Мария Царева

Московский бестиарий. Болтовня брюнетки

В детстве я кем только не мечтала стать – и банально космонавтом, и романтично балериной, и даже цинично валютной проституткой. В итоге судьба распорядилась так, что стала я журналисткой и время от времени имею возможность примерить на себя все желаемые профессии.

Зовут меня Саша Кашеварова, и к своим «слегка за тридцать» я прочно осела в московском поколении single.

Посвящается моей мамочке, Королевой Наталье, с благодарностью за все-все и радостью, что я похожа на нее хотя бы внешне.

Я (Пролог)

В детстве я кем только не мечтала стать – и банально космонавтом, и романтично балериной, и даже цинично валютной проституткой. В итоге судьба распорядилась так, что стала я журналисткой и время от времени имею возможность примерить на себя все желаемые профессии.

Зовут меня Саша Кашеварова, и к своим «слегка за тридцать» я прочно осела в московском поколении single.

Что можно обо мне сказать?

Я не стерва, но и не пай-девочка. Самолюбование мне несвойственно, впрочем, самоуничижение тоже. В моем гардеробе семнадцать маленьких черных платьев. Я ненавижу, когда мне свистят вслед. Мечтаю о домике на берегу моря и питаю маниакальную нежность к десертам со взбитыми сливками. Не верю в женскую дружбу (редкие исключения лишь подтверждают правило). Не умею готовить. Моя излюбленная сексуальная фантазия – темнокожий мужчина, сложенный, как Деннис Родман.

Этот город полон одиноких девушек, таких как я. Мечущихся от беспринципного разврата к многомесячному катастрофическому отсутствию секса. Нокаутирующих апатию шоколадными кексами. Втайне мечтающих об идеальном мужчине и точно знающих, что таких на свете нет. С мазохистской сосредоточенностью рассматривающих в увеличительном зеркале очередную – черт бы ее побрал – морщинку.

Одиночество – вовсе не диагноз, а образ жизни, вполне удобный для особ с повышенным уровнем эгоизма.

Никто не диктует тебе, как поступить. Ты не чувствуешь себя круглосуточной участницей реалити-шоу «Идеальная женщина». Можешь сколько угодно носить трусы в горох. Или хранить на прикроватной тумбочке годовую подшивку «Космополитен», не опасаясь, что некто, презрительно приподняв правую бровь, спросит: «А ты никогда не пробовала стать блондинкой?… Судя по всему, тебе бы пошло!»

Делаешь, что хочешь. Общаешься, с кем хочешь. Спишь с мужчинами, когда хочешь (или когда хотят тебя, но это уже совсем другая история).

В конце концов, Наоми Кэмпбелл тоже не замужем, а ведь она на пару лет старше меня.

Москва гостеприимна к одиночкам, охотно берет их под свое обманчиво мягкое крылышко.

Не могу сказать, что я обласкана Москвой. Город, как хитрющий шулер, вечно подсовывает мне проходимцев и извращенцев, каждый день играет со мною в поддавки. Я трижды чуть не стала знаменитостью, несколько раз собиралась замуж за брачных аферистов; меня грабили на улице средь бела дня, приглашали сняться в порнушке; мои лучшие подруги не раз на практике оказывались алчными завистницами. Мне доводилось быть при поимке особо опасного преступника и самой однажды едва не загреметь за решетку. Меня черт знает сколько раз обманывали мужчины.

И все равно я этот город люблю.

1. Алкоголики (бар-серферы)

Кто из нас не топил, бывало, меланхолию в мутноватом бокале ледяного «Мохитос»? Кто не возвращался домой на рассвете, качаясь на шатких каблуках и мурлыча под нос: «Мой мармела-адный, я не права…»? Кто не склонял бледно-зеленую физиономию над фаянсовым омутом унитаза, мечтая излить в оный хмельную пену смутно припоминаемого вечера?

Тот июнь запомнился мне… прежде всего полным отсутствием четких воспоминаний. Мелькающие фотовспышки длинных ночей, повышающийся градус, двоящаяся в глазах реальность, люди со стертыми лицами и серое похмелье по утрам.

А началось все с того, что я неожиданно потеряла работу. Осталась ни с чем – как раз в то беззаботное время года, когда подруги, предвкушая законный отпуск, весело паковали в курортные чемоданы масло для интенсивного загара. В самый разгар сезона весенних распродаж и скидок на авиабилеты.

Будущее маячило передо мною огромным знаком вопроса. Я не умею откладывать деньги, у меня нет даже заветного конвертика на черный день. Экономлю на продуктах, чтобы купить вожделенные туфли, кто-то скажет «настоящая женщина», кто-то «настоящая дура». Так или иначе, в начале того июня моим финансовым запасом было несколько измятых пятисотрублевок плюс мелочь в кошельке.

И все.

Как назло все те, у кого можно было перехватить в долг, разъехались.

Неинтеллигентное гусарское решение проблемы пожарной сиреной сигнализировало в голове.

Напиться.

Нет, я не из породы экстремальных девушек, которые не пьянеют от бутылки виски, непринужденно матерятся и, залихватски цыкнув зубом, приглашают понравившегося мужчину к эротическому сближению. Просто то знойное лето само располагало к тому, чтобы отложить неприятности на потом. Расслабиться, забыть о проблемах – ну хотя бы на один-единственный вечер.

В баре «Real McCoy» на Баррикадной я встретила старого приятеля Мишаню. Когда-то мы трудились в одной редакции, он – фотографом, я – корреспондентом. Потом Мишаня неожиданно уволился и, поговаривали, спился. Не видела его лет пять, и вдруг улыбающаяся физиономия призраком прошлого материализовалась передо мною. Похудевший, загорелый, немного состарившийся и застенчиво пытающийся это скрыть – в ровном каштановом цвете его поредевших волос почудился химический отлив. Мне всегда было жаль мужчин, которые красят волосы. Но Мишаня – случай особенный. В его улыбке было столько оптимизма, что хватило бы на всех посетителей клуба.

– Ба, кого я вижу! Старушка Кашеварова!

– Мишаня! – недоверчиво выдохнула я. – Надо бы соврать, что ты совсем не изменился… Но, честно говоря, выглядишь так себе.

– Думаешь, ты стала королевой красоты? – подхватил он мой тон.

– Мне простительно, меня уволили, – я развела руками.

– Да ты что? На мели, значит?

– Вроде того.

– Тогда сегодня угощаю я. Не переживай, старушка, сейчас дернем по «Маргарите», потом переедем в «Help». Там отличные коктейли.

– Ты что, разбогател? – недоверчиво прищурилась я. В те времена, когда Мишаня был в поле моего зрения, он использовал любой предлог для отлынивания от работы и прочим гурманским удовольствиям предпочитал палаточное пиво с самодельными сухариками.

– А вот и нет. Просто у меня правильные друзья. Идем, познакомлю тебя с БББ.

– С кем?

– БББ! – торжественно повторил он. – Безумными Богатыми Бездельниками. Угощают они. А потом продолжим наш барсерфинг.

Безумными Богатыми Бездельниками он называл двоих невзрачных персонажей, тихонько распивающих в уголке и не обращающих внимания на чужое веселье в ритме латино. Надо сказать, Безумными они не выглядели – скорее скучноватыми. Богатыми тоже (на одном был затасканный спортивный костюм, на другом – грязная джинсовая куртка). Да и на Бездельников парочка не тянула – один сосредоточенно читал «Moscow Times», другой углубился в изучение карманного компьютера.

Я разочарованно обернулась к Мишане.

– А может, ну их? Поболтаем, а потом разойдемся по своим делам. Ну что я буду мешать вашей теплой мужской компании?

– Расслабься, – он крепко схватил меня за руку, – не обращай внимания на внешний вид, тебе они понравятся.

Вытолкнув меня вперед, он громко объявил:

– Мальчики, у нас гостья! Ее зовут Саша, и она хочет с нами напиться.

Как по команде они синхронно вскинули голову. Тип в джинсовой куртке при ближайшем рассмотрении оказался очень даже симпатичным, только непромытым каким-то. У него было смуглое лицо, нос с греческой горбинкой, подбородок, который принято называть волевым, полные темные губы и двухдневная небритость, появлению которой он был обязан скорее всего не моде на мачизм, а банальной лени.

– Герман. – Театральным размашистым жестом он прилип губами к моей руке.

– Влад, – представился второй, блондин лет тридцати пяти с блестящими залысинами и покрасневшим от духоты лицом.

Подоспевший официант грохнул передо мной поллитровую кружку с двойной порцией клубничной «Маргариты». Мужчины отложили газету и компьютер в сторону, и через какое-то время я с удивлением поняла, что предо мною – на редкость уютные собеседники. Они не пытались пошло острить, расспрашивать меня о наболевшем. Нет, мы обсуждали все что угодно, только не нас самих. Погоду за окном, модные московские местечки, одежду и филейные части тела окружающих девиц.

После полуночи у меня было запланировано хмельное возвращение домой, однако Мишаня настоял, чтобы я отправилась вместе с ними в бар «Help». Потом, к собственному удивлению, я обнаружила себя в «Огороде» – пили водку и закусывали ее прохладными кусочками сала. Потом плавно переместились в «Молли Гвинз». Потом…

Короче говоря, домой я попала только в восемь утра. Соседка по лестничной клетке, явно собравшаяся на работу, вырядившаяся в светло-бежевый плащ и туфельки на шпильке, посмотрела на меня, веселую носительницу мятой майки, укоризненно.

Следующим вечером за мною заехал Влад – к моему изумлению, у этого потертого мужичонки оказался новенький автомобиль БМВ.

– Думаешь, я маргинал? – усмехнулся он, перехватив мой удивленный взгляд. – Между прочим, у меня свой бизнес. Просто я временно отошел от дел, управляющего нанял. Хватит жить ради работы, пора и немного расслабиться.

– Значит, ты собираешься через какое-то время опять впрячься в трудовые будни? – недоверчиво поинтересовалась я.

– Не знаю… Просто живу как живется. Бар-серфинг – это философия, – с серьезным лицом провозгласил он, – мы в некотором роде путешественники. Никогда не задерживаемся в одном заведении больше чем на сорок минут. За ночь успеваем посетить минимум десять баров. Правда, девятый и десятый обычно запоминаются смутно.

Я понимающе усмехнулась:

– Вчера я потеряла чувство реальности в шестом!

– Везде нам рады, везде нас принимают как родных. Я заметил, что ты тоже из наших. Не у всех хватает выносливости жить в нашем стиле. Но вот увидишь, тебе понравится!

Черт возьми, он оказался прав! Не прошло и недели, как я стала в этой теплой мужской компании своей. Это было так непривычно – никто из них не пытался за мною приударить. Я словно забыла о своей женской сущности. Из любительницы каблуков, меховых горжеток и румян Chanel я как-то незаметно превратилась в непричесанное существо в джинсах и с неизменной бутылочкой темного «Гинесса» в руках.

Надо отдать им должное – пить они умели профессионально. Рассчитывали каждую капельку, чтобы из релаксирующих гедонистов с приятно затуманенным сознанием не превратиться в бледных неудачников, жалко блюющих в углу. Пили мы каждый день и помногу. Тем не менее я никогда не видела никого из них пьяным по-настоящему.

Правда, вот Мишаня один раз отличился – и жестоко за это заплатил.

Мишаня был убежденным гомофобом – один вид слащавых парнишек в обтягивающих разноцветных джинсах провоцировал в нем волну неконтролируемого отвращения. Давным-давно, когда мы еще работали вместе, в нашей редакции трудился некий Митяй, начинающий журналист. Свою очевидную голубизну он не то чтобы не скрывал – даже подчеркивал. Красил волосы и ресницы, носил сетчатые футболки и кожаные штаны, говорил, манерно растягивая слова, и безутешно страдал по какому-то Василию, о котором все уши прожужжал редакционным девицам. Мишаня, конечно, не проявлял к этому Митяю открытой агрессии. Но и за стол садиться отказывался, если за оным уже обедал манерный Митяй.

Мы с Владом и Германом над его гомофобией безобидно подтрунивали.

Однажды Мишаня что-то там не рассчитал с коктейлями – даже закаленный мужской организм не подразумевает, что в него будут вливать текилу вперемешку с белым вином. Мишаня пил-пил, а в какой-то момент тихо отключился, со стуком уронив голову на стол.

Переглянувшись, мы решили, что вечеринке пришел конец. Бросить легкомысленного товарища в переполненном баре не поднималась рука, хотя все были раздражены тем, что Мишанина неумеренность в выпивке положила неожиданный конец такому прекрасному вечеру.

Его бесчувственное тело мы с трудом погрузили в такси – чего нам стоило убедить подозрительного водителя, что наш друг не имеет обыкновения извергать свой богатый внутренний мир на обивку чужих автомобилей. Честь проводить горе-выпивоху до дома выпала нам с Владом.

Добрых полчаса заняла эвакуация Мишани из такси – в самый неподходящий момент он пришел в себя, решил, что вокруг одни враги, и принялся судорожно цепляться всеми возможными конечностями за дверцу автомобиля, сотрясая рассветную благодать нецензурной бранью. Таксист взял с нас по тройному тарифу, сопротивляться мы не решились.

Мишанина активность иссякла как раз в тот момент, когда надо было подниматься в квартиру. По закону жанра лифт не работал, а жил наш безрассудный друг ни много ни мало на восьмом этаже.

Кое-как мы доволокли его до квартиры. Трезвые, злые, уставшие – хотелось немедленно кого-нибудь убить, желательно не кого-нибудь абстрактного, а сладко посапывающего виновника наших бед.

Пораскинув мозгами, мы решили, что Мишаня заслуживает наказания. Запершись на кухне и выпив по чашечке отвратительного растворимого кофе, мы разработали план. Мне пришлось пожертвовать сетчатыми колготками и кружевными трусиками – хорошо, что с Владом у меня были теплые братские отношения, не подразумевающие даже намека на возможную близость. В моей сумочке нашелся ярко-малиновый лак для ногтей.

Похохатывающий Влад раздел Мишаню догола, а я тщательно накрасила ногти на его руках и ногах – о, как восхитительно смотрелся малиновый глянец на мозолистых лапах сорок четвертого размера! Потом мы натянули на мирно спящего друга трусы и колготки, влажной расческой я пригладила его волосы на прямой пробор.

Если мы о чем-то сожалели, то только об отсутствии фотоаппарата.

Сдавленно хохоча, мы покинули Мишанину квартиру.

На следующее утро я решила заботливо ему позвонить.

– Миш, как твои дела? Ты вчера так неожиданно отключился…

– Да… Я не помню ничего. Это вы меня до дома проводили?

Я изобразила изумление.

– Мы?! Нет, ты сам ушел, с каким-то парнишкой.

– С кем? – голос Мишани сорвался на фальцет, а я мысленно провозгласила: «Yessss!»

– Не знаю, мы думали, что это твой знакомый. Такой блондинчик, вы над чем-то смеялись, а потом ушли в обнимку… Кто это был?

Минутное замешательство, после которого Мишаня все же взял себя в руки:

– А, этот… Так, никто. Бывший коллега… Со мной все в порядке, не волнуйтесь.

– Точно? – настаивала я. – Встретимся сегодня вечером? Ребята собирались в «Петрович».

– Знаешь, что-то у меня насморк, – пробормотал Мишаня, – пожалуй, я сегодня не приду…

Сначала мы хотели не раскрывать Мишане секрет нашего мщения, но через несколько дней нам надоело смотреть на его кислую физиономию, и мы во всем признались.

Пожалуй, не буду докладывать о его реакции. Скажу только, что Мишанина обвинительная речь состояла сплошь из матерных слов.

Однажды мы, воспользовавшись пьяной рассеянностью Влада, в шутку перевели его наручные часы на восемь часов вперед. Мы знали, что утром ему в кои-то веки предстоит явиться в офис на короткое совещание.

В тот вечер мы, изменив канонам бар-серфинга, надолго зависли в симпатичном заведеньице под названием «Винный погребок». Терпкое абхазское вино лилось рекой (в том числе и на мои любимые белые брюки, впрочем, в последнее время я мало внимания уделяла внешней привлекательности).

Мы перевели часы и сами об этом забыли. А потом, в полтретьего утра, Влад вдруг с безумным видом вскочил с места, до полусмерти напугав официантку, которая опрометью бросилась прочь от нашего стола. Видок у него был еще тот – волосы всклокочены, лицо красное и потное, на голубой рубашке неряшливо расплылось огромное винное пятно.

– Вот черт, у меня же летучка! – Ни с кем не попрощавшись, он выскочил из-за стола.

Мишаня бросился за ним в попытке объяснить происходящее, но Влад его даже не слушал. Забыв в гардеробе пиджак, он на всех парах умчался в ночь…

…Мне нравился Герман. Было в нем что-то такое, притягательное. Его природную привлекательность сложно было разглядеть за нарочитой небрежностью – я подозревала, что неряшливость является его защитной реакцией на повышенное женское внимание. Уверена, если его сводить в дорогой салон красоты, одеть в Hugo Boss, то каждая уважающая себя девушка в поисках счастья сочла бы своим долгом претендовать на его эксклюзивную благосклонность.

Он был молчалив и оттого казался загадочным. В какой-то момент я заметила, что мой взгляд все чаще задумчиво останавливается на его лице.

И вроде бы я тоже была ему симпатична. Или, может быть, мне просто хотелось так думать, поэтому я и принимала ничего не значащие жесты дружеского внимания за мужской интерес. Герман приобнимает меня за плечи… Герман смеется над моей шуткой… Герман шутя целует меня в висок… Я не понимала этого мужчину. Было невозможно даже предположить, о чем он думает.

Как-то повелось, что о личной жизни мы почти не разговаривали. Тем не менее я знала, что Герман был женат и у него есть восьмилетняя дочь. Наша теплая компания встречалась каждый вечер, не делая различия между выходными и буднями. Вряд ли в таком режиме у него нашлось бы время на серьезный роман…

Однажды Мишаня отозвал меня в сторонку и заговорщицки прошептал:

– Не волнуйся, у него никого нет.

Я почему-то сразу поняла, о чем идет речь, но некая женская гордость заставила меня изумленно вскинуть брови.

– У кого?

– Да ладно тебе, думаешь, я слепой? У Геры…

– А с чего ты взял, что…

– Прекрати паясничать, Кашеварова, – скривившись, перебил он, – ты не переживай, ни Влад, ни сам Гера не заметили ничего. Но от меня ведь такого не скроешь… Давно заметил, как ты на него смотришь.

– Да? – немного растерялась я. – Ну и… что ты об этом думаешь?

– Не знаю… Но, честно говоря, вряд ли у тебя есть шанс.

– Почему? – опешила я. – Ты же сам сказал, что у него никого нет.

– Да, как полгода назад расстался с девчонкой, так пока никого и не завел. Только вот… Ты не обидишься?

– Отличная прелюдия, – мрачно хмыкнула я, – не обижусь, валяй. Я что, не в его вкусе? Он любит миниатюрных блондинок?

– Блин, какие же вы, бабы, все ранимые! Слова вам не скажи… Да не в твоей масти дело. Сань, ты же для него не женщина.

– А кто? – удивилась я.

– Собутыльник, – пожал плечами Мишаня.

– Ну ничего себе, – возмутилась я, – мне кажется, ты просто ревнуешь.

– Было бы кого, – подмигнул он, – ладно, поступай как знаешь.

– И поступлю, – заверила я, – вот увидишь, что-нибудь у нас да получится.

В итоге правы оказались оба – и Мишаня, и я. Вот как это получилось.

…Мы с Германом сидели на гранитном парапете набережной, над Москвой занимался сероватый рассвет. В руке я сжимала почти пустую алюминиевую баночку с убийственной смесью водка + дынный лимонад. Мишаня с Владом давно отправились домой, а мы решили прогуляться по предрассветному городу, чтобы утренний свежий холодок немного развеял опьянение.

Мы молча сидели рядом, и перед нами была река, вся в оранжевых солнечных бликах. Я решила, что более удобного момента не представится никогда. Он повернулся, чтобы что-то сказать, я порывисто приблизила к нему лицо и почувствовала на губах вкус его солоноватых губ (кажется, всю ночь Герман пил текилу). Мои глаза были закрыты, я не могла видеть выражения его лица – был ли он удивлен или сам втайне лелеял похожие намерения? Но на поцелуй ответил – это факт.

Целовался он умело – не агрессивно, не слюняво, в меру нежно, в меру напористо. Я чувствовала себя девственницей, чья невинность отсчитывает последние минуты.

Мое одиночество имело многомесячный стаж. Не знаю, как так получилось. Сначала закрутилась на работе, потом эта эпопея с увольнением, потом алкогольно-бессонный разврат – в общем, мне было не до налаживания личной жизни.

Я провела пальцами по его спутанным густым волосам, потом по спине. Пробралась под футболку – спина была липкой от пота.

И вдруг в какой-то момент я почувствовала, что он обмяк, словно субтильная барышня, растерявшаяся под напором опытных ласк. Я удивленно открыла глаза и обнаружила, что Герман… спит. Возмущенно отстранилась, но ничего не произошло – он продолжал сидеть с закрытыми глазами, уронив голову на грудь. Все же, видимо, он был более пьян, чем мне казалось.

Сонная прострация длилась минут пятнадцать, не больше. Это были самые длинные пятнадцать минут в моей жизни. Окончательно протрезвев, я наблюдала за расслабленным лицом мужчины, в которого еще несколько минут назад была почти влюблена.

Герман проснулся так же внезапно, как и отключился. Увидев, что я на него смотрю, он немного смутился и улыбнулся. Посмотрел на часы – ну надо же, уже половина восьмого!

– Скоро народ на работу пойдет, а мы тут с тобой сидим, – рассмеялся он. – Поймаем такси?

Вздохнув, я кивнула.

– Саш, а мне знаешь, что приснилось? Что мы с тобой целовались, – вдруг застенчиво признался он.

Я недоверчиво вскинула глаза – приснилось?

– Да неужели?

– Я и сам удивился. Ты только не подумай, что я тебя соблазняю… Надо же, чего только не привидится.

– Да уж… Ну ты в голову не бери, – с сарказмом посоветовала я, – я же для тебя наверняка не девушка… А собутыльник.

В его глазах танцевали рябые смешинки. Ладонью он растрепал мои волосы. От его рук пахло табаком, и мне вдруг захотелось с головой окунуться в пенную ванну. Как давно я не принимала ванну – неделю, две? В последние дни я, честно говоря, едва находила время на скоропалительный душ.

А Герман с тех пор, к слову, так меня и называл – Мадам Собутыльник…

Угнетающее похмелье плавно перетекало в возбужденное ожидание вечеринки, а оно в свою очередь в бездумный алкогольный угар. Так и жила. Наверное, в глубине души я понимала, что поступаю неправильно. Что не должна тридцатилетняя женщина спать весь день, наскоро собраться к полуночи и до самого утра путешествовать по питейным заведениям с тремя пофигистскими алкоголиками. А перед выходом по сорок минут лежать с чайными пакетиками на глазах, чтобы хоть как-то ликвидировать вошедшую в привычку припухлость.

Однажды вечером, спеша на тройственное свидание с Германом, Мишаней и бокалом чего-нибудь бодрящего, я была остановлена некой блондинкой, с первого взгляда незнакомой, похожей на модель. Блондинка сняла темные очки, богемно закрывающие половину точеного лица, и оказалась Юлькой, моей бывшей однокурсницей. Улыбаясь во всю ширину наполненного безупречным фарфором рта, она принялась разглагольствовать о том, как же приятно иногда встретить частичку собственной молодости. Юлька выглядела такой же юной, какой я ее запомнила. На ней были обтягивающие темно-синие джинсы и выглаженная белоснежная блуза с глубоким декольте. И пахло от нее новым ароматом Estee Lauder. Мне вдруг стало стыдно за свою непрокрашенную голову, мятую футболку и бледно-зеленый цвет лица. В последнее время я ленилась краситься, утешая себя тем, что румянец из тюбика никак не может конкурировать с естественной красотой (хотя, объективно говоря, в тот период я могла приглянуться разве что какому-нибудь некрофилу). Интересно, от меня хотя бы потом не пахнет – для полноты унижения?

– Ну расскажи, расскажи мне, – требовательно тараторила Юлька, – ты как? Где работаешь, за кем замужем, чем вообще занимаешься?

Мне стало так противно, что не передать словами. Успокоительный тренинг: я представила, как Юльку переезжает трамвай, и немного приободрилась. Вдох-выдох. Все нормально, Кашеварова.

– Я не работаю, не замужем, а занимаюсь в основном бар-серфингом.

На ее хорошеньком лице появилось озадаченное выражение – она явно не имела понятия о моем хобби и прикидывала, не упадут ли ее ставки в моих глазах, если она рискнет уточнить о смысле. Видимо, решила, что упадут, поэтому весело воскликнула:

– Здорово! А я интересуюсь дайвингом и картингом.

– С чем тебя и поздравляю. Ладно, Юль, мне пора.

– Да? – разочарованно выдохнула она. – А я думала, мы зайдем куда-нибудь выпьем кофе…

– У меня свидание. – Я подмигнула и, прежде чем Юлька успела придумать ответный аргумент, ловко скрылась в толпе.

Однажды утром случилось нечто настораживающее: я разлепила глаза и увидела над головою совершенно незнакомый потолок. Вчерашний вечер припоминался смутно: кажется, сначала мы пили текилу-бум в каком-то малоизвестном пропахшем пивом и потом заведении, потом я пыталась станцевать сальсу на барной стойке, из-за чего вежливые охранники настойчиво попросили нас удалиться, потом мы пытались пройти в «Галерею», но были жестоко осмеяны фейсконтрольщиками, потом меня кто-то запихивал в такси, а потом… Вот что было потом, я не помнила совершенно.

Совсем близко от меня послышался хриплый стон. Приготовившись к самому худшему, я медленно повернула голову и обнаружила в нескольких сантиметрах справа… Мишаню. Сонного, опухшего и абсолютно голого. Мы лежали на жесткой, неудобной тахте, застеленной черным бельем. Самое ужасное – на мне тоже не было одежды, а рядом, на подушке, валялся презерватив.

Я вскочила как ошпаренная. Мишаня даже испугался – его глаза из невнятных щелочек превратились в четкие окружности.

– Кашеварова, ты что? Кошмар приснился?

– Мишаня… – обреченно сказала я, – мы с тобой что… у нас что было?

Он сел на кровати и шумно почесал живот.

– Не помню. Ты была вообще никакая. Я предложил поехать ко мне, ты согласилась… А что, тебя это смущает?

– Мишаня, но… У нас что-то было?

По блудливой улыбке, которая расцвела на его лице, я поняла – надеяться на несостоявшуюся катастрофу бесполезно. Но Мишаня вдруг сказал:

– Если честно, я сам не помню. Может, было, может – и нет…

Все когда-нибудь должно случиться в первый раз. В том числе и секс, факт которого не установлен по причине пьяной отключки главных фигурантов. Я старалась смотреть на ситуацию с оптимистической Мишаниной точки зрения. Как ни в чем не бывало похохатывала, когда он мимоходом щипал меня за выступающие части организма, подыгрывала его истерическому веселью как могла. Но где-то в глубине души ядовитым растением прорастало набирающее обороты отвращение.

Наскоро позавтракав, я отправилась домой. А по дороге, в такси, твердо решила бросить пить.

Следующим вечером моя меланхолия вернулась на стартовую позицию: я была одна, трезва и безденежна. Если уж менять жизнь, то по полной программе. Сперва – генеральная уборка, потом – полный тюнинг в салоне красоты, ну и напоследок – поиск работы.

За несколько недель увлечения бар-серфингом моя и без того довольно захламленная квартирка превратилась в настоящий бомжатник. Под кухонным столом толпились пустые бутылки, раковина была наполнена посудой с отвратительно благоухающими остатками еды. Пушистая пыль осела на всех возможных поверхностях, одежда потихоньку перекочевала из шкафа на пол и теперь валялась в виде разноцветного мятого кома, с люстры отчего-то кокетливо свисал старенький бюстгальтер.

Нарядившись в выцветший старый сарафан и для большей убедительности повязав на пояс кухонный фартук, я мрачно оглядела поле битвы. Задумчиво походив вокруг куч мусора, я решила, что не знаю, с чего начать. Впрочем, довольно быстро меня осенило, что в холодильнике, кажется, оставался пакет белого вина, так что начать я в итоге решила с ободряющего бокальчика.

Не успела я пригубить вино, как в дверь позвонили.

Это еще кто?

В первый момент я почему-то подумала о Германе, но потом вспомнила, что никто из алкогольной троицы не знает моего адреса.

На лестничной площадке переминалась моя лучшая подруга Лера, у нее был крайне встревоженный вид.

– Лерка… – почти испуганно прошелестела я, впуская ее внутрь, – а ты разве не уехала?

Я уставилась на нее как на привидение, прикидывая – какое сегодня число? Дело в том, что Лерка уехала в Испанию на целых три летних месяца повышать языковой уровень в одном из частных колледжей Барселоны. Неужели уже столько времени прошло? Неужели лето кончилось, а я и не заметила?

– Я вернулась пораньше, – мрачно ответила она, подозрительно меня оглядывая. – Мне звонила Юлька.

– Какая Юлька?

– Самсонова. Наша с тобой бывшая однокурсница.

Я нахмурилась, припоминая. Ну да, именно с Юлькой я недавно случайно столкнулась на улице.

– Да? И что она тебе такого сказала, что ты прилетела обратно?… Ты проходи, чего мы в прихожей стоим. Но не обращай внимания на бардак.

Оказавшись в гостиной, Лера присвистнула.

– О боже… Что здесь было, вечеринка на сто персон?

– Да нет, – смутилась я, – просто до уборки руки не доходили…

– Так, Кашеварова, – Лерка смотрела на меня пристально и неприятно, – а ну рассказывай, что происходит. Когда я уезжала, ты была цветущей девицей… Не прошло и двух месяцев, как ты превратилась в бомжа. Надо же, а я ведь Юльке сначала не поверила… Думала, она из вредности на тебя наговаривает.

– Что тебе сказала эта курица? – возмутилась я. – Да мы разговаривали от силы пять минут.

– Она спросила, а Кашеварова, мол, спилась, что ли? Я удивилась: почему спилась. Она и рассказала, что встретила тебя на улице, ты выглядела так, как будто последние несколько лет не просыхала…

– Да нормально я выгляжу. – Я нервно провела ладонью по волосам.

– Ты действительно так считаешь? А ну пойдем! – Она крепко ухватила меня за руку и потянула обратно в прихожую, к зеркалу. Как будто бы я своего отражения не видела, честное слово! Как будто бы… О господи, кто это?

Рядом с цветущей, загорелой Лерой переминалось какое-то тощее бледное существо неопределенного пола. Сарафан висел на нем свободно, как на огородном пугале. На бледной коленке расплылось пятно бурого синяка. Под глазами залегли несмываемые тени. Скулы заострились, бледные губы обветрились, кожа на носу шелушилась…

– Ладно, красавица, – вздохнула Лера, вдоволь насладившись моим испуганным лицом, – давай-ка наведем здесь порядок. А потом ты мне все расскажешь.

Лерка переоделась в мой старый спортивный костюм, и мы ликвидировали бардак – заняло это часа полтора. Потом, проветрив квартиру и вскипятив чайку, взобрались с ногами на диван, и я вкратце обрисовала ей свои приключения, которые слились в одну высокоградусную ночь. Собственное повествование казалось мне почти юмористическим, однако Лера даже ни разу не улыбнулась.

– Ох, Кашеварова, – вздохнула она, когда я замолчала, – ты прямо как маленький ребенок. Стоит оставить без присмотра, так непременно во что-нибудь вляпаешься…

– Да ладно тебе… Я и сама понимаю, что была не права. Подумаешь, развлеклась немного. Вот Герман и Влад так все время живут, и ничего.

– Нашла на кого равняться, – фыркнула Лера, – у них, между прочим, насколько я поняла, есть бизнес и свободные деньги. А вот что есть у тебя, кроме мешков под глазами и дурной репутации?

– Вот поэтому я и решила завязать, – начала я раздражаться. Терпеть не могу морализаторов, даже если в роли оных выступают любимые люди!

– Ты больше не будешь с ними встречаться? – строго спросила Лера.

– Попрощаться надо, наверное… – неуверенно начала было я, но, перехватив суровый Леркин взгляд, вздохнула: – Обещаю.

С тех пор почти три года прошло. Я похорошела, нашла новую работу, пью только по пятницам (ну и по субботам иногда), в основном красное вино. Через общих знакомых узнала, что Влад продал бизнес, а деньги довольно быстро прогулял. Герман закодировался от алкоголизма. А Мишане, лишившемуся богатых дружков, пришлось устроиться на работу, которую он меняет довольно часто, поскольку по-прежнему закладывает за воротник.

Однажды я встретила на улице Германа. Я его даже не сразу узнала. Сначала обратила внимание на высокого красавца в бежевом кожаном пиджаке, а уже потом разглядела знакомые черты. На его руке повисла миниатюрная блондинка – так я и знала! Так я и знала! – с огромным беременным пузом.

Я окликнула его по имени, он удивленно обернулся и долго на меня смотрел, прежде чем взгляд этот принял осмысленное выражение.

– Сашка?!

Под прицелом подозрительного блондинкиного взгляда мы обнялись. Герман представил свою жену: «Анжела». Ну конечно, подумала я, такую девочку-припевочку по-другому назвать просто не могли.

– Сашка, спасибо тебе, – неожиданно сказал он.

– За что? – удивилась я.

– Это ведь я из-за тебя решил закодироваться. А то кто знает, что бы со мной сейчас было. Слышала про Влада? Я его тут встретил на Тверском бульваре. Бутылки собирает.

– Ужас… Ну а я-то тут при чем?

– Когда ты неожиданно исчезла, я сначала заволновался. А потом понял – ты просто решила завязать… Саш, я видел много спивающихся баб. И думал, что если уж на эту дорожку ступить, то обратного пути быть не может. А ты подала мне пример…

– Да ладно тебе… – немного смутилась я.

На прощание он, воровато оглянувшись на жену, сказал:

– Какая ты красивая… Теперь бы у меня язык не повернулся назвать тебя Мадам Собутыльник! – и поцеловал меня в висок.

Пахло от него теперь не дешевым табаком и потом, а туалетной водой «Эгоист» от Chanel. Потом они с блондинкой ушли. А я, несмотря на то что упущенная возможность проскользнула на дразняще близком расстоянии, все равно почему-то почувствовала себя счастливой.

Вот странно…

2. Барби

Моя подруга Виктория настолько хороша собой, насколько неестественна. У нее большая грудь от лучшего хирурга-пластика, большой коллагеновый рот и большие амбиции.

Сейчас я уже и вспомнить не могу, какая нелегкая занесла меня в круг ее интересов. Познакомились мы лет пять назад в студии одного авангардного модельера: я делала о нем репортаж, а Виктория явилась на кастинг. Почему-то она с упорством маразматика мнила себя фотомоделью, хотя даже в утягивающих колготках никак не вписывалась в анорексичные подиумные стандарты. Уроженка Харькова, Виктория была девушкой крупной, фигуристой. Возможно, ей светила неплохая фотокарьера в стиле ню, однако предусмотрительная Вика предпочитала не афишировать свои выпуклости в сомнительной прессе, а преподносить их адресно выгодным, с ее точки зрения, мужчинам.

Мне запомнилось, как однажды шли мы с ней бесцельно по Столешникову, искоса посматривая на свои отражения в витринах Yamamoto и Ungaro, и тут Вика выдала:

– Максимум через пять лет этот город будет моим! Или я удавлюсь, честное слово.

– А к чему такая срочность? – удивилась я.

– К тому, что через пять лет мне уже будет 27. А это для Москвы почти старость.

Интеллигентно кашлянув, я промолчала, потому что на тот момент мне самой как раз двадцать семь лет и было.

С тех пор примерно пять лет и прошло. Викторию мотало по свету, как бумажный самолетик на ураганном ветру, периодически выбрасывая за горизонт моего поля зрения. Время от времени мы встречались (как она выражалась, на cofee-out) – главным образом для того, чтобы Вика хвастливо потрясла передо мной очередной брильянтовой побрякушкой и туманно намекнула об очередном наклюнувшемся женихе. Послушать ее, так вся мужская половина этого города готова была на карачках ползать под ее окнами за один взгляд разборчивой красавицы.

На практике же она продолжала оставаться девицей сомнительной профессии без штампа в паспорте, и возраст ее стремительно приближался к роковой отметке тридцать.

Красота Виктории не была безусловной, зато производила впечатление удара под дых. Породистая лошадь при парадной сбруе: высокие скулы, ядовитая зелень глаз, белые волосы до середины спины, мускулистые ноги. У нее не было недостатка в любовниках: то она блаженствовала в волосатых объятиях какого-нибудь шейха, то ее на личном вертолете везли на уик-энд в замок на Луаре.

Женщина с таким образом жизни и я – мы никак не могли стать настоящими подругами и тем более врагами… Но однажды в июльском мареве раскаленной Москвы судьба буквально столкнула нас лбами.

Вот как было дело.

Мы с Леркой, моей редакционной подругой, ушли с работы пораньше, чтобы побегать по магазинам, и в итоге осели в кондиционированной пещерке модного кафе. Залпом осушив по три бокала ледяной минералки, мы принялись вяло сплетничать. Повод был: у Лерки как раз намечался роман с каким-то нереальным красавцем. Она подозревала, что он задействован в стрип-шоу «Кэнди-мэн», и уговаривала меня сходить вечером в клуб, а я убеждала, что любоваться на тугие мужские попки ходят только забальзаковские нимфоманки и дурочки-школьницы.

И вдруг в самый разгар оживленного спора Лера наклоняется ко мне и звенящим шепотом говорит:

– Полюбуйся! Fucking Барби пришли.

Я обернулась и увидела за соседним столиком двух девушек дивной красоты. Одна темненькая, вторая светленькая, обе с точеными загорелыми личиками, фигурками а-ля Памела Андерсон и сумками от Луи Виттон.

– Ненавижу таких, – прошипела Лерка, непроизвольным машинальным движением поправляя прическу.

– За что?

– Рядом с ними чувствуешь себя прыщавой отроковицей, которую никто не воспринимает всерьез.

– А как же внутренняя красота? – усмехнулась я.

– Не смеши меня. Может быть, в детстве мужики и умилялись сказке о Золушке, но в глубине души всегда предпочитали стерв… Ты только посмотри на них! – Она кивнула в сторону красавиц. – У обеих наращенные волосы и силиконовая грудь. Но все равно никто не посмотрит на меня, когда они рядом, даром что я – выпускница университета.

– Ну, во-первых, тебя оттуда четыре раза выгоняли за прогулы, – жестоко напомнила я, – а, во-вторых, волосы, груди, ноги – это же только первое впечатление. Да, они притягивают взгляд, но, окажись мы с этими Барби в одной компании, кто знает, какой будет расстановка сил через час. Может быть, мы покорим всех обаянием, а они так и будут глупо улыбаться в углу.

– Какая ты наивная, – фыркнула Лерка, – волосы, груди, ноги – это первый шаг к беспринципности. В любой компании такая Барби сожрет тебя и глазом не моргнет. Поверь мне, эти девушки готовы по головам пойти, лишь бы своего добиться. Век Барби короток, и они всегда играют по максимуму.

Я нахмурилась, обдумывая Леркины сентенции. И тут одна из Барби, блондинка, обернулась, раздраженная нашим повышенным вниманием, явно собираясь сказать что-то резкое… И тут я вдруг узнала в ней свою эпизодически всплывающую приятельницу Викторию, и она, соответственно, тоже узнала меня.

– Сашка?

– Вика!

Она сорвалась с места, подбежала ко мне, порывисто расцеловав в обе щеки (красивым женщинам вообще свойственна нахальная непосредственность).

Лерка при этом вообще понять ничего не могла, но изо всех сил на Вику таращилась, видимо, стараясь выискать в глянцевой безупречности ее лица ну хоть какой-нибудь маленький изъян.

– Выглядишь потрясающе! – хором произнесли мы обязательную в таких ситуациях фразу, причем я ничуть не преувеличивала, а вот Виктория мне благородно польстила.

– А это моя подруга Лера.

– Замечательно, – Виктория едва на нее взглянула, – девушки, а ну-ка пересаживаемся за наш столик!

Задорно хлопнув в ладоши, она поднялась с места, и нам ничего не оставалось, кроме как последовать за ней. При этом Лерка наградила меня красноречиво хмурым взглядом.

Брюнетистую подругу Виктории звали Алисой. Она рассматривала нас томно, как пластилиновая мультипликационная корова. И вообще – в ней было столько ненаигранной вальяжности, что я вдруг почувствовала себя угловатым подростком, который беспомощно путается в конечностях и старается выглядеть взрослее посредством, например, курения.

Все было при ней – и роковой прокуренный басок, и нервные смуглые руки, увенчанные длиннющими острыми ногтями, выкрашенными в черный цвет. На нас она смотрела снисходительно, на ее лице было написано: не понимаю, зачем блистательная Виктория притащила с собой этих двух клуш?

– Ну, что поделываешь? – медоточиво улыбнулась Вика.

– Как всегда… Работаю, развлекаюсь. Может быть, меня повысят до редактора. А ты?

– Хм… Мило. А вот мы с Алисой собираемся на Майорку.

– В отпуск? – вставила свое веское слово Лерка, незаметно вытесненная на задворки разговора. – И где остановитесь?

Барби переглянулись. На лице Алисы появилось несмываемое выражение брезгливости. Я была немного осведомлена о законах стаи и понимала: такие девушки, как Виктория и Алиса, принципиально не работают, поэтому и к самому слову «отпуск» относятся с изрядной долей презрения.

– Один наш приятель арендовал огромную яхту, – наконец соизволила снисходительно объяснить Вика. – Соберется небольшая компания. Днем будем зависать в открытом море, а вечером шататься по казино и ресторанам.

– И магазинам, – усмехнулась Алиса.

– И магазинам. – В зеленых Викиных глазах появился хищный блеск.

– Когда я в прошлый раз путешествовала с Дмитрием, он купил мне два вечерних платья «Эскада» и антикварную брошь с огромным брильянтом.

– А мы вот тоже по магазинам ходили, – не выдержала Лерка, – вот за что я и ценю независимость. Зарабатываешь деньги и тратишь их, когда хочешь и на что хочешь.

– Ага, на брючки «Бенеттон», – хмыкнула Алиса, просканировав ее взглядом.

– Милочка, независимость – это миф, – с мудрой улыбкой подхватила Виктория, – его придумали женщины, которые не получают в подарок брильянты.

Лера задохнулась от возмущения, но не нашлась, что ответить. Виктория носила мокасины из кожи питона и внутренним магнитом притягивала взгляды ста процентов мужчин. А она, Лерка, в старой футболке с еле различимыми пятнами пота под мышками, в очередной раз до крови стерла пятки, в бессмысленной магазинной беготне решая, по карману ли ей новые туфли с распродажи.

Мне взгрустнулось. Полтора года не была в отпуске. То одно, то другое. И потом я совершенно не умею откладывать деньги. Какие уж тут поездки на море, если ты все время на мели.

– Да-а, везет вам, – протянула я, – Майорка, яхта, казино… А мне опять, похоже, куковать все лето в Москве.

Виктория посмотрела на меня задумчиво, пристально.

– Сашка, а какой у тебя рост?

– Метр восемьдесят, а что? – удивилась я.

– Вес?

– Ээээ… Шестьдесят килограмм… – поперхнувшись под Леркиным убийственным взглядом, я добавила: – Ну ладно, семьдесят.

– Многовато. Размер груди?

– Ну… Семьдесят пять Б. А зачем тебе?

– Маловато. Хотя, черт его знает, можешь и подойти.

– Вика, о чем идет речь?

– Ты ведь хотела бы тоже поехать с нами на Майорку? – прищурилась она. – Так вот, слушай меня внимательно…

То, что рассказала Виктория, не укладывалось у меня в голове. Оказалось, что яхту на Майорке арендует вовсе не их знакомый, а некий известный бизнесмен Дмитрий Большов, который настолько неравнодушен к размноженным глянцевыми журналами прелестям, что имеет обыкновение брать с собой в путешествие несколько десятков моделей. Словно султан окружает себя холеной красотой, греет взгляд в ее благодарных щедротах.

Перед каждой такой поездкой устраивается кастинг – конкурсный отбор, на который стекаются красотки со всей России. Округлив глаза, Виктория уважительным полушепотом сообщила, что у Большова более взыскательный вкус, чем у президента конкурса «Мисс мира».

– Иногда кастинг идет три дня. Он отсматривает сотни девушек, и только несколько десятков удостаиваются чести полететь вместе с ним. Только первый сорт. – Вика тряхнула волосами, намекая на свою принадлежность к клану избранных.

– Но это же… почти проституция, – растерялась я.

Виктория и Алиса хором рассмеялись.

– Секс в контракт не входит, дурочка, – сказала Алиса.

– Но тогда… какой смысл ему платить за всех этих девушек? Если у него нет на них… мммм… интимных прав?

– Кашеварова, ты что, всерьез уверена, что все мужики только об этом и думают? – рассердилась Виктория. – Да у Большова секса хоть отбавляй, он же в списке пятидесяти самых богатых людей России. По версии желтой прессы, конечно.

– Некоторые люди любят окружать себя антиквариатом, – подхватила Алиса, – некоторые скупают эксклюзивные автомобили, породистых верблюдов или лошадей. А Дмитрий любит девушек. Только класса люкс.

– То есть вы для него что-то вроде мебели? – немного оживилась Лерка.

Я взглянула на нее укоризненно. Но Виктория и не подумала обидеться:

– Дорогая, это слишком поэтичное сравнение. Хотя если так, то все мы немножечко мебель. Только кто-то сидит в душном офисе, как какая-нибудь пластиковая табуретка из ИКЕА. А кто-то украшает собой шикарную яхту, словно резной комод восемнадцатого века.

Лера нахмурилась и притихла.

– Так что, Сашка… Кастинг будет завтра. Оденься поприличнее, мини, каблуки, все такое. Кто знает, вдруг у тебя получится? А сейчас нам пора идти…

Виктория с Алисой упорхнули – на своих километровых каблуках они умудрялись перемещаться с грацией прим-балерин.

А мы с Леркой остались одни. Мрачноватая пауза затягивалась, так что мне пришлось первой нарушить молчание. Я чувствовала себя немного виноватой – за то, что Виктория оказалась моей приятельницей, а не ее, за то, что у меня рост манекенщицы, а Лерка едва дотягивает до метра шестидесяти, за то, что мне вроде как выпал счастливый билет, а она осталась за бортом.

– Ну что? – спросила я.

– Полный бред, – вынесла вердикт Лера, – надо же, она на полном серьезе думает, что ты в восторге. Что ты и правда попрешься на этот отбор как какая-то безмозглая овца?!

– Вообще-то, – я нервно сглотнула, – Лерка, мне уже тридцать два года, а я почти ничего в этой жизни не видела. Встаю в половине восьмого, чтобы успеть в дурацкую редакцию. У меня синяки под глазами, я полтора года не была на море. И еще… Раньше все говорили, что я красавица, а теперь… Я даже не помню, когда со мной в последний раз пытались на улице познакомиться. Если так пойдет дальше, то через десять лет я превращусь в нервозную женщину средних лет с неудовлетворенными амбициями.

– Какие глупости, – воскликнула Лерка, – ты и сейчас красавица! А на улицах знакомятся только идиоты, которым больше делать нечего. Постой, уж не хочешь ли ты сказать, что…

– Лер, ну она же говорит, что это безопасно! Что он нанимает девушек только в качестве красивой мебели. И что у меня, у МЕНЯ, возможно, тоже есть шанс. Почему хотя бы не попробовать?

– Но это так унизительно!

– Все в жизни относительно, – вздохнула я, – унизительно мало зарабатывать и экономить на продуктах, чтобы туфли купить. Ты посмотри на этих девушек, они же словно из другого мира.

– Ну да, из мира Барби, где красивая женщина играет роль декорации. Уж лучше я буду копить на туфли, – буркнула Лера.

– Ты это говоришь, потому что тебя не позвали, – вырвалось у меня, – уверена, если бы Вика сказала, что на кастинг можно пойти нам обеим, то ты бы сейчас точно так же уверяла, что ничего такого в этом нет.

У Леры вытянулось лицо.

– Ну ты даешь… Уж от кого, а от тебя никак не ожидала, Кашеварова… Ладно, делай что хочешь. Только лично я уверена, что добром это не кончится. И вообще, на твоем месте я бы остерегалась таких девушек, как эта Вика.

– Может быть, меня еще и не возьмут, – чтобы хоть как-то ее утешить, сказала я.

На следующий день я вскочила ни свет ни заря. Наполнила ванну, вылила в нее полбутылки шоколадной пены, под струей горячей воды разогрела баночку воска для эпиляции.

Я чувствовала себя новой женщиной, Клеопатрой, Афродитой, рожденной из хлорированной пены московской. Если такая девушка, как Виктория, готова принять меня в свой круг, значит я о-го-го, чего-то стою. У меня как-то сразу вылетело из головы, что я всегда считала Вику немножко недалекой, куклой, бабочкой-однодневкой, Барби.

Туфли на шпильке такой высоты, что с них с парашютом можно прыгать, классическое маленькое черное платье. В последние минуты перед выходом я истерически сдернула с волос бигуди и мазнула за ушами приторной, но, говорят, безотказно действующей на мужчин Шанелью.

Под окнами просигналило такси. И в ту же секунду ожил телефон. У меня сердце подпрыгнуло – неужели все отменяется? Но нет – оказалось, что это Лерка.

– Хочешь сказать, что все-таки собираешься на этот кастинг шлюх? – мрачно полюбопытствовала она.

– Ты разве не слышала? Вика сказала, что девушек везут туда для красоты. А не для сексуальных утех.

– Ты сама-то в это веришь?

– Ох, ну хватит уже! Лерка, мне пора, и так опаздываю.

– Ну-ну. Только потом не говори, что я тебя не предупреждала.

Специально для кастинга был арендован обычный заштатный дом культуры в Сокольниках. Хамоватый вахтер в очках на грязной резинке, старый паркет, потасканная ковровая дорожка, потолки в бурых разводах и… добрая сотня женщин такой красоты, что рядом с ними Клаудиа Шиффер кажется обычной лошадистой простушкой.

Во мне тут же умерли Клеопатра и Афродита. Длиннющие ноги, обнаженные плоские животы, шикарные волосы, отбеленные зубы – я чувствовала себя чужеродным элементом посреди этого варварского великолепия. Я растерянно хлопала ресницами, высматривая Алису и Викторию, теряясь под оценивающими взглядами, в которых мне чудилось ледяное презрение.

Обрывки чужих разговоров, жадно мною ловимые, тоже оптимизма не внушали.

– Он негритянок любит, – вещала девушка с красивым чуть удлиненным лицом, – в прошлый раз в Монако были три.

– Ты летала с ним в Монако?!

– Я-то нет, – разочарованно причмокнула длиннолицая, – зато летала знакомая сестры моей подруги. Она топ-модель.

А сильно загорелая красотка с каскадом ярко-рыжих кудрей, на вид школьница старших классов, говорила своей подружке, тоже мисс Совершенство:

– Я слышала, в Испании тоже будет кастинг (а голос у нее оказался неожиданно низкий, будто бы прокуренный), и если местные девчонки понравятся ему больше, то нас отошлют обратно в Москву. Несолоно хлебавши.

С каждой минутой я все больше осознавала степень провальности моей смелой затеи. Надо немедленно, не-медлен-но отсюда уходить. Поиграла в Барби, и хватит. Ну с чего я вообще взяла, что смогу конкурировать с этими пухлогубыми созданиями с льдинками в тщательно накрашенных глазах?

Я уже было приняла окончательное решение и даже начала бочком проталкиваться к входной двери, когда вдруг на лестнице, ведущей в зал, появился рыжеволосый коренастый коротышка в дорогом темно-сером костюме (который, к слову, не вязался ни с облезлым ДК, ни с тридцатиградусной жарой).

– Девушки, внимание! – он говорил тихо, но веско.

Красавицы умолкли на полуслове. Я решила, что это и есть легендарный бизнесмен Дмитрий Большов. Его запястье оттягивали массивные золотые часы, да и держался он чересчур важно для обывателя. Но миниатюрная барышня, оказавшаяся в тот момент рядом со мной, объяснила, что это всего лишь большовский телохранитель Андрон по прозвищу Вырви Зуб.

– А почему у него такая странная индейская кличка?

– Да он бывший стоматолог, – охотно объяснила девушка. – Однажды Большов застукал одну из своих девчонок в постели с другим. Он позвал Андрона, и тот вырвал ей все зубы. Один за другим. Без наркоза.

Я нервно сглотнула, покосилась на дверь и тут заметила Алису и Викторию, которые продирались ко мне сквозь взволнованную толпу.

Обе выглядели так, словно сошли в наш несовершенный мир с обложки модного журнала. Виктория, видимо, провела прошедшие сутки под жгучими лампами солярия. Она и раньше была загорелой, но теперь почти достигла экзотического мулаточного состояния. На ней было алое длинное платье, впрочем, с разрезом до бедра, в который она эффектно выставляла ножку. На Алисе были джинсовые шорты и простая белая рубашка, узлом завязанная на животе. В ее пупке блестела жемчужинка, смотрелось это крайне соблазнительно.

– Сашка, а мы тебя искали, – Виктория была на подъеме, как будто бы вопрос кастинга был уже давно решен в ее пользу.

– А я вот думаю… Может, мне уйти? – призналась я.

– С ума сошла?! – хором воскликнули они.

– Дурочка, ты знаешь, сколько мне стоило труда внести тебя в списки?! – возмутилась Виктория. – Здесь же нет девок с улицы, все из модельных агентств!

– Разве я похожа на девушку из модельного агентства? – жалковато улыбнулась я.

– Не похожа, но сейчас это уже неважно, – припечатала Алиса. – В конце концов, Большов тоже живой человек. И шанс, что ты ему понравишься, есть.

– Девчонки, хорош галдеть, – пробасил Андрон, – не на базаре. Так, берем у меня анкеты, заполняем и по десять человек проходим в зал.

– Сашка, я взяла тебе анкету. – Виктория весело помахала перед моим носом какой-то бумажонкой.

– А правда, что этот Андрон – бывший стоматолог?

– Что, уже напугали? – усмехнулась Алиса. – Стоматолог, гинеколог, да какое твое дело? Знаешь, какая температура воды на Майорке?… 25 градусов! Вот чем должна быть забита твоя голова.

Самые бойкие девушки, нервно поправив макияж, уже ринулись в зал, острыми локотками расталкивая других претенденток на место под средиземноморским солнцем. А я все таращилась на анкету, гадая, уж не шутка ли все это. Помимо традиционных вопросов о возрасте, весе, общих параметрах и семейном положении там попадались, например, и такие: «Ваша любимая сексуальная позиция» или «Если бы вы случайно забеременели от богатого мужчины, как бы вы поступили?»

Я заглянула через плечо Алисы, которая бойко что-то строчила в своей анкете. Но она быстро прикрыла текст ладошкой.

– Что ты пишешь про беременность? – прошептала я.

– Это провокация. Пиши, что сделала бы аборт, – серьезно сказала Алиса, а потом, видимо, сжалившись надо мной, улыбнулась. – Да не волнуйся ты так. Я же знакома с Большовым, он не насилует маленьких поросят. Понимаешь, на яхте будет десять девушек, и каждая готова глотку другой перегрызть за право оказаться в его постели. А ты боишься, что он накинется на тебя.

– Прямо так и перегрызть? – засомневалась я. – А он что, такой симпатичный?

– Во-первых, да. А во-вторых, своим любовницам он дарит квартиры и машины, а просто прихлебательницам – побрякушки, максимум шубки. Так что пиши, что думаешь. И ни о чем не волнуйся.

Нам пришлось ждать у входа больше часа, прежде чем Андрон наконец жестом пригласил нашу десятку войти внутрь.

У девушек же, выходящих из зала, был не то чтобы очень довольный вид. Уж не знаю, что с ними делала легенда отечественного бизнеса, но с красоток, казалось, слетела вся спесь. Одна из них, брюнетка с испуганными оленьими глазами, торопливо застегивала кофточку.

– Ну давай, вперед, пошла! – Вика подтолкнула меня в спину.

И вот в шеренге водруженных на каблуки красавиц я взошла на поскрипывающую сцену, освещенную безжалостно яркими прожекторами. Я чувствовала себя Серой Шейкой, случайно затесавшейся в стаю прекрасных лебедей. Но старалась держаться гордо – как человек, которому нечего терять. Другие девушки шли пританцовывая, призывно повиливая выступающими частями организма. А я без улыбки смотрела в зал, где на первом ряду восседал наш единственный зритель.

Алиса немного польстила предпринимателю Дмитрию Большову, назвав его симпатичным. Лицо его было довольно смазливым – густые брови, близко посаженные темные глаза, крупный яркий рот. Но для того, чтобы считаться мужественным, он был чересчур малогабаритен.

Вообще все происходящее напоминало комедию положений. Как будто бы все мы были непрофессиональными актерами и как могли разыгрывали заданную пантомиму. Большов притворялся, что он арабский шейх, причмокивал, задумчиво хмурил брови, листал анкеты, выбирая прекрасных невольниц. Ну а мы стояли на сцене, как породистые лошади на базаре.

– Третьякова, – наконец тихо сказал он (есть тип людей, которые считают, что чем тише они шепчут, тем больше их будут опасаться окружающие), – шаг вперед.

От шеренги отделилась та самая буйно-волосая рыженькая девушка, на которую я обратила внимание еще в фойе.

– Сколько вам лет?

– Там же написано… Восемнадцать.

– А если серьезно?

– …Будет… через четыре месяца, но кому какое дело? – беспечно махнула рукой она. – Мои родители легко подпишут разрешение на выезд, нам ведь деньги очень нужны.

– Свободна, – прошептал Большов, недовольно сверкнув очками.

