет. На первый раз простим. Но, — предупредил он строго, — чтобы этого больше не было.

Андрей одобрительно кивнул головой.

— У него пятеро детей, — сказал он потом. — Такие не бывают подлецами. Испугался человек… Дома, кроме тележного скрипа, ничего не слыхал, а тут… Давай его мне под мою ответственность.

— А ты уверен, что он больше не сбежит?

— Голову даю на отсечение.

— Смотри. Без головы не останься.

Клинцов за эти месяцы стал настоящим толковым солдатом. Проявил и храбрость и инициативу. Ему даже присвоили звание младшего сержанта.

А Николай за случай дезертирства получил хороший нагоняй от комиссара полка, а от полковника схватил еще, кроме головомойки, выговор за плохую воспитательную работу.

Время приближалось уже к девяти. Видимо, на этот раз счастье улыбнулось батарейцам: немцы не появлялись.

Ровно в девять Николай снял дозорных, прицепил орудия к машинам и выехал на автостраду.

Боясь неожиданного удара, Николай сел в кабину последней машины.

Из-за поворота дороги навстречу выехала трехтонка с несуразным каркасом над кузовом. На рельсах, приподнятых концами выше кабины, виднелись продолговатые снаряды.

— Товарищ лейтенант, что это?

— Гвардейский миномет, ребята. Катюша. Гвардейский миномет остановился. На дорогу вышел майор. Он помахал рукой, требуя остановить колонну.

— Лейтенант, вы подождите меня. Я дам залп и вместе уедем, — попросил он Николая.

Катюша отъехала метров на двести и остановилась. Через две-три минуты раздалось шипение, которое мгновенно превратилось в урчащий грохот. Взметнулись огненные полоски, и снаряды, набирая скорость, исчезли с глаз. Вдали раздалась барабанная дробь глухих разрывов.

— Вот шарахнули!

Над лесом показались клубы дыма и оранжевое зарево пожара. Миномет развернулся и догнал артиллеристов. — Куда ударили? — спросил Николай.

— Скопление танков засекли наши кукурузники. Угодили, видимо, и по горючему. Ну, лейтенант, давай сматываться отсюда. У немцев есть приказ: бить всеми средствами туда, где появилась катюша.

Словно подтверждая слова майора, там, где до этого стоял гвардейский миномет, разорвались снаряды.

— Жми вперед!

Километра через три гвардейский миномет съехал с автострады на старую Смоленскую дорогу. Майор помахал перчаткой артиллеристам.

Николай увидел передний край обороны на новом рубеже. Проезжая мимо траншей и противотанковых рвов, он почувствовал, что долгожданный момент остановки немцев наступил. Дальше немцам не продвинуться на этом участке. Уже то, что траншеи отрыты в полный рост, что на дорогах стоят противотанковые стальные ежи, а на повозках едут бойцы в новых телогрейках, говорило о многом.

«А ведь это последнее отступление на этом участке фронта», — подумал Николай.

Недалеко от станции Кубинка за поворотом дороги его остановил майор Кушнарев.

— Вырвался? — спросил он. — А я, признаться, когда узнал о вашей задаче, очень опасался.

— Мы и немцев не видали…

— Да! Что же это ты, дорогой лейтенант, покидаешь нас? — с шутливой строгостью спросил вдруг майор. — Все время вместе воевали, а тут изволь остаться без артиллерии.

— Мы вас морально будем поддерживать, товарищ майор.

— Из-за леса мысленно? А потом себя искать в списке награжденных? — И уже серьезно спросил — Знаешь, куда и зачем едешь?

— Куда, знаю, а зачем — нет.

— Могу порадовать. На переформировку. Привезли тебе пушки. Бог ты мой! За километр от них разит нафталином. Из какого только амбара старьевщика вытащили их. Зато какое удобство! Как пойдем в наступление, ты их разберешь по частям, рассуешь по карманам и беги с нами в боевых порядках пехоты. Надо будет пострелять — собери части и стреляй себе на здоровье.

— Что это за чума такая? — не понял Николай.

— Чума не чума, а пушки горновьючные. Они же грузятся на вьюки по частям. Туго сейчас, браток. Ну и выгребают все, что только есть. Но, ничего. А впрочем, есть и хорошие ласточки. Одну роту у меня вооружили автоматами. Хоро-ши! Вчера обновили. Немцы как раз пошли в атаку. Подпустили на сотню шагов и резанули. Что было! Половину батальона у немцев как корова языком слизала. Получили еще шесть противотанковых ружей. Я попробовал. Подбил одну автомашину. Думаю приспособить их для стрельбы по самолетам….

Николай пошел догонять машины: благо они не ушли далеко.

В стороне от дороги в кустарнике занимал огневую позицию дивизион 152-миллиметровых совсем еще новеньких гаубиц. Даже заводская краска на стволах была без единой царапины. Новые дизельные трактора сновали между кустами, расставляя орудия на места.

Позади послышался топот бегущего человека. Кто-то обхватил Николая и, приподняв, закружился с ним.

— Андрюша! Тебя направили в этот дивизион? Не смог вернуться к себе?

— Я т-только. п-п-подъехал с ним. К вам п-проби-раюсь. С-смылся из госпиталя. Б-боялся, что б-без меня перейдете в наступление.

— Думаешь, скоро?

— Б-будет. Т-т-такое творится в тылу, что душа радуется.

— Здоровье у тебя как?

— Н-ничего. Заикаюсь т-только. П-пройдет. Стараясь говорить без запинки, Андрей торопился, заглатывал окончания слов.

— Тебе надо зайти к командиру полка. Как бы не приписали дезертирство.

— 3-зайду. П-по п-пути… Еще хочу п-п-росить у него рекомендацию в п-партию. Д-даст?

— Конечно. Я бы тоже дал, но у меня стажа не хватает.

В распоряжении батареи Андрей появился под вечер, когда бойцы, заканчивали оборудование землянок.

Николай в это время с недовольным видом проверял механизмы новых; орудий. Ему все казалось, что рядом с его пушками-ветеранами стояли, задрав стволы, какие-то уродливые создания.

— Младший лейтенант Куклин! — крикнул кто-то. Солдаты, побросав лопаты и топоры, побежали навстречу. А Андрей, прежде даже чем подойти к Николаю, свернул к одной из горновьючных пушек и, повертев ее за правило, презрительно фыркнул:

— Ну и п-пистолеты… П-п-по воробьям бить… — Потом обратился к Николаю: — П-прибыл в ваше распоряжение для прохождения д-дальнейшей службы.

* * *

Поворот промелькнул, и. машина, не успев свернуть, ринулась к оврагу.

— Куда? — крикнул Николай, хватаясь за баранку, но опоздал. Кабина накренилась, и от сильного толчка он чуть не вылетел в снег. Машина остановилась, повиснув передними колесами над обрывом. Николай вы-брался на снег и спросил:

— Андрюша, как ты там? Цел?

— Кости целы. — Андрей уже не заикался, хотя стоило ему это больших и долгих трудов.

— А ты, Тарасов?

— Грудь… А так вроде бы ничего.

Андрей выпрыгнул из кузова и стал рядом с Николаем.

— Н-да, — рассуждал он вслух. — Нечего сказать, приехали. Начнешь раскачивать и полетишь вместе с этой торбой. Без трактора не обойтись. Эх ты, извозчик! Вздремнул малость? — повернулся он к шоферу.

— Хоть расстреляйте на месте. Больше трех суток баранку из рук не выпускал. Все мелькает перед глазами.

Во всей фигуре шофера было столько усталости и вины, что Николай поспешил прервать разговор.

— Хватит, Тарасов. Этим делу не поможешь. Ты пока садись в кабину и попробуй вздремнуть. Смотри только, чтобы радиатор не застыл. А ты, Андрюша, иди в деревню и попытайся найти трактор. Я буду ждать на дороге. Может, встретится проходящая машина.

Николай ругал себя за то, что в Москве не дал возможности товарищам выспаться. Но ведь и задерживаться нельзя было: события на фронте торопили.

Наступление под Москвой началось еще шестого декабря. После освобождения станции Дорохово Николай неожиданно получил приказ сдать горновьючные пушки и взамен их получить в Москве обыкновенные полковые. Отправив орудия, Николай и Андрей выехали на последней машине в артиллерийское управление фронта, а теперь, пытаясь сократить дорогу, застряли между Волоколамским и Можайским шоссе.

Часа через два послышался шум трактора.

— Коля! — раздался сквозь тьму и шум пурги голос Андрея.

— Я! Здесь!

Трактор на мгновение осветил дорогу и потушил фары.

— Тарасов! Приготовь трос!

Пока вытаскивали машину, прошло немало времени.

— Надо заночевать, Андрюша, в деревне.

— Придется. Не проехать в эту метель.

— Поищем квартирку. Хоть одну ночь поспим в тепле, — утешал себя Николай, раздосадованный неожиданной задержкой.

— Ко мне пойдем, товарищи командиры, — предложил тракторист.

— Спасибо. Не хотелось бы стеснять вас. И за эту помощь не знаю, как отблагодарить. Вон в какую погоду вам пришлось тащиться.

— Что об этом говорить! — вздохнул тракторист. — Мы здесь живем в домах. Сбоку не дует и сверху не каплет. Каково вам…

В деревне тракторист завел трактор и машину под крышу сарая. Николай помог закрыть ворота. Когда они вошли в избу, шофер уже спал, сидя на стуле. Хозяйка, пожилая женщина, стаскивала с него валенки. Андрей сидел у печки и стыдливо прятал костлявые голые ноги.

— Разморило бедного. Как сел, так и заснул, — сказала хозяйка, приглашая Николая раздеться и снять валенки.

— Спасибо. Хлопот вам с нами…

— Какие там хлопоты! Таня, принеси командиру папины валенки.

— Не надо. Не беспокойтесь, — запротестовал Николай.

— Как это не надо? — вмешался хозяин-тракторист. — Здесь, слава богу, не фронт. Можно посидеть по-домашнему.

Стройная невысокая девушка с двумя толстыми косами вынесла из-за перегородки валенки и поставила перед Николаем.

— Прошу к столу, — пригласил хозяин, скользя взглядом по орденам и медалям гостей.

— За здоровье, защитники наши, — поднял рюмку хозяин, когда все уселись за стол. — За победу.

— И за то, чтобы вы вернулись домой здоровыми, — поддержала хозяйка.

За ужином Андрей и хозяева разговорились. Николай почти не вмешивался в их беседу и только удивлялся умению друга быстро сходиться с людьми. Сам он сидел и наслаждался уютом и теплотой чужой для него семьи да поглядывал с завистью на этажерку с книгами. Как хорошо было бы взять хотя бы вон тот том Толстого и раскрыть его на любой странице…

Засиделись до поздней ночи. Николай не выдержал: извинившись перед хозяевами, подошел к этажерке, взял наугад какую-то книжку. И вместе с запахом бумаги и высохшего клея на него повеяло чем-то родным, хотя и далеким и недоступным. Но читать он не мог. Невольно думалось: удастся ли вернуться к книгам, к учению? Он старался не думать о смерти на войне, но от мыслей о ней все же не уйдешь. Мало шансов на то, что выйдешь целым. Вот ведь из тех, кто двадцать второго июня вступил в бой в составе батареи, в строю осталось меньше четверти. Не случайность ли то, что еще ходишь по земле?..

Утром его разбудил Андрей.

— Подъем!

— Проспали? Пурга утихла? — торопливо спросил Николай, увидев Андрея на ногах.

— Пурга утихла, но дорогу замело. Тарасов с хозяином на тракторе выехали расчищать. А нас молодая хозяйка зовет завтракать.

Когда Николай умылся, он не нашел на месте гимнастерку. Над ней мудрили Таня и Андрей, пришивая чистый подворотничок.

Николай только теперь разглядел. Таню. Это была полненькая блондиночка. Короткие пальцы ее работали проворно и уверенно, словно пришивать подворотнички к гимнастеркам было для нее привычной работой, а Андрей своими советами мешал ей. Откусывая нитку, Таня обнажила короткие ровные зубки.

— Самовар! — вдруг воскликнула она и кинулась на кухню. Андрей бросился за ней.

Через несколько минут Андрей вернулся. На вытянутых руках он нес кипящий самовар. За ним с чайной посудой вышла Таня. Она была смущена и растеряна.

Таня Николаю понравилась: за девичьей скромностью он почувствовал и силу и твердый характер. Голос чем-то напоминал Нину.

— Ну, Андрюша, нам пора, — сказал Николай, увидев возвращающихся хозяина и Тарасова. — Дорога расчищена.

— Дорога расчищена, — повторила Таня и с грустью закончила: — Тут до шоссейной недалеко…

В пути Андрей молчал. Николай не мешал ему: пусть помечтает. А там, кто его знает…

* * *

Зимнее наступление под Москвой продолжалось. Части армии, освободив Можайск и Бородино, в последних числах января перешли границу Московской областной начали очищать от гитлеровцев Смоленщину.

Андрей, полулежа на стволе пушки, просыпался и засыпал. Невыносимо мерзли ноги. Давно перемешалось в сознании представление о дне и ночи, о сне и бодрствовании. Сказочными и недосягаемыми казались времена, когда он мог ложиться, хоть и не разуваясь, на земляном. выступе в блиндажах. Казалось, не он, а кто-то другой имел такую прекрасную возможность.

В глубине леса, скрытая от воздушного наблюдения, стояла большая колонна машин, готовых по первому сигналу тронуться вперед. Бойцы грелись пляской. До Андрея долетали обрывки солоноватых частушек.

Мы с миленочком вдвоем

На реку ходили…

Он хотел поцеловать,

А штаны уплыли…

К Андрею подбежал Клинцов и стал тормошить его:

— Товарищ лейтенант, в круг! Просим!

Хотелось заснуть по-настоящему, но холод чувствовался все сильней, и Андрей не заставил себя упрашивать. Он вышел в круг, швырнул под ноги Клинцова свои рукавицы, приглашая его состязаться в пляске.

— У-ух! — завизжал Клинцов.

— Держись, Клинцов!

— Давай, товарищ лейтенант! Давай! И-эх ма-а! Клинцов завертелся перед Андреем, как заведенный

волчок. Андрей ударом кулака сдвинул шапку на затылок и тоже пустился в пляс.

— Жми, Клинцов!

— Лейтенант, дай жизни!

Девки, бабы, девки, бабы,

Скоро Гитлеру конец!

Риббентропу…—

приплясывал Клинцов вокруг Андрея, кокетливо подергивая плечами, и закрутил такой конец частушки, что Андрей захохотал и, потеряв силы, шатаясь, вышел из круга.

— Товарищ лейтенант, звонил сорок восьмой. Приказал вам спешно со всем хозяйством перебраться в Холопово. Через сорок минут начинаем работу, — сообщил телефонист.

— По машинам! Заводи! — крикнул Андрей и побежал к передней машине.

Кругом горели деревни, подожженные отступавшими немцами.

На околице одной из них стоял древний старик и мелким крестом благословлял проходящие войска и то и дело низко кланялся бойцам.

Неожиданно сбоку появился танк Т-34. Раздвинув лобовой броней снежную стену, он вышел на дорогу и разрезал колонну Андрея на две части. Движение застопорилось.

— Эх ты, нечистая сила! — обозлился Андрей, раздосадованный непредвиденной задержкой и восхищенный силой танка.

Краснощекий молодой танкист, высунувшийся из башенного люка, помахал рукой, показывая Андрею: знай, мол, наших, это, брат, не твоя артиллерия.

Андрей начал было обкладывать его виртуозной бранью, но, сообразив, что тот ничего не услышит из-за шума моторов, только показал язык. Танкист захохотал и помчался дальше.

Приказав скорее расчистить путь и догонять, Андрей с двумя пушками двинулся дальше. Не успели отъехать километра два от места происшествия, как позади раздался сильный взрыв и тяжелые комья мерзлой земли застучали по кабине.

— Стой! — крикнул Андрей Тарасову и выпрыгнул на снег.

Вторая машина стояла поперек дороги и, уткнувшись радиатором в сугроб, горела. Несколько человек метались в кузове. Андрей подбежал туда и из рук шофера принял одного из пострадавших. Какой-то угловатый предмет уперся ему в грудь, мешая нести раненого.

— Цела вроде бы, — услышал он знакомый голос.

— Клинцов! — крикнул Андрей, опуская друга на снег.

Клинцов приподнялся и вытолкнул из-под полы шинели ящик панорамы — оптического прицела пушки.

— Отвоевался, — сказал он и глянул на Андрея мутными глазами.

— Фельдшера! Где фельдшер? — крикнул Андрей в отчаянии.

Но Клинцов уже не нуждался ни в какой помощи.

— Я знал, что сегодня с Клинцовым будет несчастье, — сказал Тарасов.

— Откуда знал? Что ты мелешь?

— Слишком уж веселый был. Неспроста это. Вот и доплясался. Накликал на себя беду…

— Слушай, Тарасов… По какому такому праву ты носишь штаны? — весь исходя злостью, тихо спросил Андрей и тут же отвернулся. Было противно сидеть рядом с жалким суеверным человеком. Такой век проживет, но не посмеет не то что поплясать, а даже засмеяться от души. И как до сих пор в батарее не разглядели его? Считали: шофер Тарасов скромный, исполнительный…

В выгоревшем и безлюдном Холопове батарея приступила к оборудованию огневой позиции. Едва установили связь с наблюдательным пунктом, позвонил Николай.

— Андрюша! Оставь хозяйство на Мухаметдинова, а сам ко мне. Я у второго.

Это он мог бы и не говорить. Андрей и сам знал, что Николай у майора Кушнарева. После гибели капитана Гусева майор полностью взял на себя заботу о молодом командире батареи и во всем помогал ему. Между ними установилась трогательная дружба.

Сунув в карман кусочек мерзлого хлеба, Андрей пошел на наблюдательный пункт. До начала атаки осталось совсем немного, и он спешил.

Наблюдательный пункт находился на склоне высотки за деревенькой, в какой-то яме, занесенной снегом. Чуть пониже залегли пехотинцы, выдвинутые для атаки.

Вдали раздался дробный звук залпа орудий.

«Сюда!» — инстинктивно почувствовал Андрей и, камнем упав на снег, скатился под бугор. Снаряды обрушились рядом.

Когда Андрей поднялся, он не увидел Кушнарева и Николая.

— Товарищи! — закричал Андрей и кинулся к яме. Николай был жив. Он поднялся и, шатаясь, подошел к засыпанному снегом и комьями мерзлой земли Кушнареву. Командир батальона лежал, обливаясь кровью. Осколок, разрубив орден Красного Знамени на гимнастерке, застрял в груди повыше сердца.

— Возьми планшетку… Принимай командование. Веди в атаку… — сказал майор Николаю, задыхаясь от недостатка воздуха.

Перевязанного майора унесли.

— Батарея, Андрюша, полностью на тебя… Атаку начинаем через пятнадцать, минут. Позвони, чтобы мне прислали валенки или сапоги.

Только теперь Андрей увидел, что валенок Николая срезан на самом изгибе большим осколком и оттуда торчат портянки.

— Я пошел… — Николай перекинул через плечо планшетку майора, словно взваливая на себя его обязанности, и двинулся к залегшей цепи.

— Стой, Коля! Подожди! Скидывай валенки.

— А ты?

Не дожидаясь согласия, Андрей сел на снег и начал торопливо стаскивать свои валенки.

Артподготовка шла всего пятнадцать минут.

— Вперед! За мной в атаку… Ура-а! — закричал Николай.

Цепь поднялась и, извиваясь, покатилась по снежному полю…

* * *

В зимнем наступлении уральская мотострелковая дивизия встретила в начале марта хорошо укрепленные позиции противника. Попытки прорвать их с ходу окончились неудачей. Оказалось, что немцы еще в октябре-ноябре, когда их. наступление на Москву было в самом разгаре, здесь, за сто с лишним километров, согнав население оккупированной территории, спокойно и обстоятельно строили дзоты, рыли траншеи. Для офицеров закапывали в землю целые дома.

Утром наступление… Мотострелковому полку поставлена задача прорвать оборону противника. В этом бою второй батальон должен сыграть роль тарана.

Не думал Николай, что ему придется взвалить на себя обязанности комбата. В январе, когда раненый майор Кушнарев приказал вести батальон в атаку, он считал, что это только на день-два, до прибытия нового командира. Однако штабы полка и дивизии вовсе не намерены были заменять его. Прошло больше месяца, и ему сообщили, что он утвержден в этой должности. Позже пришел приказ о присвоении ему звания старшего лейтенанта.

Прощай, артиллерия!

Нелегка была новая должность Николая. Привыкший выполнять свои обязанности по-честному, он не давал себе покоя. И на этот раз, готовя своих бойцов к предстоящей операции, он часами просиживал над картой, ходил на рекогносцировки, составлял и отвергал сотни планов, обдумывая действия батальона в бою. Окончательный вариант плана в виде приказа командирам рот складывался медленно, мучительно, но теперь от него невозможно было отказаться.

Все было бы хорошо, если бы не натянутые отношения с исполняющим обязанности командира полка.

Как-то получилось, что в полку за короткий срок сменилось все командование. Полковник уехал на Калининский фронт, его заместитель и начальник штаба погибли, подорвавшись на мине. Исполнял обязанности командира полка теперь подполковник Сметанин. В полку он появился недавно. Говорили, что на прежнем месте он «погорел» и сюда послан для исправления. Он и не скрывал этого и на бархатных петличках демонстративно носил эмблемы танковых войск.

Николай не понимал, почему Сметанин с первого же дня начал к нему относиться неприязненно и подозрительно. Может быть, потому что Сметанину не нравится быстрое продвижение Николая? Ведь еще осенью он был только старшим сержантом, а теперь уже старший лейтенант. Не раз Сметанин намекал, что он в армии прослужил больше двадцати лет.

Все это можно было бы терпеть, но вчера Николай сам сделал Сметанина своим заклятым врагом.

Шло совещание командного состава. Прочли приказ о наступлении. Николай недоумевал. Почему его батальон должен был передвинуться километров на пятнадцать и остановиться на отдых в бывших блиндажах противника, хотя они замяты бойцами другой дивизии. Об этом доложил и начальник разведки.

Слушая приказ, Николай посматривал на подполковника Сметанина. Неужели он не обратит на это внимания?

Но Сметанин сидел за спиной начальника штаба и с безучастным видом разглядывал свои отполированные ногти.

— Разрешите уточнить? — поднялся Николай, когда кончили читать приказ. — Блиндажи будут освобождены для второго батальона?

— Вы, старший лейтенант, где служите? — ни с того ни с сего разозлился Сметанин. — Я спрашиваю, кто у вас командир полка? Сметанин? Сметанинцы никого не спрашивают. Возьмите взвод автоматчиков и выгоните всех, кто там есть. Тут должны жить сметанинцы н больше никто.

Подполковник был пьян.

— Я вас не понимаю, товарищ подполковник…

— Интеллигент безмозглый! Слюнтяй с высшим образованием! — вскочил Сметанин со стула. — Я сказал: выгнать всех откуда к чертовой матери! Приказываю! Попробуйте не выполнить!

Николай вспыхнул. Промолчать? А как же бойцы?

— Разрешите доложить. Мы служим не подполковнику Сметанину, а Советскому Союзу. И себя считаем советскими командирами. Если уж называть полк по имени его командира, то лучше бы называть соловьевским. Это — первое. Во-вторых, бойцы второго батальона на своих людей оружия не поднимут. А обзывать подчиненных всякими словами — это далеко не признак большого ума.

Вызов был брошен, и Николай ждал ответной вспышки, но Сметании только побагровел от злости.

— Вопрос о блиндажах решим в рабочем порядке, — поспешил сказать начальник штаба.

Николай кое-как дождался конца совещания. Он знал, что наговорил лишнего, но не жалел.

— Я вас понимаю, — сказал ему начальник штаба. — Может быть, сумеете договориться на месте? Вдруг уступят…

Николай почти не слушал его. Это же бесполезный разговор. Какой дурак согласится оставить обжитое помещение и ночевать под открытым небом? Так просто, за здорово живешь? Ведь сейчас не лето…

— Ну и рубанул ты. Сметанин тебе это не простит до самой могилы, — уже на улице похлопал Николая по плечу командир третьего батальона.

— А ты молодец! — с горячностью поддержал Николая командир первого батальона капитан Куликов. — Подумаешь, наполеончик нашелся. Скоро батальоны назовет именами своих шлюх!

— Анархист какой-то, — сказал Николай. — Да ну его!

Ему было не до Сметанина. Он спешил поскорее добраться до места сосредоточения батальона и принять меры, чтобы люди накануне боя могли выспаться в тепле.

Конечно, блиндажей никто ему не уступил. Людей пришлось разместить где попало, вплоть до овощных ям. Даже свой командный пункт Николай устроил в обыкновенном погребе.

Уже в четвертом часу он засел за составление схем. Чадила коптилка, сделанная из гильзы противотанкового ружья. Было сыро и душно.

Снаружи послышались голоса. Через несколько минут в узком спуске прохода показался широкоплечий человек в шубе и в папахе.

— Товарищ генерал! — соскочил Николай, узнав командира дивизии.

— Тихо! — остановил его генерал и, осторожно ступая через спящих, подошел к столику. — Спал?

— Нет еще. Только что вернулся с рекогносцировки.

— Садись и докладывай свой план. Выслушав, генерал усмехнулся.

— Значит, на первом этапе боя поиграешь на нервах немецкого комдива? Дельно. Учти, артиллеристы дважды перенесут огонь в глубину обороны. Не поднимай людей преждевременно.

Генерал пробыл всего несколько минут, но как они были дороги Николаю! Одним своим словом генерал снял с него половину тяжести.

Соснуть в эту ночь так и не пришлось. Сначала пришел представитель артполка: надо было согласовать с ним свои действия. Потом позвонил Сметанин. Николая он обругал за то, что тот далеко разместил кухню, но главная цель заключалась в том, чтобы узнать, зачем приезжал генерал? А там уже прибыл завтрак. Наступило время для подтягивания рот на исходные позиции.

После артподготовки две роты второго батальона сделали бросок вперед. Немцы открыли ураганный огонь. Бойцы залегли, оставив на месте принесенные с собой шинели и плащ-палатки, отделение за отделением скрытно выходили на исходные позиции.

Николай, занявший наблюдательный пункт на маленькой возвышенности, радовался и тревожился. Пока все обошлось без потерь и, судя по интенсивному обстрелу, обман не обнаружен противником. Значит, сейчас в немецких штабах идет лихорадочная работа, а солдаты в траншеях то и дело оглядываются назад: никому не приятно иметь перед собой противника, залегшего для броска вперед.

Усилился ветер. Надвинулись низкие облака. Это к лучшему: не будет донимать авиация. Вот только может засыпать шинели и плащ-палатки.

Николай ждал. Лишь бы выманить немцев на контратаку, а там — бросок всеми силами вперед…

Бой на нервах пока был в пользу Николая. Противник вводил в действие все новые и новые точки. Этим воспользовалась приданная полку артиллерия и систематически уничтожала их.

К ужасу Николая, первым не выдержал Сметании. Вызвав Николая к телефону, он потребовал начать атаку.

— Я жду контратаки, — ответил Николай, не вдаваясь в подробности.

Минут через двадцать Сметании снова вызвал Николая.

— Необходимо хотя бы часа на два раньше срока доложить вверх о выполнении. Вы понимаете, что это значит? — Сметанин намекал на награды. — Прекратите вы там ваши игры с шинелями. На войне берут атакой. Я требую!

— Задача будет выполнена в срок, — уклончиво ответил Николай, а сам решил: пусть хоть под трибунал отдадут, но зря бросать людей под губительный огонь он не станет.

Уже перед закатом солнца командир пятой роты сообщил:

— Немцы стягивают силы для контратаки.

— Готовится контратака, — доложил командир четвертой роты.

Николай и сам видел это, но не торопился. Телефонист, сидевший в глубоком снегу, позвал: — Товарищ старший лейтенант, генерал…

— Как у вас там дела? — раздалось в трубке.

— Все в порядке, товарищ сто девятый: Противник начинает контратаку.

— Хорошо. Не спеши и не опаздывай. С богом!

Николай сунул трубку телефонисту и побежал в четвертую роту. Бойцы ее приготовились встретить врага. Они сами, без команды, выбрались из укрытий и залегли в цепь.

Немцы высыпались из траншей. Немецкий генерал не выдержал, поддался на хитрость и послал своих солдат в контратаку против шинелей и плащ-палаток.

Став на колени в цепи, Николай облизнул пересохшие губы. Он ждал. Еще метров тридцать, еще десять… «Не спеши и не опаздывай», — повторял он про себя.

Когда немцы пробежали больше половины расстояния, Николай сунул в рот свисток майора Кушнарева. Пронзительная трель прокатилась вдоль речушки. В то же время красная ракета, взлетев вверх, продублировала сигнал к атаке.

— В атаку! Ура-а! — закричал Николай, рванувшись вперед. Он бежал не оглядываясь.

Перед ним оказался немецкий офицер. Николай видел его раскрытый рот, обезумевшие глаза. Немец не выдержал и повернул назад, но его срезал из автомата ординарец Николая.

Атака с двух сторон оказалась удачной. Две роты одновременно ворвались в первые траншеи почти на плечах противника, а во вторых траншеях произошла настоящая рукопашная схватка.

И тут наступил момент, когда Николай командирским чутьем понял, что есть возможность развить успех. Впереди в четверти километра виднелись две высотки, которые несомненно являлись ключевыми позициями в обороне противника. Задача взять их была возложена на первый батальон, но он запаздывал. Что было делать? Броситься туда частью оил и на свой страх и риск попытаться захватить их, пока противник ошеломлен и растерян, или ограничиться достигнутым? Не приведет ли это к большим жертвам? Немцы могли опомниться быстро.

И все же Николай решился. Приказав четвертой роте закрепиться в траншеях, он две роты повел вперед. На высотках началась паника. Из-за укрытия вырвались две легковые командирские машины и пытались скрыться через седловину. Одну из них разбил снаряд, а другая удрала.

Высотки были взяты, но зарываться дальше было опасно, и Николай решил занять оборону.

В сумерках пошел снег. Разгоряченный удачей, Николай ходил из взвода во взвод: помогал командирам организовать оборону, предупреждая всех, что с минуты на минуту надо ждать контратаки. Дурак будет немецкий генерал, если не попытается сейчас же вырвать потерянные позиции.

Устроив все необходимое на левой высотке, Николай направился в шестую роту. Но едва он вступил на дорогу, что-то толкнуло его ниже пояса. Не успев сообразить, в чем дело, он ткнулся лицом в снег. Только после этого почувствовал боль.

— Комбата убили! — услышал он крик ординарца.

Зная, как удручающе действует гибель командира на людей, когда захваченные позиции не закреплены, он хотел подняться, но снова упал. Нога, если не перебиты, то ранены основательно.

— Куда? Ложись! — крикнул он командиру роты и ординарцу, которые бросились на помощь.

Новые выстрелы сделали их более послушными.

До своих Николай дополз сам, а дальше его понесли на плащ-палатке. Перевязку сделали в блиндаже, где у немцев был наблюдательный пункт большого начальства.

По дороге к траншеям носилки остановил капитан Куликов. Убедившись, что рана Николая не опасна, командир первого батальона развеселился.

— Зарвался ты, браток, зарвался! — говорил он, наклоняясь к лицу Николая. — Лавры победителя один захватил. Выполнил и мою задачу. Что теперь будем делать?

— Хватит дел и на твою долю.

— Знаешь, сколько взяли твои пленных? Семьдесят восемь фрицев. Красиво получилось с шинелями. Признаться, я очень опасался. В случае провала наполеончик из тебя горячий шашлык сделал бы. А сейчас ликует. Видел его. Еще больше радовался бы он, если бы победу одержал третий батальон. Так и сказал: «Везет интеллигентам». Ну, будь здоров. Поправляйся скорей и обратно. Мало нас осталось теперь халхингольцев. Пойду сменять твоих героев. Их на отдых.

Николаю хотелось сказать что-то этому Малознакомому человеку. Давно они знали друг друга, а вот сблизиться не пришлось.

— Слушай, капитан… Смотри там на седловине. Не напорись, как я, по-глупому.

— Спасибо, друг, учту.

На исходных позициях Николая поджидал старшина батальона с машиной.

Везли долго. Фронтовая дорога была ужасна. Даже малейший толчок вызывал невыносимую боль. Порой Николай впадал в полузабытье. Несмотря на это, он размечтался. Скоро в медсанбат, а потом в госпиталь Сокольского. Там Нина….

В медсанбате на операционном столе его окружили врачи. Несколько минут они молча осматривали раны.

— Считаю возможным оставить в медсанбате… — сказал наконец один.

— Долго пролежит. Серьезное ранение.

— Вылечим.

С этим согласились все.

Николай не понимал в чем дело, хотя уже знал, что его не отправят в госпиталь. Однако нельзя же требовать: я ранен, отправляйте в тыл.

Его огорчение не скрылось от врачей.

— Боитесь скуки в медсанбате? Ничего не поделаешь. Генерал лично приказал: осмотреть вас и, если возможно, то оставить здесь. Он, видимо, очень дорожит вами.

Николай был и тронут этим и огорчен.

* * *

Все люди теперь казались Ане злыми, мстительными. Все, казалось, отвернулись от нее. Ее стали избегать даже те, кто раньше набивался в подруги. Любимец Ивлянской, преподаватель военного дела в школе не упускал случая уколоть, оскорбить Аню, хотя сам, говорили, укрывался от мобилизации при содействии Ивлянской.

Аня молчала. Да и что могла она сказать о муже, когда сама ничего не знала о нем.

Но чем больше оскорбляли и унижали ее, тем она сильнее верила, что Сергей вернется и все, что было, рассеется как дым.

Только среди детей в школе и в детском доме Аня чувствовала себя нужной людям. Она знала не только большинство учащихся, но и их семьи, и стояла к ним ближе, чем любой из учителей. Дети постоянно обращались к ней со всеми своими радостями и горем.

А жить становилось все труднее. Няню пришлось отпустить— нечем было кормить ее. Хлеба, что выдавали по карточкам, не хватало. Ничего не вышло из попытки устроить Коленьку в детский сад. Ивлянская категорически заявила ей, что мест нет.

Получив декретный отпуск, Аня отправилась в рай-оно с твердым намерением добиться, чтобы Коленьку все-таки приняли в детский сад, а если Ивлянская будет отказывать, идти в райком партии.

Не успела Аня переступить порог кабинета Ивлянской, как та резко спросила:

— Что вам надо?

— Я насчет сына…

— Я же вам русским языком объясняла, что нет мест.

— Но ведь вы после моего заявления принимали…

— Как вы думаете, кого мы должны прежде всего устраивать в детский сад — детей честных людей или вашего сына, у которого отец неизвестно где и неизвестно чем занимается в такое время?

— Но ведь вы же не знаете, чем занимается мой муж. Да и сын за отца не ответчик… Когда-нибудь отольются вам слезы моего сына.

— Вон отсюда!

— Я уйду! Но этого так не оставлю. Имейте в виду. Выходя из кабинета, Аня услышала голос Ивлянской:

— Ходят тут попрошайки… Еще угрожают. Спускаясь по лестнице, Аня почувствовала гнетущее одиночество и страх за сына и за будущего ребенка. Каким он будет после всего того, что пришлось ей испытать, и что будет с Коленькой?

У здания прокуратуры Аня зашаталась. Внезапно потемнело в глазах. Больше она ничего не помнила…

А минут через двадцать в кабинете Ивлянской зазвенел телефон. Звонил районный прокурор. — Ивлянская?

— О, это вы? Как живем? Я? Нормально. Нельзя в такое время унывать. Не положено по должности, — отвечала Ивлянская, слегка кокетничая.

— Скажите, учительница Заякина работает в средней школе?

— Да. Мы вынуждены пока держать ее на работе, потому что нет учителей. Почему? Разве вы не знаете, что муж ее остался на оккупированной территории? Он вполне мог выехать. Карпов там же был, ко он уже в Красной Армии. Воюет на фронте. Это наш друг…

— Что касается Заякина, я не знаю, что с ним сейчас. А был он в истребительном батальоне.

— Я давно говорила, что Заякин не вызывает доверия, но со мной не посчитались тогда…

— Да? А вот ваш друг Карпов изменил Родине и перешел на сторону немцев, — отрезал прокурор. — А Анну Григорьевну Заякину сейчас увезли в больницу. Она упала без сознания на улице. И это вы ее довели своими преследованиями. Скажите, сколько меду вы получали за то, что Приняли в детский сад сына учителя… не помню его фамилию?.. Одним словом, сейчас же, не теряя ни минуты, приходите в прокуратуру. Иначе я пошлю за вами милиционера…

Ивлянская выронила трубку из рук.

«Не посмеют! Не посмеют!» — хотелось ей крикнуть, но она прекрасно понимала: посмели.

* * *

В ночь под Новый год Аня родила девочку. Но после родов ей стало хуже. Начался какой-то период полуяви, полубреда. То она видела тетю Лушу, как звали акушерку, которая еще два года назад принимала Коленьку. То ей казалось, что сам Коленька возле нее. Потом Еидения расплывались. И только Сергея она не видела, хоть ей очень хотелось этого.

Однажды она долго лежала с открытыми глазами, рассматривая ледяные узоры на оконном стекле. Подошла тетя Луша.

— Слава богу! — улыбнулась она, поправляя одеяло. — Мы очень опасались за вас. Дочка растет бойкая, здоровая. Старший у вас здоров. Сегодня проведала его. В садик ходит.

«Старший… Старший… О ком это она? Почему старший? Да ведь это она о Коленьке? Боже мой, что с ним? Как он там? Он ведь голодает, наверное».

Аня рванулась с кровати.

— Но, но! Нельзя! Нельзя вставать! — прикрикнула на нее тетя Луша. — Куда?

— Сын! Коленька ведь там.

— Так я же говорила, что он здоров и сыт. Днем ходит в садик, а ночью с ним соседка.

Успокоилась Аня только вечером, когда сына привели повидаться. С этого дня она начала быстро поправляться. Одно только было очень обидно: никто из школы ни разу не пришел ее проведать. Зато не забывали соседки-колхозницы, Каждый день кто-нибудь заглянет. И каждая приносила Ане «на кашу» — кто молока, кто — теплых шанежек.

Утром, в день выхода из больницы, когда Аня кормила дочь, она долго, всматривалась в нее, пытаясь найти черты Сергея. И ей казалось, что, конечно же, она очень, очень похожа на него.

— Ну, что? — говорила она дочери. — Не хочется спать? Домой надо? К братику? Скоро, доченька. Скоро. А папа нас не встретит. Он сейчас далеко. Жив ли, нет ли, не знаем. Но мы ведь надеемся и верим ему, правда? Поэтому и назовем тебя Надеждой, и будешь ты Надежда Сергеевна…

И вдруг Аня заплакала: ей даже не с кем посоветоваться, как назвать дочку.

— Это еще что такое? — набросилась на нее тетя Луша. — Радоваться надо, а она…

Забрав ребенка, тетя Луша унесла его в детскую спальню. Аня поплакала и задремала.

Приснился сон, будто они с Сергеем еще в Климковичах. Домой к ним пришел первый секретарь райкома Ванин и приглашает на собрание.

— Заякина Сергея Петровича, — вычитывал он из большого списка.

Голос звучал так реально, что Аня проснулась. За стеной из репродуктора раздавался голос диктора.

«Много думаю о Сереже. Вот и приснилось», — решила она.

Когда она позвонила в школу и попросила прислать за ней подводу, ей ответила Анастасия Максимовна:

— Лошади возят дрова. Может быть, доберетесь как-нибудь. На попутных…

— Доберусь. Извините, — ответила Аня и повесила трубку.

Ей было стыдно встретиться взглядом с тетей Лушей, которая тут же возилась около шкафа с медикаментами. Было унизительно объяснять этой доброй женщине, что за ней не приедут.

«Ну что же… И это надо пережить… Так говорил в трудные минуты Сережа».

Нет, она не будет плакать. Она никому не покажет свою слабость. Никто не должен даже подумать, что она может унизиться до этого.

— Анна Григорьевна, — позвала ее сестра из палаты. — Врач пришел. Вас можно выписать. За вами скоро приедут?

— Это не ваша забота, когда за ней приедут, — грубо оборвала ее тетя Луша. — Достаньте лучше из гардероба ее одежду.

Ошеломленная непонятным ей окриком, девушка покраснела и ушла.

— За нами не приедут, тетя Луша, — сказала Аня. — Мы с дочерью пойдем пешком. Только мне сначала надо сходить за одеялом.

— Люди же у вас там в школе… Я им скажу как-нибудь. Скажу. И тому рада, что хоть одна подлая попалась. Выключили вчера из партии Ольгу Захаровну. За взятки. Меду и денег, видишь, ей захотелось. Да что там взятки! Собирали осенью для фронтовиков теплые вещи. Она в комиссии была. Бабы наши связали свитер из кроличьей шерсти. Носит, подлая, и сейчас. Бабы хотят ее на улице раздеть. Принародно. Была она в девках Ольгой Долговязой, такая и осталась.

Тетя Луша вышла из комнаты и тотчас же вернулась с ватным одеялом в руках.

— Я из дому принесла. Для Надюши. Подарок ей от меня. Она у нас красавицей будет. Вырастет — не одному парню вскружит голову.

— Ой, тетя Луша, как принять такой дорогой подарок?

— Берите, берите. У вас же все на западе осталось.

Было очень холодно, когда Аня с дочерью вышла из больницы. Чтобы не застудить девочку, она торопилась, но скоро почувствовала головокружение. Она точно опьянела от свежего воздуха.

— Э-гей! Берегись! — крикнул кто-то позади.

Аня сошла с узкой зимней дорога в глубокий снег.

— Тпру-у! — осадил седок коня, поравнявшись с Аней. — Господи помилуй! Анна Григорьевна! Вы? Не сын ли заболел?

Это был Василий Ефимович.

— Дочка родилась…

— Вон оно какое дело! Ну, дай ей бог доброго здоровья! Садитесь, подвезу.

Старик торопливо сбросил с себя тулуп и укутал Аню.

— От Сергея Петровича нет известий?

— Ничего нет.

— А вы сегодня радио слушали?

— Нет. А что?

— Так, — неопределенно ответил старик, но, встретив непонимающий взгляд Ани, сказал: — Этим же теперь все живем. От известий до известий.

Дома их не ждали. Соседка, которая только что привела Коленьку из детского сада, была на кухне. Из спальни выбежал сам Коленька и остановился, увидев мать с ребенком на руках.

— Мама? Купила сестренку?

Аня засмеялась. Сын помнил ее обещание. А когда она развернула ребенка, мальчик осторожно прикоснулся пальцем к щеке сестры и удивленно сказал:

— Малю-усенькая какая.

Неожиданно зашел гость: тот самый Андрей Егорович, что был при Сергее председателем родительского комитета. Он уже побывал на фронте, вернулся домой с оторванной рукой и работал теперь в райисполкоме.

Он расспрашивал Аню о ребенке, о том, как она себя чувствует, а потом заговорил почему-то о делах детского дома:

— Плохо у нас получается, Анна Григорьевна. Плохо. Все вроде продуктов недостаточно. А ведь дают сколько нужно. И еще подбросить можно. Но что-то слишком уж много вертится вокруг разных людей… Воровства, правда, не обнаружено. А дети недоедают. Или вот сейчас мальчики ходят в каких-то приютских балахонах. Директор полагает: дети не мерзнут, ну и ладно. А ведь балахоны эти постоянно напоминают ребятам, что они в казенном доме, что они сироты… Да, Анна Григорьевна, вы сегодня не читали газеты?

— Нет, не успела пока…

— Посмотрите-ка вот сюда. Тут подчеркнуто, — сказал он.

Судя по разговору, Ане казалось, что статья о детском доме. Но когда она развернула газету, ей сразу бросилось в глаза: «Заякина Сергея Петровича».

— Что это? — испугалась она. — Жив он?

— Награжден орденом Красного Знамени.

В списке награжденных были Барановский, Степаненко, Захаров и еще несколько знакомых из Климковичей.

Уже перед уходом, когда Аня успокоилась от первых волнений, связанных с неожиданным известием о Сергее, Андрей Егорович сказал:

— Я ведь к вам, Анна Григорьевна, по делу. По поручению райкома и райисполкома… Директором детско-го дома хотим вас рекомендовать.

— Меня? Директором?

— Для детей это было бы очень хорошо.

— Но я же не справлюсь, да и не дадут мне работать.

— Это вы про Ивлянскую и ее подхалимов? С нею дело кончено. А детям нужна заботливая мать, Анна Григорьевна. Вас они любят. Сами понимаете, как это важно.

Предложение было так неожиданно, что Аня растерялась и ничего вразумительного в тот вечер не сумела ответить.

Глава пятая

Неистово чирикая, копошилась в ветвях акаций и тополей под окнами квартиры сотрудников госпиталя стая воробьев. Некоторые из них были черны от сажи: прилетели с пожарищ сожженных деревень.

В стороне, примостившись на острых концах реечного забора, отчаянно бранились два воробья.

Один из них явно был с фронта — крылья опалены огнем и сам похож на скворца, а другой — чистый, выхоленный, явно тыловой.

— Чим-чим-чим! Чими-чими-чими! — скороговоркой и очень воинственно выпаливал чистый. — За каким чертом приперся сюда? Еще лезешь в нашу стаю! Убирайся, грязный бродяга, пока не поздно!

— Чим-чим-чиррик! — с достоинством отвечал воробей с фронта. — Видали мы вашего брата, тыловиков. Сидите тут за нашими спинами…

— Чим-чим-чим! — горячился тыловик. — Знаем, какой ты фронтовик! Опалил свои крылья в печной трубе и выдаешь себя за храброго. Ты же и немца живого не видал! Говорю тебе, уходи, пока цел! А то вот чиррикну! Костей и перьев не соберешь!

— Чиррик! Сопляк!

— Ах, ты еще дразнишь меня в моей Собственной стае?

— Плевать я хотел на таких тыловиков! Чи-рик! Нина, стоявшая на крыльце, с улыбкой наблюдала за этой бранью и явно симпатизировала опаленному.

— Правильно, друг! Правильно! — подбадривала она фронтовика. — Дай ему! Дай! Проучи! Пусть не клевещет на наших!

Черный воробей и сам был не промах. Он нахально перелетел на соседнюю рейку, согнал чистого, уселся на его место и, победоносно чирикая, несколько раз прыжками обернулся вокруг себя.

— Молодец! — похвалила его Нина. — Это по-нашему!

Воробьиная стая, словно по команде, снялась с места и перенеслась через улицу на ветки почерневшей от старости и городской копоти липы.

— Ожили! Весну почуяли! — проводила их Нина взглядом и посмотрела на солнце.

Весна под Москвой запаздывала. В десятых числах апреля прошла пурга, а потом установилась пасмурная ветреная погода. Только в последние три дня снег таял по-настоящему.

Обходя лужи на булыжной мостовой, к Нине подошла операционная сестра Лида Сукновалова.

— Товарищ военврач, разрешите обратиться к вам но личному делу. Можно мне сегодня на ночь получить увольнительную?

— А что случилось? Да еще на ночь…

— Знаете, завтра утром Генка Скубенко на фронт уезжает. По-моему, вы помните его. Танкист. Еще плечо было обгорелое….

— На ночь? Нет. До девяти вечера могу отпустить. Тем более, что ты в него влюблена.

— Нина Федоровна!

— Лида, он же из тебя веревки может вить, а ты терпеть будешь. Так ведь?

— Хоть сегодня за него на плаху.

— Вот, вот. А потом он уедет. Он будет знать, что вокруг тебя сотни таких же Генок. Подумай, какие у него будут мысли в голове.

— Я ему буду до самого гроба верна. Как вы не понимаете?

— Да не губи ты ваше счастье, если очень любишь. Потом он сам поймет, что ты была права и вечно будет уважать.

Убедить девушку Нина не сумела. По глазам ее она видела, что если не разрешить, Лида допустит самовольную отлучку. Ругать тоже было бесполезно: что поделаешь, если это действительно любовь?

Нина сама не знала, как бы поступила, если бы здесь оказался Николай. А он не приехал. Написал, что лежит в медсанбате. Это известие так огорчило ее, что она ответила ему резким письмом: сам не захотел — с такими ранами в медсанбате оставлять не имеют права. Теперь каялась: зачем надо было портить ему настроение?

А Коля был нужен. Так нужен! Он, конечно, не понимал, как трудно красивой девушке быть все время среди военных. Где ему? И как трудно поставить себя в такое положение, чтобы никто к тебе не приставал.

Смертельно надоел майор Русанов. Этот вертлявый самоуверенный человек появился больше месяца назад. И с тех пор не давал Нине проходу. Потом он оказался среди больных, но каждый вечер, одетый в форму, хотя больным это запрещалось, вычищенный, выглаженный, ходил по дороге, поджидая Нину.

Противно и оскорбительно было все это. Ей даже казалось, что на нее из-за этого Русанова в госпитале смотрят уже не так, как прежде. Но к кому пойдешь и кому пожалуешься?

В этот день Нина работала до самого вечера: пришлось делать срочную операцию.

Уже в седьмом часу она спустилась в гардеробную, усталая и разбитая: операция на этот раз оказалась очень трудной.

Надевая шинель, Нина взглянула в окно. Перед зданием госпиталя на скамейках сидело десятка три выздоравливающих. Среди них был и Русанов.

В гардеробную зашел начальник госпиталя Сокольский.

— Домой, Нина Федоровна?

— Да, доктор. Домой.

— Обождите, нам по пути.

— Доктор, вы можете мне помочь в одном деле?

— Может быть, завтра, Нина Федоровна?

— Нет. Сейчас. На улице, — сказала Нина и, не дожидаясь согласия Сокольского, выскользнула из гардеробной.

Едва она появилась на крыльце, майор Русанов бросился ей навстречу. Он старался увести ее в сторону от выздоравливающих.

— Нина Федоровна, здравствуйте. Какая замечательная сегодня погода. Я вас провожу. У меня к вам просьба… Конечно, дело ваше… Дело в том, что у меня сегодня день рождения. Вы знаете ведь, скоро я на фронт. Хотел бы вас, просить на вечер. На квартире моего приятеля… Составьте нам компанию…

Нина, не слушая его, направилась к группе выздоравливающих, а сама смотрела на двери госпиталя.

Наконец на крыльце появился Сокольский и, поискав ее глазами, направился к ней.

— Я вас слушаю, Нина Федоровна, — сказал он, не понимая, чем он должен помочь.

— Доктор, — обратилась к нему Нина, взяв Русанова за рукав гимнастерки и подводя поближе к Сокольскому. — Я хочу посоветоваться насчет этого больного. Меня он очень беспокоит.

— Опасные симптомы? — понял ее Сокольский.

— О, да.

— Поближе, майор. Нина Федоровна, ваш диагноз?

— Любовь, доктор.

— Опасные симптомы. Весьма опасные! — сказал Сокольский, презрительно разглядывая майора. — Стоять, майор!

Русанов белел и краснел.

— Болезнь излечимая, — сказал Сокольский, чуть усмехнувшись. — Направить на передовую. Это самое верное и единственное средство.

— Наблюдаются патологические симптомы, доктор. Он совершенно уверен, что все победы на фронтах одерживала часть, которую он возглавляет, — полевая армейская хлебопекарня.

— Понятно. И, кроме того, он, как герой, убежден, конечно, что все женщины и девушки созданы для него? Так, Нина Федоровна?

— Так, доктор.

— Завтра же выписать из госпиталя, — бросил Сокольский и прошел мимо опозоренного майора.

Майора Русанова на другой, день действительно выписали из госпиталя. А Нина только через много дней поняла, что этот случай избавил ее от всех желающих поухаживать за ней. И работать после этого стало легче.

* * *

Во второй этаж сельского клуба, где находилась канцелярия медсанбата, Николай поднялся с трудом.

С тех пор как он начал ходить, почти не пользуясь костылями, он каждый день появлялся здесь, ожидая почты.

Уже много дней не приходил ответ от Нины на его письмо.

Николай хандрил и мучился всякими сомнениями.

— Вам еще пишут, товарищ старший лейтенант, — встретила его одна из сотрудниц, едва он переступил порог.

— Хоть. бы сами, что ли, написали, девушки, — проговорил он, чтобы скрыть свое огорчение.

— Да не слушайте вы ее, — пыталась успокоить другая. — Почта еще не разобрана. Посидите немного. Я мигом…

Николай сел и стал смотреть на руки девушки. Перед глазами мелькали синие, желтые, розовые конверты, солдатские треугольники.

— Есть! — сказала девушка и протянула ему белый конверт.

Николай прочел письмо, а через полчаса уже трясся в кузове автомашины по направлению к переднему краю. На повороте дороги к деревне Осиновке он постучал. Шофер помог ему спуститься на землю.

Километра два от шоссейной дороги до сожженной деревни. показались ему бесконечно длинными.

В батарее заметили его приближение. Навстречу вышли Володя Казаков, Заюир Мухаметдинов и несколько свободных от наряда артиллеристов. Николай сразу почувствовал себя как в своей семье.

— Где Андрюша?

— Спит в блиндаже. С тех пор как вы ушли из батареи, он не появлялся на огневой. Все время торчал на наблюдательном. Только сегодня ему разрешили вернуться…

Николай кое-как добрался до огневой позиции и сел на бревно перед входом в блиндаж, чтобы передохнуть.

Андрей не спал. Из блиндажа доносился его голос. Сидя на койке, он пел:

Если, землю обнимая,

Ляжет с пулей он в груди,

Ты тогда его, родная,

Ты домой его не жди.

Андрей тосковал. Тосковал отчаянно, безнадежно, как человек, годами лишенный того, чем красива человеческая жизнь. Это была та минута фронтовика, когда все видится в мрачном свете. Николай понял это, как только услышал его голос. Когда он окликнул Андрея, тот встрепенулся и стрелой кинулся к выходу, на ходу одергивая гимнастерку.

— Коля! Друг! Откуда ты? — выкрикивал он. — Ох ты, калека! Ну что? В блиндаж пойдем или здесь посидишь? Может, тебя на руках занести?

— Но, но, — проворчал Николай. — Полегче насчет калеки. Сам зайду, когда отдышусь. Ну, здоров, лешак тебя унеси.

Когда улеглись первые радости встречи, Николай спросил:

— Писем мне нет?

— Есть парочка. Сейчас принесу.

Устроившись поудобнее, Николай прочитал первое письмо.

— А где другое? — спросил он.

— У меня. Я его после отдам…

— Это почему же после? От кого оно? — И, посмотрев в глаза Андрею, сказал: — Понятно. От Тани… Что, нашкодил? Давай письмо.

— Сказал: потом.

— Андрюша!

— Ну, ну, — уступил Андрей. — Только, смотри, не драться.

— Ох, и хулиган же ты, Андрюша. Ох, и хулиган… — покачал головой Николай, прочитав. — Слушайте, ребята, что пишет девушка: «Товарищ лейтенант! — Это она ко мне обращается. — Как вам доверяют командовать людьми, если не умеете заботиться о подчиненных? На — что Андрей был красавец, а через три месяца стал стариком. За такое отношение к парням девушки вас не похвалят. Таня».

Николай пустил по рукам портрет сморщенного лысого деда с узкими слезящимися глазами, у которого и волос-то всего клок за оттопыренными ушами. Раздался общий хохот. А Закир Мухаметдинов сказал:

— Зачем издеваешься над девушкой? Она хорошая. Не заслужила такого отношения.

— Не хотел я издеваться… Сам теперь каюсь, — оправдывался Андрей. — Правда, она просила фотокарточку. А где я ее возьму? На передовую фотографы не ходят… Нашел какую-то, послал. Ну, свалял, одним словом, дурака. Теперь; конечно, ни строчки больше не напишет.

— Ну вот что, — распорядился Николай, — сейчас же садись и пиши. Как будешь оправдываться — твое дело. Отправлять буду я.

Под вечер они вдвоем сидели на бревнах блиндажа.

Вдали показалась стая грачей. Они летели над линией фронта. Миновав лес около шоссе и натруженно взмахивая усталыми крыльями, приближались они к сожженной деревне. И вдруг зашумели, словно переговариваясь между собой, и пошли на снижение. Истосковавшиеся на чужбине по родным местам, черные птицы торопились туда, где виднелись вековые березы с качающимися на них темными шапками-гнездами. Добравшись до деревни, стали кружиться над березами, не узнавая родных мест. Исчезли уютные домики, поблескивавшие раньше стеклами окон, не стало островерхих сараев, знакомых не одному поколению грачей. Лишь длинные кирпичные трубы сиротливо тянулись к небу.

— Не приживутся они здесь, — задумчиво сказал Андрей. — Тут еще пушки под деревьями…

— Никуда они не уйдут. Тут у них родовые гнезда. А родина она при всех случаях своя. Ее не сменишь как квартиру.

— А у нас будут свои гнезда? — неожиданно грустно спросил Андрей. — Вот пройдет несколько лет. Война кончится. Ну, конечно, я знаю, и родные, и знакомые есть. А своего нечего нет. Чтобы знать: здесь мое место.

— Кто его знает, — ответил Николай. — Не превратимся ли мы в людей без роду и племени? Вот сегодня получил письмо от Нины… Обвиняет меня, что я сам не захотел в госпиталь, поближе к ней. А откуда я знаю, почему не пожелал меня выпустить из медсанбата наш генерал?

— Я-то это знаю. При мне дело было на наблюдательном пункте. Позвонили, что ты ранен. Генерал боится, что тебя из госпиталя направят в другую часть. А кто ты в другой части? Командир батареи без военного образования, командир батальона без стажа? Будешь в лучшем случае заворачивать ротой. А ты оказался толковым комбатом. Генерал назвал тебя культурным командиром.

— Товарищ лейтенант! Товарищ лейтенант!

От лесочка, где стояли машины, не разбирая дороги, бежал шофер Тарасов, размахивая распечатанным письмом..

— Письмо… Из колхоза, — проговорил он, запыхавшись. — Товарищ лейтенант, это вы меня так расписали?

— Я ничего не расписывал, Тарасов, Написал так, как есть.

— Вы… Вы написали, что я по-настоящему честно служу в армии?

— Разве это не так? — в свою очередь удивился Андреи. — Спроси вот старшего лейтенанта. Все правильно. Скажу тебе по секрету: красноармеец Тарасов награжден медалью «За отвагу». Завтра получишь. Это еще старший лейтенант оформлял наградной материал.

Тарасов так был ошеломлен этим известием, что чуть не бросился на шею Куклину, но тот сам обнял его.

— Все у тебя хорошо, Тарасов, вот только товарищей чуждаешься и приметам веришь.

— Никаким приметам я больше не верю, товарищ лейтенант, и товарищей не чуждаюсь. Вот увидите. Вот увидите… — И Тарасов кинулся обратно в лесочек к шоферам, чтобы поделиться радостной новостью.

Тысячи километров проездил за свою жизнь этот немолодой шофер. Вечно ездил он на избитых машинах, и никогда ему не доверяли хорошую: считали непутевым. Как снег на голову свалилось письмо из сельсовета, Председатель сообщал, что письмо лейтенанта Куклина получено и обсуждено на колхозном собрании. В ответном коллективном послании колхозники заявляли, что гордятся своим земляком Матвеем Тарасовым, честно и добросовестно выполняющим свой долг перед Родиной, а сами обещают трудиться так же, как их земляк на фронте. И, словно отчитываясь перед большим начальством, докладывали Матвею о хлебе, сданном государству, о семенах, о своей работе.

Вот тебе и лейтенант Куклин! А ведь Тарасов боялся его, считал себя самым несчастным человеком, если тот садился рядом в кабину. Встречу с ним считал дурной приметой.

Примет он знал много: заяц ли перебежит дорогу, сон ли приснится дурной, птица ли пролетит не так… И они сбывались: то машина забуксует и сядет в грязь, то осколки выбьют ветровое стекло. Он всего боялся. Боялся смеяться, говорить громко, не плясал, когда весело, не пел, когда душа хотела того: лишь бы не накликать беду. Все это теперь ушло куда-то, кажется далеким, смешным.

— Вот и этот становится человеком, — сказал Андрей, глядя на удаляющуюся фигуру шофера. — Теперь не свихнется.

Утром Николай, освеженный, воспрянувший духом после встречи с друзьями, выехал в медсанбат. Андрей повез его на своей машине. Он сам сел за руль, а Тарасов примостился в кузове.

Еще издали при выезде на шоссе они увидели легковую машину, застрявшую в грязи. Около нее возился шофер, а по шоссе прохаживался его толстый начальник.

Чтобы не застрять при выезде, Андрей разогнал машину, вылетел на шоссе и остановился, чтобы помочь легковой. В это время к ним подбежал толстый человек.

— Лейтенант! Не видите, что ли, что машина застряла? Где ваши бойцы? Гоните их сюда! — гневно крикнул он на Андрея.

Николай оторопел. Перед ним был Федор Токмарев. На петличках его шинели виднелись шпалы. Федька — капитан!

— Бойцы не для того, чтобы вытаскивать машины начальства из грязи. И нечего их гонять, — подал голос Николай.

— Что? Кто это говорит? — гневно спросил Федор.

— Я, — ответил Николай, открывая кабину и слезая на землю. — А ты, Федька, не ори на нас. Тебя-то мы уж не станем бояться. Помоги ему, Андрюша. Трос есть? Вытащи.

Токмарев ошеломлен был неожиданной встречей, но не выразил особенной радости и заговорил так, будто они совсем недавно виделись в последний раз.

— Вот черт! — выругался он. — Накричал на своих. Да в армии без этого не возьмешь. Насобачился за это время… А ты потише насчет Федьки, — предупредил он, косясь в сторону шофера. — Видишь, тут подчиненный…

— Боишься за свой авторитет? Федька! Федька!

— А ты ранен? — не обращая внимания на слова Николая, сказал Токмарев. — Конечно, проявил патриотизм и не уехал в тыл. Впрочем, ты хитрый, должно быть. Много служил в армии. Знаешь порядки. За этот поступок дадут орден и характеристику тоже… Пригодится в дальнейшем.

Федор говорил с оттенком собственного превосходства и даже покровительственно. Радость Николая, мелькнувшая в первый момент встречи, исчезла. Странно, но ему, оказывается, не о чем было говорить с Федором.

— Здорово, я гляжу, насобачился ты ставить себя высоко, Федька, — продолжал он поддразнивать. — Словно не из того же теста, что и мы. Кем ты сейчас?

Федор сел рядом с Николаем и вытащил папиросы.

— Во втором эшелоне штаба армии заведующий вещевым складом.

— И устраивает такая должность?

— При чем тут устраивает? Я ведь не собираюсь всю жизнь служить в армии. Мой девиз: хочешь жить — умей вертеться. Понял? Пережить бы только войну. Наше призвание другое.

— А-а. Вон в чем дело.

— Ну, извини. Мне надо ехать, — заторопился Федор, когда вытащили его машину. — Приедешь в штаб армии, разыщи меня.

— Не придется. У меня там не бывает дел.

— Кто этот хомяк? — спросил Андрей, когда Федор уехал.

— Хомяк и есть. Видишь, какой стал. Говорит, хочешь жить — умей вертеться. Лишь бы пережить войну. Призвание иное… Переживет. Даже если война протянется полсотни лет! Сволочь! Ведь в одном институте учились, одних преподавателей слушали. От одной буханки хлеб ели…

— Скажи, кто твой друг, и я скажу, кто ты есть, — съехидничал Куклин.

— Старо! — огрызнулся Николай.

Андрей на этот раз не стал скулить над другом: Николай был слишком зол.

* * *

Проснувшись, Николай несколько минут лежал, прислушиваясь к деловитому грачиному гомону.

Да, он был прав. Грачи не улетели от своих гнезд, не испугались даже пушек, которые стояли под березами. Правда, как рассказывали, в первые дни, когда батарея открывала огонь, они всей стаей снимались и улетали, но проходил час-другой, и все возвращались назад. Когда пришла пора высиживать птенцов, они не обращали внимания даже на выстрелы орудий.

Пора было подниматься, но Николай медлил. Не хотелось длительного прощания с товарищами. Лучше сказать несколько слов — и в дорогу.