– Но…

– Следующая, – он щелкнул пальцами, – Семчук.

Пышногрудая блондинка подняла руку. М-да, именно такие округлости мужчины пошло называют буферами. Сарафан так обтягивал ее тело, что тонкая ткань едва не лопалась.

– А ну повернись!

Она плавно покружилась на месте. Я решила, что, судя по замашкам, девушка была звездой стриптиз-клуба.

– Силикон?

– Природа, – фыркнула она.

– Подними руки… Ну зачем ты врешь? Я со ста метров отличу фальшивый брильянт и фальшивую грудь. Следующая.

Силиконовая принцесса, не выдержав напряжения, пробормотала что-то вроде «Урод!» и, стуча каблуками, выбежала из зала. В ее глазах блестели злые слезы.

– Куликова.

Виктория приосанилась. Я знала, что ее молочные железы тоже подвергались хирургическому усовершенствованию, однако Вика была спокойна, как разморенный на тропическом солнышке бегемот. По всей видимости, ей достался более талантливый хирург, потому что ценитель натуральной красоты г-н Большов присвистнул:

– Надо же, хорошенькая.

Вика улыбнулась. Красивая, как сам черт. Свежая, беспечная, с ногами от ушей. Барби.

– Сказать по правде, у меня уже есть девять девушек, которые меня устраивают. Осталось только одно место, и, глядя на вас, мне кажется, что вакансия занята. Наверное, на этом я и закончу кастинг. Устал.

– Спасибо, – с уморительной серьезностью прошептала Виктория.

Пусть в глубине души мне и было немного обидно, что этот бездушный покупатель крепко сбитых тел даже не взглянул в мою сторону, словно я пустое место, но все равно я не могла не восхититься Викторией. Она управлялась с мужчинами, как шеф-повар с бездыханными заячьими тушками.

– Что ж, всем спасибо, все свободны, – сказал Большов. – Куликова, занесете свой загранпаспорт ко мне в офис.

Плечи Алисы поникли, и я успокаивающе потрепала ее по руке. А Виктория, как прирожденный победитель, свой триумф воспринимала как должное, и у нее хватало наглости сиять от счастья на глазах у подруг, оставшихся ни с чем.

– Хотя постойте, – вдруг сказал Большов, когда наша унылая вереница уже потянулась к двери, – а кто из вас Кашеварова?

Я удивленно обернулась. В руках у Дмитрия была одна-единственная анкета.

Моя.

– Ты? – Он неинтеллигентно ткнул в мою сторону наманикюренным пальцем.

– Ну… Я.

– Толстовата.

– Мерси боку, – ухмыльнулась я, – но вы тоже, между нами, не Ален Делон.

Девчонки дружно ахнули, Алиса предупреждающе дернула меня за руку и чуть не оторвала рукав. Но мне было все равно. Пора положить конец этой безумной инсценировке. Утереть нос этому самозваному правителю Барбиленд.

– Вот как? – Он перевел холодный взгляд с меня на мою анкету. – Рост 180, вес 70… Ничего особенного. К тому же в дешевых туфлях.

– Мне можно идти?

– Подождите. Что вы имели в виду, когда написали в анкете, что ваша любимая сексуальная позиция – поза улитки?

– Все дело в том, – с издевательской ухмылкой протянула я, – что улитки гермафродиты и сексом не занимаются. Так же как и я. С полузнакомыми мужчинами – уж точно.

– Ну-ну. А последний вопрос? «Как бы вы отреагировали, если бы случайно забеременели от богатого мужчины?» Вы написали: «Уж я бы не растерялась».

– Это я пыталась намекнуть на то, – улыбнулась я, – что если во время нашей поездки вы случайно сделаете мне ребенка, то это обойдется вам дорого. Потому что я собираюсь претендовать не только на алименты, но и на часть вашего имущества. И вообще, я фаталист и не верю в случайности.

– Стоп-стоп. – Поразительно, но Большов смеялся! – Ты не в моем вкусе, разумеется. Но твой азарт меня заинтриговал. Так что… едешь с нами…

– О, поздравляю, – возликовала Виктория, – уж мы там с тобой заживем!

– …вместо Куликовой, – невозмутимо продолжил Дмитрий. – Извините, девочки, но на этот раз на моей яхте найдется лишь десять мест для красоток.

Нет, она не вцепилась мне в волосы, она как могла сохранила лицо. Но опасный огонек в кошачьих глазах Виктории не мог меня обмануть. Она была очень зла. И считала меня главной виновницей своей неудачи.

Простились мы сдержанно, но вежливо.

А потом… Потом я, сшибая углы, металась по миру, о котором не имела ни малейшего представления. Записалась на стрижку в салон Тодчука, и там меня уговорили на разноцветное мелирование. Купила два роскошных купальника, которые мне были, мягко говоря, не по карману. Назначила встречи всем знакомым моделям, чтобы расспросить их: какое шампанское принято заказывать в высшем свете, и как едят омаров, и вообще – что происходит со мной, Кашеваровой Александрой? Неужели ничего, с их точки зрения, особенного, неужели это и есть их жизнь? Меня словно насильственно забросили на другую планету. В домик для Барби.

– Все равно ты не Барби, – сказала Лерка, когда я рискнула наконец похвастаться своей сомнительной победой (ну и новыми купальниками заодно), – ты не такая, как они. И никогда такой не станешь.

– Почему? – Я не то обиделась, не то порадовалась своей эксклюзивности.

– Потому что! – вспылила Лерка. – Потому что у тебя заусенцы на ногтях, ты ненавидишь трусики стринг, килограммами ешь пирожные и вечно влюбляешься в придурков! Потому что на прошлый Новый год ты подарила бойфренду дорогие часы, а он в ответ вручил тебе коробочку «Рафаэлло».

– Спасибо, что напомнила. Между прочим, я его любила и собиралась замуж.

– Ага, только он об этом и не подозревал. Сашка, настоящие Барби так себя не ведут. Они привыкли брать, брать, брать! – Лерка воинственно потрясла над головой сжатыми кулаками. – И ничего не давать взамен. Во всяком случае, ничего материального.

– Но я же ему понравилась, – беспомощно развела руками я, – я понравилась этому привередливому Большову.

– Верю, – вздохнула Лерка, – но ты понравилась ему, потому что ты – это ты. Не надо играть чужую роль. Сашка, ты же гораздо интереснее этой твоей подружки, Виктории! Она – эффектная и смелая, зато ты – милая, умная и смешная.

– Да что ты прицепилась к Вике? – рассердилась я. – Если бы не она, я бы вообще не полетела ни на какую Майорку. Она хорошая подруга, ты просто плохо ее знаешь.

– Да, как же, – усмехнулась Лера, – только, когда эта Виктория тебя разочарует, смотри не плачь. И жаловаться ко мне не беги!

До вылета оставалось три дня. В моем паспорте многообещающе зеленела шенгенская виза, в моем чемодане лежали новые дорогие наряды, в моей голове роились планы один жизнерадостней другого.

Еще семьдесят два часа, и мои ноги, обутые в легкие сандалии, ступят на потрескавшийся от жары асфальт далекого города Пальма-де-Майорка. А потом… белоснежная яхта, оранжевое солнце, коктейли с бумажными зонтиками… Кожа пахнет солью, волосы красиво кудрявятся и развеваются на ленивом южном ветру… Кто знает, может быть, моя непосредственность вскружила голову Большову и он планирует всерьез за мною приударить. За мной еще ни разу, ни разу не ухаживал миллионер, я даже не представляла себе, как это может выглядеть. Может быть, каждое утро я буду находить на своей подушке ветку свежих орхидей, а, может быть, на ланч мне будут подавать диадемы с брильянтами, а может…

…Розовый дурман моих самых смелых надежд был нарушен телефонным звонком.

– Александра Кашеварова?

– Да, это я.

– С вами говорят из офиса Дмитрия Яковлевича.

– Большова? – непонятно зачем уточнила я. Ничего себе, может быть, миллионер решил время не тянуть? Сейчас вежливая секретарша уточнит адрес, по которому можно доставить дары, и что мне в таком случае делать? Принять подарок или на всякий случай сделать вид, что меня не трогают материальные блага?

– К сожалению, ваш билет аннулирован, – бесстрастно сказала секретарша.

Я даже не сразу поняла, о чем это она.

– Что… То есть как это?

– Мои соболезнования. Вы никуда не летите.

– Но… Почему?

– У Дмитрия Яковлевича поменялись планы.

– То есть… Поездка состоится, просто позже? – Наконец дошло до меня.

– Девушка, поездка состоится в назначенное время, – в усмешке секретарши мне почудилась легкая издевка, – но только без вашего участия. Всего доброго!

Наверное, я так никогда не узнала бы, почему г-н Большов так резко изменил свое ко мне отношение. Если бы в конце августа не произошло вот что.

К тому времени заноза разочарования перестала больно саднить. Я почти забыла о козырной карте, которую судьба преподнесла мне всего на одно мгновение, перед тем как отнять обратно навсегда. Жизнь вошла в привычную колею: я ходила на работу, встречалась в кофейнях с друзьями, покупала недорогие маечки в подземном переходе на Пушкинской, а редакционным барышням врала, что это «Прада».

И вот однажды томилась я у памятника Пушкину в ожидании Лерки – кажется, мы собирались пойти в кино. И вдруг окликает меня смутно знакомый женский голос, хриплый и низкий:

– Саша! Кашеварова!

Я не сразу узнала высокую красавицу, которая приветливо махала мне рукой. Ее волосы цвета горького шоколада были заплетены в сотни африканских косичек, и на фоне утомленной жарой московской толпы она смотрелась экзотической птицей.

– Что смотришь так? Это же я, Алиса! Подруга Виктории.

– Надо же, – улыбнулась я, дежурно чмокая ее в напудренную щеку, – я тебя сразу и не узнала. Здорово выглядишь.

– Спасибо.

– Мммм… Ну а как там Вика? Все еще на меня дуется? С тех пор она мне так и не звонила.

– Да? – Алиса посмотрела на меня как-то странно.

– Ах да, ты же не знаешь ничего, – рассмеялась я, – ни на какую Майорку я не ездила! Понимаешь, в последний момент позвонила какая-то напыщенная курица из офиса Большова и сказала, что мой билет аннулирован. Я так и не поняла, что случилось. Пыталась сама дозвониться до офиса, но Большова ни разу не позвали к телефону.

В глазах Алисы, таких неправдоподобно синих, каких уж точно не бывает в природе, промелькнула еле внятная тень сочувствия. Я осеклась на полуслове.

– Что такое? – насторожилась я. – Ты что-то знаешь?

– Ничего особенного, – вздохнула она, – я думала, ты тоже в курсе… Вика-то съездила тогда на Майорку.

– Что? – изумилась я. – Ее все-таки взяли? Ну да, она же понравилась Большову… Но…

– А что непонятного, – криво усмехнулась Алиса, – тебе аннулировали билет, а ей взяли. Закон сохранения красоты на яхте.

– Но… почему? – недоумевала я. – Это из-за моего лишнего веса?

– Да нет у тебя никакого лишнего веса, – махнула холеной рукой Алиса, – просто… Виктория ездила в офис Дмитрия, у них был серьезный разговор. В том числе и о тебе, насколько мне известно. Вы ведь давно с Викой знакомы, так?

– Ну так, и дальше что?

– Вот она и предоставила Большову кое-какую информацию. Например, о том, что ты была любовницей Мясоедова.

Я нахмурилась, лихорадочно соображая. Да уж, такие авантюрные особы, как я, редко остаются непорочными девами, у меня было черт знает сколько романов, но все же… Все же я не в том возрасте, когда смотришь сквозь бывшего любовника и, хоть убейте, не можешь понять, кто этот тип, почему он так сально тебе улыбается. Так что я могла бы поклясться своими босоножками Lagerfeld, что никакого Мясоедова среди моих бывших мужчин не было.

Алиса расхохоталась.

– Не трудись, она просто все придумала. Мясоедов – конкурент Большова. У них давняя и стойкая аллергия друг на друга. Дмитрий рассердился, и тебя вышвырнули из списка, как дворняжку из приличного подъезда.

– Но почему она так сделала?

Алиса пожала плечами. Она больше не улыбалась.

– Я ее понимаю. Прости, но это не твой мир, а ее, Викин. Яхты, наряды, Большовы – все это ее жизнь, а не твоя. Для тебя это было бы развлечением, а для нее – насущным хлебом. Вику просто возмутило, что ее законный кусок хлеба вот так запросто достался тебе. И ты на нее не сердись, поставь себя на ее место. У тебя есть работа, какая-то устаканенная жизнь, а у Виктории? Она ищет свою гавань, кочуя от одного мужика к другому. Она бы просто сошла с ума, если бы осталась здесь, в Москве.

– Все равно странно, – нахмурилась я, – и мне странно, что ты ее оправдываешь.

– Да ладно тебе, – Алиса потрепала меня по руке, – между прочим, говорят, что на Майорке были дожди. А Большов проигрался в казино и ходил злой как черт… Слушай, знаешь что… А ведь в следующий понедельник будет кастинг у Кравчука. Он везет девушек в Мексику. Там будут и съемки, и вечеринки. Я пойду. Может, хочешь попробовать, раз в прошлый раз не повезло?

Краем глаза я заметила, что Лерка уже подошла к памятнику и теперь, нервно озираясь и периодически посматривая на часы, выискивает в толпе меня. На ней был красный сарафан и босоножки на высоком каблуке. Возможно, она могла бы сойти за Барби издалека, если бы не напряженная складка между бровями и хмурый взгляд. Еще бы – я знала, что у нее проблемы на работе. Лерка три раза подряд задержала сдачу материала, и за это ее лишили премии. А ведь она взяла уже в долг под премиальные и даже успела спустить все деньги на новые сапожки.

– Знаешь, а ты права, – сказала я, – это не моя жизнь. Я никогда вот так не смогу. И буду чужой на вашей яхте, даже если какой-нибудь Большов меня и возьмет ради смеха.

– Ну смотри сама. Так ты точно не пойдешь? – казалось, удивилась Алиса.

– Точнее не бывает… Что ж, была рада тебя повидать. Меня уже подруга ждет.

– Да и мне пора, – она поцеловала воздух возле моей щеки, – у тебя есть мой номер, если передумаешь, звони!

– Обязательно!

И Алиса ушла, а я еще некоторое время смотрела ей вслед – как она плавно покачивает обтянутыми юбкой бедрами, как непринужденно встряхивает волосами, как гордо и без ложного пафоса несет свою выстраданную диетами, выхоленную стилистами, ограненную дизайнерскими побрякушками красоту по пыльному городу.

В тот вечер мы с Леркой отправились в бар «Real McCoy», что в высотке на Баррикадной. В какофонии диско-грохота, пьяного смеха и разудалых возгласов мы планомерно уничтожали одну лимонную «Маргариту» за другой. Не знаю почему, но мне хотелось напиться, потерять чувство реальности. Чтобы мир бестолково плясал перед глазами, чтобы все лишние мысли, как стая всполошенных голубей, улетели прочь.

– Да не переживай ты так, – сочувственно покачала головой Лерка, – не стоит оно того.

– И все-таки какая же она стерва! – полупьяно возмущалась я.

– Не совсем так. Она Барби, я же тебя предупреждала. И ей все равно. Уверена, она даже не понимает, что поступила плохо. Просто играла по правилам, и все.

Над Москвой занималась ночь – душная, бархатная, пахнущая прелыми листьями. Девушки носили легкие босоножки и не пользовались пудрой, студенты лихо купались в фонтанах, мы с Леркой жадно глотали коктейли с мелкоколотым льдом, а где-то на другом конце Москвы блистательная Виктория мчалась по ночному проспекту в серебристом кабриолете очередного попавшегося на крючок поклонника. И невозможно было поверить, что через две недели наступит осень.

3. Бизнес-women

В облике Марины были лишь две детали, намекающие на ее принадлежность к хрупкой женственной породе, – очаровательные ямочки на щеках и мобильный телефон Vertu розового цвета. Ямочки были данностью, доставшейся в наследство от смешливой родительницы, – из-за них Марина смотрелась младше своих тридцати шести. А телефон подарил ей один из рекламодателей в честь заключения контракта – выбросить или передарить безумно дорогую безделушку не поднималась рука, и Марина, стесняясь несерьезного аксессуара, всегда носила его в сумочке.

Во всем же остальном она была словно вне возраста и вне пола. Ее отточенная безупречность граничила с безликостью. Короткая стрижка, раз в две недели обновляемая в Aldo Koppola, не имела ничего общего с кокетством, волосы были сдержанно-русыми, всегда тщательно прокрашенными.

Если она и пользовалась косметикой, то окружающие этого уж точно не замечали. Одевалась дорого и просто, ветреным итальянским шпилькам предпочитала практичный немецкий комфорт.

Марина была воплощением успеха, эталоном для любой девушки, которая мечтает не только выжить в суровом мире мужчин, но и оказаться на самой верхушке оного.

Главный редактор популярного женского журнала, совладелица крупного издательства; ее фамилия была на слуху, несмотря на то что Марину никак нельзя было назвать фигуранткой светской хроники. Настоящая self-made woman – за ее плечами не было ни могущественных родственников, ни пресловутой «волосатой лапы».

Будь она чуть женственнее и сексапильнее – непременно стала бы объектом черной зависти. На практике же такая особа могла стать разве что эталоном для подражания.

В редакции ее называли Железной Леди. Ее день был спланирован с точностью до одной минуты. При всем том в тщательно отредактированном рабочем угаре она оставляла место и для разумного эгоизма.

Марина была прирожденным потребителем – из манящего рекламными огнями многообразия ее цепкий придирчивый взгляд неизменно выхватывал лучшие образцы. Она покупала лучшие продукты, лучшую обувь, лучшие книги и лучших мужчин.

Да-да, мужчин тоже.

Нет, она не пользовалась услугами стриптизеров с набриолиненными волосами и жадными глазами или слащавых мальчиков из эскорт-агентств. Марина всегда выбирала мужчин от нее зависимых и щедро оплачивала их обожание.

Отношения, скрепленные веером стодолларовых купюр, казались ей куда более надежными, чем смутные романтические потуги ее немногочисленных подруг. Иногда она ненароком слышала, как редакционные девушки возбужденно обсуждали свои амурные приключения. Кто-то стеснялся к кому-то подойти, кто-то целовал кого-то в такси, кто-то с кем-то расставался навсегда («Девчонки? Как вы думаете, я не слишком рано ему позволила? Он мне еще позвонит?»). Периодически то Анечка из фотоотдела, то Наташа из бухгалтерии заливались слезами на чьем-то дружественном плече. Они выкуривали по три пачки ментоловых сигарет в день и кричали о своем разбитом сердце. В такие моменты Марина чувствовала себя биологом, внимательно наблюдающим в микроскоп за поведением и условными рефлексами примитивных одноклеточных.

Ее мужчины никогда не стали бы отменять приглашение на ужин в последний момент. Они звонили именно тогда, когда она ждала звонка, и ни минутой раньше или позже.

Так и жила.

График ее существования оттачивался на протяжении последних пятнадцати лет, когда она начала работать в журнале.

Как и многие продвинутые горожанки, Марина считала порочной практикой вываливать свои комплексы и дурное настроение на подруг. Да и не было у нее задушевных приятельниц, так уж сложилось исторически. Два раза в неделю она посещала модного психолога, Елену Андреевну, улыбчивую пятидесятилетнюю даму с добрыми глазами за толстыми линзами дорогих очков. Елена Андреевна тоже была self-made woman, поэтому Марина ее уважала и даже – вот странность! – немного побаивалась.

И вот однажды эта самая Елена Андреевна авторитетно заявила:

– Мариночка, а вы в курсе, что у вас депрессия?

– Что? – недоверчиво усмехнулась Марина. – С чего вы взяли?

На протяжении предыдущих полутора часов Марина рассказывала психологу о своих успехах, время от времени сверяясь с карманным ежедневником. О новых рекламодателях, принесших журналу кругленькую сумму (один из них, обладатель тугого пивного животика и состояния, измеряющегося миллионами, смущенно пригласил ее на ужин, Марину это позабавило). О новом любовнике, программисте Мише, похожем на Пирса Броснана. Марина собиралась подарить ему автомобиль – не класса люкс, разумеется, что-нибудь вроде подержанного «Фольксваген-Гольф». И даже – не удержалась, все-таки была женщиной, – о новом пальто, купленном в Столешникове. Казалось бы, умная психологиня должна была порадоваться за беспроблемную клиентку, принять полагающиеся сто долларов за сеанс, угостить зеленым чаем с имбирным печеньем и отпустить восвояси.

– Депрессия, – повторила Елена Андреевна, покачав тщательно причесанной головой.

– Не понимаю. – Марина захлопнула ежедневник и посмотрела на часы. Сеанс подходил к концу, через час у нее было назначено совещание.

– Вы молодец, никто не спорит. Но нельзя же отворачиваться от факта. Я профессионал, я же вижу.

– Но мне просто интересно – что конкретно натолкнуло вас на эту мысль?

– Можно я буду говорить прямо, вы не обидитесь?

Марина кивнула, немного обескураженная.

– Что натолкнуло на мысль, спрашиваете?… Ваши суетливые попытки казаться счастливее. А на самом деле вам противен жирный рекламодатель. Вы не любите своего Пирса Броснана и в глубине души считаете, что он не заслуживает машины, даже старенького «гольфа». Но он, видимо, на вас давит, так что вы решили оплатить покупку. Так легче. И вас не радует новое пальто. Вы устали, Марина. Хороший физиономист понял бы это и без ваших рассказов.

Марина удивленно уставилась на психолога.

– Я что, плохо выгляжу? – С утра она посетила косметолога и парикмахера.

– Отлично, как всегда, – успокоила Елена Андреевна, – но под вашими глазами круги. Вы не высыпаетесь. На вашем лбу морщинка. Нет-нет, не надо приподнимать брови, чтобы ее было не так заметно… Марина, вы же взрослый человек и не боитесь проблем. Так почему же вы поворачиваетесь к самой себе спиной?

Марина молчала.

– Вот скажите, вы ведь плакали ночью?

Она удивленно вскинула глаза. У этой тетки что, сканер вместо мозга? Марине даже немного не по себе стало. Потому что она действительно плакала – беспричинно, горько, недолго, перед самым сном. Пришлось даже принять капсулу снотворного. Сама Марина рассудила – раз она не может определить причину меланхолии, значит, все дело в разбушевавшихся гормонах. Женский организм – субстанция тонкая. Да мало ли что там могло случиться, зачем вообще об этом думать?

– У вас растерянное лицо, значит, я права. Вы плакали. Но не придали этому значения, потому что, как вам самой кажется, у этого срыва нет объективных причин.

– Что же вы мне посоветуете? – помолчав, спросила Марина. – При том, что объективных причин и правда нет. Я довольна своей жизнью и ничего не хотела бы менять.

– Это вам так кажется, – ласково улыбнулась Елена Андреевна. – Марина, если так будет продолжаться, то через полгода вы попадете в больницу. С нервным срывом. Я в этом уверена. Разве когда-нибудь я ошибалась насчет вас?

Марина посмотрела в окно, на танцующих по тонким веткам ворон. Елена Андреевна не ошибалась никогда, именно поэтому Марина и остановила на ней свой выбор.

– Что же мне делать?

– Бросить все и съездить отдохнуть. Как давно вы не были в отпуске? Два года?

– Два с половиной, – припомнила Марина, – но сейчас это никак невозможно. Столько работы, не могу же я бросить все.

– Подходящего момента, чтобы бросить все, у вас не будет никогда, – покачала головой психолог, – не с вашим характером. В общем, я вас предупредила. Или вы немедленно берете билет на самолет, или потом проблем будет куда больше. И времени на восстановление вам потребуется уйма.

Марина решила отправиться в Сочи. Елена Андреевна права – подходящего времени для отпуска у нее не будет никогда. Она сама выбрала такую жизнь.

Странно, но никто в редакции не удивился, когда она объявила о предстоящем недельном отсутствии и переложила свои обязанности на своего заместителя.

И вот спустя два дня обутые в ремешковые сандалии ноги Марины коснулись потрескавшегося асфальта в аэропорту города Адлера. Целую неделю ее дни будут состоять сплошь из свободного времени – это было так дико и странно. Марина даже не знала, чем себя занять. Есть море, есть пляж, есть тысяча милых прибрежных ресторанчиков, есть рынок со свежей черешней, есть шикарный салон красоты в «Рэдиссон-Лазурной», где она остановилась. Ничего, она что-нибудь придумает. Просто расслабится и не будет брать в голову никакие внешние обстоятельства.

Марина и не подозревала, что некто свыше уже разложил на ее счет причудливый пасьянс.

С Антоном она познакомилась в первый же вечер столь непривычного для нее ничегонеделания. До заката просидела на пляже, бездумно глядя на микроскопические белые лодочки на горизонте, потом приняла душ, подкрасила губы, нашла симпатичный ресторанчик на самом берегу.

Он подошел, когда она расправилась с нежнейшей форелью и приступила к многоэтажному десерту из взбитых сливок и мороженого.

– Простите, что беспокою… Вы так красиво едите. Просто захотелось вам сказать.

Марина вскинула голову и возмущенно посмотрела на нарушителя спокойствия. Но он улыбался так обезоруживающе и застенчиво, что гневные слова застряли в ее горле. Антон не был похож на курортного плейбоя в классическом понимании этого слова. Не чувствовалось в нем и вальяжной наглости, свойственной пляжным мачо. Да и выглядел он именно так, как ей нравилось, – Марина всегда была неравнодушна к высоким, атлетически сложенным блондинам. У него было простое русское лицо, дочерна загорелое, умные глаза фантастической степени синевы. Будто бы эти глаза вобрали в себя само море, чтобы никогда его наружу не выплеснуть.

– Меня зовут Антон.

– Марина. Вы местный?

– Так точно. – Он продолжал неловко переминаться у ее столика, не решаясь присесть без приглашения.

Марине это показалось трогательным.

– Сам не знаю, зачем я к вам подошел… Просто, наверное, никогда таких женщин не видел.

Марина нахмурилась – она не уважала мужчин, в арсенале которых попадались дешевые уловки соблазнения.

– В каком смысле? Оглянитесь вокруг, почти все девушки в этом ресторане моложе и красивее меня. Это не кокетство.

– Вы не поняли, – поморщился Антон, – даже не знаю, как объяснить. В общем… Нет, не могу. Что-то в вас такое есть… У вас решительные губы и беззащитный взгляд. – Он покраснел.

Марина рассмеялась – ну ничего себе!

– Ладно уж, садитесь. Заказать вам что-нибудь?

– Вы с ума сошли? Это я вас об этом должен спрашивать, – возмутился он, – хотите, порекомендую вам отличное вино? Что вы пьете?

– Что-то французское или якобы французское, – неопределенно махнула рукой Марина.

– С ума сошли?! Приехать в Сочи, чтобы пить поддельное французское вино?!

Он махнул рукой официанту и что-то вполголоса ему скомандовал. Марина с любопытством за ним наблюдала – непривычная к мужской инициативе, она чувствовала себя немного не в своей тарелке.

– Вы надолго приехали?

– Только на неделю. Работа, дела.

– Семья, дети? – настороженно поинтересовался он.

Умилившись его непосредственности – интересно, сколько этому чуду природы лет? – Марина расхохоталась.

– Я не замужем.

Вид у него был удовлетворенный, будто бы отсутствие кольца на безымянном пальце ее правой руки автоматически давало ему какую-то надежду на совместное будущее. Глупо-то как!

Вино, порекомендованное Антоном, оказалось божественным. Расслабленно откинувшись на спинку соломенного кресла, она смаковала сладкие терпкие капли и задумчиво изучала Антона из-под пришторенных ресниц. Он что-то рассказывал. О себе, как водится. Был моложе ее на три года. Владел двумя коммерческими палатками на набережной. Жил с родителями в собственном домике близ Адлера. У них в саду росли черешня и абрикосы.

Марина рассеянно слушала, а сама думала о том, что мудрая Елена Андреевна оказалась, как всегда, права. Всего полдня на томном побережье, и все ее существо словно наполнили волшебным живительным эликсиром.

– А хочешь, покажу тебе фонтан? – вдруг спросил Антон.

– Что?

– Ты не слушала? – Он, казалось, не расстроился совсем. – На заднем дворике ресторана есть потрясающий фонтан. Один местный скульптор сделал. Его даже собираются перенести на набережную.

Марина, пожав плечами, поднялась – фонтан так фонтан.

А дальше…

Она была не какой-то легкомысленной девчонкой, чье сердце всегда открыто приключениям. Но то ли соленый ветер, тонко пахнущий водорослями и жасмином, подействовал на нее как опьяняющий эфир… То ли Маринина женская сущность, крохотным комочком затаившаяся под бетонными слоями привычных ей масок, взмолилась о пощаде…

Короче, она и сама не поняла, как так вышло, – но на заднем дворике ресторана, у кипариса с художественно обрубленными крыльями, руки Антона вдруг с хозяйской бесцеремонностью проникли под ее просторный балахон. И ответом этим нахальным, загорелым дочерна рукам была вовсе не звонкая пощечина, а полуобморочный Маринин поцелуй.

Все произошло прямо там, на согретой оранжевым солнцем земле. Ее босоножки от Гуччи небрежно валялись у обломков давно сломанного фонтана вместе с его растоптанными резиновыми шлепанцами. Ее белый балахон – теперь весь в траве и земле – был похож на саван восставшего из могилы вампира. Вдыхая терпкий запах его соленой обветренной кожи, Марина с удивлением осознала, что никогда ничего подобного не чувствовала.

Ничего подобного. Никогда.

– Замерзнешь. – С ловкостью Тарзана Антон привел себя в вертикальное положение и подал ей руку. В тусклом свете луны он казался темнокожим.

Марина поднялась с земли, голая и счастливая. Одеваться она не спешила, ей нравилось чувствовать кожей прохладный ласкающий ветер… и его восхищенный взгляд. Марина могла без ложного кокетства сказать, что для тридцати шести лет фигура у нее была идеальная. Хорошие гены плюс железная воля – стопроцентный рецепт успеха. Три раза в неделю – свидание с фитнес-тренером, сауна и мужеподобная массажистка с сильными руками инквизитора. Результат – гладкая, без единого сомнительного бугорочка кожа.

– А хочешь, пойдем на море? – предложил Антон. – Не боишься ночного моря? У меня и лодка есть.

Марина рассмеялась – господи, что же она творит? Тридцатишестилетняя, столько всего повидавшая, а ведет себя как девчонка.

Ну и что? Ну и наплевать на всех!

– Пошли. – Через голову она надела платье. – Море так море. Я готова на все.

То была волшебная неделя. Марине и самой не верилось, что все это происходит с ней. Она никогда, никогда раньше не встречала таких мужчин. Может быть, Антон не был так развит интеллектуально, как ее прежние любовники. Но отсутствие каких-то знаний с лихвой компенсировалось фонтанирующей искренностью, бурлящей молодостью, беззастенчивой жаждой жизни.

Когда Марина думала о возвращении в Москву, ей почему-то становилось страшно.

На секунду она представила, а что было бы, реши она навсегда остаться в этом пропахшем морем и абрикосами беззаботном раю? Она могла бы купить домик у моря, на холме, – один из добротных кирпичных особнячков, своей позитивной аккуратностью радующий взгляд слоняющихся туристов. Много ли надо средств, чтобы обеспечить себе пожизненную провинциальную приморскую леность? Вовсе нет – на ее счетах крутится солидная сумма, а потом она могла бы вложить деньги в какой-нибудь небольшой бизнес, нанять грамотного управляющего…

Они с Антоном обвенчались бы в белоснежной церкви у самого моря, и на ней было бы кружевное платье со шлейфом длиною в несколько метров… И букетик жасмина в волосах. Может быть, когда-нибудь у них появились бы дети – такие же свободные и беззаботные, как Антон. Марина всегда относилась со снисходительным презрением к тем, кто плывет по течению и прожигает жизнь, вместо того чтобы карабкаться вверх. А теперь она с удивлением и даже некоторым испугом осознала, что бессмысленный пожизненный гедонизм, должно быть, понравился бы ей. Выбросить будильник, неспешно завтракать в постели горячими булочками из кондитерской на набережной. Валяться на пляже, читать хорошие книги в тени раскидистых яблонь, колесить на стареньком велосипеде по утомленному жарою городку, рвать черешню в собственном саду и есть ее, облизывая пальцы…

Почему она раньше никогда не задумывалась о том, что в жизни может быть иной смысл? Что есть нечто более важное, чем совещания, летучки, верстки, безмозглые корреспонденты, требовательные рекламодатели, фуршеты, банкеты, жесткий график… Еще четыре весны – и в графе «возраст» она напишет пугающую цифру «сорок».

Свежее козье молоко, пачка полураскрошенного «Юбилейного» печенья, загорелое плечо, на которое можно голову положить, и море – вот, оказывается, составляющие ее истинного счастья. А она – дура, дура! – почти до сорока дожила и даже об этом не догадывалась.

Позвонили из редакции – очередные проблемы с рекламщиками. Слетело сразу три рекламных блока, надо срочно искать замену или занять место некоммерческой статьей.

– А что «Cool-косметикс»? – устало спросила Марина. – Можно дать им 20 %-ную скидку, для них это хороший шанс.

– Думают, – вздохнула Алла, ее ассистент. – Марина Петровна, вы же общались с этим Бажовым, президентом «Cool». Мне кажется, у вас получилось бы. Если вы были бы в офисе, уверена, что они подписали бы контракт.

– Ясно, – ответила Марина, про себя прикидывая, сколько времени займет доставка ее разморенного любовью и жарой тела в аэропорт. – Ладно, вечером буду.

В этот момент к ней подошел Антон. Сгоревший нос, белозубая улыбка вполлица, в руках какие-то яркие буклеты, которыми он размахивает перед ее носом с видом триумфатора.

– Что это? – одними губами прошептала Марина, не отстраняя трубку от уха.

– Билеты в дельфинарий, – полушепотом ответил он, – завтра с утра пойдем. Я узнал, после сеанса можно будет поплавать с дельфинами! Представляешь?!

Его глаза светились и казались почти синими. Тридцатилетним мальчишкой – вот кем он был.

Ни в какой аэропорт Марина в тот день так и не поехала.

Неделя пролетела как одна минута. Шоколадный загар прочно въелся в Маринину кожу. На третий день знакомства Антон пришел в ее люкс с объемистой спортивной сумкой на плече.

– Все равно мы не расстаемся, – обезоруживающе улыбнулся он, – так будет удобнее.

Марина сначала растерялась. Чего она только не перевидала, однако опыта совместного проживания с мужчиной у нее до сих пор не было.

Тем не менее на практике все оказалось не так страшно. Четыре совместных дня – и они не просто парочка, лобызающаяся в темном кинозале, а семья… Как в стихотворении «Сто часов счастья, разве этого мало?».

Когда-то это должно было случиться. Час икс, о котором было известно заранее, все равно застал ее врасплох. Скомканный влажный купальник небрежно упакован в чемодан, администратор отеля вежливо спрашивает, когда она освободит номер для уборки… Если решаться на перемену, то только сейчас. Другого подходящего момента не будет. Она вернется в Москву, с головой нырнет в затягивающий водоворот будничных дел, яркость воспоминаний померкнет, и она опять станет той, кем была последние двадцать лет, – женщиной, карабкающейся наверх.

Завтракали в кофейне на набережной. Антон уничтожал одно пирожное за другим, а у Марины не было аппетита. Упускаемый момент щемящей занозой ныл в груди. Она все думала, как бы заговорить с ним об этом. Правильно ли он поймет, чувствует ли он то же самое? Нельзя забывать о том, что он из породы крепконогих курортных Тарзанов и каждые две недели в его городке сменяется девичий ассортимент. Толпы возбужденных отпуском девушек, готовых на все, многие из которых куда моложе и красивее ее самой… Может быть, Марина для него лишь фотовспышка в нескончаемой череде легковесных романов?

Она усмехнулась – надо же, дожила на старости лет. Рассуждает, как какая-нибудь неуверенная в себе редакционная Наташка.

И вдруг Антон сказал:

– Марина, нам надо поговорить. Я все сижу и думаю, что через два часа тебе придется уехать в аэропорт. Ты поцелуешь меня на прощание, и больше мы не увидимся.

Она смотрела на него недоверчиво. Марина не привыкла к мужской инициативе и была удивлена, что он снял с ее плеч непосильную ношу трудного разговора.

– Это неправильно, – покачал головой Антон, – так не должно быть. Может быть, для тебя это просто курортное приключение, но я…

Он осекся и посмотрел на нее вопросительно. Марина улыбнулась и накрыла его ладонь своей – поразительно, они даже думают об одном и том же. Она уже хотела вывалить на него весь груз накопившихся размышлений, утопить его в бездонном море розовых фантазий. И про домик из красного кирпича рассказать, и про черешневый сад, и про детей, здоровых и вечно загорелых, и про длинный шлейф итальянского свадебного платья, который будет красиво развеваться на теплом ветру, а потом пропитается соленой влагой…

– Я хочу переехать в Москву, – сказал Антон.

Марина растерянно заморгала.

– Что?

– В Москву, – повторил он, решительно сжав губы, – послушай, у меня есть план. Я ведь давно мечтаю из этого захолустья смыться.

– Захолустья… – повторила она как завороженная. – И что же это за план?

– Есть у меня товарищ один, он давно уже в Москву перебрался. У него сеть продуктовых ларьков возле метро. Он давно говорил, что ему нужен партнер!

– Ларьки у метро, – усмехнулась Марина, – с чего ты взял, что тебе будет интересно этим заниматься?

– Интересно, неинтересно… Мой товарищ как сыр в масле катается. И очень давно зовет к себе.

– Ну а с какой радости он предложил тебе партнерство? – удивилась Марина. – У тебя ни экономического образования, ни денег…

– Об этом я и хотел с тобой поговорить. – Сверкнув белыми зубами, он подался вперед.

Заглядывал в глаза Марине, как желающий поиграть щенок, и от этого напряженного взгляда ей стало немного не по себе. Антон старался держаться расслабленно, но ее-то не проведешь…

– Если бы ты одолжила мне десять штук, вопрос решился бы сразу! – возбужденно воскликнул Антон. – Ну или хотя бы восемь.

– У меня нет таких денег, – медленно проговорила Марина.

– Ясно, – разочарованно вздохнул он, – нет, ты только не подумай, что я расстраиваюсь… Марин, правда… Но я почему-то решил…

Что-то прикинув, она решилась.

– Восемь штук не дам, – Маринин голос обрел свойственную ему деловую холодность, – у меня есть три. Остальное возьмешь в кредит.

Он радостно вскинул глаза.

– Но это же просто замечательно! Мариночка, ты ангел!

Вздохнув, Марина щелкнула замочком сумки. Она предпочитала пользоваться кредиткой, но наличные на всякий случай тоже возила с собой. У нее было как раз три тысячи. Что ж, цена не так высока, учитывая тот адреналиновый кайф, который он ей подарил.

А что, это даже к лучшему. Болезненная прививка от романтичности. Жизнь возвращается в привычную колею. За эмоции и качественный секс надо платить. Если платишь, то тебе есть с кого требовать.

Антон не удержался – пересчитал купюры вспотевшими от волнения пальцами. Казалось, ему не верилось, что она согласилась так легко. Он что-то пробормотал о какой-то мифической встрече, предложил поймать для нее такси, и Марина поняла: боится, что она передумает и попросит деньги обратно. Хочет побыстрее от нее отделаться. Что ж, так даже легче.

Простились они сдержанно.

Вечером Марина вернулась в Москву. Подтянутая и строгая, в темно-синем брючном костюме. Волосы, которые еще вчера ерошил соленый влажный ветер, были заточены в невидимый плен лака сильной фиксации. Сгоревший нос замаскирован бледной тональной пудрой, в руках, как всегда, макеты, графики, верстки, сырые и отредактированные статьи…

– Марина Петровна, – улыбнулась ей Олечка, младший корреспондент, – от вас жасмином пахнет… Это так романтично.

На улыбку она не ответила. Стряхнула с себя смущенный Олечкин взгляд, точно пепел с тлеющей сигареты.

– В вашем возрасте, Ольга, не стоило бы столько мыслей отводить романтике. А то сами не заметите, как карьера пойдет под откос.

Оля кивнула и пробормотала нечто невразумительно-извинительное. Сама она была девятнадцатилетней студенткой факультета журналистики и втайне от всего мира мечтала когда-нибудь стать как минимум главным редактором глянцевого журнала. Проводив восхищенным взглядом удаляющуюся по-балетному прямую спину Марины, Олечка подумала, что вот с кого ей следует лепить свою жизнь. Молодая, уверенно стоящая на ногах, никогда не унывающая, настоящий профессионал, богатая, красивая, счастливая.

Какая женщина!

4. Веганы

«Здоровая пища – для скучных старых дев», – говорит обычно моя подруга Лера, а потом мы с ней заказываем пиццу размером с колесо грузового автомобиля.

Да, нам по тридцать два года, мы не сидим на диете и считаем, что жировые складочки на талии хоть и выглядят досадно, но все же никак не могут помешать женскому счастью.

И все-таки иногда мы с ней наведываемся в ресторан здоровой вегетарианской пищи «Джаганнат», что на Кузнецком Мосту. Не столько для того, чтобы полакомиться пельмешками с тофу, а скорее ради того, чтобы поглазеть на аборигенов, в большинстве своем весьма занятных персонажей.

Такое впечатление, что ты попала в другое измерение, – что-то вроде расслабленного пляжа или буддийского храма посреди пыльного города. Бритоголовые девушки с пустыми ясными глазами, мужчины со спутанными волосами, заплетенными в дреды. Юноши в гавайских рубашках и грубых ботинках. Загадочные женщины с опасной чернотой в глазах. Смешливые девчонки в гремящих индейских бусах.

Именно там я познакомилась с мужчиной, который чуть было не разбил мое сердце, – с Лавриком.

Вот как дело было.

Вволю натрескавшись соевого паштета и вареного шпината, мы смаковали самый правильный зимний напиток – чокоатль – какао с ванильным сахаром, медом и жгучим красным перцем. Горячее пряное тепло крошечными шаровыми молниями гуляло по пищеводу, и мы говорили о любви. Точнее, о ее катастрофическом отсутствии.

И вдруг Лерка, выпучив глаза, наклоняется ко мне и шепчет:

– Ты только взгляни, как он на тебя смотрит!

– Кто? – удивилась я.

– Блондин за угловым столиком.

Я обернулась и вздрогнула – меня сверлил взглядом мужчина, похожий на Иисуса, каким его представляет себе человечество. Загорелое, чуть удлиненное лицо с высокими, четко очерченными скулами, ясные голубые глаза с мудрой грустинкой, спутанные белокурые волосы, доходящие до плеч. Поймав мой взгляд, блондин улыбнулся. О нет, это был не безликий американизированный смайл! Так, легкий намек на улыбку – уголки тонких губ дрогнули, и словно солнечный зайчик пробежал по его лицу. Не знаю почему, но мне вдруг стало жарко. Я отвернулась и расстегнула пиджак.

– А он ничего, – усмехнулась Лерка.

– Да, вот только… Это же не мужчина, а какая-то икона!

– Скорее икона стиля. У него рубашка Этро. Ой, Сашка, не оборачивайся! Он идет сюда!

Я даже не успела проверить, не испачканы ли мои зубы в помаде, как чудо-мужчина оказался в опасной близости. Он улыбался, и пахло от него волшебно – жженым сандалом.

– Я хотел бы угостить вас пирожными с цукатами. – Он без приглашения уселся на третий стул, но почему-то это никому не показалось наглым. Он держался так, словно окружающий мир был пьесой, а он – главным действующим лицом, имеющим право на любую декорацию. – Меня зовут Лаврентий.

Мы представились.

У Лаврика была потрясающая природная особенность – он умел без единого слова мгновенно расставить акценты, в его бессодержательной на первый взгляд светской болтовне на каком-то глубинном животном уровне чувствовался совершенно иной подтекст. Мы болтали о чем-то обтекаемо-незначительном, о путешествиях, ресторанах, вечеринках, любимых московских улицах. Он не опустился до того, чтобы оглаживать под столом мои колени или водить кончиком языка по нижней губе, пошло демонстрируя намерения. И все же все мы – и я, и Лера, и сам Лаврентий, – разумеется, понимали, что единственная причина его появления за нашим столиком – я. Даже когда он смотрел на Леру, я знала, что его слова обращены лично ко мне.

Он проводил нас до двери. Кажется, за последний час моя интуиция обострилась до почти провидческого состояния. Неким шестым чувством я понимала: следующий шаг за мной.

Лерка подтолкнула меня локтем в бок, и тогда я решилась.

– Лаврентий… Завтра мы с друзьями собираемся на горку. Никакой экстремальщины, обычная ледяная горка и картонки под задницами. А потом – шашлыки. Я вот подумала, что, если ты не занят… может, присоединишься?

В его глазах плясали смешинки.

– Горка – это здорово. А вот шашлыки… Саша, боюсь, что я не смогу.

Моя улыбка завяла, но я быстро взяла себя в руки.

– Что ж… Тогда приятно было познакомиться. Мы пойдем.

– Шашлыки – это полный бред, – невозмутимо продолжил он, – я ведь вегетарианец. Но ты оставь свой телефон. Я позвоню, и мы обязательно что-нибудь придумаем.

Иногда инфантильное желание соответствовать объекту обожания идет вразрез со здравым смыслом.

Приукрашенный моим пылким воображением образ Лаврика вскоре заполнил собою все мое существо. Сначала он стал моим любовником, а потом мне захотелось быть похожей на него, и я делала для этого все возможное, к недоверчивому удивлению окружающих. Может быть, виною тому великолепный секс? (Это была Леркина версия, она сразу же поставила диагноз: «Кашеварова, у тебя крыша поехала от клиниче-ского перетраха!») Ведь даже сейчас, с позиций пережитого разочарования, я вспоминаю о наших совместных ночах с мечтательной улыбкой.

Мы познакомились в среду вечером, а в пятницу утром стали любовниками. И дело тут не в моей распущенности, да и Лаврентий едва ли тянул на пряного мачо… Но рядом с ним жизнь казалась простой и понятной. Один его взгляд, улыбающийся, внимательный, понимающий, словно раскладывал по невидимым полочкам все мои комплексы, убеждения, социальные навыки и затаенные страхи. Действительно – почему бы не расслабиться и не делать то, что хочется? И если тебе хочется секса, то зачем машинально вступать в навязанную обществом игру под кодовым названием «ухаживания и соблазнения»? Зачем мы стыдливо отворачиваемся от собственной природы, обрастая никому не нужными установками и комплексами?

Вот Лаврик был типичное дитя природы. Даже его квартира была похожа на тропическую хижину. Соломенные циновки на полу, пальмы в огромных кадках, аквариум с рыбами, похожими на сказочных чудовищ (Лаврентий этих уродцев искренне любил, у каждого было имя и собственные кулинарные пристрастия, досконально изученные въедливым хозяином). Низкий столик для чаепитий, разбросанные по полу подушки, картины из ракушек, цветастое покрывало на тахте.

Он позвонил и запросто пригласил в гости – словно мы были знакомы тысячу лет. Я сначала растерялась даже, поскольку мои романы обычно вписывались в стандартную схему ухаживаний.

– Тебя что-то смущает? – почувствовал мое замешательство Лаврентий. – Саш, приезжай, я приготовлю тебе блинчики с икрой.

Блинчики оказались пресноватыми лепешками, икра – тоже, разумеется, ненастоящей, вегетарианской. Сухой, мерзко-оранжевой, слишком соленой, липнущей к зубам, – уж не знаю, из чего она была сделана. Лаврентий принципиально не употреблял продуктов животного происхождения. Он был веганом – не только соблюдал диету, но и не носил кожаные и меховые вещи. Все его ботинки были заказаны в специальном веганском бутике в Берлине.

Зато после затянувшегося завтрака, в процессе которого Лаврик горячо рассказывал о своих вегетарианских убеждениях, мы переместились в спальню, на низкую твердую тахту, и…

…И это было началом помешательства, которое в итоге имело весьма неприятные материальные последствия. Но о материальном – чуть позже, сначала о духовном.

Моя влюбленность развивалась по законам геометрической прогрессии, и через какое-то время я уже гордо именовала ее «настоящая любовь».

Мы смотрели гринписовские клипы о массовом уничтожении тюленей, и я плакала, а Лаврентий гладил меня по голове. Он учил меня готовить вегетарианские пельмени – у меня, конечно, ничего не получалось, зато кулинарные опыты закончились восхитительным сексом на обеденном столе. Мы оба были с ног до головы перепачканы в муке, словно ритуальные куклы.

Я твердо решила отказаться от мяса. Было трудно, еще как. Но каждый раз, когда моя рука воровато тянулась к кусочку колбаски, я вспоминала голубые глаза Лаврентия, светящиеся изнутри.

Мы не были знакомы и двух недель, когда я приняла эпохальное решение: хочу внести свою лепту в бессмысленную борьбу с мировой несправедливостью. И если я больше не питаюсь трупами, то с какой стати должна носить трупы на себе?

Так пришел последний час моей шубы, к обладанию которой я стремилась два сезона, экономя на чем только можно. Роскошный халат из меха норки цвета «черный бриллиант», в свое время он обошелся мне в целое состояние.

Шубу мы решили похоронить.

Лаврик одолжил у приятеля жигуленок, на котором мы отправились в безлюдный пригородный лесок, где и должен был состояться ритуал торжественного захоронения.

Не буду рассказывать, какого труда стоило нам расковырять мерзлую землю, чтобы получилась более-менее внушительная яма. Наверное, никогда в жизни я не тратила столько калорий одномоментно. В последний раз проведя ладонью по нежному, гладкому меху, я чувствовала себя опустошенной и разбитой, словно и впрямь прощалась с некогда любимым существом. Лаврентий вежливо отошел на несколько шагов, позволив мне наедине насладиться последними минутами шубообладания. В какой-то момент рациональная мысль жалобно пищащим комариком ужалила меня в самое сердце: что же ты творишь, идиотка?!

– Саша, если ты еще не готова, не надо себя насиловать, – тихо сказал Лаврентий, – намерение – это уже половина дела.

– Я уже все решила, – печально покачала головой я, – а кто сказал, что бороться с мировой несправедливостью – легко?

Не глядя я швырнула шубу на дно ямы и бросила в нее первую горсть земли.

– Ты у меня прелесть, – Лаврентий притянул меня к себе и поцеловал в макушку, – самая лучшая девушка на свете.

На следующий день я, естественно, рассказала о кладбищенском приключении Лерке. Та пришла в ужас.

– Ты с ума сошла?! Что ты натворила?! Скажи немедленно, где находится эта так называемая могила, надо немедленно шубу откопать!

Я предвидела такую реакцию. С философским спокойствием улыбнувшись, пожала плечами.

– Лер, я и сама не помню, где мы ее зарыли. Машину вел Лаврик, было темно… Да и к лучшему это. Я специально старалась не запоминать дорогу, чтобы не было искушения.

– Дура, дура, дура, – стонала Лерка, – лучше бы продала ее мне. Это же шуба моей мечты, а ты так с ней поступила.

– Это была шуба и моей мечты, – призналась я, – но мужчина мечты дороже, ты не согласна?

– Мужчина мечты, – с презрением протянула она, – вы знакомы две недели. Ты почти ничего о нем не знаешь. Ты даже не знаешь, где он работает.

– Да разве это так важно? – рассмеялась я. – Лер, какая ты глупая и зашоренная. Тебе надо срочно избавляться от стереотипов.

Она посмотрела на меня с жалостью.

– Похоже, ты свихнулась от недоедания белка. Все-таки хоть немного мяса человек употреблять должен.

А потом она сказала еще кое-что, о чем впоследствии я вспоминала с особенной грустью.

– Запомни, Кашеварова, простую истину. Мужчины приходят и уходят. А шубы остаются навсегда.

Наверное, эта история могла бы затянуться на долгие месяцы, если бы однажды, бесцельно прогуливаясь по ЦУМу, я не обнаружила на незнакомой брюнетке… свою шубу. Я остановилась как вкопанная, как будто бы не шикарную вещь увидела, а привидение. В какой-то степени так оно и было.

Подобравшись к женщине поближе, я внимательно уставилась на мех. Может быть, ошиблась, мало ли в многомиллионном мегаполисе похожих вещей?

Но нет – то была определенно моя шуба. Я узнала белое пятнышко у рукава – остатки некогда пролитой замазки. И пуговицу со стразами у горла, которую я пришила взамен фабричной…

Брюнетка заметила, что я пристально ее разглядываю, и сдвинула брови.

– Девушка, вы что-то хотели?

– Нет, просто…

– Мы знакомы? – напирала она.

– Нет, но… Возможно, этот вопрос покажется вам странным, но… Где вы купили эту шубу?

Ее лицо просветлело, бледная улыбка заиграла на губах.

– А, вы уже третья, кто сегодня спрашивает. Девушка, мне просто повезло. Таких шуб там больше нет.

– И все-таки? Какой мех красивый, редко встретишь, – подыграла я.

– Ладно, так и быть, скажу. В секонд-хенде перехватила.

– Где?!

– Да не орите вы так, я сама удивилась. Говорю же, повезло. Купила из рук хозяина. Он принес шубку сдавать, а я просто так зашла… «Элитный комиссионный магазин» называется, думаю, вдруг чего хорошего найду?

– Ясно, – упавшим голосом сказала я, – ну а что хозяин? Какой он?

– Что?… Красивый. Блондинчик. Знаете, на Христа чем-то похож. Всего за две тысячи такую роскошь мне уступил… Правда, странно, что шубка была в земле перепачкана. Но мне в химчистке ее быстро восстановили.

Две тысячи – барабанная дробь хаотично билась в виски. А я купила ее за три с половиной и не успела относить и одного сезона…

Вежливо попрощавшись с женщиной, я отправилась домой. Магазинное настроение испарилось, мне захотелось поскорее остаться одной.

Что я еще могу добавить?

Лаврика я больше никогда не видела. Конечно, он много раз мне звонил, вступая в бессмысленный диалог с равнодушным автоответчиком. Я ни разу не взяла трубку, хотя кто бы знал, как хотелось мне вывалить на него скопившуюся в сердце зияющую черноту. Меня никогда так подло не обманывали.

А потом жизнь вошла в привычную колею. Я забыла Лаврентия, но иногда с досадой вспоминала безвременно покинувшую меня шубу…

Ох, шуба моя, шуба! Если кого-то и жаль в этой истории, то только тебя… Вдруг ты иногда исподтишка подсматриваешь за мною из своего шубного рая? В таком случае знай – я раскаиваюсь и часто о тебе думаю… Если можешь, ты уж меня, пожалуйста, прости.

5. Дешевые девушки

Москва – город, где можно приобрести или потерять все в считаные минуты. Золотой прииск бесхозных возможностей и мрачная чаща неожиданных опасностей. Никогда не подозреваешь, что произойдет с тобою завтра. Может быть, каблук твоих изношенных туфель надломится как раз в тот момент, когда в суетливой толпе ты будешь пробегать мимо случайно оказавшегося на улице мультимиллионера. Ты споткнешься, а он галантно предложит тебе руку, и в ваших несмелых улыбках послышится отзвук свадебного марша. Я знаю точно, такое случается. Моя знакомая, Лида, именно таким образом вышла замуж. Правда, через полгода мультимиллионер влюбился в звезду стриптиза, а Лидку выставил из дома без копейки в кармане, но это уже совсем другая история…

Москва – беспроигрышная лотерея. У каждого есть шанс сорвать джекпот.

С другой стороны, не вовремя оказавшись в пустой рассветной подворотне, ты запросто можешь угодить в лапы прыщавых отморозков, вооруженных перочинными ножиками. Глумливо перехихикиваясь, они выдернут из твоих ушей золотые сережки и отнимут кошелек.

Такое однажды случилось со мной.

Дело было на рассвете, в полшестого утра.

Я возвращалась из ночного клуба. Летнее утро было таким обманчиво-безмятежным, таким дымчато-золотым, что черт меня дернул не ловить сразу такси, а прогуляться по пустынному городу пешком. Мой путь петлял в уютных переулочках старого центра, я то углублялась в знакомые дворики, то выныривала обратно на улицу. Людей вокруг не было, машин – тоже. Я наслаждалась тишиной, и свежей утренней прохладой, и добровольной бессонницей… и не заметила, что те двое идут за мной по пятам.

Было им от силы лет по восемнадцать. Коренастые, бритоголовые, с простыми широкими мордашками и бесцветными бровями – есть лица, которые не можешь запомнить, даже если работаешь с ними бок о бок изо дня в день.

В гулкой пустынной подворотне они решились напасть. Я и понять ничего не успела, как они материализовались передо мной, точно двое из ларца. По выражению их лиц сразу стало ясно, что ребята не время спросить подошли. В руке одного красноречиво блеснуло лезвие ножа, другой схватил меня за плечи и прижал к холодной пыльной стене.

Сердце мое ухнуло в бездонную адреналиновую яму. Я испуганно заглядывала в серые мелковатые глаза парнишки в поисках похотливого блеска. Не хватало еще на старости лет быть изнасилованной малолетними хулиганами!

– У меня есть справка из вендиспансера, – на всякий случай промямлила я, губы от волнения противно пересохли, – я… нездорова!

– Да кому ты нужна, кошелка, – хмыкнул тот, что с ножом, – серьги снимай!

Золотые сережки с крошечными сапфирами мне подарила бабушка. На шестнадцатилетие.

– Они… грошовые.

– Снимай, кому говорят, – хамоватый басок неуверенно прорезался сквозь неоперившийся мальчишеский фальцет, – а то с мясом вырву.

Вздохнув, я щелкнула замочками и положила серьги в чумазую ладошку.

– Кошелек гони!

Я обреченно распахнула сумку.

– Оставьте хотя бы на такси.

– Обойдешься, – подумав, тип с ножом вырвал у меня из рук сумку.

– Натурой расплатишься, – хохотнул второй.