Вчера Николая вызвали из медсанбата в штаб дивизии и показали приказ: откомандировать старшего лейтенанта Снопова в распоряжение такого-то отдела штаба армии. Транспорта в тыл не было, и Николай заночевал в батарее. Сегодня в десять отъезд.

Как и всякий военный человек, получивший приказ явиться туда-то, Николай думал о своей дальнейшей судьбе. Мысли невольно вертелись вокруг событий на фронтах.

С наступлением лета тяжелое положение сложилось на Юго-Западном фронте. Советские войска, перешедшие в наступление в начале весны, потерпели поражение под Харьковом и вынуждены были отступать. После невиданной героической обороны Красная Армия оставила Севастополь. Немецкие войска стремительно продвигались к Волге. Им пока не приходилось опасаться за свой тыл: Англия и Америка не торопились открывать второй фронт.

Положение сложилось тяжелое еще и потому, что Япония на востоке продолжала усиливать Квантунскую армию. Подозрительная возня началась в Турции. Политические деятели и генералы зачастили в Берлин. В турецкой печати появились статьи, доказывающие, будто Волга, Кавказ и Крым исконные территории Турции.

Встав наконец, Николай откинул брезент и выглянул наружу. Около машины под белым пологом расцветшей черемухи Казаков и Мухаметдинов прикрепляли к его шинели новые защитного цвета «кубари». Андрей, сумрачный и сосредоточенный, стоял у орудий под березой. Увидев Николая, он торопливо направился к нему.

— Умывайся. Завтракать пора.

А когда командиры сели завтракать на траву под черемуху, Андрей нерешительно спросил:

— Может, Коля, сумеешь там отпроситься назад? В батарею…

— Проситься не буду, Андрей. Где-то, может, не хватает командиров, а нас тут четверо, способных в любую минуту взвалить на себя батарею.

— Тесно тебе стало здесь, — обиделся Андрей. — Я знаю твой девиз, но воевать-то везде одинаково.

— Об этом, Андрюша, не говорят. Если на то пошло, все мы родине служим. Но дело не в этом. А в том, что мы каждый день и в военное и в мирное время проходим испытание: какой ты есть человек — настоящий или ничтожество? И не будем отказываться от того, что требуют от нас.

Завтрак закончили молча. Когда подъехала машина, Андрей снял с руки часы и протянул Николаю.

— Возьми на память. — А ты мои.

Казаков обменялся с Николаем ремнем, а Закир, ничего не найдя подходящего, заволновался. Выручил Николай. Он снял свою пилотку и надел на Закира.

* * *

В кабинете командующего Николай пробыл всего минут десять.

Когда он вышел из блиндажа, яркое полуденное солнце ослепило его. Небольшая полянка в лесу, окруженная молодыми березками и покрытая буйной зеленью, нежилась в лучах солнца. Тишина стояла изумительная. Птичий звон, щебет и свист сотен птиц, шелест деревьев только подчеркивали ее. Ни выстрела, ни разрыва. Как хорошо было бы растянуть шинель и лежать бездумно, вглядываясь в бездонное небо…

Ни разу не приходило Николаю в голову то, что уготовила ему служба. Предстояло перелететь линию фронта, выброситься с парашютом в тылу у противника и связаться с партизанами. Раньше ему казалось, что на такие дела посылают только исключительных людей… Задание было такое, что он не имел права ни говорить кому-нибудь о нем, ни писать. Значит, и Нина ничего не будет знать о нем.

Рядом с Николаем остановился подполковник Опутин. Три дня подряд пичкал он Николая всякими наставлениями о действиях разведчика в тылу противника и, конечно, порядочно надоел.

Подполковник молча протянул Николаю раскрытый портсигар. Николай взял папиросу и поблагодарил.

— Вам не страшно? — спросил Опутин, отбросив всякие обходные вопросы.

Это разозлило Николая. Стараясь быть очень вежливым, он ответил вопросом на вопрос:

— Вам приходилось, товарищ подполковник, бывать в штыковом бою?

— Нет. Не приходилось.

— Мне приходилось. Не раз. Когда стоишь в окопе и видишь, что на тебя двигается несметная сила, разное чувствуешь. Помню, на Халхин-Голе, когда был в первом штыковом бою, хотелось превратиться в муравья, чтобы стать незаметным, а в то же время страшно было, что тогда-то уж наверняка раздавят. Бывало, что хотелось бросить все и убежать. Но я не бежал и не превратился в муравья. Что из того, что мне страшно? Война есть насилие каждого бойца над собой. Самое трудное и важное— перебороть свой страх.

— Вы меня совсем не поняли. Меня удивляет ваше согласие. Ведь вы же ни разу не пользовались парашютом…

Николаю стало обидно. Посылают черт знает куда и в то же время как будто не доверяют.

— Что же делать? Что вы посоветуете?

— Пока не поздно, отказаться. Генерал у нас понимающий. Я вам расскажу случай. Генерал наш командовал тогда танковой бригадой. Служил у нас лейтенант. Все его считали хорошим командиром. Однажды его танк сожгли. Командир бригады приказал ему пересесть на другой танк. Лейтенант отказался. Почему — черт его знает. Доводы выдвигал такие, что смешно даже. Приехал генерал. Ну, думаем, пропал лейтенант. Или на месте расстреляют или под трибунал отдадут. А генерал послал лейтенанта в тыл выспаться. Он у нас человек понимающий.

— Так что же мне — тоже пойти и сказать генералу: сегодня не могу, потом, дескать, когда-нибудь, а сейчас разрешите пойти выспаться? Приятную сказку вы рассказываете, товарищ подполковник. Но знаете, я оптимист. Ничего страшного на земле нет. Если убьют, на могиле трава вырастет. Траву заяц съест, — начал Николай, вспомнив, как балагурил Андрей о бессмертии. — Охотник того зайца убьет…

— Довольно! — рассердился подполковник. — Я не мальчик, кажется…

— А я тоже, откровенно говоря, далеко уже не мальчик…

— Вы полагаете, что вас выбрали как лучшего? Без вас бы нашли для этого дела десятки хорошо подготовленных ребят. Вас рекомендовал генерал Соловьев. В том районе, где вы должны приземлиться, действует партизанский отряд, состоящий не то целиком, не то частично из военнослужащих вашего полка. Видимо, они здорово тревожат немцев, если Берлин дважды сообщал об уничтожении полка: в январе и в марте.

— Кто же эти герои?

— Вот это как раз и предстоит вам выяснить. Ну, и другие дела тоже… Вы — старослужащий полка… Многих там знаете в лицо. Покойный генерал и рекомендовал вас.

— Как покойный?

— Погиб несколько дней назад под Великими Луками.

— Э-эх! — вырвалось у Николая. — И он!.. — Николай стащил с головы пилотку. Подполковник тоже снял фуражку. — Погода сегодня позволит вылететь?

— Да. Самолет готов. Через два часа за вами придет машина.

В три часа дня недалеко от железнодорожной станции прокуковала кукушка и замерла. Через несколько минут, может быть она же, может другая, повторила кукованье из-за моста.

Барановский и Гусев, державшие часы в руках, взглянули друг другу в глаза и одновременно вскинули бинокли к глазам.

По дороге из Климковичей показались две большие немецкие автомашины, крытые брезентом. Они шли метрах в пятидесяти друг от друга. Выехав на шоссе, грузовики свернули к железнодорожному шлагбауму, где стоял полицай в гражданской одежде и немецкой пилотке. Переезжая полотно железной дороги, они замедляли ход. Полицай постоял на месте, почесался и, закинув винтовку за спину, медленно побрел к будке.

— Въехали! — с облегчением сказал Барановский.

Операция началась успешно.

Партизанский отряд, сформированный райкомом партии, пережил первую трудную зиму. Уже после первых ударов отряда по немецким гарнизонам и коммуникациям немцы обрушили на него все бывшие у них под руками силы. К тому же начались провалы связей. Погиб секретарь райкома Ванин. Его выследил и выдал Карпов, который уже служил полицаем. Были моменты, когда отряд оставался без куска хлеба, без боеприпасов, медикаментов и вынужден был чуть не каждый день переходить с одного места на другое.

К счастью, поправился от ранения Антон Антонович Барановский. Он так сумел повернуть дело, что каждый шаг немцев был известен командованию партизанского отряда, и отряд бил теперь наверняка. Немцы и все их прислужники не смели выходить за пределы своих гарнизонов.

Капитан Гусев устроился шефом мельницы, где немцы размалывали отнятое у населения зерно и отправляли в Германию, и значительная доля муки попадала в руки партизан. Однако скоро стало ясно, что провал Гусева неизбежен, и по решению подпольного райкома он ушел в отряд, предварительно взорвав мельницу и уничтожив все зерно, которое немцы могли бы вывезти. Отряд страдал из-за отсутствия регулярной связи с Большой землей. И часто приходилось пользоваться помощью соседей. Три дня назад отряд получил через соседей радиограмму. «На связь с вами выслан старший лейтенант. Он захвачен немцами и находится на станции… Примите меры для его побега или освободите боем».

За эти три дня Гусев, который выполнял в отряде обязанности начальника штаба, и Барановский работали, не зная отдыха. Разведчики установили, что связной старший лейтенант долгое время находился в тюрьме в подвале церкви. Его, видимо, подозревали в том, что он пытался связаться с партизанами. Комендант фон Шрайнер спешно доложил об этом по инстанции, и для допроса пленного прибыло большое немецкое начальство из Минска и Ровно. Пленный выдал себя за летчика с поврежденного самолета. Шрайнеру ничего не удалось добиться от него, как и начальству, которое уехало, обозвав Шрайнера на прощание дураком и поручив ему завербовать пленного в так называемую русскую освободительную армию изменника генерала Власова. Провалился Шрайнер и на этом поручении.

Разведка отряда донесла, что Шрайнер решил публично повесить на станции старшего лейтенанта и два дня тому назад его перевели в церковную сторожку, где находились смертники.

Напасть на станцию и освободить пленного было нелегким делом, потому что гарнизон там был сильный. Сначала в отряде думали начать атаку ночью, но один из партизан, Сергей Заякин, не раз бывавший на станции, предложил новый вариант: начать атаку примерно в четыре часа дня, когда немцы и полицаи обыкновенно расходятся по домам или просто пьянствуют. Кроме того, Заякин предложил заслать группу партизан на станцию еще до начала атаки.

Со станции каждый день выходили две крытые машины, которые возили рабочих на сооружение моста, а около четырех часов возвращались на станцию. Заякин предлагал захватить эти машины, посадить туда партизан и заехать перед атакой на станцию. Было принято и это предложение.

Машины не пришлось захватывать. Их пригнали в условленное место шоферы, которые сами давно ждали случая перейти к партизанам…

Машины въехали в гору и там разделились. Одна из них свернула к зданию райисполкома, где разместилась немецкая комендатура, а другая направилась к церкви.

Недалеко от церковной сторожки мотор машины, на которой ехала большая группа партизан, чихнул, взревел и заглох. Шофер сделал вид, что с трудом увел машину в сторону от дороги, поближе к стенам церкви.

Сергей Заякин, возглавлявший эту группу партизан, молча смотрел в отверстие в брезентовом перекрытий и видел окно сторожки и немецких часовых. Ему казалось, что он видит между железными прутьями и лицо заключенного.

— Сергей Петрович, сюда посмотрите, — шепнул ему один из наблюдателей с другой стороны.

Сергей перешел к нему и заглянул в щель.

Площадь между церковью и сторожкой заполнялась немцами и полицаями. Они толпились вокруг виселицы и посмеивались над человеком, который сидел верхом на перекладине виселицы.

Лицо Сергея исказилось, и руки невольно потянулись к автомату. Он узнал Карпова, который, закрепив конец веревки, кривлялся, забавляя публику. Под его ногами раскачивалась петля.

Сергей, пожалуй, никогда не чувствовал в себе столько ненависти, Карпов — полицай! Какая же это гадина! Ясно было, что он не дурак и не обманутый человек и хотя не враг по рождению, но к немцам перешел не по принуждению, а сознательно.

— Сергей Петрович, вывели… Старшего лейтенанта вывели… Вешать будут сейчас…

Сергей перескочил на прежнее место. Он увидел спину арестованного, высокого стройного человека. Руки его стянуты и связаны назад. Твердо ступая босыми ногами по шлаку, старший лейтенант шагал между двумя рядами немецких солдат.

Сергей посмотрел на часы. До начала атаки партизан на станцию оставалось еще больше десяти минут, и за это время немцы успеют убить человека. Он посмотрел в глаза товарищам.

— Иванцов, — шепнул он одному из партизан, — бери правый ряд солдат, а я — левый… Ты, Крылов, оберегай огнем старшего лейтенанта. Остальные — по толпе! — показал он, как водят автоматом.

Сергей и Иванцов одновременно выпрыгнули из кузова и обогнули борт машины. Им помогло то, что немцы и полицаи смотрели в сторону арестованного.

Две струи пуль одновременно хлестнули по конвоирам. Старший лейтенант на мгновение замер, словно получив удар в спину, потом толкнул ногой шедшего впереди офицера и прыгнул в сторону. Сергею вначале казалось, что старший лейтенант убит, но через несколько секунд он снова увидел его. Стараясь уйти из-под огня, старший лейтенант залег за остатки ограды и переползал к церкви. Видно, это был опытный, обстрелянный человек, способный быстро оценить обстановку.

Сергей сменил диск и, перепрыгивая через трупы, бросился вперед, чтобы оказаться впереди старшего лейтенанта.

Первое ошеломление немцев и полицаев, получивших неожиданный удар, проходило. Началась жаркая перестрелка. Раздались крики офицеров. Немцы начали организовываться.

«Если отряд сейчас не ударит, нам отсюда не уйти», — успел подумать Сергей.

Выпуская очередь за очередью, он пытался собрать вокруг себя товарищей и продержаться хотя бы до общей атаки, но положение складывалось так, что приходилось отступать.

Пули зацокали по кирпичам стены, у которой находился Сергей, и он вынужден был прыгнуть в сторону и стать за углом. Оттуда он послал очередь и заставил перебегающих немцев залечь за каменную ограду.

— Развяжи мне руки! — раздался позади Сергея сдавленный голос.

Старший лейтенант стоял спиной к Сергею, прижимаясь боком к выступу стены.

Сергей выхватил из ножен кинжал и перерезал впившийся в тело узкий ремень.

— Лупи их, сволочей! — крикнул Сергей, подавая трофейный автомат, который ему удалось захватить за углом.

— Есть, Сережа, лупить сволочей!

— Коля? Ты? — крикнул Сергей, не поверив самому себе.

А Николай уже был далеко. Он перебегал от дерева к дереву и обстреливал немцев.

— Назад! Назад! — крикнул Сергей. И вдруг по всей площади раздалось:

— Ура-а-а-а!

Это подоспела группа капитана Гусева. Без единого выстрела удалось ей добраться от исходной позиции до станции. Дезорганизованные ударом партизан в самом центре, немцы не смогли оказать сопротивления на подступах к станции. По огородам, садам и дворам партизаны вырвались к центру, и это решило исход борьбы.

Очищая станцию, партизаны выбрались к вокзалу. Ожесточенная перестрелка завязалась около комендатуры, где немцы пытались задержаться. Оттуда их выбили гранатами.

Сергей, увлекая свою группу к выезду из города, увидел Шрайнера, того самого офицера, который в прошлом году хотел расстрелять Барановского, Захарова и его. Комендант перелезал через плетень и пытался скрыться за огородами во ржи. Одной короткой очередью Сергей прижал Шрайнера к земле, но тот, видимо, был только ранен и на коленях уползал в рожь. Опередивший Сергея партизан Иванцов пинком свалил коменданта, а потом за шиворот поднял на ноги.

У здания вокзала Сергей увидел Барановского и Гусева. Они пришли от здания райисполкома, где уже было тихо.

— В чем дело? Где старший лейтенант? — набросился Гусев на Сергея.

— Сейчас вместе с нами был.

Николай вышел из переулка с группой партизан. Он был босиком и без ремня, зато в обеих руках нес по автомату.

— Упустил! Удрал подлец! — прохрипел он возбужденно.

— Кто удрал?

— Полицай один. Старый мой знакомый. Карпов. Сапоги свои хотел у него отобрать.

— Куда удрал? Э-эх, Коля! Ты понимаешь, кого упустил?

А Гусев в это время стоял за спинами партизан и единственным своим глазом смотрел на Николая. Вот когда и при каких обстоятельствах пришлось увидеть старого друга!

— Коля! Снопов! — позвал Русев прерывающимся голосом.

— Капитан! Товарищ капитан! — воскликнул Николай. — Мне же полковник сам вручил ваш пистолет;.. Оказал, что вас нет…

* * *

На станции партизаны пробыли недолго. После взрыва водокачки и железнодорожного моста Гусев дал сигнал к отходу, и отряд двинулся в леса. Гусев, Николай и Сергей шли вместе.

— Почему тебя направили в тыл к немцам? — спрашивал Гусев.

— Командованию стало известно, что здесь действует группа однополчан, хотя немцы уже дважды сообщали из Берлина о том, что наш полк уничтожен. Ну, меня, как одного из старослужащих, рекомендовал, говорят, наш полковник. Много наших здесь, товарищ капитан?

— Вон в чем дело! Значит, я виновен во всем этом. Кроме меня, Коля, здесь никого нет из нашего полка, ни единого человека. Все погибли. Даже раненые— всех немцы добили. Так что, выходит, я ввел в заблуждение не только немцев, но и своих… Помнишь митинг в июле, когда мы в окружение попали? От батареи тогда выступал Андрей. Потом полковник отдал приказ. Я навсегда запомнил его слова: «Пока в мотострелковом полку есть хоть один человек, полк будет жить и сражаться против врага». Мне казалось, что остался один я… И я выполнял приказ нашего полковника… Чтобы отвести удар от мирного населения, я на месте диверсии всегда оставлял записки: запомните, что вас бьет такой-то полк… Как теперь наш полковник?

— Генералом был… Погиб в мае на Калининском фронте.

Гусев опустил голову. Несколько минут шли Молча, покуривая в кулаки.

— Мои тоже погибли. Аня и Коленька… — с трудом выдавил из себя Сергей. — В первый день войны.

— Да ты, что, Сережа! Они же живы. В Островном живут.

— Что? — Сергей вцепился в рукав гимнастерки Николая и жалобно попросил: — Не надо утешать меня, Коля. Зачем?

— Так ведь я же в начале мая получил письмо от Ани. Отец тоже несколько раз поминал их в письмах. Сын долго болел. И дочь у вас родилась. Надеждой назвали. Надеются, что ты вернешься, — выложил Николай все, что знал об Ане. — Она там сейчас директор детдома.

Известие было таким ошеломляющим, что Сергей как-то неестественно засмеялся, а потом, обхватив голову руками, отбежал в сторону и пошел один. Нужно было привыкнуть к радостной вести, поверить в нее.

— До чего же я рад за Сергея Петровича, — сказал Степаненко. — Ведь замечательный же парень.

— Может быть, мои Наташа и Светлана тоже сумели эвакуироваться и живут сейчас где-нибудь в тылу? Я ведь ничего не знаю о своих, — с надеждой сказал капитан.

Николай ничего не ответил. Он дважды за прошедшую зиму посылал запрос в Бугуруслан, где были сосредоточены адреса эвакуированных из западных областей, но оттуда ответили, что такие-то Гусевы среди переселившихся в восточные районы страны не числятся. Но зачем разрушать надежду у человека? Да, может быть, и ответы были неточные? Мало ли что может быть во время войны.

Нагнал всех троих шедший где-то позади Барановский и с удовольствием сообщил:

— Ребята Карпова захватили. Забрался сукин сын в уборную под доски. Вонища от него. Сейчас о пощаде молит, всех провокаторов выдал. А Шрайнер до сих пор уверен, что Снопов—летчик с подбитого самолета.

* * *

В первое время пребывания в партизанском отряде Николай был занят в штабе. Но уже через несколько недель он вполне освоился в тылу врага и сам не раз просился на задания. Однако командование решило иначе. Ему поручили сформировать роту из бывших пленных, вырвавшихся из неволи. Это было тем более важно, что к этому времени, как предупреждали с Большой земли, началось серьезное наступление немцев на район партизанского движения. В этих условиях нужны были крупные подразделения, способные дать бой врагу по всем правилам тактики. Рота Николая действовала успешно. Скоро в одном из лагерей удалось освободить несколько сот военнопленных, работавших за колючей проволокой. Из них сформировали еще две роты, и Николаю поручили командовать целым батальоном. Батальон громил карательные отряды немцев и полицаев, уничтожал вражеские гарнизоны.

Однако пребывание Николая в партизанском отряде завершилось неожиданно быстро. Его вызвали в штаб партизанского соединения и приказали собираться на Большую землю для доклада о положении дел.

Никогда Николай не был склонен преувеличивать роль одного человека в войне, тем более собственную роль, но когда его стали готовить к переходу через фронт, ему стало не то что страшно, но как-то не по себе. Он почувствовал, какая огромная ответственность ложится именно на него.

Его заставили наизусть выучить несколько десятков листов текста доклада. Сведения о противнике, собранные по крупинкам многочисленными разведчиками, даже Николая удивили своей полнотой и точностью. Пришлось заучивать и просьбы партизанского соединения, и сигналы на случай прилета самолетов. Кроме того, по пути Николай должен был побывать на нескольких явках и оттуда тоже забрать нужные для командования сведения. Словом, ему доверялось то, что даже непосредственным исполнителям поручалось по частям.

О выходе Николая из лагеря никто не знал, кроме узкого круга людей из штаба и капитана Гусева. Даже Сергею Заякину разрешили сказать только в последний момент.

Было хмурое сентябрьское утро, когда Николай вышел в дорогу. Одет он был очень легко. На нем был засаленный суконный пиджак, рубашка-косоворотка да хлопчатобумажные брюки. Будто вышел ненадолго местный человек по каким-то делам. Из оружия у него было два пистолета и несколько гранат.

Километров пять провожали его Гусев и Сергей. Гусев всю дорогу хмуро молчал. То ли трудно было расставаться, то ли не верил он в успех перехода через линию фронта. Ведь Николаю надо пройти по тылам немцев несколько сот километров…

Наконец настала самая тяжелая минута — расставание.

— Ну, Николай, — прервал тягостное молчание Гусев, — будь осторожен. Береженого бог бережет.

— Будь счастлив… Да сообщи там моим… Успокой, — попросил Сергей. — Желаю успеха.

Оба на прощание обнялись с Николаем, и он зашагал по дороге, ни разу не взглянув назад. В душе он испытывал такое же чувство, как три года назад на Халхин-Голе в первую ночь, когда командир роты послал его в разведку. Было страшно. И кроме того, после гестаповской обработки он хорошо понимал, что еще раз ему не выдержать такое испытание. Лучше быстрый конец.

Линию фронта он предполагал перейти к концу сентября. Направление держал на участок обороны своей дивизии, где местность ему была знакома. Какое счастье было бы, перемахнув через фронт, оказаться среди знакомых людей!

Четырежды он заходил на места явок, получал пакеты, а потом в лесу выучивал наизусть их содержание и сжигал. Несмотря на наступившие ночные холода, он ни разу не ночевал вблизи жилья — боялся попасться.

Однако он запаздывал. Чем ближе к фронту, тем труднее стало продвигаться не только днем, но и ночью. То и дело натыкался он на немцев. А тут еще кончились запасы продовольствия и приходилось питаться рябиной, зерном, собранным на полях, а чаще всего выкопанной где-нибудь сырой картошкой.

Не раз Николай был на краю гибели. И не забыть ему никогда, как однажды спас его старик колхозник.

Дело было недалеко от Вязьмы у деревни Бабьи Горы. Чтобы выиграть время, он шел днем по лесу. За поворотом одной из тропинок он вдруг увидел человека, сидевшего на земле. Спрятаться было уже поздно. Но человек был один, и Николай пошел напролом. Правой рукой в кармане он взвел пистолет на боевой взвод, а в левой сжимал гранату.

Человек оказался стариком лет семидесяти-семидесяти пяти. В ногах его лежал мешок.

— Далеко ли идешь, отец?

— В Жуково иду за шерстью, да вот полицаи задержали. Партизан ищут. Поди, теперь не успею домой до запретного часа. Ноги вот плохо стали ходить.

Старик-хитрил: если враг—не придерешься к таким словам, а если свой — будет остерегаться.

— А где же они?

— Полицаи-то? У них тут версты за две засада. Да ведь они и не сидят, а по лесу все бродят. Сейчас в сторону Семлева пошли. Курить у вас не найдется, молодой человек?

Николай высыпал старику последнюю щепотку махорки. Старик затянулся трубкой и закашлялся.

— Ох, давно не курил такую. Моршанский табак.

— Вот бумажки у меня нет. Свернуть не из чего, — сказал Николай, хотя табаку у него уже не было.

— Бумажки не держу. Увидят — греха не оберешься. Вон тут деревня. Там сейчас саперы стоят немецкие. Говорят, застрелили человека за картинку на обложке тетради.

Николай и верил и не верил. Черт его знает, что у старика на уме. Оставив его, он прошел несколько десятков метров, а потом круто свернул в лес и побежал обратно. Вернувшись к опушке, выглянул на луг. Метрах в ста от себя увидел группу конных и пеших полицаев. Они о чем-то совещались, покуривая. В это время появился из лесу старик.

«Подойдет он к ним или не подойдет? — лихорадочно думал Николай. — Если подойдет — явный предатель».

Но старик не подошел, а постарался уйти от полицаев. подальше. Значит, действительно происходит облава.

С величайшей осторожностью выбрался Николай из леса и двинулся дальше к фронту.

Под утро третьего октября, миновав второй эшелон немецкой дивизии, он вышел к переднему краю. Наступал последний и самый опасный момент многодневного пути. До своих оставалось не больше двухсот метров, но тут на каждом сантиметре его ожидала смерть. Вся эта полоса простреливалась с обеих сторон многослойным огнем, а под тонким пластом земли могли притаиться коварные мины.

Весь остаток ночи и весь день Николай пролежал в мелком ельнике вблизи немецкого блиндажа, изучая систему огня противника, порядок охраны постов, смены часовых.

Лес на переднем крае был измолочен войной. Деревья со сбитыми вершинами, редкими уцелевшими ветками и ободранной корой тянулись вверх, словно призывая к справедливости и возмездию. С вечера заморосил дождь. Часовые сменялись каждые два часа. В офицерском блиндаже бренчала гитара, слышались пьяные голоса.

Около полуночи, когда темнота особенно сгустилась, Николай поднялся и прислушался. В это время из блиндажа вышли три офицера в накинутых на плечи шинелях. Постояв несколько минут, они ушли обратно.

— Пора! — шепнул себе Николай, ступил на тропинку и сразу услышал за собой топот ног. Николай оглянулся. К нему приближались две тени.

«Вот оно! Вот оно!» — пронеслось в голове.

— Хальт! — окликнул передний.

Николай швырнул под ноги солдатам гранату. Перебегая через насыпь офицерского блиндажа, спустил вторую гранату в железную трубу, откуда вырывалось пламя. Позади раздались два взрыва. Мимо него пролетел кусок железной трубы да с треском раскрылась дверь блиндажа. Последнюю гранату он бросил в траншею и кинулся в сторону своих.

«Лишь бы не мины!..» — думал он, чувствуя свинцовую тяжесть в ногах.

Первые струи пуль, пролетевшие рядом, заставили его упасть на землю и двигаться дальше ползком. Со всех сторон взлетали ракеты. К счастью, малинник, выросший за лето, скрывал его от немцев и своих.

К ужасу Николая, больше всего стреляли свои. Вспышки выстрелов показались совсем рядом.

— Свои, ребята! Свои! Не стреляйте! — закричал он, но никто его не услышал. Стрельба усилилась.

— Ребята! Товарищи!

С воем прилетели первые мины. Николай свалился в воронку от снаряда и решил переждать. Он хорошо знал, что в воронке не страшно: может поразить только прямое попадание. И все же каждый разрыв заставлял его вздрагивать.

Прошло минут двадцать. Стрельба постепенно начала утихать.

Николай снова пополз вперед, негромко призывая:

— Ребята! Товарищи!

Рука неожиданно нащупала насыпь, а затем провал: траншея! В то же время свирепый голос раздался снизу:

— Бросай оружие! Руки вверх!

На него уставились дула автоматов и винтовок.

— Возьми! Черт с тобой! — отозвался он и свалился в траншею.

Когда его стали обыскивать, он предупредил: — В правом кармане браунинг.

— Документы где?

— В разведотделе армии.

— Да это же комбат два! — крикнул кто-то.

— Снопов? — удивился майор Куликов. Он шел по траншее. — Ты откуда? От немцев? Куда тебя черт носил? Как же ты прошел? Тут же у немцев минное поле. Да и наши саперы кое-где заминировали.

— Не знаю, товарищ майор. Я ни одной мины не задел.

Николая охватила буйная, истерическая радость. Но тут он почувствовал, что вот-вот потеряет сознание от голода.

— Ребята, нет ли кусочка хлебца, а? — Вопрос прозвучал неуверенно. Он знал, что на переднем крае мало у кого от ужина до завтрака сохраняется хоть что-нибудь. — Я давно не ел…

— Был кусочек у одного… Да и тот вечером поделили. Сейчас ничего недостать.

— Ко мне пойдем Там найдется, — сказал Куликов. — Пошли. В штаб я доложил. Там передали вверх. А много у немцев войск против нас? Ты где был? В партизанском отряде?

Николаю трудно было отвечать на все эти вопросы. К чувству голода прибавилось ощущение гнетущей усталости. Ноги дрожали. Стало холодно.

Едва он успел поесть в блиндаже Куликова, пришла машина. Николая срочно требовали в штаб армии.

Глава шестая

Шофер остановил машину у канавы.

— Спасибо, дружище! — сказал Николай, выпрыгивая из кузова. — Счастливо доехать!

— Вам тоже счастливо, товарищ старший лейтенант. Будьте здоровы.

Закинув за спину вещевой мешок, Николай без дороги двинулся на запад.

Стояла холодная сухая осень. Листопад не закончился, и лес словно горел огнем желтых, красных и оранжевых цветов. Только ольха и ива в низинах зеленели, как летом. Николай любил такую осень: многоцветную, бодрую.

Прошло почти две недели с тех пор, как он вышел из тыла противника. Сейчас он возвращался в свой родной полк.

В штабе армии, в том же самом блиндаже, где он получил задание, его встретил Опутан, теперь уже полковник.

— Ба-а! На кого же вы стали похожи! А мы уже начали беспокоиться. С последней точки нас предупредили, что прошел.

— Пить! — проговорил Николай, увидев на столе графин с водой.

— Вы что, больны?

— Нет, — только и мог вымолвить Николай. Потом, напившись, счастливо засмеялся. — Наелся…

Три дня и три ночи Опутин и Николай готовили доклад для командующего. Когда работа была завершена, Николай сам удивился полноте сведений о противнике, которые он доставил через фронт. Огромная карта-двухкилометровка в конце их работы покрылась ромбами, кружками и другими значками, показывающими расположение танковых, артиллерийских, пехотных и других частей.

— Гм, — удовлетворенно проговорил Опутин, разглядывая карту. — Расхождений с другими данными нет. Полнее стала картина. А гренадерская дивизия, — постучал он по карте согнутым пальцем, — исчезла. Уволокли ее на юг. Однако и память же у вас! Нигде, слава богу, не подвела, — один-единственный раз похвалил он Николая. — Ну, хватит. Идите, поспите.

Два дня после этого Николай провел в полном неведении: что же дальше?

Наконец Опутин вызвал его к себе.

— Ступайте сейчас же к начальнику вещевого снабжения и получите новое обмундирование. Велено прибыть на доклад. Выезжаем в час.

Когда сели в машину, Опутин спросил:

— Волнуетесь?

— Есть немного.

— По дороге можете волноваться сколько угодно, а там не полагается, — жестко предупредил полковник.

Ровно в три часа дня Опутин и Снопов переступили порог большого светлого помещения. За длинным столом сидело несколько генералов и полковников. Рассказывая о партизанском соединении, Николай не прибавил от себя ничего, а доложил только то, что было поручено штабом соединения. Это не ускользнуло от внимания командующего.

— А ваше личное мнение о партизанском соединении? — спросил генерал. — Можно им поручать большие дела?

Николай ответил не сразу. Перед глазами его встали Барановский, Гусев, Сергей, Степаненко, бойцы из его бывшего батальона.

— Люди это крепкие… Они не будут отсиживаться в болотах, дожидаясь прихода Красной Армии.

Николай чувствовал, что ответ получился чуть наивный, даже восторженный, и вроде бы не для этих деловых людей, но он, кажется, удовлетворил присутствующих. Один из генералов в знак согласия кивнул головой. — Переходите к сведениям о противнике.

Карта, которую Николай составлял вместе с Опутиным, уже висела на стене. Оставалось только подойти к ней и давать пояснения. Тут же посыпались вопросы со всех сторон: численность той или иной дивизии, ее состав, моральное состояние частей. Николай отвечал без запинки.

— Ну что же, — сказал командующий. — Я думаю, Мы представим старшего лейтенанта Снопова к очередному званию и правительственной награде.

— Безусловно!

— Достоин!

— Что добавит полковник Опутин? Командующий выжидательно посмотрел на него.

— Я ничего не имею добавить.

— Как вы в дальнейшем думаете использовать Снопова? Я бы на вашем месте не отпустил его из разведки. Как вы сами думаете, Снопов?

— Хочу вернуться в свой полк… к товарищам, — не совсем уверенно ответил Николай.

— Разрешите, товарищ генерал, — начал Опутан. — У Снопова все данные, чтобы стать квалифицированным разведчиком. Стоял под виселицей… Все его связи работают как часы. Но после допросов в гестапо у него появился страх перед пленом. Это ему помешает работать.

Николай стоял рядом с Опутиным и краснел. Как ни стыдно, а полковник прав. Как ему еще было далеко до Опутина. А ведь не так давно он чуть не хвастал перед полковником своими фронтовыми делами, да еще проповедовал теорию о насилии человека над собой во время войны. Идиотство!

— Что же так, Снопов? — мягко пожурил его командующий. — Все выдержал, а после испугался… Можете идти.

После доклада Николай еще несколько суток прожил при штабе армии вместе с работниками разведотдела. Наконец ему дали назначение в полк, не указав, правда, должность.

— Вот вам документы, — сказал Опутин, вручая бумаги. — Можете ехать в полк. Срок явки туда не указан. Не хотите ли заехать в Москву дня на два? Тут рядом…

— Мне бы хотелось заехать в один из госпиталей…

— А, помню. Вы еще просили разрешения отправить письмо. Что ж, можно. А это от меня вам обоим. При встрече распечатайте, — сказал он, передавая Николаю бутылку коньяку.

В город, где находился госпиталь, Николай приехал на попутной машине. Он чувствовал, как учащенно, сильными толчками бьется сердце. Радость предстоящей встречи с Ниной подгоняла его.

Сдерживая волнение, он поднялся на крыльцо главного корпуса. Навстречу ему вышел маленький щупленький врач.

— Товарищ военврач, разрешите к вам обратиться. Вы не скажете, где я могу найти хирурга Никитину?

— Нину Федоровму? Пожалуй, вы опоздали. Она должна была выехать отсюда еще утром.

— Куда? — спросил Николай, не сумев скрыть своего отчаяния.

— Вот как раз это мне неизвестно. Обратитесь к начальнику госпиталя. Он в курсе событий.

— Доктор Сокольский? Где его найти?

— Здесь был. У себя в кабинете. Вас туда не пустят, но я вам помогу, старший лейтенант. Сейчас все устроим, — сказал врач и, вернувшись в вестибюль, позвонил Сокольскому.

Сейчас же поступило распоряжение: пропустить. Врач, сделав свое дело, ушел, не обратив даже внимания на благодарности Николая.

Сокольский стоял посреди кабинета, глубоко засунув руки в карманы халата.

— Письма, молодой человек, полагается писать отовсюду, — сказал он вместо приветствия.

— К сожалению, там, где я был, почта пока не работает… Ее там просто нет.

— Это уже другое дело. Был по ту сторону фронта? А Нина Федоровна уехала. Она очень рада была новому назначению. Надеялась найти тебя там.

— Адреса не могла оставить, конечно…

— Что тут спрашивать? Сам понимаешь, что она не могла знать… Обещала написать.

Как и три года назад, после ранения на Халхин-Голе, Николай чувствовал себя с Сокольским, как с отцом. У отца, наверное, тоже прибавилось морщин…

«Если и удастся когда-нибудь встретить Нину, так, конечно, не скоро… Не везет, так не везет. Теперь-то уже едва ли удастся увидеться до конца войны…»

Нужно было распроститься с Сокольским и уйти, но Николай стоял, не зная, что делать.

— Сядем, — предложил Сокольский. — Расскажи, как ты очутился по ту сторону фронта и что там. Нужно для Нины Федоровны. В первом же письме сообщу ей.

Сокольский уговаривал остаться ночевать, но Николая охватила такая тоска, что заглушить ее могло только действие. И он отправился дальше в путь, к своему полку, к своим старым товарищам.

Тучи поредели. Небо стало глубоким, голубым. Настоящее сухое бабье лето. Земля после первых заморозков посерела, и сапоги мгновенно покрылись пылью.

Поднявшись на косогор, уже невдалеке от расположения полка, Николай остановился, снял пилотку и несколько минут простоял не двигаясь, подставляя голову слабому ветру.

Вдали виднелась рощица, где расположилась батарея Андрея Куклина, а дальше — Чуриловская высота.

Проходило первое ощущение тяжести и горечи от того, что не удалось встретиться с Ниной. И уже мелькали мысли о счастье жить, о радости возвращения к товарищам по боям и еще о том, что все равно он будет вместе с Ниной. Не сейчас, так позже, хотя бы после войны.

Размышляя так, Николай широко зашагал по направлению к штабу.

Заночевал он у инструкторов политотдела. Это были очень близкие ему люди. Когда он принял батальон, инструктора все время толкались около него, помогали ему. Не раз лежали в снегу голова к голове, укрываясь от осколков…

Много разговоров было в эту ночь о партизанах, воспоминаний о зимних боях. К утру Николай знал все новости дивизии. Генерала уже нет: уехал на другой фронт. Нет и Сметанина: его сняли. «Что ж, — подумал Николай, — и прекрасно: худая трава с поля вон».

Утром он отправился к исполняющему обязанности командира дивизии. Его на месте не было, и Николая отослали к работнику штаба, ведающему кадрами командиров. Николай спустился по ступенькам в землянку и, переступив порог, чуть не остолбенел: перед ним сидел за столом бывший командир батареи Мирошниченко, теперь уже капитан.

— Так… Стало быть, в полк? — спросил Мирошниченко, просматривая его документы. — Скажите, почему вас направили именно в этот полк?

— Я сам об этом просил, — резко ответил Николай.

— А не лучше было бы направиться вам в другую часть, где никому не известно ваше прошлое?

— Знаете, товарищ капитан, мне пока еще не приходилось краснеть за свое прошлое, — ядовито ответил Николай.

Мирошниченко проглотил эту колкость.

— Вам нужно написать автобиографию. Подробно. Укажите, где, когда вы были в окружении. Помните, еще в прошлом году, в начале войны… Потом подробно, где вы были в тылу у противника, с кем там встречались, что делали. Одним словом, все.

— Все я не могу написать, потому что многие мои встречи являются тайной, не моей, а государственной, — снова резко ответил Николай и вышел из землянки.

Взбешенный таким оборотом дела, а еще больше встречей с Мирошниченко, который был противен ему, Николай направился к писарям штаба и, выпросив бумаги, сел тут же писать автобиографию. Начал он чуть ли не с Адама: знал, что Мирошниченко, затеявший вокруг него какую-то мышиную возню, будет придираться к каждому слову.

Вскоре он снова пошел к Мирошниченко. Тот, прочитав автобиографию, сказал:

— Вам придется подождать… Еще денек или два. Надо согласовать назначение. Сами понимаете. Были в окружении… Даже в плену. Это, знаете…

Кровь снова бросилась в лицо Николаю. Если бы не армейская дисциплина, он с наслаждением влепил бы этому трусу хорошую затрещину.

Отвратительную ночь провел после этого разговора Николай. Стыдно было перед собой, перед товарищами за то, что за ним потащился хвост недоверия, подозрения. Может быть, отправиться с жалобой в штаб армии? Ведь там же знают о нем все, знают, что он делал и как выполнил поручение. Но он прекрасно понимал, что дело не только в Мирошниченко. Кто-то поважнее этого ничтожного человечка так же относится к нему.

Только через три дня Николай получил назначение. Его послали командиром четвертой роты его же бывшего батальона.

В штабе его встретил заместитель командира полка майор Куликов, бывший командир первого батальона. Он никак не мог понять, почему Николаю дали роту.

— Предлог простой: не имею военного образования. А в действительности — решили проверять: не изменник ли я.

— Но это же идиотство, бессмыслица какая-то… А впрочем, теперь оглядывайся, дружище. Любой промах этот подлюга использует против тебя. Постарается, — сказал Куликов и вдруг решительно махнул рукой. — Ну их к черту! Сейчас ко мне должен прибыть твой друг Андрей Куклин. Давай отметим вместе твое возвращение. Пусть там что хотят думают, а мы воины. Я, брат, тоже хлебнул когда-то. Мотали за то, что брат жены арестован как враг народа. А наш покойный Соловьев… Ведь в тюрьме сидел после возвращения из Испании. Иногда хочется кричать истошным голосом.

Все мы сейчас, от рядового, до больших командиров, проводим великое испытание. Крутимся в кровавом водовороте ради своей страны. Каждый день хороним лучших товарищей. Гроба не имеем возможности сколотить погибшим, хотя каждый из них достоин мраморного памятника. А в это время кто-то сеет недоверие, подозрительность. В каждом командире, в каждом человеке, который побывал в окружении или оказался в плену, пытаются увидеть шпионов. Но как же идти в бой, если не верить товарищу? Ох, и сволочи же… А ведь знали, куда назначить тебя. Место прямо-таки проклятое. За лето четырех командиров роты поубивало.

— Ничего. Бог не выдаст, свинья не съест. Кому-то и в четвертой роте надо служить. Если не я — другой. Я ведь не претендую на батальон. Я ведь родине служу.

— Но ты понимаешь, какая тут логика? Тебе не доверяют, а в то же время посылают на передний край, где от немцев шестьдесят метров. А вот Мирошниченко окружен полным доверием и сидит в десяти километрах от фронта. Ты видел, как немцы для тебя строили виселицу, а Мирошниченко бежал с поля боя — в трудный момент. Скажи теперь, какая тут логика?

— Все в конце концов уладится, товарищ майор… А вот и Андрей, — обрадовался Николай, услышав топот бегущего по ступенькам человека.

— Я же говорил, что тебе от нас никуда не уйти! — сказал Андрей и сгреб Николая в охапку. — Наконец-то вернулся. Ей-богу, до чего прекрасно, а?

— Вернулся, да не к тебе. Давайте-ка, братцы, пообедаем вместе, — пригласил Куликов к столу.

— А правда, Коля, что капитан Гусев жив? Ты сам его видел?

— Жив и воюет. И не только видел, а несколько месяцев вместе воевали. Рядом спали, когда поспать можно было. Привет тебе от него. И всем ребятам из батареи.

— Как бы хотелось его повидать. Ради этого готов, как ты, хоть в тыл к немцам.

Николай порылся в вещевом мешке, достал бутылку коньяку и посмотрел на свет.

— Мне это подарил полковник Опутин из разведотдела. Хотел я ее распечатать вместе с Ниной, да не всегда, видно, суждено осуществиться солдатским мечтам. Ну, что ж… Будем живы, разопьем с ней другую.

Часа через два Николай отправился в четвертую роту. Куклин провожал его до речушки. Было уже темно. На переднем крае шла частая перестрелка. Вспыхивали и затухали ракеты.

Андрей молчал, возмущенный тем, что рассказал Николай о встрече с Мирошниченко.

— Знаешь, Коля, после войны я непременно пойду в педагогический институт. Буду учить детей, чтобы не вырастали такие, как Мирошниченко.

— И ты думаешь, удастся?

— Во всяком случае, постараюсь.

— Эх, дружище, для того чтобы стать педагогом, нужно одно непременное условие: остаться в живых. Удастся это, нет ли, только после войны выяснится.

Распрощались у моста. Николай в сопровождении красноармейца направился в гору и исчез в темноте.

* * *

— Шабаш, ребята! — негромко крикнул Николай и, воткнув в землю лопату, вытер рукавом телогрейки потное лицо. — Устали?

— Намаялись, как полагается.

— Еще один запал, и на сегодня довольно, — успокоил он, сел на обрубок бревна и навалился спиной на стенку сруба. Около него собрались бойцы. Подошел и политрук роты Грибачев. Ему уступили место рядом с Николаем.

На опушке начали рваться снаряды.

— Опять лупит, — сказал один из бойцов.

— В белый свет как в копеечку…

— Тут не копеечка — тысячи вылетают.

— А что тебе? Жалко ихних денег?

Немецкая батарея неистовствовала, но это вызывало только веселое злорадство бойцов четвертой роты: бей сколько хочешь, там никого нет.

Район обороны роты действительно оказался проклятым местом. Николаю даже в голову не приходило, что может быть такая невыгодная позиция. Противник сидит на длинной высотке и просматривает каждый сантиметр, а четвертая рота занимает перед ним оборону в низине на полуболотистой низменности. Кругом равнина, и только чахлые кустарники кое-где затрудняют обзор. Траншеи, вырытые весной и летом, с наступлением осени до самых краев заполнились водой. Потери роты были ужасные.

Николай решил строить наземные укрепления. Лучше самый изнурительный труд для всех, чем потеря одного человека.

Пока не наступили заморозки и земля не промерзла еще глубоко, часть бойцов роты километрах в трех в тылу валила деревья и сооружала нечто вроде узких срубов. Потом их перебросили на тракторах и машинах поближе к переднему краю, а оттуда на плечах перенесли и установили на наиболее опасных местах двумя рядами. Теперь надо было взяться за лопаты и заполнить срубы доверху землей.

Николай никому не давал пощады. Спать приходилось не больше двух часов в сутки. Сам Николай и политрук Грибачев работали наравне со всеми. И все это при условии, что нельзя было ослаблять и оборону.

Сооружение наземных траншей, конечно, не осталось незамеченным противником. Почти каждые сутки немцы организовывали разведку. Маленький лесочек в центре обороны роты немцы буквально измолотили снарядами.

Недели две назад после артобстрела лесочка тяжелыми снарядами Николай прибежал к дзоту, который находился на опушке. К счастью, гарнизон дзота — четыре человека — был жив.

— Снять пулемет и все имущество и бегом отсюда! — приказал он старшине Северову.

— Сейчас, товарищ старший лейтенант. Только еще печку снимем. Жаль ее оставлять. Уж очень хороша.

— Оставить печку! Скорее! — прикрикнул Николай, но тут же отдал другое распоряжение: — Подбросьте туда дров, да побольше.

Старшина Северов, не совсем понимая, в чем дело, выполнил приказание и выскочил из дзота.

И тут началось. На глазах Северова и его группы от дзота полетели обломки бревен. Но печка дымила.

— Вы нам спасли жизнь, товарищ старший лейтенант, — сказал Северов, взглянув на командира роты блестящими глазами. — Но как вы узнали, что сейчас дзот разобьют?

— Сам артиллерист. Знаю, как заманчива такая цель, — рассеянно ответил Николай. Он уже думало другом: нельзя ли обмануть противника, превратить разбитый дзот в ложную огневую точку?

Ночью Николай послал туда пулеметчиков. Они затопили печку, потюкали топорами, будто заготовляют дрова, постреляли из пулемета и отошли. Немцы снова начали обстрел из орудий. С тех пор эта игра в кошки-мышки не прекращалась.

И сейчас, сидя вокруг Николая, солдаты со злорадством прислушивались к артобстрелу.

— Вы не замечаете, товарищи, что уже больше недели у нас нет потерь? — спросил вдруг политрук. — Ни одного раненого или убитого. Вот это победа! Лопатой и топором побеждаем смерть.

— Еще бы. Вон сколько наворотили земли. — Теперь разве дурака какого зацепит пуля.

— А помните, товарищ старший лейтенант, как в первые дни вы нас заставляли работать? Сил просто не было стоять на ногах… Скоро, ребята, закончим, — заговорил старшина Северов, подражая голосу Николая. — Вот у Егорова четверо детей… Бросим все по лопатке за каждого из них… А тут этих детей наберется ой-ой-ой. У Аракильяна пятеро, у Савельева четверо. Пока всех перебираем, глядишь, метров тридцать укрытия готово. Вот я когда радовался, что у меня и у вас нет детей… Иначе еще пришлось бы копать.

Николай ухмылялся. Вот где никто не сомневался в его честности. Вот где он никогда не замечал ни тени недоверия к себе.

«А ведь хорошо получилось, — подумал Николай. — Адская работа, зато сблизила людей. Стали как одна семья. Не это ли главное?»

Николай был доволен. Рота стала сплоченной боевой единицей. Из случайного сборища людей она превратилась в могучую силу, где каждый верит другому, заботится о товарище и, если надо будет, окажет помощь, прикроет своей грудью соседа. С таким коллективом — да, да, именно коллективом! — можно пойти в наступление, отбить любую попытку врага атаковать позиции роты.

— Хватит! Пора за работу! — сказал Николай, поднимаясь. — Политрук, после работы я прошу вас находиться этой ночью в остальных взводах, а я уйду в боевое охранение.

— Вы бы поспали немного. Могу ведь и я сходить.

— Так надо, политрук. Боюсь я за боевое охранение. Это наше самое уязвимое место. Дурак будет немецкий генерал, если не попытается как-нибудь целиком захватить там наших, — озабоченно сказал Николай, взял лопату и направился вдоль траншей.

Провожая его взглядом, политрук подумал: «Какая удача для роты, что нашелся такой командир. И настойчив, и опытен, и с людьми обращаться умеет».

* * *

На рассвете четырнадцатого ноября Николай обошел передний край обороны и вместе с ординарцем вернулся на свой командный пункт. Собственно, это был обыкновенный, сооруженный наспех блиндаж с глиняными стенами. Даже при далеком взрыве со всех сторон сыпалась земля. Постоянно в блиндаже находились только телефонист и писарь. Сам Николай заходил сюда изредка и ненадолго.

— К вам звонил майор Куликов, — сказал телефонист. — Он передал, что вас к десяти часам вызывают в штаб дивизии. Будете есть? Мы ваш завтрак подвесили к потолку. Везде окаянные мыши.

— Некогда, — отказался Николай. — Потом.

Шагая по направлению к штабу полка, где ему обещали оседлать коня, Николай прислушивался к тому, что происходит на участке роты.

В траншеях было тихо, но боевое охранение огрызалось пулеметным огнем. Это было обычное дело, но Николай беспокоился. Боевое охранение почти вклинилось в линию обороны противника. Горсточка людей во главе с младшим лейтенантом располагалась в шестидесяти метрах от немецких траншей. Николай сделал все возможное, чтобы обезопасить группу. Но душа его, никогда не была спокойна, и он каждую ночь проводил на участке охранения и уходил только утром, когда неожиданная атака более или менее исключалась.

— Ты завтракал? — опросил его на командном пункте полка Куликов.

— Нет еще, товарищ майор. В моем положении лучше три дня не есть, чем опоздать на пять минут. Сразу запомнят и заметят. А потом выводы: нерасторопный, разгильдяй и прочее.

Куликов только покачал головой и приказал принести колбасу и кусок хлеба. Сложив то и другое в карман телогрейки, Николай сел на коня и поскакал в тыл.

В штабе дивизии больше двух часов пришлось ждать на улице. До сих пор Николай не знал, для чего его вызвали: то ли по делу, то ли чтобы дать нагоняй за какой-нибудь промах. Долгое ожидание, казалось ему, не предвещало ничего хорошего. Да и штаб дивизии ему не понравился ни в прошлый раз, ни, особенно, сегодня. Здесь жили так, будто нет войны. Понастроили такие блиндажи, что в них впору целый взвод разместить, а накаты — не всякой бомбой пробьешь.

Наконец Николая позвали.

Начальник штаба стоял в блиндаже за столом. Перед ним на столе лежала коробочка.

— От имени Президиума Верховного Совета награждаю орденом Ленина, — сказал начальник штаба заученную фразу.

— Благодарю вас, — коротко ответил Николай, а самому так и хотелось сказать: «Этот орден мне дали за то самое, за что вы проявляете ко мне недоверие». Но вместо этого спросил: — Разрешите идти?

— Нет. Погодите, — остановил его начальник штаба. — Я давно хотел с вами поговорить. Как там на участке вашей роты? Говорят, вы создали очень хорошую систему дерево-земляных сооружений и превратили позицию в неприступную. И потери у вас сократились… Я бы сказал, что их нет. Собираюсь побывать у вас, да все некогда.

Николай не узнавал начальника штаба, который явно заигрывал с ним. А ведь этот же человек, подписывая назначение, когда Николай прибыл из штаба армии, дал понять, что штаб не может относиться к нему с полным доверием. И военное звание Николая он поставил под сомнение. Как это человек за короткое время из старшего сержанта мог превратиться в старшего лейтенанта? Начальник штаба тогда не скрывал, что сомневается и в способности Николая командовать ротой. Назначаем, мол, но придется скоро снять. Неужели он понял, что неправ, и теперь решил исправить свою ошибку?

Нет! Этот, пожалуй, не из той породы.

Другому Николай сразу сказал бы: «При чем тут я? Сделали все это бойцы роты. Командиры рот, которые были до меня, старались делать то же самое, только не сумели завершить, потому что быстро вышли из строя». А перед этим промолчал: «Черт с ним! Пусть думает так, как ему заблагорассудится».

Убедившись, что Снопова на открытый разговор вызвать не удастся, начальник штаба отпустил его.

Николай вышел из блиндажа и направился к коню.

— Снопов! Подожди! — остановил его начальник политотдела батальонный комиссар Цаганков. — Не уезжай. Поговорить надо.

— Слушаю вас, товарищ батальонный комиссар.

— Слушать-то слушаешь, но скажи, почему ты здесь?

— Вызвали.

— А, знаю. Орден Ленина. Поздравляю. Рад за тебя. Желаю заслужить еще и еще. Но меня очень удивляет, знаешь что? Почему ты именно сегодня здесь? Понимаешь, в чем дело… У тебя на участке сейчас командиры рот и батальонов двух дивизий, представители армии, фронта. Приехали изучать строительство системы оборонительных сооружений в условиях болотистой местности. Перенимать лучшее.

Только сейчас Николай понял, в чем дело. Он ведь сам видел по дороге этих командиров.

— Мне ничего не было известно об этом. Но там политрук, товарищ батальонный комиссар. Он не хуже меня объяснит и расскажет все, что надо. Вместе делали. Командиры взводов тоже.

— Не понимаю я эту неурядицу. Поручено все организовать начальнику штаба. Он обязан был подготовить тебя…

— Никакой неурядицы тут нет, товарищ батальонный комиссар. Все продумано. Начальство дивизии не прочь похвастаться перед вышестоящими и соседями, но боязно показать с положительной стороны командира, который все-таки вроде бы скомпрометирован. Вот и решили удалить на время Снопова под благовидным предлогом. Только и всего. Ничего, политрук справится.

— Прекрасная аттестация политрука… Но не преувеличиваешь ли ты в отношении начальника штаба?

— Извините, товарищ батальонный. Разрешите отлучиться на одну минуту.

К неудовольствию начальника политотдела старший лейтенант, не получив даже согласия, нырнул в кусты. Послышался топот и призывный голос:

— Кис-кис-кис.

Старший лейтенант вскоре вернулся, прижимая к груди большого белого кота.

— Штабной кот… Разжирел на тыловых харчах. Мы тебя мобилизуем на передовую.

— Ну что ты, как мальчик, — недовольно остановил его Цаганков и подумал: «Снопов считает себя обиженным и, по молодости, будет сейчас куражиться. Скажет, что вот столько-то лет не видел кошек и это, мол, напоминает далекую мирную жизнь. Такой прием подчеркивания своих заслуг не нов».

— Мыши, товарищ батальонный комиссар. Мыши! Житья от них не стало, как наступили холода, в блиндажах. Спишь днем — по лицу бегают. Пищу подвешиваем на веревках к потолку… Чей кот?

— А… живет тут одна с начальником штаба. Подобрал по себе… Она притащила из тыла. Давай вези. Мешочка у тебя нет?

— Нет. Хоть бы веревочку. К седлу привязать.

Начальник политотдела поднял полу шинели и снял брючный ремень. Вдвоем, оглядываясь по сторонам, как воры, кое-как привязали брыкающегося кота к седлу.

— Садись и дуй скорее! — поторопил Цаганков, придерживая коня за узду.

Когда Николай проезжал мимо блиндажа начальника штаба, оттуда выбежала растрепанная женщина в солдатских брюках.

— Куда? Куда моего кота? Стой! Стой! — закричала она.

Николай пустил коня в галоп. Начальник политотдела, похохотав вслед, отправился в свой блиндаж.

* * *

— Что сегодня с немцами? — уже не первый раз спрашивал Николая младший лейтенант Цикарев. — Словно взбесились. Нервничают, что ли?

Николай поднялся на патронный ящик и встал рядом с Цикаревым. Несколько секунд он молча разглядывал нейтральную зону впереди боевого охранения. При свете ракеты ему удалось осмотреть балку и противоположный склон. Ничего опасного пока не было заметно.

Немцы действительно вели себя загадочно. Артиллерия их раз пять обрушивала шквал огня на высотку боевого охранения, а потом внезапно переносила удары в глубину обороны. Временами немцы поднимали такую автоматно-пулеметную трескотню, что казалось, вот-вот они выбросятся из траншей и пойдут в атаку.

Николай умышленно не отвечал на вопрос младшего лейтенанта. Пусть сам подумает. Это полезно.

— С перепоя они, — решил младший лейтенант. — С пьяных глаз.

Николай спустился с патронного ящика и за полу телогрейки стащил Цикарева на дно траншеи.

— Как сказать… Ты подумай по-командирски. Поставь себя на место немецкого офицера. Для чего бы ты сам устроил такую шумиху?

— Я? Не знаю. Бессмысленно это.

— Не совсем. Попробуй исключить нервозность противника.

— А, понял, они хотят взять языка. А это предварительная подготовка. Приучают наши тылы к шуму… Чтобы, когда подойдут за языком, наши не обратили сразу внимания на возню…

— Я тоже так полагаю, — согласился Николай., Девятнадцатилетний командир, начавший свою боевую жизнь со службы в боевом охранении, тылом считал даже свою роту. Из этого парня будет толк. Николай был рад за него и старался всячески помочь ему.

Самому Николаю легче было служить. Начал он с рядового и возраст был побольше, да и образование высшее. А этому в девятнадцать лет навязали взвод, да еще в боевом охранении. Поэтому Николай, не стесняя самостоятельности, старался учить, следил за каждым шагом Цикарева.

— Сходим к пулемету, — сказал Николай и пошел по траншее.

Ночь была на исходе, но рассвет наступал медленно. Угрюмые тучи сплошным пологом тянулись от горизонта до горизонта. Только на востоке виднелась узкая светлая полоса.

На правом фланге их окликнули пулеметчики.

— Как тут? — спросил Николай, останавливаясь.

— Пока ничего не заметно, товарищ старший лейтенант.

— Ракету.

Младший лейтенант поднял ракетницу и выстрелил в сторону немцев. Светлая полоска прорезала стрелой утреннюю мглу и, замедлив полет, превратилась в ослепительный шар. Пока она догорала на маленьком парашютике, успели осмотреть заснеженное пространство до самых немецких траншей.

Когда ракета погасла, стало особенно темно. Несколько минут все молчали.

— Холоднее становится.

— Это лучше, чем окопная грязь.

— Где кот? — вспомнил Николай.

— Он за особые заслуги устроен на персональную пенсию во втором взводе. Спит на пуховой постели у старшины Северова около самой печки. Красота жизнь.

— А мыши? Есть в блиндажах?

— Ни одной. Как ветром сдуло. По запаху, что ли, почувствовали.

— Не будет сегодня нападения, — сказал младший лейтенант, когда обозначился рассвет. — Вот Длинный и Новый у немцев пошли за завтраком. Ваня! — крикнул он, подняв плащ-палатку, служившую дверью в блиндаж. — Идите за завтраком. Фрицы уже двинулись.

— Ну, я, пожалуй, пойду, — сказал Николай Цикареву. — Надо зайти в первый взвод. Туда ночью дали пополнение.

— За нас не беспокойтесь, товарищ старший лейтенант. Сами понимаем… Не первый день.

Все же, уходя, Николай предупредил:

— Будьте начеку!

— Ротозейства не допустим.

Николай с ординарцем пошел в тыл. Скоро траншеи кончились. Начались дерево-земляные завалы.

Они прошли больше трехсот метров, не встретив ни одного человека. Да, оборона здесь была весьма жидкая. Прежнее представление об окопной войне, где траншеи забиты солдатами, здесь не подходило. Одна только рота Николая занимала участок, растянувшийся почти на три километра. В траншеях через каждые двести— двести двадцать метров находился обыкновенный дзот со станковым или ручным пулеметом и гарнизон из четырех-пяти человек. Вот и все. Эти гарнизоны, конечно, находились в более опасном положении, чем при сплошной обороне. Николай считал счастьем то, что удалось связать эти точки телефоном. Резерв состоял всего-навсего из самого его, ординарца и двух телефонистов на командном пункте.

У поворота траншей Николай и его ординарец попали под минометный огонь. Пришлось залечь под дерево-земляной завал и переждать. Но едва они тронулись дальше, их окликнули:

— Стой! Кто идет?

— Свои! — ответил Николай, узнав голос одного из бойцов группы старшины Северова.

— Здравствуйте, товарищ старший лейтенант.

— Здравствуйте. Почему оставили дзот?

— Командир приказал. Забеспокоились мы. Из боевого охранения сообщили, что вы вышли давно. А тут еще минометный обстрел.

Вот они люди! Сколько в них настоящего человеческого тепла. Ничего для них Николай не успел сделать, а они готовы бежать куда угодно, чтобы выручить командира из беды.

Стараясь не поддаваться нахлынувшим теплым чувствам, Николай спросил:

— Как у вас там? Все живы-здоровы?

— Пока все благополучно. А ночь-то была беспокойная. Ерепенились немцы. Сейчас вроде бы потише.

К дзоту подошли, когда туда принесли завтрак.

— В самый раз, товарищ старший лейтенант, — встретил его старшина, доложив обстановку. — Завтракать будете? Водки выдали на два дня.

— Спасибо. Я уж потом.

— Вы у нас никогда не завтракаете. У других не брезгуете, — обиделся пулеметчик, разливавший суп в котелки.

— Кто-то звонит, — ответил Николай и, наклонившись, зашел в дзот.

— Пятнадцатого разыщите! — кричал комиссар полка.

— Я — пятнадцатый. Слушаю вас, товарищ двадцать первый.

— Где ты пропадаешь там? Слышал последние известия? Наши войска окружили немцев под Сталинградом… Слушай подробности и сообщи твоим…

Николай пулей выскочил из дзота.

— Старшина, давай выпьем! Слушай, ребята! Триста тридцать тысяч немцев окружены под Сталинградом. Сейчас их дробят на части и уничтожают. Наступление идет от предгорьев Кавказа до Воронежа. Похоже, что мы перевалили трудный подъем. Начинаем спуск. Нелегкое дело спуститься с высокой горы, но с каждым днем равнина ближе. Немцы, конечно, сами не уйдут. Надо их выбить с нашей земли, но выбьем!

Николай сгреб первых попавшихся под руки бойцов и обнял..

— Наконец-то! — Дожили!

— Счастливый вы, товарищ старший лейтенант. Радость с собой приносите,

— За наших там, на юге, друзья!

Закусить Николай не успел. За изгибом траншеи показался человек. Он бежал по лесу. — Товарищ старший лейтенант, чепе! — выпалил помкомвзвода, задыхаясь. — Один из нашего первого взвода перешел к немцам.

— Что-о-о? Кто? Кто?

— Новичок. Банкин по фамилии. Вчера прибыл в роту.

Николай торопливо пошел по лесу.