Перед тем как убежать, он зачем-то толкнул меня в грудь, да так сильно, что я потеряла равновесие и повалилась на бок, как кегля в боулинге.

И вот, с разбитой в кровь коленкой, в грязном платье и порванных чулках, без денег и документов, я оказалась одна в центре просыпающегося города. Я не смогла сдержать слез – было обидно и за сережки, и вообще за то, что я, взрослая женщина, оказалась в такой нелепой, унизительной ситуации. Слезы вперемешку с модной синей тушью текли по моим щекам, одна из накладных ресничек отклеилась и уныло повисла на краешке века. Наверное, в тот момент я была похожа на изнасилованную Мальвину.

Ну как я в таком виде появлюсь в метро?!

Я обессиленно присела на корточки возле стены и попыталась припомнить, кто из знакомых проживает неподалеку. И вдруг…

– Девушка, вам плохо?

Сочувственный женский голос, совсем близко. Я вытерла слезы ладонями и подняла голову – рядом со мной присела девушка, совсем девчонка, которая, видимо, тоже возвращалась с шумного ночного бдения, потому что форма одежды и макияж у нее были отнюдь не будничные.

– Меня ограбили, – прошептала я.

– Ужас какой! Но ты тоже хороша, здесь местечко еще то, а ты одна совсем… Ладно, поднимайся. Я живу здесь рядом, в соседнем доме. Пойдем, умоешься хотя бы.

– Спасибо, – прошелестела я, – честное слово, я не обманываю, я…

– Да пошли уже. – Она хлопнула меня по плечу. Руки у нее были сильные. – Не куксись, с каждым случиться может!

Девушка представилась Любашей. Видимо, она тоже возвращалась из ночного заведения, только, скорее всего, то была дискотека районного ДК. Моя спасительница была похожа на пэтэушницу в худшем смысле этого слова: соломенная пергидроль жестких волос, прозрачная дешевая блуза в зацепках, не оставляющая пространства для фантазии, кожаная мини-юбка. Ее коротенькие плотные ножки формой напоминали пивные бутылочки. Небольшие серые глаза щедро обведены фиолетовым, сероватая бугристая кожа покрыта толстым слоем тональника.

– Сейчас чайку выпьем, потом можешь принять душ, и вызовем тебе такси, – ободрительно улыбнулась она. – Денег одолжу.

– Даже не знаю, как вас благодарить… Она жила в кирпичном трехэтажном особнячке, который когда-то слыл элитным и добротным, а теперь всеми морщинками грязных стен молил о капремонте. В подъезде душераздирающе пахло кошками и многослойными испражнениями – видимо, не первый год данное помещение было общественным туалетом для всех окрестных бомжей. Битые стекла, консервные банки с похожими на личинок окурками, обугленные скелеты почтовых ящиков… Даже сложно было представить, что мы находимся в самом центре Москвы.

– Я комнату снимаю, у бабки одной, – гремя ключами, объяснила Любаша, – так что ты не шуми.

Квартира с порога оглушила меня запахом старости и кислых щей. Подгнивший серый паркет возмущенно скрипел при каждом шаге, ветхие обои лоснились и клочьями свисали со стен, обнажая под собой пожелтевшие от времени газеты.

Любаша со стуком сбросила туфли и жестом попросила меня сделать то же самое. Ее колготки были продраны и неоднократно заштопаны, из неаккуратных дыр выглядывали воспаленные стертые пальцы.

Она кивнула в сторону одной из комнат, я последовала за ней на цыпочках. Мне было как-то не по себе. Обезоруживающая бедность Любаши заявляла о себе каждым попадающимся на глаза предметом.

В ее комнате почти не было мебели. Продавленный диван, в углу которого высилась скомканная куча несвежего постельного белья, колченогий стул с ворохом неглаженой одежды на спинке, тумбочка с россыпью дешевой косметики на пыльной поверхности. Любаша смахнула одежду на пол, а стул предложила мне. Я осторожно присела на краешек. Хозяйка комнаты широко, не стесняясь, зевнула и потянулась к стоявшему на подоконнике электрическому чайнику.

– Спать хочется, сил нет.

– Танцевала всю ночь? – понимающе улыбнулась я.

Она посмотрела на меня как-то странно.

– Можно сказать и так. А тебя-то вот кто так уделал? Правда ограбили, что ли?

– Ну да, – вздохнула я, – серьги отобрали, деньги, паспорт, телефон, сумочку…

– Ясно. А то я сначала было решила, что ты тоже из наших, просто прикидываешься. Поэтому и остановилась. Досталось, думаю, бедняжке. А потом пригляделась – платье у тебя уж больно дорогое.

– Из ваших – это из каких? – удивилась я.

Любаша рассмеялась. У нее были мучимые безжалостным кариесом желтоватые зубы заядлой курильщицы.

– Ну ты даешь. Правда что ли не въезжаешь? Или стесняешься?

Я пожала плечами.

Забурлил чайник. Любаша отвлеклась, засуетилась. Откуда-то появились чашки с отбитыми ручками и пакет с сухариками. Соблюдая законы гостеприимства, она поболтала чайным пакетиком сначала в моей кружке, затем в своей. Предложенное пойло выглядело так негигиенично, что пробовать его я не решилась. Однако греть ладони о чашку было приятно.

– Когда я пришла сюда комнату снимать, – закусив сухарем, начала Любаша, – мне бабка сразу сказала: тебе двойной тариф. Я возмущалась, торговалась, а она ни в какую. Знаю, говорит, я ваших, от вас одни проблемы. В объявлении было сказано: две с половиной тысячи в месяц, а я плачу больше четырех. И так везде. Врать бессмысленно, я пыталась. Говорю, студентка я. А они ржут. Какая ты, мол, студентка, у тебя же на роже все написано, кто ты и что ты.

Внезапное понимание оглушило, как удар кувалдой по темечку. Эта вульгарная одежда и усталое лицо, которое бессонница пометила, как свою личную территорию… И несвежая шея, и бедро в синяках… Я могла, наверное, и раньше догадаться, но стресс и здравый смысл – не лучшие друзья. Да и нет у меня опыта безошибочного ориентирования в социальной низинке.

Правда, так уж случилось, что у меня есть много знакомых содержанок, но эти труженицы продажной страсти – птицы иного полета. Они носят брильянты, пьют «Моет и Шардонн», отовариваются в Милане и оттягиваются в «Лете».

– Так ты…

– Проститутка, – спокойно улыбнулась она, – да ты рот закрой, не в зоопарке.

– Извини, – заморгала я, – не обижайся, просто…

– Я все понимаю, – перебила Любаша, – тебе в новинку. Девушка из приличной семьи.

Какое-то время сидели молча. Любаша громко прихлебывала чай и хрустела сухарями, я же исподтишка ее рассматривала.

Ее природная красота если когда-то и существовала, то была безнадежно загублена годами пренебрежительного к себе отношения. Любаша старалась усугубить свои яркие черты: ей непременно хотелось, чтобы волосы были белыми, брови – черными, а губы – красными. Она малевала свой образ машинальными размашистыми штрихами, притом ее не волновали такие мелочи, как рваные заусенцы, облупившийся лак на ногтях, розоватые прыщи, предательски бугрящиеся под толщей маскировочных средств.

– Ты не переживай, я чистенькая, – вдруг сказала она, перехватив мой взгляд, – на той неделе была у врача. Ничего. Нас раз в месяц заставляют проверяться. Подцепишь гепатит какой-нибудь – твоя цена падает раз в пять.

– Значит, ты… работаешь в салоне интимных услуг? – Я решила хоть как-то поддержать разговор.

– Не-а, – Любаша откинула жесткую свалявшуюся прядь со лба, – на улице работаю, тут недалеко.

– Разве это не опасно?

– Не опаснее, чем в других местах, – хмыкнула она, – я же не сама. На точке работаю, там все культурно, есть хозяин и смотрящая. У них договоренность с милицией. Так что все поставлено. Правда, деньги приходится отстегивать, но что поделаешь. Жизнь дороже.

– И ты вот так… трудишься… каждую ночь? – Я совсем забыла о собственной проблеме и о навсегда потерянных бабушкиных серьгах.

– Ну почему, иногда отсыпаюсь, – пожала плечами Любаша, – я же тоже живой человек, мне выходные положены.

– А зарабатываешь много? Если не хочешь, можешь не отвечать!

– Смешная ты… Нормально зарабатываю, мне хватает. Еще и родителям помогаю, они у меня пенсионеры. Пятьдесят долларов в час получается, двести пятьдесят за ночь.

– Как мало, – потрясенно протянула я.

– Нормально, – отрезала Любаша, – я знаю девушек, которые за двадцать пашут и не обламываются. Мне еще хорошо, я здоровая, недавно в бизнесе, мне всего двадцать два.

– Ско-олько? – присвистнула я. Любаша выглядела моей ровесницей, а я отметила тридцатилетие в позапрошлом году.

– И грудь у меня большая, – продолжила она, проигнорировав мою бестактность, – и попа крепкая, и без претензий я особенных.

Я посмотрела на мутноватый чай, остывающий в моей кружке. Потом на рваные Любашины колготки. А потом уже на нее саму.

– Люба, а зачем ты вообще этим занимаешься? Неужели… неужели нет других способов заработать, тем более речь не идет о каких-то сумасшедших суммах!

– Слушай, Саш, – прищурилась она, – я тебя сюда пригласила не для того, чтобы ты мне морали читала. Кто ты мне, мамочка? И вообще, я спать хочу. Не на дискотеке была, как некоторые. Не против, если я вызову для тебя такси?

Вечером того же дня я отправилась по адресу, который дала мне Любаша: пересечение Садового кольца и тихого малолюдного переулка. Не то чтобы я желала увидеть воочию будничную жизнь работниц полового фронта. Но моя утренняя спасительница настаивала, чтобы одолженные триста рублей вернулись к ней уже вечером.

От метро, по Садовому, я шла пешком. Любаша предупредила: «Ты сразу поймешь, куда тебе надо. Кто-нибудь из наших всегда маячит на дороге».

И не обманула: через какое-то время я заметила на обочине одинокую женскую фигурку в летнем белом плаще. Не оставалось сомнений, что девица не просто ловит такси или остановилась перекурить, а именно находится на рабочем посту. Приветливый маячок для охочего до приключений ночного путника. По ее измученным герпесом губам гуляла такая блудливая улыбка, что мне захотелось отвести глаза. Ее униформа развеивала последние сомнения: из-под коротенького плаща выглядывали резинки обманчиво-невинных белых чулочков. «Неужели на ней и вовсе нет юбки? – подумала я. – Неужели она в лучших законах жанра распахнет перед сомневающимся сластолюбцем плащ, а там – только упакованное в развратное белье тело?!»

Когда я подошла вплотную, девушка улыбаться перестала.

– Чего надо?

Было ей лет семнадцать-восемнадцать.

Веснушки безграмотно замазаны пудрой, обведенные черным глаза смотрят настороженно и неприветливо.

– Я Саша, – кашлянув, сказала я, – простите, не подскажете, как мне Любашу найти?

– Какую Любашу? – подозрительно прищурилась она.

Взгляд у нее был странный – цепкий и туповатый одновременно.

– Любашу, – повторила я, только в тот момент сообразив, что я даже не знаю фамилии девушки, к которой пришла, – она работает тут.

В этот момент перед нами, взвизгнув тормозами, остановилась грязноватая «девятка». В приоткрытом окне маячили две мрачные физиономии – кавказцы. Из салона пахнуло сигаретным дымом и несвежими мужскими носками.

– Дэвушки, вдвоем поедете? – спросил тот, что сидел рядом с водителем, не отводя налитых кровью глаз от белых чулочков моей собеседницы.

Мне стало страшно. Я вдруг представила себе, как мимо по Садовому проезжает мой начальник, или моя лучшая подруга, или директор школы, в которой я училась. Они близоруко щурятся, глядя на меня, а потом недоуменно распахивают рот. И по Москве ползет, набирая обороты, сплетня: Кашеварова от безнадеги приторговывает собой на улице!

– Двэсти, – сверкнул золотыми зубами водитель.

– Двести пятьдесят, – мягко поправила девушка, а потом, покосившись на меня, сквозь зубы процедила: – Все, пошла отсюда! Не видишь, работаю я.

Я отошла на несколько метров и огляделась по сторонам: дальше-то что делать? Кто-то требовательно похлопал меня по плечу.

Как из-под земли, передо мною выросла коренастая женщина средних лет с подвижными темными глазами, на ней были старомодные джинсы-«варенки» и синтетическая кофта от спортивного костюма лже-«Адидас». Ее глаза были подведены с той размашистой щедростью, какую позволяют себе только оперные солистки да продажные девицы. Однако было видно, что макияж для нее – ритуал скорее машинальный. Она давно плюнула на свою женственность. Концы ее волос были окрашены в желто-белый цвет, у корней пробивалась природная чернота.

– Чего надо? – Ее взгляд словно сканировал меня.

Я поежилась. И почему такое всегда происходит именно со мной?

– Здравствуйте. Я ищу Любу. Любашу.

– Зачем она тебе? – без удивления спросила тетка.

– Я ей денег должна.

Навстречу мне вытянулась по-мужски широкая короткопалая ладонь.

– Давай мне, я передам.

– Нет, – помотала головой я, – я должна лично отдать, в руки. Мы договаривались.

– Ну пошли тогда, – она кивнула в сторону ведущей во дворы тропинки, – только недолго. Нечего мне девок отвлекать. Должница нашлась.

Дворик, в который привела меня смотрящая (а я сразу поняла, что это она и есть), был крошечным и безлюдным. Вокруг – лишь офисные здания с безжизненно погасшими окнами. Под раскидистым кустом сирени стояла длинная, видавшая виды скамья, возле нее и собрались работающие на точке девушки. Кто-то сидел на скамейке, кто-то – на корточках рядом, кто-то нервно прогуливался вокруг. Было их пятнадцать – двадцать: разношерстная пестрая стайка легкомысленных ночных кудесниц.

Любашу я заметила сразу – она стояла чуть поодаль, в руках вертела пилочку для ногтей, а между ее полных, ярко накрашенных губ была зажата полуистлевшая сигарета. Я помахала ей рукой.

– А, ты, – улыбнулась она, лихо сплевывая окурок в ближайшую лужу, – я уж думала, не придешь.

– Извини, что опоздала. Та девушка, что на улице, никак не хотела со мною говорить.

– А, это Марьянка. – Любаша сплюнула под ноги. – Стерва жуткая. Ей всего шестнадцать лет. Если б не Гуля, наша смотрящая, я бы давно стукнула на нее ментам. Но она пользуется спросом, нельзя.

У меня вытянулось лицо.

– Шестнадцать лет… У нее, наверное, какие-то проблемы? Жизненная трагедия?

– Ага, – рассмеялась Любаша, – между прочим, она из благополучной семьи, москвичка. Ей родители на карманные деньги сто долларов в неделю дают, а она им врет, что танцами заниматься ходит. Больше тут таких нет. Развлекается девочка. Экстремалка, блин.

– М-да, – потрясенно протянула я, – чего здесь только не увидишь…

– Вот у кого трагедия, так это у Алены. Видишь, кудрявенькая, на лавочке сидит, с самого краю?

Любаша кивнула в сторону сутуловатой субтильной девушки с бледным лицом, изрытым потухшими кратерами кое-как загримированных оспинок. Она была настолько некрасива, что смотрелось это скорее не отталкивающе, а трогательно. В отличие от других служительниц культа Алена была одета вполне буднично – джинсы, кроссовки, простая белая футболка.

– А что с ней такое?

– Какой-то ушлый репортер ухитрился прикинуться клиентом и заснять нас на камеру. Мне-то по фигу, у моих родителей все равно телека нет. А вот у Алены муж и двое детей в Кустанае. Она врала им, что служит домработницей. Собиралась подработать и через пару месяцев – обратно. А вот теперь ее увидели во всей красе. Муж сказал, чтобы носа домой не казала. А ей деваться некуда.

Я хотела было, набравшись наглости, спросить Любашу: «А тебя-то, такую рассудительную, каким ветром занесло в эту помойку?!» – но не успела. Во дворик через арку лихо зарулил «мерседес» не первой свежести – старомодно квадратный, с поцарапанной краской на боку и огромной вмятиной на бампере.

– Начинается, – вполголоса пробормотала Любаша, – это Эдик, он тут часто появляется. Только бы не меня.

Из машины неторопливо выбрался молоденький брюнет очень даже интеллигентного вида – такие мужчины не раз встречались мне в читательском зале Ленинской библиотеки. Никогда бы не подумала, что они же могут вот так запросто зарулить в забитый девушками по вызову дворик, чтобы выбрать себе платную подружку на ночь. Тонкое красивое лицо, умные серые глаза улыбались из-под дорогих очков в золотой оправе.

– Молоденький какой, – сказала я, отступая за дерево, – на вид совсем безобидный.

– Он садист, – шепнула в ответ Любаша, а потом ни с того ни с сего задрала коротенькую юбчонку и продемонстрировала мне пухлую белую ляжку в рытвинах раннего целлюлита. На молочной белизне не избалованной солнцем кожи багрово круглел десяток крошечных шрамиков.

– Сигареты, – перехватив мой недоуменный взгляд, объяснила она, – мальчик так развлекается. Платит, правда, больше, чем другие, за вредность. Но я уж лучше без денег посижу.

Деловитая смотрящая Гуля тем временем прокуренным басом покрикивала на оробевших девчонок, которые старались смотреть под ноги, лишь бы не встретиться взглядом с Эдиком. Видимо, каждая из них была в курсе его сексуальных предпочтений.

– Девочки, активнее! Построились в шеренгу, улыбнулись. – В тот момент она была похожа на бравую преподавательницу физкультуры.

Девчонки неохотно поднялись со скамейки. Любаше пришлось присоединиться к ним, я же осталась за деревом, на своем наблюдательном посту.

Эдик медленно шел вдоль шеренги, время от времени задерживаясь возле какой-нибудь девчонки – и тогда его избранница хмурилась, ссутуливалась и с удвоенным энтузиазмом принималась изучать носки своих туфель. Я заметила, как одна из проституток, дебелая блондинка под тридцать, незаметно послюнявила палец и размазала под глазом тушь, чтобы выглядеть менее привлекательно.

Наконец он ткнул пальцем в малорослую пухляшку с испуганными оленьими глазами.

– Я выбрал.

– Она дорогая, – понизила голос Гуля.

– Гуль, знаю я твоих дорогих, – невозмутимо расхохотался он, – если будешь выпендриваться, я таких дорогих через пятьсот метров у Арсена возьму, по сто баксов пучок.

– У Арсена много порченых, – поджала губы смотрящая. Она была похожа на рыночную торговку, рассуждающую о пучке прошлогодней морковки. – А у меня все со справками.

– Короче, сто пятьдесят, и через пару часов девчонка будет у тебя.

– Грабеж, – вздохнула Гуля, – но что с тобой поделаешь, ты у нас уже свой.

Она подтолкнула испуганную избранницу Эдика в сторону машины. Та наклонилась к ее уху и попробовала что-то торопливо объяснить, но Гуля грубо перебила:

– Иди, иди, принцесса! У вас тут у каждой чуть что, сразу месячные.

«Мерседес» резко сорвался с места, в боковом окне мелькнула испуганная мордашка увозимой девушки.

Ко мне подошла Любаша – видок у нее был мрачнее тучи.

– А ты что здесь делаешь? Давай деньги и вали. Интересно стало? Тут не театр, понятно?

– Извини, я сейчас. – Суетливо порывшись в сумке, я достала кошелек. – Любаша, я могу тебе чем-то помочь?

– Можешь, – проникновенно улыбнулась она, – уходи. Потому что из-за тебя у меня и так проблемы будут. Нам не разрешают сюда лишний народ водить.

Лирическое отступление: в то время я встречалась с мужчиной по имени Антон, представителем многочисленного племени столичных бизнесменов средней руки. Антон был амбициозен, но не очень удачлив. Он то пытался что-то купить, а затем продать с наценкой (потом выяснялось, что приобретенный товар был с браком), то ставил возле метро несколько торговых фургончиков (однажды ночью фургоны угнали местные братки), то покупал в Германии машины, чтобы перегнать их на родину и здесь выгодно продать (и почему ему всегда попадались угнанные?). В общем, крутился как мог. При всем этом он был достаточно хорош собой, смешлив, авантюрен, чтобы на какое-то время я потеряла от него голову.

Вечером, после моего визита на мини-рынок добровольных невольниц, я отправилась на Киевский вокзал – встречать своего горе-любовника, который возвращался с каких-то очередных сомнительных переговоров с украинскими дельцами. Естественно, первым делом я рассказала Антону о своем жутком ночном приключении с продолжением. Он пришел в ужас.

– Сто раз тебе говорил, не ходи одна по клубам! Сашка, что же ты за человек?

– Во-первых, я была не одна, а с подругой, просто мы в разных концах города живем, – терпеливо объяснила я, – во-вторых, когда я возвращалась, было уже светло.

– Как будто бы ты не знаешь, что маньяки выходят на охоту на рассвете, – криво усмехнулся он. – Москва – не лес глухой. Ночью здесь околачивается полно народу. А вот ранним утром город вымирает.

– Не занудничай, – я щелкнула его по носу, – у меня к тебе дело. Надеюсь, ты не очень устал?

– Я как выжатый лимон. Поехали ко мне, закажем суши, кино какое-нибудь посмотрим, расслабимся. – Его рука вкрадчивой змеей заползла мне под юбку.

Я стряхнула ее, точно надоедливое насекомое.

В зеркальце заднего вида с нарастающим любопытством наблюдал за нами плешивый таксист.

– Антон, мне не по себе как-то. Мы тут развлекаемся, а она, Любаша… Над ней, возможно, издевается какой-нибудь малолетний хмырь, который думает, что если у него есть лишних пятьдесят баксов, то ему все можно.

– У меня вот, кстати, лишних пятидесяти баксов нет, – не к месту вставил Антон.

– Я как раз зарплату вчера получила. Слушай, а может быть, вернемся туда, а? Поможем Любаше? Она мне помогла. Если бы не она, не знаю, что бы я вообще делала.

– Мать, ты больная? – Уставился на меня Антон. – Что значит поможем? Она же по доброй воле там работает, ее никто не заставлял.

– Ты не понимаешь! – нервно выкрикнула я. – Пока не увидишь это своими глазами, не поймешь. Мы бы купили ее, хоть на одну ночь. Чтобы человек расслабился, поспал спокойно. Она такая усталая, несчастная. Настоящая Сонечка Мармеладова.

– Сашка, я всю ночь кряхтел в поезде. Мне тоже хочется расслабиться и отдохнуть! А не развлекать дешевую проститутку с Садового.

– Ах вот ты как говоришь, – задохнулась я, – значит, мне рядом с тобой вообще делать нечего! Хорошо, что я так рано поняла, что ты за тип. Остановите машину!

– Девушка, не могу остановить, мы на мосту, – меланхолично возразил таксист.

– Останавливайте, кому сказала. Не хочу ни минуты быть в обществе этого черствого человека!

– Как скажете. – Он плавно надавил на тормоз, и машина замерла посреди проезжей части. Сквозь открытые окна были слышны нетерпеливые гудки оказавшихся сзади машин и набирающий обороты мат их водителей.

Я подхватила сумку.

– До свидания, молодой человек. Мы и без вас с Любашей прекрасно время проведем.

Антон удержал меня за руку, в его глазах было насмешливое изумление.

– Ну ты даешь! Сашка, не ожидал от тебя такого представления. Ну ладно, если ты так хочешь, давай вернемся за этой твоей Любашей… Шеф, разворачивайся под мостом!

– Ты?! – Глуповатые круглые глаза недоуменно уставились сначала на меня, потом на Антона.

– Любаша… А мы за тобой, – улыбнулась я, – поехали с нами.

Она завертела головой по сторонам.

– Ты что? Куда это с вами?

– Мы заплатим. – Объяснять, в чем суть дела, было как-то неловко. Получалось, что я навязываю помощь человеку, который, возможно, в ней вовсе и не нуждается.

– Что значит заплатите? Вы что… Из этих? – Подозрительно прищурилась она. – Блин, ну что мне так на вас везет. А я ведь еще утром заметила, как ты на мои ноги пялилась!

За моей спиной многозначительно ухмыльнулся Антон. К нам подошла Гуля – видимо, вечер у нее выдался активный: ее лоб вспотел, волосы сбились в нечесаный колтун.

– Что тут у тебя, Любаш?… А, опять ты? Опять деньги принесла, что ли?

– Нет, мы хотели бы… купить вот эту девушку, – я пыталась говорить деловым тоном, но на слове «купить» голос все равно дрогнул.

– Это дорогая девушка, – заученным тоном сказала Гуля.

Я криво усмехнулась, решив вести себя также беспардонно, как час назад это делал юный садист Эдик. В конце концов, я клиент, который, как известно, всегда прав.

– Двести пятьдесят и на всю ночь. Торговаться я не буду, потому что тут через пятьсот метров есть точка Арсена, и если что… – Я была вполне довольна своим напором.

Но на прожженную Гулю моя осведомленность отчего-то не подействовала.

– Девушка, вы шутите? Вас же двое. Пятьсот, двойной тариф.

– Ээээ… Ну ладно, – вздохнула я. Черт, пятьсот – львиная доля моей зарплаты. Но не давать же задний ход, когда дело почти сделано.

Любаша пожала плечами и уселась в наше такси. Я плюхнулась рядом с ней.

– Любаш, ты не волнуйся. Нам ничего от тебя не нужно. Познакомься, это мой мужчина, Антон.

– Очень приятно, – буркнула она, – если ничего не нужно, то куда же мы едем?

– К нему, – улыбнулась я, – отдыхать, ужинать. Если хочешь, можешь вообще лечь спать, утром мы тебя отвезем домой. Ну разве я похожа на извращенку?

– А где ты видела извращенца, похожего на извращенца? – Криво усмехнулась Любаша. – Все они с виду приличные люди. Встретишь такого на улице, вежливо кивнешь. А что у него на уме, одному богу известно. Если вам ничего от меня не нужно, то зачем ты это все устроила?

– Просто так… – вздохнула я, – чтобы ты отдохнула. Ты мне помогла, а сейчас я хочу помочь тебе. Чтобы ты расслабилась. Маленький праздник.

Какое-то время ехали молча. Мы с Любашей таращились в противоположные окна, Антон отбивал ботинком ритм под радио «Шансон». А потом Любаша повернулась ко мне и сказала:

– Странная ты все-таки. Никогда не думала, что такие бывают.

Пожалуй, то была самая необычная ночь в моей жизни. Антон держался молодцом – хоть сначала и было заметно, что в Любашином обществе он чувствует себя несколько скованно. Мы заехали в супермаркет за вином и сладостями, потом заказали по телефону суши. Любаше суши не понравились, она долго отплевывалась от ролла с лососем, и нам пришлось сварить для нее сардельку. Сначала она преимущественно молчала и подозрительно озиралась по сторонам – наверное, боялась, что мы достанем из потайной комнаты наручники и плети и набросимся на нее, обезоруженную гостеприимством. Но потом расслабилась, разговорилась. И даже пыталась веселить нас забавными историями из своих трудовых будней. Например, рассказала про богатого немца, который покупал десять-двадцать девочек одновременно, вез их в закрытую на капремонт школу в ближайшем Подмосковье, выдавал форму с красными пионерскими галстуками. Он играл роль учителя, они, соответственно, нерадивых учениц. Естественно, финал у таких уроков был вполне предсказуемым, но девушки все равно любили чудака – он никогда не скупился на чаевые.

Вино лилось рекой.

Через какое-то время мне начало казаться, что Любаша – чуть ли не моя лучшая подруга, с которой я не виделась много лет и никак не могу наговориться. А потом…

Антон на всю катушку врубил джаз, а Любаша, вместо того чтобы отсыпаться, с энтузиазмом танцевала стриптиз. К слову, грудь у нее была красивая – тяжелая, полная, молодая, – и роскошь эта отражалась заинтересованным блеском в синих глазах моего мужчины.

Под утро я не выдержала – свернулась калачиком на кухонном диване и задремала, укрывшись дырявым стареньким пледом.

Разбудили меня странные звуки, природа которых была настолько очевидна, насколько нереальна в данной ситуации. Утробные тоненькие всхлипывания переходили в рычащий басовитый стон, а его в свою очередь сменяло напряженное мычание. В этом вокальном концерте доминировали певучие гласные – «А-а-а!», «О-о-о», – и только один раз знакомый голос нетерпеливо воскликнул что-то вроде: «Ну давай же, сука!»

Сон как рукой сняло. На цыпочках я прокралась в ванную, откуда и доносился странный концерт. Дверь была приоткрыта на ширину нескольких пальцев, и мизансценка, открывшаяся моим глазам, заставила меня отшатнуться.

Абсолютно голая Любаша сидела на краешке стиральной машины, забросив полные белые ноги на плечи Антону. Тот сосредоточенно пыхтел, вклиниваясь меж ее дебелых бедер, от его напряженной пятерни на бледной коже оставались красноватые следы. Любаша запрокидывала голову, судорожно кусала губы, вокруг которых размазалось сливовое пятно дурно пахнущей дешевой помады, стонала, подыгрывая его набирающей обороты страсти.

И сначала я хотела незаметно покинуть эту парочку, эту квартиру, этого мужчину, наконец. Уйти по-английски и по пути домой купить новую сим-карточку, чтобы больше никогда не встречаться с действующими лицами этой абсурдной истории. Но потом подумала – какого черта?! Мой мужчина заперся в ванной с уличной проституткой, за которую я же и заплатила из собственного, далеко не бездонного, между прочим, кармана!

Резким пинком я открыла дверь.

– Развлекаемся?

– Саша! – испуганно воскликнул Антон, отшатнувшись (чуть стеклянный шкафчик с банными принадлежностями не сшиб). – Мы думали, что ты спишь.

– Вижу, – мрачно сказала я, и в голосе моем было больше удивления, нежели обиды.

– Это ничего не значит…

– Понимаю, – пожала плечами я.

Антон долго путался в штанинах, прежде чем ему удалось одеться. Нервно вжикнул ширинкой. А Любаша даже и не подумала прикрыться полотенцем, она так и сидела на стиральной машине – меланхоличная, голая, потная.

– Он заплатить обещал, – спокойно сказала она, – пятьдесят долларов.

– У тебя же нет свободных пятидесяти долларов, сам говорил, – возмутилась я.

– Сашка, – поморщился Антон, – ну как ты не понимаешь. Для мужчин это естественно… Все мои друзья иногда делают это! Мы же молодые неженатые мужики, что с нас возьмешь?! – отчаянно выкрикивал он.

Я перевела взгляд на Любашу.

– Ну а ты? Я же тебе уже заплатила. За всю ночь. Неужели мало?

– Это моя работа, – тихо сказала она, – я не могу себе позволить отказаться… Если мне предлагают.

Я молча направилась в прихожую. Антон бросился за мной.

– Сашка! Ну куда же ты? Давай вызовем для нее такси и поговорим спокойно!

Я застегнула босоножки, потом распрямилась и улыбнулась, посмотрев в его испуганные глаза.

– Антоша, а о чем говорить-то? Для меня тема исчерпана.

– Ну куда ты собралась? Сейчас только пять утра!

Обернувшись от входной двери, я ответила:

– Перефразирую твои же золотые слова. Все мои подруги иногда делают это. Разочарованно уходят под утро из чужих квартир. Мы же молодые незамужние москвички, ну что с нас возьмешь?

Город встретил меня рассветной тишиной и одиночеством. Я зажмурилась, впуская в сердце запах свежих листьев и недавно скошенного газона. Хотелось снять туфли и расслабленно побрести домой – босиком по трамвайным шпалам. И чтобы никого не было вокруг, только я наедине с городом.

Подумав, я направилась в сторону проспекта, в меру оживленного даже в такой ранний час. Взметнула руку, останавливая такси. Все равно одиночество – это иллюзия. Да и потом, мало ли что может случиться с молодой москвичкой, одиноко отмеряющей пустынные переулки дробным стуком высоких каблучков?

6. Дорогие девушки

В обществе Лизы мне хочется втянуть бледно-зеленую шею поглубже в воротник, сжать руки в кулаки, дабы скрыть несовершенство маникюра, да и вообще – сделать основным элементом своего гардероба глухую паранджу.

Лиза – ангел. Лиза – идеал. У Лизы – строгое лицо русской красавицы, фигура порнозвезды, розовая «тойота» (на грани пошлости и кича), туманные планы на будущее и куча свободных денег. У нее мяукающий голос, русые волны мягких волос и ноги длиною сто одиннадцать сантиметров. Она – произведение искусства, и окружающие (начиная от встречных прохожих до неловко набивающихся в любовники типов) смотрят на нее как на богиню.

А ведь когда-то мы учились в одном классе, и я считалась подающим надежды гуманитарием, а она – безалаберной лентяйкой, которую только ленивый не запугивал перспективой ПТУ. И действительно, Лизавета покинула школьные пенаты после девятого класса, только путь ее лежал не в кузницу маляров и штукатуров, а в одно из ведущих модельных агентств Москвы. На какое-то время она исчезла из поля моего зрения. Девчонки-одноклассницы время от времени сплетничали: Лиза, мол, подписала контракт на десять штук баксов! А Лиза-то наша – в Нью-Йорке! Снималась у Пола Ньютона! Ветхое доказательство обрастающих невероятными подробностями завистливых слушков – газетная вырезка, которую принесла в школу прыщеватая отличница Нонночка. Разбитая на тысячу черно-белых точек невнятная фотография – на ней легко узнаваемая Лиза с накладными ресницами восседает на краешке залитого солнцем бассейна… Белоснежный купальник, в руках – коктейль с бумажным зонтиком, а вокруг – пальмы, пальмы… Девчонки притихли – надо же как в жизни бывает, безнадежная двоечница стала топ-моделью.

А потом я окончила школу, затем и университет. Естественно, в круговерти московского выживания у меня больше не было времени мазохистски размышлять на тему: почему школьная интеллектуальная элита работает низкооплачиваемыми журналистами, а смазливые пустышки снимаются в рекламе купальников и зарабатывают миллионы.

И вот спустя пятнадцать лет на какой-то презентации, куда я пришла в обществе спивающегося фотокора Гены, чтобы после рабочего дня насладиться бесплатными фуршетными коктейлями, меня окликнули:

– Саша? Кашеварова?

Обернулась – батюшки, Лизка! Выглядит так, словно мы расстались позавчера и за этот отсутствующий день она успела заработать миллион долларов и вложить его в свою внешность. То есть это была все та же юная школьная Лизка, только появилось в ней нечто, что принято называть шиком и лоском. Казалось, для нее не существовало неотвратимого тока будней, времени, щедро дарующего морщинки и лишние килограммы и жадно отбирающего оптимизм да щенячий, юношеский запал.

– Надо же, какая ты, – я уже успела уничтожить три бокала элитного шампанского, поэтому искренность из меня так и перла, – какая красивая…

– Ты тоже ничего, – сдержанно улыбнулась Лиза, – совсем не ожидала тебя здесь увидеть. Ты с кем-то из знакомых пришла?

– Я журналистка. Прислали пресс-релиз, вот и пришла. А ты?

– Я – так, – туманно ответила она, – слушай, здесь так скучно! Может, поедем отсюда? Я за эти годы никого из наших не видела, хочу с тобой пообщаться.

Ее красивые глаза, в которые сама природа заложила демоническую и совершенно не соответствующую Лизкиному интеллектуальному уровню глубину, смотрели чуть ли не умоляюще. А мне и самой было интересно, как сложилась жизнь нашей топ-модели. К тому же на презентации больше нечего было ловить, кроме бесплатных креветок.

– Пошли, – кивнула я, – а куда? Я знаю здесь недалеко неплохую кондитерскую.

– Я на диете, – мягко улыбнулась Лиза, – знаешь что, а поехали ко мне! Я здесь совсем недалеко обитаю, буквально в трех шагах.

Лизина машина была по-хамски припаркована на тротуаре перед клубом. Чтобы протиснуться мимо, прохожим приходилось чуть ли не к стене прижиматься. Она вручила швейцару деньги – похоже, доллары.

В салоне одурманивающе пахло свежими травами (позже Лизавета объяснила – спрей для белья из магазина «L'Occitane», которым она щедро опрыскала чехлы). На переднем сиденье восседал белоснежный плюшевый медведь с крупными, искристо поблескивающими стразами вместо глаз. Лиза небрежно схватила его за лапу и зашвырнула назад.

– Ненавижу эту тварь, – скривилась она, – мужчина мой подарил на день рождения. Я как увидела, чуть в обморок не упала, но надо было сохранить лицо. Я ведь надеялась, что он обновит мне тачку, «тойота» надоела, а он… До сих пор своим друзьям хвастается, ему кажется, что медведь – это жутко трогательно.

– Сильно, – присвистнула я, – подарить плюшевого уродца вместо нового авто.

– И не говори. Я бы продала его, да Валерка мне не простит.

Я прыснула, представив, как роскошная Лиза в кожаном пальто трясет медведем в подземном переходе метро, ангельским своим голоском подзывая покупателей.

– Что смеешься? Это не обычный мишка, он из бутика в Вене. Там делают подарки на заказ. У него брюлики в глазах, у меня сертификаты на них есть. Сколько он стоит, даже представить боюсь.

Я притихла и обернулась – бесценный медведь, ухмыляясь шелковой черточкой рта, таращился на меня так насмешливо, что мне захотелось вырвать ему глаза (продать их и купить квартирку, машину и сапоги из новой коллекции Унгаро).

– Слушай, а нельзя заменить их на обычные стразы? Никто и не заметит.

– С ума сошла? – рассмеялась Лиза. – Валерик сделал деньги на ювелирке. У него глаз – алмаз, он меня убьет за такое.

У Лизки была не квартира, а разворот из журнала «Дом и стиль». Шкура зебры на полу (мне сначала показалось – плюшевая, но Лизка объяснила, что зебру пристрелил во время сафари ее мужчина Валерик), паркет из темного дуба, антикварная мебель, диваны с атласной обивкой. Первый этаж занимала просторная гостиная с полукруглой стеной, плавно переходящая в кухню, обставленную в стиле космического корабля и настолько хирургически чистую, что сразу становилось ясно – готовят здесь нечасто. На второй этаж – в спальню – вела витая деревянная лесенка. Лизка, вздохнув, пожаловалась, что квартира ей тесновата. Я вспомнила, что она, кажется, происходила из обычной пролетарской семьи с папой-инженером и мамой-библиотекарем и большую часть жизни ютилась в малогабаритной двушке.

– К объемам привыкаешь быстро, – развела руками Лиза, – вот у Валерика в Барвихе дом. Там бы я развернулась. Семьсот квадратных метров, три спальни, кинозал, бассейн…

– Чего же он тебя к себе не возьмет? Вы давно вместе?

– Он женат, – незамысловато объяснила Лизка, открывая коньяк. – Ты голодная?

– Вообще-то да, – смущенно призналась я, – я же после работы.

– Что будешь – телячьи медальоны с картошечкой или форель по-французски?

– Ничего себе! Сама кашеваришь или домработница?

Лизка потянулась к телефону:

– Здесь ресторан внизу хороший есть, я там всегда заказываю. Приносят быстро. – Она пощелкала кнопками. – Борис? Организуйте в сто десятую две порции форели и один ягодный чизкейк. – Закрыв трубку ладошкой, она прошептала: – Сашка, я на диете, но ты-то обязательно должна это попробовать. Там повар из Венеции, он просто волшебник!

Иногда иллюзии оказываются сильнее реальности. Мы думали, что наша встреча обернется веселым мини-девичником с сентиментальными нотками. Общее детство – магический объединяющий фактор. Но воспоминания кончились еще быстрее, чем божественно-нежная форель. Если разобраться, не так-то много было между нами общего. Мы даже никогда не были подругами.

Я рассказала Лизке, что наша бывшая одноклассница толстуха Нонночка работает гинекологом в частной клинике, заколачивает бешеные деньги и недавно сделала липосакцию. Она в свою очередь поведала, что мальчик из параллельного класса, некий Артем, который безнадежно и пылко за ней ухаживал, до сих пор звонит ее маме и требует Лизкин телефон. А я никакого Артема даже не помнила, хоть и попыталась придать своему лицу заинтересованное выражение.

Молча ковыряясь в тарелке с чизкейком, я отчасти ругала себя за то, что позволила настырной Лизке притащить меня сюда.

– Лучше расскажи о себе, – попросила я, – про тебя такие сплетни ходили. Я, честно говоря, не верила, но теперь вижу, что это все правда.

– Что «правда»? – удивилась она.

– Что ты – топ-модель, – простодушно объяснила я.

Лизка долго смеялась, запрокинув голову, – она была немного пьяна.

– Ну ты даешь, – она даже взвизгнула, – скажешь тоже, топ-модель! Хотя знаешь, когда-то я об этом мечтала. Но в начале девяностых каждая вторая хотела топ-моделью быть. Что ж, если тебе интересно…

Итак, однажды, в далеком девяносто втором, скучающая двоечница Елизавета Печкина, четырнадцати лет от роду, наткнулась на газетное объявление. «Крупнейшее модельное агентство проводит дополнительный набор девушек. Возраст от 14 до 17 лет, рост от 175 см, 42-44-й размер. Наши модели работают в Милане, Нью-Йорке и Париже. Кастинг проходит каждую субботу в пятнадцать ноль-ноль по такому-то адресу. При себе иметь купальник».

Лизавета несколько раз перечитала текст, затем обвела объявление красным маркером. Она всегда была особой флегматичной, но в тот момент ее сердце отчего-то завибрировало, а в области солнечного сплетения образовалась сосущая черная дыра. Она поняла: вот оно то, что ей нужно.

Будущее замаячило перед Лизкой волшебным словом «Париж». Она ведь никогда особо не задумывалась о том, что ждет ее впереди. Жила, как хотела, покорно плыла по течению, не утруждалась, с буддийским спокойствием упивалась своей юностью и яркой, экзотической красотой. И вдруг все встало на свои места, а мир показался гениально простым, как собранный кубик Рубика.

У нее хватило ума ничего не рассказывать родителям. Библиотечная мама, похожая на фарфоровую балерину, схватилась бы за сердечные капли, менее рафинированный отец – за ремень.

В ближайшую субботу Лизка нашла на антресолях дачный выцветший купальник в трогательный горох.

– Ты куда? – удивилась мать.

– В бассейн, – не моргнув глазом соврала она, – с подругами.

– Резиновую шапочку не забудь. – Заботливая мама уже на пороге всучила ей пакет с шапочкой, мочалкой и шлепанцами.

Модельное агентство занимало симпатичный особнячок в самом центре Москвы. Прежде чем подойти к подъезду, Лизка остановилась в ближайшем дворе, подтянула колготки, взбила руками волосы, бесцветным блеском мазнула губы, ободряюще улыбнулась своему зеркальному отражению, испуганно смотрящему на нее из пластмассовой пудреницы.

А потом завернула за угол и… обомлела. К подъезду тянулась длинная очередь, состоящая из молодых девиц – весело болтающих и угрюмо помалкивающих, нервно одергивающих микроюбки и впопыхах докрашивающих глаза.

– Вы все… в агентство? – робко спросила Лизавета, приближаясь.

– А ты как думала? – подмигнула ей последняя девушка, которая уж никак не тянула на модель по причине пухлощекости и патологической коротконогости. – Занимай очередь.

– Я и не думала, что столько народу хочет сюда попасть.

– Это еще ничего, – ухмыльнулась девица, – вот в прошлую субботу я три часа стояла.

– И что?

– Не взяли, – развела руками она, – я прическу поменяла, вдруг сейчас возьмут?

Далеко не все девушки из очереди были похожи на потенциальных королев подиума. Были там и толстушки, и низкорослые дюймовочки, и томные барышни сильно за двадцать, замазавшие первые морщинки тональным кремом, и прыщавые бледные девушки. Однако попадались и настоящие красавицы – высокие, статные, с роскошными волосами и белоснежными улыбками.

В очереди Лиза познакомилась с хрупкой большеглазой красоткой по имени Светлана. Она приехала из Ростова-на-Дону на утреннем поезде специально для того, чтобы поучаствовать в кастинге. По меркам начинающей модели она была «старушкой» – целых восемнадцать лет. Однако «преклонный» возраст компенсировался яркой внешностью – лицо ее было точеным, как у африканской эбеновой статуэтки, волосы цвета воронова крыла вольными волнами были разброшены по белоснежным плечам, на изящно вылепленных бедрах – ни грамма жира.

– Надоело все, – пожаловалась она, – окончила школу два года назад, поступать никуда не стала, дурью маюсь. Я с приятелем живу, у него свой автосервис. Он детей хочет, а мне тоскливо. Хочется пожить по-человечески. Это мой единственный шанс, я даже обратный билет не взяла, чтобы не сглазить.

– Где же ты будешь ночевать? – ужаснулась Лиза. Сама она ни за что не решилась бы на такое приключение.

– Пока не знаю, – беспечно махнула рукой Света, – но я слышала, что агентства снимают для моделей квартиры.

Полтора часа ожидания – и длинноногая секретарша с презрительно поджатыми губками (явно из бывших манекенщиц или «миссок») объявила, что можно заходить в кабинет. Они пошли втроем – Лизка, Светлана и застенчивая круглолицая барышня, доминантой в образе которой был огромный нос армянского происхождения. Что ее потянуло в бизнес красоты – одному богу известно.

В кабинете генерального директора агентства пахло кофе, сигаретным дымом и дорогими духами. За столом сидели трое – длинноволосый мужчина с сережками-кольцами в обоих ушах, суровая экс-красавица лет пятидесяти с длинной блондинистой косой и брюнет с проседью в дорогом темно-синем костюме. Блондинка хлопнула в ладоши.

– Так, по очереди. Шаг вперед, возраст, рост.

Лизка было открыла рот, но тут на передовую вырвалась носатая.

– Екатерина Жаркова, город Москва, – выкрикнула она так пафосно, словно находилась на сцене, в финале конкурса «Мисс мира», – метр шестьдесят пять, шестнадцать лет.

Лиза и Светлана переглянулись и синхронно возвели глаза к безупречно белому потолку.

– Следующая, – улыбнулся мужчина в костюме.

Носатая нахмурилась, а Светлана сделала шаг вперед и застенчиво улыбнулась.

– Хорошенькая, – обратился длинноволосый мужчина к блондинке.

– Старовата, – поморщилась та. На Свету они не обращали никакого внимания.

– Сколько вам лет?

– Восемнадцать, – еле слышно прошептала она, – рост метр восемьдесят.

– Не потянет, – вынесла вердикт блондинка, – следующая.

– Ну пожалуйста, – взмолилась Света, – я же специально из Ростова-на-Дону приехала. Я буду пахать как проклятая, отработаю все деньги, которые вы в меня вложите! У меня хорошая фигура, всю жизнь на диете. А то, что восемнадцать лет, ну и что, бывают же исключения!

– Девушка, у вас проблемы со слухом? – приподняла холеную бежевую бровь блондинка.

– Да подожди ты, – перебил ее «синий костюм», – неплохая ведь девчонка. Может, попробуем ее? Я люблю таких отчаянных.

Блондинка пожала плечами и отвернулась к окну.

– Светлана, мы дадим вам шанс, – помолчав, сказал «синий костюм», – поселим в квартиру, сделаем фотографии. Но в конечном счете все будет зависеть от вас, вы же понимаете… Ну а вы что стоите, как корова на лугу? – Он перевел взгляд на оробевшую Лизку.

Рядом с черноокой красавицей Светой та чувствовала себя неуютно – плоскогрудая, бледная, в своем дешевеньком купальнике.

– Мне четырнадцать лет. Девятилетку закончила, больше учиться не собираюсь, хочу работать.

– Прелесть какая, – хмыкнул длинноволосый, – я бы с ней поработал.

Лиза втянула голову в плечи. Мужчины рассматривали ее беззастенчиво, как будто бы она была неодушевленным предметом.

– Виталий – один из самых известных фотографов Москвы, – кивнул в сторону длинноволосого «синий пиджак», – если уж он вами заинтересовался… Только придется немного похудеть.

– Я смогу! – обрадовалась Лизка. – Честное слово, у меня получится.

Все шло как по маслу. Нереальная история с кинематографически неправдоподобным хеппи-эндом. Светлане выдали ключи от трехкомнатной квартиры в Тушине, которую она должна была делить с четырьмя моделями, также приехавшими из провинции за блуждающим огоньком столичной фортуны.

Лизке назначили дату первой фотосъемки – для портфолио. Еще чуть-чуть – и Москва должна была пасть ниц перед красотой новой звезды, топ-модели Елизаветы Печкиной.

А потом наступила осень. Родители мучили Лизку придирками да нравоучениями – им казалось, что все лето дочь провела в пугающей прострации. Отец занудничал, в очередной раз декламируя басню о стрекозе, которая лето красное пропела. Мать настаивала, чтобы непутевая дочь собралась с силами и поступила в библиотечный техникум: «Раз уж у тебя не хватило ума окончить школу!»

А Лизка обивала каблуки по кастингам.

Ох уж эта изнанка видимой роскоши, будни длинноногих амбициозных девочек, которые во что бы то ни стало хотят прорваться в ряды линд евангелист, но никак не могут получить нормальной работы! В каждом кастинге участвуют несколько десятков девушек, одна красивее другой, а работу-то получает одна-единственная! Пару раз Лизке удавалось пробиться во второсортный показ мод, проходивший в ночном клубе, – в зале собирались братки в дорогих пиджаках. Интересовала их в основном не мода, а ее длинноногие служительницы.

В октябре на одном из таких отборов она встретила старую знакомую Светлану. Скромную ростовскую красавицу было не узнать – невинный полевой цветок превратился в светскую львицу самого высокого класса. Несмотря на относительно теплую осень, на Свете была шуба – пушистая, невесомая, снежно-белая…

– Ничего себе, – присвистнула Лизка, глядя на ее босоножки из кожи пони, из которых выглядывали холеные пальчики – на каждом ноготке искристой слезой блестела стразинка. – Ты все-таки добилась своего, как я погляжу! Босоножки с шубой – ты выглядишь как кинозвезда.

– Стараюсь, – скромно улыбнулась она, – много работать приходится.

– А я вот никак не могу пробиться, – со вздохом пожаловалась Лизка, – два раза участвовала в показе, и мне заплатили пятьдесят долларов. На эти деньги не разгуляешься. А ты тоже на кастинг? Странно, говорят, им блондинки были нужны.

– Я за гонораром заехала.

– А где ты снимаешься? – недоверчиво поинтересовалась Лиза. В конце концов, гонорары русских моделей не так высоки, девушки не виделись всего несколько месяцев – за это время было почти невозможно заработать на такую шубу.

– Нигде, – спокойно улыбнулась Света, – я занимаюсь эскортом. Наше агентство оказывает и такие услуги.

– Чем-чем?

– Сопровождаю мужчин… Да не смотри ты так, в этом ничего особенного нет. Просто некоторые мужчины любят появляться на публике с красавицами. Меня приглашают в рестораны, в гости, на банкеты и премьеры. И платят за это неплохие деньги.

– А как же…

– Как сама решишь, – хохотнув, перебила Светлана, – неволить тебя никто не станет, проблемы никому не нужны.

– Но почему так получилось, что ты начала эти заниматься? – продолжала недоумевать Лизавета.

Света понизила голос:

– А ты как думаешь? Тебе хорошо говорить, ты москвичка. А меня поселили в квартиру и сказали, что отныне я должна им двести баксов в месяц за жилье и питание и еще триста, если хочу сделать портфолио. Ну где мне было деньги взять? Они сами и сказали где.

– Гады какие… – потрясенно прошептала она.

– Ну почему гады, дурочка? – Светлана материнским жестом снисходительно потрепала ее по щеке. – Посмотри на меня, разве я не выгляжу довольной жизнью? У меня все есть, шмотки, дорогая косметика. В следующем месяце, может, один товарищ машину подарит. А на прошлый уик-энд я ездила в Монако. И за всю эту роскошь мне не приходится платить ничем, кроме своего драгоценного общества.

– Неужели так и правда бывает? – засомневалась Лизка, в хорошенькой голове которой медленно распускалось первое зернышко меркантильности.

– А хочешь, я поговорю насчет тебя с генеральным? – вдруг, расщедрившись, предложила Света. – Сама попробуешь мою работу на вкус!

– Не знаю… И ты думаешь, что это правда не опасно?

– Еще спасибо мне скажешь! – подмигнула она.

Первым Лизкиным клиентом был сорокапятилетний предприниматель, представившийся Василием. Все оказалось не так страшно, как представляла себе Лиза. В агентстве ей выдали вечернее платье и дорогие туфельки, Василий прислал за ней машину, которая доставила ее в «Антонио», модный ресторан. За столиком было восемь человек – малоразговорчивые мужчины средних лет, при каждом молоденькая спутница. Мужчины вполголоса обсуждали какие-то поставки и закупки, девушки молча ели королевские креветки, переглядывались и улыбались. В конце вечера Василий опустил в Лизину сумочку две стодолларовые бумажки – чаевые, в агентстве ей заплатили еще столько же. В тот вечер Лизка возвращалась домой, и душа ее пела. Надо же – целых четыреста долларов, просто за то, что она поужинала в компании приятных людей! Да кому вообще нужны показы мод, бессмысленные фотосъемки, толщи грима на лице, ежедневное судорожное карабканье вверх – и все ради того, чтобы в один прекрасный день увидеть свою мордашку на журнальной обложке?!

– И я решила, что отныне буду зарабатывать только так. Я наконец нашла себя и почти ни разу об этом не пожалела. Сашка, что потом началось! Середина девяностых, в Москве куча свободных денег! Однажды меня пригласили на вечеринку, которая проходила в бассейне – и он был наполнен шампанским. Там еще девчонки были, человек тридцать. И все мы плескались в шампанском. Правда, у меня потом высыпала аллергия, зато мне заплатили пятьсот!

– Смелая ты, – вздохнула я, – мало ли что у этих папиков на уме.

– Риск, конечно, есть, – нахмурилась Лизка, – одну нашу девочку увезли на вечеринку на Кипр и держали там целую неделю. Кто ей только не попользовался – от повара до телохранителя. А заплатили всего ничего. Но это исключение, а так… Ездила в Лас-Вегас с одним любителем казино. Он был все время пьян так, что ничего не соображал, мне приходилось чуть ли не на себе таскать его из клуба в клуб. Я бывала в таких домах, что страшно представить. Летала на личных самолетах, отдыхала в лучших клубах. И за все это мне еще и деньги платили.

– А родители? – спросила я. – Они-то как отреагировали?

– Родители, – протянула Лизка, болезненно поморщившись, – не видела их уже семь лет, а я ведь пыталась с ними поговорить, объяснить им все… Нет, ни в какую. У матери случился сердечный приступ, отец на меня с кулаками набросился. Но я все равно не жалею. А полтора года назад я встретила Валерика…

Успешный предприниматель Валерий Н. тоже сначала был Лизкиным клиентом. А потом – так бывает не только в кино – влюбился в роскошную наложницу и возжелал пользоваться ею единолично. Когда Лизка вспоминала, как он за ней ухаживал, она даже разрумянилась. Я слушала ее и ушам своим не верила – неужели так бывает на самом деле? Неужели посреди серой будничности бурлящего города находятся мужчины, которые дарят дамам сердца грузовик свежесрезанных роз?! Которые выкладывают имя любимой брильянтами на карточном столе? Которые называют в их честь яхты и арабских скакунов? (Правда, последнее мне показалось сомнительным бонусом, однако Лиза была в полном восторге – где-то на Рублевке, в элитных конюшнях, проживала ее гнедая тезка стоимостью тридцать тысяч евро).

– Я бы и замуж за него пошла, не будь он женат, – призналась она, – он идеальный, честное слово. Все подруги мне завидуют. Машину мне купил, содержит, ни в чем не отказывает. Правда, он бабник, но мне все равно. Я же знаю, что я для него – самая главная. Так что, Сашка, я – настоящая московская Золушка.

Договорить ей помешал звук открываемой двери.

– Это он! Не говори, что я пила, – Лизка встрепенулась, лихорадочно поправила волосы, подушечками пальцев стряхнула осыпавшуюся на щеки тушь.

Тот, кому она пела дифирамбы на протяжении последнего часа, оказался малорослым хмурым блондином, от которого ощутимо попахивало чесноком и свежим потом. На героя-любовника Валерий Н. никак не тянул, но Лизка, похоже, ничего такого не замечала. Ее красивые глаза блестели радостью ожидания – так избалованный малыш смотрит на вернувшегося с работы отца в смутной надежде получить в подарок новую игрушку.

– Это моя подруга Саша, – улыбнулась Лизка, – мы вместе учились в школе.

Но Валерий Н. на меня даже не взглянул. Его взгляд – внимательный и цепкий – блуждал по комнате, пока не уперся в пустую бутылку из-под коньяка, которую Лизка изящным пинком попробовала запоздало загнать под комод.

– Что у вас здесь, пьянка? – деловито осведомился он. – Так, девушки, собираемся, выметаемся.

– Что? – не поняла Лиза. – В каком смысле?

– В самом прямом. Через два часа здесь не должно быть ни тебя, ни твоих шмоток. Ко мне любовница приезжает из Питера.

Я испуганно втянула голову в плечи – ненавижу становиться невольной свидетельницей семейных сцен. Но незаметно слинять по-английски не позволяла совесть – не могла же я бросить Лизку одну в такой ситуации.

– Какая еще любовница? – сузила глаза Лизавета. – Это которая Наташа из кабаре? Ты же говорил, что ее бросил!

– Как бросил, так и подобрал, – добродушно рассмеялся мужчина, – она в Москву насовсем переезжает, ее позвали танцевать в «Доллз».

– Ты просто ничтожество! – выкрикнула Лизка. Она резко поднялась с пола и едва не потеряла равновесие, от коньяка ее покачивало.

Валера отреагировал меланхолично.

– Как скажешь. Учти, я тебя предупредил. Два часа. Если не успеешь вынести свои шмотки, я прикажу охраннику собрать их в узел и сжечь.

– Сволочь! – Злые слезы стояли в красивых голубых глазах экс-фотомодели. – Я с тобой полтора года прожила!

– И ни разу, заметь, не пожаловалась, – усмехнулся он. – Так ты просто так уйдешь или с чемоданами?

Могла ли я еще утром подозревать, что к вечеру моя малогабаритная квартира превратится во временное пристанище прихотливой красавицы Лизаветы? Четыре огромных разверстых чемодана валялись на полу в гостиной, Лизка извлекала на свет то одну вещь, то другую:

– …Эти сапожки стоили четыре тысячи евро. Мне Валерик купил в прошлом году, в Риме… Эх, вот время было, почти как медовый месяц…

– …Последние полгода я пользовалась только Crem De La Mer, – Лизка грустно заглядывала в косметичку, – боюсь, что моя кожа привыкла, а он триста баксов стоит…

– …А эту сумочку он вручил мне на прошлый день рождения. Это винтаж, двадцатые годы. Я сначала подумала – ну что он дарит какое-то старье, а потом открыла, а она вся набита стоевровыми бумажками. Купи, говорит, что сама хочешь. А с этой сумочкой меня потом фотографировали для светской хроники «Vogue»…

– Неужели ты по нему скучаешь? – я решилась перебить ее приправленный скупыми слезами ностальгический монолог.

– А как по-твоему? – всхлипнув, воскликнула Лизка. – Он же мужчина всей моей жизни. Ко мне никто никогда так не относился.

– Ты так думаешь даже после того, как он с тобой обошелся? – напомнила я.

– Да что ты в этом понимаешь! – разозлилась Лизавета. – Он просто импульсивный. Знаешь, у него работа какая нервная? У него сеть ювелирных магазинов, супермаркеты и четыре бензоколонки. Времени нет совсем. Нервы не выдерживают. Он же меня на руках носил!

– Что-то не похоже, – пробормотала я. – Привести в квартиру своей женщины какую-то танцовщицу кабаре! В голове не укладывается.

– Сашка, да видела я эту танцовщицу, ничего хорошего там нет, – невпопад ответила Лизка, – у нее ноги кривые. Вот увидишь, не пройдет и двух недель, как он выставит ее вон!

Лизка улеглась спать на полу, на стареньком продавленном матрасе. От одеяла она отказалась, предпочтя укрыться длинной белой норковой шубой.

– Меня успокаивает запах меха, – пробормотала она, прежде чем провалиться в ватную яму сна.

На следующий день она оккупировала телефонный аппарат. С отчаянием человека, привыкшего проматывать внушительные суммы и оставшегося на бобах, она цеплялась за каждую возможность вновь подняться над миром, где девушки экономят на еде, чтобы обзавестись приличными туфлями.

– Алло, это Роман? Здравствуйте, я Лиза Печкина. Вы меня не помните, мы встречались на приеме в британском посольстве… Нет, ничего не случилось, просто так звоню… А, понятно. – Она со злостью швырнула трубку на рычаг. – Вот козел! Он в Ницце, у него свадебное путешествие.

А потом все начиналось по новой.

– Это Николай Петрович? Лиза Печкина, из модельного агентства. Мы виделись на дне рождения Валерия… Нет, я просто подумала, что мы могли бы вместе поужинать на недельке…

– Геннадий? Лиза Печкина, я вам давала свой телефон в «Марике»… Помните, вы говорили, что хотите показать мне Париж? Так вот, на этой неделе я совершенно свободна!

За восемь часов, проведенных у телефона, Лизка получила тридцать четыре вежливых отказа, двадцать – откровенно хамских и двенадцать предложений переспать.

– Это катастрофа. – Она приложила прохладные пальчики к вискам. – Сашка, я даже не знаю, что делать. Все случилось так неожиданно. Может, Валерику позвонить?

– Не вздумай, – ужаснулась я, – ты же не на помойке себя нашла, чтобы так унижаться.

– Ужас, ужас, – монотонно стонала она, – может, выпьем? У тебя нет шампанского?

– Есть, – усмехнулась я, – «Советское».

Лизавета приставила указательный палец к виску, закатила глаза и как подкошенная рухнула на диван.

Среди ночи Лизка разбудила меня воплем в черт знает сколько децибел. Я так и подпрыгнула, сердце беспомощно затрепыхалось в груди, как пойманная ящерка, кажется, впервые до меня дошел истинный смысл фразы «от страха зашевелились волосы».

– Что случилось?!

– Сашка, извини! – бодрая, свежая Лизавета присела на краешек моей кровати.

На ней была атласная розовая пижамка, расшитая маленькими жемчужинками и больше похожая на вечерний туалет. – Я вдруг поняла, что это все не случайно. Это испытание, которое я должна выдержать, чтобы выйти на новый уровень.

– Я тебя поздравляю, – мрачно пробормотала я, – только вот из-за тебя у меня весь завтрашний день будет раскалываться голова.

– Не будь занудой. Я должна устроиться на работу.

– Что? – усмехнулась я, протирая слипшиеся глаза кулаками.

– На работу, – торжественно повторила она, – я буду работать, зарабатывать деньги, жить как все, а потом… Потом со мною обязательно случится чудо. А Валерик… Да в гробу я этого Валерика видала!

Смутное подозрение неповоротливо зашевелилось в моей голове.

– Лиз, ты что, выпила?

– Подумаешь, совсем чуть-чуть.

– Чуть-чуть? – Я принюхалась. – Да от тебя несет, как от портового грузчика.

– Это все «Советское шампанское». Запах бедности. Да, я открыла твою баночку красной икры, не возражаешь?

– Хорошенькая бедность – шампанское с икрой! Все, угомонись. Ложись спать и не беспокой меня, умоляю.

– Что значит не беспокой! – возмутилась Лизка. – От тебя зависит мое будущее, как я могу тебя не беспокоить.

– Очень смешно. Вот только у меня нет ни миллиона долларов, чтобы ты пустила его на ветер, ни лесбийских наклонностей, чтобы согреть твою хладную постель.

– От тебя зависит мое будущее, – повторила Лизавета, – потому что я собираюсь работать в твоей газете.

– Где-е? – хохотнула я.

– В твоей газете, – терпеливо повторила Лизка, – я тут подумала, что тоже могла бы стать журналисткой.

– Оригинальное решение. Я, конечно, понимаю, что произвожу впечатление легкомысленной раздолбайки. Только вот у меня за плечами университетское образование и двенадцать лет опыта.

– Зато у меня – куча светских знакомых и возможность попадать на такие вечеринки, на которые журналистов не пускают.

– И что?

– А то! Я буду светским хроникером. – Она мечтательно улыбнулась и посмотрела на свои ногти – безупречный французский маникюр. – Эксклюзивное интервью с Ксенией Собчак не желаете? А репортаж о том, как олигархи устраивают мальчишники с известными топ-моделями? Кто еще может добыть такие материалы, кроме меня?

– Ну не знаю, – засомневалась я, – ты же не умеешь писать…

– Ничего, ты мне поможешь. А я буду делиться с тобой гонорарами. Сашка, ну мы и заживем!

Я подумала, что спорить с пьяной женщиной – себе дороже.

– Ладно, ложись спать, а утром посмотрим.

– Неее-ет, давай решим сейчас, – она с хитрой улыбкой заглядывала мне в лицо. – Сашка, пообещай мне, что завтра же поговоришь насчет меня со своим начальником?

– Посмотрим.

– А то не отстану, – пригрозила она, – ну пообещай! Пообещай!

– Ну хорошо, – вздохнула я, – поговорю. Только вот не могу гарантировать, что ему понравится эта идея.

– Нам не нужны новые журналисты, – упрямо сжал губы мой непосредственный начальник, главный редактор газеты «Новости Москвы».

– Она опытный светский хроникер, – взмолилась я. – Максим Леонидович, ну что вам стоит попробовать? У нас же полно внештатников, и половина из них одного ее мизинчика не стоят!

– Ну не знаю, – поморщился он, – она же раньше не работала в СМИ, насколько я понял. У нас серьезное издание, а не тренировочный пункт для ваших, Александра, подруг.

– А она хорошенькая? – вмешался в наш разговор выпускающий редактор Сева, розовощекий бабник, которому наличие законной супруги и дочек-близнецов не мешало одаривать каждую встречную женщину намеками разной степени многозначительности.

– У нее ноги сто одиннадцать сантиметров, – со вздохом привела я последний, решающий аргумент.

– Берем! – обрадовался Сева. – У нас таких давно не было. Ты, Сашка, не в счет. Да ладно тебе, Максим Леонидович, надо же дать девчонке шанс! Вдруг она и правда – будущее наше золотое перо?

Домой я возвращалась в великолепном расположении духа. По дороге приобрела бутылочку французского красного вина и сыр с грецкими орехами, который стоил столько, словно помимо орешков в него были добавлены драгоценные камни. Мне хотелось порадовать несчастную Лизу, выпить с нею за ее успех.

Квартира встретила меня идеальной чистотой. Я глазам своим не поверила. Куда подевались чемоданы, наряды, брильянты, бесчисленные флаконы духов? Создавалось впечатление, что Лизка со всем своим хламом мне просто приснилась, и только тонкий запах ванили (как многие инфантильные особы, она питала слабость к сладким наивным ароматам) был материальным доказательством ее недавнего присутствия.

Я бросилась к телефону.

– Алло, – ее голос был сонным и сытым, – кто это? Перезвоните, я еще сплю.

– Что значит спишь? – разозлилась я. – Я договорилась о работе! Завтра можешь явиться в редакцию, тебя ждут. И вообще, что все это значит?

– А, Сашка, – обрадовалась она, – представляешь, все произошло так, как я и думала. Эта Наташа надоела ему, не прошло и дня. Она сейчас в «Метрополе», ему пришлось оплатить этой курице номер. Она устроила такой скандал, ты бы слышала!

– Постой, ничего не понимаю… Где ты?

– Как где? Дома, у Валерика. Мы помирились. Он сказал, что я – женщина его мечты, а все остальные – просто мусор. Подарил мне набор серебряной посуды 1812 года. Валерик совсем не умеет делать подарки, – она кокетливо хихикнула, – вечно тащит какую-то ерунду, а потом обижается, если я пытаюсь это продать.

Я была шокирована.

– Лиза… Неужели ты не понимаешь, что твой Валерик – избалованный хам? Да с твоими данными подальше от таких держаться надо. Он же тебя в грош не ставит.

И обязательно выгонит на улицу еще раз, если уж один прецедент был.

– Не выгонит, – она интимно понизила голос, – он обещал на меня эту квартиру переписать. В качестве извинения. Знаешь, я больше не намерена вести себя как размазня. Ты права, пора мне научиться за себя постоять.

– Ну конечно, – обрадовалась я, – возвращайся обратно.

– Нет, ты не поняла. Я имела в виду, что решилась на такое… Короче, Сашка, я продала брюлики!

– Какие еще брюлики? – устало уточнила я.

– Ну те, из медведя! Брильянтовые глаза. Теперь у меня полно свободных денег. Я решила завести сберегательный счет. Эта встряска определенно пошла мне на пользу.

– Ясно.

– Кстати, а самого медведя я оставила тебе, ты не против? Тебе он вроде бы понравился. И потом, он никак не хотел запихиваться в чемоданы. Сашка, ну ладно, мне пора бежать. Хорошо, что ты меня разбудила. Поеду-ка я в салон красоты, наведу марафет перед приходом Валерика!

Повесив трубку, я обернулась – экс-драгоценный медведь, зияя ниточными пустотами глаз, сидел на подоконнике, привалившись спиной к стеклу.

С тех пор я Лизку ни разу не видела.

А вот ее странный прощальный подарок до сих пор живет у меня. Я давно к нему привыкла, и он стал казаться неотъемлемой частью моего подоконника – такой как фарфоровая пепельница, декоративная копилка в виде Микки-Мауса, запылившийся кактус в глиняном горшке и кучка старых пожелтевших от солнца газет…

7. Драгдилеры

Это сейчас я как могу камуфлирую досадные отметинки времени. Маскирую тональным кремом еле заметную паутинку крошечных морщинок вокруг глаз. Ношу джинсы и кроссовки, пью витамины и дорогую минеральную воду, иногда даже, сделав харакири собственной лени (возрождающейся из небытия, словно птица феникс), иду в спортзал.

А тогда, в далекую пору беззаботного студенчества, нам с Леркой отчаянно хотелось выглядеть взрослее. Осторожно вкусив первые незрелые плоды собственной взрослости, мы опьянели от нее, как от молодого, терпкого вина. Хотелось еще – немедленно и залпом.

Мы курили кофейные сигарки через мундштук и разговаривали подчеркнуто низкими голосами. Мы носили только кружевное белье, каблуки и чулки с поясом – в любую погоду. Мы мужественно боролись с голодом, вгрызающимся в наши желудки, но экономили на еде, чтобы в конце недели отметиться в модном баре (нам едва хватало на самые дешевые коктейли, но разве в этом было дело?). Мы нарочито небрежно хвастались друг другу нашими сексуальными приключениями (в большинстве случаев нагло выдуманными).

А однажды мы решили попробовать кокаин.

О кокаине нам впервые рассказала Леля, пожалуй, самая заметная из наших однокурсниц. Леля была манекенщицей. В те годы русский модельный бизнес еще не набрал обороты. Поставленная на поток продажа красоты казалась чем-то таинственным и полулегальным. Наташа Семанова еще училась в средней школе и не думала о подиумной звездности, модельные агентства не плодились со скоростью грибкового заболевания, а высокие стройные девушки грезили не о фотовспышках и журнальных обложках, а о поступлении в институт, карьере и семье.

У Лели были родители-дипломаты, пять лет она прожила в Париже, где и вкусила впервые отравленное яблочко осознания собственного совершенства. Она и правда была чудо как хороша – истинная русская красавица. Треугольное личико, огромные серые глаза, умные и почему-то грустные (хотя ее характер принадлежал скорее к истерически-оптимистическому типу), густые русые волосы, достающие до крепких ягодиц. Все на уровне люкс – ноги, грудь, талия. Ей было всего тринадцать, когда она впервые попала на журнальную обложку.

На нашем курсе Леля была звездой. Она и выглядела как иностранка или даже как инопланетянка – изысканная красавица в экзотических нарядах, о которых мы тогда и мечтать не могли.

И вот однажды эта самая Леля была случайно застигнута нами в университетском женском туалете за престранным занятием – в незапертой кабинке она сидела на корточках, склонившись над унитазом, и тяжело дышала.

Сначала мы было решили, что красотке стало плохо. Я встревоженно воскликнула: «Лерка, беги за врачом!» – а моя подруга ответила: «А ты тогда побудь с ней, ее явно тошнит, она же может задохнуться!»

Но тут Леля повернулась к нам, и мы даже отпрянули от неожиданности – ее лицо было веселым и румяным, глаза задорно блестели и смотрели вполне осмысленно.

– Черт, я кабинку не заперла, что ли? – подмигнула она. – Вот вечно так. Но вы, девчонки, никому не говорите.

– Что именно не говорить? – растерялась я, подозрительно оглядывая пространство вокруг красавицы.

По крышке унитаза было рассыпано нечто, напоминающее стиральный порошок, а в руках Леля сжимала свернутый в тугую трубочку тетрадный листок.

Леля вполне могла воспользоваться нашей неопытностью, сказать: «Ничего, я пошутила» – и ликвидировать остатки зрелища, компрометирующего ее кристальную репутацию. Но в тот момент ей, по всей видимости, было море по колено.

– Ну вы даете! Кокс не пробовали, что ли? – усмехнулась она.

– Нет, – мы с Леркой синхронно помотали головами и в ужасе на нее уставились.

Конечно, уж совсем неискушенными нас нельзя было назвать – в конце концов, как будущие журналистки мы регулярно читали прессу, в том числе и бульварную.

– Кокс – это кокаин? – испуганно прошептала Лера.

– И нечего на меня так таращиться, – нахмурилась Леля, – нет, ну вы как будто вчера на свет появились! Все время от времени нюхают кокс. Для тонуса.

– Все? – скептически переспросила я.

– Все творческие люди, – презрительно уточнила Леля, смерив меня оценивающим взглядом. Словно прикидывала, отношусь ли я к таковым.

– Но это же вредно, – передернула плечами наивная Лерка.

– Да брось ты, – улыбнулась Леля, – вот я впервые попробовала кокаин четыре года назад. Мне пятнадцать было. В Париже, один человек дал попробовать. Мой любовник.

Как непринужденно у нее получилось это сказать – «мой любовник»…

– Если бы это было и в самом деле вредно, разве я смогла бы поступить на журфак?

И словно в доказательство своих слов Леля склонилась над унитазом и ловко втянула в ноздрю кокаиновую дорожку. Когда она подняла лицо, глаза ее блестели каким-то инопланетным светом.

И на следующий день, и через неделю мы все не могли выбросить случившееся из головы.

– Саш, а как красиво у нее получалось, правда? – вздыхала Лера.

– Это потому, что она сама красивая.

– Может быть… Хотя мне кажется, что ее внешность здесь ни при чем. Надо же, вот мы с тобой такие спокойные, а у других жизнь как в кино!

– Прекрати завидовать Лельке только потому, что она употребляет кокаин, – попробовала я ее вразумить.

– Ты не понимаешь. У нее другая жизнь. Она модель, такая красивая, известная. Она запросто может явиться с кокаином в университет и нюхать его в туалете, наплевав на всех.

– Слушай, если тебе так неймется, – не выдержала я, – давай купим немного кокаина. Попробуешь и успокоишься.

Я думала, что Лерка обернет все в шутку, но она неожиданно уцепилась за мою спонтанную идею.

– Ты это серьезно? Вообще-то, у меня и деньги сейчас есть. На пальто откладывала, но пальто может и подождать.

– Эй, Лер, вообще-то, я пошутила.

– А я – нет. Кашеварова, сама посуди, мы – будущие журналисты. Не можем же мы всю жизнь провести в тепличных условиях. Нет уж, наша работа подразумевает эксперименты, в том числе и над самими собой.

– Как ты все повернула в свою пользу, – восхитилась я, – и все равно идея бредовая.

– Как скажешь, – улыбнулась Лерка, – бредовая или нет, тебе надо решить одно: ты со мной?

Кто-то дал нам координаты некоего Паши, художника, по совместительству приторговывающего драгоценной белой пылью. Мы кидали монетку, чтобы определить, кто будет ему звонить. Каждая втайне надеялась, что честь договариваться с драгдилером выпадет не ей.

В итоге не повезло мне.

Паша поднял трубку после первого же гудка, словно целыми днями только и делал, что сидел на телефоне в ожидании новых клиентов.

– Да? – голос у него был низкий и решительный.

– Паша? – Мое сердце глухо колотилось где-то в районе щитовидной железы.

– Ну! Кто это?

– Вы меня не знаете, меня зовут Саша… Я хотела бы купить… Сами знаете что.

Затянувшееся молчание по ту сторону телефонной трубки было таким напряженным, что я испугалась, как бы он не бросил трубку.

Наконец Паша сказал:

– И что именно вас интересует?

– Ну вообще-то… кокаин.

Он поперхнулся.

– Ты что, идиотка, с ума спятила?! Кто же о таком по телефону!

– Простите, – пролепетала я, обескураженная, – но вы сами спросили…

– Вы что, в первый раз покупаете, что ли?

– Вообще-то… да, – решила признаться я.

– Значит, никогда раньше не пробовали, – задумчиво протянул он, что-то прикидывая.

Я испугалась, что прожженный Паша не захочет связываться с начинающими наркоманками.

– Паш, мы точно не из милиции! – поспешила заверить я.

– И не представительницы желтой прессы, – воскликнула Лерка, вытянув шею к телефонной трубке.

Паша хмыкнул.

– И откуда вы только такие взялись. Ладно, подгребайте на Тверской бульвар. Сегодня, часикам к восьми успеете?

Лерка беззвучно крикнула: «Yesssssss!» – и захлопала в ладоши.

– Успеем, – заверила я.

– Тогда встречаемся у памятника Есенину. И не вздумайте опоздать, ждать я вас не собираюсь.

Мы отчего-то ожидали, что Паша будет похож на героя альтернативного европейского кино об ужасах наркозависимости. Что он окажется как минимум тощим лысым типом с бегающими глазами, огромной татуировкой на плече и в низко сидящих на бедрах драных джинсах. Но у памятника нас ждал ничем не примечательный тщедушный парнишка – на вид ему было что-то около восемнадцати. Короткая стрижка, умные темные глаза блестят из-под засаленной бейсболки с логотипом NBA, потертые черные джинсы, дешевая куртка… Хотя, наверное, профессиональный драгдилер так и должен выглядеть – как мальчик из толпы.

– Это вы Саша и Лера? – скупо улыбнулся он.

– Мы, – сглотнула я, – вы принесли то, о чем мы договаривались?

Он взглянул на меня удивленно:

– Не здесь же. Пойдемте, здесь недалеко есть одно тихое местечко…

Босховское зрелище под кодовым названием «две приличные застенчивые студентки неизвестно зачем приобретают наркотики» разворачивалось в наистраннейших декорациях – на детской площадке. Паша присел на бортик песочницы, мы же оседлали скрипучие качели. Сказать, что мне было не по себе, значило не сказать ничего. Нервная дрожь вибрирующими волнами сотрясала все мои внутренности, пальцы похолодели и отказывались слушаться, в висках била торжественная барабанная дробь. Покосившись на Лерку, я поняла, что она чувствует себя не лучше, но мужественно старается играть роль светской пофигистки со стервоточинкой.

– Значит, вы в курсе расценок? – уточнил Паша. – Я беру недорого, восемьдесят долларов за грамм. Вам вообще много надо-то?

Мы переглянулись.

– Нам… попробовать, – прошелестела я и неуверенно спросила: – Обычно берут грамм триста?

Драгдилер уставился на меня так, словно я ни с того ни с сего предложила ему совокупиться прямо в загаженной бездомными собаками песочнице. А потом вдруг, откинув голову назад, раскатисто рассмеялся. Его плечи сотрясали волны истерического хохота, до тех пор пока на глазах не выступили слезы.

– Ой не могу… простите, девчонки. – Паша достал из заднего кармана джинсов носовой платок не первой свежести и промокнул глаза. – Кокаин – это вам не сыр «Российский». Конечно, я мог бы вас обмануть и вытянуть всю наличку… Но нравитесь вы мне, не буду брать грех на душу. Короче, одного грамма вам хватит на несколько раз. А больше пяти я никогда не продаю в незнакомые руки.

– Один грамм? – заметно приободрилась Лера. – Что ж, это даже к лучшему. И жизненного опыта наберемся и не влезем в долги.

Кивнув, я достала из сумки кошелек и дрожащими от волнения пальцами отсчитала деньги. Паша внимательно за мною наблюдал. Когда деньги перекочевали в его по-шулерски подвижные пальцы и были тщательно пересчитаны и осмотрены на предмет подлинности, он с удовлетворенной улыбкой протянул мне какой-то крошечный серебристый предмет. Пригляделась – карманная пепельница, такие продаются в этнических лавках.

– Дарю, – улыбнулся он, – будете брать еще, приходите с этой штукой. Очень удобно хранить в ней номер один.

– Номер что? – тупо переспросила Лерка.

– Номер один, – терпеливо повторил Паша, – так называют кокаин, чтобы не палиться. Или просто «первый», если вам так больше нравится… Что ж, девчонки, было приятно познакомиться. Мне пора!

Он ушел, а мы с Леркой еще долго сидели на качелях, болтая ногами и глядя в никуда. Нервная дрожь уступила место обволакивающей апатии. Не знаю, сколько прошло времени до того, как я, поежившись от внезапно осознанного вечернего холода, сказала:

– Ну что? Пойдем?

– Саш… – слабо протянула Лера, – у меня ноги подкашиваются. Не могу никуда идти.

– Честно говоря, у меня тоже, – призналась я, – что же делать? Можно поймать такси…

– У меня есть идея получше. Саш, а что, если нам… Ну, это самое… Прямо сейчас!

Если бы вместо Лерки с подобным текстом ко мне обратился бы застенчивый прыщавый однокурсник, я бы отреагировала на такое нахальство звонкой пощечиной. Но в данном случае я понимала, что речь идет не о посягательстве на мою девичью честь, а о новых ощущениях, которые сулит «номер один».

– Здесь? – с сомнением спросила я.

– А что такого-то? – пожала плечами Лерка. – Темно, нет никого. Мы же быстро. Никто не увидит.

– Вообще-то, ты права. – Леля говорила, что кокаин бодрит. А получить заряд бодрости, пусть и искусственной, нам сейчас не помешает.

– Только вот… Мы же ни разу не пробовали.

– Думаю, что большого ума для этого не надо, – усмехнулась я, – ты же видела, как Леля это делала. Нам понадобится какая-нибудь плоская поверхность и бумажные трубочки, через которые удобно его вдыхать.

– Я в кино видела, что обычно для этого используют стодолларовую купюру.

– Мало ли что ты в кино видела. В любом случае ста баксов у нас нет. Вырвем лист из моего ежедневника, – решила я.

В Леркиной объемистой сумке нашелся потрепанный учебник по истории русской журналистики – именно на него мы и высыпали аккуратную горку белоснежного порошка. Наверное, то было высшей степенью наивности – если бы нас атаковал игривый порыв ветра, то драгоценная пыльца разлетелась бы по двору. Но, как говорится, дилетантам везет – вечер выдался спокойным.

Неловко мы разделили горку на несколько длинных дорожек – так вроде бы делала Леля. Да и с точки зрения элементарной логики втянуть в ноздрю кокаиновую полоску было бы куда удобнее, чем бестолково тыкать бумажной трубочкой в горку порошка.

– Ну, с Богом, – вздохнула Лера, – давай ты первая.

– Почему я? – Я приняла из ее рук бумажную трубочку. – Хотя, что уж там…

Склонившись над учебником, я аккуратно вставила трубочку в правую ноздрю, левую заткнула указательным пальцем, приблизила трубку к краю кокаиновой полосочки, зажмурилась и сделала глубокий вдох. В носу защипало, захотелось чихнуть, но невероятным усилием воли я сдержалась – еще не хватало «начхать» на последние восемьдесят долларов!

– Ну как? – прошептала Лера. – Что ты чувствуешь?

Закрыв глаза, я попробовала прислушаться к собственным ощущениям.

Ничего.

Я пожала плечами:

– Наверное, рано еще. Давай теперь ты.

Лерка осторожно приняла из моих рук трубочку и в точности повторила мои манипуляции. После чего поджала ноги, пытаясь изобразить позу Будды, и чуть не сверзилась с качелей.

– Лер, ты как? – расхохоталась я.

Помолчав, она со вздохом констатировала:

– Пока никак. Наверное, надо было больше вдыхать. Давай опять ты, а потом и я повторю.

Я склонилась над журналом и хотела уже вдохнуть порошок, как вдруг…

…Вдруг почувствовала на своем плече явно постороннюю руку. Это было так неожиданно, что я даже вскрикнула и едва не выронила пепельницу с «номером один». Обернулась, возмущенная, и… похолодела.

Оказывается, за нашими действиями внимательно наблюдали двое мужчин в серой милицейской форме. Поймав мой загнанный взгляд, тот, на чьих погонах было больше звездочек, усмехнулся.

А ничего не подозревающая Лерка тем временем деловито склонилась над журналом. Наверное, я должна была ее предупредить, но у меня перехватило дыхание. Милиционеры меланхолично наблюдали за ее действиями – вот она заткнула пальцем ноздрю, вот залихватски втянула в себя кокаиновую полоску…

– Все ясно, – с добродушной улыбкой сказал тот, что помладше, – что ж, девушки, пройдемте в машину.

Услышав в такой непосредственной близости чужой голос, да еще и мужской, Лера вздрогнула и испуганно обернулась. Когда она осознала, кто именно нарушил наш покой, все краски схлынули с ее лица, а на побелевшем лбу выступили мелкие бисеринки нервного пота.

– К-куда? – переспросила я.

– В отделение, куда же еще, – беззлобно пояснил милиционер, – а вот это мы у вас на всякий случай изымем. – Он ловко выхватил из Леркиной ладони пепельницу с остатками кокаина.

– Мы… ни в чем не виноваты, – выдавила Лера, – пожалуйста, отпустите нас. – И совсем уж по-детски добавила: – Мы больше не будем.

Блюстители порядка, переглянувшись, расхохотались – наверное, предвкушали, как будут рассказывать коллегам нашу полуанекдотическую историю.

– Ну, а может быть, решим вопрос по-другому? – я пошла ва-банк, мысленно прикидывая, сколько денег осталось в кошельке.

– Не вопрос, – меланхолично согласился тот, что постарше, – пять косарей.

– Пять… чего?

– Тысяч долларов, – медленно и внятно повторил он, – и я ничего не видел.

В тот момент я с ужасом осознала, что мышеловка захлопнулась.

Не будь рядом со мною предприимчивой Лерки, кто знает, чем бы закончилась эта история. От смутных догадок меня мутит до сих пор, хоть с того злополучного вечера больше десяти лет прошло. Нас приволокли бы в отделение, в лучшем случае позволили бы родителям позвонить… не представляю, как бы я решилась озвучить маме суровую правду – я, мол, в камере предварительного заключения, привези спортивный костюм и зубную щетку. Состоялся бы суд, дали бы горе-наркоманкам лет по пять вынужденного отпуска. А потом… естественно, о возвращении в университет не было бы и речи, да и достойную работу мы вряд ли бы нашли. В общем, не перспективочка, а мурашки по коже!

Но Лерка, похоже, сдаваться не собиралась. Вскинув голову, она звонко воскликнула:

– Вы что, подумали, что это наркотик? – Последовал истерический натянутый смешок. – Как бы не так! Мы будущие актрисы, собирались репетировать сценку. Это же обычная мука.

Я посмотрела на нее с жалостью – Лерка ухватилась за гнилую соломинку, в этом не было ровно никакого смысла.

– Что ты там болтаешь? – нахмурился старший. – Вот сейчас в отделении установим личность и выясним, какие вы там актрисы… Ха, актрисы, тоже мне!

– Будто бы мы такие дурочки, что стали употреблять наркотики на глазах у всех, – гнула свою линию Лерка, – может быть, я и блондинка, но с ума еще не спятила. Говорю же вам, это мука.

– Может быть, я и блондин, – в тон ей ответил старший, приподняв фуражку, под которой и правда оказались аккуратно подстриженные светло-русые кудри, – но свое дело знаю. И кокаин от муки, девушка, уж точно отличить смогу.

– А давайте посмотрим и проверим, – вдруг предложил молоденький, доставая убийственную улику – пепельницу, которую он небрежно засунул в карман форменных брюк. Щелкнув крышкой, он распахнул коробочку и с любопытством уставился на содержимое. – Ну и кому вы тут пудрите мозги?

Старший нехотя облизал кончик пальца, слегка макнул его в порошок, потом попробовал на язык осевшие на пальце кристаллы. Лерка втянула голову в плечи. По выражению ее лица я поняла, что надолго ее спокойствия не хватит – еще чуть-чуть, и она разрыдается в голос, проклиная всех на свете – Лелю, драгдилера, меня.

На лице милиционера появилось недоверчивое выражение. Нахмурившись, он повторил манипуляцию.

– Кокаин? Что это? Какой ваш вердикт? – суетился младший. Наверное, случайное задержание двух наркоманок было самым интересным, что ему удалось повидать во время унылых ночных дежурств.

– Да не похоже. Вообще-то, это мука, – смутился старший. Обернувшись к Лерке, он спросил: – Так, значит, это правда? Вы актрисы?

– Да, – я не могла ручаться за психическую стабильность подруги, поэтому и решила ввязаться в диалог, – мы же уже объяснили все. Мы репетировали сценку, собираемся в театральный поступать.

– В мое время на вступительных экзаменах читали басни Крылова, – нахмурился милиционер.

А я подумала – откуда он знает, неужели собирался стать актером? Судя по затуманившемуся мечтательному взгляду, я попала в точку.

– Ладно, – милиционер вернул Лерке пепельницу, – только в следующий раз уж будьте бдительнее. Не надо репетировать такие сцены в общественных местах.

Мы недоверчиво таращились на него, полуживые от страха. Мне казалось, что происходит нечто нереальное – может быть, у меня кокаиновая галлюцинация?! Милиционеры тем временем сухо попрощались и, резко развернувшись, отправились куда-то по своим делам.

А мы так и остались сидеть на качелях, ни живы ни мертвы от страха.

– Саш… – наконец прошептала Лерка, – что все это значит? Я же просто так сказала про муку… Просто так! А они поверили.

– Кажется, я начинаю понимать, что все это значит, только боюсь, моя версия тебе не понравится!

– Они нас пожалели? – пожала плечами Лерка. – Или мы им понравились? Какая версия, Сань?

– Ага, такие пожалеют, – хмыкнула я, – нет, Лер, они нас отпустили, потому что это и правда мука.

– Что?

– Мука! – с нервным смешком воскликнула я. – Этот так называемый драгдилер нас обманул!

– Не может быть, – недоверчиво прошептала Лера.

– Наверное, еще по телефону понял, какие мы дуры. И решил на этом нагреть руки. Еще благородного из себя изображал, сволочь.

Лерка растерянно посмотрела на порошок, потом, подражая действиям милиционера, опустила в него палец и попробовала «кокаин» на язык.

– Слушай, а правда похоже на муку… Адреналин уступил место злости.

– Нет, я этого так не оставлю! – Лерка вскочила с качелей. – У нас же есть Пашин телефон! Можно позвонить и потребовать обратно деньги! Восемьдесят долларов, подумать только. Да я на него в суд подам!

– Расслабься, – я успокаивающе похлопала ее по плечу, – Лер, ну и что ты скажешь в суде? Что пыталась приобрести «номер один» и тебя обманул драгдилер?

Лера промолчала.

– Да забудь ты об этих долларах, – вздохнула я, – лучше подумай о том, что с нами могло произойти, если бы не твоя находчивость.

– Да уж, – буркнула она, – даже представить страшно.

– Так что жаловаться нам грех. Мы с тобой везунчики!

Потом, спустя годы, мне много раз предлагали попробовать кокаин – настоящий, отборный, не какую-нибудь мучную фальсификацию подростка с нездоровой фантазией. Но почему-то приобщаться к богемному опасному увлечению больше не хотелось. Может быть, у меня, как у собаки Павлова, выработался условный рефлекс – при одном только упоминании «номера один» спину покрывала неприятная пленка липкого пота.

А может быть – и эта версия мне более симпатична, – просто время взяло свое. Каблуки уступили место практичным мокасинам, максимализм – рассудительности, а желание показаться прожженной – неловким попыткам выглядеть хоть на пару лет моложе паспортного возраста.

У взрослых девушек иные увлечения, например…

Впрочем, это уже совсем другая история.

8. Козлы и овцы

Пятница, вечер, многолюдный пивной бар на самой окраине Москвы, за угловым столиком сидят пятеро мужчин с хмурыми лицами, перед каждым – поллитровая кружка и тарелка с чесночными гренками.

Они были старыми друзьями и встречались здесь строго раз в неделю, однако в ту пятницу каждый из них время от времени нетерпеливо поглядывал на часы, мысленно муссируя возможные предлоги, чтобы вежливо удалиться.

В тот вечер пивная брутальность классической мужской компании была опошлена сентиментальными нотками. Говорили преимущественно о любви, вернее, о девушке одного из приятелей, Люсе, которая всего несколько часов назад перешла из категории «единственная-любимая» в обширную группу, пренебрежительно именуемую «бывшие». Вообще-то, Николай сам от нее ушел.

А вот теперь, за кружкой светлого «Будвайзера», громко и нудно об этом сокрушался.

– Все бабы – овцы! – наверное, в сотый раз воскликнул он, отхлебывая пиво.

– Перестань. Вот увидишь, завтра ты остынешь и побежишь к своей Люське мириться.

– Ага, много ты знаешь. Ты послушай, в каком аду я все это время жил. И сделай выводы.

Она встает в половине шестого! Топает как слон, гремит в ванной какими-то баночками. Я просыпаюсь и больше не могу уснуть. Нет бы ей надо было рано уходить! Да ее рабочий день начинается позже моего, просто эта овца не умеет быстро собираться.

Она не умеет готовить. Это катастрофа. Как будто специально надо мною издевается. Я люблю мясо и картошку, а у нее на столе вечно какие-нибудь соевые проростки и подобное г… На прошлой неделе она решила приготовить праздничный ужин и предупредила, чтобы я не ел на работе. Я пришел голодный как волк, а она с лукавым видом подала какую-то бурую кучу. Честно говоря, я даже не понял, что это было. Но пахло отвратительно. Я предложил пиццу заказать, а эта овца обиделась.

Недавно прихожу домой, а она сидит надутая. Я к ней и так и эдак – отмалчивается.

Потом выяснилось, что у нее был день рождения. Что, было так сложно заранее предупредить?

А мне на день рождения она подарила старый свитер, наверное, еще ее прабабка вязала. Как хватило совести – не понимаю. Я в нем стесняюсь даже с собакой гулять. Овца!

Как-то обнаружил в ее телефоне эсэмэски от какого-то Толика. Люблю, мол, больше жизни, будь моей. Я ее к стенке припер – кто такой? Она не признается, говорит – так, старый знакомый. Спрашивается – с какого бодуна старые знакомые будут ни с того ни с сего признаваться в любви? Если им не давать повода, а? Наверняка втихаря встречалась с ним, овца.

Но последней каплей стало другое. Я узнал, что она имитирует оргазм. Вообще-то, я мог и раньше догадаться. В последнее время ее поведение в постели изменилось. Раньше была тихой, паинькой, только смотрела влажно, закатывала глаза и улыбалась. А сейчас – орет, как полоумная кошка. Ногти гелевые приклеила и все норовит мне спину исцарапать. Стонет, извивается. Вчера нашел у нее под подушкой книгу – «Как сымитировать оргазм». А ведь я еще хотел на ней жениться, кольцо, дурак, купил.

Нет уж, это точно, все бабы – овцы!

А в то же самое время на другом конце города набирающая градус девичья компания заказала усталому официанту очередной кувшин «Сангрии».

– Все мужики – козлы! – воскликнула одна из девушек, миниатюрная шатенка с африканскими косичками. В ее напускной веселости было что-то истерическое.

– Да брось ты, Люська! Может быть, он еще вернется…

– Ну конечно, – фыркнула девушка, – а кто его обратно пустит-то, козла? Ты послушай, а потом будешь утешать.

Он – бесчувственный пень. Ничего не замечает, а ведь я так стараюсь. Каждый день встаю в половине шестого, чтобы привести себя в порядок. Для него. Голову мою, глаза подкрашиваю, часами в ванной торчу, чтобы казаться ему красавицей. А он, козел, не понимает, как это трудно. Ведь, вообще-то, я сова.

Ему бы только гамбургеры и картошку фри жрать. Интересно, он знает, что мужчины меньше живут, потому что безалаберно питаются? Я изо всех сил пытаюсь готовить ему здоровую пищу. Девчонки, вы меня знаете, сама бы я только пиццу и ела. Но когда познакомилась с ним, решила, что с эгоизмом покончено. Каждый день езжу в супермаркет органических продуктов, чтобы на столе было все свежее, полезное.

Недавно решила приготовить праздничный ужин. На работе день за свой счет взяла, пять часов провела у плиты. Сделала вегетарианский пирог потрясающий. Так этот козел скривился и предложил пиццу заказать. Я чуть его сковородой по голове не треснула!

Каждый год он забывает о моем дне рождения. Хоть кол на голове теши. Что, так трудно занести эту дату в ежедневник?!

Я вот на его день рождения постаралась, половину зарплаты спустила на крутейший свитер от известного японского модельера. Из состаренной шерсти, высший пилотаж, писк моды, шик. И что вы думаете, он с кривой ухмылочкой поблагодарил и зашвырнул его в шкаф. Даже не примерил ни разу! Козел.

Я решила вызвать его ревность. Попросила Наташку с работы отправить мне эсэмэску якобы от некоего Толика. Мы вместе текст составили. Так он прочитал и взбеленился. Вместо того чтобы понять, что ему досталась роскошная женщина, которую все хотят, два дня со мной не разговаривал. Козел!

Мне подруга посоветовала – если хочешь, чтобы он на тебе женился, не переставай его удивлять. Особенно в постели. Я ужаснулась – а вдруг я слишком скучно себя веду? Зашла в секс-шоп, накупила разных книжек, каждый вечер читала. «Как возбудить мужчину», «Премудрости анального секса», «Эротические хитрости Клеопатры» и даже «Как сымитировать оргазм». Так он даже ничего не заметил!

И после всего этого уйти от меня? Ни с того ни с сего?!

Наверное, я не должна расстраиваться. Мне мама всегда говорила – наши отношения все равно были без перспективы. Он никогда бы на мне не женился.

Короче, девочки, давайте выпьем за мужиков.

Все они – козлы!

9. Лейбломаны

Вот на кого я всегда хотела быть похожей: на Барбру Стрейзанд (всегда завидовала некрасивым женщинам, которым удалось поставить на уши весь мир), на Монику Беллуччи (всегда завидовала красивым женщинам, которым удалось сделать из своих достоинств не элитный порноаксессуар, а настоящий культ) и на шапочно знакомую мне Людку, девушку с катастрофически малыми возможностями при огромных врожденных амбициях. Вот бы мне ее целеустремленность, силу воли, олимпийскую, остервенелую страсть к победе!

Она появилась на свет в семье инженеров, благообразно сводящих концы с концами в двухкомнатной малогабаритке. Тем не менее Люда всегда в глубине души понимала, что лично она предназначена совсем для иной жизни. У нее, некрасивой девочки из Бирюлева, не было ровно никаких оснований ждать от окружающего мира чудес.

Ее будущее несмываемым клеймом было написано на ее ладошке – школа, средненький технический вуз, а потом либо затянувшееся на долгие годы просиживание штанов в заштатном НИИ, либо выводок орущих малышей, муж, два раза в месяц вручающий ей конверт со скромными, честными деньгами, и латиноамериканские сериалы в качестве единственной эстетической отдушины.

Люде было пятнадцать с небольшим, когда ей в руки попал ее первый в жизни журнал мод – то было британское издание «Elle», принесенное в школу кем-то из одноклассниц. Весь сдвоенный урок геометрии Люда задумчиво перелистывала тонко пахнущие духами странички, рассматривала роскошные платья, туфли, которые стоили столько, сколько ее родители и за два месяца не зарабатывали, вечерние сумочки… Особенно ее заинтересовали странички светской хроники, пестрящие крошечными квадратиками фотографий. На снимках тех были люди с другой планеты – холеные, загорелые, улыбающиеся, приветливо выставляющие перед объективом ножки в туфлях Jimmy Choo, сумочки Hermes, браслеты Balenciaga…

Итогом того урока была заслуженная двойка и, как вещий гром с небес, ударившее в темечко понимание: вот кем она хочет стать, при полном отсутствии понимания, как это сделать…

С тех пор все Людины карманные деньги тратились на модный глянец. Инстинктивно понимая, что новое хобби вряд ли будет одобрено родителями, Люда прятала стопки журналов под диваном. Ночами она, вооружившись красным маркером, вновь и вновь перечитывала и так уже наизусть знакомые статьи. Она не помнила назубок таблицу умножения, зато разбуди ее среди ночи – и Люда скажет, в каких туфельках появилась Кейт Уинслет на вручении премии «Оскар» в таком-то году.

Ни в какой институт Люда, к изумленному ужасу родителей, поступать не стала. А вместо этого сразу после окончания школы устроилась младшим ассистентом в крупное пиар-агентство, специализирующееся на организации модных мероприятий. Ее работа заключалась в рутинном подай-принеси, однако Люда была на седьмом небе от счастья – ведь ей удалось сделать первый шаг, прорваться хоть на задворки мира тех, на чьем месте она втайне представляла себя саму!

Никто не мог нарадоваться на бескорыстную исполнительную ассистентку – Люда работала по двадцать часов в сутки. Иногда не появлялась дома неделями – ей было удобнее спать на кожаном офисном диване, почти не отрываясь от рабочего процесса.

Питаться старалась на презентациях, умело заворачивая в салфетку объедки с фуршетного стола.

Деловая хватка молоденькой ассистентки не могла долго оставаться в тени. Однажды свершилось чудо – на Люду обратил внимание президент агентства, и ей был милостиво вручен титул менеджера проектов.

Но карьерный взлет Люды был мимолетен, как падение метеорита. На одном из мероприятий она познакомилась с известным бизнесменом Борисом Садовым и, почувствовав в нем вяловатый, но все же интерес, вцепилась в него бульдожьей хваткой. Такой уж характер у Людмилы был – если она чего-то хотела, то добивалась этого непременно и любой ценой. Все только диву давались – привередливый любитель эротического разнообразия, Садовый уже через полгода превратился в дрессированное, легко управляемое существо, которое Людка на коротком поводке повела под венец.

Денег у Бориса было мало не покажется. Люда уволилась и теперь целыми днями осуществляла детские мечты – с маниакальным рвением скупала все то, на что раньше и посмотреть боялась: Armani, Burberry, Cristian Lacroix, Issey Miyake, Max Mara, Vicini, Moschino, Missoni, Louis Vuitton.

Огромная комната их загородного дома была отведена под Людочкину гардеробную.

С этого момента и стартует вторая часть этой душераздирающей истории.

Итак, Люде слегка за тридцать, и она стала-таки королевой этого привередливого города. Ее морщинки разглажены ботоксом, ее улыбка облагорожена белоснежными винирами, ее гардеробная комната насчитывает несколько тысяч образцов одежды и аксессуаров самого высокого класса. В личных водителях у нее служит эффектный мулат (форменная одежда – белый вельветовый костюм), завтракает она кислородным коктейлем с сиропом шиповника, осчастливливает своим присутствием только самые лучшие вечеринки этого мира.

Люда пожинает щедрые плоды собственного упорства, а в перерывах между раутами, банкетами и премьерами готовится к своему тридцать третьему дню рождения.

Ох, не зря возраст Христа суеверно считают опасным, ибо именно в тот самый день рухнул разложенный по полочкам и увешанный фирменными бирочками Людкин мирок. А начиналось все вполне невинно.

Торжество отмечали в «Метрополе».

Приглашены были все-все – от мэра города до дальней родственницы из Урюпинска, которую и сама Люда помнила смутно.

Пятьсот гостей, пятидесятикилограммовый шоколадный торт со свечками, ансамбль венских скрипачей на входе, тысячедолларовое шампанское на аперитив, сувениры от Swarowski в качестве памятных подарков гостям, французский шеф-повар, стриптизеры-официанты, концерт звезд эстрады, одушевленный декор – живые белые медведи, известный лондонский диджей, журналисты всех более-менее значимых светских журналов…

В тот вечер Люда чувствовала себя стопроцентно счастливой – то было не нервное, балансирующее на одной ноге счастье старлетки, урвавшей свой кусок, а умиротворенное спокойствие женщины, заветная цель которой была в кармане – давно, заслуженно и навсегда.

А ночью она разбирала подарки. В сорокаметровой спальне Люды почти не осталось места для нее самой – все поверхности были заставлены нарядными коробками, заманчиво шуршащими свертками, фирменными пакетами. Чего там только не было! Вся Москва была осведомлена о ее почти болезненной любви к звучным лейблам. Гости Людмилу не разочаровали.

Чайный сервиз от Etro, брошь и браслет John Galliano, фарфоровые тарелки Royal Doulton, туфельки Gucci, пальто Alexander McQueen, роскошная сумочка из последней коллекции Louis Vuitton!

Эта самая сумочка в итоге и превратила незыблемый Людин мир в шаткий карточный домик. Вот как все получилось.

В качестве лирического отступления обратимся к совершенно незначительному персонажу, на которого в процессе грандиозного празднования Людиного дня рождения не обратила внимания ни одна живая душа. Человек этот был цинично проигнорирован и другими гостями, и журналистами, даром что вырядился в свое самое дорогое торжественное платье, извлекаемое из шкафа только в исключительных случаях. К той самой родственнице из Урюпинска, приглашенной лишь из вежливости, назовем ее тетя Маша.

Для тети Маши, скромной сорокалетней учительницы начальных классов, неожиданное приглашение на мегамероприятие стало чуть ли не самым главным светским событием в ее ничем не примечательной жизни.

Собирали «в свет» ее всем двором – соседка сверху одолжила длинную нить искусственного жемчуга, соседка снизу от сердца оторвала элегантную шляпку и французские духи, а вредная соседка из двенадцатой квартиры приперлась с пустыми руками да еще имела наглость потребовать раздобыть для нее автограф Аллы Пугачевой.

Тетя Маша знала, что племянница ее – известная модница, вот и решила вопреки здравому смыслу подарить что-нибудь действительно роскошное. Значительными средствами она не располагала, но скромные потребности позволяли потихоньку откладывать на черный день. И вот теперь заветная шкатулка с «запасными» деньгами была легкомысленно опустошена. Уж очень тете Маше хотелось удивить московскую родственницу.

Подарок выбирала долго, с душой. Сначала в парфюмерный магазин пришла, перенюхала все новинки. Потом в ювелирный – тоскливо рассматривая подвески и кольца, думала о том, что вот ей никто никогда не делал таких роскошных подарков. «Наверняка у нее полно и духов, и побрякушек, – рассудила тетя Маша, – подарок должен быть оригинальным. Например… Например…»

И тут ее алчущий взгляд упал на ларек с яркими сумочками. «Например, сумка! – обрадовалась она. – Сумка любой женщине никогда не помешает!»

Она устремилась к ларьку и принялась перебирать выставленные образцы, отвергая скучно-коричневые варианты в пользу карамельно-ярких. У самой тети Маши было три сумочки – строгая черная, разношенная хозяйственная и маленькая бисерная на выход. Она, разумеется, и понятия не имела, что существуют на этом свете женщины, у которых для подобных аксессуаров предназначен целый огромный шкаф, и они сами уже не помнят, что конкретно в нем находится.

В итоге, посовещавшись с пергидрольной продавщицей, тетя Маша выбрала белую кожаную сумочку, всю в разноцветных надписях «Lois Vuiton». То, что надо – и нарядно, и вполне практично, все поместится. Да и не то чтобы запредельно дорого, всего полторы тысячи рублей.

Люда собиралась на вечеринку в честь открытия нового бутика элитных вин. Каждый выход в люди – представление, мини-шоу, причем конкуренция на роль примы еще выше, чем вступительный конкурс во ВГИК.

Людмила не собиралась уступать никому пальму первенства.

Белое атласное пальто, в котором она смотрелась стройнее и выше, эксклюзивные сапоги, изумрудная подвеска на кожаном шнурке и драгоценная новая сумочка.

Как всегда, ее появление привлекло внимание всех фотографов, бесцельно слоняющихся по залу в поисках узнаваемых физиономий. С королевской снисходительностью Люда одаривала фотокамеры благосклонным вниманием – улыбалась, загадочно хмурилась, красноречиво поднимала бровь. Люда никому не говорила – пару лет назад она брала уроки у старенькой актрисы, которая учила ее элегантной жестикуляции.

Она как-то не заметила, что в какой-то момент внимание фотографов переключилось с нее самой на ее сумочку. А если бы и заметила, то вряд ли придала этому значение – на светских вечеринках часто фотографируют аксессуары гостей.

Она не услышала, как кто-то за ее спиной удивленно прошептал: «Вы заметили? На ее сумочке слово Vuitton написано с одной t! Что она хотела этим сказать?»

Изумленные журналисты, сочась ядовитой слюною, разошлись по своим редакциям, а ничего не подозревающая Люда поехала домой – она так увлеклась дегустацией старых вин, что у нее раскалывалась голова.

Следующим утром ее разбудил телефонный звонок. Взглянула на часы – половина одиннадцатого. Ей, светской ночной принцессе, обычно никто не звонил в такую рань. Она даже телефон никогда не отключала, рассчитывая на чужое чувство такта. Застонав, Люда спустила ноги с кровати и босиком прошлепала по паркету в прихожую. Нашла в сумочке назойливо пиликающий мобильный – первым инстинктивным желанием было запустить им в стену, но в окошке высветился номер Ярославы, редактора известного ток-шоу на Первом канале.

Иногда Люда участвовала в телепередачах в качестве модного эксперта, общественное внимание ей льстило. В равнодушной светской львице еще жила жадная до всеобщего признания девочка из Бирюлева.

– Люда? – У Ярославы был низкий прокуренный голос, больше похожий на мужской.

– Да. Ты чего в такую рань?

– Да я уже час вокруг телефона круги описываю. Извини, не выдержала, – рассмеялась Ярослава, – наверное, тебе уже многие звонили? Ты вчера так отличилась!

– Да уж… – рассеянно пробормотала Людмила, не вполне понимая, о чем идет речь. О ее новых сапогах, за которые ей пришлось отдать семь тысяч евро в миланском бутике? О ее белоснежном пальто? О ее коллекционном мобильном телефоне? О ее новом цвете волос? О ее сумочке?

– Скажи, а ты это специально? То есть это был такой ход, да?

Что она несет?!

– Ну, в общем-то…

– Я так и знала! – перебила торжествующая Ярослава. – Ты молодец, смелая! Надо было давно утереть им всем нос. Слушай, придешь к нам завтра в прямой эфир?

– Что?

– Будешь главной героиней. Мы давно хотели сделать такую тему.

Все Людино существо было раздираемо противоречивыми эмоциями: с одной стороны, ей отчаянно хотелось узнать, о чем же все-таки идет речь, с другой – перспектива появиться в прайм-тайм на Первом канале казалась такой заманчивой. А вдруг Ярослава что-то перепутала? Когда Люда придет в студию, отыгрывать назад будет поздно.

– Хорошо, – небрежно согласилась она.

– Супер! – Ярослава обрадовалась так, словно ей удалось затащить на прямой эфир как минимум Мадонну. – Только я тебя умоляю, возьми с собою эту свою сумочку!

Люде и раньше приходилось участвовать в телепередачах, однако в прямом эфире – никогда. Она-то думала, что в телецентре ей не спеша расскажут, о чем идет речь. Она продумает свои реплики, заготовит парочку шуток, чтобы постепенно выдать их благосклонной публике в манере экспромта.

Однако на практике все получилось совсем не так. Ее такси намертво застряло в пробке, в итоге Люда прибыла с сорокаминутным опозданием – к этому времени оба редактора бились в истерике, угрожая Ярославе мучительной смертью, если гостья проигнорирует эфир.

Люду чуть ли не бегом заставили нестись в гримерную, где меланхоличный стилист нетрадиционной ориентации чуть не выдернул ей половину волос жесткой щеткой. Она брезгливо морщилась, когда на ее щеки и лоб накладывали попахивающий бытовой химией грим. Взглянув на себя в зеркало, она ужаснулась – у гримера явно было собственное радикальное видение женской красоты. Отнюдь не нежный возраст героини шоу не помешал ему нарисовать на ее глазах нечто экстремально-панковское. У нее не оставалось времени, чтобы смыть это безобразие, – Ярослава чуть ли не на коленях умоляла немедленно отправиться в студию. «Мы уволим гримера! – клялась она, – а кстати, не так тебе и плохо. Теперь ты соответствуешь теме программы. Женщина, которая не боится ничего. Которой наплевать на общественное мнение!»

Настроение было на нуле – Люда апатично приплелась в студию. Звукорежиссер прикрепил к ее блузе микрофон, чуть не оторвав при этом пуговицу. На ее коленях стояла злополучная сумочка – Люда теребила кожаный ремешок.

Наконец съемочную площадку покинули все посторонние. «Пять секунд до эфира, – торжественно объявил механический голос, – четыре, три, две…»

Как чертик из коробочки, в студию выскочил загорелый ведущий с торчащими в разные стороны мелированными волосами.

– Итак, дамы и господа, тема нашей программы – «Жизнь в стиле fake!» Сегодня мы поговорим о рынке поддельных товаров. О тех, кто производит подделки, и тех, кто их покупает. О том, как борются с fake-рынком производители… Ну а главная героиня нашей программы – известная женщина, светская львица Людмила Садовая. Обратите внимание, на ее коленях поддельная сумочка Луи Виттон. Вчера Люда появилась с ней на громкой презентации. Давайте спросим законодательницу мод – что она хотела этим доказать?

Ее сердце словно кипятком обожгло – она посмотрела вниз, на свою сумочку, и только в тот момент заметила роковую ошибку – Lois Vuiton!

Да что же это такое? Да кто же мог так с ней поступить?!

– Людмила, поговорим о вашей сумочке. Скажите, вы специально купили ее? Это какой-то социальный протест?

Она и сама не понимала, что с ней произошло. Хотела сказать что-то – слова застревали в горле. Словно она онемела в одночасье, словно кто-то наложил на нее заклятие вечного молчания. В сущности, ведь ничего страшного не произошло. Ну подумаешь, ошибка, подделка… Fake… Да такие сумочки у каждой третьей студентки – и никто из них вешаться от горя не собирается. Надо взять себя в руки, отшутиться, улыбнуться. Наплести что-нибудь – например, что она хотела всех разыграть. Мило пококетничать с остолопом-ведущим.

Из ее открытого рта вырвался лишь сиплый хрип.

Что-то оборвалось внутри нее, весь ее мир рассыпался потревоженным карточным домиком. Жизнь в стиле fake… Она добилась успеха только благодаря своему умению разбираться в хороших вещах. Она никогда никому не рассказывала – у нее была коллекция бумажных ценников. Бирочки, этикетки, логотипы – все это она аккуратно вклеивала в специальный массивный альбом. Кто-то коллекционирует стихи, кто-то – кулинарные рецепты, а Люда – этикетки.

Жизнь в стиле fake…

Из телецентра Людмилу забирала «скорая». Взволнованный супруг устроил ее в элитную загородную клинику неврозов, где она провела восемь месяцев.

Говорят, она и сейчас почти не выезжает из своего загородного имения. Увлеклась огородничеством, воспитывает близнецов – сына и дочку, – а большинство своих нарядов раздала домработницам.