— Стреляли в него наши, да поздно было. Не попали… Успел перемахнуть через хворостной завал. Мы ушли за завтраком. Лейтенант в это время зашел в блиндаж, а Банкин стоял на посту вместе с ефрейтором. Пока ефрейтор стрелял из автомата, Банкин улизнул в кусты и оттуда к немцам.

К приходу Николая во взводе были уже политрук и уполномоченный особого отдела.

След Банкина на снегу вел прямо к немцам. Шагах в тридцати от траншеи в нейтральной полосе нашли брошенную винтовку и подсумки.

— Я нарочно пробыл здесь всю ночь, — говорил политрук, словно оправдываясь перед Николаем. — Только за полчаса до этого ушел на соседнюю точку. Там ведь тоже пополнение…

— Что ж, политрук: влипли мы. Из-за сволочи достанется нам теперь. Скажут: воспитательная работа, то да се. Припомнят наши грехи прошлые, настоящие и будущие…

— А вы что? Святые? Разве узнаешь, что он приехал с намерением изменить? Дело теперь не в этом, — сказал уполномоченный. — Сколько он может принести нам вреда?

* * *

Старая легковая эмка, шустро лавируя между двухсторонним потоком грузовиков, автокухонь, санитарных машин и конных подвод, выбралась на гору и, свернув с автострады, затарахтела по заснеженному проселку. Шофер, пожилой солдат, вцепившись обеими руками в баранку, до боли в руках сжимал ее, терпеливо объезжая все неровности, но когда машину подбрасывало на ухабах, морщился и бросал испуганный взгляд на сидевшего рядом бледного подполковника.

А подполковник Кушнарев не замечал ни плохой дороги, ни промахов шофера. Проезжая по этим местам, он, казалось, читал историю полка: здесь проходили с боями в прошлом году.

Почти семь месяцев Кушнареву пришлось проваляться в госпитале, и вот снова армия. С трудом удалось ему освободиться от назначения в запасной полк и добиться перевода в действующую армию. Мало того. Свершилось почти чудо — его направили в родную часть.

В штабе дивизии знали о его приезде. Едва машина остановилась, подбежал щеголеватый лейтенант и открыл дверцу.

— Генерал-майор просит вас к себе на обед, — доложил он Кушнарёву.

Новый командир дивизии не был молод, но и не стар для своего положения. Кушнарева он принял без подчеркнутой официальности.

— А не остаться ли вам, подполковник, моим заместителем по строевой части? — спросил он, закуривая после обеда.

Предложение было неожиданное и весьма заманчивое, но Кушнарев отклонил его.

— Благодарю, товарищ генерал, за честь. Но очень прошу оставить меня командиром полка. Я обязан туда вернуться ради живых и мертвых. Да, и мертвых, — подчеркнул он, чувствуя, что говорит слишком возвышенно.

— Я понимаю… Для тех, кто сам лежал в окопах рядом с бойцом, вполне естественно…

Генерал говорил тихо, взвешивая каждое слово. И Кушнареву он на первый взгляд понравился.

— Ну, что же, — продолжал генерал. — Пока побудьте командиром полка. Но предупреждаю вас: попозже я все-таки постараюсь забрать вас к себе. А теперь я хочу познакомить вас с делами полка. Прежде всего посмотрите-ка на расстановку командного состава. Должен вас предупредить, правда, пока по секрету, что долго стоять на занятых рубежах мы не будем. Вы понимаете, что это значит. А в наступлении нужны смелые и инициативные командиры. Обратите внимание на командира четвертой роты. Когда-то у него была прекрасная аттестация, но потом он был в плену.

— Вы говорите о Снопове? Простите, товарищ генерал, мне незачем к нему присматриваться. Я его знаю с Халхин-Гола. Могу сказать, что был свидетелем первого его выстрела. Какая у него сейчас аттестация, я не знаю, но я верю ему. Это талантливый командир.

— Не спешите с выводами, — прервал генерал. — Дело не только в плене. У Снопова были промахи, и немалые. Недавно один из его бойцов перешел на сторону немцев. Я, конечно, не верю в выдвинутую некоторыми работниками штаба версию, будто Снопов завербовал этого бойца и направил к немцам с донесениями, тем более, что все утверждают, что он даже не видал в глаза этого бойца.

— Какая подлость! Подозревать Николая Снопова! Я знаю, что его перебросили в тыл противника. Знаю и то, что он неудачно спрыгнул с самолета и попал в плен. Потом партизаны его вырвали буквально из-под виселицы. Подозревать такого человека? Нет! Мои убеждения в отношении Снопова совершенно твердые. Я верю ему, как самому себе.

— Это делает вам честь, подполковник. Я немало людей знаю, которые отрекаются от друга, если тот попадет в беду. Вам он друг? Кстати, вы по-особенному произносите слово «верю». Что-то вы имеете свое?

— Свое не свое, но я много думал об этом. По моим документам вы знаете, что мне приходилось воевать много. И я всегда чувствовал, что что-то нам мешает. А тут поражение в начале войны и прошлым летом. Отступали… Почему? Много, конечно, причин. Но, по-моему, немаловажное значение имело недоверие друг к другу. Что-то уж очень сильно культивировалась у нас за последние годы подозрительность. Мы много мечтали в сорок первом году о стабилизации фронта: «Эх, остановить бы немца, собраться с силами и давнуть как следует». Но разве можно добиться крепкой обороны, когда сосед с опаской оглядывается на соседа, боец на командира? Вы простите, что я так разоткровенничался. Но, товарищ генерал, сейчас вот никому в голову не приходит подозревать каждого командира в измене — и мы побеждаем.

— Может быть, вы и правы. Опыт показывает, что изменников очень мало и повлиять на ход войны они не смогли. Но я вам по-дружески советую: не стоит распространяться об этом слишком. Вас не поймут, а неприятностей можете себе нажить много. И за Снопова не слишком заступайтесь. Не нужно, не стоит.

У Кушнарева пропало всякое желание разговаривать с генералом, и он рад был, что отказался пойти к нему в заместители. Нет, такой не станет грудью на защиту своего подчиненного, если тот попадет в беду, хотя бы и не по своей вине.

— Да, товарищ подполковник, отсюда вам в полк придется ехать на санях. Машина не пройдет. Тут в политотделе как раз следователь по делу Снопова. Прошу вас подвезти его до полка.

Из домика генерала Кушнарев вышел в самом дурном настроении. Как же воевать с таким? Он отца с матерью готов заподозрить в чем угодно. А Николая Снопова перебросили через фронт, заставили перенести черт знает что и теперь его же преследуют.

— Где тут политотдел? — спросил он часового.

— По тропинке влево.

Разыскав землянку начальника политотдела, Кушнарев постучал, и, не получив ответа, открыл дверь.

За перегородкой спорили двое.

— Разве не бывает случаев измены? Вы хотите свалить вину за Банкина на Снопова, потому что его легче обвинить. Но поймите же, он не зря награжден орденом Ленина за действия в тылу у противника. Как вы не хотите понять это, — горячился Цаганков.

— Насчет ордена… Мало ли бывает ошибок? А вот что командир роты несет полную ответственность за каждого бойца, это совершенно ясно, — равнодушно и холодно отвечал незнакомый голос.

— Если вы так убеждены в виновности Снопова, вам незачем ездить в полк, — сказал Кушнарев, входя за перегородку. — Ведь вы уже решили его участь заранее. А факты, подходящие вам, вы можете подобрать и за своим столом в тылу.

— А вы кто такой? — надменно спросил следователь, поднимаясь. Это был бледный широколицый человек. Военный как военный. Только петлицы другие.

— Приехал? — обрадовался Цаганков, узнав Кушнарева. — Слышал. Слышал. Ждали. Хотел встретить, да как узнаешь, когда ты приедешь. Пообедаем вместе, а?

— Я пообедал у генерала и вполне сыт, — многозначительно сказал Кушнарев. И Цаганков его понял. Они хорошо знали друг друга. На Халхин-Голе Цаганков был комиссаром второго батальона.

— Н-да. Ладно, — нахмурился Цаганков, давая понять Кушнареву, что и ему тоже не все нравится в командире дивизии. — Познакомьтесь вот…

— Мне приказано довезти вас до полка, — сказал Кушнарев холодно. — Вы скоро освободитесь?

— Пожалуй, что свободен, — ответил за следователя Цаганков.

Выехали в кошевке. Дорога была плохая. Со стоном хрустел под полозьями сырой снег. Лошадь выбилась из сил и скоро покрылась пеной. Кошевку то и дело бросало из стороны в сторону. Красноармеец-ямщик, из призывников старшего возраста, часто соскакивал с об-лучка и с крестьянской сноровкой поддерживал кошевку.

Разговаривать со следователем Кушнареву не хотелось.

— Ваш оперуполномоченный там шляпа. Составил такую филькину грамоту, что виноватого не найдешь, — начал было следователь.

— Виноватый давно у немцев, — грубо ответил Кущнарев и замолчал.

Когда проехали с полдороги, впереди за лесом на переднем крае обороны вспыхнула ружейно-пулеметная стрельба и тут же началась бешеная канонада. Новые и новые батареи вступали в бой с обеих сторон. Казалось, пушки состязаются в скорострельности.

Ямщик-красноармеец то смотрел на Кушнарева, то вглядывался вдаль.

— Ты что все время оглядываешься? — раздраженно заметил следователь. — Не бойся. Снаряды сюда не долетят. Жив будешь.

— Сюда-то снаряды не долетят, — согласился ямщик. — Это верно. Да видите, какая кутерьма поднялась. Люди наши погибают.

— Тоже нашелся стратег, — презрительно фыркнул следователь. — Мало ли на фронте стреляют. За кобылой смотри хорошенько.

— Гони быстрее! — приказал Кушнарев ямщику. — Как можно быстрее!

Ямщик постарался. Минут через двадцать они въехали в лес. Там их обогнали танки.

Скоро показались блиндажи штаба полка и палатка санчасти.

Кушнарев соскочил с саней. В это время к нему подбежал начальник штаба.

— Товарищ подполковник! Противник атаковал боевое охранение. Пытается взять языка. Командир роты старший лейтенант Снопов одним взводом вступил в контратаку. Резервная группа полка из саперов и химиков вышла на помощь. Их повел ваш заместитель майор Куликов. Они на подходе к месту боя. По нашей просьбе туда направилась рота танков Т-34, — доложил он.

— Связь?

— Боевое охранение молчит. С командным пунктом роты связь есть, но там, кроме телефониста, никого нет.

— Я перехожу на командный пункт роты. Вызовите туда начальника артиллерии и начальника связи. Дайте сопровождающего до командного пункта роты. Знающего.

— Могу я сопровождать. Знаю, где, — сказал начальник связи.

— Садись. Ну, ямщик, давай.

Кушнарев, не заходя в помещение, умчался к переднему краю.

Следователь, оставшись на дороге, позабытый всеми, потоптался на месте и с тревогой стал прислушиваться к шуму боя. В уме он невольно связывал сегодняшнее нападение немцев с изменой красноармейца Банкина и виной командира роты. Не одной ли это цепи преступлений звенья? Нельзя ведь доверять следственному материалу оперуполномоченного и донесениям политработников из полка и дивизии. Ему ведь намекнули, когда посылали в полк, что здесь все сжились и прикрывают один другого. Оправдывая командира роты, выгораживают себя.

В санчасть стали прибывать раненые. Следователь с ужасом смотрел на окровавленные повязки, на землистые лица тех, кого подвозили на санях.

— Где командир роты? Старший лейтенант где? — кричал младший лейтенант, раненный в голову, пытаясь вырваться из рук врачей. — Мне надо идти. Я видел, где он упал!

— Его подобрали! Везут уже, — успокаивали младшего лейтенанта. — Перевязывают в батальонном медсанвзводе.

Мимо санчасти под конвоем провели к землянке штаба пленных немцев, одетых в белые маскировочные халаты.

Канонада стала утихать. Мягко, как удар по трясине, раздавались выстрелы гаубиц, звонко и энергично звучали пушечные.

К палатке санчасти, фыркая моторами, подошел танк. Четверо танкистов и военфельдшер спустили из-за башни носилки с ранеными.

— Кто? — спросил начальник штаба, подбегая к танку.

— Старший лейтенант Снопов. Следователь заглянул в лицо раненого и отшатнулся: ему показалось, что перед ним лежит почти мертвец. Глаза закрыты, зубы стиснуты.

— Товарищ старший лейтенант! Командир! — бросился к раненому тот самый младший лейтенант, который пытался вырваться из санчасти и бежать на передовую. — Как же так?

Раненый открыл глаза. Взгляд его был тусклый, затухающий.

— Ничего, Митя. Ничего, — сказал он и даже попытался улыбнуться.

Подъехал подполковник Кушнарев с лейтенантом.

— В медсанбат! Немедленно! — распорядился Кушнарев. — Выдержит?

— Хорошо перевязан. Выдержит, товарищ подполковник. Раны не опасные, но много крови потерял…

— Коля! Ты меня слышишь? Коля! Это я! Кушнарев. И Андрей тут.

— Вернулся, — с трудом заговорил Николай, узнав его. — Рад за полк. Политрука… Грибачева не давайте в обиду… за Банкина.

— Перенесите его на кошевку! — крикнул Кушнарев. Он поднял с носилок шинель Снопова и тут же отбросил ее в сторону. Потом снял с себя шубу и укутал Николая. — Гони! — крикнул он ямщику. — Фельдшер, садись!

Когда кошевка тронулась, все побежали вслед. Первыми остановились начальник штаба и Кушнарев.

— Растеряйся Снопов, запоздай на пять минут — боевое охранение полностью захватили бы немцы.

— А тут ему всякая сволочня готова приписать черт знает что! — выругался Кушнарев, взглянув на следователя с бешеной ненавистью.

Глава седьмая

В начале 1943 года завершилась знаменитая битва на Волге—одна из самых крупных в мировой истории. К весне был освобожден весь Северный Кавказ, за исключением небольшого участка в низовьях Кубани. В январе была прорвана блокада Ленинграда, а в первой половине марта ликвидирована вражеская группировка в районе Ржева и Вязьмы. Немцы понесли колоссальные потери, а наши войска продвинулись на несколько сот километров.

Обо всем этом Николай знал только из газет и по радио. До середины апреля он лежал в госпитале в глубоком тылу и завидовал товарищам по полку: счастливы они тем, что были участниками освобождения Гжатска, Вязьмы, Ржева.

С нового года в армии ввели новые термины: офицер, солдат. Зато исчезли названия: боец, интендант, военврач. Ввели новую форму, с погонами. Впервые прозвучало новое название — Советская Армия.

В начале лета сорок третьего года на фронтах установилось затишье, но каждый солдат и офицер, где бы он ни был, понимал, что это затишье перед великой бурей. Солдат научился чутьем и по малозначащим признакам определять, когда и где будет жарко. Да и весь ход событий показывал, что немцы попытаются взять реванш за осенне-зимнее поражение, а советский народ и его вооруженные силы будут биться за то, чтобы выкинуть оккупантов с советской земли.

В начале лета началась перегруппировка войск.

В один из июньских дней танковая бригада стояла в лесу: передвижение, даже одиночных машин, в светлое время было категорически запрещено.

Командир бригады гвардии полковник Белов прибыл на место дневки чуть позже танковой колонны и сразу же приказал собрать весь командный состав. Распоряжения его были коротки: подготовить технику и людей к форсированному маршу, с наступлением темноты снова в поход…

Распустив офицеров, полковник направился к штабной машине, но тут к нему подошел незнакомый капитан и доложил:

— Товарищ гвардии полковник, капитан Снопов прибыл в ваше распоряжение для прохождения дальнейшей службы.

«Тыловик… Околачивался до сих пор где-нибудь за тысячу километров от фронта, — подумал полковник и со злорадством отметил про себя: — Добрались и до тебя, голубчик? Здесь тебе не около родственничков-генералов околачиваться».

Просматривая направление капитана в бригаду, полковник спросил:

— В боях бывали?

— В танковых частях не приходилось, товарищ гвардии полковник.

Полковника раздражали спокойные глаза капитана, его начищенные до блеска сапоги, хорошо выглаженные гимнастерка и брюки.

— Примете первую танковую роту, — сухо сказал полковник, — но имейте в виду: мы — гвардейцы. У нас свои традиции. Слабых мы не терпим в своих рядах.

— Постараюсь быть достойным традиций гвардейской бригады.

Это окончательно разозлило командира бригады.

— Не кричи «гоп», пока не перескочишь. Ступайте к командиру батальона. Адъютант, проводите его.

Николай повернулся и вместе с адъютантом направился в глубину леса, где стояли танки.

«Вот и встретили… Нечего сказать, приветливо, — посмеялся про себя Николай, но не пожалел, что ордена и медали в дороге сложил в полевую сумку. — Пусть не встречают по прежним заслугам». И тут же решил; пока не пройдет первое боевое крещение в этой бригаде, никому не говорить о прежних боях и не показывать ордена.

Только значительно позже полковник сам объяснил Николаю, в чем было дело. Не понравился его бледный тыловой цвет лица и прилизанное обмундирование.

После госпиталя Николай попал в офицерский запасной полк, а оттуда его сразу же направили на курсы командного состава бронетанковых войск.

Возвращения в свою часть на этот раз Николай не добивался: слишком тяжело было вспоминать об унижениях, о следствии, о запросах… Была и еще одна причина: хотелось осуществить свою давнюю мечту— попасть на танк.

Курсы работали в одном из городов, где был танковый завод. Они. отнимали почти все время — заниматься приходилось по двенадцать часов в день. И все же Николай мучительно считал дни и томился оттого, что он в тылу, что не участвует в боях. Не помогало даже то, что он малейшее свободное время проводил на полигоне завода, где испытывали и обкатывали новые, только что сошедшие с конвейера танки. Ему страстно хотелось овладеть искусством вождения танка, научиться без промаха бить по цели с полного хода.

Курсы были трехмесячные, но в середине июня всех курсантов группы, где учился Николай, досрочно выпустили и направили на фронт.

Перед выездом Николай получил приказ о присвоении ему звания капитана, а еще в госпитале ему вручили орден Отечественной войны за операцию по спасению боевого охранения. В полку не забыли о нем.

И вот он в поезде, снова едет на фронт, где назревали грозные события. Смутное настроение какой-то грусти овладело им. Фронта он не боялся. Не пугала его и мысль о возможной гибели. Но угнетало чувство одиночества. До сих пор он ничего не знает о Нине. Где она? Что с ней? Он верил во встречу, надеялся на нее, но как тяжело надеяться бесконечно, как трудно не иметь возможности хотя бы в письме делиться своими мыслями, надеждами с любимым человеком.

В Москве у Николая оказались свободными несколько часов до следующего поезда, и он решил съездить в подмосковный городок, где был госпиталь Сокольского. Может, удастся узнать что-нибудь о Нине.

В городке, недалеко от главного корпуса госпиталя, он встретил торжественную похоронную процессию. Впереди гроба несли на подушках ордена покойного. За катафалком шли генералы, полковники, врачи, сестры, много местных жителей.

— Кого хоронят? — спросил Николай прохожего, прежде чем взять под козырек.

— Генерала медицинской службы Сокольского. — Как? Сокольского?

— Погиб при бомбежке. Ездил на фронт в какой-то медсанбат консультировать врачей, и вот…

Что-то оборвалось в груди Николая.

Присоединившись к похоронной процессии, он немного проводил Сокольского, но времени было в обрез — нужно было возвращаться в Москву.

Только подъезжая к столице, он понял, что с гибелью Сокольского исчезла последняя надежда найти Нину.

Бригаду, в которую его назначили, Николай догнал на марше. Он был рад тому, что получает роту до начала боев. Это давало возможность познакомиться с людьми, попытаться сколотить боевой коллектив, на который можно было бы опираться в трудные минуты.

Бригаду остановили на Курской дуге в двадцати километрах от переднего края. Танки закопали до самых башен в землю.

Битва, которая получила в истории название Курской, или Орловско-Курской, началась пятого июля невиданными по мощности артиллерийскими и авиационными ударами. Десятки тысяч орудий извергали тучи снарядов, тысячи самолетов наносили удары по наземным целям.

Танковая бригада, стоявшая в резерве, ждала своего часа. Танкисты могли только догадываться, что происходит на переднем крае. Земля за горизонтом, казалось, клокотала от разрывов. Даже здесь, вдали от переднего края, налеты авиации следовали один за другим: немцы старались нанести потери резервам. К счастью, пока из бригады не пострадал ни один танк, ни один человек.

Николай, не имевший возможности отлучаться далеко от своей роты, вместе с другими офицерами часто выходил на опушку леса. Впервые за три года войны оказавшись во время большого сражения в резерве, он томился от безделья и чувствовал себя в какой-то степени виноватым перед теми, кто сейчас принял на свои плечи всю тяжесть немецкого наступления. Ему было неловко оттого, что он, офицер, нормальный человек, прячется при бомбежках под днище зарытого в землю танка, когда впереди гибнут люди, хотя разумом, ко-. нечно, понимал, что судьбу гигантского столкновения решают резервы и что настанет и его черед идти в бой.

Время, казалось, тянулось очень медленно. Канонада не ослабевала ни на минуту. Волна за волной пролетали самолеты над лесом, где стояла бригада.

В три часа дня, когда экипажи получали горячую пищу, Николай услышал крики:

— Капитан Снопов, к командиру бригады!

— Гвардии капитан Снопов, к полковнику! Николай побежал, на ходу надевая танкошлем.

Из блиндажа навстречу ему вышли полковник и начальник штаба.

— Ага! Вы уже здесь? Отмечайте по карте… Танковую роту Николая посылали на укрепление противотанковой обороны в районе шоссе Ольховатка — Курск.

Задача была понятна.

— Разрешите выполнять, товарищ гвардии полковник…

— Выполняйте. Но советую не вступать в открытый бой с танками противника… У них тут сосредоточены «тигры», «пантеры». Есть и «фердинанды». Сами понимаете…

Николай не верил в возможность борьбы с танками из засады: слишком мала вероятность лобовой встречи. К тому же, оставаясь на одном месте, рота теряла бы самое важное преимущество — маневренность. Однако на месте будет виднее, думал он.

А грозных «тигров», «пантер» и «фердинандов» он не боялся. Многолетний опыт боев научил его спокойно относиться к вооружению противника — не так уж страшен черт, как кажется. Врага надо бить, если даже он временно лучше вооружен. Наконец, теперь не сорок первый год: советская техника тоже далеко шагнула вперед. И Николай даже хотел встречи с «тиграми».

Одно только беспокоило его: рота еще не побывала в боях, люди не обстреляны, не почувствовали еще собственную силу.

Вернувшись к роте, Николай вытянул свою колонну на дорогу и развил предельную скорость. К счастью, в это время в воздухе не было бомбардировщиков. Около сотни немецких и советских истребителей дрались за господство в небе. То и дело подбитые самолеты, как бы нехотя, отваливали от общей карусели и, оставляя за собой дымные шлейфы, падали на землю и взрывались.

Волна тяжелых бомбардировщиков, типа «хейнкеля», показавшихся вдали, заставила Николая принять не совсем обычное для марша решение: рассредоточить роту и замаскировать машины подручными материалами.

Но едва эшелоны бомбардировщиков прошли над головой, на мотоцикле подъехал офицер связи пехотной дивизии.

— Капитан, наш генерал очень просит вас по возможности ускорить движение. Идут немецкие танки… Сдерживает их пока что только батарея. Что от нее осталось, никому не известно. Положение складывается…

Николай не стал слушать объяснений и подал сигнал к движению. То, что генерал не приказывал, а просил, говорило о многом.

Подъезжая к назначенной ему позиции, Николай увидел ту батарею, о которой говорил офицер связи. Она стояла на открытом ровном месте. Возможно, что вчера еще у нее были укрытия, окопы для пушек, а сейчас все вокруг было уничтожено, все сравнено с землёй. Орудия отчетливо просматривались среди нагромождения всяких обломков строений и заборов. Между орудиями беспрерывно поднимались фонтаны разрывов тяжелых снарядов. Трудно было поверить тому, что тут есть еще живые люди.

Николай поставил роту в засаду в трехстах метрах от батареи в редком кустарнике.

Обстрел батареи тяжелыми снарядами прекратился. Когда рассеялась пыль, Николай увидел артиллеристов. Они выкатывали из окопа единственную пушку.

«Что они собираются делать? — пытался понять Николай. — Неужели нас приняли за немцев?»

Скоро стало все ясно. Со стороны балки показались немецкие танки. Впереди шел широкий танк с длинноствольным орудием, окрашенный под цвет местности.

«Вот он «тигр». За ним идут другие машины… Это, несомненно, «пантеры». А позади старая мелкая сошка… Знакомые… Прикрывают…»

Короткоствольная пушка артиллеристов несколько раз тявкнула навстречу «тигру», но ответный выстрел смел расчет.

Николай видел, что силы неравные, если немедленно ввязаться в бой, но не мог смотреть равнодушно на гибель артиллеристов.

— Идем в атаку! — предупредил он товарищей. — Всем бить по головному танку противника… А дальше делай, как я…

Десять «тридцатьчетверок», сбрасывая маскирующие ветки и разрушая все перед собой, вырвались из кустарника и ринулись наперерез «тигру». Поймав на прицел лобастую башню, Николай нажал на спуск. В тот же миг броня «тигра» засверкала белыми искрами прямых попаданий бронебойных снарядов, однако Николай не обнаружил, что грозная машина получила серьезные повреждения. Снаряды были бессильны перед толщиной металла. Однако «тигр», словно ослепленный, покрутился беспомощно и остановился.

— Вот оно что! Экипаж внутри контужен! — догадался Николай и перенес огонь на ближайшую «пантеру». Она, не успев развернуться, попятилась назад. В это время ствол ее пушки отлетел в сторону. Это было так неожиданно, что даже Николай, уже немало видевший на своем веку, ахнул от удивления. Однако раздумывать было некогда. Получив временный успех, он хотел заставить немецкие танки отойти.

Проскакивая мимо остановившегося «тигра», он повернул башню и послал бронебойный снаряд в его борт. От танка отлетел большой кусок брони и изнутри вырвалось пламя. «А ты, оказывается, слаб в боках», — мысленно сказал Николай «тигру».

— «Пантера» слева! — отчаянно крикнул механик-водитель, круто бросая машину в сторону.

Николай оглянулся, и мороз пробежал у него по спине: его оплошность дорого обошлась экипажу. Подкравшаяся из-за батареи вторая «пантера» нащупывала стволом пушки борт «тридцатьчетверки».

Ожидая рокового удара, Николай резко повернул башню, но его опередили. Сквозь грохот выстрелов, рев моторов и лязг гусениц послышался тренькающий выстрел полковушки. «Пантера» вспыхнула, как спичка. На мгновение промелькнула голова артиллериста и скрылась за лафетом.

— Спасибо, друг! — крикнул Николай от души. Вторая «пантера» с оторванным стволом тоже горела. Потеряв еще три обычных танка, немцы отошли.

Чтобы не зарываться, Николай не стал преследовать их, повернул роту к балке, а оттуда, используя скрытые подступы, к месту засады. Когда танки были замаскированы, он послал четверых танкистов на помощь артиллеристам, а сам доложил по радио в штаб бригады: «Вынужден был вступить в бой с танками противника. Нами уничтожены «тигр», «пантера» и три танка старого типа. Вторую «пантеру» сожгли артиллеристы. У нас все благополучно»,

В штабе, видимо, не сразу поверили донесению и потребовали уточнить потери противника. После этого роте объявили благодарность.

Закончив переговоры со штабом, Николай вылез из танка, чтобы обойти экипажи. Из каждого люка на него смотрели улыбающиеся, счастливые лица.

— «Тигр»-то горит, товарищ капитан, не хуже бензобака.

— Бортовая броня у него на куски разлетается…

«А ведь рота прошла стадию формирования в боевых условиях, — подумал Николай. — И мне поверили. Пожалуй, в этом должно состоять счастье командира, а у меня нет этого ощущения. Только выводы для себя. Неужели я становлюсь стар? Или уже избавился от юношеского тщеславия?»

— Хорошо действовали, товарищи. Дружно. Если так будем и впредь воевать, никакие новые марки немецких танков нам не страшны, — ободрял он солдат, коротко подводя итог боя. — Все экипажи достойно дрались.

Вернулись посланные на помощь артиллеристам и доложили:

— Там никого нет… Раненого командира еще до нас, говорят, увел шофер. Там сейчас занимают оборону пэтээровцы.

Николай так и не узнал, что был свидетелем гибели родной батареи, где его сделали солдатом.

* * *

Немцам, несмотря на громадные жертвы, не удалось развить наступление. Правда, ценой огромных, невозместимых потерь они кое-где продвинулись, но это не было ни прорывом оборонительной полосы, ни тактическим успехом. Это скорее походило на вмятину в стене несокрушимой крепости, когда по ней бьют тараном: удары наносятся без конца, а на поверхности стены появляются только небольшие углубления. Таран бессилен против мощной преграды!

Батарея Андрея Куклина еще утром находилась на значительном расстоянии от переднего края, но уже к трем часам дня он не нуждался в наблюдательном пункте и в связи. Батарея отбивалась от наседающего противника прямой наводкой, и когда показались танки немцев, Андрей понял, что наступает критическая минута. Он отошел назад метров на тридцать и, сняв с головы пилотку, ударил об землю.

— Слушайте, братцы!

Наводчики, только что смотревшие в панораму, оглянулись назад и застыли, замковые задержали руки на рукоятках поршневых затворов, заряжающие так и остались стоять в обнимку с очередным снарядом, увидев своего командира в таком возбуждении.

— Товарищи мои!.. — крикнул Андрей. Многое хотелось сказать ему о долге солдата, о совместных прежних боях, о погибших товарищах, но вместо этого он поставил ногу на пилотку и отдал приказ — Дальше этой пилотки нет нам земли. Ни шагу назад! Стоять насмерть!

К орудиям Андрей вернулся ровным шагом, хотя мимо то и дело пролетали пули. Наводчик Василенко подал ему свою каску…

Противник стремился уничтожить батарею во что бы то ни стало. Атака следовала за атакой, а в промежутках между ними налетали десятки бомбардировщиков. Тяжелая артиллерия и вздохнуть не давала.

Вышли из строя Закир Мухаметдинов, затем Володя Казаков. Они были ранены почти одновременно. Из офицеров остался один Андрей. Судьба, казалось, берегла его для чего-то важного.

Расчеты редели. Выходили из строя и орудия, а Андрей бегал от одного расчета к другому, заменял выбывших, отдавал распоряжения об эвакуации раненых и подброске снарядов. Несколько раз взрывная волна сбивала его с ног. Он де помнил, когда и где потерял каску.

Когда появилась новая волна танков с «тигром» и «пантерой» впереди, у Андрея было одно неисправное орудие и неполный расчет. Он сам стал за наводчика и вступил в единоборство с «тигром». Рядом разорвался снаряд. Расчет погиб, а Андрея обожгло выше колена. Нога была оторвана.

«Ну вот и все!» — прошептал он, почти теряя сознание.

На мгновение возникло страстное желание доползти до разбитых снарядных ящиков, где лежали мертвые товарищи, и заснуть возле них, чтобы никогда больше не просыпаться.

Но откуда-то сбоку вырвался новый немецкий танк. Он двигался прямо на батарею. Это привело Андрея в бешенство. Как? Немецкий танк пройдет по орудиям, раздавит трупы погибших товарищей? И, может быть, какой-нибудь немецкий офицеришка будет стоять над ним, умирающим советским командиром, и еще усмехаться?

Превозмогая нестерпимую боль, Андрей попытался было доползти до хобота орудия, чтобы повернуть Пушку против «пантеры». Но сил не хватило.

«Мерещится», — решил он, увидев белые искры на лобовой броне «тигра», и тут же до него донесся знакомый рев моторов «тридцатьчетверок». Танки вылетели из кустарника сплошной лавиной. Впереди, изрытая огонь из ствола пушки, неистово мчалась командирская машина.

— Так их, ребята, так! — закричал Андрей, увидев пламя над «тигром», и потерял сознание.

Очнулся он от толчка. Кто-то перетаскивал его через канаву ползком.

— Куда? Куда? — закричал он, испугавшись, что его волокут в плен.

— Это я, товарищ старший лейтенант. Тарасов. Шофер ваш…

Андрей взглянул вверх и увидел красное, словно в крови, солнце.