Зря она так, наверное. Светские скандалы забываются быстро. Каждый вечер в Москве какому-нибудь знаменитому бедняге суждено опростоволоситься. Чужое фиаско подобно взбитым сливкам – свежо и заманчиво только в первые часы существования.

Но Люде все равно не по себе – а вдруг она, нарушив многомесячную приватность, выйдет в люди и ненароком услышит за своей спиной ядовитый шепоток: «Смотрите, вон идет та девушка, с поддельной сумочкой Lois Vuitton!»

10. Мачо

Черт бы побрал эти первобытные инстинкты, которые порою оказываются губительными для нежной женской репутации. Говорят, что женщины любят ушами, – но это не так. Кто из нас устоит перед типом с фигурой Аполлона, загаром Бандераса, белозубой улыбкой Рональдо и эротично-ироническим прищуром Клуни? А если ко всему прочему в его глазах – опасная русалочья зелень, на щеках – небрежная двухдневная небритость, а сквозь расстегнутые верхние пуговицы модной рубахи просматривается мускулистая грудь с интеллигентной порослью черных курчавых волос? А если обладатель всех этих природных благ еще и говорит вкрадчивым приглушенным баритоном, а в радиусе пяти метров вокруг него явственно ощущается энергетика неразбавленной мужественности?

Да за таким мужчиной любая на край света отправится, как одурманенная крыса за волшебной дудочкой! Любая – и безголовая студентка, и деньголюбивая модель, и скромная учительница математики.

И я.

Он был мачо. По-другому и не скажешь. Я увидела его в метро и… пропала. Роковое стечение обстоятельств – на минутку оторвавшись от чтения «Космополитена», я безо всяких причин подняла глаза, а он как раз зашел в вагон и разместился у двери, прислонившись к ней спиной. Дело было на «Бауманской», на следующей остановке я должна была выходить… Но не вышла.

Он был похож не то на голливудского актера, не то на обласканного славой и миллионными контрактами спортсмена. Исполинский рост, стальные мышцы, безупречный загар, темные волосы глянцевой волной спускаются ниже подбородка. Глаза зеленые, губы – яркие и полные, джинсы – сексуально-голубые, с художественно продранной коленкой.

Честно говоря, мне никогда не приходилось встречать мужчину такой феноменальной красоты. А может быть, даже не во внешности дело. Было в нем что-то такое… аура первобытной силы, мужественности, уверенности в себе.

Поезд плавно подъезжал к «Арбатской». И вдруг я заметила, что, кроме волшебного мачо, в вагоне остались одни женщины…

и все они не сводят с него исполненных беспочвенными надеждами взглядов.

Рядом со мною сидели две студенточки в мини-юбках из кожи свежеубитого дерматина. Было им лет по восемнадцать, не больше. Они беззастенчиво хихикали, подталкивали друг друга локтями, передавали из рук в руки потасканную пудреницу, чтобы в мутноватом зеркальном прямоугольничке в очередной раз рассмотреть свои чересчур накрашенные мордашки.

– Нет, я все-таки к нему подойду, – шепнула одна, заливаясь истерическим смехом.

– Давай вместе… Нет, Таньк, я боюсь.

– Я тоже.

У противоположной двери стояла женщина средних лет – стройная, блеклая, в унылой серой юбке. Ничего особенного – но какие у нее были глаза! Все понимающие, ласковые, зовущие, с обреченной сеточкой морщинок вокруг. В ее руках был потрепанный карманный томик – на обложке мускулистый блондин с квадратным подбородком страстно обнимал мулатку в платье, задранном до самых бедер. Я усмехнулась – все понятно. Увлекающаяся любовными романами особа не могла не обратить внимания на персонажа, словно сошедшего с обложки очередного творения Барбары Картленд. На мачо она смотрела почти умоляюще.

А чуть поодаль девушка, похожая на фотомодель, гипнотизировала объект из-под томно опущенных ресниц. Она была из породы блондинок, интересующих всех без исключения мужчин и вызывающих неприязненное подозрение почти у всех женщин.

В какой-то момент мне показалось, что объект всеобщего метрополитеновского вожделения вознаградил модель многообещающей улыбкой. Студентки, сидящие рядом со мной, синхронно вздохнули и пробормотали что-то вроде «С-сука!».

Это и стало для меня последней каплей. Я встряхнула головой, чтобы избавиться от наваждения.

Итак, на «Смоленской» я решила – ну и черт с тобой! Наверняка у тебя раздутое самомнение, зашкаливающий эгоизм и куча фотомоделистых любовниц. Полюбовалась – и хватит. И так лишние три остановки проехала, корова стареющая, возомнившая себя романтической героиней.

Когда я выходила из вагона, колени мои предательски дрожали, а сердце щемило из-за панического чувства упущенной возможности. «Заткнись!» – мрачно приказала я рыдающему альтер эго.

В нерешительности остановилась посредине пустой платформы – и что дальше? Настроение почему-то испортилось, возвращаться на «Курскую» не хотелось. Может быть, прогуляться по Арбату, заруливая в милые сувенирные лавочки и кафешки с шаурмой? Расслабиться, не отвечая на звонки мобильного, задобрить пошатнувшуюся психику огромной порцией шоколадного мороженого?

Так я и сделала.

И только оказавшись на эскалаторе, я вдруг случайно заметила, что мачо идет за мной! Он стоял на несколько человек сзади и – готова поклясться – сверлил напряженным взглядом мой затылок. Во всяком случае, когда я обернулась, наши взгляды встретились, и он интеллигентно отвел глаза.

Ну ничего себе…

Мачо вышел за мною из метро. На площади я замешкалась: куда свернуть – на Арбат или на Садовое? И – вот чудо – волшебный мужчина тоже замялся, неловко сделав вид, что ему необходимо найти нечто важное в задних карманах джинсов. И только когда я направилась в сторону Арбата, он двинулся за мной.

Не оборачиваясь, я шла по старому Арбату, со шпионской тщательностью следя за его перемещениями в отражениях витрин.

Он! Шел! За мной!

Чтобы развеять последние сомнения, я остановилась у автомата с игрушками и принялась с интересом рассматривать косорылых плюшевых ежиков. Мачо тоже остановился – у ларька «Союзпечать»! Бестолково созерцая журнальные обложки, он явно ждал, когда я тронусь в путь.

«Но почему же он ко мне не подходит?» – недоуменно подумала я.

Мобильные телефоны – лучшее изобретение человечества (после гигиенических тампонов и фотоэпиляции, разумеется). Я позвонила Лерке и вкратце обрисовала ей ситуацию.

– Детский сад, – фыркнула она. – Кашеварова, ну почему ты всегда вляпываешься в дурацкие истории! Мачо, который стесняется к девушке подойти, что за бред!

Я охладила ее пыл романтичным вздохом.

– Лер, ну а вдруг это любовь с первого взгляда? Думаешь, мне надо просто пойти по своим делам и ждать инициативы?

– Нет, думаю, тебе надо броситься к нему на шею и предложить зайти в ювелирный за кольцами, – рявкнула Лера, – то-то он обрадуется!

Я рассматривала мачо в отражении стекла. Он нетерпеливо притопывал ботинком и время от времени искоса на меня посматривал.

– Ты его просто не видела… – протянула я, – рост – почти метр девяносто, телосложение – Брэд Питт must die, зеленые глаза, потертые джинсы… А как он откидывает челку со лба! Лерка, у него длинная челка, и он иногда встряхивает головой, чтоб она в глаза не лезла. Это так сексуально!

– Ненормальная. Слушай, ну если он так тебе понравился и, как ты говоришь, идет за тобой, попробуй поставить его в тупик. К Арбату подходит полно тихих переулочков. Сверни куда-нибудь, найди укромный двор и как ни в чем не бывало садись на лавочку. Посмотрим, что он будет делать.

– Лерка, ты гений, – улыбнулась я, – может, он волнуется, что я отошью его при всей толпе. Так я и сделаю!

Подходящий дворик нашелся быстро. Выглядел он запущенным и нежилым – даже странно, что такие неосвоенные территории все еще иногда попадаются в самом сердце Москвы.

Я присела на скособоченную лавочку и вытянула ноги. Нельзя сказать, чтобы я чувствовала себя в своей тарелке – не умею расслабиться, когда за мною пристально наблюдают. Боковым зрением я видела приближающегося мачо.

Немного помешкав, он сел рядом со мной. Его джинсовое бедро касалось моего бедра. От него пахло сигаретами и туалетной водой «Hugo Boss».

Повернувшись к нему, я улыбнулась – неуверенно и вопросительно. Вблизи мачо выглядел еще более эффектно – эта оливковая кожа, эти ясные глаза, эти черные ресницы, и мужественная щетина, и решительная складочка между бровей!

Он улыбнулся в ответ.

И сказал:

– Серьги.

Я не сразу поняла, что он имеет в виду, потом до меня дошло: его зовут Сергей (или как-то так). Протянув руку ладонью вниз, я томно представилась в ответ:

– Саша.

Он с любопытством уставился на мое золотое кольцо с россыпью фальшивых брильянтов.

– Это тоже.

Странный он какой-то. Может быть, умственно неполноценный? Поэтому и стеснялся подойти?

– Серьги, – повторил он, – кольцо. Деньги есть?

– Что?… – растерянно переспросила я и вдруг заметила в его руках черное дуло пистолета. Я не могла поручиться за подлинность оружия – может быть, оно было куплено в магазине игрушек за углом, – и, тем не менее, мне стало не по себе. – Вы хотите… Чтобы я отдала вам кольцо и серьги? – Еще минуту назад я блаженно пребывала в сотканном из смелых фантазий волшебном замке, и вот теперь мрачная реальность обрушилась на темечко мраморным потолком.

– И деньги, – терпеливо уточнил он.

– Но… Вы так давно за мной идете… потому что заметили на мне красивый комплект?

Мачо ничего не ответил, только криво усмехнулся.

Мне уже приходилось быть ограбленной, тоже в центре города, тоже почти средь бела дня. Но в этот раз мне отчего-то не было жаль ни дорогих украшений, ни ста долларов, завалявшихся в кошельке. Я смотрела в его русалочьи глаза и не могла понять: куда катится этот мир? Мужчина с демонической внешностью и кошачьей походкой оказался банальным грабителем… Увидел в метро девушку с мечтательными глазами и дорогими сережками… Ну конечно, за кем ему было пойти – за нищими студентками, за библиотекаршей средних лет?

Заполучив мое имущество, мачо сорвался со скамейки, лихо заткнул пистолет за пояс и скрылся за углом – только его и видели. А на прощание – вот унижение! – еще и ласково потрепал меня по щеке.

Вечером мне позвонила Лерка.

– Ну как?

Я хотела ей все честно рассказать, но потом представила, как она закудахчет: вечно ты куда-то вляпываешься, я же тебе говорила… И решила выдать желаемое за действительное.

– Я не стала искать дворик. Так и дошла по Арбату до метро.

– А он? – разочарованно спросила Лерка.

– Не подошел, – пожала плечами я.

– Ясно. Ладно, не расстраивайся. Может быть, он вообще не за тобой шел. Может быть, вам просто по пути было.

Я посмотрела на свою руку – на среднем пальчике виднелся белый след навсегда утерянного кольца.

– Саш, да не переживай ты так, – усмехнулась Лера, – я же чувствую по голосу, что ты расстроена. Встретишь нового мачо, еще лучше. Вот увидишь.

– Не хочу я никакого мачо, – буркнула я, – от них одни неприятности.

11. Метросексуалы

Я познакомилась с ним в маникюрном баре. Отличное начало романтической истории в стиле китч. Умиротворяющий шорох пилочек для ногтей, деликатное жужжание машинки для снятия мозолек, аромат фруктового крема, радующее взгляд многоцветие лаков…

Его смуглые пальцы отмокали в ванночке с сандаловым маслом и лепестками роз, его скучающий взгляд лениво блуждал по комнате. Я сидела на соседнем стуле, грея руки в парафиновой теплице. А потом наши взгляды встретились, и он мне улыбнулся.

На самом деле все именно так и было.

Максим не был красив, но при скромных природных данностях умудрялся с первого взгляда произвести впечатление. Художественный хаос его русых волос мог соперничать с прическами Робби Уильямса и Брэда Питта (разумеется, до того как последний обзавелся привычкой бриться наголо). Его чистая кожа (никаких черных точек в зоне Т) была безупречно смуглой. Это был не мужественный слоистый загар виндсерфингистов, шашлычников и ковбоев Мальборо. Белизна его крупных зубов была такой вызывающе очевидной, что едва ли могла иметь природное происхождение. Я невольно задумалась о том, что сама почти год не была в кресле стоматолога.

– Меня зовут Максим, – его голос был бархатный, с хрипотцой, эффектной внешности под стать.

– Саша.

Поскольку над нашими пальцами колдовали маникюрши, приветственного рукопожатия не состоялось. И вот мы начинаем бессмысленно-кокетливый разговор, и я вдруг обнаруживаю, что сердце мое переключилось на вибрирующий режим «ожидание приключений».

А потом мы гуляли по залитой солнцем набережной. Я подставляла физиономию атмосферным озоновым дырам, наивно надеясь на загар, а Максим, смеясь, утверждал, что семафор красного носа не украшает интеллигентную девушку.

– У меня вот абонемент в Sun City, а ты почему такая бледненькая?

Я пожала плечами. Не объяснять же ему, что кручусь как белка в колесе и не имею времени на то, чтобы посещать солярий регулярно, по абонементу. Как-то неловко было прозаично рассказывать о своих проблемах этому денди-небожителю.

Максим был архитектором, вовремя переквалифицировавшимся в дизайнера интерьеров. Небрежно соря знаменитыми именами своих заказчиков, он явно старался произвести впечатление. И это было трогательно: раз хочет нравиться, значит, чем-то я его зацепила!

Сейчас, с высоты пережитого финала наших стремительных отношений, я, хоть убейте, не понимаю, что его могло привлечь в такой девушке, как я. Холеный греческий бог с отточенной в спортзале мускулатурой и трехсотдолларовой стрижкой и замотанная журналистка, скрывающая авитаминозную бледность румянами. Девушка с заусенцами на ногтях и зацепками на колготках. Девушка, в торбообразной сумке, в которой можно встретить и последний аромат Comme de Garзons, и мирно гниющий забытый яблочный огрызок.

В Максиме было много ребяческого. Меня всегда завораживали мужчины, в глазах которых нет-нет, да и промелькнет неразбавленное детство. С каким азартом он разговаривал, как заразительно смеялся…

Мы обменялись телефонами.

Я уже давно не в том возрасте, когда целыми днями тупо гипнотизируешь телефонный аппарат в ожидании вожделенного мужского звонка. Но когда однажды в окошечке мобильного высветилось его имя, набранное латиницей, сердце мое совершило радостный кульбит.

В одну из ближайших суббот он пригласил меня на торжественную вечеринку в честь открытия нового салона красоты. Помня скрупулезную тщательность его костюма, я постаралась на славу – одолжила у подруги туфли Dibrero, обновила в химчистке свое лучшее выходное платье – блекло-розовый атлас на тонких бретельках, сбегала в ближайшую парикмахерскую на укладку.

Кажется, он был доволен – во всяком случае, припав к моей руке в мило-старомодном поцелуе, смотрел, как и полагается, снизу вверх, с неподдельным восхищением. У него была двухместная спортивная машина душераздирающе желтого цвета. Рядом с таким мужчиной я чувствовала себя королевой, и даже в моих жестах появилась мгновенно обретенная томность женщины, уверенной, что ей смотрят вслед.

Среди гостей вечеринки было мало мужчин – несколько инвесторов, которые с мрачными лицами жевали фуршетные пирожные и общались преимущественно друг с другом, пара-тройка нежных юношей, в смазливости которых угадывалась очевидная голубизна, да мой Максим. Зато женщин там было – хоть отбавляй. Просто какая-то выставка женской красоты всех возможных форматов и мастей. Высокие и миниатюрные, пышногрудые и по-модельному плоские, с роскошными гривами ухоженных волос и стриженные под ежик… И все – обладательницы редкой, драгоценной красоты. Никто из дев не обращал на меня особенного внимания, зато друг друга они рассматривали с придирчивой въедливостью, словно пытались найти в чужой безупречности хоть одну-единственную оплошность. Я сделала вывод, что по их меркам выгляжу так себе.

Максим был знаком с хозяйкой мероприятия, владелицей сети салонов красоты по имени Лора, яркой женщиной в самом соку. Ее золотые волосы спускались до самых ягодиц и вопреки законам биологии не редели на концах. Ее точеное личико имело сердцевидную форму, ее глаза сверкали русалочьей зеленью, ее огромная грудь была подчеркнута декольте отважной глубины, ее походка была кошачьей, вкрадчивой. Короче, когда эта Лора к нам приблизилась, я вдруг почувствовала себя дурнушкой. А уж когда она повисла на шее Максима, впившись коралловыми губками в мочку его уха, мне стало совсем не по себе.

– Макс, я думала, ты не придешь!

– Как я мог, золотце? – Его рука вкрадчиво похлопала пониже Лориной оголенной спины.

Бог мой, неужели он привел меня на вечеринку своей экс-любовницы?! (Или не экс? Почему она бросает в мою сторону короткие подозрительные взгляды?!)

– Впрочем, думаю, ты теперь сюда зачастишь, – она лукаво улыбнулась, – ни за что не догадаешься, какую аппаратуру я купила.

– Какую? – в его голосе было живое неподдельное любопытство.

– Помимо всякого примитива типа ультразвуковой чистки лица или кабинета лазерной эпиляции здесь будет паровая бочка по древней китайской технологии. Очищение паром. Еще я хочу нанять тайку-массажистку. Про гидроколонотерапию я уж и не говорю. В общем, все по высшему разряду.

– Вот это да, – присвистнул Максим, – а вакуумный дренаж? Давно хотел попробовать, никак не могу сбросить два килограмма.

– О чем речь, все устроим, – рассмеялась Лора, – ты еще везунчик, у тебя есть время потеть в залах. А мне вот в прошлом году пришлось два раза ложиться на липосакцию. В Калифорнии делала, не доверяю нашим.

– И правильно, – серьезно кивнул Максим, – когда я решил сделать нос, долго искал хирурга. И в конце концов тоже подался в Америку. Все-таки у них опыта побольше.

Я с изумлением вытаращилась на его идеальный профиль античной мраморной статуи. Что значит «когда я решил сделать нос»?! Вот так, походя, он рассказывает всем подряд о том, что однажды нелегкая занесла его под нож хирурга-пластика?! Я всегда считала, что есть факты биографии, которыми стыдно гордиться – настоящему мужчине уж точно. Из всех моих многочисленных приятельниц только одна – телеведущая Вероника – решилась на пластическую операцию. У бедняжки было породистое грузинское лицо, доставшееся в наследство от бабушки, – огромные оливковые глаза, узкий нос с заметной горбинкой, которая ничуть не портила впечатление от ее очаровательного лица, красиво очерченные тонкие губы. Вероника никогда не считала себя красивой и лет с тринадцати решительно копила на операцию. Ей было двадцать три, когда ее мечта наконец сбылась. Из клиники она вернулась другим человеком – пухлогубая брюнетистая Барби с мило вздернутым носиком. Ее лицо стало правильным и… обыкновенным. Хотя сама она, кажется, этого не замечала и была вполне довольна состоявшейся метаморфозой. К чему это я? Ах да, даже она, Вероника, скрывала от кого могла факт посещения клиники. А Максим вот запросто обсуждает такие интимные вещи на людях.

– Я запишусь к вам на среду, – тем временем решил Максим, – чистка лица, эта ваша паровая бочка, массаж, педикюр. Да, еще форма бровей и окраска ресниц.

– Никаких проблем, золотко, – подмигнула Лора, – а сейчас мне надо пообщаться с другими гостями. Да и твоя… хм, барышня немного заскучала.

Максим с улыбкой обернулся ко мне, а Лора переместилась к группе вкушающих пирожные инвесторов – видимо, комфортнее всего она ощущала себя в гетеросексуальной мужской компании.

– Тебе правда скучно? – спросил он. – Принести шампанского? Если хочешь, мы можем уйти.

– Нет-нет. Максим, скажи… А ты правда все это с собой делаешь?

– Что «все»? – он, казалось, удивился.

– Педикюры, чистки, окраски. Вот я девушка, но у меня и то не всегда хватает времени на салон красоты. А ты вроде бы и работаешь, и все равно умудряешься… так за собой следить.

– Но что в этом плохого? – искренне изумился он. – Я высоко держу планку, дисциплинирую себя. Ты посмотри, как выглядят большинство наших мужчин. Да и женщин, честно говоря. Что дурного в том, что я не хочу быть, как все? Или тебе нравятся мужчины с грязными ногтями?

– Не знаю. – Его убийственная логика поставила меня в тупик.

– Ничего, ты привыкнешь, – Максим улыбнулся, а улыбка у него была потрясающая – за такие ямочки на щеках можно многое простить, в том числе и наличие пилочки для ногтей в качестве безусловного атрибута мужественности. – Сашка, а может, рванем отсюда?

– Куда? Мы же только что пришли, – удивилась я, – разве ты не хотел дождаться показа мод?

– Да ну их всех, – поморщился он, – что я, унюханных вешалок не видел, что ли? У них там в гримерке небольшая вечеринка с кокаином, я заглядывал.

На всякий случай я не стала интересоваться, что моему спутнику понадобилось в гримерной, где переодеваются манекенщицы. Иногда лучше избегать лишних вопросов.

Максим наклонился к моему уху, и в голосе его появилась та особенная влажная теплота, которая заставляет дрожать.

– Поехали ко мне. Будем пить шампанское – и пропади все пропадом.

Его элегантная квартирка была совсем небольшой, но, тем не менее, с порога производила впечатление – была в ней некая сдержанная роскошь, свидетельствующая скорее не о бездонном кошельке, а о хорошем вкусе. Темный паркет, прямоугольный черный ковер, низкая жесткая тахта в японском стиле, стеллаж с книгами (краем глаза я отметила – классика плюс модная современная проза), плоский кругляш светильника, журнальный столик с выпивкой из дьюти-фри.

А уж в его ванной комнате можно было поселиться навеки – изобилие пузырьков, скляночек, флаконов вызывало непроизвольное желание немедленно всем этим богатством воспользоваться. Предназначение половины косметических средств так и осталось для меня загадкой, я идентифицировала лишь безумно дорогой крем от морщинок под глазами да увлажняющую маску.

У меня никогда не было столько косметики.

Максим усадил меня на диван, а сам метнулся к холодильнику и с резвостью профессионального шеф-повара за десять минут накромсал аппетитный салат из зелени и морепродуктов. Белоснежная соковыжималка взорвалась бодрым жужжанием – Максим кидал в нее яблочные и апельсиновые дольки. В качестве дополнения к импровизированному ужину он подал ржаные булочки из французской пекарни.

– Мило, – похвалила я, схватив самую огромную булку.

– И главное, всего двести пятьдесят калорий на одну порцию, – без тени иронии заметил Максим, – я коллекционирую низкокалорийные рецепты.

– Я тоже на диете, – на всякий случай сказала я, незаметно скрестив пальцы (хотя почти не соврала, потому что диета – есть ограничение в какой-то разновидности пищи, а мой рацион из-за нехватки времени обычно ограничивается фастфудом).

– На какой? – заинтересовался он, разливая по бокалам прохладное белое вино.

Я вспомнила, как одна приятельница, манекенщица Ксения, рассказывала о каком-то безумном анализе крови, по которому составляют особенную, неповторимую диету, и стоит это удовольствие двести пятьдесят условных единиц. Ксения с горящими глазами рассказывала, что ей можно есть сколько угодно шоколада, зато красные яблоки – никогда.

– Диета по крови, – нахмурилась я, – сдала анализ в одной клинике… Не помню сейчас, как она называется. И знаешь, это действительно работает!

Мне очень-очень хотелось ему понравиться. У него были такие глаза, такие волосы, такие губы! От него тонко пахло каким-то неведомым восточным ароматом, а под модной тонкой футболкой аппетитно бугрились литые мускулы. Я, что называется, «поплыла». Мне было все равно, что он думает, что он говорит… Как школьница, влюбившаяся в учителя истории только потому, что тот смешно хмурил нос и носил модный пиджак с кожаными заплатками на локтях. Интуитивно я чувствовала, что веду себя правильно. Вскоре мне удалось перевести разговор из опасного диетического русла в исхоженную вдоль и поперек область моды. Максим был не из тех мужчин, которых нельзя заставить выбросить полюбившийся свитер. Он следил за последними тенденциями и даже пару раз в год, по его собственным словам, выезжал за одеждой в Рим или Милан. Мое знание процесса явно произвело на него впечатление. Правда, в какой-то момент он бестактно поинтересовался, отчего такая продвинутая девушка пришла на вечеринку в платье из коллекции две тысячи первого года. Но в целом беседа была безобидной и гладкой.

А потом Максим расслабленно откинулся на подушки, потянув меня за собой.

Знала ли я, что этот роман-однодневка станет самым унизительным приключением в моей жизни?

Вот что случилось утром: едва разлепив веки, Максим сдернул с меня одеяло и переместился вниз – сначала я решила, что… Но его интерес распространялся вовсе не на мою томно распростертую плоть, а на единственную ее частичку – ступни. Его лицо было так близко, словно он собирался поцеловать каждый пальчик моей ноги и отчего-то медлил.

– Почему ты рассматриваешь мои ноги? – Я поджала пальцы, заметив на одном из них облупившийся лак.

– Не твои ноги, а свои простыни, – ухмыльнулся он.

Я села на кровати, кое-как прикрылась пледом и недоуменно на него уставилась. Сон как рукой сняло. В животе жалобно трепыхалась всполошенная бабочка неприятного предчувствия. Я смотрела на Максима и не могла понять, что происходит. В его лице не было той расслабленной утренней лени, которой обычно предшествует бурная ночь. В воспаленных от недостатка сна глазах не наблюдалось благодарного блеска. И вообще – как-то странно он на меня смотрел, неприятно…

– Что случилось? – испугалась я. – Я что-то сделала не так?

– Да нет, не обращай внимания, – помявшись, ответил он. – Саш, ты иди в кухню. В холодильнике есть проросшая пшеница и морковь, можно сделать салат.

– Вообще-то, на завтрак я предпочитаю сэндвичи, – пробормотала я.

– Оно и видно, – совсем уж по-хамски усмехнулся Максим, кинув выразительный взгляд в сторону еле заметной (честное слово!) шероховатости на моем бедре, – на твоем месте я бы вплотную занялся собой. Пока еще есть время на реванш, но тебе уже тридцать. Эй, не обижайся, это всего лишь дружеский совет.

– Ну спасибо! – завернувшись в простыню, я вскочила с кровати и гордо продефилировала в душ.

Наверное, это пробуждение было самым унизительным в моей жизни.

Изобилие флаконов в ванной больше не казалось мне трогательным. Вдруг захотелось схватить склянку с модными, купленными за несколько сотен долларов в «Японском саду» духами и разбить ее о кафельный пол. Я сдержалась – реакция Максима могла быть непредсказуемой.

И почему я сразу не поняла, что это за человек?! Словно алчущая приключений малолетка вдохновилась аполлоновской внешностью, проигнорировав внутреннюю червоточинку, которая в итоге обернулась зловонной гнилью!

На стеклянной полочке над раковиной я заметила пинцет для бровей, в котором застряло несколько выгоревших волосков. На полочке лежала банка воска – брррр, он еще и эпиляцию делает, а я-то решила, что элегантная гладкость кожи дана ему природой. Массажные щетки, увлажняющие кремы, гигиенические бальзамы для губ, тампоны для снятия макияжа, причудливой формы расчески… Стоп-стоп-стоп! ТАМПОНЫ ДЛЯ СНЯТИЯ МАКИЯЖА???!!! В ванной комнате мужчины, с которым я имела неосторожность вступить в интимную близость?!

Брезгливо, двумя пальчиками, я открыла створку зеркального шкафчика… и отшатнулась. Полки были заставлены косметикой – прозрачный тональный крем для мужчин, мужская тушь, прозрачный гель для губ, маскировочный карандашик…

Какой кошмар!

Наскоро ополоснув лицо ледяной водой, я провела по волосам его расческой, оделась и пулей выскочила из ванной. Быстрее бежать из этого дома, подальше от этого мужчины, от этой унизительной истории!

– Саша? – В коридор выглянул Максим. На нем была расстегнутая клетчатая рубаха. В иной день качество его грудной мускулатуры произвело бы на меня неизгладимое впечатление, но в тот момент в голове пульсировала лишь одна мысль: бежать, бежать, бежать!

– Я уже ухожу, – вымученно улыбнулась я, – была рада повидаться… и все такое.

– Постой, ты даже не позавтракаешь? Саш, прости, я был грубым. Сам не знаю, что на меня нашло. Пока ты была в душе, я сбегал вниз за круассанами!

– Какое трогательное внимание. Жаль, что у меня пропал аппетит.

– С шоколадом и сыром, – развел руками Максим, – я и сок уже выжал. Саш, пойдем! Я извиниться хотел. В коридоре как-то неудобно.

– Извинения принимаются, – пробурчала я, – но мне правда пора.

Он схватил меня за руку и потянул в сторону кухни. Сопротивляться было бесполезно – разве можно было противопоставить мои чахлые шестьдесят пять килограмм его мускулистым семидесяти восьми? Надавив руками на мои плечи, он заставил меня усесться.

Круассаны и правда выглядели аппетитно – в желудке предательски заурчало. Ненавижу свой организм! Он готов вкушать пищу, даже когда сердце разваливается на части от тоски. Есть люди, которых депрессия заставляет похудеть, я же обычно воюю с навалившейся меланхолией с помощью промасленной коробки с пиццей да килограммовой упаковки шоколадок.

– Саша, давай поговорим. Прости меня, я такой идиот.

Вздохнув, я придвинула тарелку к себе.

– Не знаю, что со мной происходит. На меня словно венец безбрачия наложили, – со слезою в голосе пожаловался он.

– Да ты что? – в саркастическом удивлении выдохнула я. – Никто замуж не берет?

– Ничего смешного… Мне тридцать три года, а я так и не встретил женщину своей мечты. У меня много знакомых женщин, но это все… не то.

– Правда? – Я откусила огромный кусок круассана, краем глаза с удовлетворением заметив, как поморщился диетоман. – А может быть, все дело не в них, а в тебе?

– Может быть, – легко согласился он, сокрушенно качая тщательно причесанной головой, – сначала все вроде бы в порядке. Я знакомлюсь с женщиной, она мне нравится, я чувствую искорку… А потом… Знакомлюсь с ней поближе, и всю чувственность как рукой снимает.

– То есть девушки интересны тебе только до того момента, как ты… хм… вступаешь с ними в близость?

– Не совсем так, – мягко поправил Максим, – до того, как я ближе их узнаю. Понимаешь, девушка моей мечты должна воспринимать свое тело как божественный храм.

Я посмотрела на свою руку, любовно выхоленный в маникюрном баре ноготок некрасиво обломился, лак потрескался. Никак не могу приучить себя мыть посуду в резиновых перчатках. Интересно, что Максим имеет в виду?

– Она не должна… запускать себя, – выдавил он, – относиться к себе пренебрежительно. Есть что попало, много пить, безответственно не спать ночи напролет.

Я поперхнулась круассаном, но из вредности продолжила трапезу. Хоть и видела, что созерцание рьяно уничтожаемого промасленного теста причиняет моему собеседнику почти физические страдания.

– Пользоваться абы какой косметикой, по три месяца не бывать у парикмахера…

– Я была в салоне две недели назад! – возмутилась я, тряхнув волосами.

– Это не о тебе, – смутился Максим, – Саша, сначала ты мне очень понравилась.

– Сначала? – с грустным сарказмом переспросила я.

– Мы познакомились в салоне красоты, и я подумал – вот она, девушка мне под стать. У тебя была такая прическа, такие туфли… И кожа хорошая.

– Это от природы, – буркнула я.

– Охотно верю, – печально улыбнулся Максим, – да если бы ты захотела, могла бы настоящей красавицей стать… А потом… Я рассмотрел тебя поближе…

– И увидел монстра с прыщом на носу? – понимающе усмехнулась я.

– Да при чем тут твой прыщ… – поморщился этот ненормальный, – тебе никто не говорил… в общем… у тебя на руках волосы.

– Что?! – Я недоуменно посмотрела на свою руку. Кожу покрывал еле заметный золотистый пушок.

– И над верхней губой тоже, – добил меня Максим.

Выронив круассан, я прижала ладонь ко рту. Моя лучшая подруга Лерка часто называет меня дамской копией поручика Ржевского, но я почему-то считала, что она имеет в виду грубоватый юмор, а вовсе не… усы.

Усы?!

– Не переживай так, – смягчился Максим, – их почти незаметно. Только совсем вблизи… И у тебя лишний вес.

– Я вешу всего шестьдесят три килограмма! – рявкнула я. – При росте метр восемьдесят.

– Вот я и говорю, что не модель, – развел руками он, – и последнее…

– Может, лучше не надо?

– Педикюр, – выдохнул Максим, – утром я первым делом посмотрел на простыни. Это мой маленький тест.

Я недоуменно на него уставилась.

– Атласные простыни, – объяснил он, глядя в пол, – сшиты по спецзаказу. На них все зацепки сразу же видны. И можно замечательно проверить качество педикюра.

К горлу подступила мутноватая тошнота. Что он имеет в виду – я спала на «тестовых» простынях?! Это была не ночь любви, а… экзамен на ухоженность?! Черт, и зачем я только осталась на завтрак.

Подхватив сумку, я сорвалась с места и, оставив Максима удивленно смотреть мне вслед, спешно покинула его квартиру.

Забыть об этой ночи, как о страшном сне.

Никогда больше и на полметра не подходить к мужчинам, которые слово «Prada» произносят с уважительным придыханием.

Познакомиться с каким-нибудь грузчиком или дорожным рабочим. Суровым парнем, мышцы которого формировались не под наблюдением фитнес-инструктора, а в тяжелом ежедневном труде. Загар которого отшлифован не в солярии, а на неумолимом солнцепеке. Чтобы вокруг него была незримая аура концентрированной мужественности. Чтобы по его литому телу стекал смешанный с пылью пот. Чтобы под его глазами пролегли усталые тени. Чтобы он думал, что спонжик – это диснеевский мультипликационный персонаж.

Короче говоря, с настоящим мужчиной.

12. Модели

Наташа и Маша встречаются нечасто – может быть, от силы раз в две недели. Заранее бронируют местечко в каком-нибудь модном малолюдном кафе, усаживаются по разные стороны стола, заказывают зеленые салаты и свежие соки (обе на строжайшей диете, бедняжки). Со стороны их недолгие совместные посиделки выглядят как долгожданная встреча двух близких подруг – воздушные поцелуи, красное вино, громкий смех, одна показывает новую сумочку, другая вытягивает ногу, демонстрируя туфлю. Тривиальный девичник, обмен новостями и сплетнями. Но это не так. Обе они готовятся к предстоящей встрече, словно не на ланч с подругой идут, а на самое главное в жизни свидание. Наташа за неделю записывается в «Tony amp; Guy», освежить прическу и восковой полоской выдернуть еле заметный пушок над губой. Маша перебирает гардероб в поисках «правильного» платья. Это не просто треп двух горожанок, это ненавязчивая демонстрация преимуществ.

У Наташи и Маши так много общего, что даже странно, что они не стали лучшими подругами. Обеим по девятнадцать лет, обе рослые – за метр восемьдесят, тоненькие, у обеих длинные светлые волосы, точеные личики и наполеоновские планы на жизнь. Они приехали в Москву за счастьем два года назад – Наташа из Тюмени, Маша – из Волгограда. Обе успешно работали моделями в своих городах, обе мечтали о триумфальном расширении горизонтов. У обеих были легкомысленные родители, легко отпустившие дочерей покорять подиумный олимп. Познакомившись на кастинге в агентстве моделей, они решили вместе снять квартиру – так веселее и дешевле. Их сожительство продлилось всего три месяца, после чего Наташа переехала к любовнику, а Маша сняла квартирку попроще.

– Привет! – Маша, как всегда, опаздывает. На ней длинное пальто из белой кожи, белоснежные сапожки, в руках – белая крошечная сумочка. Улыбчивая Снегурочка с ямками на щеках, которая смотрится чужеродном элементом в этом грязном, загазованном городе, в этой промозглой серой осени. Небожительница, которая ходит только по ковровым дорожкам да элитному итальянскому кафелю и может себе позволить игнорировать грязное месиво на тротуаре.

Наташа уже сидит за столиком, нетерпеливо постукивая зубочисткой по хлебному блюдцу, которое так и останется пустым. При появлении подруги она встряхивает волосами – лощеная грива, как в рекламе шампуня, рассыпается по плечам. Волосы достают до Наташиных ягодиц, и это производит на Машу должное впечатление.

– Нарастила? – ахает она и тут же деловито интересуется: – Дорого?

– Недешево, – Наташа разрумянивается, довольная, – пять часов сидела, три парикмахерши работали. У меня и свои-то волосы густые, да еще целый килограмм чужих вплели. Норвежских. Скандинавские волосы самые дорогие. Натуральный блонд.

– Да? А я слышала, что они волосы у нищих украинок скупают, – Маша с милой улыбкой подливает масла в огонь, – байеры путешествуют по разным дырам и уговариваю местных баб постричься.

– Бог с тобой, я в дорогом салоне делала, – морщит нос Наташа.

Маша невозмутимо продолжает:

– За десять баксов покупают, а потом за пятьсот в московские салоны сдают. Как раз в самые дорогие. Одна девчонка на показе рассказывала, она так педикулезом заразилась. Но ты, – она доверительно подается вперед и понижает голос, – промой голову бензином. Если вши есть, они сразу сдохнут. Правда, пахнуть неделю будет, но у тебя вроде бы сейчас все равно никого нет?

Маша невинно моргает длинными ресницами, Наташа улыбается как ни в чем не бывало.

– Как, ты разве не слышала? У меня роман с Соболевым, из «Газ-Инвеста». Говорят, ты к нему на вечеринке Mercury подкатывала. Он мне рассказывал. Машка, ты бы пила поменьше, а то синяки под глазами и приличные мужчины, видишь, шарахаются.

– Наверное, ты меня с кем-то перепутала. Я знаю Соболева, но никогда бы к нему не подошла. Ты что, он же жирный.

И Наташа, и Маша умеют выдержать удар. У обеих не так-то просто выбить почву из-под ног. Подумаешь – глупая болтовня завистливой подруги. Им еще и не такое пережить доводилось…

Однажды Маша участвовала в конкурсе красоты – не в серьезном и престижном, в «левом» – мисс Какое-то Казино. Каждое увеселительное заведение время от времени нанимает пару десятков моделей, чтобы «компетентное» жюри (состоящее из выгодных клиентов бандитского вида) могло короновать тройку избранных. Участие в подобном конкурсе никак не влияет на развитие карьеры, зато неплохо оплачивается. Каждая участница получает двести долларов, победительница – тысячу плюс подарки. Если учесть, что стандартная ставка за участие в показе мод – пятьдесят долларов… Показ – это примерки, репетиции. А здесь – пришла, в платье вечернем красиво продефилировала, в купальнике попой покрутила – и пожалуйста, распишитесь в платежной ведомости.

Вот совпадение: в то время Наташа как раз встречалась с мужчиной, который как только принимал лишнего, так сразу мчался в вышеозначенное казино проиграть пару тысяч. Ему тоже прислали приглашение на конкурс. Наташа радовалась: «Буду за тебя болеть. Может быть, мой Миша знает кого-нибудь из жюри, тогда ему ничего не будет стоить замолвить за тебя словечко!»

В тот вечер Маша была в ударе. Наташа сидела в VIP-зоне и диву давалась – вот, оказывается, сколько в ее подруге куража и огня, а на вид такая тихоня. Маша ярко выделялась на фоне прочих претенденток на корону из фальшивого золота с логотипами казино. И ноги у нее были самые длинные, и улыбка самая обворожительная. Она не шла, она танцевала на небольшом круглом подиуме. Посылала воздушные поцелуи членам жюри, смеялась, шутила. Очаровала весь зал. Никто не сомневался, что «та блондинка в розовом купальнике» будет первой, никто не удивился, когда Машу включили в тройку финалисток.

Счастливые финалистки умчались переодеваться для награждения, подиум занял плешивый певец, который когда-то был известен, а потом тихо спился. Из динамиков лился его молодой, еще не прокуренный и не пропитой голос, певец послушно открывал под фонограмму рот. За выступление он получал еще меньше девушек, но ему было все равно. Его давно никуда не приглашали выступать, и он цеплялся за любую возможность, надеясь на реванш, которому не суждено было состояться никогда, – все это понимали, кроме него самого.

А потом на сцену поднялись победительницы… и Маши среди них не было. Наташа заволновалась – что случилось, не могли же они в последний момент поменять решение? «Я сейчас», – сказала она своему спутнику, который разомлел от переизбытка спиртного да созерцания холеных тел фотомоделей.

Мимо охранника протиснулась в гримерную, а там – переполох. Вместо того чтобы зло и въедливо обсуждать победительниц, модели собрались в плотный кружок и о чем-то возмущенно галдели. Какая-то девушка – совсем молоденькая блондинка с чахлыми плечиками – тихо плакала в углу.

– Что случилось? – спросила Наташа.

Девчонки не насторожились, сразу почувствовали в ней свою.

– Ужас какой-то, – объяснила одна из них, – вот только что «скорая» уехала… Не повезло девке, все лицо испортила. Еще неизвестно, что ней теперь будет. И главное, никто не признается! А ведь это кто-то из наших сделал, больше некому.

– Что сделал? – похолодела Наташа.

– Ей в пудреницу подсыпали толченое стекло, – всхлипнула заплаканная блондинка, – она даже не сразу поняла, что случилось. Припудрилась, а все лицо – в крови!

– Сволочи! – подхватила другая девчонка, мрачноватая рыжая дылда, чьи лучшие годы остались где-то в конвертике с кокаином. – Знали, что она должна победить. Устранили, блин, конкурентку! Мне однажды в туфли бритвенное лезвие подложили. Чуть палец не оттяпала, потом три месяца работать не могла. Узнала бы кто, убила бы, честное слово.

Маше повезло – раны оказались неглубокими. Несколько дней она провела в больнице, потом месяц отсиживалась дома. Наташа приносила ей продукты и даже пару раз сварила бульон. А потом… все забылось. Маша вернулась к работе, по-прежнему красивая, с гладкой ровной кожей. Жизнь наладилась…

Наташа и Маша сидят напротив друг друга, едят салат. Едят – сильно сказано. Отправляют в рот по одному листочку, долго и вдумчиво, как жвачные животные, смакуют на языке травяной сок с привкусом оливкового масла.

– Ты, как всегда, без работы? – сочувственно улыбается Наташа. – Слышала, ты не прошла ни один из кастингов на Неделю моды. Я вот буду участвовать в шести показах.

– У меня нет времени на Неделю моды. На прошлой неделе подписала контракт с «Cool-косметикс», – хвастается Маша, – буду их рекламным лицом. Телевизионный ролик, плакаты. Возможно, тур по городам России. Платят не так уж и много, зато мое лицо сразу станет узнаваемым.

Наташа кусает губы. Она тоже всегда мечтала стать чьим-нибудь рекламным лицом. Только так можно вырваться из круговерти одинаковых дней, заполненных безнадежными кастингами, второстепенными показами, никчемными съемками. Прекратить выживать и начать жить, наконец.

Она была ничуть не хуже тех немногих, кому удается вкусить модельной славы и заработать на этом сомнительном бизнесе денег. Не последней в нескончаемой веренице однотипно-кукольных лиц. Не хуже той же Маши, в конце концов. Просто ей не везло. Удача всегда скользила по ее лицу ничем не выражающим взглядом, а потом упирала судьбоносный палец в кого-нибудь другого.

А ведь однажды и у нее, у Наташи, был шанс…

…Уже почти год прошел, горьковатый вкус обиды забылся, бесследно растаял на языке. Наташа участвовала в многоступенчатом кастинге, который устраивала крупная американская косметическая компания. Победительница должна была поехать в Нью-Йорк и подписать солидный контракт. Американский размах – это не убогие московские игры в гламур. Модели шепотом сплетничали, что в сумме, прописанной в том контракте, пять нолей и речь идет, естественно, не о российских рублях.

Маша, кстати, тоже участвовала в кастинге, но ее срезали на одном из первых же туров. А вот Наташа американцам приглянулась, уж непонятно почему. Она была не хуже и не лучше многих других участниц, но отчего-то ее сразу заметили, выделили. Наташа немного понимала по-английски, она услышала, как генеральный директор косметической компании, ухоженная брюнетка под сорок, сказала своему ассистенту: «В этой девушке есть нечто большее, чем просто смазливое лицо. Приглядись повнимательнее, в ее глазах глубина. Именно это мы искали. Настоящая русская красавица, северная принцесса с загадочной душой».

Ни от кого не скрывали, что, скорее всего, в Нью-Йорк отправится именно Наташа. Накануне решающего дня (в кастинге осталось всего пять девушек, между ними и выбирали) ее вызвал к себе президент модельного агентства. До того самого дня Наташа с ним ни разу не разговаривала – он нисходил до общения только с прославленными моделями, на остальных же девушек смотрел равнодушно, как на мебельный гарнитур. «Поздравляю, – сказал он, наливая ей “Бейлиз”, – я только что разговаривал с америкосами. Они наконец приняли решение. Так что можешь паковать чемоданы». Наташа едва не завизжала от радости, онемевшими губами принялась лепетать слова благодарности. «Не надо меня благодарить, моей заслуги в этом нет, – снисходительно ухмыльнулся президент, – завтра в десять утра ждем тебя в офисе. Ты уж не оплошай, будь при полном параде. Они расскажут тебе все детали».

Наташа была так перевозбуждена, что уснула только под утро. Наконец-то, наконец-то и ее рука вытянула выигрышный билет! Она поедет в Америку, подпишет контракт и станет звездой! Вся ее жизнь изменится с завтрашнего дня! Она больше никогда, НИКОГДА не будет прозябать, есть быстрорастворимые супчики, покупать рыночные шмотки и выдавать их за дизайнерские.

А следующим утром случилось непоправимое. Наташа уже подходила к офису агентства, когда вдруг возле нее резко затормозил джип с тонированными стеклами. Стекло плавно отъехало вниз, и она увидела три ухмыляющиеся физиономии вида самого что ни на есть бандитского.

– Красавица, как проехать на Тверской бульвар? – для проформы спросил один.

Она ускорила шаг. Не будут же они приставать к ней среди бела дня, когда на улице полно народу?! Она ошиблась. Люди бросились врассыпную, стыдливо пряча глаза, когда один из шкафоподобных типов выбрался из машины. В руке его был армейский складной нож.

– Пикнешь, морду порежу, – тихо предупредил он, – а ну садись в машину.

– Пожалуйста, – со слезой в голосе прошептала Наташа, – я сейчас не могу…

Ее грубо схватили за локоть, затянули в машину. Джип, взвизгнув, резко сорвался с места.

Она беззвучно молилась, предполагая самое худшее – завезут, изнасилуют, убьют… сейчас такое время, если у тебя есть деньги, тебе позволено все.

На деле же ничего особенно страшного не произошло. Машина затормозила в каком-то пустынном дворе, громила, сидящий рядом с Наташей, достал откуда-то литровую бутыль водки.

– Сама выпьешь или вливать придется? – сверкнул золотым зубом он.

– Не надо… – только и смогла выдавить она, полуживая от страха.

– Руки ей подержите, – скомандовал золотозубый.

Ей выкрутили руки, чьи-то пахнущие бензином и куревом сильные пальцы зажали ей нос. Наташа судорожно хватала воздух, но как только она открывала рот, туда лилась щедрая водочная струя.

– Больше лей, больше, – смеялся «шкаф», – не видишь, девушку жажда мучает.

Наташа отхаркивалась, отплевывалась, кашляла. Но теплая водка обжигательным водопадом атаковала ее желудок. А ведь она так торопилась в агентство, что и позавтракать не успела. В какой-то момент ее вывернуло наизнанку, прямо себе на колени. Почему-то бандитам это понравилось, они дружно загоготали, дали ей немного продышаться и продолжили экзекуцию. Наташе уже было все равно. Мысли путались, как вязание в неумелых руках, перед глазами плясали разноцветные точки. В какой-то момент она поняла, что машина больше не стоит во дворе. В боковых окнах трусцой бежали дома и проспекты, и от этой мозаики у нее кружилась голова. «Куда они меня везут?… Зачем?… А не все ли равно…»

А привезли ее в агентство. Перед подъездом облили лицо ледяной водой, угостили парочкой отрезвляющих пощечин. Вывели из машины и толкнули внутрь.

Потом Наташа думала: «Как хорошо, что я была пьяна и в полной мере не осознавала, что происходит». А тогда она на слабеющих ногах добралась до кожаного дивана и рухнула как подкошенная, опрокинув при этом стеллаж. К ней бросились все – и президент агентства, и его встревоженные секретарши, и девчонки, и удивленные американцы… Все они видели Наташу пьяной, взлохмаченной, в грязных заблеванных джинсах… Первым опомнился президент.

– Где ты была? – жестко спросил он. – Что все это значит?

– Я не знаю… – пробормотала Наташа, – так получилось…

В Нью-Йорк вместо нее поехала шестнадцатилетняя начинающая модель Мила Скворцова. Вернулась она спустя год, похорошевшая, богатая и в меру знаменитая. В ее резервах были журнальные обложки, многочисленные рекламные сессии и личные знакомства с голливудскими звездами.

А Наташа пыталась рассказать правду президенту агентства, но тот даже слушать ее не стал. «Скажи спасибо, что я не выгнал тебя из агентства за такое и готов дать тебе еще один шанс». «Спасибо» она сказала, но что толку-то? С тех пор на важные кастинги ее никогда не приглашали.

Наташа и Маша заказывают крепкий кофе ристретто, просят счет. Маша смотрит на часы и щебечет, что ей пора к массажистке.

– На твоем месте я бы тоже сходила, – с серьезным лицом советует она. – Видела тебя на показе белья, у тебя же целлюлит.

– Нет у меня никакого целлюлита, – мрачно говорит Наташа. Неуместное воспоминание сделало свое – настроение у нее испортилось. Ей хочется сказать что-нибудь грубое и обидное, но она сдерживается. Если она выйдет из себя, то Маша почувствует себя победительницей, а этого допустить нельзя. Еще неизвестно, кто в итоге выиграет.

Наташа молчит.

Ничего, зато за пазухой у нее есть не просто камень, а булыжник, валун. Убийственный аргумент. Ведь это она, Наташа, тогда на конкурсе пробралась в гримерную, и в сумочке ее была коробка с заранее заготовленным стеклом. Осуществить задуманное было совсем несложно. Стодолларовая бумажка перекочевала из кошелька Наташиного кавалера в потную ладошку охранника казино. Минутное дело – и карьера подруги оказалась под угрозой. «Маша сама виновата, – думала тогда она, – не будь она такой самодовольной сукой, я бы так не поступила. Но она же вечно подчеркивает, что лучше других, а это раздражает…»

Наташа хмурится, залпом пьет кофе.

Маша, кажется, понимает, что перегнула палку, и примирительно улыбается. И даже говорит что-то о том, как идет Наташе ее новая помада.

– Сходи на кастинг в «Космополитен», – советует она, – я слышала, они из нашего агентства будут брать девочек для модной съемки.

«Она не злая, просто дурочка, – думает Маша, – с ее характером и нервами в модельном бизнесе делать нечего».

Афера с бандитским джипом обошлась ей совсем недорого. Обворожительная улыбка и задушевный разговор с одним политическим хмырем, который давно положил на нее глаз, плюс быстрый минет в его автомобиле. Хмырь легко согласился помочь ей устранить «подлую конкурентку». Да и дело даже не попахивало криминалом – подумаешь, насильно напоить водкой красавицу…

Наташа и Маша расплачиваются, целуют друг друга в щеку, прощаются.

– Ну что, когда увидимся? – спрашивает Маша. – Правда, у меня начинается горячая пора, сплошные съемки. Так трудно выкроить время…

– А я, может быть, уеду на Мальдивы с Соболевым. Он собирается вложить средства в строительство отеля.

– Ну давай тогда созвонимся, как обычно, через две недели, – с улыбкой предлагает Маша.

И Наташа эхом повторяет:

– Через две…

13. Моделепочитатели

У моего приятеля Саши белый «хаммер», полноватые руки в веснушках и незаживающий гастрит на нервной почве. Саша чем-то напоминает бледнокожую блондинистую версию Боба Марли: почти неправдоподобное обилие русых кудрей, мясистые, всегда готовые к улыбке губы, вечный загар. Саша играет на бирже, обедает в «Пушкине», слушает этноджаз и спит исключительно с девчонками из модельных агентств.

Одной пятничной ночью Сашин, размытый «Дом Периньоном» взгляд выхватил из толпы танцующих мою стовосьмидесятисантиметровую персону. В полумраке ночного клуба да еще и в пьяноватом расфокусе я, облагороженная дорогими джинсами, вполне могу сойти и за модель (даром что справила тридцатник позапрошлой весной). Несколькими часами позже он, конечно, сообразил, что перед ним отнюдь не представительница первого эшелона агентства Point, и неуклюже дал задний ход. Но было уже поздно – между нами успел прорасти невидимый веревочный мостик начинающейся дружбы.

С тех пор мы время от времени вместе обедаем. «Когда-нибудь ты напишешь обо мне книгу», – смеется Саша, подкладывая в мою тарелку тушеных перепелиных тушек.

Может быть, и напишу – ведь за короткий промежуток времени, именуемый ланчем, Саша успевает вывалить на мою голову ушат невероятнейших историй.

Почти все они так или иначе связаны с моделями.

– Я охотник, – блестя глазами, говорит Саша, и воспоминания будят в нем первобытный волчий аппетит.

– Это так цинично, – я качаю головой, – ты спишь только с моделями, значит, видишь в женщине аксессуар, а не человека.

– Предпочитаю не задумываться о морали, – подмигивает Саша, – человек моего положения может позволить себе делать, что хочется.

– Скажи, а как ты отличаешь модель от немодели? Вот скажем, если девушка обладает классическими модельными параметрами, но при этом работает учительницей, она тебя заинтересует?

– Смешная ты, Сашка. Это же игра. Да меня во всех модельных агентствах Москвы как родного принимают. Иногда я и сам устраиваю кастинги. Плачу агентству, чтобы отсмотреть новых девочек, собрать телефончики приглянувшихся…

– Как это гадко!

– И потом, найти в Москве модель – проще пареной репы. Каждый вечер куча мероприятий проходит. Показы мод, презентации, тусовки. И везде модели. Между прочим, многие из них сами меня ищут. Или ребят таких, как я.

– Хочешь сказать, что вас много?

– Не волнуйся, закрытого клуба моделе-почитателей у нас нет, – рассмеялся Саша, – а что, я тебе разве никогда не рассказывал о Ромке?

– О ком?

– Значит, не рассказывал. Ромка, товарищ мой. Тоже моделей любит. У нас с ним такое однажды произошло…

Я заинтересованно подалась вперед. Может быть, мне и не близка Сашина жизненная позиция, но в умении завоевать внимание слушателя ему не откажешь.

– Слушай, только постарайся громко не смеяться…

Тараканьи бега, или История про Наташку, домохозяйку из Нью-Йорка

То ли лучшими друзьями они были, то ли болезненно привязанными друг к другу соперниками. Саша знал Романа еще в те годы, когда тот от безнадеги торговал на вещевом рынке поддельными кедами Adidas, а на вырученные гроши кутил с шоссейными проститутками. Тогда Роман был худ, бородат и нервно-порывист, а сейчас у него трехэтажный коттедж в Барвихе, а в располневшее лицо навеки впечатано выражение усталой брезгливости. Оба они – удачливые московские бизнесмены Роман и Александр – в свое время вылупились из драконьих яиц смутной перестройки. Но вовсе не бизнес стал их роковым объединяющим обстоятельством, а общее хобби, весьма экстравагантное.

И Роман, и Саша волочились только за моделями, въедливо коллекционируя чужую признанную красоту. Они и познакомились когда-то на конкурсе красоты – оба были спонсорами, членами жюри и претендентами на левую половинку постели коронованной победительницы.

У обоих был странный пунктик – они коллекционировали фотографии девушек, чьи гортанные всхлипывания когда-либо украшали потную негу их ночей. У Саши был массивный альбом в кожаном переплете, который своим содержимым вполне мог соперничать с демонстрационным буком модельного агентства. Роман же хранил свои трофеи в огромной картонной коробке.

Иногда за бокалом коньяка и сигарой они хвастливо показывали друг другу свои коллекции. Неторопливо перебирали фотографии, иногда с застенчиво-хамоватым смешком делились особо впечатляющими интимными подробностями («Представь, у этого ангелочка из мыльного рекламного ролика пирсинг в клиторе! Ей же всего семнадцать!»). Уважительно причмокивали, наткнувшись на редкий экземпляр. (У Ромы был однодневный роман с насквозь силиконовой бразильской дивой, чье смуглое лицо улыбалось с каждой третьей рекламной странички, а Саше один раз удалось уговорить на спонтанное соитие самую знаменитую «бельевую» модель России.) Глумливо усмехались, обнаружив повторяющиеся экземпляры. И естественно, много разговаривали. О кастингах, которые стоило бы посетить. О модных показах, обещающих свежие лица. О конкурсах, на которых можно было свести знакомство с совсем молоденькими модельками, еще не обремененными грузом сознания собственной значимости.

А однажды Романа угораздило завести опасный разговор.

– Знаешь, Сашок, а моя коллекция-то больше! – самодовольно ухмыльнувшись, выдал он.

Саша даже коньяком поперхнулся от возмущения, пролив несколько мускатных капель на новый розовый галстук. Да, фотографий у Ромы больше, но и вкус у него менее привередливый! Иногда среди классически выверенных лиц в его трофейных снимках встречаются тощие крокодилы, названные моделями только по недоразумению. А Саша никогда не опускается до девушек второго сорта, в его постели и альбоме – только длинноногая элита России.

Все это он в сбивчивой манере и доложил самодовольному приятелю.

– Не прав ты, Сашок, – протянул в ответ тот, – может быть, по твоему мнению, они и крокодилы, но против истины-то не попрешь! – Он выложил на стол фотографию анорексичной блондинки с лошадиными зубами. – Вот эта девушка, например, сейчас работает в Париже, и весьма успешно. А эта, – он кивнул на снимок пухлощекого недоразумения природы, – была на обложке британского «Гламура».

– Ну не знаю, – нервно передернул плечами Саша, – все равно к красоте моих девушек никто не сможет придраться. У тебя – миллион рабочих лошадок, а у меня – сотенная элитарная конюшня.

– Ну уж нет, – запротестовал Роман, – и твои, и мои девушки – востребованные модели. О вкусах не спорят. А уж количественно у меня их было намного больше, это факт.

Какое-то время молчали. Повод был слишком глупым, чтобы поссориться всерьез, однако идиллия спокойного вечера была нарушена.

– А что мы спорим голословно? – через силу улыбнулся Саша. – Может быть, нам пора потягаться – кто сильнее?

– В каком смысле? – насторожился Роман.

– Ты знаешь, что через неделю в Гостином Дворе будет ювелирная выставка?

– Допустим, и что?

– А известно ли тебе, что на ее открытие приезжает сама де ла Вега?

– Это не газетная утка? – с сомнением протянул Роман. – Что ей здесь делать?

– Да мало ли что… Может быть, по родине соскучилась. А может быть, заплатили ей. Суть не в этом. Предлагаю открыть на нее сезон охоты.

– Шутишь? – заблестел глазами Роман. – Во-первых, де ла Вега – не какая-то безвестная трещотка из агентства Славы Зайцева. У нее денег куры не клюют, и такие, как мы, для нее – мелкая сошка. Во-вторых, она замужем!

– А я слышал, что мадам не прочь развлечься на стороне, – прищурился Саша, – короче, ты как хочешь, а я от своего не отступлюсь. На открытии выставки собираюсь с ней познакомиться, а потом… – Он умолк на полуслове и красноречиво подмигнул остолбеневшему Роману.

В прошлом она носила непритязательную фамилию Иванова, ныне гордо именовалась миссис де ла Вега (многие подозревали, что аристократичная приставка «де ла» была куплена ее не считающим деньги мужем вместе с впечатляющей родословной). Наташа уехала из России двенадцать лет назад. Уезжала начинающей манекенщицей с голодными глазами и пустым кошельком, но через пару лет неведомо каким образом прорвалась на вершину олимпа. Триумфальная карьера топ-модели, обложки всех более-менее известных журналов, жирные контракты с крупнейшими косметическими компаниями, звездный брак с миллионером Луисом де ла Вега. Она ушла на покой королевой и вела необременительную светскую жизнь пресыщенной дивы.

Наташа де ла Вега сразу выделялась даже на фоне толпы избранных, пришедших украсить собою знаменитую ювелирную выставку. Было в ней что-то, некий лоск, шик – посмотришь на нее, и сразу понятно, что перед тобой представительница класса VIP. Хотя держалась она подчеркнуто скромно – видимо, считала, что сдержанное поведение – отличительный знак всех гордых носителей звучных аристократических фамилий. Простое черное платье Miu Miu, тонкая цепочка с крупным, как слеза дракона, брильянтом на подвеске, блестящие каштановые волосы стянуты в пышный хвост, на свежем лице почти ни грамма косметики.

– Хороша, – шепнул Саша Роману, и тот согласно кивнул головой, – ну что, вперед?

– Придержи лошадей, она только кажется одинокой, – криво усмехнулся тот в ответ, – с нею трое охранников, я видел.

– Как хочешь, – легкомысленно пожал плечами Саша, – а я пойду. В конце концов, я не убивать ее собираюсь, охранники мне не помеха.

Покачав головой, Роман сокрушенно наблюдал за тем, как его приятель и соперник пробирается сквозь толпу к заветной цели.

– Добрый вечер, – обезоруживающе улыбнулся Саша, – не ожидал вас здесь увидеть.

– Мы знакомы? – холодно поинтересовалась Наташа, удостоив его скользящим невнимательным взглядом.

Краем глаза Саша заметил, как одушевленная гора мускулов, с независимым видом стоявшая чуть поодаль и старательно притворяющаяся гостем торжества, напряглась и подобралась, как хищник перед атакой. Стоит красавице пальчиком махнуть, как охранник превратит его нос в рыхловатый блин.

– Так, встречались пару раз в Нью-Йорке, – небрежно бросил он, зная, что у большинства активных тусовщиков дурная память на лица, – как вам здесь?

– Нормально, – пожала плечами Наташа, – но я устала после перелета. Дождусь аукциона и поеду в номер.

– Где остановились, в «Национале»?

– В «Хайате».

Саша сглотнул – красноречием красотка явно не отличалась, а список светских тем катастрофически подходил к концу.

– Может быть, принести вам шампанского? Меня шампанское бодрит…

– А меня – полнит, – без улыбки сказала она, – я пью только воду «Fiji».

И тогда он решился сыграть ва-банк (все равно ничего другого не приходило в голову).

– А может быть… подарить вам брильянт?

Он ожидал как минимум презрительного ответного смешка, а как максимум – звонкой пощечины, которая оставила бы красный след и на его свежевыбритой щеке, и на его не запятнанной прилюдными скандалами репутации.

Но Наташа неожиданно рассмеялась и впервые взглянула на него с интересом.

– Я отвыкла от русского юмора. Американцы шутят по-другому… Простите, забыла, как вас зовут?

– Саша, – он пожал ее маленькую прохладную ладошку, – и я не думал шутить. Мы находимся на ювелирной выставке, вы первая красавица этого города, а красавицам принято дарить брильянты, это закон жизни.

– Что ж… Если вы настаиваете, – промурлыкала она, однако в ее взгляде не чувствовалось заветного обещания. Шикарная Наташа де ла Вега была не из тех женщин, которые смело раздают эротические авансы за мимоходом обещанный ценный подарок.

– Позвольте, я сам сделаю выбор, – Саша взял ее под руку и подвел к ближайшему стенду с украшениями, краем глаза удовлетворенно отметив, как посерело лицо наблюдающего за ними Романа.

От Наташи пахло какими-то незнакомыми духами – что-то восточное, с главенствующей ноткой пряного сандала. Склонившись над витриной, она с видимым равнодушием рассматривала кольца и подвески. Саша отметил, что в ушах у нее камни потрясающей величины – кому-то обошелся в целое состояние эффектный дар. У Саши не было денег на что-то выдающееся. Ничего страшного, он подарит ей благородную в своем минимализме подвеску с крошечным камешком, похожим на слезинку лилипута.

– Мне нравится эта. – Он сделал знак улыбчивой продавщице, и та протянула выбранную подвеску на подушечке из черного бархата. Брильянт переливался миллионом хрустальных бликов.

– Крошечный какой, – раздался за их спинами насмешливый голос, показавшийся Саше знакомым. Он обернулся и увидел… Романа, в руках у которого была подарочная коробочка, – слишком незначительный камень для такой женщины.

Наташа вежливо улыбнулась и вопросительно посмотрела на Сашу.

– Мы это купим, – бесстрастно скомандовал он продавщице, доставая кредитку. Романа он решил проигнорировать, но тот отчего-то совсем не расстроился.

– Наташа, это вам, – без излишних реверансов сказал он, протягивая коробочку изумленной топ-модели.

– Что это? – Она машинально протянула руку и теперь удивленно смотрела на коробочку, лежащую на ее аккуратной розовой ладони.

– Подарок, – улыбнулся Роман, – я наблюдал за вами. Мне показалось, что вы любите брильянты. Не волнуйтесь, я не маньяк и не охотник за знаменитостями. Меня зовут Роман.

Он протянул ей тисненную золотом визитку, на которой он значился президентом какого-то дутого фонда с громким именем. Наташин взгляд скользнул по тексту.

– Откройте, – улыбнулся Роман.

Саша чуть зубами не заскрипел от злости. Это был его, его личный ход! Бессовестно украденный прямо из-под носа! Тем временем ему вручили покупку, и он был вынужден стоять с бархатной упаковкой в руках и идиотской ухмылкой на лице, глядя на то, как заинтересованная Наташа развязывает ленточки на неожиданном подношении его вероломного соперника!

В коробочке оказалось кольцо – тонкий платиновый ободок, скромная брильянтовая капля.

– Прелесть какая, – Наташа нацепила кольцо на безымянный пальчик левой руки. Пальцы у нее были роскошные, тонкие и длинные, музыкальные. Вытянув руку, она полюбовалась кольцом.

– Мутноват, – скептически причмокнул Саша. Не так виделся ему сценарий ее соблазнения, совсем не так. – А мой подарок не желаете ли примерить?

Наташа вкинула на него внимательный взгляд, от возбуждения ее зрачки расширились, и глаза стали казаться огромными и черными, как космические пропасти.

– Обожаю, когда из-за меня ссорятся мужчины, – вдруг прошептала она, принимая из его рук подвеску.

– Мы не… – начал было Саша, но она приложила пахнущий мылом палец к его губам.

– Молчите, мальчики. Знаете что, вы оба большие оригиналы… А сейчас… я устала.

Роман и Саша недоверчиво переглянулись – неужели у нее хватит наглости вот так запросто их покинуть?

– …Не хотите ли сопроводить меня в отель?

Она смотрела куда-то в сторону, и Саша сначала не понял, к кому именно она обращается.

– Вы имеете в виду… – смущенно пробормотал он.

– Именно так, – перебила Наташа, и ее томно затуманившийся взгляд развеивал любые сомнения, – вы оба… Если, конечно, вы не против амур-а-труа.

Та ночь пролетела как одна минута. Не было больше неожиданно прорезавшегося сквозь многолетнюю дружбу соперничества, не было недоразумений и споров. Их примирило женское тело – совершенное, холеное, пахнущее миндалем и медом. Роман и Саша чувствовали себя почти кровными братьями.

Они так и уснули, втроем. Саша положил руку на круглое загорелое Наташино плечо, а Роман по-хозяйски закинул на ее худые бедра свою крепкую волосатую ногу.

Наташа де ла Вега, получившая в подарок два брильянта, даже не подозревала о том, что ей самой суждено стать брильянтом в тайной коллекции двух сластолюбивых мужчин.

Саша проснулся поздно, ближе к полудню. После вчерашнего сладко ныло тело, хотелось валяться под невесомым теплым одеялом и лениво жмуриться на утреннее солнышко. Приоткрыв один глаз, он обнаружил, что Роман мирно сопит рядом, румяный, довольно причмокивающий, нежно приобнимающий подушку и даже, кажется, что-то неразборчиво ей нашептывающий, – можно было только догадываться о том, что ему снится. А вот Наташа успела не только проснуться, но и покинуть пропахшее тремя сортами дорогих духов ложе. Абсолютно обнаженная, она сидела за письменным столом, спиной к кровати, и что-то сосредоточенно записывала в толстую тетрадь. «Наша девочка ведет дневник, – с улыбкой догадался Саша, – как это мило и трогательно! Интересно, а про меня что написала?»

В дверь постучали. Наташа, поморщившись, накинула тонкий халат из персикового шифона и босыми ногами прошлепала к двери. Саша наблюдал за топ-моделью из-под прикрытых ресниц. Ему не хотелось, чтобы она знала, что за ней наблюдают. «Мне бы еще ухитриться и сфотографировать ее! Вот поймать бы в кадр голой, хотя бы мобильником…»

– Массажист прибыл, – раздался из-за двери приглушенный женский голос, – как вы и заказывали, в двенадцать.

– Хорошо, – после паузы ответила Наташа, – передайте ему, что сеанс проведем в соседнем номере. Я занимаю четыре номера, так удобнее.

Наскоро махнув массажной щеткой по каштановому шелку разметанных по спине волос, она плотнее запахнулась в халатик и торопливо покинула номер.

Саша спустил босые ноги с кровати. Интересно, не обидится ли мадам, если завтрак он закажет в ее номер? Во рту было сухо, как в полуденной пустыне, и по сравнению с этой жаждой возможность скомпрометировать замужнюю топ-модель казалась ничтожной. Добредя до письменного стола, он снял телефонную трубку, соединился с рецепцией и попросил полулитровый кувшин свежего грейпфрутового сока… и тут взгляд его упал на Наташину тетрадь, которую та опрометчиво оставила на самом виду.

Это был не дневник, а… альбом с фотографиями. Странная подборка – сплошь мужские лица, улыбающиеся, серьезно смотрящие в объектив и даже спящие… Мужчины с последних двух фотографий сразу показались ему смутно знакомыми. Запечатлели их в не очень-то выгодном ракурсе – снизу вверх, да еще и в состоянии глубокого сна. Вялые рты расслабленно приоткрыты, у одного из уголка губы свисает тоненькая струйка прозрачной слюны. Ему потребовалось больше минуты, чтобы с ужасом осознать, что забавные уродцы с фотографий – это не кто иной, как Роман и он сам! Первой мыслью было: «С ума сойти, как ужасен я, когда сплю… Неудивительно, что девушки от меня шарахались, пока я не разбогател…» А второй, более пронзительной, как вой сирены: «Ну и сука!»

– Ромка! Вставай! – Он потряс разомлевшего товарища за плечо.

Тот заворочался, недовольно поморщился и пробормотал нечто неразборчиво-нецензурное.

– Вставай, кому говорят! Эта сука такое учудила!

Заспанные щелочки глаз Романа приоткрылись.

– Фу, не привык, просыпаясь, видеть перед собою голого мужика, – хрипло пробормотал он, – Сашок, будь другом, сгинь.

Саша молча бросил на его грудь фотоальбом – такой увесистый, что Роман от неожиданности даже крякнул.

– Что это? Зачем ты трясешь передо мной своей коллекцией с утра пораньше?

Хочешь сказать, что успел ее сфотографировать?

– Это не моя коллекция, – саркастически улыбнулся Саша, – это, представь себе, ее коллекция.

– Что ты мелешь? – Роман приоткрыл альбом, нахмурился. Потом сел на кровати, прикрывшись простыней. Чем больше страниц он перелистывал, тем больше мрачнело его лицо. Дойдя до конца, он недоверчиво приблизил снимок к глазам и разочарованно застонал.

– То-то мне всю ночь снилась гроза… Оказывается, она фотографировала нас со вспышкой… Первый раз вижу, чтобы девчонка гордилась количеством мужчин. Обычно они такое скрывают.

– Это не количество ее мужчин, – улыбнулся Саша, – ты подписи почитай под фотками, там даже имен нет. Зато есть караты.

– Что?

– Это альбом с мужиками, которые дарили ей брильянты, понял? – Саше вдруг стало смешно, и у веселья этого была скорее не позитивная, а истерическая природа. – Коллекция ее тщеславия.

– Вот дрянь, – вырвалось у Романа, как-то разом забывшего о том, что и самим им двигали похожие мотивы, – и что будем делать?

– Давай вырвем странички, – предложил Саша.

– А толку? Наверняка в ее фотоаппарате все это осталось.

– Ну и что? Во-первых, пусть знает, из-за чего мы ушли, не попрощавшись. А во-вторых, ты как хочешь, а я оставлю этот снимок себе на память. Чего только со мною не случалось, но такого…

Они спешно оделись, залпом выпили принесенный портье сок, счет за который решили оставить Наташе в качестве мстительного штриха.

А на следующее утро смущенная секретарша передала Саше бульварную газетенку, в которой минувшей презентации был посвящен целый разворот. И Роман, и Саша, и знаменитая Наташа де ла Вега тоже попали под прицел папарацци. Вид у них, надо сказать, был еще тот. Наташа выглядела на снимке утонченной равнодушной леди, а они – жалкими лакеями, заискивающе улыбающимися, чуть ли не в пояс кланяющимися, чтобы завоевать внимание знаменитой красотки. В руках одного была бархатная коробочка, другой на вытянутой ладони протягивал топ-модели кулон. Подпись под фотографией гласила: «Наташа де ла Вега отвергает жалкие ухаживания российских бизнесменов Романа Котовского и Александра Василькова».

Наверное, целую неделю Саша чувствовал себя, мягко говоря, некомфортно – в общественных местах, в которых он привык бывать, на него показывали пальцем с глумливым смешком. Неожиданно пробудившаяся джентльменская гордость помешала ему рассказать любопытствующим, что на самом деле брильянтовые подарки принесли ему желанные дивиденды. Он старался вести себя как ни в чем не бывало, терпеливо выжидая, когда о его унижении все забудут. Так оно в конце концов и случилось – ведь этот город славится десятками ежедневных скандалов разной степени заметности.

У Москвы память короткая.

14. Нимфетки

Впервые я почувствовала себя взрослой по-настоящему, когда некто, кого я помнила в синтетических бантиках и с куклой под мышкой, вдруг начала курить и нецензурно выражаться.

Яна – младшая сестра моей лучшей подруги, и мы никогда не воспринимали ее всерьез. Лерке было семнадцать, когда сестра появилась на свет. Никакого теплого зова крови – сплошное досадное недоумение. Мини-юбки, мальчики и палаточный джин-тоник – вот что было у нас на уме, а тут появляется нечто скукоженное, требовательно орущее, постоянно испражняющееся. И почему-то все вокруг считают, что ты должна это искренне любить.

Помню, как мы, безалаберные студентки третьего курса, предавались самой веселой разновидности девичьего досуга: совместным сборам на вечеринку. Настроение было приподнятым; Лерка прикладывала к груди одно платье за другим, а я, вальяжно закинув ногу на ногу, морщила нос или одобрительно улыбалась. Сердце пело: нам предстояла одна из тех ночей, о которых в глубокой старости вспоминаешь с теплой грустной улыбкой. И вдруг, за пять минут до выхода, в комнату врывается Лерина мама:

– Няня позвонила. Не сможет прийти, а у меня ночное дежурство. Придется тебе остаться дома с Яночкой.

Вечеринка летит ко всем чертям, белое платье, желанное каких-то пять минут назад, вдруг начинает казаться нелепым и немодным, внутренний термометр настроения констатирует глухую полярную ночь. И все из-за сестры.

Детям присуща чуткость и живость восприятия; Яна, конечно, тоже быстро просекла, что Валерия не жалует ее любовью, и заняла оборонительную позицию. Непосредственные шалости юного исчадия ада были продуманы до мелочей – банка с вишневым компотом опрокидывалась непременно на любимые Леркины брюки, единственная дорогая помада шла на макияж многочисленным куклам, из важных конспектов сестры было очень удобно мастерить бумажные кораблики. Когда Яне было всего пять лет, она нашла в ящике Леркиного письменного стола сигареты и недолго думая отдала их родителям – страшный был скандал.

И вот нам по тридцать два года, Яне, соответственно, четырнадцать. Лера давно живет отдельно от родителей, и мы по-прежнему лучшие подруги. С сестрой она видится только по праздникам, за семейным столом – Лера за обе щеки наворачивает фирменные мамины блинчики, а Яна скучает над стаканом минералки, с юношеским максимализмом лелея свою креветочную худощавость.

Что касается меня, то, наверное, я и вовсе никогда не пересеклась бы с Яной. Если бы однажды…

…Однажды вечером в моей квартире раздался телефонный звонок. На проводе была Лера, и в ее нетерпеливом «алло» было столько затаенной тоски, что я сразу же почувствовала неладное.

– Саша! Только ты можешь мне помочь, – торжественно сказала она.

Я перепугалась. Неужели попросит поносить мое любимое вельветовое пальто от Prada? Или отдать для трансплантации левую почку? Еще неизвестно, какой из двух вариантов более безобиден, – отсутствие почки хотя бы незаметно со стороны, в то время как вышеупомянутое пальто – самая роскошная вещь в моем скудноватом гардеробе.

– Что случилось?

– Родители уезжают на выходные в санаторий. Подвернулась дешевая путевка, не могли отказаться.

– И что? – Я не понимала, куда она клонит.

– Янка! – отчаянно воскликнула Лера. – Они не хотят оставлять ее на два дня одну. Попросили меня пожить с ней.

– Ну а я-то тут при чем?

– При том, что у меня как раз начала налаживаться личная жизнь, – прошипела она, – и в пятницу вечером я собиралась в гости к мужчине, который выглядит так, что Брэд Питт повесился бы, глядя на его фотографию.

– Думаю, Янка только рада будет остаться одна. Она же школьница, так? Пусть пригласит ночевать подругу.

– Она на меня родителям настучит, мать потом запилит. Сашка, ну пожалуйста! Ты должна остаться с ней.

Я растерялась.

– Лер, ну это как-то… Я вообще не умею ладить с детьми. В последний раз, когда меня просили посидеть с трехлетней племянницей, та закидала меня какашками.

– Уверяю, Янка не будет метать в тебя фекалии, – хмыкнула Лера, – ей четырнадцать. Ну что тебе стоит? Всего на одну ночь. Она придет к тебе после школы, покормишь ее, посадишь видик смотреть. Никаких хлопот!

– Не знаю… – У меня не было уважительных причин для отказа, но тоненький писк внутреннего голоса умолял не брать на себя такую ответственность.

– Саша, мужчине, с которым у меня свидание, тридцать пять лет. Он мастер спорта по бодибилдингу, топ-менеджер крупной компании и до сих пор не женат, – трагическим полушепотом Лера привела последний решающий аргумент, – неужели ты допустишь, чтобы у меня его из-под носа увели?! Сама знаешь, что таких экземпляров нельзя оставлять одних в пятницу вечером.

Что ж, прозвучало это довольно убедительно.

– Ладно, – вздохнула я, – пускай Яна поживет у меня. Но предупреждаю сразу: только одну ночь!

Спокойная размеренность вечера была нарушена – я принялась судорожно готовиться к завтрашнему визиту. Кто только ни бывает в моей квартире – и мужчины, и подруги, и мужчины моих подруг. Все кто угодно, но только не маленькие дети. Не приспособлена эта территория для того, чтобы стать филиалом воспитательного учреждения. Аккуратисткой меня, мягко говоря, не назовешь. Вздохнув, я влажной тряпкой смахнула с мебели пыль, собрала в пакеты пустые бутылки, спрятала в шкаф груды одежды, разбросанной то тут, то там. «Янка вернется к тебе сразу после школы, – предупредила Лера, – адрес я ей уже дала. Ее надо будет покормить. Потом проследить, чтобы она хоть немного поделала уроки, и только потом можно допускать до телевизора». «Нет проблем, шеф», – угрюмо отозвалась я.

Мой холодильник шокировал бы хорошую хозяйку красноречиво холостяцким содержанием. На верхней полке одиноко притулилась полудохлая скукоженная сосиска, на нижней – открытая банка малосольных огурчиков.

Пришлось идти в круглосуточный супермаркет. Проклиная свою безотказность, я энергично наполняла тележку пригодными для нежного детского организма съедобностями. Спагетти свежего приготовления, помидорчики черри, какао, соки, готовый яблочный пирог. На обратном пути я зарулила в музыкальный магазин за подходящей к случаю видеокассетой – в итоге мой выбор пал на диснеевскую комедию «Как стать принцессой». Девчонкам должны нравиться фильмы о современных Золушках.

Утомленная самой неприятной разновидностью фитнеса – влажной уборкой, – в ту ночь я сама спала, как младенец, – крепко, сладко, долго.

* * *

Звонок в дверь раздался ровно в пятнадцать ноль-ноль, как и предупреждала Лера. «А ребенок пунктуален», – умилилась я, вытирая руки о фартук. В тот момент я была милой хозяюшкой из фильма о добропорядочных американских провинциалках. В квартире гостеприимно пахло печеными яблоками, на плите бурлила кастрюлька со спагетти, в сковородке томился свежеприготовленный соус.

С порога хмурилось создание, больше похожее не на ребенка, а на cover-girl из журнала «Seventeen». Худощавая особа, исполинский рост которой был нахально подчеркнут копытообразными каблуками. Волосы – демонически-рыжие, ногти – опасно-заостренные и выкрашенные в черный цвет, хорошенькое личико умело подкрашено. Вполне созревшая особа, лет восемнадцати на вид.

– Вам… кого? – моргнула я.

– Привет, Саш, – ухмыльнулась девица, – Яна я. Не узнала?

Мой взгляд поднялся от заостренных носочков ее модных туфель к улыбающемуся хорошенькому личику.

– Яна?! Я помню тебя… маленькой, – выдавила я, – ну что же мы так стоим? Проходи! Мой руки, сейчас будем обедать.

Яна с аппетитом отработавшего две смены подряд лесоруба навалилась на спагетти. Я сидела напротив, подперев подбородок руками, и задумчиво ее рассматривала. Надо же как бывает. Живешь себе и в суетливой круговерти будничных дел даже не задумываешься о том, как скоротечна жизнь. Как спринтерски несется время по отведенной тебе шкале. И вот в один прекрасный момент на пороге твоей квартиры появляется тонконогое создание, которое всем своим нахальным видом словно демонстрирует, что молодые и бойкие готовы занять твое место под солнцем, а тебе пора задуматься о скамейке запасных.

Какая она взрослая… Неужели в четырнадцать лет и я была такой? С одной поправкой: родители покупали мне одежду на вьетнамском вещевом рынке, а не в бутике, да и губы мне красить не разрешали.

– Почему ты так на меня смотришь? – вскинула глаза Яна.

– Пытаюсь понять, когда ты успела так измениться, – улыбнулась я.

Мое изумление ей явно льстило. В таком возрасте девушки любят казаться прожженными и взрослыми.

– Давно не виделись, – усмехнулась она, – помню, как в детстве я все время норовила за вами с Леркой увязаться, а вы меня отшивали. Лерка вот сейчас на свидании. А ты почему дома одна?

Я поперхнулась. Какое ей дело до моей личной жизни, вернее, до ее пугающе затянувшегося отсутствия? Или она пытается компенсировать чересчур обильный макияж детской непосредственностью?!

– Да ладно, не обижайся, – Янка фыркнула, и брызги жирного соуса крохотными алыми точками усеяли свежую скатерть, – у меня тоже никого нет. На прошлой неделе рассталась с бойфрендом.

Хм, когда я начала встречаться с мальчиками? Неужели едва потеряв интерес к платьям Барби?

– Бывает… А почему разбежались?

Яна набрала побольше воздуха и с хитрой улыбкой выпалила:

– Он слабоват в постели.

– Что-о? – вытаращилась на нее я.

– Не что, а кто. Руслан его зовут. Совершенно ни на что не способен. Сунул, вынул и пошел.

– Яна, но… тебе четырнадцать лет… – с наиглупейшим видом констатировала я.

– Зато выгляжу на двадцать, все так говорят. – Розовый детский румянец трогательными пятнами проступил под тональным кремом. – Интересно, тебе сколько было, когда ты потеряла невинность? Неужели двадцать пять?

Мне было восемнадцать, но обязательно ли исповедоваться перед наглой пигалицей?!

– Это тебя не касается, – пожалуй, чересчур грубо ответила я. И сама себя отругала мысленно: девчонка же меня провоцирует, так сказать, проверяет на вшивость, а я словно играю в поддавки.

– Но, скорее всего, у меня появится новый бойфренд, – причмокнула Яна, – нравится мне один человек…

Взяв себя в руки, я решила поддержать разговор.

– Вы вместе учитесь?

– Еще чего, – фыркнула она, – он гораздо старше. Его зовут Дэн. Может быть, сегодня я тебе его покажу. Не хочешь прогуляться в одно место?

– Лера сказала, что тебе надо делать уроки.

– Нам ничего не задали. – Она посмотрела на меня так невинно, что я сразу поняла: врет.

– А если проверить дневник?

– Не будь занудой. Мы же ненадолго. А вечером позанимаемся. Покажу тебе свои тетрадки, поможешь мне с геометрией. Ты же журналистка, неужели тебе не интересно посмотреть, чем живет молодежь?

– Не обижайся, но на героиню спецрепортажа ты не тянешь. И что же это за место, куда ты меня приглашаешь?

– Для начала – в салон красоты. – Яна вскочила, отодвинув чашку с морсом. – Очень модный салон. Я давно собиралась записаться, а сегодня как раз уроков не задали. Не волнуйся, деньги у меня есть!

– Зачем тебе в салон красоты – на маникюр? – удивилась я. Неужели за те почти двадцать лет, что отделяют меня от Янкиного щенячьего задора, жизнь так изменилась, что теперь в салоны красоты принято ходить с детского возраста? Помнится, сама я впервые позволила себе салонный маникюр и педикюр с первой стипендии.

– И на маникюр в том числе. Сашка, это потрясающее место, жутко модное! Уверяю, ничего подобного ты никогда не видела.

Салон красоты, в который привела меня Яна, больше напоминал наркопритон. Конечно, никто и не ожидал, что четырнадцатилетняя задиристая пигалица холит ногти в «Жак Дессанж», но то, что я увидела, превосходило самые мрачные мои ожидания. Полуподвальное помещение, стены, расписанные неуемными граффитчиками, грязный пол. Навстречу нам выплыл администратор – юнец лет пятнадцати с длинными сальными волосами и такой космической пустотой в глазах, что сразу становилось понятно: здесь не обошлось без психотропных стимуляторов. На его тощеватом цыплячьем плечике был вытатуирован огромный скорпион – такой рисунок пришелся бы впору какому-нибудь брутальному мотоциклисту.

– Я записана к Антону, на восемнадцать тридцать, – светски улыбнулась Яна.

Я незаметно дернула ее за рукав и, когда администратор отвлекся на то, чтобы мучительно переварить полученную информацию, прошептала:

– Может, пойдем отсюда, а? Ян, в такие места нельзя ходить, так и гепатит подхватить можно. Хочешь, я отведу тебя к своей маникюрше? Не так-то она дорого и берет, честное слово.

– Иногда не стоит обращать внимание на внешний вид, – загадочно улыбнулась она, – поверь мне, здесь лучшие в городе специалисты.

Администратор наконец очнулся, его флегматичное лицо медленно перекосилось на одну сторону – уголок обветренной губы поплыл вверх, правый глаз полузакрылся. В его интерпретации эта отвратительная гримаса означала улыбку.

– Антон вас ждет, проходите в кабинет. Туда, направо… А вы, – он с трудом сфокусировал мутный взгляд на мне, – можете пока полистать журналы в холле.

В принципе ничего страшного не произошло. Улыбающаяся Яна скрылась за потрепанной дверью, я уселась на продавленную банкетку и схватила первый попавшийся журнал – с обложки похотливо улыбалась голая по пояс толстуха, в крупных несвежих сосках которой блестели вульгарные сережки-кольца. Но почему-то нехорошее предчувствие не покидало меня, с каждой минутой нарастая, точно набирающий обороты вой пожарной сирены. Нахмурившись, я огляделась вокруг. Холл был украшен фотографиями – и на всех татуированные длиннобородые мужики позируют в обнимку с мотоциклами или с уцененного вида блондинками. Я не могла понять, что же так меня смущает, помимо царящей в этом «царстве красоты» антисанитарии да легкого запаха марихуаны, которым, казалось, были пропитаны все стены. Может быть, название салона – «Cool tattoo». Позвольте, да разве может банальное местечко, где приводят в порядок волосы и ногти, называться «Крутая татуировка»?!

– Простите, а какую услугу оплатила моя сестра? – срывающимся голосом спросила я у администратора, который, перестав обращать на меня внимание, ушел в понятную ему одному нирвану.

– Что? – Он встряхнул головой, призывая мозаику мыслей собраться воедино.

– Что там делают с моей сестрой? – я повысила голос. – Кстати, вам известно, что она несовершеннолетняя?

– Это не запрещено законом, – ожил он, – как будто вы не знаете, что сейчас делают. Да сейчас все через одну с татуировками и проколотыми пупками!

– С… чем? – У меня зашумело в ушах.

– На вашем месте я бы тоже об этом подумал, – подмигнул он, – а что, сексуально смотрится. Вот у моей девушки проколоты и пупок, и оба соска, и, извините за интимную подробность, половая губа. Это возбуждает.

На ватных ногах я влетела в кабинет, рот мой был распахнут в безмолвном крике, перед глазами плясал назойливый видеоряд: вот Яна с татуированным тарантулом во всю спину возвращается домой, а следующим вечером ко мне приходят ее родители с туристическими топориками и мстительным блеском в глазах.

Я опоздала.

На медицинской кушетке, вытянувшись во весь рост, лежала Яна, и нездоровая бледность густой вуалью покрывала ее лицо – теперь интеллигентно-бежевые румяна смотрелись на нем вульгарными пятнами. Ее плоский живот был обнажен, из трогательно-миниатюрной складочки пупка торчала длинная игла. Я сдавленно вскрикнула, и Яна открыла глаза. Она плакала.

– Сашка, ты чего? Сказали же тебе, надо подождать в коридоре.

– Это ты «чего»? – ахнула я, склоняясь над ее животом. – Боже, тебя изуродовали! Какой ужас! Это хотя бы не больно? Я подам на них в суд.

– Угомонись, – слабо улыбнулась она, – сейчас мастер принесет сережку. Как ты думаешь, с голубым камушком выбрать или с красным?

– С голубым, – машинально ответила я, но, спохватившись, возопила: – То есть вообще ни с каким! Вставай, мы немедленно отсюда уходим.

Яна и не подумала пошевелиться.

– Не суетись, – пожала плечами она, – поздно. Дырочка все равно будет видна, так что лучше уж украсить ее серьгой. Да ладно тебе, мне родители обещали на день рождения пирсинг подарить. Какая разница – месяцем раньше, месяцем позже…

Покинув «салон красоты», довольное дитя, сверкая воспаленным пупком, заявило, что после перенесенного стресса ей необходимо срочно расслабиться.

– Можно в «Баскин Роббинс» зайти, – мрачно предложила я. И зачем только я согласилась помочь Лерке? Как я теперь буду перед ней оправдываться?

– Не люблю мороженое, от него толстеют, – наморщила курносый носик Яна, – знаешь что, а хочешь, я тебя со своими друзьями познакомлю? Тут недалеко есть одно заведение, закачаешься! Там и Дэн будет, помнишь, я тебе про него говорила?

– Вообще-то, я устала. Ян, пойдем домой.

– Выпьешь энергетический напиток, как рукой снимет, – подмигнула она, резко поменяв направление движения и устремившись в сторону какого-то сомнительного малоосвещенного переулка. Мне ничего другого не оставалось, кроме как поплестись за ней.

«Замечательное заведение» оказалось диско-клубом самого низкого пошиба, оправдавшим мои самые пессимистические предчувствия. Вокруг входа толпились жаждущие прорваться внутрь малолетки, самому старшему из которых было лет пятнадцать на вид. Дверь в сияющий стробоскопами рай охранял вышибала – потасканного вида трансвестит, одетый как портовая проститутка. Узловатые канаты его тощих ног были обтянуты вульгарными сетчатыми колготками, из блестящих босоножек неэстетично торчали огромные пальцы ног, вокруг подчеркнутой поролоновыми подушками груди обмотано боа из страусиных перьев. Я сразу определила, что мужичонка неравнодушен к нимфеткам – его алчущий взгляд так и сканировал щедро оголенную плоть похихикивающих девчонок, которые стремились прорваться внутрь.

– Идем, нас пропустят, – Яна схватила меня за руку и, виляя бедрами, обогнула очередь.

– Яночка, любовь моя, – вышибала обнажил изъеденные кариесом зубы, – что-то давно не появлялась. А эта тетя кто?

– Это cо мной, – со светской небрежностью объяснила она. – Саш, пошли, холодно же.

Оказавшись внутри, Яна, точно охотничья собака, повела носом и констатировала:

– В туалете травку курят. Может быть, и Дэн мой там. Саш, я мигом. – Она метнулась куда-то в сторону так быстро, что я даже не успела ей возразить.

Ругая себя за слабовольность и управляемость, я жалась у стены. Подростки смотрели на меня как на инопланетянку. Как будто бы взрослого человека никогда не видели, в самом деле.

Грохот децибел отдавался болезненной дробью в висках. Я чувствовала себя несчастной лабораторной мышью, в рамках жестокого эксперимента заключенной в противоестественные условия. Нет, я вовсе не синий чулок, чурающийся многолюдных мест. В свои тридцать с небольшим я все еще люблю с головой окунуться в Марианскую впадину московской ночной жизни. Но одно дело – респектабельные клубы и разухабистые богемные бары, куда мы с Леркой наведываемся пятничными вечерами. И совсем другое – эта адская какофония и снующие повсюду инопланетяне с пустыми обкуренными глазами.

Вздохнув, я решила отправиться на поиски Яны. Мои старания увенчались успехом довольно быстро – на уединенном пятачке, за массивной бетонной колонной, вверенный моему педагогическому таланту ребенок постигал азы французского поцелуя в компании какого-то хиппи, похожего на драгдилера. Ее кавалер был тощим, как накачанный героином рокер восьмидесятых. Сальные патлы длинных редких волос жалкими сосульками свисали вдоль нездорово бледного лица. Его джинсы были такими замызганными, словно он не расставался с ними как минимум десять лет.

Янкин юркий розовый язычок, похожий на всполошенную молодую ящерку, живо исследовал ротовую полость патлатого юноши. Тот смачно причмокивал вялым ртом и неумело шарил ручонками по ее спине, пытаясь нащупать застежку бюстгальтера.

Я неинтеллигентно подкралась сзади и постучала Яну по спине. Она смачно выругалась, потом обернулась и увидела меня.

– Ой, Саш, ты откуда? А, ну да. Слушай, подожди меня внизу, я сейчас вернусь. Кстати, это Дэн.

– Очень приятно, – осклабился патлатый, протягивая мне руку.

Проигнорировав его потную грязноватую ладонь, я отчеканила:

– С меня хватит. Я сейчас же звоню Лере или твоим родителям, и кто-нибудь из них за тобой приедет.

– Саш, ты что? – перепугалась она. – Не надо. Давай уйдем отсюда! Ты иди, я сейчас правда подойду.

– Даю тебе десять минут на то, чтобы попрощаться с твоим Дэном. Иначе… ты сама знаешь, что я сделаю. – Я резко развернулась на каблуках. За моей спиной патлатый Дэн досадливо пробормотал: «Вот стерва!»

Сквозь обезумевшую от монотонной музыки и легких наркотиков толпу я пробралась к бару.

– Пинаколаду, пожалуйста.

– Кого-кого? – изумился бармен, в оттопыренных ушах которого пиратски блестели увесистые золотые кольца. – У нас только водка и фанта.

– Тогда водку и фанту, – вздохнула я, – в пропорции один к четырем.

В стакане, который он ловко метнул в мою сторону, плескалась слабо подкрашенная оранжевым жидкость, из чего я сделала вывод: желанная пропорция была соблюдена в пользу водки. Расплатившись, я сделала огромный глоток и, как могла, попробовала абстрагироваться от происходящего вокруг.

Время от времени я посматривала на часы. Десять минут пролетели как одна, но Яна так и не появилась. Видимо, все-таки придется проявить жесткость и показать ей, кто в доме хозяин. Да и выхода у меня другого нет, судя по всему. Я нашарила в сумочке мобильный и уже собиралась набрать Леркин номер, когда вдруг увидела рядом с собой благоухающую застарелым потом любовь Яны, патлатого Дэна.

– Где Яна? – пытаясь перекричать музыку, спросила я.

Юнец наклонился ко мне так низко, что я почувствовала, как из щербатой расщелины его обветренного рта разит алкоголем и мятной жвачкой.

– Не знаю, – развел длинными тощими руками он, – мы целовались на балюстраде, а потом она увидела Нинку и убежала с ней.

– Кто такая Нинка?

– Подружка ее, видимо. Между прочим, местная достопримечательность.

– Что же в ней такого особенного? – спросила я скорее машинально, нежели с искренним интересом.

– А она здесь все время, – расхохотался патлатый, – если бы я не знал о существовании экстази, то голову бы сломал – откуда у Нинки столько сил. Она здесь днем билетершей работает, а каждую ночь здесь отвисает. Спит в перерывах на диванчике в холле… А вот же она!

Он приветливо махнул долговязой девице изможденного вида, которая пробиралась к нам сквозь танцующую толпу. Разрекламированная Нинка будто бы состояла из одних острых углов. Скруглить бы ее чуть-чуть, откормить – может быть, и прослыла бы хорошенькой. Доминантой ее узкого лица был, несомненно, длинный нос, ее ножки были не толще стволов комнатной пальмы, и даже взгляд ее небольших серых глаз был острым – внимательным и колючим. Нина была серьезна и – в отличие от большинства присутствующих – трезва.

– Нинок! – Патлатый закрыл глаза и вытянул губы в трубочку, но она только мимоходом бросила: «Заткнись!» – и устремила взгляд на меня.

– Это вы с Яной пришли?

– Я. А где она?

– Пойдемте скорее, у нас проблемы, – нахмурилась Нина, – Янка в туалете, она сейчас копыта откинет.

– Ч-что? – заикаясь, переспросила я.

Нина схватила меня за руку и потянула за собой.

– Потом поговорим. У вас есть мобильник? Надо вызвать «скорую», срочно.

У меня хватило ума вызвать платную «скорую». Вежливые улыбчивые врачи в чистенькой синей униформе не задали ни одного вопроса. Едва бросив взгляд на Янку, распластавшуюся на грязном кафельном полу клубного туалета, они переглянулись, и медсестра понимающе кивнула. Профессионально выверенным движением она разрезала рукав Янкиной кофты, вынула из чемоданчика шприц и резиновый жгут. Нечто мутновато-желтое, медленно смешавшись с венозной кровью строптивой девчонки, ничего не изменило – отголосок румянца не тронул ее осунувшегося лица, ее грудь не заколыхалась в привычном ритме глубокого дыхания.

Яна была так бледна, словно собиралась сыграть роль японской гейши и уже успела покрыть лицо толстым слоем белил. Ее глаза были закрыты, белые губы подрагивали, будто бы в судороге.

– Надо ехать в больницу, – сказала врач, блондинка с милым усталым лицом, – надеюсь, что-то еще можно изменить.

Я похолодела.

Не люблю вспоминать ту ночь. Я сидела в пахнущем хлоркой и лекарствами коридорчике клиники и беззвучно бормотала что-то просительно-бессвязное, обращенное, кажется, к Богу, в которого я никогда до конца не верила. Сердобольная нянечка предложила отдохнуть в пустой ординаторской, но я знала точно: несмотря на усталость, мне все равно не уснуть.

В половине пятого утра ко мне подошел врач. У него была снулая походка человека, который никак не может привыкнуть к ночной работе. Он плыл по коридору, а я с замирающим сердцем пыталась понять, что означают его скорбно опущенные плечи. Он просто устал? Или… или, может быть, тоскливо несет мне плохое известие?

Я встала к нему навстречу… и тут же осела обратно в неудобное кожаное кресло. Колени были ватными, ноги объявили забастовку.

– Кашеварова? – устало уточнил он.

У меня пересохли губы, а голос отчего-то стал низким и грубым, как у алкаша из подворотни.

– Да… Она жива?

Его губы растянулись в подобии улыбки.

– И даже здорова. Мы сделали промывание желудка и капельницу.

– Слава Богу, – чуть не расплакалась я.

– Надеюсь, мне не надо объяснять причину, почему так вышло? – Его глаза блеснули арктическим холодом.

– Нет, – мужественно встретила я его внимательный взгляд, – все дело во мне. Я ее упустила.

– Пока нет, – покачал головой врач, – могу сказать с уверенностью, что девочка не наркоманка. Так, любительница. Если вы проведете соответствующую работу, вполне возможно, что все изменится.

– Спасибо вам. Ее можно забрать сегодня?

– Разумеется. В регистратуре вам выпишут счет.

Домой мы вернулись в начале седьмого. Всю дорогу Яна молчала и вопросительно заглядывала мне в глаза: буду ли отчитывать? Будь у нее хвост, она бы непременно им завиляла.

На завтрак я приготовила оладьи. Яна ела с торопливым аппетитом выздоравливающего. Она щедро зачерпывала ложкой сметану, горстями хватала из вазочки соленое печенье, отрывала от французского батона огромные неаккуратные куски. Я сидела напротив, молча пила черный кофе и чувствовала себя старухой. Под моими глазами залегли сумрачные тени; искусанные во время ночной нервотрепки губы саднящей раной пульсировали на обескровленном лице. Та, которая доставила мне столько неприятностей, напротив, была свежа, как едва распустившаяся садовая роза. На ее хорошеньком личике цвел румянец, глаза блестели, губы так и норовили самопроизвольно улыбнуться – так бывает только, когда тебе всего четырнадцать лет.

– Саш… – сказала она, разделавшись с очередным оладушком, – а ты знаешь, что это был мой первый поцелуй?

– Что? – удивилась я. – Хватит врать. Я от тебя устала.

– Да не вру я… Там, в клубе. Думаешь, мне нравится этот идиот с его сальными патлами? Нет, просто… надо же когда-то начинать. Все подруги уже целовались, и только я…

– Но ты рассказывала совсем другое, – растерялась я.

– Да это я так… – развела руками Янка, – у меня родители строгие. Не отпускают никуда. Из школы сразу домой, если гулять – то только во дворе с девчонками. А мне же уже четырнадцать. В прошлом году еле-еле отвоевала право на косметику.

– Но откуда же трансвестит на входе знал тебя? Он назвал тебя по имени!

– Меня с ним Лерка познакомила, – улыбнулась она, – он актер, спившийся. Он давно меня в клуб приглашал, но родители… – Она беспомощно развела руками.

– Постой, но откуда же ты знаешь Дэна? И эту девицу, Нинку?

– Дэн учится в нашей школе. Его четыре раза оставляли на второй год, представляешь? А с Ниной я только ночью познакомилась, в клубе. Она сказала, что от той таблетки будет весело, а мне как раз хотелось спать. Ты ничего не рассказывай Лерке, ладно?

– Посмотрим. Ты доставила мне массу неприятностей.

– Понимаю, – нахмурилась Яна. – Сашка, ты классная. Обещаю остаток дня быть примерной девочкой. И еще обещаю, что я больше никогда так не поступлю.

Яна замолчала. И, глядя в ее глаза, я вдруг поняла, что она не врет.

Потом, уже вечером, когда Яна наконец отправилась домой, я достала с антресолей пыльный альбом со старыми фотографиями. Вглядываясь в собственное четырнадцатилетнее лицо – пышные волосы, дурацкая челка, брекеты на зубах, – я пыталась вспомнить, какой была я сама.

Кажется, тайком от родителей я покуривала в форточку – не потому, что мне нравилось вдыхать теплый отравленный дымок, а просто так, для поднятия собственного статуса в своих же глазах.

А однажды я сперла из маминого шкафа туфли. Шикарные выходные туфли на двенадцатисантиметровых каблуках, которые мама берегла, как иные берегут девственность, и надевала только по мегаторжественным случаям, – и все ради того, чтобы виляющей походкой пройти мимо дворового хулигана Виталика (или его Валериком звали?!).

Кажется, я искренне верила в то, что в один прекрасный день на меня обратит внимание какой-нибудь именитый кинорежиссер и я стану movie star со всем прилагающимся в виде брильянтов и приморских вилл… Да и неудивительно, когда тебе четырнадцать, обманчиво доброжелательный мир стелется у твоих стройных ног, дразня разнообразием перспектив.

В тот вечер я так и уснула – уронив лицо на фотоальбом. И снились мне какие-то эфирно-розовые события, трогательно белые гольфы, дворовые мальчики, вытягивающие губы трубочкой в неумелой попытке поцеловать…

А Янку я с тех пор так ни разу и не видела. Но она неизменно шлет мне приветы и дисциплинированно передает неумело упакованные сувениры – в день рождения, на Восьмое марта и в канун Рождества.

15. Поэты

Не люблю, когда мужчины посвящают мне стихи. В качестве знака восхищения предпочитаю получать брильянты (на худой конец шоколадки «Fazer»). И вот почему.

Работал в нашей редакции один тип, Сергей Спичкин. Должность у него была незаметная – что-то вроде курьера-секретаря, чего никак нельзя было сказать о его внешности и его личности.

Спичкин был гением. К сожалению, пока непризнанным. Внешне он смахивал на Дон Кихота в агрессивно-комедийной интерпретации. Баскетбольный рост мог бы считаться его главным достоинством, будь он хоть немного спортивнее. Но нет, в сочетании с тощими бледными конечностями и впалой грудью габариты его смотрелись как минимум забавно.

Последний штрих природного недоразумения – абсолютно лысая голова марсиански-яйцевидной формы. С бледного лица печально таращились блекло-серые глаза, уголки губ всегда были вяло опущены.

Я никогда толком с ним не общалась – так, здоровались и время от времени ходили в одной компании в редакционную столовую за булочками. Я знала, что Сергей балуется поэзией, время от времени он сетовал на невостребованность жанра и робко, к глумливому изумлению окружающих, мечтал о возможной известности.

Над Спичкиным все безобидно посмеивались. Считали его кем-то вроде блаженного. Что это за торжественные завывания, гулко разносящиеся по коридорам? Ах, это Спичкин в курилке нараспев читает Гумилева? Ну и пускай развлекается, что с него возьмешь…

Уж не знаю, как его угораздило заочно в меня влюбиться.

Конечно, я замечала красноречивые взгляды, которыми одаривает меня Спичкин. Но он настолько не походил на романтического героя, что я объясняла его повышенное внимание самыми разными причинами – кроме единственной очевидной. Может быть, у меня нос испачкан в чернилах? Может быть, чулки порвались? Может быть, я ему, черт побери, денег уже полтора месяца должна?!

И вот однажды Спичкин, набравшись смелости, признался мне в любви, театрально припав на одно колено (и чуть при этом коленную чашечку об пол не разбив, все же он был невероятно неловок). Честное слово, я не знала, хохотать мне или плакать.

Кажется, я уже вскользь упоминала о том, что Спичкин был гением – вернее, искренне и отчаянно считал себя таковым. Поэтому его признание было не просто смущенным лепетом заезженных фраз. Нет, Спичкин посвятил мне стихотворение.

Плотно зажав меня в уголке между лестничными пролетами, он его продекламировал. Влажный блеск грустных глаз и крошечные капельки слюны, слетающие с губ и оседающие на моем новом кашемировом свитере, создавали дополнительный эффект. С перепугу я даже запомнила пару строк, и они показались мне прекрасными:

Я дважды просыпался этой ночью

И брел к окну, и фонари в окне…

Обрывок фразы, сказанной во сне,

Сводя на нет, подобно многоточью,

Не приносили утешенья мне…

Закончив, Спичкин тяжело отдышался, как утомленный пловец, натруженными ногами почувствовавший твердь земли. Он не сводил с меня умоляющих глаз, и я с ужасом поняла – следующее слово за мной. Я должна, должна хоть что-то ему ответить!

– Саша… – срывающимся голосом прошептал он, усугубляя пафос ситуации, – если ты скажешь «нет», я пойму…

В своей жизни я сотни раз отшивала неподходящих мужчин. Похотливых самцов, поигрывающих бровями в сторону загорелых ножек моих подруг. Эгоистов, приглашающих на свидание и забывающих в назначенный день даже позвонить, а потом как ни в чем не бывало заваливающихся в гости без предупреждения. Циников, жадин, латентных алкоголиков. Да мало ли кого еще.

Но ни у кого – ни у кого из них – не было таких собачьих, обезоруживающих глаз. В меня влюблялись мужчины, но никто из них, пожалуй, так неизлечимо мною не болел. Черт, и почему сия прерогатива досталась Спичкину – все-таки мир несправедлив.

– Сережа, – сглотнула я, с трудом вспомнив спичкинское имя, – я очень ценю твое внимание, и мне правда приятно, но…

– Больше ничего не говори! – воскликнул он, и его кустистые брови сложились скорбным домиком. – Я знал…

– Нет, ты правда очень симпатичный, но я…

– Не надо! Что ж, спасибо, что дала мне выговориться. Скажи, а тебе хотя бы стихотворение понравилось?

– Очень! – не покривив душой, горячо воскликнула я. – Если честно, мне никто никогда не посвящал таких красивых стихов.

Положа руку на сердце, мне никаких стихов никто никогда не посвящал, но не говорить же об этом несчастному влюбленному Сереже Спичкину!

В тот вечер мы с моей лучшей подругой Леркой ужинали в «Бокончино» на Страстном. Смакуя на языке солоноватую пармскую ветчину, я жаловалась на жизнь. Лерка внимала, повышая градус, и время от времени тяжко вздыхала – ее мужчины тоже стихами не баловали.

– И вот теперь я чувствую себя распоследней сволочью, – закончила я, – он открыл мне душу, он не постеснялся быть искренним… Ты знаешь, в какой-то момент я пожалела, что нельзя влюбляться на заказ. Тогда бы я точно приложила все моральные усилия и полюбила Спичкина. Ну где я еще такого встречу? Того, кто будет так меня любить?

– Ой, Кашеварова, ты вечно идеализируешь мужиков, – подлила яду Лерка, – он еще ничего для тебя не сделал, а у тебя уже такие муки совести. И вообще, кто сказал, что этот стих посвящен именно тебе?

– В каком смысле? – растерялась я. – Спичкин сказал, автор…

– Автор, – презрительно протянула она, – что-то я не уловила в этом сочинении слова «Саша». Откуда ты знаешь, может, он всем это читает, в надежде что кто-нибудь сжалится над ним и пригреет на своей груди.

Не к месту мне вспомнилось, каким алчущим взглядом страдающий Спичкин поглядывал на мою грудь, облагороженную бюстгальтером push-up.

– Да ну тебя, – рассердилась я, – ты какая-то приземленная, Лер, честное слово. У человека трагедия, а ты…

Некто подленький и самодовольный внутри меня, конечно же, решил, что скептицизм подруги обусловлен примитивной завистью.

К теме Спичкина мы больше не возвращались.

Ночью я вдруг поняла, как следует поступить. Придумала изящный жест внимания в сторону Спичкина. И на следующий день, с утра пораньше, примчалась в литературный отдел нашей газеты. Там работает моя приятельница, редактор Людочка, – мы с ней вечно коротаем трудовое время у кофейного автомата, в сотый раз смакуя одни и те же редакционные сплетни.

– Люд, дело есть! – воскликнула я с порога.

Людочка уставилась на меня непонимающе – еще бы, я из тех, кто приползает в офис не раньше одиннадцати, мотивируя врожденное пристрастие к совиному образу жизни аргументами разной степени дикости. То пеняю на сломавшийся трамвай, то скорбно докладываю о сгоревшей проводке или соседях, устроивших великий потоп в мелкоподъездном масштабе. Все уже к моим отговоркам привыкли и махнули на мои опоздания рукой.

– Саш, ты чего? – По-утреннему бледная Людочка смотрела на меня почти испуганно. – Случилось что-то?

– Можно сказать и так, – я рухнула на стул и протянула ей распечатку, – вот.

– Что это? – Люда машинально приняла листок из моих рук и непонимающе на него уставилась.

– Стихотворение. Правда, я по памяти записывала, может, и ошиблась где. Люд, мне надо, чтобы ты поставила это в номер.

– С ума сошла? – возмутилась она. – У меня все на четыре номера вперед распланировано и сверстано!

– Люд, ну пожалуйста! Это вопрос жизни и смерти… Ну мы же публикуем иногда стихи начинающих поэтов.

– Редко, – поджала ненакрашенные губы Людочка.

– Неужели и ради меня нельзя сделать исключение? Люд, ну это правда очень важно.

– А в чем дело? – она наконец проявила хоть какой-то интерес. – Ты что, на старости лет начала стихоплетничать?

– Это не я… Понимаешь, это мне посвятили.

– Да ты что? – Людочкины припухшие от недосыпа глаза заинтересованно загорелись. Ох уж эти романтичные девушки из литературного отдела! – Саш, а кто?

Я была вынуждена признаться: мол, Сергей Спичкин.

– Наш Спичкин? – выпучила глаза Людочка. – Вот уж не думала, что он начинающий поэт!

– Ты что, он жутко талантливый. Может быть, еще и прославится. Люд, ну давай поощрим парня.

Людин взгляд вернулся к стихотворным строкам. Нараспев она прочитала:

– Я дважды просыпался этой ночью… – а потом прикрыла глаза, словно смакуя фразу на кончике языка, – слушай, Саш, вообще где-то я это уже слышала.

– Люд, не придирайся.

– Что ж, если ты настаиваешь… Ну надо же, от Спичкина я не ожидала. Ладно, пожалуй, могу подвинуть статью об интернетовском самиздате.

– Людка, я твоя должница! Хочешь, дам поносить свои красные туфли, которые тебе так понравились? – Слова радостно вырвались на волю, прежде чем я успела прикусить язык.

У нас с Людой один размер, но ее широкая нога превратит мои выходные туфли в разношенные галоши. Но было поздно.

Вот так в одночасье решилась судьба стихотворения начинающего поэта Сергея Спичкина. Ну и моих туфель заодно.

В пятницу вечером номер со спичкинскими стихами увидел свет. Поощренная модной обувкой, Людочка расстаралась – стихи были помещены в центральную часть полосы, их предваряла спичкинская фотография, коротенькая биографическая справка и скромная надпись курсивом: «Посвящается А. Кашеваровой».

Когда я увидела газету, сердце мое радостно затрепыхалось. Вырежу страничку, спрячу в шкатулку, чтобы потом, через много-много лет с лукавой улыбкой демонстрировать внучке пожелтевшее свидетельство своей былой красоты и социального успеха.

А через час после того, как газета поступила в продажу, меня неожиданно вызвал главный редактор. Удивлению моему не было предела – обычно руководство не опускалось до личных бесед с простыми рубрикантами.

Кабинет главного редактора «Новостей Москвы» Максима Степашкина чем-то напоминает зловещую пыточную камеру. Здесь всегда темно – Степашкин, как вампир, боится солнечного света. Убежденный трудоголик, он считает потенциальными кандидатами на увольнение всех, кто не появляется в офисе на два часа раньше положенного времени. А уж ко мне с моими хроническими опозданиями у него, понятное дело, особенная «любовь».