— Почему бросил машину?

— Нет у нас машины. Разбомбили…

— Матюша… Матвей, оставь меня. Скоро немцы здесь будут. Спасайся сам. Уходи.

— Молчите лучше…

— Уходи. Приказываю.

— Совесть у меня хотите отнять? — закричал Тарасов. — Подлецом приказываете быть? Вы из меня человека Сделали, а теперь в душу наплевать хотите и себя благородным показать? Молчите лучше. Не учите бросать товарища, командира.

Андрей не ответил. Он снова был без сознания. А Тарасов, подбодряя себя руганью, продолжал тащить своего командира.

В сумерках у шоссейной дороги бронетранспортер подобрал обоих. Когда их уложили на носилки, они в бреду продолжали уговаривать друг друга крепиться.

* * *

Закончилась историческая битва на Курской дуге. После освобождения Орла и Белгорода в Москве прозвучали первые залпы салютов в честь победителей, а на фронтах от Невеля до Азовского моря шло грандиозное летнее наступление.

Гвардейская танковая бригада Белова после боев на Курской дуге была брошена на север, к Смоленску.

В связи с большими потерями в личном составе и в технике бригаду вывели на отдых и переформирование. Боевые подразделения были размещены в лесу, а штаб основался в четырех километрах, на месте бывшей деревни.

Полковник Белов, направляясь во второй батальон, взял с собой рапорт помощника по продовольственному снабжению об отказе капитана Снопова представить отчетность по сухим пайкам.

Еще до боев под Курском всем экипажам был выдан неприкосновенный запас на пять суток. Как и положено в армии, расходовать его можно было только с разрешения командира. Конечно, в таком продолжительном сумасшедшем бою, когда смерть все время была рядом с каждым экипажем, никто не думал об энзе: ели то, что под руки попадалось. Никто не мог сказать потом, были распоряжения со стороны офицеров расходовать пайки или нет, тем более, что больше половины офицеров выбыло из строя.

Командование и интендантство прекрасно понимали, что от солдата, который чудом уцелел, нечего требовать какие-то пайки, поэтому требовали только акты о их списании.

И вот — мальчишеское упрямство командира второго батальона капитана Снопова… Отказался представить акты.

По дороге в батальон полковник думал о Снопове. По документам выходило, что этот офицер знал в своей жизни бурный подъем по службе, что было у него потом какое-то недоразумение, которое привело его даже к снижению в должности. В чем тут дело, полковник так и не мог понять. Поговорить по душам было некогда, да и Снопов держался как-то настороженно. Первое время и сам полковник был к нему чуть несправедлив. Это, видимо, чувствовал Снопов и никогда не выходил из рамок официальности.

Но в бою невозможно даже соседу доверять только наполовину, а тем более своим. И, посылая Снопова на усиление противотанковой обороны еще пятого июля, полковник решил проверить способности капитана. Снопов не только справился с задачей, но и показал блестящие качества командира. Не потеряв ни одного танка и ни одного человека, уничтожил несколько танков противника. В бригаде завоевал такую любовь, что можно было только завидовать ему. В знаменитом танковом сражении под Тамаровкой Снопов за несколько часов сменил три танка, заменил командира батальона. Сам полковник Белов дважды за один месяц представил его к наградам, а потом утвердил командиром батальона.

Снопова полковник застал в землянке.

Выслушав доклад о состоянии батальона, полковник выложил на стол рапорт начпрода.

—  Боитесь ответственности? Хотите остаться чистенькими? — спросил он в упор.

—  Нет. Я не боюсь ответственности, товарищ полковник. Я хотел восстановить пайки за счет трофеев в следующих боях, — хмуро ответил капитан, а затем потише добавил: — У моего друга Андрея Куклина отец на заводе умер у станка от истощения. Мой отец ест суррогатный хлеб из лебеды и липовых листьев. Он опух, как пишет жена брата. Ему уже седьмой десяток идет…

Голос капитана стал хриплым.

—  Извините, капитан. Я не знал, в чем дело… Но пайки надо списать. Наши ребята тоже не виновны. Ладно! — вдруг решил полковник, разрывая рапорт на куски. — Ваш отец колхозник? Чем ему можно помочь?

—  Ничем. Я ему высылаю зарплату. Оставляю себе только на партийные взносы. Как-нибудь дотяиут…

Полковник и капитан долго ходили от землянки к землянке.

—  Где у вас люди? — обратил внимание полковник на пустые землянки.

— Люди в бане, товарищ полковник.

—  Баня? Настоящая баня? Здесь?

—  На берегу речушки. Построили.

—  И парилка есть?

— Есть и парилка; Сам я еще не мылся, а только собираюсь. Не хотите ли помыться, товарищ полковник?

—  Хочу. Скажите старшине, чтобы достал и для меня белье. Только, чтобы без всяких фокусов. Я знаю, как один подполковник, Сметании, устроил баню для командующего бронетанковыми войсками фронта. Уж он Постарался. Предбанник коврами застелил, квасу за сто километров приказал привезти. Специально для этого машину гонял. Генерал посмотрел, повернулся и ушел. Ковры приказал отправить в детский дом, а что. сделали с квасом, не знаю.

—  Если бы этот маленький наполеончик только квасом забавлялся…

— А вы знаете его?

—  Приходилось сталкиваться.

—  Не он ли вас пытался съесть?

—  Нет. Он ведь только самовлюбленный дурак. Такие опасны, конечно, но бывают похуже… Вот и белье принесли. Пойдемте, товарищ полковник.

Полковнику так и не удалось вызвать капитана на открытый разговор. Спрашивать прямо не хотелось: можно даже вопросом обидеть человека.

Баня стояла на берегу речушки. Маленький бензиновый двигатель мотопомпы подавал воду по трубам. Тут же в больших баках ее грели и пожарным насосом перекачивали в помещение.

— Да тут у вас целый комбинат! — удивился полковник и спросил солдата-истопника — Хорошо натопил? Пар есть?

—  Хватает, товарищ полковник. На всех хватает, — Многозначительно улыбнулся солдат.

— Веника у тебя нет?

—  Там дадут, товарищ гвардии полковник. Всём внбйь зашедшим дают. Никого не обделят. Вы с веником любите?                                                                 …..

—  А как же. Чай, я русский человек.

Никто из моющихся не заметил появления командира бригады и командира батальона. В моечной стоял ровный гул, сквозь который Прорывались иногда веселые крики.

Белов и Николай разделись в предбаннике и зашли в Моечную. Сквозь влажный пар в темноватом помещении перед ними замелькали голые тела.

— Сто-ой! — закричал кто-то в глубине. — Нехрещеные пришли! Крестить!

—   Крестить! Крестить! Крестить! — троекратно ответили десятки голосов.

Не успел Николай опомниться, как несколько человек подскочили к нему и, схватив на руки, перенесли в другую комнату, где была парилка, и водрузили на полок.

Кто-то плеснул на раскаленную каменку ведро воды. В тот же миг на приступке появились трое голых людей в кирзовых танкошлемах, в рукавицах-крагах и с вениками.

—  Во имя отца и сына и святого духа, начинай! — оглушительно рявкнул начальник боепитания капитан Вихров.

Вместе с раскаленным паром на Николая обрушились березовые веники. Хлестали беспощадно, с оттяжкой. Несколько пар крепких рук поворачивали его как зайца на вертеле. Николай кричал, ругался, пытался вырваться — ничего не помогало.

Рядом на другой стороне каменки под вениками сладко стонал полковник Белов.

—  Хватит! Довольно! Что вы делаете? — орал Николай, но никто его не слушал.

— Сто-ой! Окатить! Обмакнуть хрещеных!

На Николая теперь обрушилась холодная, ключевая вода, и ему стало легко-легко. Только раскаленный пар мешал дышать. И вдруг он понял, что его никто не держит и люди, так беспощадно хлеставшие его вениками, словно растаяли в тумане влажного воздуха.

Николай пулей вылетел в предбанник. Полковник Белов был уже там. Опустив голову к коленям, он трясся от беззвучного хохота.

—  Окрестили рабов божьих, — сказал он и прислушался к шуму автомашины.

К бане, разыскивая полковника, подъехали начальник штаба, и начальник политотдела.

—  Живо! Раздевайтесь и в баню! — скомандовал полковник. — Иначе обратно не повезу. Пешком пойдете.

Начальник штаба охотно вышел из машины, а начальник политотдела не скрывал своего неудовольствия: хочет, мол, старик покуражиться.

Когда они разделись, Полковник толкнул Николая в бок, приглашая за собой, и, как мальчик, побежал в моечную. Плотно закрыв за собой дверь, он крикнул сиплым голосом:

—  Ребята! Полундра! Сейчас будут нехрещеные. Крестить их! Крестить!

Едва начальники переступили порог, их тотчас поволокли в парную. Через минуту оттуда раздалось шипение пара и дружные удары мокрых веников. Начальник политотдела верещал как поросенок, а начальник штаба крякал от удовольствия.

Полковник, наливая воду в шайку, закатывался от хохота. Это было стихийное веселье мужчин.

* * *

Геннадий Иванович Дедушкин выписался из госпиталя в феврале сорок четвертого года. Врачебная комиссия признала его негодным к строевой службе и демобилизовала.

В Москве Дедушкин сел в поезд, идущий в Свердловск. Попутчиками по купе оказались молодые инженеры военных заводов. Скоро все быстро перезнакомились и до поздней ночи играли в шахматы.

Утром Дедушкин проснулся рано. За окном светил электрический фонарь. Дедушкину показалось, что эшелон стоит на большой станции, и он вышел. Единственный его вагон стоял на совершенно безлюдном разъезде: его отцепили по неисправности и затолкали в тупик.

Как всякому человеку, тем более семейному, который возвращается с фронта, Геннадию Ивановичу хотелось поскорее попасть домой. Непредвиденная задержка огорчала его. Но, как солдат, привыкший терпеть, даже когда не терпится, он ничем не проявил своего настроения.

—  Приехали, товарищи! — сказал он, возвращаясь. — Нас отцепили еще с вечера. Стоим в тупике.

Почти весь день он просидел в холодном вагоне. Молодые инженеры забрались в проходящий поезд и укатили, а Дедушкину, раны которого еще далеко не зажили, протолкнуться в поезд, сломив сопротивление проводников, было не под силу.

Только ночью пассажиров злополучного вагона посадили в поезд новосибирской линии.

Дедушкин долго ходил из вагона в вагон, разыскивая свободное место, где можно было бы прилечь. Ехать сидя он был еще не в состоянии.

В одном из вагонов его окликнул молодой задорный голос:

—  Вы случайно не ходили по передовой собирать на свою шубу осколки, товарищ капитан?

—  Вроде бы специально не ходил, но так вот получилось…

Шуба Дедушкина действительно выглядела неважно. Там, где ее прошили осколки, шерсть вылезала наружу, сколько ни старался он зашивать прорехи. Опытный глаз сразу определил, в чем тут дело.

Со средней полки на Дедушкина смотрел молодой смуглый старший лейтенант с лукавыми глазами. Кожа на его лице была водянисто-прозрачная — явный признак долгого лежания в госпитале.

—  Свободного места вам не найти, товарищ капитан. Пристраивайтесь ко мне. Отдыхать придется попеременно. Как-нибудь уж промаемся. Часа через три сосед наш сходит… Его место забронируем для вас. Далеко едете?

—  Домой. На Урал.

—  О, земляки, стало быть. Я тоже туда. Давайте знакомиться. Старший лейтенант Куклин. Звать Андреем.

Назвав себя, Дедушкин спросил;

—  На побывку? В отпуск?

Прежде чем ответить, Куклин поднял обрубок ноги.

—  Отвоевался я. Оттяпали мою ходовую часть. Даже в обоз не годен. Одним словом, обкорнали меня прилично.

Куклин не жаловался, а говорил даже с какой-то добродушной насмешкой над собой. Он не искал сочувствия, а констатировал неприятный факт. Это понравилось Дедушкину. Такие не бывают в тягость другим.

—  Где вы там жили?

Куклин назвал район нового завода и пояснил:

— До Халхин-Гола я работал на заводе. Учился в вечерней школе. А потом на Восток. В финскую тоже успел. И сейчас вот топал по земле, пока не попал на Курскую дугу. Там и закончилась моя служба. Теперь не знаю, где буду работать и жить. У станка мне не устоять.

— А если поступить учиться в институт?

—  Сам об этом все время думаю. Да вот боюсь: с иностранным языком у меня плохо. В школе учил английский… Ну да за эти годы все перезабыл. На фронте нахватался немецких слов, но ведь от них преподаватели шарахаться будут. Надо же быть такому ослу..; Ведь была у меня прекрасная возможность учиться хоть немецкому, хоть английскому. Со мной служил земляк мой Коля Снопов. И английский и немецкий прекрасно знал. У него правило было: в любой обстановке в день хотя бы десяток иностранных слов выучить. И знаете, добился прекрасных результатов.

—  Как, как вы его назвали? Коля Снопов? — переспросил Дедушкин.

—   Вы его знаете?

— В институте вместе учились.

—  А я с ним до конца сорок второго был вместе.

—  Жив он сейчас? Где он?

—  Теперь он майор. Танковым батальоном заворачивает. Человек он замечательный и боец великолепный. Большую школу прошел. Был командиром батальона, в пехоте, потом его перебросили в тыл к немцам. Неудачно приземлился с парашютом и попал в плен. Партизаны его чуть не с виселицы стащили. Там партизанским батальоном командовал, а когда вышел из тыла противника, наградили орденом Ленина. Но нашлись гады, стали к нему придираться. Как же, в плену был. Чуть вовсе не погорел. Потом уже в танковой части оказался. Толковый парень.

Куклин спустился с полки и предложил:

—  Ложитесь-ка, товарищ капитан. Видать, вам тоже изрядно досталось. А я пока приму вертикальное положение. Поговорим позже. Ехать нам еще долго.

Дедушкин не стал отказываться. Трудно было человеку, который до сих пор носил в себе десятка два осколков. Он забрался на полку и уснул под убаюкивающий стук колес.

Проснулся он поздно.

Куклин лежал на соседней средней полке с открытыми глазами. На лбу его пролегли глубокие морщины.

— Не спится? — осторожно спросил Дедушкин.

—  Не спится. Боюсь явиться домой в таком виде. Отца-то нет. Работал мой старик на заводе, по неделям не выходил из цеха, так у станка и скончался. А вот мать… Как она вынесет несчастье с сыном? Писать я об этом ей из госпиталя не смог… Побоялся. Письма острее понимаются, чем слова.

—  А вы зря это. Мать все равно рада будет. Ну инвалид, ну без ноги. Да ведь живой! Это для матери, в конце концов, самое главное! Женаты?

—  Нет.

— Это хорошо. А то еще как встретит жена, особенно молодая!

— Это-то верно, — усмехнулся Куклин. — Да у меня хуже получается. Заночевали мы как-то с Колей Сноповым в одной деревне под Москвой. Познакомился я там с хозяйской дочкой. Она тогда только что окончила среднюю школу. Начали переписываться… Потом еще удалось два раза побывать у них. Иногда я в письмах даже обижал ее. Правда, не со зла, а по дурости. А писем ее я ждал каждый день. Вроде как единственный близкий человек была мне. Других знакомых у меня не осталось. Растерял за эти годы… Да, собственно говоря, какая дура будет ждать такого лоботряса, как я? Когда под Курском оторвало ногу, решил не писать. Зачем мутить голову такому созданию, если сам не человек, а только четыре пятых? Пусть найдет себе другого, здорового. А я проживу как-нибудь, раз уж так случилось. Ну вот. В госпитале я начал уже поправляться. К осени стал выходить на улицу. Сижу я однажды на террасе в коляске и до того на душе паршиво: даже, думаю, письмо некому написать. Душу излить. И вдруг смотрю: идет с нянечкой моя ненаглядная. От неожиданности глаза на лоб полезли. Знаете, какие нынешние девушки. Разыскала ведь меня через Наркомат Обороны. Закатился колобок ко мне… И ведь не плакала, не жалела, а только выругала за то, что я перестал ей писать. Словно со мной ничего не случилось. Если бы она меня жалела, я бы прогнал ее. В Ногинске это было. Там она прожила три дня. Хорошо было! Потом еще четыре раза приезжала. Дома родителям заявила, что выходит за меня замуж. А там шум, слезы… Но упрямая девка оказалась. Сказала: если родители не соглашаются — все равно не послушается. Вот мы и договорились с ней: я поеду домой, подготовлю мать, а весной она приедет. Ей богу, отчаянная головушка. Ну на кой черт такой девушке нужен калека? Она же красивая. Безногий инвалид… и Таня! Сам не представляю, как это будет. Ей ведь танцевать нужно.

—  Скажи, — осторожно начал Дедушкин, переходя на ты. — Тебе-то самому хочется, чтобы она приехала? Мог бы прожить без Тани?

Куклин помял между пальцами папироску и закурил.

—  Не умру, конечно. Не такой я человек… Если бы она плюнула на меня, я бы считал это совершенно нормальным: так и должно быть. Только мне без нее жизнь не в жизнь.

—  Ну вот видишь. Так почему же ты думаешь, что она без тебя может?

Куклин задумался. Морщины на лбу исчезли, но грудь его порывисто поднималась и опускалась.

Чтобы не мешать ему думать, Дедушкин замолчал и сделал вид, что задремал.

У него не было никакого желания идеализировать Куклина, но он верил ему, как солдат солдату. Этот старший лейтенант, прошедший такую большую боевую жизнь, не будет спекулировать своим положением инвалида, не будет отравлять жизнь окружающим бесконечным нытьем. Жить, конечно, человек с таким характером, как у Куклина, едва ли будет в полном достатке, тем более в такое время. Не будет он искать легких путей для достижения благополучия. Это ясно. Но люди оценят это и будут уважать.

Через сутки пассажирский поезд прогромыхал по мосту на Каме и скоро остановился у вокзала.

В обычной суете встреч и провожаний никем не замеченные, из вагона спустились на перрон Дедушкин и Андрей. Андрей шел на костылях. У обоих за спинами были обыкновенные зеленые вещевые мешки.

Перед выходом на привокзальную площадь они, не сговариваясь, остановились и огляделись.

Город, залитый утренним солнцем, казалось, звал и манил их к себе.

Они спустились по каменной лестнице на площадь и двинулись к трамвайной остановке.

Глава восьмая

В июне сорок четвертого года танковая бригада, в которой служил Николай, теперь уже майор, была подтянута под Витебск, где зимой велись ожесточенные бои, правда, не совсем удачные.

Начало года ознаменовалось большими событиями на всех фронтах. В январе и феврале части Ленинградского и Волховского фронтов разгромили немцев под Ленинградом и Новгородом. Вслед за этим была освобождена Правобережная Украина. Мощные удары советских войск один за другим следовали от Петрозаводска до Одессы. Военные действия переносились на территории союзниц Германии.

Со дня на день ждали приказа о наступлении войск Третьего Белорусского фронта. Во время ночного марша бригады к реке Лучесе получено было известие, что шестого июня англо-американские войска наконец-то высадились в Нормандии.

Гвардейская бригада перед наступлением была остановлена недалеко от станции Лиозно.

В разгар подготовки прорыва обороны противника Николай вышел на передний край вместе с командирами рот и взводов. Познакомив офицеров с обстановкой в предполагаемой полосе действия батальона, он отправил их обратно, а сам задержался с командиром стрелкового батальона. Только вечером ему удалось освободиться и отправиться в батальон.

Чтобы сократить путь, Николай пошел по лесу и оказался в расположении артиллерийской части. Часовые его задержали. Пришлось подчиниться.

Его привели к командиру полка.

—  Постой! Постой! Ты разве жив? — поднялся навстречу ему невысокий плотный полковник. — Я же думал, что ты погиб под Прохоровкой. Сам видел, как твой танк сгорел. Потом людей посылал к нему, а там один пепел. Поминки по тебе справили мои ребята…

Николай старался, но никак не мог вспомнить, где и при каких обстоятельствах видел он этого человека, но признаться в этом ему было стыдно.

— А здорово ты тогда разметал немцев. Живем до сих пор благодаря тебе. Понимаешь, окружили штаб наш. Получилось так, что немцы прут как ошалелые, а у нас, кроме пистолетов и нескольких гранат, ничего нет. Знали, что на выручку послали роту танков, а их нет. Нас прижали на пятачке и загнали в блиндажи. А тут вы как налетели и пошли чесать…

Николай вспомнил этот случай. Тогда он не разглядел, кому помог. Посадив раненых на танки, он поскорее отправился в тыл, так как задача была выполнена.

— Мои ребята тогда ни на минуту не выпускали твой танк из виду. Как же ты уцелел там?

—  Когда подбили, я перешел на машину командира взвода…

Пока полковник и Николай предавались воспоминаниям, перед ними остановился майор-артиллерист, похожий своим лихим чубом на донского казака. Улыбаясь, он молча тряхнул руку Николая.

—  А вы, майор, откуда с ним знакомы? Вас тогда с нами не было, — удивился полковник.

—  Имели честь поцапаться на последнем марше. На, переправе…

Николай тоже засмеялся. Встреча была поистине забавной. По понтонному мосту надо было переправиться через реку. На очереди оказались танковый батальон и артиллерийский дивизион. Тем и другим надо было спешить на место сосредоточения. Кроме того, была опасность налета немецкой авиации. Майор артиллерист и майор танкист разругались. Пока переправлялись другие части, оба горячились. А тут налетели немецкие самолеты и разбомбили переправу. Во время бомбежки танкист и артиллерист оказались в одной узкой щели,

—  Прячь свою башку! Здесь тебе не в железной коробочке! — кричал артиллерист.

— Сам убирай свою колокольню! — отвечал другой. После бомбежки они посмотрели друг на друга и расхохотались: —Дай закурить! — крикнул артиллерист.

—  КУРИ — протянул Николай пачку папирос.

— У;нас пятый день курева нету…

— Возьми пачку. У нас пока дают. Да и трофейные есть.

Потом сели рядом на бревно и от одной спички прикурили,

Никогда люди не курят с таким наслаждением, как после бомбежки.

Разошлись как хорошие друзья. И вот новая встреча. — Ну что же… Если друзья встретились, то полагается вместе поужинать, — сказал полковник. — Сейчас принесут.

— Спасибо, товарищи. Я бы рад. С утра ничего не ел, но нет времени. Отпустите, пожалуйста, — взмолился Николай. — Сами знаете, большой сабантуй ожидается.

— Пока не поужинаете, никуда мы вас не отпустим.

От артиллеристов Николай, вышел уже в темноте. Он даже не узнал фамилии полковника и майора. Спросить было неудобно. Да это и не имело значения. Важно, что в армии много хороших людей и каждый из них готов оказать тебе в нужное время помощь. И Николай, шагая к танкам, думал уже только о предстоящих боях.

Наступление Третьего Белорусского фронта началось двадцать второго июня в третью годовщину со дня нападения немцев.

Николаю не раз приходилось участвовать в прорыве линии обороны противника, этой особенно тяжелой операции, но на этот раз гвардейская танковая бригада в первые же часы боя сломила сопротивление немцев и вышла на оперативный простор на своем участке.

Батальон Николая, освободив город Богушевск, с ротой мотострелков ринулся вперед. С этого момента он целыми неделями действовал почти самостоятельно. Связь со штабом бригады держал по радио, а о согласованных действиях с соседями справа и слева нечего было и думать. С трудом удавалось организовать снабжение боеприпасами и горючим. Где-то по дороге застряла кухня. Колесные машины, как называли танкисты автотранспорт, по бездорожью не успевали за танками. '

Люди, где бы они ни были, тем более на войне, остаются людьми именно потому, что не теряют веры в жизнь й мечтают о будущем. Если бы солдата-фронтовика лишить этой мечты, лишить надежды на благоприятный исход войны; не только вообще, но и для него самого, он не мог бы надолго остаться человеком. Только страстная вера в жизнь и в будущее позволяют выдержать все, чем тяжела современная война.

Ещё в начале войны, когда Николай каждый день видел перед собой грязно-зеленые мундиры немецких солдат, когда у таких, как он, мало было надежды увидеть солнце завтрашнего утра, у него зародилось страстное желание самому участвовать в изгнании последнего оккупанта с советской земли. А с того времени, как он вернулся из немецкого тыла, появилась еще одна мечта: соединиться в наступлении со своим партизанским отрядом и встретить Сергея, Гусева, Барановского и ребят из своего батальона.

Последняя мечта рухнула с самого начала наступления под Витебском:, бригаду нацелили в другую сторону. Так он ничего и не узнал о друзьях-партизанах.

Форсировав Березину, бригада с боями продвигалась к Вильнюсу. Второй батальон действовал на правом фланге. Сбивая заслоны противника, танкисты двигались на Запад.

Николаю смертельно хотелось спать. Хотелось спать с тех пор, как началось наступление. Чтобы не задремать, он выглядывал время от времени из башенного люка и смотрел на двигающиеся за ним танки.

Немецкий фронт на этом участке развалился. Где-то в тылах бродили целые немецкие полки. Поэтому даже на марше надо было быть готовым ко всему.

—  Броня! Броня! Я— Кама! Я— Кама. Как меня слышите? Прием, — раздался женский голос.

Николая вызывала штабная радиостанция. Он насторожился: в бригаде женщин не было. Впрочем, могли и прислать. Николай давно не бывал в штабе. Позывные верные.

—  Кама! Я — Броня. Слышу вас хорошо. Слышу хорошо. Я — Броня. Прием.

— Броня! Дайте ваши координаты. Дайте ваши координаты.

Николай привычным движением раскрыл планшетку и тут же вспомнил, что у него нет карт этой местности: продвижение бригады было так стремительно, что штабы не смогли их доставить. Сам Николай несколько дней пользовался трофейной немецкой картой.

—  Кама! Я — Броня. Бумаги нет. Бумаги нет! — ответил Николай, наспех зашифровав карту под «бумагой».

—  Повторите! Повторите! — передали из штаба в ответ.

Это окончательно разозлило Николая. Что тут непонятного? Не ляпнуть же в эфир, что нет карт. И без того немцы подслушивают каждое слово и поэтому хорошо осведомлены о действиях бригады. Надо же было какому-то дураку зашифровать танковый батальон словом «броня». Вот уж действительно: совершенно секретно, а копию на базар.

—    Дура небитая! — выругался Николай по адресу радистки и, переключив регулятор на передачу, грубо ответил: — На чем я буду определять координаты?

Штабная радиостанция замолчала на минуту, а потом раздался обиженный голос девушки:

— Бумаги высланы… Бумаги высланы… Николай с досады по-мальчишески высунул язык: ругань его, оказывается, попала в эфир. Рука действовала быстрее, чем он, полусонный, соображал.

«Понасажали девчушек на наши головы», — проворчал он, про себя оправдывая свою грубость, но досада не проходила: дернул же черт показать себя хамом! Но теперь уже ничего не исправишь. Слово — не воробей, вылетит — не поймаешь.

Он уже собирался сказать что-нибудь, чтобы загладить свою вину, но в это время на той же волне заговорили одновременно несколько радиостанций, и голос девушки потонул в хаосе звуков.

Прозвучал раскатистый выстрел орудия. Николай выглянул из люка. Головная походная застава, открыв огонь, ринулась в атаку на скопление бронетранспортеров и автомашин. В стороне от них метрах в трехстах, прикрываясь кустарником, немецкие артиллеристы торопливо поворачивали пушку. Не подозревая об опасности, командир передового взвода младший лейтенант Зорин рвался вперед.

Николай резко повернул башню и выстрелил из орудия. Сквозь клубы пыли и слабый дымок он успел заметить, как отлетело колесо от пушки и тяжелый лафет, подпрыгнув вверх, скрылся во ржи.

—  Вперед! — крикнул он, подав сигнал развертывания колонны в боевую линию.

* * *

Разбудил Николая механик-водитель Баврин.

—  Товарищ майор! Товарищ майор! Вас вызывают в штаб.

Николаю очень хотелось поспать хотя бы еще несколько минут, и он сделал вид, что не слышал.

—  Вас ждут, товарищ гвардии майор.

Николай увидел высоко над собой толстые ветви старой сосны, голубое, глубокое небо. Проследив взглядом за пролетевшей птицей, он оглянулся и увидел, что лежит на танке за башней. Значит, так и уснул вчера. Он помнил только, что после беспокойного и трудного дня сел вместе со своим экипажем за башню, чтобы покурить. Тут его, видно, и застиг сон.

Было холодно от металлической брони, служившей ему постелью. Ныли колени, подтянутые под подбородок. Сбросив шинель, которой кто-то заботливо укрыл его, Николай вскочил на ноги и, чтобы избавиться от дрожи, пустился в отчаянную присядку; Откуда-то возникла в голове бессмысленнейшая частушка:

Я любила его,

Кари очи у него,

Между прочим, он не очень,

Ну, а все же ничего!

Напевая эту чепуху, Николай вертелся как юла. В такт песенке он то и дело вскидывал руки, выбрасывал ноги: — И-и-их!

И вдруг остановился и даже покраснел: возле танка стояла светлоглазая стройненькая девушка в новой гимнастерке и пилотке. Она с трудом сдерживала смех, но глаза ее явно смеялись. Николай взглянул на Баврина, а тот только ухмыльнулся.

—  Вас вызывает начальник штаба, — доложила девушка, не совсем умело вскидывая тонкие пальцы к пилотке.

—  Приду, — мрачно ответил Николай, чтобы поскорее отвязаться от этой невольной свидетельницы его мальчишеской выходки, а сам подумал: «Вот что значит жить только среди мужчин. Позабудешь все правила приличного поведения».

—  Подполковник приказал вас сопровождать. Иначе вы не скоро найдете штабную машину…

Блондиночка была настойчива.

Наскоро умывшись, Николай пошел с девушкой. По дороге, чтобы не показаться уж вовсе неотесанным медведем, он решил было заговорить, но решительно не знал, о чем. Да и стыдно было за свою выходку на танке. Кстати, не ее ли он по радио обозвал дурой небитой? В смущении он вытащил из кармана платок и начал вытирать лоб. Девушка вдруг прыснула. Не понимая в чем дело, он взглянул на девушку, потом на руку, и его мгновенно бросило в жар: вместо платка он держал в руке тряпку, которой вчера проверял чистоту орудий и механизмов танков.

—  Вот черт! Платок-то вон где! — растерянно проговорил Николай, вытаскивая его из кармана комбинезона.

Девушка засмеялась совсем открыто.

—  Смейтесь, смейтесь, — с трудом улыбнулся Николай, злясь на себя.

—  Извините… Я знаю, что вы все время впереди, — стала оправдываться девушка. — Сейчас в танке такая жара и пыль…                        .               .

—  Откуда вы меня знаете?

—  Я же «Кама», — многозначительно назвала она позывные штабной радиостанции.

—  Вот как! — Николай сделал вид, что удивлен, а про себя отметил: «Запомнила дуру небитую». — А как вас звать?

— Ольга Кадубенко, — просто ответила девушка.

Это понравилось Николаю: не кокетничает, держится просто.

Второй раз он увидел ее уже после освобождения Вильнюса, хотя слышал ее голос почти каждый день. Штаб бригады, видимо, постоянно интересовался действиями второго батальона,

Преде уличных боев в Вильнюсе, в которых участвовал только второй батальон, бригада была выведена на несколько дней на отдых в район деревни Жижморы.

Было сухо. Поднимая облака пыли, колонна второго батальона проходила по опушке леса мимо места, где остановился штаб бригады. Под сосной стояли штабные офицеры, приветствуя знакомых ребят. Николай, стоявший, над люком механика-водителя, поискал среди них Ольгу Кадубенко, но там ее не было.

Она стояла в стороне, под березой. Ухватившись рукой за тонкий белый ствол, пристально смотрела на запыленные лица танкистов.

— Кама! Кама! Я — Броня! Как живем? Отвечайте, как живем? Прием!:—озорно крикнул Николай, проезжая мимо.

Девушка что-то крикнула, помахала ему рукой, но лязг гусениц и шум моторов заглушил ее голос. Потом, оглянувшись назад, он увидел, что Ольга так же приветствует и другие экипажи, и это как-то задело его, чему он сам удивился.

«Вот еще новости… Не хватает только ревности… Не думаешь ли ты за ней поухаживать? — спросил он себя. — Дурак! Нашелся лучше всех. Из сотен людей только тебя она и заметила…»

На другой день на полянке в мелком березняке состоялось комсомольское собрание. Николай тоже пошел туда и сел позади всех на траву.

В перерыве Ольга сама подошла к нему.

—  Здравствуйте, товарищ гвардии майор.

—  А, Кама. Здравствуй, землячка.

—  Разрешите вас поздравить, товарищ гвардии майор.

—  С чем же это, Оленька!

—  С орденом Александра Невского. Пришел приказ. Завтра полковник будет вручать.

—  Вот это новость! Спасибо за поздравление. Комсомольское собрание закончилось поздно вечером. Николай проводил Ольгу до штаба.

Возвращаясь назад, он остановился, чтобы зажечь папиросу. Небо на западе еще алело, а восток уже светлел. На душе было непонятное тепло. Закурив папиросу, Николай отбросил потухшую спичку и решительно зашагал к танкам.

* * *

Отдых у деревни Жижморы оказался непродолжительным. Уже через два дня был форсирован Неман.

Наступление с неманского плацдарма началось в конце месяца. Сломив оборону немцев на этом участке фронта, наши войска освободили часть территории Литвы и вышли к государственной границе. На рассвете шестого августа танковая бригада вступила в Восточную Пруссию.

Ничем не примечательной и невзрачной показалась ее земля. Скучная всхолмленная равнина и разбросанные кое-где небольшие усадьбы — фольварки — такой представилась она Николаю. И странно: сам немало претерпевший и переживший в этой войне, он не чувствовал в себе ненависти к тем, кто живет в этих фольварках, только за то, что они немцы. Кажется, то же самое чувство испытывали и его товарищи, которые, разглядывая незнакомую землю, обменивались короткими замечаниями:

—  Достанется и этим теперь…

— Да, брат, рано или поздно, а шкодливый кот наскребет на свой хребет.

Вскоре после перехода границы бригада остановилась. Танки закопали в землю и превратили их в огневые точки.

Вечером Ольга Кадубенко передала по радио приказ командира бригады: всем командирам батальонов явиться в штаб. А когда Николай был примерно в километре от штаба, она встретила его.

—  Почему вы всегда ходите один, товарищ гвардии майор? — спросила Ольга после первых приветствий. — Мало ли что может случиться по дороге…

—  Вот ты меня и проводишь до штаба. Лучшего сопровождающего мне и не надо, Оленька.

—  Вы совсем не бываете в штабах…

—  Не приходится, Оленька. Не вызывают меня…

—  А мы вчера смотрели кино… «Василиса Прекрасная» была…

От командира бригады Николай вышел уже в темноте. Около машины радиостанции он увидел неясную тень.

—  Оленька! — позвал он.

—  Это вы, товарищ гвардии майор?.. Уже отправляетесь обратно? Возьмите сопровождающего.

—  Зачем? Вот ты меня проводишь до моста через ручеек, с меня и довольно. Тогда мне нисколько не будет страшно.

Несколько минут шли молча: по дороге маячили часовые.

—  Вы устали, товарищ гвардии майор? — Нет. С чего бы?

—  Как же, все время впереди. Но ничего, — вздохнула она. — Скоро война кончится, и все будет по-хорошему. Такому человеку, как вы, создадут условия.

— Какие условия, Оленька? Зачем? Никаких особых условий не будет и не надо. Да и от кого нам отделяться? Весь народ же воюет. В тылу порой тяжелее, чем нам. Нас, если не убьет или ранит, так только попугает — и все.

— Да, верно…

У мостика распрощались. Николай отправил Олю обратно.

Странные отношения сложились у них, сложились как-то неожиданно для Николая. Он видел, что Ольга любит его, любит искренне и честно, тянется к нему всей своей светлой душой. Правда, она идеализирует его, он кажется ей героем, а ведь он вовсе не герой, он просто один из ломовиков войны, из которых состоит вся армия.

А он? Ему было приятно встречаться с ней, бывать с ней, и в то же время он ее боялся немножко: чувствовал, что Оля заставляет его забывать Нину и всем своим существом противился этому. Он не может забыть Нину, все его мысли всегда направлены к ней. И его охватывала жалость к этой чудесной девушке. Но как быть? Сказать обо всем прямо? Сказать, что есть у него невеста, что он упорно ждет встречи с ней? Язык не поворачивается сделать это. Нет, не потому, что он боялся потерять дружбу с Олей, а потому, что опасался за ее дальнейшую судьбу. Оттолкни ее совсем — мало ли на что она решится? Оттолкнуть ее от себя Николай не мог еще и потому, что, пока он жив и товарищи знают о их дружбе, никто не посмеет обидеть ее. Даже если он погибнет, товарищи не забудут эту девушку.

Не лучше ли, думалось Николаю, придерживаясь тона чуть ли не старика, тона человека, который годится ей в отцы, тянуть до конца войны?

* * *

Отгремели жестокие октябрьские бои под Гумбинненом.

В середине января сорок пятого года войска Третьего Белорусского фронта перешли в последнее решительное наступление в районе Восточной Пруссии. Гвардейская танковая бригада не выходила уже из боев до самого конца войны.

Прославленные «тридцатьчетверки» с белым кругом и двумя палочками на башне появлялись всегда на том участке фронта, где противник сумел закрепиться и советским войскам приходилось прорывать оборону, сбивать его с позиций.

В начале февраля бригада получила задачу сосредоточиться в районе города Цинтена, прорвать линию обороны противника и занять этот важный узловой пункт.

Еще ночью с марша танковые батальоны выдвинулись на исходные позиции для атаки вблизи разрушенного фольварка. Прикрываясь туманом, во второй половине дня туда же подъехали штабы.

Ольга Кадубенко передала дежурство у радиостанции своей подруге и вышла из машины. Где-то тут должен находиться второй батальон, майор Снопов…..

В последнее время она почти не видела Николая. Порой ей казалось, что он избегает встреч с ней, но тут же она оправдывала его. До того ли теперь? Да и в переговорах по радио он никогда не забывает вставить хоть несколько хороших, теплых слов.

В саду под яблонями стояли замаскированные танки. Танкисты толпились возле полуразрушенного здания и грелись кто как мог.

Николая Ольга увидела в кругу офицеров. Несмотря на пронзительный ветер, на нем был только комбинезон. Прыгая на одной ноге, он и командир роты старались сбить друг друга плечом. Шлем у Николая был сдвинут на затылок, руки заложены за спину. Под общий смех офицеров он столкнул своего соперника и весело крикнул:

—  А ну, кто следующий?

Навстречу уже скакал на одной ноге младший лейтенант. Но в это время из подвала фольварка, где уже разместился начальник штаба, вышел полковник Белов и позвал:

—  Майор Снопов!

—  Слушаю вас, товарищ гвардии полковник! — ответил Николай, выбираясь из круга. Проходя мимо радиомашины, он увидел Ольгу и помахал рукавицей.

— Оленька! Землячка! Привет, хорошая моя! Как жизнь, а?

Через минуту он скрылся с полковником в подвале. А вскоре вышел оттуда, на ходу застегивая кнопку планшетки.

—  Младший лейтенант! Заводи! — крикнул он одному из офицеров и закрутил перед собой шлемом.

Три танка одновременно зарычали моторами и, сбрасывая маскировку, двинулись к дороге.

Николай надел шлем, натянул рукавицы и легкой походкой побежал навстречу переднему танку, который развил уже приличную скорость. Вот он уже совсем близко от танка. Ольге показалось, что еще мгновение — и гусеницы громадной машины задавят его. Она вскрикнула и закрыла глаза, а когда осмелилась снова взглянуть на дорогу, увидела, что майор Снопов, повиснув на стволе танковой пушки на руках, поднимался уже на башню.

Залезая в люк, он поднял руку, посылая товарищам прощальный привет.

Сквозь туман Ольга видела над башней переднего танка знакомый силуэт, но скоро он скрылся, словно растаял вдали. Шум двигающихся танков начал затихать, зато, казалось, сильнее завыли на ветру телеграфные провода да зловеще грохотал железный лист на каменном здании фольварка, наполовину сорванный взрывной волной.

Николай со взводом танков выехал на командирскую разведку. Через два часа Ольга сама приняла первую радиограмму: «В двух километрах от станции большое скопление танков и самоходных орудий противника. Есть «тигры», «пантеры». Пехота спешно окапывается и строит укрепления. Уточняю».

—  Не зарывайтесь вперед. Будьте осторожны! — предупредил полковник, подойдя к микрофону.

—  Понимаю, — ответил Николай.

Прошло еще около часа. Николай сообщил: «На окраине станции зарыты в землю тридцать танков, севернее в двух километрах противник сформировал ударную группу из сорока танков, артиллерийского полка и пехоты. На подступах к станции противотанковые рвы и надолбы. Станцию обороняет школа юнкеров».

Командир бригады и начальник штаба переглянулись. Данные разведки были настолько важны, что полковник тут же вызвал машину и уехал куда-то.

—  Волга! — позвала радиостанция Николая. — Волга! Имею двух «левых».

— Два танка сгорели, — расшифровал подполковник и торопливо сказал Ольге: — Передайте: немедленно отходить.

—  Висла! Висла! Отходите немедленно!

—  Я вас понял, Волга! Помогу ребятам…

Николай хотел сказать еще что-то, но связь прервалась. Ольга с ужасом поняла, что в танке случилось что-то страшное.

—  Висла! Висла! Почему не отвечаете? Что случилось? Отвечайте, я — Волга. Прием!

Ответа не было.

—  Висла! Висла! Как меня слышите? Что случилось? — без конца твердила Ольга.

Напрасно летели в эфир позывные. Танковая станция молчала.

Медленно тянулось время. Наступила ночь. Звонко стучали металлические подковы начальника штаба. Подполковник ходил по цементному полу, заложив руки за спину.

Приходили в штаб и уходили офицеры, солдаты, а Ольга ничего не замечала.

— Висла! Висла! — звала она, как в бреду.

Далекая радиостанция не отвечала. До подвала доносились взрывы снарядов. Дрожали каменные стены, слышался ровный голос начальника штаба.

— Не отвечает? — спросил подполковник, останавливаясь за спиной Ольги. — Н-да… Ничего не поделаешь. Переключите станцию…

—  Не надо! Он откликнется, — взмолилась Ольга. — Майор Снопов обязательно скоро вызовет нас.

—  Война ведь, милая.

—  Не надо! — разрыдалась девушка, уронив голову на коробку радиостанции.

Подполковник постоял на месте, не зная, что говорить. Сигнальная лампочка радиостанции бросила бледный свет на осунувшееся за одну ночь лицо радистки.

На рассвете прибежала подруга Ольги.

— Я была сейчас в санчасти… — заговорила она торопливо. — Туда доставили раненых, которые были с майором Сноповым… Они были в других танках. В тех, сгоревших… Майор Снопов, говорят, вырвался вперед, чтобы прикрыть их, и его машину подбили…

Ольга недослушала. Она сунула в руки подруги наушники и микрофон и побежала к выходу. Ей надо было самой увидеть этих людей, расспросить о майоре, пока их не увезли в медсанбат.                         \

На улице было совсем светло. За ночь успел выпасть снег, и теперь было не так уныло, как вчера. Кругом белело, но Ольге все это показалось саваном майора Снопова. Лежит, наверное, где-нибудь на свежем снегу…

Завернув за угол дома, она побежала через сад к одиночному сараю, где вчера видела серую палатку санчасти. Хлесткий ветер ударил в лицо. Громыхал железный лист на крыше, и за его беспрерывным громыханием Ольга не услышала зловещее шуршание тяжелых снарядов.

Перед глазами мгновенно выросли огненные столбы. Ольга взмахнула руками, словно собираясь полететь, и упала на снег, не успев осознать случившееся.

* * *

Получив весьма ценные сведения об обороне противника в районе города Цинтен, советское командование решило изменить направление прорыва обороны, а против ударной группы немцев использовать авиацию. Целый день штурмовики стаями и парами рыскали над позициями противника, а в это время части ударной армии, смяв немецкие позиции, вышли за Кройцбург, окружили Цинтен. Мощный бронированный кулак противника был разбит.

Часов в двенадцать дня полковнику Белову сообщили из пехотной дивизии, что в полосе их наступления подобраны люди из танкового экипажа!

—  Они живы! Майор Снопов жив? — закричал в трубку полковник.

«У аппарата майор Снопов. Передаю трубку,»—ответили издали.

— Здравствуйте, товарищ полковник, — отозвался голос Николая. — В экипаже трое раненых. Остались целы с механиком-водителем. Ночью нас подбили и окружили. Танк сгорел. До подхода пехоты оборонялись своими средствами. Скоро прибудем.

—  Жду! Жду, дорогой! — ответил полковник, стараясь скрыть выливающуюся через край радость. — Не чаял вас увидеть в живых…

Закончив разговор, полковник спросил радистку:

—  Как там Ольга Кадубенко?

—  Скончалась. Не довезли до госпиталя… Чего там… Раны такие…

Уже под вечер, выйдя из штаба, командир бригады увидел Николая. Он стоял в саду под искалеченной яблоней, там, где погибла Ольга.

Полковник подошел к Николаю. Молча поздоровались. Взглянув на обнаженную голову майора, полковник внутренне содрогнулся: волосы Николая на висках были седые. Вчера еще этого не было.

—  Не сумели сберечь… Чистая душа была…

Метр за метром продвигались войска Третьего Белорусского фронта по Восточной Пруссии. Десятого апреля пал Кенигсберг. Танковая бригада после взятия этого форпоста многовековой агрессии немцев против славянских и прибалтийских народов была переброшена на Земландский. полуостров. Здесь, взаимодействуя со Второй ударной армией, она вышла к порту Пиллау.

В разгар боев на полуострове по всем частям пронеслась радостная весть: советские войска взяли Берлин. Еще раньше стало известно, что на Эльбе встретились советские и союзнические войска.

Казалось, война подходит к концу, но солдаты и офицеры, которым приходилось непосредственно иметь дело с противником на поле боя, если даже и поговаривали об этом, то как-то отвлеченно. Трудно было поверить людям, привыкшим за годы войны к превратностям военных событий, что мир совсем близок. Ведь рядом с каждым продолжали падать убитые и раненые товарищи. В одном только не было ни у кого сомнения: победа будет на нашей стороне.

Поздно вечером восьмого мая Николай получил приказ закрепиться на занятых рубежах. Бригада в это время вела бои на косе Фриш-Нерунг. Николай стянул танки в одно место и занял круговую оборону на случай контратаки противника.

Экипаж командирского танка готовил площадку для ночлега. Танкисты уже привыкли выкапывать в земле углубление, на которое загоняли потом танк. Получалось что-то вроде землянки.

— Молодцы! — похвалил Николай и тоже взялся за лопату.

—  А как же, товарищ гвардии майор, — отозвался механик-водитель Баврин. — В конце-то войны особенно не хочется умирать.

—  Хватит глубины, — сказал Николай. — Зачистим дно и ладно. Пашка, заводи танк и загоняй…

После ужина Николай по привычке уложил автомат рядом с гусеницами, лег возле Баврина, наказав часовому разбудить его через три часа, и мгновенно заснул.

Сквозь сон он слышал стрельбу из пулеметов, автоматную трескотню. Разбудил его отчаянный крик:

—  Товарищ гвардии майор! Ребята! Николай вскочил.

«Прозевали! Немцы прорвались к танкам! Сожгут!»— мелькнуло в сознании, и он, схватив автомат, закричал изо всех сил: — К бою! Экипажи, по местам! — И пополз из-под танка.

—  Не надо к бою! Война кончилась! — крикнул Баврин и выстрелил из ракетницы.

—  Что? Как «война кончилась?»

—  Немцы капитулируют! Безоговорочно! С победой! Ура-а!

Это было так неожиданно, что Николай, схватив Баврина за шиворот, основательно тряхнул его.

—  Откуда это известно? Кто сказал? — А сам подумал: «Что же мы завтра будем делать?»

— По радио передают. Слышите штабную радиостанцию?

Вдали действительно слышался голос из репродуктора, но Николай не мог разобрать отдельные слова. Он только чувствовал торжественность и взволнованность в тоне диктора и поэтому понял, что свершилось что-то очень важное.

Только теперь Николай сообразил, что завтра не надо будет стрелять, не надо идти на гибель, не надо остерегаться снарядов, пуль, осколков, не понадобится оглядываться на небо, ожидая оттуда бомб. И каким чудовищным был его вопрос, заданный самому себе: «Что же мы будем делать завтра?»

Николая окружили танкисты, пехотинцы, артиллеристы. Одни кричали, другие старались выразить свои чувства и мысли степенно, все были взволнованы до предела, всем хотелось быть вместе.

—  Пошли, братцы, сами послушаем передачу, — предложил Николай.

—  Идем!

Они побежали к тылам бригады, расположившимся в четверти километра в овраге.

Выбежав на высотку, Николай остановился:

—  Стойте! Отсюда хорошо слышно.

Сквозь предрассветную мглу отчетливо доносились слова диктора.

Да, война закончилась. Немцы капитулировали. Наступила долгожданная победа.

Хотелось кричать о радости этой минуты, о том, что было пережито за годы войны, о горечи поражений, о погибших товарищах… Но Николай только молча смотрел на алеющее на востоке небо.

А позади, где был передний край, слышалась беспорядочная стрельба, но это уже не для убийства людей, а в воздух, в честь торжества жизни на земле.

Торопливо застучала зенитная батарея. Трассирующие снаряды, прочертив в воздухе красные и оранжевые полоски, уходили в сторону моря. Не удержались перед соблазном дать салют в честь победы зенитчики.

С толпой танкистов к высотке, где стоял Николай и его группа, бежали капитан Вихров и помощник по технике Баженов.

—  Сашка! Назад! — крикнул Николай Вихрову. — Душа из тебя вон, сейчас же отдай все твои запасы ракет. Отдай ребятам.

—  Зачем тратить напрасно? Нельзя!

—  Ах ты, куркуль несчастный! Еще собираешься воевать? Ребята, вытрясите у него все, что есть!

Вернувшись к танкам, Николай вдруг почувствовал угрызения совести после радостного потрясения. В самом деле, немцы рядом, кто знает, что еще они могут предпринять, а он, как мальчишка, позабыл о бдительности. Разве можно верить фашистам, хотя бы и поверженным, пока в их руках находится оружие? Это ли не безумие со стороны командира батальона на переднем крае? Он тотчас проверил охрану танков, отдал на всякий случай все нужные распоряжения и только после этого спросил у окружающих:

—  Как немцы?

—  Радуются, видимо. То же кидают ракеты.

—  Война всем надоела.

—  И немцу она тоже не мать родная…

Николай приказал собрать солдат и офицеров, чтобы провести небольшой митинг, но в это время из расположения мотострелковой роты прибежал посыльный.

—  Товарищ гвардии майор, немецкие парламентеры идут. С белым флагом. Командир роты не знает, как быть, и просит вас прибыть для встречи с ними.

—  Парламентеры? — переспросил Николай, чувствуя всю сложность своего положения. Поблизости нет ни одного офицера выше его по званию, да еще владеющего немецким языком. Из штаба прибыть не успеют. Значит, парламентеров придется встречать ему. Как с ними поступить? Никто из офицеров об этом не проинструктирован.

—  Прекратите всякую стрельбу! — приказал он. — Капитан Вихров и старший лейтенант Каплин, ко мне! Баженов, свяжитесь со штабом бригады и доложите. Я иду в первую роту. Будем дипломатами…

В сопровождении двух офицеров и толпы солдат он подошёл к развалине какого-то здания.

Немцы шли по ничейной земле. Впереди шагал маленький солдат с белым флагом, а за ним парадным прусским шагом двигались три офицера.

—  Сашка, вставай слева, а ты, Лешка, — справа, — вполголоса распоряжался Николай. Он надвинул поглубже танкошлем и поправил гимнастерку. — Никаких оскорблений и враждебных выпадов, — предупредил он стоящих позади солдат и офицеров. — Мы — Советская Армия. Помните это.

—  Они в парадном, надо бы и нам переодеться…

—  Наплевать! Мы в этой одежде победили их и в ней же и встретим. Сапоги, конечно, надо бы почистить, но не успеем.

—  Белый флаг возьмем?

— Шиш! Мы их не просили на нашу землю и теперь мира не просим. Это уж пусть они придут с белым флагом.

Когда парламентеры оказались уже метрах в тридцати, Николай шепотом подал команду Вихрову и Каплину:

—  Шагом… марш!

И три советских офицера четким шагом кадровых командиров выступили вперед.

Отсчитывая шаги, Николай мучительно думал: «Что сказать парламентерам с первых слов?» Но из трудного положения его вывели немцы.

—  Мир! — крикнул по-русски немецкий солдат, шедший впереди с белым флагом. И потом, улыбаясь во все лицо, добавил по-немецки: — Фриден!

—  Теперь-то ты улыбаешься, — сказал кто-то из советских солдат за спиной Николая.

— В сорок первом году не то пел… — поддержал другой, но на них цыкнули, и они замолчали.

Солдат с флагом остановился и отступил в сторону на три шага.

— Я, командир дивизии, прибыл сюда согласно распоряжению моего начальства, чтобы договориться о порядке капитуляции, — сказал по-русски высокий немец с высохшим лицом.

—  Вы немедленно будете доставлены в соответствующий штаб, — сказал Николай. — А пока прошу сдать оружие.

Командир дивизии был в чине полковника. Он первым достал пистолет и передал Николаю, который, не задерживаясь, сунул его в руки Вихрову.

Когда полковник отстегнул узкую парадную шпагу в вычурно разукрашенных ножнах, которая годилась разве для того, чтобы разгонять дерущихся собак, он со стоном произнес по-немецки:

—  Мой бог! Погибла Германия!

Николай не подал виду, что знает немецкий. Он видел, что полковник из той группы немецкой военщины, которую называют черной костью. Такие служат всю жизнь и никогда не становятся генералами.

Николай знал, что по международному праву старшим офицерам полагается при пленении возвратить холодное оружие, но, взглянув на шпагу, он заметил на конце эфеса изображение орла со свастикой в когтях.

Это словно подстегнуло его. Без всякого уважения он сунул шпагу в руки Каштану.

Очень хотелось сказать этому полковнику: «Сейчас вы изображаете из себя убитого горем патриота, а совсем еще недавно с фашистским оружием в руках сами ринулись разрушать чужие жилища и государства, сея смерть и горе. Когда у вас хорошо шло разбойничье дело, вы кричали до одурения «хайль» и очень далеки были от мысли об ответственности и расплате. Тогда вы не думали о судьбе Германии…»

С трудом сдерживая себя от желания высказать все это, Николай процедил сквозь зубы:

— Вы не Германию жалеете, господин полковник, а оружие разбоя, которое у вас вырвали… Германия не погибла, а если погибнет в будущем, то по вине самих вас, немцев… Сами погубите…

Услышав эти слова по-немецки, полковник опустил голову.

У Николая не было никакого желания продолжать этот разговор, хотелось поскорее избавиться от парламентеров. К черту такую дипломатию! Хватит возиться! Поэтому как только из штаба бригады пришла машина, он с удовольствием отправил парламентеров в тыл.

—  Комиссар! — крикнул он своему заместителю по политической части. — Остаешься за меня… Три экипажа держать в состоянии боевой готовности номер один. А я ненадолго отлучусь. Пошли, ребята, к морю. Солнце победы встречать.

Море в это утро было спокойное. Волны, словно отдыхая, плавно выкатывались на прибрежный песок и, осев, с мягким шипением отходили назад.

Небо стало совсем бледным. Над горизонтом блеснул край огненного диска. На гребни волн легла узкая оранжево-золотая полоска отражения.

—  Вот оно, — прошептал кто-то.

А солнце выплывало выше и выше и, оторвавшись от горизонта, казалось, остановилось на месте, озарив море и горы уже дневным белым светом.

Солнце победы…

Солнце мира!

В это утро никто не мог оставаться на месте. Увлеченные какой-то идеей, товарищи Николая побежали к танкам.

Николай, оставшись один, закурил и сел на камень. Перед глазами без конца катились морские волны.

Когда-то, — Николаю казалось, что это было очень давно, — в такое же вот утро стояли они с Ниной на горе над Камой. Они мечтали о большом счастье. Поэтому даже мрачные тучи над горизонтом представлялись им какими-то таинственными замками с причудливыми зубцами крепостных стен… Они клялись навсегда запомнить это утро, быть верными друг другу.

Шесть лет прошло с тех пор. Не думал тогда Николай Снопов, что в день большого праздника всего народа он мог бы оказаться вдали от Нины, что к радости победы примешается грусть.

Что с ней? Жива ли она? И если жива, вспомнила ли она его в эти часы?

Два с половиной года Николай ничего не знал о Нине. А как ее не хватало ему! Ведь свою любовь к ней он пронес через годы, не запятнав даже мысленно.

Яркой звездой сверкнула перед Николаем и мгновенно сгорела Ольга Кадубенко, оставив в душе незатухающую боль от преждевременной гибели чудесной девушки…

По дороге к морю бежали солдаты и офицеры батальона. Капитан Вихров издали показывал Николаю какую-то бумажку, а Каштан размахивал большой бутылкой, как будто из-под шампанского.

— Подпишите, пожалуйста, эту бумагу, товарищ гвардии майор, — подбежав к Николаю, сказал запыхавшийся Вихров.

— Что это такое?

Николай развернул бумажку. В ней было напечатано на машинке:

«Всем! Всем! Всем!

Мы, солдаты и офицеры подразделения майора Снопова, сегодня 9 мая 1945 года, в день победы над фашистской Германией, бросаем этот документ в Балтийское море с мыса на косе Фриш-Нерунг. Пусть следующие поколения знают, что мы, участники Великой Отечественной войны, сражаясь в 1941–1945 годах за социалистическую Родину, отстаивали жизнь и свободу народов всего мира, воевали за счастливую жизнь будущих поколений. Вечная память героям, павшим в борьбе за правое дело!»

Внизу стояло множество подписей. Николаю было оставлено первое место.

Бумагу свернули и затолкали в бутылку. Потом заткнули ее пробкой, обмотали тряпкой, а сверху еще обмотали изоляционной лентой.

— Гвардии майор, вам поручаем бросить ее в море.

Все вместе сбежали к берегу. Николай поднялся на высокий камень и, размахнувшись, бросил.

Бутылка, описав дугу, скрылась в глубине, но через несколько секунд выскочила обратно и закачалась на волнах. Медленное течение уносило ее.

У танков Николая ждал адъютант командира бригады.

—  Разрешите, товарищ гвардии подполковник, поздравить вас с Днем Победы, — официально обратился он к Николаю.

— Костя, ты спятил с радости. Перестал разбираться в званиях…

— Нет, я не ошибся, — возразил адъютант. — Вчера пришел приказ о присвоении вам звания подполковника. Да еще о награждении орденом Отечественной войны первой степени. В сегодняшней суматохе не успели сообщить. А теперь распишитесь в получении пакета.

Николай прочел приказ. Несколько секунд простоял он молча, потом спросил:

— Завтрак привезли? После завтрака прошу всех офицеров построить свои подразделения. — Потом уже тише добавил: — Будем прощаться. Меня отзывают…

—  Куда?

—   Не знаю. К шестнадцати ноль-ноль я должен быть в штабе бронетанковых войск…

Через день гражданский самолет увозил подполковника Николая Снопова из Москвы на Дальний Восток. В кармане его гимнастерки лежал приказ о назначении командиром танкового полка.

Пассажиры самолета с любопытством рассматривали молчаливого подполковника со множеством орденских колодок и знаков ранений на гимнастерке. Слишком молодым этого человека нельзя было назвать. Виски его серебрились. По лицу пролегли морщины. И только высокий и светлый лоб и лучистые ясные глаза, как у всех людей с чистой совестью, говорили о его молодости.

* * *

Директора детского дома Анну Григорьевну разбудил стук в дверь.

— Анна Григорьевна! Анна Григорьевна! — Ночная дежурная по интернату барабанила в дверь обеими руками. — Вставайте! Вставайте!

Перепуганная Аня никак не могла попасть рукой в рукав халата. Ей сразу же почудилось, что произошло какое-нибудь несчастье, может быть, пожар в интернате.

—  Вставайте! Вставайте!

— Что? Что случилось? — закричала Аня, впуская дежурную.

—  Радио включайте! Война закончилась! — выпалила девушка и кинулась к репродуктору. — Немцы капитулируют. Безоговорочно…

Руки ее дрожали от радостного волнения, и она никак не могла включить репродуктор. Аня вырвала из ее рук штепсель и вставила в розетку.

Несколько секунд они стояли, прислушиваясь к взволнованному голосу диктора.

— Боже мой! Наконец-то! — прошептала Аня и кинулась успокаивать детей: — Коленька! Надя! Что вы плачете? Войны же нет! Папа приедет! И мы будем жить хорошо-хорошо. Одевайтесь скорей, пойдем в интернат. К ребятам. Им тоже надо сказать… — заторопилась она, бестолково кидаясь из одного угла комнаты в другой.

Разыскивая детскую одежонку, она бестолково суетилась, бегая по комнате.

—  Надя, где твое платье?

— Ты же, мама, сама держишь его…

—  Коленька, где твои чулки?

—  Я надел их…

Поняв, что она ничем не в состоянии помочь детям, Аня подбежала к окну и открыла створки.

Как четыре года назад в Белоруссии в день начала войны, рассвет только что наступал. По улице метались взволнованные люди, слышались крики.

Через несколько минут Аня с детьми вышла из дому. Всюду на улицах толпились люди. Одни обнимались, целовались, другие от избытка радости пели, а во многих домах голосили женщины: их мужья, их сыновья и отцы не вернутся никогда. У Ани и самой было двойственное чувство. Вместе со всеми она радовалась, горячо переживая этот счастливый час. А тревожные мысли о муже заставляли вздрагивать даже в разгар ликования: жив ли, не сложил ли голову в последние дни и часы войны?

В интернате все уже были на ногах. Дети окружили Аню. И с этого момента она целиком ушла в дела заведующей.

Занятая всяческими хлопотами, она совсем забыла о детях. И только около полудня, возвращаясь после беготни по разным учреждениям, она увидела сына и спросила:

—  А где Надя?

—  Не знаю, — ответил Коля, пробегая мимо.

—  Остановись, Коля! — вдруг испугавшись, крикнула Аня. — Дети, вы не видали Надю?

Никто не знал, куда она исчезла. Аня забежала в главный корпус, послала старших девочек на квартиру, но Нади нигде не было,

Страх сковал Аню.

Воспитанники интерната разбежались по улицам.

—  Утонула! Утонула! — исступленно твердила Аня. Кто-то сказал, что не очень давно видел голубоглазую девочку на пристани.

Аня с группой воспитанников лихорадочно бросилась туда. Осматривали каждый уголок пристани, где прямо на берегу были сложены бочки, ящики, штабеля липовой клепки. Девочки не было,

—  Вон она! — крикнула одна из старших девочек с балкона вокзала. — Спит на клепках!

Аня кинулась туда. Девочка, забравшаяся каким-то чудом на высокий штабель клепки, спала скорчившись, разморенная солнцем.

—  Наденька! — крикнула Аня и расплакалась. Девочка проснулась. Оглядывая Каму, она сказала:

—  Подождем, мама. Сказали, что пароход скоро придет.

—  Зачем тебе пароход?

—  Война же кончилась. Папа приедет. Подождем его и встретим.

—  Ой, доченька! Он не сегодня приедет. Еще не скоро. Но теперь обязательно приедет.

Глава девятая

Только в лирических кинокартинах со счастливым концом солдаты встречались со своими любимыми сразу же после войны в заветный час — на мосту или у околицы родного села.

В жизни дело обстояло гораздо прозаичнее: демобилизация солдат и офицеров из армии затянулась. Люди ждали очереди месяцами и годами…

Николай по-прежнему был в армии. В войне с Японией он командовал танковым полком. Его машины прошли от Монголии до Порт-Артура через хребты Большого Хингана, сметая на своем пути части Квантунской армии.