– Здравствуйте, Максим Леонидович, – ангельским голосом прошелестела я. Неужели все-таки собрался уволить? Но за что? В последнее время я даже материалов не задерживала.

– А, вот и вторая пришла, – констатировал он, недобро блеснув очками.

– Вторая? – растерянно переспросила я и только тогда заметила Людку, безутешно рыдающую в углу.

Ее курносый нос распух, покраснел и формой стал напоминать некрупную картофелину. Глаза заплыли, по щекам струились потеки синей туши.

– Люда, что он с тобой сделал? – потрясенно прошептала я.

– Все из-за твоего дурацкого стихотворения, – надрывно всхлипнула она.

– Это правда? – Я перевела глаза на Степашкина, который держал в руках свежий номер газеты, раскрытый на литературной рубрике. – Но при чем здесь Люда?

Это я убедила ее поставить стихотворение в номер…

– Не сомневаюсь, – хмыкнул он, – ваша необразованность, Кашеварова, никогда не была для меня сюрпризом.

– Вам не понравилось стихотворение? – прищурилась я. – Максим Леонидович, но это просто несправедливо! В позапрошлом номере мы давали стихи ветеранов войны, и там попадались такие ляпы… Но все сочли это наивным. А тут – первый опыт несчастного влюбленного… Или вы против, что сотрудники газеты воспользовались служебным положением?

– Кашеварова, у меня нет слов, – он нервно сдернул с лица очки и швырнул их на стол, – дело вовсе не в том, что мне не понравились стихи.

– А в чем?

– А в том, что это стихотворение Давида Самойлова, дура! – взревел Степашкин, и его экспрессия была так неожиданна, что я вжалась в спинку стула и почувствовала, как невидимая ледяная рука наматывает мои кишки на кулак.

– Что? – Я посмотрела на Людку, и та обреченно кивнула.

– Это правда. Я же тебе сразу сказала, что строчки кажутся мне знакомыми. Это я виновата. Я должна была проверить… – залепетала Людка.

– Значит… Стихотворение посвящено вовсе не мне? – дошло до меня.

– Не вам, Кашеварова, – криво усмехнулся Степашкин.

– И написал его… – мое сердце заколотилось сильнее, – не наш Сережа Спичкин?

– Боюсь, что так, – холодно подтвердил шеф.

– Извините меня, я должна кое-что выяснить… – не дожидаясь начальственного разрешения, я пулей вылетела из кабинета.

Я разыскала Спичкина в курилке. Видок у него был, надо сказать, как у побитой собаки. Должно быть, уже видел газету и получил порцию насмешливого удивления коллег.

Мы посмотрели друг на друга и хором воскликнули:

– Ну и зачем было это делать?!

Первой оправдалась я:

– Мне хотелось сделать тебе приятное. Чтобы компенсировать… хм… отказ. Меня одно интересует: ты же говорил, что пишешь стихи. Зачем было декламировать мне чужое?!

Спичкин смущенно сглотнул и отвернулся к окну.

– Прости, Саша… Просто на прошлой неделе я наконец осмелился и отправился со своими стихами в редакцию. И мне сказали… В общем, чтобы я лучше занялся чемнибудь другим. У меня была такая депрессия. Мне надо, просто физически надо было, чтобы кто-нибудь меня похвалил, назвал талантливым.

– И поэтому ты выдал чужие стихи за свои? Поздравляю, из-за тебя двух сотрудников газеты чуть не уволили!

– Прости, – прошелестел Спичкин, – но тебя ведь не выгнали, правда?

Я ничего не ответила.

На следующий день Спичкин уволился из редакции. Что с ним стало, куда он подался – никто не знает.

Ну а у меня с тех пор правило: если кто-нибудь пытается, влажно блестя глазами, почитать мне стихи, я молча разворачиваюсь и ухожу. Нам, девушкам из материального мира, этих поэтов не понять.

16. Серые мышки и синие чулки

Однажды московский бизнесмен Гарик Н., умница и красавец, выпускник Кембриджа и владелец преуспевающей торговой компании, проснулся с шокирующей мыслью: пора жениться. Спустив поросшие густой растительностью ноги с кровати, он сонно побрел в кухню и залпом осушил стакан грейпфрутового сока. На душе было тоскливо. Вчера вернулся в третьем часу ночи – Мераб, деловой партнер, отмечал рождение сына. Гуляли широко, с размахом. Сотня человек гостей, детская мини-модель «феррари» за двадцать пять тысяч долларов в подарок. Молодой отец периодически пускал непременную в таких ситуациях скупую мужскую слезу, все растроганно хлопали его по плечу.

Гарику было тридцать шесть лет. За плечами – два брака, стремительных и эффектных, как падение метеорита. Обе женушки – балерина и известная модель – были гораздо моложе его самого и материнство рассматривали лишь с позиций далекой перспективы.

Включив тихонько джаз, он опустился в кресло и принялся машинально перелистывать журнал с интерьерами. В позапрошлом месяце он приобрел загородный домик – небольшой, двести пятьдесят квадратов. Ремонт шел полным ходом: дачка вот-вот должна была обернуться очередным холостяцким гнездышком со всеми удобствами. Спальня с круглой кроватью-траходромом и дорогой акустикой, винный погреб, бильярдный зал, каминная для чинных сигарных мальчишников, сауна для разудалых похабных девичников. И только сейчас, в половине пятого утра, он впервые подумал: а ведь он вполне мог бы запланировать в этом доме и детскую комнату, давно пора! У него пять квартир, все словно клонированы. Везде одно и то же – огромная кровать, вкрадчивая музыка, забитый бутылками бар…

Ни с того ни с сего вспомнились слова Мераба, того самого, у которого родился сын. «Бабу тебе надо, нормальную, – грустно качая головой, сказал тот, – такую, с которой рядом себя человеком почувствуешь». Гарик тогда не придал его словам особенного значения. В тот вечер его сопровождала рыжеволосая манекенщица почти двухметрового роста. «А она что, не нормальная баба, по-твоему? Она, между прочим, по примеру западных теток застраховала свои ноги на десять тысяч долларов». Мераб ничего не ответил, только сокрушенно причмокнул мясистыми губами.

Гарик Н. был большим ценителем женской красоты и одно время даже председательствовал в жюри всероссийского конкурса «Мисс Ноги». В плотских наслаждениях он никогда себе, любимому, не отказывал. Он был словно сияющей планетой, на орбите которой вальяжно крутилось несколько спутников разной величины (постоянные любовницы) и периодически вспыхивали суетливые кометы (одноразовые девушки, которых он пачками снимал в «Галерее» и «Зебре»).

Лора. Владелица салона красоты, бывшая супруга какого-то Большого Босса, блондинка с силиконовым ртом и натуральной грудью шестого размера. В деньгах она не нуждалась, хотя Гарик от широты душевной время от времени подкармливал ее брильянтами. Она, в свою очередь, втайне (как ей самой казалось) лелеяла самые радужные планы, в которых фигурировали многослойное подвенечное платье от Валентино, карета для новобрачных, запряженная породистыми белыми скакунами, и он, Гарик, в качестве жениха. Неплохой бабой она была, веселой, бескорыстной. Одна проблема – очень уж любила выпить. Причем специализировалась на крепких напитках – водку могла пить, как дворовый мужик, стаканами. Любая вечеринка заканчивалась танцами на столе в Лорином исполнении. Не брать же на роль матери семейства светскую алкоголичку.

Елена. Начинающая актриса, субтильная брюнетка с обманчиво строгим лицом. Ей доставались роли добродетельных дев, на ее высоком, интеллектуальном лбу словно сияла печать старомодной порядочности. Хм… В домашнем архиве Гарика хранилось несколько пленок с бесхитростной домашней порнушкой. Главные фигуранты – он сам, Елена и случайная знакомая Дашута, профессионалка из салона интимных услуг. И надо сказать, Елена давала фору Дашуте по всем статьям.

Лизка. Семнадцатилетняя выскочка с шокирующе синими волосами и выбритой на затылке бабочкой. Он и сам не мог бы теперь внятно объяснить, что заставило его, респектабельного любителя дорогих сигар и холеных женщин, познакомиться на улице с этой хамоватой панкушкой. Она ловила машину возле какого-то ночного заведения. Он проезжал мимо, засмотрелся на ее щедро оголенные мускулистые ноги, остановился. В грубоватой фамильярности синеволосой девчонки было какое-то непонятное очарование. Он пригласил ее в гости – Лизка без колебаний согласилась. Несмотря на нежный возраст, она была девушкой прожженной. Гарик думал, что утром будет жалеть о спонтанном ночном приключении, но вышло все не так. Утренняя Лизка была благообразно румяна и непосредственно весела, она приготовила для него оладьи с сыром и уговорила сводить ее в кино. С тех пор они иногда встречались – правда, Гарик старался не появляться с малолетней Мальвиной на людях.

Так что же получается – возле него, такого успешного, уверенного, красивого, нет ни одной женщины, способной уверенной капитанской рукой повернуть его судьбу на все сто восемьдесят?!

Впрочем, было одно создание, на которое в последние дни он, сам от себя такого не ожидая, засматривался дольше обычного.

Недавно в его офисе появилась новенькая сотрудница – секретарша Мариночка – русоволосый, застенчиво улыбающийся ангелочек в длинной юбке и немодных очках. Она была не такой как все – пахло от нее не французскими духами, а детским мылом, и еще она мило и трогательно краснела, когда Гарик, проходя мимо, говорил: «Ангел мой, здравствуйте!»

* * *

С Маринкой я знакома тысячу лет, хоть мы никогда особенно и не дружили. Общее детство в грязной городской песочнице, мелкие ссоры из-за кукол и дворовых мальчишек. У Марины были строгие религиозные родители – наверное, отчасти поэтому наше дальнейшее общение не задалось. В те годы, когда я впервые примеряла на себя вожделенную роль женщины, воровала из маминой косметички помаду и тушь, выпрашивала каблуки и позволяла соседу по парте прикоснуться дрожащими губами к ямочке на моей щеке, Марина все еще носила детские колготы в рубчик. После уроков в школьном дворе ее встречала бабушка – семья волновалась, что по дороге домой Маринку собьет грузовик.

Она словно подольше хотела задержаться в детстве: даже когда по всей стране отменили школьную форму, Марина продолжала носить унылый синий костюм с дырочкой на кармане от комсомольского значка, не красилась, длинные волосы бесхитростно заплетала в косу.

Однажды, уже будучи студенткой журфака, я встретила ее на улице – нам уже было по девятнадцать лет, но это была все та же школьная Марина в дурацких очках с пластмассовыми дужками.

– Как дела? – обрадовалась я.

– Учусь, – улыбнулась Марина, – вот в Ленинку еду.

– А я – на свидание. Представляешь, у меня роман с преподавателем.

– Да ты что? – округлила глаза она. – Надеюсь, у вас сложится…

– А ты с кем-нибудь встречаешься?

– Как сказать, – смутилась Марина, – ухаживает за мной один человек, но он меня старше. И потом, он все приглашает на какие-то дачи с шашлыками. А мама говорит, что на таких дачах всякое случается, – она многозначительно хмыкнула, – ну сама подумай, как я после такого замуж выйду.

Вот такой она была, эта Марина.

Вряд ли я стала бы поддерживать с ней отношения, если бы по какой-то неведомой космической причине нас не столкнула сама судьба. Когда я в жажде самостоятельности переехала от родителей в съемную квартиру, выяснилось, что моя соседка снизу – и есть та самая Мариночка. Отдельная квартира досталась ей в наследство от бабушки. С тех пор мы изредка ходим друг к друг пить чай с кексами. Марина так ни с кем и не встречается, зато обожает с горящими глазами выслушивать истории о моих романтических похождениях.

Весь следующий день Гарик исподтишка присматривался к Мариночке. Ее красота была скромной, вкрадчивой, не бросающейся в глаза – и все же обволакивающей, как пение русалок. «Наваждение какое-то, – хмурился он, – и как я раньше мог не разглядеть в ней этого ведьминского подтекста?! Чудеса…»

В конце дня он решился. Это было так странно – обычно Гарик действовал с очаровательной нахрапистостью уверенного в себе самца, а тут засмущался… Сердце глухо пульсировало в груди, предательски вспотели ладони. «Да что же это со мной происходит, неужели я и правда заочно влюбился? И в кого, в эту серую мышь…» Надавив пальцем на кнопку громкой связи, он потребовал две чашки кофе. А когда Мариночка с подносом вошла в его кабинет, молча указал ей на глубокое кожаное кресло. Она удивилась и даже испугалась немного:

– Я что-то сделала не так? Если вы по поводу тех факсов, то «Серена» их правда не отправляла, они…

Она говорила что-то, неумело оправдывалась, а он смотрел на ее губы – полные, красиво очерченные, без грамма помады. Неужели она и правда вообще не красится? А как странно она одета. Серая юбка миди, словно украденная из шкафа какой-нибудь престарелой библиотекарши. Дорогие, но немодные немецкие туфли старушечьего фасона, шелковая блузка с глухо застегнутым воротником.

– Марина, сколько вам лет?

– Т-тридцать два…

Она выглядела гораздо моложе – Гарик почему-то думал, что она едва успела закончить институт. Тридцать два – самый сок. Возраст пряной, не обремененной комплексами красоты. Мудрая взрослая женщина с лицом испуганного ребенка. И кто скажет, что Гарик – не везунчик?

Он наклонился через стол, накрыл ее руку своей. Марина вздрогнула и вжалась в спинку кресла. Гарик пригласил ее поужинать в «Медитерранео», она что-то испуганно затараторила, но в конце концов согласилась.

Знакомый метрдотель не сумел профессионально быстро скрыть удивление. Гарик часто бывал в этом ресторане, и сопровождали его самые красивые женщины Москвы. А тут – какая-то невнятная мышь испуганно таращится из-под огромных очков в тисненное золотом меню. Марина выбрала самое дешевое блюдо – какой-то кроличий зеленый салат. А вот Лора и Елена выбирали еду по ценникам – чем больше нолей, тем лучше. Он, снисходительно улыбнувшись Марининому благородству, заказал для нее мясо и овощи на гриле.

– Игорь Вячеславович… Зачем вы меня сюда пригласили?

– Вам не нравится этот ресторан? – насмешливо удивился он. – Здесь отличная кухня.

– Я не об этом… Просто если вы подумали, что я… Ну знаете… Вы меня понимаете…

– Не понимаю.

Ее лицо медленно наливалось свекольной краснотой.

– Ну, то, что часто бывает между начальниками и секретаршами… Со мной это не получится. Если вы настаиваете, я завтра напишу заявление по собственному желанию.

Его сердце пело. Он выпил всего бокал белого вина, но отчего-то чувствовал себя на той стадии опьянения, когда окружающая реальность кажется легкой и простой, как медленный фокстрот.

– Не волнуйтесь, Марина. Просто я собираюсь на вас жениться. Если вы не против, разумеется.

– Что… Я…

– Не отвечайте сразу, – улыбнулся он, – давайте просто ужинать и разговаривать на отвлеченные темы. Я сообщил вам о своих планах просто для того, чтобы вы не волновались. И не думали, что я какой-нибудь проходимец.

В тот вечер он, провожая ее домой, остановился возле цветочного ларька и купил увесистую охапку белых роз – сто тридцать одна штука!

Марину испугала эта приторная роскошь, влажные розы кололи ей руки, свежие зеленые стебли оставляли на юбке темные следы. Она была напугана и озадачена. Что такому человеку, как Игорь Вячеславович, понадобилось от нее?!

Вино и конфеты – вот вечерние реалии девушки, которую никто никуда не пригласил. Та суббота была сонной, домашней и свободной от телефонных звонков. Я бездумно таращилась в телевизор, периодически переключая программы, мусолила в руках какой-то детективный роман, прямо из горлышка отпивала вино и энергично работала над жировыми складочками, горстями отправляя в рот конфеты.

Звонок в дверь был скорее не приятной неожиданностью, а досадным недоразумением. Нехотя я поплелась в прихожую: в дверном глазке маячила Марина, в ее руках была… бутылка вина. Я чуть на пол не села от растерянности: обычно соседка не употребляла ничего крепче томатного сока.

– Саша, открывай, – потребовала она, – я слышу, что ты дома.

Я распахнула дверь и обомлела. На серой мышке Маринке было потрясающее алое платье, обтягивающее ее стройную фигурку как перчатка. Я много лет проработала в отделе моды, поэтому примерно могла представить, сколько стоит такая вещь. Скажем так, Марине пришлось бы года полтора не тратить свою убогую секретарскую зарплату, чтобы самостоятельно его приобрести.

– Ничего себе, – выдохнула я, – откуда… такая красота?

– Подарили, – небрежно махнула рукой она, вдвигаясь в прихожую. Ее глаза подозрительно блестели. – Саш, выпьем вина? Мне надо с тобой посоветоваться.

Я молча указала ей на кресло и распечатала новую коробочку конфет. Похоже, вечер удивлений только начинается.

– Сашка, он предложил мне выйти замуж, – залпом осушив первый бокал, выдохнула она, – вот только что, полчаса назад!

– Он – это кто? – осторожно спросила я.

– Гарик. То есть Игорь Вячеславович, мой начальник. Постой-ка, я же тебе принесла… – Она сунула мне под нос измятую фотографию, с которой улыбался миру мужчина, похожий на голливудскую кинозвезду. У него были темные смеющиеся глаза, смуглая кожа и белые здоровые зубы. Такие обычно смотрят исключительно в сторону женщин, красивых настолько, словно их в фотошопе отредактировали.

– Из какого журнала ты это вырезала? – подозрительно осведомилась я.

– Это он. Да, я знаю, его внешность производит впечатление. Но дело не в этом… Саш, я не знаю, как реагировать! Мы встречаемся уже почти месяц, и вот сегодня он приходит ко мне, прямо на пороге падает на колени и дает мне это. – Она вытянула вперед руку, на пальце блеснуло кольцо с внушительным брильянтом. – Сказал, что я – женщина, которую он искал все эти годы. Предлагает зарегистрироваться в Грибоедовском, а саму церемонию устроить в Италии, в замке.

Я встряхнула головой. Неужели не врет?! И если так, то что же, интересно знать, мог этот мужчина найти в такой, как она? В девочке, над которой в школе разве что ленивый не издевался? В девочке, которая до сих пор не расплела дурацкую косу, которая коротко остригает ногти, носит бесформенные тряпки и если произносит слово «секс», то только шепотом. Постойте, хотя может быть, именно в этом и дело? Может быть, Маринка – ночная, порочная привязанность этого Гарика?

– А ты? – выдохнула я.

– А я… Сказала, что подумаю, – зарделась Маринка. – Саш, тебе не кажется, что у нас все… быстро произошло?

Вот как выглядела хронология их странных отношений в Маринкиной интерпретации. Однажды начальник, которого она втайне всегда побаивалась, вдруг ни с того ни с сего пригласил ее на ужин. Крамольные мысли никак не увязывались с невысокой Маринкиной самооценкой: вокруг Гарика крутились такие женщины, которым она едва ли могла составить хоть какую-то конкуренцию. А вот поди же…

У Марины никого не было, вечера она по обыкновению проводила дома за вязанием. Но в тот вечер все изменилось – с тех пор глубинные пустоты ее свободного времени были заполнены им, Игорем Вячеславовичем. Он относился к ней с тем уважительным восхищением, которое присуще стареющим интеллигентам да благородным героям исторических романов. Ухаживал степенно и неторопливо, не пытался в темном зале кинотеатра прижать горячее бедро к ее ноге. Если целовал, то в ладошку или в интимное местечко на шее, сразу за ухом, – от прикосновения его теплых губ у Мариночки сладко кружилась голова. Он как мог подстраивался под ее эстетические вкусы – приглашал в оперу, на балет, на выставку авангардной живописи, хотя сам больше всего предпочитал завалиться после работы в хороший ресторан и гурманить от души.

Он пригласил ее на выходные в Париж – Марина согласилась, но с условием, что они будут жить в разных номерах. Гарик был заинтригован, из поездки он, казалось, возвратился еще более влюбленным, чем прежде. Несмотря на то что между ними не было ничего интимнее вечернего прощального поцелуя.

Он познакомил ее с друзьями. На Марину те реагировали с удивленной вежливостью, но это ее ничуть не оскорбляло.

– Так прошел месяц. И вот сегодня – такое, – ее голос дрожал, – он сказал, что больше не может ждать, как маленький мальчик. Либо я соглашаюсь сейчас, либо мы расстаемся. Он согласен зарегистрировать наши отношения прямо завтра… Мы договорились, что я сегодня приеду к нему на ужин и дам ответ.

– И о чем ты думаешь? – удивилась я. Глаза Марины сияли неприкрытым восхищением этим брюнетистым Игорем Вячеславовичем. – Ты же влюблена в него по уши!

– Да, – после паузы призналась она, – значит, ты считаешь, что я должна сейчас поехать к нему?

– Конечно! О чем тут можно думать? Такой счастливый билет только раз в жизни выпадает, – вздохнула я.

– Но я еще ни разу не была у него в гостях…

– А где же вы… – наткнувшись на ее невинно распахнутые глаза, я осеклась, – постой, ты хочешь сказать… что у вас еще не было секса?!

– Нет, конечно, – улыбнулась Марина, – я же не какая-то…

Я разлила остатки вина по бокалам. Мысли путались – не то от количества выпитого, не то от абсурдности ситуации.

– Значит, ты собираешься замуж за мужчину, с которым у тебя еще не было физической близости? – не знаю зачем, еще раз уточнила я.

Марина кивнула, беспомощно улыбнулась и жалобно на меня посмотрела.

– Ты думаешь, это ненормально? Саша, что же мне делать… Если я дам свое согласие, то он, наверное, захочет… Ну ты понимаешь… – Она нервно сглотнула.

– Проблема в том, что этого не хочешь ты? Маринка, ты фригидна, да? – наконец дошло до меня. – Тебе отвратительна сама мысль о сексе?

– Нет, ну что ты… – смутилась она.

Румяная полупьяная Маринка была очень даже хороша собой. Вот бы, набравшись наглости, распустить ее идиотскую косу!

– Саша, просто… Я боюсь, что он во мне разочаруется. Понимаешь, у меня почти совсем нет опыта. Был когда-то у меня жених, и вот только с ним… Но я особенно ничего не чувствовала, все было быстро и… в темноте. Я боюсь опозориться! А он – такой… – она мечтательно вздохнула, – Сашка, пожалуйста, помоги!

Я встряхнула головой, но ее умоляющий взгляд прилип к моему лицу, словно кусочек пластыря. Ситуация явно вышла из-под моего контроля.

– Ты хочешь, чтобы я рассказала тебе о сексе? – выпучила глаза я.

– Да, – с достоинством кивнула Марина, – у тебя же всегда была бурная личная жизнь, уж ты-то в этом понимаешь.

Она вдруг извлекла откуда-то блокнот и остро заточенный карандаш и с серьезным видом приготовилась записывать.

– Расскажи мне все. Как я должна выглядеть. Что мне говорить. Как на него смотреть. Куда его поцеловать.

Нервозный смешок вырвался из моих губ. Если бы нас не сблизили винные откровения, я бы давно выставила ее вон – с такими дурацкими просьбами. Но внезапно во мне проснулось нечто, напоминающее азарт. А что, если правда помочь дурочке? Не жалко же мне поделиться годами наработанной информацией, в самом деле! От меня не убудет, а Маринка будет счастлива. Жирный крестик в списке моих положительных деяний.

– Ну ладно, – выдохнула я, – слушай меня внимательно. Если вздумаешь спорить, я не буду продолжать. Итак, начнем мы с того, что прямо сейчас вызовем мою парикмахершу и сделаем тебе модную стрижку. Кстати, можно еще и косметолога, мужчины любят интимную эпиляцию. А уж такой, как твой Гарик, явно этот жест оценит. Дальше, подбираем сексуальное белье… Маринка, ты записывай, не смотри на меня так жалобно.

Если уж я взялась за дело, то это серьезно. Вот увидишь, этот Игорь Вячеславович будет нашим. То есть твоим, я имею в виду.

Я хотела как лучше, честное слово. Я вовсе не из тех стервозных девиц, которые раздают направо и налево дурацкие советы, в надежде на то, что кто-нибудь к ним прислушается и сядет в лужу.

Если бы я знала, к каким ужасающим последствиям приведет мое посильное вмешательство в Маринкин отработанный годами имидж… Не знаю, что бы я сделала. Но, скорее всего, и вовсе не открыла бы ей дверь.

Гарик волновался. Нет, правда волновался.

Он сменил простыни – брутальный черный шелк, пропахший духами дорогих и не очень девушек, на изящную льняную простоту. Задвинул начатую бутылку виски подальше в бар. В сотый раз провел ладонью по щеке, будто бы щетина могла отрасти с космической скоростью. Сменил строгий темный костюм на неформальный светлый. Проверил в холодильнике шампанское. Позвонил в службу доставки цветов – еще раз уточнить, чтобы пышный букет тропических орхидей был доставлен ровно в двенадцать, и ни минутой позже.

Он чувствовал себя смельчаком-дилетантом, стоящим на краю десятиметровой вышки. В горле пересохло, пальцы казались влажными и предательски дрожали.

Впервые его холостяцкое гнездо посетит ангел. Мариночка…

Легкий ужин с шампанским – креветочный коктейль и ледяная черная икра на тарталетках. Еще одно кольцо с крупным брильянтом, отливающим роскошной голубизной. «Одно кольцо я подарил тебе в честь предложения, другое – в честь твоего согласия, – мысленно повторил он заготовленную фразу, – у моей невесты будет много колец». Ванильные свечи в спальне – ангелу понравится. Невинной принцессой взойдет она на его ложе, и на подушке ее будет ждать букет свежайших орхидей.

Половина десятого – еще тридцать минут. Долгих, тянущихся вечно минут до прихода той, которая изменила его жизнь.

Подумав, Гарик подошел к телефону. Если уж рвать с прошлым, то по полной программе. Отныне в его жизни нет места дешевой имитации отношений. Нет места шлюховатым красавицам, воспринимающим его как одушевленный кошелек. Нет места похотливым алкоголичкам, с которыми так весело ночью и так пусто по утрам.

Он позвонил Лоре.

– Милый, как я рада, – она схватила трубку после первого гудка, будто бы специально ждала, когда он объявится.

Стараясь казаться независимой, она почти никогда не звонила сама. В то же время нутряным чутьем Гарик давно распознал в ней собачью преданность, готовность прибежать по первому свисту.

– Лора, мне надо с тобой поговорить.

– Гаричек, а я как раз о тебе думала. Моя подруга устраивает закрытую вечеринку. Дресс-код: все топлес! Представляешь, как весело будет, пойдем!

Он хмыкнул – Лора с ее шестым размером уж точно будет королевой на этой вечеринке гордо выпяченных естественных прелестей и предсказуемой безупречности силикона. Жаль, что он этого не увидит.

– Лора, я больше не смогу с тобой встречаться.

– Что? – растерялась она.

Они были вместе больше трех лет, Лора привыкла ставить напротив его имени формальную галочку «частная собственность». Она, конечно, догадывалась о других женщинах, но никогда не относилась к ним всерьез, втайне лелея несбыточную фантазию о возможной свадьбе.

– Я женюсь. – Ну вот, впервые он сказал это третьему лицу.

– Это что, шутка?

– Нет. Я понимаю, что ты чувствуешь. Но я решил, что будет честным тебе сказать.

– Что ж… – в ее голосе уже слышался сдавленный отголосок надвигающейся истерики, – и кто она? Та плоскогрудая актриска?

– Нет. Хотя это не имеет значения.

– Ты прав. Ладно… Надеюсь, она будет с тобой более счастлива, чем была я! – Лора шмякнула трубку.

Гарик вздохнул. Он знал, что будет дальше – она напьется и начнет ему звонить. Она будет требовать, плакать, угрожать. Может быть, сымитирует самоубийство, наглотавшись аспирина и заранее вызвав врача.

Он позвонил Елене. Та приветствовала его с деловитостью прирожденного потребителя.

– Гарик, хорошо, что ты позвонил. Мне нужны туфли.

Он даже растерялся.

– Что тебе нужно?

– Туфли. В «Подиуме» новый завоз, там появились отличные туфли из кожи аллигатора. Я бы могла надеть их на кинофестиваль.

– Ээээ… Хорошо, – подумав, согласился он, – я пришлю к тебе шофера с деньгами. Лена, только вот… Сам я не приеду.

– И не надо, – индифферентно согласилась она, – что мужчины понимают в шопинге? Лучше встретимся завтра вечером, и я буду в новых туфлях.

– Нет, ты не поняла. Я не имел в виду сегодня. Я имел в виду вообще… Лена, я собираюсь жениться.

Она отреагировала, как и положено избалованной общим признанием женщине.

– Это предложение? Знаешь, я бы предпочла шампанское и кольцо.

– Это не предложение. Я женюсь, поэтому больше не смогу с тобой увидеться. Туфли – это прощальный подарок.

Она помолчала, осознавая.

– Вот как? – Он будто бы наяву увидел, как взлетают вверх ее холеные, тонко выщипанные брови. – Это прозвучало… мелочно.

– Как? – изумился он.

– Разве туфли – это прощальный подарок? Когда-то я встречалась с мужчиной… не буду называть его фамилии. Так вот, когда я ушла от него, он подарил мне квартиру. Это был прощальный подарок.

От такой наглости Гарик чуть не задохнулся. И на эту женщину он потратил почти восемь месяцев драгоценного времени, отпущенного небесными песочными часами? Песок тонкой струйкой убывал, а он покупал Леночке меха и платья.

– Значит, так тебе будет легче, – усмехнулся он, – проще расставаться с мужчиной, который оказался подлецом, не так ли?

Звонок в дверь раздался ровно в десять. Гарик усмехнулся – ангелам чуждо предсказуемое кокетливое коварство, они никогда не опаздывают. Ладонью он нервно пригладил волосы. Еще раз окинул комнату въедливым взглядом. Понравится ли ей? Не найдет ли она его вкус пошловатым?

Он распахнул дверь, подался навстречу знакомому нежному запаху мыла и… отшатнулся. На пороге стояла вовсе не благоухающая простотой и свежестью Мариночка. Какая-то незнакомая тетка в дымчатых темных очках. От нее пыльновато разило «Ангелом» – издевка свыше над его наивными ожиданиями. Гарик никогда не любил душные ароматы.

– Вы… к кому?

– Привет, – знакомым голосом сказала она, а потом, привстав на цыпочки, поцеловала его в висок, – я не опоздала?

– М-марина? – запнулся он. – Что с тобой?

Она с улыбкой вошла в прихожую и тут же бросилась к зеркалу. Так всегда поступали Лора и Елена, воительницы за безупречность внешнего облика. Взбила ладошками волосы – новые волосы. Модно градуированные, слегка осветленные. Красивые волосы, но пахло от них банально – краской и парикмахерской. Сняла дурацкие темные очки, обнаружив под ними обильно подведенные глаза. «Ей идет, – подумал Гарик, – она стала ярче, но это… не моя Марина!»

На ней было темно-вишневое платье мини. С такими ногами можно позволить себе короткие юбки, даже если тебе слегка за тридцать. Каблукастые туфли – явно с чужой ноги, растоптанные чьими-то мозолями и косточками. Маринина походка была старательной, но неуверенной. Ногти накрашены. На губах вишневый блеск. Она стала выглядеть красивее, но старше.

– Мы будем пить шампанское? – Она беспечно закружилась по комнате, уверенная в своей неотразимости.

Его шок она приняла за робкое восхищение, это ей явно льстило.

– Если хочешь.

Гарик засуетился, принес шампанское, икру, креветки. Марина уселась на диван, забросив одну длинную ногу на другую. В ее позе появилась какая-то новая вальяжность. Ее влажный рот был слегка приоткрыт. Гарик вздрогнул – перед ним сидела новая женщина с новым лицом и новой мимикой. Он не знал, о чем с ней заговорить. «Наверное, она волнуется, – решил наконец он, – она же хотела как лучше, хотела мне понравиться. Может, насоветовал кто. Я смогу убедить ее, что раньше было лучше!»

Разлил шампанское по бокалам, выпили. Она изучала его своим новым въедливым взглядом. Будь она незнакомкой, замеченной им в многолюдном баре, он бы, наверное, к ней подошел. Привел ее к себе, а утром выставил бы вон, сунув в жаждущую ладошку пятисотрублевку на такси.

Она проглотила несколько креветок и даже не притронулась к икре. В ее взгляде явственно читалась простая хищная мысль: не нужна ей никакая икра, она хочет съесть его, Гарика. Он улыбнулся, она вальяжно встала и пересела к нему на колени.

Его дальнейшие действия были машинальными. Он играл в этом спектакле тысячи раз и знал свою роль наизусть. Вкус чужой кожи на губах, душный аромат духов, рука, заползающая под юбку. Она вдруг оттолкнула его руки, вскочила, расстегнула какую-то кнопочку на спине и… гордо вышагнула из платья. Ее белью позавидовала бы любая стриптизерка. Красное кружево многочисленными тесемками впивалось в сочную белизну Марининой кожи. Под невесомыми трусиками явственно прорисовывалось холеное волосяное сердечко. Все женщины Гарика были помешаны на интимных прическах.

«Как я мог так обмануться? – недоумевал он. – Меня, такого опытного, взрослого, провела дешевка, прикидывающаяся прилежной секретаршей… И что же теперь делать? Впрочем, не гнать же ее, раздетую, вон…»

Гарик кивнул в сторону спальни.

То была одна из потных, доверху заполненных гортанными криками ночей, о которых потом с довольной ухмылочкой рассказываешь в сауне друзьям. Голосовые связки Марины были явно натренированы тысячей сымитированных оргазмов. В какой-то момент ему захотелось накрыть ее лицо подушкой – чтобы не видеть расплывшейся косметики, чтобы не слышать этих криков.

Утром она наворачивала икру с таким торопливым аппетитом, словно это был не ценный деликатес, а плавленый сырок «Волна». Он смотрел на нее и диву давался – как сквозь родное ангельское создание одномоментно проросла эта чужая плоть? Как в фильме ужасов, честное слово…

– Мариночка, ты меня прости, но у меня сегодня три совещания подряд…

– Понимаю, – улыбнулась она, – тогда увидимся в офисе?

«Немедленно позвонить в отдел кадров и предупредить, чтобы ее рассчитали. Прямо сегодня. Пусть выплатят ей тройную зарплату в качестве компенсации», – решил он.

– Конечно. А сейчас мне надо собираться.

В ее глазах был огромный вопросительный знак. Он ни разу не заговорил о свадьбе, а ведь они встретились именно для этого. Гарик помог ей одеться, спустился с ней вниз, поймал такси. На прощание Марина вдвинула язык между его плотно сомкнутых губ.

Вернувшись домой, Гарик допил вчерашнее выдохшееся шампанское. Позвонил Лоре. «Я передумал. Не знаю, что вчера на меня нашло. Я соскучился, очень хочу тебя видеть!» Лора радостно расплакалась, сказала, что не спала всю ночь, и Гарик знал, что она не врет. Он позвонил Елене. Та холодно заговорила о соболевом полушубке и сезонных скидках на меха. «Я куплю тебе все, что ты пожелаешь. Встретимся завтра вечером?»

Глупо менять жизнь, когда тебе уже тридцать шесть лет.

17. Стриптизеры и стриптизерши

– Где мои чулки? Кто украл эти долбаные чулки?! – вопит Алина, останавливаясь посредине гримерной.

Я втягиваю голову в плечи и отхожу в уголок, прижимая к груди включенный диктофон. Ненавижу, когда орут. Вот уж не думала, что репортаж о закулисье московского стрип-клуба обернется тем, что я окажусь в бурлящем эпицентре некрасивого бабского скандала.

Алина полуобнажена, ее в меру загорелая кожа блестит от масла. Зрачки расширены от гнева, ноздри нервно раздуваются – так и кажется, что вот-вот, и две карательные молнии вырвутся из ее жирно подведенных глаз.

Другие девушки – а их в гримерной трое – делают вид, что ничего не происходит. Алия, высокая плоскогрудая азиатка (вот уж не думала, что с полным отсутствием вторичных половых признаков можно найти работу в стриптизе), с буддийским спокойствием пудрит щеки. Марьяна, пухлая хохлушка с ямочками на щеках, приклеивает к соскам огромные золотые звезды, сосредоточенно высунув кончик розового языка. Жанна, миниатюрная статуэтка с полным силиконовым тюнингом, пристраивает к голове пышное страусиное перо.

– Мать вашу, у меня выход через пять минут, а чулки скоммуниздили! Девки, да что же это такое?! В прошлый раз помаду не могла найти, сегодня вот это…

– Ничего страшного, выходи так, – невинно хлопает голубыми глазами Марьяна.

– Дать ей волю, она и без трусов сразу выйдет, – бурчит себе под нос Алия.

Алина в три прыжка оказывается перед ее столиком. Легкое движение руки – и косметика заклятой подруги летит на пол. Дорогая пудреница, похожая на драконий глаз, распадается на две части.

– Ты что творишь, идиотка? – вскакивает Алия, сузив и без того азиатские глаза.

По выражению их лиц я понимаю, что драка неминуема. Еще мгновение – и две разъяренные экзотические кошки встретятся в стремительном прыжке. На пол полетят пряди искусственных волос и с мясом вырванные серьги, по совершенным фарфоровым лицам заструится темная кровь.

В гримерной появляется Руслан, управляющий, коренастый брюнет, по небритой щеке которого некрасиво змеится фиолетовый шрам. У Руслана глаз – алмаз и профессиональная хватка – мгновенно оценив обстановку, он оказывается между фуриями. Смотрит зло, исподлобья. Обезоруживающая нагота девушек не производит на него никакого впечатления.

– Волкова, на сцену. Не слышала, тебя объявили уже, – тихо говорит он.

– У меня чулки украли, – надув губы, плаксиво жалуется Алина.

– На сцену, – повторяет Руслан, и Алина, коротко вхлипнув, накидывает на плечи кожаную ковбойскую жилетку и исчезает за занавеской, ведущей в зал. Одобрительные аплодисменты и свист свидетельствуют о том, что ее внешний вид – высокие сапоги с бахромой, микроскопические джинсовые шорты, жилет и серебряная шляпа – произвел должное впечатление на посетителей.

Стоит ей выйти, как Жанна и Алия, переглянувшись, заговорщицки улыбаются. Жанна становится на цыпочки, извлекает из недр огромного шкафа-купе пыльноватую шляпную коробку, вынимает из нее какие-то белые лоскуты. До меня доходит, что полупрозрачные тряпочки – это и есть экс-чулки, которые кто-то старательно изрезал ножницами.

Марьяна перехватывает мой недоуменный взгляд.

– Эй, ты не думай, что мы здесь звери. Просто Алинка… зарывается.

– Она у меня вчера клиента увела, – мрачно поддакивает Алия, – и это не первый раз.

– У нас ведь тут как, – подхватывает Жанна, – у каждой девушки за вечер есть несколько сольных номеров. За это нам платят копейки. А главный доход – с приватных танцев и консумации.

– С кон… чего? – переспрашиваю.

– Консумации, – смеется Марьяна. Ей всего восемнадцать лет. – После танца мы спускаемся в зал, общаемся с клиентами. Иногда кому-то из них хочется угостить нас напитками, и тогда мы обязаны заказать самое дорогое. Правда, все равно нам принесут подкрашенную минералку, потому что пить на работе запрещено… Ну а уж если клиент совсем западет на девушку, она может станцевать только для него. В клубе есть несколько специальных кабинок. Стриптиз наедине. Дорогое удовольствие.

– Только… стриптиз?

– По правилам клуба – да, – серьезно кивает Жанна, – но вот Алина…

– Я много раз видела, как она подсовывает клиентам свой телефон, – перебивает Марьяна, – подрабатывает на стороне. А они потом не возвращаются в клуб. И правильно, зачем тратить здесь деньги, если девочку можно на дом заказать?

– А вчера тут был один тип… – Алия закуривает. Она из породы женщин, в чьих пальцах сигарета смотрится пикантно, – банкир. Заказал мне приват, я ушла переодеваться. А в это время у Алинки был сольный номер. Она потом спустилась в зал и… Короче, не знаю, что она с ним сделала, но он передумал насчет меня. И приват танцевала эта змея.

– Но при чем тут чулки? Ей-то что с этого? – удивленно спрашиваю я.

Девчонки переглядываются и смеются.

– Притом, что, когда стриптизерка идет по залу, все желающие могут засунуть ей в чулки деньги, – заливисто хохочет Жанна.

– Хотите сказать… что сами никогда этим не занимаетесь? – осмелев, спрашиваю я. – Просто раздеваетесь перед мужчинами, а потом… спокойно уходите домой?

Жанна перестает смеяться.

– Если бы я продавалась, то стоило бы это дороже, чем наши козлы-посетители могут заплатить.

Вздохнув, я выключаю диктофон и подхожу к занавеске, подсмотреть за Алининым выступлением.

Музыка кантри обрушивается на меня всей агрессивностью своих децибел.

Алина танцует вдохновенно, выкладывается на все сто. С обезьяньей ловкостью взлетает под потолок по металлическому шесту, зависает вверх ногами, скользит вниз, у самой земли сделав сальто. Она уже успела освободиться и от жилетки, и от шортиков, и от шляпы, и теперь весь ее наряд составляют золотые трусики – крошечный треугольник спереди и тугая нить между упругих спортивных ягодиц. Десятки разгоряченных мужских лиц обращены в ее сторону, десятки потных ладоней соприкасаются в громких ободрительных хлопках. Мужчины свистят и требуют, чтобы стриптизерка освободилась и от трусов. Алина умело делает вид, что стесняется. Еще какое-то время она, взмокшая от пота, извивается на сцене, а потом заигрывающе улыбается зрителям, которых ей все равно не видно из-за ярких софитов, слепящих глаза. Эх, была не была, закидывает руку за спину, расстегивает какую-то хитро спрятанную кнопку… и вот уже лоскуток трусов в ее руках, и Алина победно размахивает им над головой, как боевым знаменем. Зал в неистовстве. Алина садится на шпагат и убегает за кулисы, чуть не сбив меня с ног.

– Надо принять душ и обратно, – на ходу объясняет она, – там компания японцев, громче всех орали. Успеть бы перехватить их, пока Марьянка не спустится. А то они в таком состоянии, что им вообще все равно, за кого подержаться.

Алинино место на сцене занимает Марьяна. Особой спортивной подготовки у нее нет, ни на сальто, ни на шпагат она не способна. Но отсутствие пластических навыков компенсируется бюстом, настолько внушительным, что по идее она могла бы вообще ничего не делать – все равно все окружающие как завороженные рассматривали бы выпуклости, которыми щедро наградила ее природа. Марьянин танец плавный и незамысловатый, она то вскидывает руки вверх и прогибается назад, то в ритме ламбады вертит ягодицами. Притихшие зрители наблюдают за колышущейся грудью шестого размера, целомудренно прикрытой бумажными золотыми звездами – Марьяна сорвет их в самом конце выступления.

В это время в зале появляется улыбающаяся Алина с влажными зачесанными назад волосами. На ней полупрозрачный халат и накидка из лебяжьего пуха. Алина вальяжно плывет между столиками, одаривая приклеенной улыбкой мужчин, взгляд которых ей удается поймать. Наконец один из них пальцем подзывает ее подойти поближе. Голубые глаза Алины хищно блестят.

Мужчина нежно берет ее за руку и вдруг, к истерическому веселью компаньонов, резким рывком сажает девушку к себе на колени.

Алина умело делает вид, что ей это нравится.

Они о чем-то совещаются, потом стриптизерке дают заглянуть в меню. Она делает какие-то знаки подоспевшему официанту.

Мужчина шарит рукою под Алининым халатиком, она шутя грозит ему пальчиком, но ничего не делает для того, чтобы нахальную руку остановить. Посмотреть со стороны – она чувствует себя как рыба в воде в разухабистой мужской компании.

Сзади ко мне незаметно подходит Алия.

– Вот видишь, – она грустно кивает в Алинину сторону, – сейчас поведет кого-нибудь на приват. А у меня сегодня паршивый улов.

И действительно, через какое-то время мужчина стряхивает смеющуюся Алину с колен и за руку уводит ее куда-то в клубные кулуары.

– Не расстраивайся, – я оборачиваюсь к Алие, – еще только половина третьего.

– Вот именно. Все уже напились. Никто не хочет секса, и я осталась не у дел.

Я рассматриваю ее спокойное лицо и неинтеллигентно интересуюсь:

– А сколько тебе лет?

– Двадцать один, – немного удивленно рапортует Алия.

– И давно ты в этом бизнесе?

– Уже два года. – И неожиданно добавляет:– А по образованию я педагог.

– И когда собираешься завязывать?

Изумленный взгляд:

– А зачем мне завязывать? Я зарабатываю две штуки в месяц, притом что работаю не каждую ночь. Еще лет на десять меня хватит, если, конечно, не надумаю родить.

– А здесь не опасно? Мне бы было страшно вот к тем, например, типам подойти, да еще и в полуголом виде. – Я киваю в сторону столика, за которым обосновались трое мордастых мужчин с мрачными лицами, похожих не то на провинциальных политиков, не то на криминальных авторитетов.

– Здесь хороший клуб, – смеется Алия, – нас охраняют. Секс на территории клуба запрещен – ну или разве что за очень большие деньги. К нам приходят за возбуждением, а не за разрядкой.

– А что, есть стрип-клубы, где секс разрешен?

– Да полно, – Алия удивленно на меня таращится, – или, я бы даже сказала, большинство. – Помолчав, она неохотно добавляет: – Я в таком начинала. Помойка помойкой, а претензий на миллион. Там был нижний этаж с номерами. Так мужики приходили не на танец посмотреть, а прямо с подиума купить девочек. Мне это быстро надоело, и я ушла… Мне пора на сцену. Посмотришь мой номер?

Под утро мне надоедает наблюдать за однообразным мельканием полуобнаженных тел. Сонно таращусь на мерцающий циферблат электронных часов – половина четвертого. Нахожу укромный уголок в гримерной и незаметно для себя самой проваливаюсь в сон, уронив голову на чей-то костюм из заманчиво мягкого гусиного пуха…

…Когда Алина меня разбудила, за окном уже было светло, а на улице перед клубом даже успела образоваться автомобильная пробка из спешащих на работу москвичей.

– Хочешь кофе?

Алина смыла яркий макияж, и теперь никто не заподозрил бы в ней девушку сомнительной профессии.

С благодарностью принимаю из ее рук пластиковый стаканчик с растворимой бурдой. Жанна и Алия уже, оказывается, покинули трудовую вахту. А вот Алина никогда не спешила домой – предпочитала работать до последних, «утренних», клиентов, и иногда ее трудоголизм давал неплохие дивиденды.

– Подбросить тебя? – доброжелательно интересуется Алина. – Я на машине.

– И как ты умудряешься водить после бессонной ночи?

– Молодой здоровый организм, – белозубо смеется она, – надеюсь, ты не собираешься про меня гадости писать. Я видела, как девки наушничали. Они меня обе ненавидят.

– За то, что уводишь клиентов? – усмехнулась я.

– Кто тебе сказал такую чушь? – фыркнула Алина. – На клиентах печатей собственности нет. Кто смел, тот и съел. И мы, между прочим, договаривались, что будем жить по таким законам. А теперь я больше всех зарабатываю, и меня готовы обвинить во всех смертных грехах.

– Да уж, весело у вас тут живется. А я еще думала, что наш редакционный женский коллектив – гадюшник.

– Можно и здесь жить нормально. Главное – не обращать ни на кого внимания, зарабатывать денежку. Хотя сегодня была трудная ночь. Трое приватных клиентов, и никто не хотел отступать, пока не получил своего.

– А мне Алия сказала, что секс на территории клуба запрещен.

– Ага, а ты спроси тогда у нее, что она делала вчера под столом у Руслана, – хохочет Алина, – я случайно в его кабинет зашла, хотела о костюмах спросить. И застала сладкую парочку. У управляющего нашего спущены штаны и улыбка до ушей. Алияшка под столом знай себе трудится. А, наверное, на меня наговаривала, так?

Я неопределенно пожимаю плечами.

– А еще они бесятся, что я не собираюсь здесь долго оставаться. У Жанки родители нищие, ей некуда деваться. Алия помешана на деньгах. А мне-то многого не надо. Вот подзаработаю и через годик уйду на покой, детей воспитывать.

– У тебя и муж есть? – удивилась я.

– Бойфренд, – смутилась Алина, – он тоже стриптизер. Но летом мы решили пожениться. Его зовут Стас.

– Интересно как. И вы друг друга не ревнуете? Такая профессия…

– А чего нам ревновать? – пожимает плечами Алина. – Стас о моих похождениях не догадывается. Да и не так-то часто у меня это случается… А у них в клубе порядки строгие, он мне точно не изменяет.

– Как можно быть уверенной на все сто, если у мужчины такая профессия?

– Он меня любит, – серьезно говорит Алина, – он знает, что, если я о чем-нибудь таком узнаю, сразу его убью!

В то же время на другом конце города стриптизер по имени Стас пересчитывал деньги, сосредоточенно шевеля губами. Тысяча двести долларов, за одну-единственную ночь. Ну и ничего, что пришлось немного поступиться принципами. В конце концов, трудно быть принципиальным, когда твоя работа состоит в том, чтобы демонстрировать намазанные маслом ягодицы похотливо похохатывающим стареющим гетерам да шаловливым богатым первокурсницам.

У Стаса был удачный вечер – его пригласили танцевать на частной вечеринке, пообещав нехилый гонорар.

Отмечали день рождения какой-то театральной деятельницы. Шумно отмечали, с размахом. Подруги именинницы, не считаясь с ее почтенным возрастом (который, к слову, тщательно скрывался), заказали ей в подарок двух роскошных мужчин – Стаса и темнокожего стриптизера по имени Клод.

Ирме Геннадиевне было слегка за шестьдесят, но некоторую дряблость ее тела с лихвой компенсировал по-девичьи кокетливый нрав. И краснеть-то она с возрастом не разучилась. И смеялась-то она заразительно, во всю ширину забитого фарфоровыми коронками рта. А макияж она наносила щедрыми размашистыми мазками. Тональный крем забивался в морщинки, и вблизи ее лицо производило жутковатое впечатление – ни дать ни взять смеющаяся маска смерти.

Ирма Геннадиевна подарку обрадовалась – визжала так, что Стас перепугался, что у нее может случиться инсульт.

Сначала Стас и Клод танцевали вместе, на столе. Их импровизация пользовалась таким успехом, что гости их вызывали четыре раза на бис.

А потом Ирма Геннадиевна великодушно отпустила Клода… а Стаса попросила задержаться.

Задорно шлепнув молодого красавца по загорелой ягодице, Ирма Геннадиевна выложила на стол пять стодолларовых купюр. Стас взглянул на нее непонимающе – за его работу было уплачено вперед, неужели щедрые чаевые? Однако где-то в самой глубине души глумливо хохохтнуло его альтер эго, нашептывая правильный ответ.

– Это тебе, – подмигнув, говорит Ирма, – за дополнительную услугу. Понимаешь, о чем я.

Ее приглушенный голос возбужденно дрожал, глаза – с желтоватыми белками, все в красных прожилках – блестели.

– Вообще-то я… – замялся Стас, – я немного не по этой части…

– Все мы люди, а значит, все по этой части, – расхохоталась Ирма Геннадиевна.

Они пили шампанское по очереди, из горлышка бутылки. Ирма сидела на строжайшей диете, зато пила как портовый работяга. Пила и пила – пока ее наконец не стошнило хмельной пеной и горькой желчью. Стас сначала обрадовался – бабуля отрубилась, – но не тут-то было. Наскоро умывшись, Ирма Геннадиевна возжелала продолжения банкета.

Она с ногами забралась на диван, а Стас танцевал перед ней под песенку Мадонны «Like a virgin».

А потом Ирма и сама попробовала исполнить стриптиз – взобравшись на стол, она нелепо виляла вертлявым, измученным диетами задиком. С пуговичками нарядной блузки ей справиться не удалось, так что с криком: «А не пойти бы всем к черту?» – она безжалостно рванула на груди дорогую тонкую ткань.

Стас тоскливо смотрел, как подпрыгивают ее увядшие груди. Все ее тело было усыпано мелкими коричневыми веснушками. В конце концов Ирма запуталась в каблуках и рухнула со стола – он было испугался, что она сломала шею, но ей, пьяной, было море по колено. Она даже не поняла, что произошло. Поднялась с пола, удивленно оглянулась, одернула юбку и заключила его в попахивающие потом объятия.

Его натренированная память больше никогда не возвращалась к событиям той ночи. А ведь если в упор чего-то не помнишь, то этого как бы и не было, не так ли?

А потом…

Ирма настояла, чтобы он спал рядом. Стас попробовал было возмутиться, но в престарелой пьяной Мальвине вдруг проснулась жесткая бизнес-леди – ледяным голосом она припомнила, что его ночь оплачена, а желание клиента – закон.

Она приблизила к нему лицо. Крашеные жесткие волосы растрепались, косметика поплыла. Крупные искусственные зубы были выпачканы в губной помаде, неряшливые комки туши черными кляксами осели на желтых и сухих, как старый пергамент, щеках. Аромат Chanel смешивался с кисловатым запахом блевотины, и Стас едва не умер от отвращения, когда ведьма, сложив губы трубочкой, его поцеловала. Ему захотелось изо всех сил вмазать ей по лицу – что ты делаешь, старая дрянь, я же ровесник твоих внуков!

Но вместо этого он улыбнулся. За окнами серел рассвет, а это означало, что оплаченное время истекло.

В дверях Ирма вручила ему многообещающе пухлый конверт.

Стас не выдержал, зарулил в ближайший двор, сел на лавочку и, трусовато оглянувшись по сторонам, украдкой пересчитал содержимое.

Тысяча двести долларов, все без обмана.

Теперь он, пожалуй, сможет купить Алине кольцо. Из белого золота, с крупной слезинкой брильянта. Он пригласит ее в ресторан – «Гоа» или «Антонио», – заранее подговорит официанта, чтобы кольцо было утоплено в бокале шампанского. Алина пригубит пенистую сладость, услышит хрустальное звяканье кольца, недоуменно опустит взгляд… Стас представил себе ее удивленное счастливое лицо и улыбнулся.

Это было похоже на голливудский фильм с непременным хеппи-эндом. Все, как она мечтала.

18. Татуировщики

У меня четыре татуировки.

Самой первой – пошловато-вычурной розой на лопатке – я обзавелась в возрасте подросткового анархизма. Нервозность школьных выпускных экзаменов, первая любовь, нудные наставления родителей («Если будешь так много гулять, ни в какой университет не поступишь!»), весенний авитаминоз. В конце концов примерная девочка Саша сорвалась, и ей захотелось сделать хоть что-то, отдаленно напоминающее асоциальный поступок. Я разбила копилку и отправилась в подвальный тату-салон. К слову – мама до сих пор уговаривает меня избавиться от «этого ужаса».

Кельтский орнамент на щиколотке – зарубка, оставшаяся с разбитных студенческих времен. Мы тогда вообще мало соображали, что делаем. На журфаке приветствовалось инакомыслие и самовыражение. Моя одногруппница Ольга побрилась налысо и ежедневно расписывала бугристую голову зеленкой. Кирилл – он сейчас известный политический журналист – носил индийское сари и противным заунывным голосом распевал мантры. А я вот украсила ногу витиеватым несмываемым рисунком.

Самая незаметная татуировка – кошачий глаз – прячется на основании шеи, под волосами. Ее можно лицезреть только в том случае, если мне вздумается сотворить высокую прическу, на что все равно никогда не хватает времени. Сама же я никогда ее не вижу, поэтому можно и вовсе не брать ее в расчет.

Зато с четвертым рисунком связана одна симпатичная романтическая история.

Случилось это два года назад.

Началось все с того, что я получила очередное редакционное задание – сделать репортаж о новом модном веянии, татуированных сумочках. Обычные грубоватые сумки из свиной кожи становились дизайнерской новинкой limited edition и предметом вожделения столичных модниц в мастерской некоего Егора Д., в прошлом заурядного татуировщика. Егору, наверное, просто повезло – он умудрился, ничего особенно не делая, оказаться на самом гребне моды. Как-то раз он решил украсить уродливую сумку одной из своих подружек причудливым орнаментом. Немного увлекся – и неказистая торба покрылась татуировками, как спина уголовника-рецидивиста. А подружка оказалась журналисткой престижного глянцевого издания, она и растрезвонила миру о таланте Егора. На татуировщика посыпались заказы, вскоре с авторскими сумочками щеголял весь бомонд.

И вот однажды, промозглым осенним вечером, в мастерскую Егора Д. заглянула и ваша покорная слуга, вооруженная блокнотом с вопросами и заряженным диктофоном.

Почему-то я ожидала увидеть человека, в лицо которого уже въелась несмываемая печать баловня судьбы. Снисходительного творца в рваных дизайнерских джинсах и экстравагантных кедах, который гнусаво предложит мартини, а потом будет часами распинаться о своем вкладе в мировое искусство.

Однако Егор Д. выглядел так, словно в его жизни имела место быть некая загадочная роковая трагедия. В копне его брюнетистых волос то тут, то там виднелись белоснежные пряди – в сочетании с юным возрастом (едва ли ему могло быть больше тридцати) это производило странноватое впечатление. На его лбу, между ярко-голубых, почти синих глаз, вечной тенью пролегла глубокая морщинка. А еще – улыбаясь, он немного кривил рот, словно прося у кого-то невидимого прощения за невольно возникшую положительную эмоцию. Впрочем, улыбался он крайне редко.

Одним словом – демоническая личность.

– Вы Саша, да? Из «Новостей Москвы»?

– Ээээ… да, – улыбнулась я, растерявшись, ибо роковые мужчины всегда выбивали почву из-под моих ног.

Он посторонился, чтобы я могла пройти.

– Не обращайте внимания на беспорядок. Туфли можно не снимать.

Егор угостил меня чаем. К моему визиту он подготовился заранее – на рабочем столе были аккуратно сложены кошельки и сумочки.

– Можете все рассмотреть. Это все то, над чем я сейчас работаю.

Я взяла в руки одну из сумочек, похоже, авторства дома моды Гуччи, хотя лейблы и были аккуратно срезаны. Он перехватил мой удивленный взгляд и присел на краешек стола.

– Да, я сам ничего не создаю, это не секрет. Я, если можно так выразиться, аранжировщик. Работаю с теми вещами, которые приносят клиенты. Бывает, покупаю интересные модели сам.

– Вы не против, если я включу диктофон?

– Диктофон – это каменная стена. Включайте, – кивнул он.

Я не пошевелилась. Было в нем что-то такое… Как он смотрел, как говорил… И эта странная манера улыбаться… С ним невозможно было спорить.

Выбирая между интуицией и профессионализмом, я предпочла первое. В конце концов, неформальная беседа – это высший пилотаж.

Стульев в его мастерской не было. Жестом он указал на краешек стола, куда я и взгромоздилась, чувствуя себя неловко под его пристальным изучающим взглядом. А посмотреть было на что: девушка в юбке мини, карабкающаяся на высокий стол. В конце концов я положила на колени рабочий блокнот – чтобы хотя бы приличия ради скрыть обезоруживающую наготу своих бедер от его беззастенчивого, как у медика, взгляда.

Егор присел рядышком и вопросительно на меня посмотрел. Мне показалось, что в его глазах солнечными зайчиками пляшет затаенная насмешка. Будто бы ему все про меня известно: и то, что мне по большому счету наплевать на его татуированные сумки, и то, что он сам произвел на меня неизгладимое впечатление, и то, что я в свои тридцать все еще одинока, и то, что я смущаюсь, когда на меня так смотрят, хоть и пытаюсь это скрыть… Да нет, ерунда, наверное, мне кажется.

– Что ж… Начнем интервью, – у меня внезапно сел голос, так что вместо мелодичной фразы получилось какое-то невнятное карканье. Пришлось судорожно прокашляться. Черт, это определенно не мой день.

– К чему весь этот официоз, – улыбнулся Егор, – интервью – не интервью… Давайте просто поговорим. Хотя понятия не имею, о чем вам рассказать, Саша. Сумками я занимаюсь совсем недавно. И пусть я стал знаменит именно ими, но на самом деле мне больше нравится работать с живыми людьми.

– Но, насколько мне известно, вы недавно закрыли тату-салон.

– Да, – печально кивнул он, – у меня была своя студия, здесь же… много клиентов, со мной еще работал напарник. Но сейчас… Столько заказов, что на все уже не хватает времени.

– То есть вы сделали выбор в пользу денег? – понимающе улыбнулась я.

– Никогда не думал, что буду столько зарабатывать на татуировках. Рисунок на сумочке стоит в десять раз дороже, чем рисунок на человеческой коже… Кстати, у вас есть татуировки, Саша?

Я кивнула и вытянула ногу, чтобы дать ему возможность рассмотреть орнамент на моей щиколотке. Егор плавно, по-кошачьи, соскользнул со стола и присел у моих ног. Я и глазом моргнуть не успела, как моя нога оказалась зажатой в его ладонях. Егор приблизил к щиколотке лицо, а я… покраснела, но, надеюсь, что он этого не заметил – в мастерской было не то чтобы очень светло.

– Топорная работа. – Наконец поднял глаза он. Глаза были грустными. – А еще рисунки есть?

Я пожала плечами. Не раздеваться же мне, чтобы удовлетворить его любопытство.

– Как-нибудь в другой раз.

– Только не говорите… Моя родная сестра сделала татуировку на лобке, – усмехнулся Егор, – кошачью мордочку. Это так пошло.

– Ладно, смотрите, – повернувшись к нему спиной, я подобрала волосы наверх.

И сразу же почувствовала на своей шее его танцующее дыхание. Черт, почему этот мужчина производит на меня такое впечатление? По сути, его уловки банальны, его тактика предсказуема… И все-таки… Когда он прикоснулся к кошачьему глазу на моей шее, я вздрогнула.

– Саша… А хотите, я сделаю вам подарок? – тихо спросил Егор.

– Подарок? – удивленно обернулась я, походя подумав, что от модной татуированной сумочки, которая едва ли будет когданибудь мне по карману, я бы уж точно не отказалась.

– Татуировку, которая будет отличаться от того, что у вас есть. По-настоящему выдающуюся работу.

– Вообще-то… Я не собиралась больше делать тату, – растерялась я, – это как-то несолидно. Мне тридцать, а у меня все тело разрисовано.

– Думаете, без татуировок вы бы выглядели солиднее? – поддразнил он. – Соглашайтесь. Я почти никому такого не предлагаю.

– Но вы же… Вы же сами сказали, что больше не занимаетесь людьми. Только сумочками.

– Оборудование-то у меня осталось. И для друзей всегда можно сделать исключение… Нет, я вас не уговариваю. Просто даю вам шанс на настоящее приключение. Да и для статьи такой опыт не помешает.

Уж не знаю, как ему это удалось, но он меня уболтал.

– Только я не буду спрашивать тебя, какой рисунок ты хочешь, хорошо? – обезоруживающе улыбнулся Егор. – Давай это будет просто орнамент. Красивый орнамент на твоем… скажем, плече.

Я облегченно вздохнула – если бы в лучших традициях неумелого донжуана он предложил бы в качестве поля для экспериментов мою ягодицу, я бы точно, нахмурившись, пошла на попятную.

– Договорились. – Мое сердце билось гулко, ровно. Что же я за человек такой, почему я вечно плыву по течению?

Я скинула рубашку, гордо продемонстрировав алый wander-bra, и уселась в кресло, притулившееся в уголке. Это было специальное медицинское кресло, чем-то напоминающее стоматологическое, только без бормашины. Егор надел резиновые перчатки и очки, направил на меня луч яркой лампы-лупы. Отточенными движениями профессионала он в две минуты подготовил рабочее место – достал краску, кальку, зарядил татуировочную машинку.

– Постой, а как же ледокаин? – заволновалась я.

Егор, уже нависший было над моей дрожащей от волнения рукой, положил машинку обратно на стол и серьезно на меня посмотрел.

– Ледокаин – в зубоврачебном кабинете детского сада. Саша, ты что, правда не понимаешь?

– Не понимаю что? – удивилась я.

– Боль – это необходимый атрибут татуировки! Атрибут, который многие малодушно игнорируют. Но без боли все это, – он обвел взглядом комнату, – будет ненастоящим.

– Почему? – пожала плечами я. – Боль забывается, а татуировка остается на всю жизнь. Какая разница?

– Огромная… И потом, тебе не будет очень больно, гарантирую.

– Правда? – я взглянула на него недоверчиво.

– Готова? – тихо спросил, почти прошептал Егор вместо ответа.

Я молча кивнула и на всякий случай зажмурилась. Мерное жужжание татуировочной машинки раздалось где-то совсем близко, возле моего уха. И в следующую секунду плечо словно комариный укус ожег. Я вздрогнула, и Егор, нахмурившись, отстранился.

– Саша, так не пойдет. Я же могу смазать линию. Так и будешь потом всю жизнь ходить с кривым орнаментом.

– Но что я могу сделать? – Я почувствовала, как глаза против моей воли наполняются вязкой влагой. Ох, только бы не заплакать. Пустить слезу в присутствии рокового мужчины означает забить первый гвоздь в гроб ваших так и не начавшихся отношений. Это закон природы.

Но Егора, по всей видимости, женские истерики не раздражали. Он снял перчатку и погладил меня по волосам.

– Не плачь. Все, что происходит с тобой, нормально и естественно. Просто попробуй расслабиться. Дыши глубоко. Давай вместе – вдох-вы-ыдох… Вдох…

Мы дышали в унисон, и его пальцы касались моей щеки, а по моему плечу медленно стекала маленькая капелька крови. А взгляд у него был космический, инопланетный – в нем можно было утонуть с головой.

– Не бойся. Страх – это банально, – улыбнулся Егор, – а ты – особенная девушка.

Мммм, как он это сказал – особенная… Особенная… Впервые за это импровизированное интервью я пожалела о выключенном диктофоне.

– Кажется… я готова, – улыбнулась я, тыльной стороной ладони смахивая слезы.

– Вот и замечательно, – Егор легонько щелкнул меня по носу и надел перчатки, – вот увидишь, тебе больше не будет ни больно, ни страшно.

Я и сейчас не смогла бы объяснить, чем вызван этот эффект, но через какое-то время колючие прикосновения начали казаться мне почти нежными. Слезы больше не катились по моим щекам. Я удивленно смотрела на то место на моем плече, где безжалостная игла рисовала четкие линии.

Это было удивительно. Егор сосредоточенно хмурился, выводил на покрасневшей коже новые штрихи. А я молча наблюдала за его работой, и дыхание мое было ровным и спокойным, как у спящего младенца.

Невероятное переживание, настоящая медитация боли!

Когда Егор наконец отстранился и снял перчатки, я взглянула на него почти обиженно – как, неужели это все?

– На сегодня да, – смеясь, ответил он на мой безмолвный вопрос, – у меня принцип: работать понемножку. Тогда тату получаются… более вдохновенными.

На смену разочарованию пришло неожиданное радостное осознание ситуации.

– Так, значит… Мне надо будет еще прийти?

– Конечно, – серьезно кивнул Егор, – завтра, в это же время.

Он достал из ящика стола бинты.

– Не забудь, что тебе нельзя мочить руку. На ночь можешь смазать рисунок детским кремом… Идем, я провожу тебя до двери.

Но до двери мы так и не дошли. Сама не знаю, как это получилось, – тот вечер запомнился мне штрихами, фотокадрами. Вот его руки опустились на мои плечи, вот я обернулась и посмотрела на него вопросительно, хотя уже заранее знала, что сейчас произойдет. Вот я вижу его приближающееся лицо и его открытые глаза, космические серые глаза, которые в конце концов сливаются в один расплывчатый глаз… Моя рубашка летит на пол, я долго путаюсь в колготках и туфлях… Дощатый пол теплый, а у Егора прохладные руки… Его дыхание щекочет мне висок, и я вдруг чувствую себя неразбавленно счастливой.

Потом я пыталась рассказать о своих переживаниях подругам. О боли, которая может быть не страшной, а сладкой. О мужчине с инопланетными глазами и грустным лицом. О том, что любовь и страсть – это, по сути, одно и то же. Но никто из них так до конца меня и не понял. Моя лучшая подруга Лера, энергично покрутив указательным пальцем у виска, сказала: «Никогда бы не подумала, что ты дойдешь до садомазо, Кашеварова!» «До чего?» – изумилась я. Лерка прищурилась: «А как еще называется, когда мужчина намеренно причиняет женщине боль и они оба ловят от этого кайф?» «Дура!» – обиделась я.

Следующий вечер был словно волшебно клонирован с предыдущего. Все повторилось – понимающая улыбка Егора, монотонное жужжание иглы, умиротворенное дыхание, боль, которую проживаешь как радость и чернила, смешанные с кровью, на моей руке. А потом – «я провожу тебя до двери» – и поцелуй, и помешательство, и скомканное платье на полу.

Моя татуировка была готова только через две недели, хотя большинство татуировщиков справились бы с рисунком за пару вечеров. Но для Егора каждый маленький штришок был переживанием.

Мы мало разговаривали. Я почти ничего о нем не знала, но – вот странно – никто на свете не был мне ближе, чем сероглазый Егор. Однажды я сказала об этом ему.

– Разве ты никогда не слышала о невербальном общении? – будто бы удивился он. – Слова – это ветер. А я знаю о тебе гораздо больше, чем ты могла бы рассказать. Я знаю о тебе все.

Иногда он угощал меня чаем. Мне все время хотелось спросить: а что будет с нами дальше? Мы проводили вместе каждый вечер, но я же приходила в его мастерскую не просто так, а чтобы продолжить работу. Егор ни разу не сделал попытку ввести меня на новый уровень своей личной жизни. Как это обычно бывает – познакомить с друзьями, пригласить в кино, в конце концов. Мы никогда не строили планов на будущее, но я даже в страшном сне представить не могла, что это будущее не будет совместным. И мне казалось, что Егор чувствует то же самое.

Но я ошибалась.

Потому что однажды… все закончилось – так же внезапно, как и началось. Рано или поздно это должно было случиться – Егор объявил, что рисунок наконец готов. Я бросилась к зеркалу – это была самая красивая татуировка из всех, мною виденных. Я восхищенно ахала, Егор польщенно улыбался.

А потом… Потом я вдруг заметила, что Егор смотрит на меня выжидающе, и поняла, что пора уходить. Словно невидимый внутренний психолог подсказал, что такое решение будет самым правильным. Нет, я не думала, что мы больше никогда не увидимся. Хотя – могла бы мыслить логически – у него даже телефона моего не было.

Первые два дня я особо не волновалась – было много работы, хотелось продемонстрировать новообретенное вечное украшение друзьям, да и пресловутая женская гордость не позволяла самой начать разыскивать мужчину, который мною не интересуется… Но в конце концов победу одержало наваждение, и, нарядившись в белое платье с дурацкими оборками, я поспешила по знакомому адресу.

Дверь открыл незнакомый мужик вида настолько устрашающего, что я отшатнулась и инстинктивно запустила руку в сумочку на предмет экстренного поиска газового баллончика. Был он худ, смугл, остренький подбородок украшала клочкастая борода с проседью. А на лбу, между кустистых бровей был вытатуирован кельтский орнамент. Его мутноватый взгляд не выражал ровным счетом ничего.

– Простите… А Егор дома? – кашлянув, решилась спросить я.

Он все так же молча изучал пространство позади меня. В какой-то момент мне показалось, что он сделан из воска. На всякий случай я осторожно поводила ладонью перед его лицом.

Мужчина встрепенулся.

– Егор?

– Егор, – терпеливо повторила я.

– А он в Крым уехал, – мужчина сдвинул брови, отчего кельтский орнамент на его лбу некрасиво скукожился, – с женой.

До меня не сразу дошел смысл его слов. А когда дошел…

– С кем? – упавшим голосом переспросила я.

– С женой. Мариной. Сестрой моей младшей. А я тут пока живу.

– Простите… А вы уверены? То есть я хочу сказать… Я не знала, что Егор…

– Да, он женат, – быстро сориентировался татуированный, – да, он этого не афиширует. А вы… у него тату делали, что ли?

– Какая разница, – нервно передернула плечами я, – может быть, и делала. Ладно, извините за беспокойство.

– Тогда все понятно, – ухмыльнулся он, проигнорировав мои последние слова, – с клиентками у него отношения особенные… Кармическая связь!

То было ужасное время. Я похудела на семь килограмм, несмотря на то что вовсю объедалась лучшими антидепрессантами – шоколадными конфетами. Каждое утро я спускалась к табачному ларьку и покупала две пачки ментоловых сигарет – убийственная доза никотина стала моей тривиальной дневной нормой. Мне никого не хотелось видеть, никуда не хотелось ходить. На работе я сказалась больной, подругам врала о бурной личной жизни, а сама сидела, запершись дома, – обиженная, несчастная, разбитая. Естественно, мне и раньше приходилось расставаться с мужчинами, и не всегда инициатором разрывов была я. Но впервые я чувствовала себя как человек, которому ампутировали жизненно важный орган, и вот теперь он вынужден бодриться, подстраиваясь под новые обстоятельства, хотя всем на свете, включая его самого, понятно, что ничего хорошего будущее не сулит.

Со временем, конечно, боль притупилась. Я могла рассматривать свою татуировку спокойно, без клокочущей в горле тихой истерики. А потом – дела, суматоха… Я вышла на работу, кое-как замаскировав залегшие под глазами тени тональником. Жизнь вошла в привычную колею, я снова куда-то выбиралась с подругами и больше уже не ждала его звонка…

…Эта история так и осталась бы для меня неразгаданной болью. Если бы через несколько месяцев, после того как мы с Егором виделись в последний раз, я не встретила в раздевалке фитнес-клуба шапочно знакомую предпринимательницу Милу. Сосредоточенно пыхтя, она запихивала кроссовки в… кожаную сумочку с татуированным скорпионом. Несомненно, то был аксессуар авторства моего Егора.

Никогда бы не подумала, что обычная дамская сумочка может произвести на меня такое впечатление, – мне вдруг стало нестерпимо душно, а сердце словно сжали в кулак. На слабеющих ногах я добрела до скамьи и рухнула, прижав ладони к вискам.

Мила перепугалась:

– Сашка, что с тобой? Слишком много аэробики?

Я неотрывно смотрела на сумочку, но видела не скорпиона, а космические глаза Егора. Словно заново переживала странное волнующее приключение – его прикосновение и боль, которую я ждала, вместо того чтобы бояться… Моя спина помнила каждую щелочку дощатого пола его мастерской.

– Все… в порядке, – я выдавила вымученную улыбку.

Мила присела на лавочку рядом со мной. Рука, которой она прикоснулась к моему лбу, показалась мне обжигающей, как раскаленный утюг, – я даже отшатнулась.

– Ты бледная… И ледяная, – перепугалась она, – давай я врача позову.

– Не надо… Просто посмотрела на твою сумочку и вспомнила… кое-кого.

– Кого? – прищурилась Мила. – Уж не Егора ли?

– Его самого. У меня с ним связана… Не очень приятная история.

– Тогда все понятно, – из улыбки Милы мигом исчезло теплое сочувствие, – Сашка, а ведь мы с тобой коллеги.

Я удивленно вкинула глаза:

– Что ты имеешь в виду?

Вздохнув, Мила задрала свою ярко-красную футболку, и я увидела, что аккуратную впадинку ее пупка обвивает изящно прорисованная ящерка. Каждая ее чешуйка была подчеркнута так тщательно, что, казалось, вот-вот – и разомлевшее на теплой коже земноводное всполошенно покинет насиженное пространство.

– Узнаешь стиль? – грустно улыбнулась Мила.

– Хочешь сказать, что ты…

– Два года назад. Попалась на эту удочку как дура. Я пришла сумку заказать, – Мила небрежно кивнула в сторону своего баула, – а он так на меня смотрел, так улыбался… Рассуждал о философии боли, о том, что такое приключение должен пережить каждый человек… А я давно подумывала сделать тату, вот и согласилась…

– И вы с ним… – я осеклась. Пусть мы обе были в равном положении, но алогичная ревность с глухим карканьем встрепенулась где-то в глубине моего существа.

– Именно так, – развела руками Мила, одергивая футболку, – а потом я познакомилась с девицей, которая была покрыта татуировками, как зэчка. У нее даже на щеке был крошечный рисунок – божья коровка. Влюбилась в него как ненормальная, хотела продлить общение. Ты ведь уже поняла, его возбуждают только те, кому он причиняет боль.

– В таком случае он должен возбужденно дрожать от одного моего вида, – потрясенно пробормотала я, – потому что боль он мне причинил – вовек не забудешь.

– Да брось, – махнула рукой Мила, однако в голосе не чувствовалось желанной легкомысленности, – а вообще-то, меня иногда так и подмывает взять нож и вырезать эту ящерицу со своего живота. Глаза бы мои на нее не глядели!

– Когда-нибудь мы забудем, – вздохнула я, – вот увидишь. Время лечит, и все такое…

Но я ошиблась.

Хотя я бы рада обо всем этом забыть, тем более что я из тех, кто легко рвет с прошлым и никогда к нему не возвращается. Но каждый летний день, выйдя из дома в футболке с короткими рукавами, я ловлю на своем плече восхищенные взгляды встречных прохожих. Иногда кто-нибудь из них – особенно вертлявые девицы с жадными глазами, которые целыми днями только и делают, что ищут способы усовершенствовать свою внешность, – заинтересованно спрашивает, в каком салоне я обзавелась этим дивным рисунком.

И тогда я как наяву вижу перед собой грустно улыбающееся лицо Егора.

– Это не рисунок, – мрачно уточняю я.

– А что же это? – тупо переспрашивает очередная искательница красоты.

– Это… Да так, не обращайте внимания. Боевой шрам.

19. Эзотерики

– Не хочешь ли почитать произведения Ярослава Гашека? – лукаво подмигнув, Игорь протянул мне длинный тугой косячок.

Пожав плечами, я щелкнула пластмассовой зажигалкой. Сладковатый колючий дым заполнил легкие, с яростью завоевателя впиваясь в каждую клеточку сознания. Несколько затяжек – и вот голова становится не темницей миллиона мыслей, а просто неким пространством между ушами.

– Хорошая травка.

– Крымская, – кивнул Игорь, – ребята с семинара по йоге привезли.

С Игорем у меня не то дружба с легким оттенком эротики, не то любовь с невинно-братским подтекстом. То есть я с ним время от времени сплю, но никогда не воспринимала его всерьез.

Да и разумно ли строить какие-либо планы на будущее с человеком, на бритом черепе которого красуется узбекская тюбетейка, на лбу которого красным маркером отмечено месторасположение аджна-чакры, ноги которого обуты в ремешковые сандалии hand-made вне зависимости от метеоусловий.

– Не знала, что йоги курят травку. Я думала, они, наоборот, ратуют за чистоту сознания.

– Ну, мы же москвичи, – пожимает плечами он.

«Мы же москвичи» – его любимая отговорка.

Эх, Игорь-Игоречек, будь ты хоть немного более социально адаптирован, уж точно добился бы заоблачных высот. Мужчина с таким живым умом, к которому в качестве бесплатного бонуса прилагается столь породистое лицо, просто обязан быть на вершине мира.

Надо сказать, Игорь всегда и добивался того, чего хотел. Правда, желания и стремления у него были странноватые. Пять часов простоять на голове. Сто дней ни с кем не разговаривать. Контролировать собственные сны. Круглосуточно медитировать в компании таких же, как он, слегка спятивших на почве эзотерики горожан.

– Игорь, – я глубоко затягиваюсь и передаю ему косячок, – вот мне всегда было интересно, на что ты живешь? Ты же нигде не работаешь сейчас, так?

– Работа – удел обывателей, – смеется он, – иногда я читаю лекции, мне за них платят.

– О чем? – Я припомнила, что по образованию Игорь, кажется, авиаконструктор.

– О смысле жизни, о чем же еще. А вчера я учил одного бизнесмена на голове стоять. Он заплатил мне сто долларов.

Игорь – натура увлекающаяся, даром что круг увлечений не так уж, если разобраться, широк. Познакомилась я с ним лет сто назад в секции кунг-фу. Однажды кто-то обмолвился при мне, что восточные единоборства отлично формируют фигуру, а мне как раз надо было скинуть пару килограммчиков. Забегая вперед, скажу, что секцию я покинула на четвертом занятии, когда тренер, не рассчитав силу удара, со всей дури заехал мне пяткой в лоб. Но у моего мимолетного увлечения были серьезные дивиденды – вот знакомство с Игорем, например.

– Был тут на семинаре одном, – Игорь потягивается, разминая косточки, – вибрационные медитативные техники. Это просто чума! Крышу сносит капитально. Четыре дня полного умопомешательства. Проводит жутко продвинутый мужик, он десять лет жил где-то на Урале отшельником. Нас будили в четыре утра, занятия длились до полуночи. Почти не кормили, только раз в день давали суп.

– Неудивительно, что у тебя снесло крышу, – усмехнулась я, – я, когда сажусь на диету, тоже начинаю потихонечку сходить с ума.

– Там одной девчонке плохо стало. Не выдержала энергетического потока, пришлось ей «скорую» вызывать. Каждый вечер мне казалось, что я сдохну. Но потом понял, что все это не зря. У меня словно второе дыхание открылось. Или третий глаз. В следующий раз точно поеду. Всего-то пятьсот долларов, а сколько впечатлений.

– Пять сотен? – От возмущения я чуть с крыши не упала. – За четыре дня голодовки? Да уж, ушлый этот твой уральский мужичок.

– Ну а что ты хочешь? Мы же москвичи… Однажды Игорь пригласил меня на выездной семинар по тантрическому сексу. Оперировал он примерно теми же аргументами – крышу, мол, сносит капитально, и, вообще, мгновенное просветление гарантировано. «Тантрический секс – это такое! – возбужденно говорил Игорь. – Да если ты проникнешься этими практиками, любой мужик будет твоим! Любой, какого только захочешь!» Я была безработна, одинока, и перспектива мгновенного просветления показалась мне вполне заманчивой. Возможность заполучить любого желанного мужчину тем более.

Семинар проходил в заброшенной подмосковной школе. В душный спортзал набилось человек двести – я заметила, что женщин с тревожными ищущими глазами здесь гораздо больше, чем мужчин.

Гуру – костлявая женщина средних лет с опухшим лицом и пережженными волосами – велела разбиться всем на пары для тантрических упражнений. Я перехватила сальноватый взгляд какого-то косматого, попахивающего потом гражданина, шарящий по моей груди, и мне стало немного не по себе.

Игоря нагло перехватила миниатюрная жертва солярия, временами похожая на простуженного грызуна, а временами на Катю Пушкареву.

Когда я опомнилась и поняла, что партнеров надо искать самой, всех более-менее приличных мужиков разобрали. На мою долю остались лишь лысеющие старцы с дряблыми животами, распространяющие запах пота и больных зубов. «Сядьте в позу лотоса, напротив друг друга, закройте глаза, – скомандовала гуру, – кончиками пальцев касайтесь друг друга, отдайтесь этим прикосновениям, плывите по течению…» Я представила, как стариковские пальцы жадно шарят по моему телу, содрогнулась и отпросилась якобы в туалет. А сама, наспех собрав вещи, уехала в Москву ближайшей электричкой.

Игорь потом говорил, что зря я так поступила. «Это был волшебный уик-энд. Я такого никогда не испытывал, честное слово!»

Куда бежать от озвученной истерическими автомобильными гудками и разноголосыми трелями мобильников городской суеты? «В астрал», – не задумываясь ответит на этот вопрос Игорь.

– А я тебе рассказывал о випассане?

– О чем?

– Випассана – десятидневный обет молчания. Работа над собой, самонаблюдение. Без разрешения мастера нельзя ни есть, ни пить, ни спать… Правда, каюсь, я не удержался и незаметно протащил с собою запас чипсов и конфет.

– Разве ты не должен во всем слушаться мастера, разве там не такие правила?

– Ну… Сама понимаешь. Мы же москвичи. Вот когда я стану гуру, я не буду устанавливать никаких особенных строгостей.

– Когда ты станешь гуру… – смеюсь я.

Мой знакомый, бизнесмен Анатолий, провел отпуск в Непале. Не знаю, что конкретно там с ним произошло. Кажется, во время экскурсии по буддийскому монастырю он на ломаном английском переговорил с каким-то местным ветхим старцем. После чего, по словам самого Анатолия, ему открылся смысл жизни. Вернувшись в Москву, он продал бизнес и открыл небольшой чайный клуб, собрав вокруг себя таких же искателей истины, каким он считал себя самого. За церемонными чаепитиями Анатолий читал желающим лекции о Боге и о том, как на сорок седьмом году жизни небесный луч вонзился в его чакру сахасрару.

Недавно я видела его в новостях – исхудавший, с бледным сосредоточенным лицом, в несвежем, некогда белом балахоне, он стоял посреди группы павших ниц людей, которые называли его «гуру».

С ума сойти, и с этим человеком я пила текилу!

– Саш, я ведь не просто так с тобой сегодня встретился, – сказал вдруг Игорь, глядя на солнечных зайчиков, которые танцевали ламбаду на крышах соседних домов, – я хотел кое-что сообщить…

Лицо у него было при этом такое, что смутное понимание вдруг неделикатным ударом обрушилось на мое темечко. Я все поняла: Игорь женится. Именно с такой виноватой полуухмылкой мужчины сообщают эпизодическим любовницам о том, что тем больше не место в их новоявленной устаканенности.

– Я ухожу в монастырь.

– Что-о?

– Это правда, – серьезно кивнул он, – я уже договорился, меня берут.

– Но… Как же…

– Это довольно далеко от Москвы, в Ярославской области. Но, если хочешь, можешь иногда меня навещать.

– Игорек, это такая неожиданность… Как же ты собираешься жить в монастыре? Ты же такой раздолбай?!

– Как-нибудь приспособлюсь. Я должен развиваться, идти вперед…

– А ты в курсе, что в монастыре нельзя курить травку и стоять на голове?

– Ничего, – кривится он, – придумаем что-нибудь. Мы же москвичи.

Последняя затяжка – изящным щелчком я отшвыриваю тлеющий окурок вниз. Танцующая искорка медленно опускается на асфальт, постепенно скрываясь из поля зрения.

20. Экстремалы

Однажды майским вечером безмятежную тишину остывающего пляжа тропического островка N. нарушил отчаянный вопль. Орала белокожая туристка из Германии, чьи полные веснушчатые плечи еще не были обласканы любвеобильным солнцем, зато вздернутый нос получил свое по полной программе и теперь алым маяком семафорил с ее испуганного лица.

– Здесь мертвый человек! Вызовите полицию!

Он лежал на влажном песке лицом вниз. Спутанные волосы были пропитаны морской водой и оттого казались темнее, обнаженные руки почернели от многослойного загара – мертвые, расслабленные руки, и все равно сразу видно, какими сильными они были. На мужчине был неопреновый гидрокостюм, некогда синий, выцветший на беспощадном к ярким краскам солнце. Белая пена вальяжного прибоя вынесла к его ногам какие-то пластиковые обломки и обрывки полиэтилена – не то утлой самодельной лодочки, не то странного спортивного снаряда.

В такой час на пляже почти никого не было. Туристы разошлись по своим отелям – ужинать и готовиться к пахнущему кокосовым ромом ночному угару, продавцы безделушек и нехитрых закусок лениво сворачивали свои лотки. Тем не менее вокруг тела и орущей немки собралась небольшая толпа.

– Какой ужас, – округлил глаза тощий спасатель в нелепых красных плавках, – и почему такое всегда случается в мою смену?

– Кто-нибудь знает его, кто он?

– Блондин… Иностранец, наверное… В нашем отеле такого точно не было…

– А может, и местный, смотрите загар какой!

– И что это на нем за форма? Он спортсмен?

– Кто-нибудь уже вызвал полицию?

– Может быть, перевернем его?

И только пожилой продавец ракушек не сказал ничего. Подняв с песка пластиковый обломок, похожий на плавник небольшой акулы, он сокрушенно причмокнул обветренными губами и со вздохом помотал седой лохматой головой. А потом задумчиво уставился в море, за горизонт.

Спасатель тронул его за плечо.

– Что такое? Ты что-то знаешь?

– Его звали Майкл, и он не турист, – переведя взгляд на юношу, ответил старик, – он жил там. – Неопределенный взмах рукой куда-то в сторону моря.

– На острове L.? – удивленно переспросил спасатель. – Там же нет никого…

– А ему никто и не был нужен… Только вот это. – Старик взмахнул рукой, в которой по-прежнему был зажат пластмассовый плавник.

В этот момент кто-то, осмелев, все же решился перевернуть мертвеца лицом вверх. Легко перекатившись через плечо, тот безвольно распластался на песке, невидящим взглядом уставившись в алеющее закатом небо. Толпа ахнула. Его обветренное лицо не было страшно раздутым, посиневшим или объеденным рыбами… Создавалось впечатление, что он погиб совсем недавно, – лишь проступившая под загаром бледность и заострившиеся черты говорили о том, что это тело больше не принадлежит понятной простоте нашего мира. Светлые глаза мертвого мужчины были широко распахнуты – на фоне загара они казались нереально-синими, будто бы в них чернила закапали. На лице его посмертной маской застыло выражение безмятежности, высокий лоб был расслаблен, а губы… слегка растянуты в легкой, как тень, улыбке. Странный мертвец улыбался… Кому, неужели морю, его погубившему?

Не люблю свидания с офисными крысами, так уж сложилось исторически. Издерганные представители сословия менеджеров среднего звена, бледные, с рвением роботов просыпающиеся по будильнику в половине седьмого утра, весь день проводящие в царстве мерцающих мониторов и стрекочущих факсов, втайне побаивающиеся начальников, иногда строящие козни друг другу – и все ради монотонного карабканья по служебной лестнице вверх. Нет уж, мне что-нибудь поэкзотичнее подавай. Люблю непредсказуемых мужчин, готовых бросить все, сорваться и уехать, спонтанно реагирующих на жизнь (может быть, поэтому мне так не везет с мужиками, из-за привередливости моей?). Впрочем, не будем отклоняться от темы. Я вам хотела о Мише рассказать.

Миша был типичным офисным обитателем со всеми вытекающими – ненормированным рабочим днем, солидной зарплатой, которую ему некогда и не на кого было тратить, фиксированным отпуском два раза в год и затаенным комплексом уходящего времени. К своим тридцати двум он успел заработать двухкомнатную квартиру в центре, диплом «Лучший банковский работник-2004», новенький «Фольксваген-Пассат», хронический недосып и вялую апатию по отношению к противоположному полу. Можно сказать так: возбуждала Мишу исключительно работа, эпизодически возникающих женщин он автоматически определял в графу «должно быть».

По закону жанра ему никак не могла понравиться такая девушка, как я. И тем не менее… Не буду утомлять подробностями нашего знакомства – было оно случайным.

Миша ухаживал за мной долго, степенно и скучно. Он был из тех, на чьем лбу огромными неоновыми буквами написан обнадеживающий лозунг: «Серьезные намерения». Я знала, что он ни капельки в меня не влюблен, как знала и то, что Мишин характер не подразумевает пылкой необдуманности. Наверное, будь я холоднее и расчетливее, из нас могла бы получиться отличная семейная пара (если честно, мама до сих пор сокрушается, что я «упустила такого мужчину, дура стоеросовая»). Но примерно на четвертом свидании я поняла, что в Мишиной компании мне отчаянно скучно, и решила не морочить бедному голову.

В итоге я из человеколюбия подсунула Мише свою приятельницу Ксюшу, девицу застенчивую, упитанную и давно потерявшую надежду устроить личную жизнь. Голубоглазый бизнесмен Ксюхе приглянулся (а может быть, ей просто показалось удобным заиметь бойфренда с четырнадцатичасовым рабочим днем и платиновой Visa). Наше расставание Миша пережил безболезненно, с азартом переключившись на Ксюшу.

В общем, они сошлись и даже, кажется, собирались пожениться – Миша был человеком старой моральной закалки, и набившая оскомину фраза «от добра добра не ищут» казалась ему истиной в последней инстанции.

Если бы не Ксюха, Миша с его комплексами и скучной устаканенностью исчез бы из моей жизни навсегда, не оставшись даже в качестве всплывающего на разухабистых девичниках воспоминания. А так я невольно отслеживала ход его вялотекущего бытия.

Но однажды Миша удивил всех, и меня в первую очередь.

– У него есть баба, – однажды мрачно констатировала Ксюха. Дело было примерно через год после того, как они начали встречаться, – у меня нюх на такое.

– Да ты что? – оживилась я. – Не смеши меня. Миша не из тех, кто волочится за смазливыми физиономиями.

– И тем не менее… Саша, у нас уже больше месяца не было секса.

– Вот это меня не удивляет, – хмыкнула я, – честно говоря, вообще не могу представить, что такие люди, как твой Миша, умудряются совокупляться. Не могу его представить без отглаженной рубашки и галстука.

– Много ты понимаешь, – обиделась Ксюха, – он, конечно, не страстный мачо… И тем не менее три раза в неделю мы… – Она вздохнула.

Не сдержавшись, я бессовестно расхохоталась. Вот это похоже на Мишу – любовь по расписанию. Интересно, как это у них происходит – он смотрит сначала на свой Rolex (задумчиво что-то припоминая), а потом на свою женщину (красноречиво, с намеком?!). А может быть, у него в карманном компьютере запрограммирован таймер – sex time.

– Все бы тебе посмеяться. – Ксюхины полные плечи поникли, вид у нее был такой несчастный, словно она одномоментно проиграла все нажитое в казино. – Сашка, он нашел себе другую бабу…

Заметив опасную влагу в ее глазах, я сбавила обороты. Что это я, в самом деле. Совсем забыла, что разговариваю не с легкомысленной барышней, для которой такие, как Миша, – лишь незначительное звено в цепочке головокружительных приключений. А с бедной застенчивой Ксюшей, которая в прошлую пятницу в кровь стерла пятки, мечтательно путешествуя по свадебным салонам Москвы.

Я погладила ее по спине.

– Ксюш, не надо так. Ну с чего ты это взяла?

Шмыгнув носом, Ксюша начала свой унылый рассказ.

С самого начала Миша деликатно расставил приоритеты – на первом месте карьера, на второй она, Ксения. Не избалованную мужским обожанием Ксюшу такой расклад вполне устраивал. Большую часть дня Миша проводил в офисе, поздно вечером возвращался домой, Ксюха накрывала на стол (готовить она не умела, заказывала еду из ближайших ресторанов, пользуясь Мишиной кредиткой). Потом они смотрели телевизор и укладывались в постель – иногда перед сном выкроив часик на войну полов с приятным предсказуемым финалом.

У Ксюши не было никаких сомнений, что деготь кончился, а впереди – бесконечный мед. Но однажды…

Обычно она не надоедала Мише звонками, но в тот вечер случилось что-то из ряда вон выходящее, сейчас уже не важно, что именно, – главное, что ей понадобилось срочно Михаила найти. Его мобильный не отвечал, и тогда Ксюша отважилась вторгнуться телефонным звонком в святая святых – четкий офисный распорядок. Мишина секретарша очень удивилась: «Разве он не дома? В последнее время его рабочий день заканчивается не позже четырех!» Ксюша в растерянности посмотрела на часы – половина девятого. «В последнее время? – задумчиво переспросила она. – И… давно?» «Да уже месяц, наверное, – сообщила секретарша, – он сказал, что будет брать работу на дом и…»

Ксюша не дослушала, швырнула трубку. В голове встревоженным пчелиным роем гудел миллион мыслей, одна мрачнее другой. Значит, уже месяц Миша уходит с работы в четыре, а домой является не раньше десяти… Сопоставив факты, она вдруг осознала, что этим странное поведение ее будущего супруга не ограничивается. В последнее время появился в его глазах некий опасный блеск – она-то думала, что виною всему новый рабочий проект… И еще – у них давно не было близости. И последнее – она заметила, что Миша возвращается домой в мятых рубашках, словно ему пришлось где-то наспех одеваться…

– И вот теперь не знаю, что мне делать, – всхлипнув, Ксюша закончила свой печальный рассказ. – Сань, как ты думаешь, поговорить с ним?

– Не стоит, – подумав, решила я, – ты же до конца ни в чем не уверена.

– Ну как же…

– Прямых доказательств нет, только косвенные улики. Если пристанешь к нему с претензиями, он решит, что у тебя мания недоверия. И вообще, нельзя позволять мужчине чувствовать себя подарком. Они от этого наглеют.

– Что же мне делать?

– Выжидать, – посоветовала я, – и быть бдительнее. Если другая женщина действительно есть, у него не получится долго это скрывать.

Знали бы мы тогда, что на самом деле внезапные перемены в Мишином характере обусловлены куда более оригинальными обстоятельствами, чем банальная любовная интрижка…

…В Строгино его затащил институтский приятель. Встретились после работы, дежурно съели по «Цезарю», без особенной ностальгии вспомнили однокурсников, подробно обсудили работу, скупо – личную жизнь. А когда Миша посмотрел на часы, прикидывая, под каким предлогом слинять от некстати подвернувшегося прошлого, Валерка предложил:

– А поехали я тебе свою любовь покажу.

Миша поморщился: он слишком дорожил временем, чтобы тратить львиную долю свободного вечера на общение с чужой женщиной. Валера все понял и рассмеялся:

– Это не совсем то, о чем ты подумал. Поехали, не пожалеешь!

Так Михаил впервые попал на небольшую серфинг-станцию, расположенную на берегу Строгинского залива. Валера привел его к ангару, в котором хранился спорт-инвентарь. К железным кронштейнам были пристегнуты доски, похожие на причудливых глубоководных рыб, в углу стояли свернутые паруса.

– Виндсерфинг – это спорт свободных, – сказал Валера, опуская на землю одну из досок, белую с красной полосой, – вот моя красавица. Я купил ее в прошлом году. Обещал жене шубу, а вместо этого… Эх… – Он улыбнулся и беспечно махнул рукой.

– И как жена отреагировала?

– Никак. Мы развелись. Не из-за шубы, конечно. Просто она домашний человек, а я… В общем, попробовав вкус ветра, сложно заставить себя провести вечер с сериалом «Скорая помощь» и вареными креветками.

– Ты предпочел спорт жене? – удивился Миша.

Валера посмотрел на него как-то странно.

– Мих, ты сам попробуй, тогда все поймешь. Если, конечно, тебе дано понять.

– Я тоже люблю спорт. В теннис иногда играю, – без энтузиазма ответил Миша.

– Теннис, – презрительно протянул Валерка, – слушай, ты должен попробовать виндсерфинг! Давай прямо сейчас! Я тебе сам дам первый урок.

– Я не готов, – вяло отреагировал Михаил.

– Специально готовиться к этому не надо. Гидрокостюм я тебе дам, доска с парусом есть, что еще тебе требуется?

– Я, пожалуй…

– Никаких «пожалуй», – решительно перебил Валера, протягивая ему какие-то выцветшие резиновые тряпки, – вот, надевай… Ничего, Михаил, мы еще сделаем из тебя морского волка!

Брезгливо натянув на незагорелое тело пахнущий водорослями старенький гидрокостюм, Миша обреченно подумал, что во всем виновата слабость его характера. Не будь он таким ведомым, ничего подобного не произошло бы. И зачем он вообще сюда приперся? Зачем поддался уговорам энергичного Валерки? Он устал, ему так хотелось оказаться дома, скушать невкусные Ксюшины оладушки, бессмысленно надавливать на кнопки телевизионного пульта.

А вместо этого смеющийся Валерка показывал ему, как правильно следует вынимать из воды парус, чтобы не завалиться назад. Как перехватывать его, как подставлять ветру, как осторожно разворачивать доску…

Ступив на шаткую доску, Миша неловко замахал руками, не удержал равновесие и, к Валеркиному удовольствию, повалился в воду. В грязную московскую воду, ощутимо попахивающую бензином, не вызывающую желания окунуться даже в самый сильный зной. Вынырнув на поверхность, Миша отдышался и заявил: баста.

– С меня хватит. Валер, ты прости, но это точно не мое.

– Что значит «хватит»? Все только начинается! И ты не можешь сказать, твое или не твое, пока не научишься хотя бы держать парус.

И снова Михаил сдался. Два с половиной часа измывался над ним неунывающий Валерий. Миша падал в воду, из последних сил вскарабкивался на доску, покрасневшими ладошками вытягивал из воды парус… Чтобы через минуту снова упасть, смешно раскинув руки в стороны, да еще и мачтой по голове получить. К концу импровизированного урока физкультуры он так устал, что перестал даже думать о том, что делает, машинально продолжая выполнять Валеркины команды. Болела спина, ладони были стерты в кровь, кружилась голова, нестрепимо хотелось пить…

И вдруг посреди этого затянувшегося ада в миниатюре случилось чудо. Пошатывающийся от утомления Михаил в очередной раз взобрался на доску, поднял парус… и тот не выскользнул из его натруженных рук. Подхваченный вялым ветерком, парус напрягся, затрепетал. Миша отклонился назад… и вдруг увидел удаляющийся берег и счастливое Валеркино лицо.

У него все получилось!

А потом и вовсе случилось что-то странное. В воспоминаниях Миша часто возвращался к своей первой поездке в Строгино, но так и не смог осознать, где же тот момент, положивший начало возведению великой китайской стены между двумя его внутренними сущностями – порядочным клерком в отглаженной белоснежной рубашке и отчаянным хиппи с обветренным лицом? Словно некто невидимый и всемогущий переключил его на другую программу. Раз – и перед вами иной человек, с иными жизненными ценностями.

Парус гулко хлопал на ветру, который уносил Мишу все дальше от берега. Где-то далеко бесновался Валерка: он беспокоился за свою доску, за то, что Миша не сможет вернуться самостоятельно. Строптивый парус норовил вырваться из рук, но и Миша не сдавался. Разворачиваться к берегу не хотелось. Хотелось подставлять лицо солнцу, жмуриться на ветру, каждой клеточкой своего существа прочувствовать скорость. Миша вдруг забыл и о завтрашней летучке, и о том, что на берегу остался его портфель с важными документами и россыпью кредиток, о Ксюше, которая ждала дома и наверняка начала волноваться, обо всем.

Все закончилось тем, что на берег его возвращали спасатели в моторной лодке.

Валерка хлопнул его по плечу.

– Ну как?

– Валера… – у Михаила вдруг перехватило дыхание, – а сколько стоит этот твой виндсерфинг?

– Я же тебе говорил, – рассмеялся Валерка, – знаешь, а я сразу в тебе это почувствовал. Тебе было необходимо расслабиться. Тебя уже достала эта работа и эта жизнь. Все это на твоем лбу написано. Тебе был необходим этот катарсис. А оборудование стоит недорого, для начала можно подержанное купить.

Так Миша и поступил. На следующее утро явился на работу еще раньше обычного (никто не удивился, все привыкли к тому, что он трудоголик в последней, болезненной стадии), сразу же залез в Интернет, на форум виндсерфингистов. Подходящие доска и парус нашлись быстро.

С того самого дня Мишина судьба была, в общем-то, определена. Каждый вечер после работы он мчался в Строгино. Все удивлялись – как же быстро получается учиться у этого тихого очкарика… Странно, ведь с виду он совсем неспортивный…

Ксюша… Бедная толстая Ксюша, которая смотрела на него влюбленными и печальными глазами, будто бы понимала что-то, но не осмеливалась спросить. Он успел к ней привязаться, но полюбить не успел. Рядом с нею было удобно и уютно, Миша не раз намекал, что собирается довести затянувшийся роман до логического завершения, подслащенного шампанским и громыхающим мендельсоновым маршем. И вот только теперь подумал – а почему, собственно говоря, он в свои слегка за тридцать с такой тупой твердостью решил поставить крест на эмоциях? Как будто бы он старый вдовец, которому нечего ловить, кроме спокойной заботы, честное слово… Вокруг – целый мир, вокруг такое, а он каждый вечер возвращается к нелюбимой женщине, которая стесняется спать голой из-за лишних килограммов и зачем-то называет его зайчиком. Ему давно не хотелось близости. Он замечал такие вещи, которые влюбленный мужчина просто не должен замечать в легкомысленный период жениховства… У нее расширенные поры на носу. Когда Ксюша рано встает, в ее глазах красные прожилки. Она перестала брить ноги каждый день, и вот теперь, когда во сне она закидывает свою конечность на его бедро, Миша брезгливо вздрагивает. Горячая колючая плоть – словно стайка температурных ежиков пробегает по его ноге.

Он перестал бывать дома вечерами. Вокруг Москвы десяток баз серфингистов, и вскоре на каждой из них к Мише относились как к родному.

Он соврал Ксении о срочной командировке, а сам отправился с группой новых товарищей в Египет на десять дней. Море теплое, ветер сильный и ровный, как стена. За десять дней Миша научился такому, на что в Москве ушло бы несколько сезонов. Водный старт, скоростные повороты, глиссирование…

Когда он вернулся, загорелый, с горящими глазами, Ксения не выдержала. Разрыдалась, дуреха, швырнула на пол хрустальное блюдо, доставшееся ему от бабушки. Блюда он ей так и не простил – было обидно, что для демонстрации экспрессии она выбрала именно ностальгический, ничем не заменимый предмет, а не какую-нибудь икеевскую чашку за пятнадцать рублей. Сухо признался: да, у меня другая женщина. Да, я возил ее на курорт. Да, больше не люблю. Зачем соврал? Но так было проще, скажи он правду – Ксения все равно не поняла бы ничего.

Следующим утром он проснулся один – наскоро собрав вещи, она навсегда покинула его квартиру. Не осталось ни сожаления, ни грусти – может быть, лишь легкое чувство вины.

Миша взял еще десять дней за свой счет и отправился на юг Испании, в Тарифу, Мекку всех виндсерферов мира.

Однажды его вызвал на ковер начальник.

– Вы что себе позволяете? – сдвинув брови, поинтересовался он. – Вы в курсе, что за последние полгода вы были в отпуске на пять лет вперед?

Случись этот разговор на несколько месяцев раньше, алая краска стыдливого смущения рваными пятнами растеклась бы по его лицу. Миша, ссутулившись, принялся бы суетливо и бестолково извиняться, а потом вернулся бы в кабинет и с утроенным рвением приступил к работе.

А сейчас он насмешливо посмотрел шефу прямо в глаза (тот не выдержал и отвел взгляд) и неожиданно для самого себя вдруг озвучил желание, робко пульсирующее в мозгу несколько последних месяцев:

– Я увольняюсь.

Такого не ожидал никто – ни экс-коллеги, ни даже новые друзья-виндсерферы. Мишину историю пересказывали как анекдот. Но ему было все равно – он собирал чемоданы в Юго-Восточную Азию. Там, на тропическом островке N., он проведет как минимум полгода – наедине со своей новой любовницей – морем.

…Мерное жужжание факса, безжизненный сквознячок кондиционера, истоптанное ковровое покрытие, ежедневник, в котором места свободного нет… все осталось в прошлом, постепенно стиралось из памяти. Настоящее было волнительным, как адреналиновый укол. Оранжевая полоска ласкающего ступни мелкого песка, волны с белыми кудряшками, солнце, влажной чернотой прилипающее к лицу, и хлопающий на ветру парус…

Мы с Ксюхой узнали о том, что Миши больше нет на этом свете, намного позже, чем его тело истлело в прогретой до самого ядра тропической земле. Через несколько лет после изложенной выше истории. Я, как всегда, отлынивала от работы, бездумно бродя по бескрайним просторам Интернета. И случайно наткнулась на небольшую статью, сообщающую о смерти русского виндсерфера, который на протяжении двух лет вел аскетическое существование где-то в тропиках. Погиб он от сердечного приступа, настигшего его прямо в океане. Приглядевшись, я узнала в фотографии бедняги нашего Михаила.

Тем вечером мы с Ксюхой встретились в одном из малолюдных баров, затерявшихся в переулках близ Садового кольца. Я показала ей распечатку. Ксюха читала медленно и вдумчиво. С тех пор как почти три года назад она рассталась с Мишей, у нее так никого и не было – ни мужчины, готового отвести в ЗАГС, ни даже эпизодически всплывающего из городской круговерти любовника. Не знаю почему. Выглядела она великолепно – нервная депрессия трехгодичной давности безвозвратно съела лишние килограммы, которых она так всегда стеснялась.

– А я догадывалась, – призналась Ксюха, закончив читать, – я понимала, что здесь что-то не так. Не в обычной бабе все дело…

Я вероломно напомнила, что раньше она так не считала.

– Он был, в общем-то, равнодушным человеком. Равнодушным к женщинам, я имею в виду. Иногда мне казалось, что он встречается со мной только потому, что «так надо».

Я точно знала, что Ксюша права, но не захотела в очередной раз со слоновьей грацией топтаться по ее больной мозоли.

– Не было в нем страсти. Даже секс у нас был каким-то машинальным. В общем, мне всегда казалось, что у него единственная любовь – работа. А я – где-то на задворках его жизни. Легко заменимый компонент.

– Да, – протянула я, гоняя соломинкой кусочек льда по озерцу бокала, – а потом он охладел к своей единственной любви. И нашел новую.

– Работа была его женой, а виндсерфинг – любовницей, – криво усмехнулась Ксюха.

– Молодой и горячей. Которая хитро переманила его к себе и в итоге довела до инфаркта.

– Как это жизненно…

Помолчали немного, Ксюха в очередной раз расправила на коленях статью, взглянула на фотографию, протянула задумчиво:

– Надо сказать, загар ему к лицу. Саш, а жалко все-таки Мишку, а?

Я кивнула.

Мы синхронно вздохнули и выпили ледяной «Мохитос».

Как и положено, не чокаясь.

21. Я (Эпилог)

10 фактов о Саше Кашеваровой

1. Я решила, что никогда не выйду замуж, еще в те покрытые плесенью времена, когда мир воспринимался через призму неснимаемых розовых очков, понятие «липосакция» находилось далеко за рамками словарного запаса, а слово «презерватив» произносилось застенчивым полушепотом.

2. Тем не менее мне все чаще снится атласно-кружевная роскошь подвенечного наряда и некое смутное воплощение мужественности в черном фраке, баритоном с сексуальной хрипотцой произносящее «да». Жаль, что ни в одном из снов я так и не сумела разглядеть его лица.

3. У меня было около пятидесяти мужчин. Своего первого любовника я не помню, последнего – не желаю вспоминать.

4. Тем не менее я до сих пор не понимаю, что такое мужчины и как их дрессировать. А ведь у многих получается!

5. Я считаю себя самой искренней женщиной на планете Земля.

6. Но часто вру окружающим, что мне еще двадцать восемь лет.

7. Я мечтаю в один прекрасный день появиться на обложке «Playboy», гордо выпятив идеальные выпуклости навстречу фотовспышкам и вожделенным взглядам мужчин.

8. В моем бельевом шкафчике доминируют бюстгальтеры с силиконовым наполнителем, так уж несправедливо распорядилась природа.

9. Больше всего на свете я мечтаю о собственном домике на берегу океана. У меня был бы мандариновый садик и крошечный резной столик для кальяна. И каждый вечер я буду маленькими глоточками пить кокосовый ликер, бездумно созерцая безмятежную морскую гладь. Может быть, когда-нибудь так и будет? Хотя бы в моей глубокой старости.

10. Никогда-никогда, даже в глубокой старости, я не смогу расстаться с Москвой. Жизнь в большом городе похожа на партию в джекпот, особенно если речь идет о жизни одинокой девушки, чье сердце открыто навстречу приключениям. Чужие неудачи подстегивают, чужой успех вдохновляет. Никогда не знаешь, какой козырь окажется у тебя на руках завтрашним утром.

За это я и люблю Москву.

Я люблю Москву.

Отзывы

… Похоже, наши читательницы устали читать о зарубежных переживаниях холеных американок, и отечественный дымок родного Большого города оказался слаще и приятнее. Или просто слово «бестиарий» уж слишком созвучно с «бестселлером».

Дюк Митягов, «Ваш Досуг»

… Маша Царева… относится к тому, что сочиняет, с большой иронией, что выделяет ее из числа прочих барышень, застрявших в Бермудском треугольнике между Филдинг, Бушнелл и Робски… кто-то рассказывает так, что уши вянут, а Маша Царева треплется так, что заслушаешься. Или зачитаешься…

Константин Мильчин, «Книжное обозрение»

… Популярная писательница Маша Царева, работающая в жанре chicklits, выпустила новую книгу – «Московский бестиарий». Ее героине хорошо одной… она не рыдает из-за неудачной любви – ведь любви-то, собственно, и нет… Маша даже объявляет поколение девушек «±30» поколением singles… И убеждает своих читательниц, что это стильно и нормально – быть одной…

Ксения Бородина, телеведущая

…«Московский бестиарий» – это гимн Москве с ее непредсказуемыми встречами и абсурдными обитателями…

Журнал «Самая»

… Новый роман М. Царевой – это свободный взгляд свободной девушки на современную Москву…

Журнал «Seventeen»

… Вообще-то, супердлинные ноги, украшающие обложку, сразу наводят на мысль об очередном пляжном или транспортном романчике для скучающих дамочек – легком, пустом и необязательном. В котором обложка, по сути, и составляет все содержание. Однако, поближе познакомившись с книгой М. Царевой «Московский бестиарий», я отказалась от скоропалительных выводов…

«Литературная Россия»

…Маша Царева… со своей героиней – столичной журналисткой Сашей Кашеваровой – приглашает в путешествие по московским лабиринтам страстей человеческих… Она наблюдательна и иронична, поэтому путешествие будет нескучным, хотя и небезопасным…

Рычкова Ольга, Trud.ru

…Лирическая героиня находится в вечном поиске идеала, а по пути, чтобы не скучно было, пускается во все тяжкие. Результаты ее опытов на «московском Манхэттене» и составили справочник-путеводитель по местным типажам…

Весь этот зоопарк описан Машей Царевой с большим юмором…

www.km.ru

…К своим двадцати семи годам эта девушка сделала столько, что с лихвой хватит на несколько жизней… Главное увлечение жизни Маши Царевой – писать книги, при этом в достаточно новом и редком для России жанре чиклит…

Татьяна Бодябина, ST MOB

…Отличная книга! Легко и интересно о жизненных вещах!..

Дима Билан, певец

…Новая книжка Маши Царевой как женская сумочка. В ней есть все: легкая ирония, колоритные персонажи, блестящие житейские ситуации…

Олеся Трифонова, радиостанция D-FM

…Очень талантливо и с юмором…

Катя Лель, певица

…Без рефлексии нет человека. Время, не сохраненное в фотографиях и словах, уходит в никуда. Эта книга – гербарий нового времени, собранный молодым человеком, маленькое доказательство и времени, и нам, и автору, что «мы есть», точнее, «мы были»…

Катя Гордон, писатель, режиссер

…Интригующе, просто и безбашенно…

Дмитрий Литовкин, «Известия»

…Маша Царева – уникальное явление масскульта: единственный российский автор, пишущий качественный chicklit, который заставляет Бриджет Джонс нервно курить в коридоре…

Ольга Шакина, телеканал «Культура»

Content

Мария Царева
Московский бестиарий. Болтовня брюнетки

Я (Пролог)

1. Алкоголики (бар-серферы)

2. Барби

3. Бизнес-women

4. Веганы

5. Дешевые девушки

6. Дорогие девушки

7. Драгдилеры

8. Козлы и овцы

9. Лейбломаны

10. Мачо

11. Метросексуалы

12. Модели

13. Моделепочитатели

14. Нимфетки

15. Поэты

16. Серые мышки и синие чулки

17. Стриптизеры и стриптизерши

18. Татуировщики

19. Эзотерики

20. Экстремалы

21. Я (Эпилог)

Отзывы