Дважды после окончания войны Николай подавал рапорт с просьбой о демобилизации, но каждый раз ему отказывали. А так хотелось осуществить свою юношескую мечту об аспирантуре. С грустью убеждался он в том, что эта мечта рушится. Время идет, и скоро его уже по возрасту не возьмут туда…

Рушились не только эти надежды. Все труднее было рассчитывать на встречу с Ниной. Несколько раз пытался он найти ее, обращался в управление кадров медицинских работников, запрашивал адресный стол родного города, но ниоткуда ни разу не получил положительного ответа.

Он не старался разжигать в себе боль от этих неудач, хотя в голову часто приходили и тяжелые мысли. Жива ли она? Может быть, переменила фамилию?

Одно было ясно: мир велик, дорог на свете много, может быть, на какой-нибудь и произойдет желанная встреча.

Летом тысяча девятьсот сорок седьмого года Николай получил приказ выехать в Москву. По пути ему удалось выгадать неделю, и он решил съездить домой, к семье и в город своей юности. Кто знает, может удастся разыскать Нину, может, она и ждет его. Надежды почти не было, и все-таки…

И все-таки, подъезжая к городу, Николай, как и в январе сорокового года, когда ехал с Халхин-Гола на Северо-Западный фронт, волновался.

Он и сам не мог объяснить причины своего возбужденного состояния. В сороковом году это было понятно: он ждал, он был уверен во встрече с Ниной… И был тогда еще юнцом…

Планы его были скромны: зайти в институт, пройтись по коридорам, заглянуть в знакомые аудитории. Встретить в городе кого-нибудь из друзей он не надеялся: иных, знал он, уж нет в живых, иные разъехались… Хотелось еще разыскать и повидать Андрея Куклина. И попытаться еще раз—в последний, может быть, — узнать что-нибудь о Нине, а потом съездить к отцу, которого тоже не видел семь лет. Вот, собственно, и все… Поезд промчался мимо последнего разъезда. Вдали показался город. Он разросся за эти годы. Окраины вплотную подошли к линии железной дороги. Центральная часть скрывалась в дымке тумана.

—  Вам, скучно с нами, товарищ подполковник? — обратилась к нему попутчица.

Николаю было жаль отрываться от окна и от своих дум, но долг вежливости требовал ответа. Эта рыжеволосая женщина, подсевшая к ним в купе в Свердловске, настойчиво навязывалась в знакомые. Уже через полчаса после ее появления в вагоне все знали, что ее зовут Валентиной Сергеевной, что работает она директором столовой, что у нее прекрасная квартира и, самое примечательное, — живет она одна, совершенно свободна, независима ни от кого.

—  Смотрю на город. Давно здесь не бывал, — пробормотал Николай.

— Ха, город… То, что было, это пустяки… Тут к пуговице пришили пальто, — многозначительно сказала рыжеволосая, желая, видимо, дать понять, как она осведомлена в новом строительстве. И тут же переменила тему разговора: — Вы свои вещи отправили багажом?

—  Какие у меня вещи? Все с собой, — нехотя ответил Николай.

—  Рассказывайте! — не поверила рыжеволосая. — Говорили ведь, что воевали с японцами. Сами, наверное, везете не один тюк шелка. Шелк много места не занимает. Я знаю: ваш брат оттуда вагонами везет добро…

Николай с трудом сдержался, чтобы не наговорить в ответ грубостей.

Когда два попутчика из Красноярска, с которыми Николай ехал уже несколько суток, вышли покурить, женщина быстро пересела к нему.

— Я могу у вас купить по сходной цене… Сколько угодно, — прошептала она, оглядываясь на дверь. — О цене можно сговориться. Если хотите, в городе можно остановиться у меня…

Николай сделал вид, что ничего не слышал, и встал. Он снял с верхней полки чемодан и стал укладывать вещи.

К счастью, в купе вернулся один из красноярцев. Иначе Николай наговорил бы спекулянтке много лишнего.

—  До станции еще далеко, подполковник. Не торопитесь. Жену надо проверять внезапным появлением ночью. Днем ничего не узнаете, — явно пытаясь разозлить Николая, снова заговорила рыжеволосая.

Николай молча надел шинель, взял чемодан и, кивнув головой красноярцам, вышел в тамбур.

Когда закурили по прощальной папироске, один из красноярцев сказал:

—  Подсунул же нам на прощанье черт попутчицу.

—  Мне сейчас предлагала квартиру со всеми удобствами, — усмехнулся Николай.

Поезд замедлил ход и остановился.

—  Ну, счастливо, друзья. Я доехал…

Сдав вещи в камеру хранения, Николай миновал трамвайную остановку и пошел пешком. Хотелось поближе рассмотреть знакомые места.

Город, казалось, постарел. Дома, не крашенные и не ремонтированные много лет, будто устали от собственной тяжести и многих невзгод и стали пониже. Здесь не упала ни одна бомба, но война наложила на все свой отпечаток. На улицах было много инвалидов. Лица людей носили на себе следы недоедания в течение многих лёт.

На повороте трамвая к заводу «Чекист» Николай остановился и посмотрел вдаль. Знакомые и дорогие места! По этой дороге студентами ездили на лыжные тренировки. Дальше за мостом здание химфака, а еще Дальше — главное здание университета.

В центре города возле облисполкома он свернул в театральный сад.

Деревья, посаженные в студенческие годы, подросли, раздались. В середине сада, куда сходились лучами аллеи, виднелась конусообразная клумба, похожая на большой букет.

Со стороны почты, наперерез Николаю, вышел демобилизованный офицер-фронтовик в выгоревшей на солнце гимнастерке и в кирзовых сапогах. За спиной он нес вещевой мешок, в руке маленький чемоданчик. Домой возвращался настоящий труженик войны, для которого никогда не находится обмундирования и снаряжения, предусмотренного для него по должности. Не было на нем даже офицерского ремня.

—  Товарищ подполковник! — догоняя Николая, окликнул офицер.

—  Сережа! Дорогой мой! Жив? Здоров? — крикнул Николай, узнав Сергея Заякина, и, не давая ему опомниться, сгреб в охапку, расцеловал и потащил к свободной скамейке, продолжая забрасывать вопросами: — Демобилизовался? Домой?

—  Домой, Коля. Демобилизовали, как учителя-специалиста. Но сегодня не уехать: не смог достать билетов на пароход.

—  Вместе поедем. Ты где остановился?

—  У Геннадия Ивановича… Правда, у него с жильем не очень блестяще, но одну-то ночь как-нибудь переночуем.

—  Нет, дружище, мне надо разыскать Андрея Куклина. Помнишь его? Еще в Белоруссии встречались в сорок первом…

—  А как же… Что с ним? Жив он?

—  Жив, — вздохнул Николай, — но без ноги. Ампутировали выше колена.

—  Какой красавец был… А ты, Коля, поседел уже…

—  Что же… Это понятно. Никому ведь пощады не было. Ну а ты где был все эти годы?

—  Еще в сорок четвертом наш отряд соединился с армией… На Вилейке дело было… Я попал в пехоту… Потом ранили в сорок пятом под Варшавой… Провалялся в госпитале несколько месяцев и снова в строй. Стал командиром саперного взвода. До самой демобилизации минами занимался.

— А о капитане Гусеве знаешь что-нибудь? Жив он? В эти годы люди, вспоминая общих товарищей, прежде всего спрашивали: «Жив?»

— Жив! Майор теперь, — ответил Сергей. — Демобилизовался по инвалидности. Работает в Белоруссии в одном из райкомов. Тяжело ему. Жена погибла в концлагере в Баварии, а дочь и сейчас в американской зоне оккупации Германии в услужении у какого-то владельца пивной. Западные власти отказались ее возвратить, Был даже суд, но и он отказал в возвращении. Гусев, дескать, не в состоянии прокормить дочь. Сам Гусев сейчас в Швейцарию поехал, действует через Международный Красный Крест.

Известия были потрясающие, и Николай сидел, погруженный в тяжелые мысли.

* * *

В адресном бюро ответили твердо: Никитина Нина Федоровна в городе не проживает с 1941 года.

Николай отправился разыскивать Андрея. На второй этаж дома-коробки, какие очень торопливо строили в годы первых пятилеток, он поднялся с некоторым смутным страхом. Он боялся инвалидности Андрея, страшно и больно было увидеть друга в несчастье. И все время он испытывал какое-то смутное чувство вины за то, что вот он жив и цел, а Андрей… Впрочем, в голове его никак не укладывалось, что Андрей — калека. Весельчак Андрей?!

На стук ответили не сразу.

Кто-то, шаркая кожаными подошвами комнатных туфель, подошел к двери и не спеша вставил ключ в замочную скважину. В полутемной прихожей стояла маленькая седая старушка.

—  Андрей Куклин здесь живет?

—  Он в своей комнате. Проходите, — сказала старушка, распахивая перед ним другую дверь.

Андрей сидел за столом и что-то писал. Несколько секунд он разглядывал Николая, а потом вдруг побледнел и, тяжело вскочив из-за стола, закричал отчаянным голосом:

—  Мама-а! Танюща-а!

Из боковой комнатушки выбежала молодая женщина с толстыми косами, уложенными вокруг головы, а испуганная старушка очутилась между Андреем и Николаем и бросала на него недобрые взгляды.

— Посмотрите, кто приехал! Коля приехал! — продолжал кричать Андрей, пока, наконец, овладев собой, не добавил уже спокойнее — Праздник у нас сегодня! Великий праздник, дорогие мои!

Он проковылял к Николаю и они крепко обнялись и расцеловались.

— Здравствуйте, Мария Егоровна! Извините, что я не признал вас сразу, — обратился Николай к старушке. — Знаю о вас вот уж скоро десять лет, а встретиться не доводилось. Танюша, здравствуй! Вон ты какая стала!

—  Растем все шире и свободней, — весело пропел Андрей строчку из распространенной в то время песенки, намекая на беременность жены. Таня смутилась и покраснела.

—  И вы тоже изменились, — сказала она.

—  Постарел, хочешь сказать?

— Не-ет. До этого еще далеко.

—  А ему положено стареть, — вставил Андрей. — Уже, видишь, подполковник. Кто же его, зеленого, будет слушаться. Наверное, теперь командир батальона или заместитель командира полка?

—  Ну что ты, Андрюша! — обиженным тоном сказал Николай. — Вечно ты меня недооцениваешь. Когда же это я в заместителях ходил? Подымай выше. Больше двух лет танковым полком командовал.

Николай не хвастался. Просто он говорил в том тоне, какой установился между друзьями за годы совместной службы. Если бы Николай сказал то же самое не так весело, задиристо, Андрей, может быть, даже обиделся бы.

—  Елки зеленые! За тебя, выходит, голой рукой не берись. Наш брат, лейтенантики всех мастей, перед тобой должны на задних лапках стоять.

— Положим, ты и солдатом-то даже перед генералами не очень-то стоял на задних лапках, — заметил Николай.

— Слышишь, Танюша, что обо мне говорит большое начальство? — подмигнул Андрей жене. — А ты все считаешь, что я только перед женщинами языкастый.

— Пошел теперь хвастаться. Надолго хватит. По-думаешь, похвалили разок. Пригласи-ка лучше гостя снять снаряжение и отдохнуть.

У Николая сразу отлегло от сердца. Все здесь благополучно. Семья дружная, хорошая.

Как и зимой в сорок первом году в доме родителей Тани, Николай почувствовал себя здесь уютно и спокойно. Нет, видно, как ни трудно Андрею, а он остался прежним бодрым Андреем с его оптимизмом, с его верой в будущее.

До ужина Николая почти насильно уложили в постель. Он не думал, что уснет, а задремал крепко.

Проснувшись, он услышал шум примуса за перегородкой на кухне. Жарили рыбу: запах проникал в спальню. То и дело поскрипывал протез Андрея.

—  Слушай, Танюша. Как ты думаешь, хватит вина? — услышал Николай шепот друга.

—  Не твоя забота. Все будет, как надо…

—  Ты понимаешь, мы с ним не один пуд соли вместе съели. В таких случаях, говорят, сам Михаил Архангел леживал пьяный у райских ворот, а нам-то уж богом положено. Все-таки фронтовики…

—  Ну что ты болтаешь зря? Мне ведь твои друзья тоже дороги. Всего у нас хватит. Не беспокойся, пожалуйста.

Слушая эту воркотню, Николай улыбался. Ему не хотелось ни подслушивать, ни тем более вмешиваться. в разговор, но он невольно вмешался.

—  Таня! — позвал он. — Там у меня в чемодане консервы есть и две бутылки китайского. Достань, пожалуйста.

—  Ты разве не спишь? — недовольно проговорил Андрей. — Этого еще недоставало. Фронтовой товарищ пришел в гости со своими харчами… Ты об этом позабудь…

—  У меня продуктов достаточно. Куда их беречь?

—  Домой увезешь, — решительно сказал Андрей, появляясь в спальне. — Там, брат, сгодится больше, чем здесь. А меня, как инвалида, снабжают хорошо. По нынешним временам даже слишком… Иногда совестно становится. Получаю наравне с профессорами. Утешаю себя только тем, что Тане надо получше питаться. Не хочу, чтобы ребенок родился рахитиком.

—  За дорогу у меня много накопилось талонов. Я на них и взял. Так что за меня не беспокойся.

—  Ну, в общем сказано: домой увезешь! — настойчиво повторил Андрей и, считая разговор оконченным, спросил: —Ты сейчас из Порт-Артура?

— Был там. А последние полгода — на Курилах.

—  Здорово… Да, ты знаешь, тебя Закир Мухаметдинов разыскивает. Я письмо от него получил.

Николай достал толстую записную книжку, чтобы записать адрес. Увидев на обложке иероглифы, Сергей спросил:

— Это еще что? Уж не изучаешь ли ты ко всему прочему китайский язык?

— Читаю, пишу, разговариваю понемножку. Я ведь в Китае прожил больше года. Не упускать же такую возможность. Я специально на квартиру встал к учителю-китайцу. У китайцев есть хорошая поговорка: знание, что лодка против течения. Перестал грести — и тебя понесет назад. Вот и приходится грести против течения.

— Это верно, конечно. И знаешь, мы с Таней тоже учимся. Она на физмате, я на историческом.

Андрей лег рядом с Николаем и раскрыл письмо.

—  Начало я не буду читать, общие фразы… А вот… «После ранения под Курском мы с Володей Казаковым пролежали в одном госпитале более месяца, а потом оказались в одном батальоне на Крайнем Севере. В ноябре сорок четвертого Володя со своим взводом ушел в тыл противника. Война там была рейдовая. Когда возвращались назад, взвод его напоролся на засаду. Немцев было около роты. Володя погиб в рукопашном бою. Из его взвода вернулся только один связной… В тот же день мы разгромили тех немцев. Володю похоронили под скалой. Сам я вернулся здоровым, но выпали почти все зубы. Жена зовет меня стариком. Учусь заочно в сельхозинституте. Работаю председателем колхоза. Трудно, но унывать некогда…»

—  Вот и Володя… Мало нас осталось из батареи.

—  Я насчитал в живых пять человек. Да, досталось нашему поколению. А все же мы не потеряли себя. Вот Закир… До чего же хорош мужик. Один стоит многих. Лишь бы войны не было: все построим, все перестроим, с нашим народом все можно сделать.

В комнату зашла Таня. Увидев обоих друзей на постели, она скомандовала, подражая голосу институтского преподавателя военного дела:

— Подъем, товарищи офицеры!

—  И тут командуют нами, Андрюша, — сокрушенно сказал Николай.

— Да, — уныло признался Андрей. — И тут нами командуют, браток… Всю жизнь…

—  Распусти-ка вашего брата — никакой дисциплины не будете знать. Живо! Через пять минут чтобы сидели за столом, — начала распоряжаться Таня. — Пока другие гости подойдут, немного закусим…

Вечером к Куклиным пришли Сергей Заякин и Дедушкин с женой. Дедушкин еще не совсем оправился от ран.

За столом Мария Егоровна сказала сыну:

—  Начинай, хозяин. Тост за встречу…

—  Погоди, мама, — остановил ее Андрей. — Первый тост у нас, солдат, полагается в таких случаях за тех, кому не довелось вернуться оттуда.

—  Боже! Сколько они перенесли! — прошептала Таня, наклоняясь к жене Дедушкина. — И тут не могут забыться.

Но солдат не может долго находиться в мрачном настроении. Вскоре за столом уже смеялись, шутили, вспоминали всякие случаи из армейской жизни.

Поздно ночью, когда вышли на балкон покурить, Николай спросил:

—  В институте должен работать Федор Токмарев… Там он?

—  У нас не работает, но часто бывает. Популярные лекции всякие читает.

—  Не хочешь ли встретиться с ним? — спросил Дедушкин.

—  Не знаю. Пожалуй, скорее даже нет. Очень уж мы разные люди. Боюсь, что если я пойду к нему, он подумает, что я заискиваю перед его научным гением, а может, и наоборот, постарается использовать мое посещение для укрепления собственного авторитета: вот, мол, смотрите, каковы мои друзья. Ни то ни другое что-то меня не устраивает.

— Слышал я его популярную лекцию, — сказал Андрей… — Демагог он… Мне показалось — сплошное тре-пачество.

—  Подлец он, — медленно сказал Дедушкин. — В городе обвинил целую группу научных работников в космополитизме. Часть уже с работы сняли, а некоторые ждут: вот-вот переместят их в «места не столь отдаленные».

— Где Нина? — спросил Андрей. — Ты с ней переписываешься?

—  Не знаю. Ничего не знаю о ней. Договорились мы встретиться здесь после войны, но ее нет. Хочу завтра зайти в мединститут. Может, быть, там знают хоть что-нибудь.

—  Да, — вспомнил Дедушкян. — Я недавно лежал в госпитале. Раны у меня опять открылись… Там о тебе спрашивал начальник госпиталя полковник медицинской службы Колесниченко. Он еще что-то говорил о твоей знакомой…

— Дмитрий Петрович? Колесниченко? Что он говорил?

—  Да он только о вашей дружбе с сотрудницей его госпиталя на фронте говорил. Больше ничего особенного. Она, кажется, майор медицинской службы…

Николая бросило в жар. Неужели Колесниченко знает что-то о Нине?

С этого момента Николай не был уже в состоянии думать ни о чем другом, кроме того, что надо разыскать Колесниченко, узнать у него хоть что-нибудь.

Андрей посоветовал:

—  А ты позвони в госпиталь. В нижнем этаже есть телефон. Узнай у дежурного, когда и где можно найти полковника.

Николай и Андрей спустились на первый этаж.

— Доктор Колесниченко ушел час тому назад, — ответили из госпиталя. — Сюда он приходит обычно в одиннадцать.

Утром, едва дождавшись одиннадцати часов, Николай снова позвонил.

—  Начальник госпиталя Колесниченко слушает, — отозвался в трубку далекий голос.

— Здравствуйте, Дмитрий Петрович. Говорит Николай Снопов. Возможно, вы меня не помните. Давно ведь мы с вами не встречались. В последний раз на Халхин-Голе.

—  Коля? Ну что ты выдумываешь. Как это не помню? Но откуда ты взялся? Я полагал, что тебя давно в живых нет. Писал к тебе…

— Дмитрий Петрович, вы знаете что-нибудь о Нине? — Знаю, дорогой, знаю. Рассказывать надо долго, но у меня сейчас нет времени. Иду на операцию. Для вас война кончилась, а нам долго еще придется воевать с ее последствиями.

—  Дмитрий Петрович, — взмолился Николай. — Я в четыре уезжаю. На пароходе…

— В четыре? — переспросил Колесниченко. — Хорошо, я приеду на пристань в три. Идет?

—  Идет, Дмитрий Петрович.

Николай не понял, что означали слова Колесниченко «рассказывать надо долго». То ли обнадеживал в чем-то, то ли что другое. Сказал как будто бодро…

Провожать Николая на пристань пошли Андрей и Таня. Ходить Андрею было еще нелегко, но он не унывал и даже старался идти впереди других. — Пока до пристани дойдете, будете богатейшими людьми, — шутил он, поворачиваясь к Тане и Николаю.

—  С чего бы это?

—  А слышите, как скрипит протез? Что ни шаг — «пять-рупь, пять-рупь». Не ленись, подбирай.

На пристани облюбовали свободное место на скамейке между речным вокзалом и входом на дебаркадер.

—  Коля, пиво продают! — крикнул Андрей, увидев на площади перед вокзалом очередь у киоска. — На прощанье по кружке. Таня, помоги!

—  Сидел бы ты, хромоножка! — пыталась остановить его Таня, но Андрей уже ковылял через площадь. Таня побежала за ним.

Николай все время осматривался по сторонам. Колесниченко не появлялся.

Подошли Дедушкин и Сергей, но сразу же ушли в камеру хранения за багажом Сергея.

Ровно в три на площади остановилась легковая машина с красным крестом на лобовом стекле. Оттуда вышел Колесниченко.

— Вот и ты, — сказал он, подходя к Николаю. — Здравствуй, дорогой. Дай обниму. Значит, в огне не сгорел и в воде не утонул, как вы пели с Ниной в доме отдыха. Танкист. Грудь как иконостас. Сядем, — предложил он.

Такое вступление ничего хорошего не предвещало, и Николай молча, с сильно бьющимся сердцем ждал, что скажет дальше Колесниченко.

— Нины нет, Коля. Нет ее в живых, друг мой. Похоронили мы ее пятнадцатого апреля сорок пятого года… В Германии… Она была послана от госпиталя помочь медсанбату… Не успела туда доехать, и вот — мина на дороге… В госпиталь привезли умирающую. Спасти уже нельзя было. Умирала она мучительно. Несколько раз приходила в себя… Просила написать тебе… Она только за день до этого получила твой адрес. Как она радовалась, что ты жив, что разыскиваешь ее. Даже умирая, уже в бессознательном состоянии, она звала тебя и разговаривала с тобой. Так-то, Коля… Николай молчал.

—  Я знаю, что не должен бы рассказывать тебе подробности, — продолжал Колесниченко, — но я верю в твое мужество. Писал я тебе в День Победы, но письмо вернулось обратно… Я понимаю, что тебе очень тяжело. Но что поделаешь?

—  Дмитрий Петрович, — выйдя из какого-то оцепенения, неожиданно сказал Николай. — Можно воспользоваться вашей машиной? Минут на десять всего. Я хочу съездить к городской библиотеке. Там мы встречались с Ниной много лет назад и там мы условились с ней встретиться после войны… Под часами, — криво усмехнулся он.

— Езжай, Коля. Я подожду. Это твои вещи?

Николай сел в машину. Не доехав немного до библиотеки, он попросил шофера остановиться и пошел дальше пешком.

Часов, которые были до войны на углу, не было. От каменной стены сиротливо тянулся тонкий металлический кронштейн, никому теперь не нужный, никчемный. Асфальт износился, кое-где обнажился старый булыжник. Только молодая липа, под которой они любили стоять, как будто раздалась вширь, но и она почернела и, казалось, преждевременно постарела.

Совершенно опустошенный стоял Николай под этой липой. К горлу подступал давящий комок.

На пристань он вернулся, когда, пароход, стоявший у причала, дал второй гудок.

— Нам пора, Коля, — сказал Сергей, поднимая чемодан,

—  Давай, Коля, на прощание, — поднес ему кружку пива Андрей.

—  Ну что же… Выпьем. И в дорогу.

— Только прощаться не на долгие годы…

На дебаркадере Колесниченко обнял Николая и передал ему пакет, завязанный в марлю.

—  Это — письма. Нина просила передать их тебе. И еще она просила, чтобы ты не хранил их, а уничтожил, когда прочтешь.

Старый пароход медленно отвалил от пристани и, развернувшись, пошел вниз, оставляя за собой полосу сизого дыма.

Сергей, раскладывая вещи, задержался в каюте и вышел на палубу, когда пароход проходил под мостом через Каму. Николай один стоял на корме и напряженно смотрел на удалявшийся город. В руках его был распечатанный конверт и кусок грубых обоев.

—  Что это? — спросил Сергей, чтобы как-то начать разговор и отвлечь Николая от его мыслей.

—  Это? — повернулся к Сергею Николай. — Это мое послание из церковной сторожки… Когда узнал, что меня должны казнить, очень хотелось написать товарищам и Нине хоть несколько слов. Отодрал кусок обоев, написал на нем несколько слов и приклеил на место. Сам не знаю, на что надеялся. Партизаны потом, уже после освобождения Белоруссии, обнаружили и переслали ей. А это — письмо, она продиктовала его перед смертью…

Перед закатом солнца резко изменились очертания берегов. Горы, стиснув могучую реку, казалось, играли с ней, как с маленьким ручейком. Над тихой гладью воды нависали красные и серые скалы. Кое-где горы отступали от берега, давая место заливным лугам. За ними горбатились цепи холмов.

—  Будем спать? — спросил Сергей.

—  Ты ложись. А я еще постою, посмотрю на знакомые места.

Сергей ушел в каюту. Проснувшись ночью, он обнаружил, что друга все еще нет. Это встревожило его. Он вышел на палубу.

Николай по-прежнему стоял на корме. Он старательно разрывал письма. И когда в руках у него остались только мелкие клочки бумаги, он перешел на наветренную сторону и, вытянув руку, разжал пальцы. Ветер, подхватив обрывки, закружил их и рассыпал по поверхности воды. Несколько секунд они раскачивались на красноватой реке, словно не желая тонуть, но волны, расходившиеся от кормы, подмяв их под себя, затянули в глубину.

— Нина так хотела, — сказал он, встретив непонимающий взгляд Сергея. Потом, когда оба закурили, добавил: — Светает.

Старый пароход бойко шлепал по спокойной реке. Когда проезжали мимо дома отдыха и пароход, миновав изгиб реки, вышел на простор, Сергей чуть не ахнул от изумления: гора впереди светилась мягким золотистым светом. На фоне темноватого неба она, казалось, излучала во все стороны матовый свет.

—  Что это? — сказал Сергей.

—  Рожь, наверное, спеет, и лучи солнца, — ответил Николай и грустно добавил: —Восемь лет назад так же вот под утро мы были на вершине горы с Ниной…

В Островное приехали к полудню. Когда пароход причалил к дебаркадеру и пассажиры хлынули по трапу на берег, Николай и Сергей увидели Аню. Она бежала с горы вместе с сыном и дочерью.

Чтобы не мешать радостной встрече, Николаи отстал от Сергея. Аня кинулась к мужу, позабыв обо всем на свете. В руках Сергея очутились мальчик и девочка. Потом их окружили друзья и знакомые.

Вечером, несмотря на горячие уговоры Ани и Сергея заночевать у них, Николай выехал на попутной подводе домой. Повез его председатель колхоза «Ударник» Старцев, вернувшийся из армии еще в сорок четвертом году без левой руки. По дороге вспоминали односельчан, погибших на войне. Много их оказалось, ох как много!

На Вязовском угоре Николай попросил:

—  Завези мой багаж домой, а я пешком дойду. Хочется посмотреть на знакомые места.

—  Ну что ж. Я и сам из армии отсюда пешком пошел… Дома как раз успеют опомниться…

Николай спрыгнул с подводы, без дороги направился по склону горы и скоро вышел на тропинку. Она вывела его к переходу через речку. У ключа он умылся, попил воды и присел на старую колоду.

Было тихо. Тускло блестела курящаяся вода, отражая светлую полоску ночного неба.

Где-то пониже в русле реки по-домашнему крякали дикие утки. Пролетела над головой тупоголовая сова и через несколько минут вивикнула несколько раз за Коровьим бродом. Вдали, где раньше была заброшенная мельница, протявкала собака.

Пора было двинуться дальше, а Николай все сидел и вдыхал в себя холодный, пахнувший цветами и медом воздух родного края.

А дома ждут…

Он наконец поднялся и, пройдя километра два вдоль русла реки, свернул на гору. Отсюда начинались поля. Здесь он учился пахать… Силы не хватало, чтобы повернуть плуг, приходилось залезать под него и поднимать спиной. Березки возле дороги выросли за десять лет и стали настоящими деревьями.

В голове возникла мелодия офицерского вальса. Николай терпеть не мог его, но сейчас как будто некоторые слова и к месту:

Я как будто бы снова

Возле дома родного…

За рекой на противоположном склоне горы зарычал трактор и, ощупывая светом фар борозду перед собой, пополз по косогору.

Утро встает,

Снова в поход…

На гребне горы Николай остановился. Что-то шевельнулось в груди. Впереди в долине речушки показалось родное село. В сумраке рассвета казалось, что дома отдыхают, уткнувшись крышами под сень деревьев.

Из борозды вылетел жаворонок, испуганный шагами человека. Поднявшись ввысь, он залился звонкой трелью. Больно ударила в душу эта картина. Когда-то вместе с Ниной наблюдал он за полетом жаворонка… И вместе пели:

Кто-то вспомнит про меня

И вздохнет украдкой…

Превозмогая свое настроение, Николай быстрее зашагал к селу.

Дома Николая ждали. В окнах горел свет, топилась печка. Когда он вышел из переулка, навстречу первым выбежал брат, а потом и остальная родня.

Отец встретил Николая во дворе. Он постарел, ослаб и показался Николаю совсем маленьким. Троекратно расцеловав сына, он пошел в избу, а у Николая, шагавшего за ним, в голове все вертелась надоедливая фраза из офицерского вальса:

Я как будто бы снова

Возле дома родного…

В избе, когда немного опомнились от первых волнений встречи, отец налил из бутылки медовую брагу и спросил:

—  Совсем вернулся?

—  Проживу дня два, — ответил Николай. — Из армии меня не отпускают, отец.

—  Я так и думал.

—  Время такое. Не дают нам жить спокойно. Заскрипела калитка.

Отец оглядел одежду сына, остановил взгляд на орденских планках и спросил, указывая на желтые и красные полоски на правой стороне груди:

—  Это какие знаки будут?

—  Ранения.

—  Да-а-а. Много же их у тебя. — И вздохнув, добавил: — Соседи идут. Иди, встречай.

* * *

Через двое суток рано утром Николая провожали в обратный путь.

Все утро, пока шли сборы, Василий Ефимович был спокоен. Он не проронил ни одного горького слова, и только в пути, сидя на телеге рядом с Николаем, попросил:

—  Пиши почаще. Пока жив, хочется знать о тебе… Лошадь шла шагом. Рядом двигалась толпа провожающих.

Отъехав недалеко от дома, Василий Ефимович сказал старшему брату Николая Василию, который был за ямщика:

—  Останови. Далеко мне не дойти.

Как при встрече, старик троекратно расцеловал сына, потом сказал: «С богом!» — и подал знак трогаться дальше.

Василий тронул вожжи. Лошадь крупным шагом двинулась под гору. Телега, затарахтев по твердой дороге, миновала мост и поднялась в новую гору.

Василий Ефимович, опираясь на палку, стоял впереди толпы родных и соседей и, почти не мигая, смотрел вслед сыну.

На самой вершине противоположного склона Николай сорвал с головы фуражку и стал махать провожающим. Василий Ефимович снял шапку, подаренную сыном, и низко, почти до самой земли поклонился. Потом оперся на палку и, пока была видна телега, пристально глядел вслед.

— Не увижу ведь я его больше, — сказал он, не обращаясь ни к кому. — Помру.

— Что вы, Василий Ефимович! Вам теперь жить да жить. Вон каких детей вырастили. Гордиться да радоваться надо.

Старик не ответил. Надев шапку, он кивнул головой провожающим и зашагал к дому.

* * *

Вениамин Викторович Лебедев

ПО ЗЕМЛЕ ХОДИТЬ НЕ ПРОСТО

Роман в двух книгах

Редактор С.М. Гинц. Художники Г. И. Дубровин и М. И. Футлик. Художественный редактор М. В. Тарасова. Технический редактор Г. А. Калашникова. Корректоры Н. Д. Аборкина и Э. К. Асташева.

Подписано к печати 28.04. 1964 г.

Бумага 84X108-32 Бум. л. 7,5. Печ. л. 15

(усл. — прив. 24,6). Уч. — изд. л. 26,213. ЛБ02151.

Тираж 100 000 (00001—50 000) экз. Заказ 302.

Цена 96 коп.

2-я книжная типография управления по печати Пермь, ул. Коммунистическая, 57.

Content

Лебедев Вениамин Викторович По земле ходить не просто

Вениамин Викторович ЛЕБЕДЕВ ПО ЗЕМЛЕ ХОДИТЬ НЕ ПРОСТО

Книга первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Книга вторая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая