Пол Ди Филиппо

Верите ли вы в чудо?

Это, вероятно, худший день моей жизни, дружище!

Семь часов утра, и я крепко и мирно сплю, проведя большую часть ночи за написанием рецензии для престижного журнала «Мэгнетик Моумент» на какую-то сверх-мультимедийную дрянь, присланную Поп-Маркетплейс, — сейчас не помню, на какую именно: вся эта новая музыка звучит одинаково. Ложась спать, я не собирался вставать до полудня. Но мои блаженные грезы о днях иных разбиты вдребезги скрежетом, вслед за которым что-то брякнулось на пол.

Итак, едва мне удается высвободиться из объятий покрывал «Уют» — я, как всегда, метался во сне, — я с трудом осознаю, что сегодня тот день, когда мне приносят продукты из бакалейной лавки. Мальчишка из магазина только что втолкнул ящик через специальную дверцу, которая тяжело хлопнула: пневматический замок сломан.

Разбуженный всем этим, я не могу вновь уснуть и решаю встать. Внезапно меня начинает интересовать, что прислали из магазина — следовало бы разобрать ящик.

Встаю со своего старого, испятнанного временем матраса, лежащего на полу. Надеваю чистые джинсы и свитер, которые, выстирав вчера, повесил сушитъ на веревку на всю ночь. Они еще сырые и липкие и облепляют меня, как водоросли. Это только начало. Я выглядываю в Иллюминатор, чтобы определить погоду, хотя, как и обычно, не собираюсь выходить. (Все окна комнаты закрашены черным. Иллюминатор — та область в верхней части одного из них, откуда краска осыпалась.) Панорама, открывшаяся таким образом — клочок неба и несколько квадратных футов стены. На улице пасмурно, местами кирпично — почти как всегда.

Я плетусь босиком к ящику с провизией. Ух ты, тяжелый, зараза! Понятия не имею, где они раздобыли все эти консервы для меня. В последнее время они особо не баловали меня ассортиментом. (Не переношу на дух эти новые пластиковые банки. Либо алюминий и жесть, — либо я отказываюсь принимать пищу!) Подумай только — пластиковые банки! Конец света… К сожалению, местные продукты больше не запечатывают в жесть. Поэтому я вынужден питаться импортными, ввозимыми из стран, где традиции более сильны (можно, конечно, считать их отсталыми), а именно: португальскими и норвежскими сардинами, уэльскими пирогами с мясом, испанским осьминогом, итальянским скунгилли, северокорейской шар-рыбой, частями тела нигерийской гиены, лапками бирманских ящериц, побегами китайского бамбука — меня уже тошнит от этой экзотики. Мне не терпится поскорее узнать, что принесли в этот раз. В полумраке я подхожу с коробкой к старому деревянному столу и тяжело опускаю ее.

Слышится душераздирающий ХРУСТ! Слишком поздно. Я понимаю, что наделал. Быстро хватаю ящик со стола и ставлю его на стул. Тихий стон срывается с моих губ:

— О-ох!

Я дергаю за цепочку и включаю голую лампочку над столом, надеясь, что ничего страшного не произошло, в виниловые осколки сейчас превратилась всего лишь какая-то чепуха, вроде пятьдесят пятого альбома Лайонела Ричи.[1]

Не тут-то было! Со мной вечно так.

Это настоящий шедевр, выпущенный 30 лет назад, уникальное издание, самый первый альбом из купленных мною, краеугольный камень безвозвратно ушедшего десятилетия, отправная точка моей жизни… И все это теперь безвозвратно разбито на осколки, что полоснули меня по самому сердцу: пластинка группы «Lovin' Spoonful» «Верите ли вы в чудо».[2]

Я слушал этот альбом прошлой ночью, чтобы вознаградить себя за мучения и очистить слух от той дребедени, на которую мне пришлось писать рецензии. Я снял ее с проигрывателя и, ощутив специфический позыв, забыл положить обратно в конверт. Облегчившись, я упал в постель. Беззащитная пластинка пролежала всю ночь ничком на столе, обреченно ожидая своей участи…

Обрушиваюсь на стул. Просто невозможно поверить. Тридцать лет она существовала и приносила счастье, хранилась как зеница ока, — и надо же было ее упаковкой скунгилли! В этот момент вся еда мне ненавистна. Впору переключиться на пластиковые банки…

Я в оцепенении гляжу на бессмысленные останки. Даже бумажная этикетка изуродована. На ней желтый фон, крас-ные лучи, зеленое индийское божество с тремя лицами и четырьмя руками — эмблема фирмы грамзаписи «Кама Сутра», диски которой распространяются «Эм Джи Эм». Представить себе: ни единой царапины, ни единого отпечатка пальцев на всей пластинке. Было так приятно держать ее в руках, такую плотную и тяжелую, в отличие от сегодняшних жалких пластиночек… Она могла просуществовать еще сто лет!

Я смотрю в другой конец комнаты, где лежат ничем не украшенный бумажный (а не пластиковый) внутренний конверт и картонная обложка диска. Из-под названия пластинки, написанного старомодным шрифтом, выглядывают и дразнят меня ухмыляющиеся лица Джона, Зэла, Джо и Стива. (Забавно, когда-то именно этот стиль назвали «модерн». Но так уж повелось: сегодняшний модерн завтра превращается в ретро…). Особенно едок взгляд Джона, держащегося двумя пальцами за проволочную дужку своих очков… Внезапно со мной происходит что-то вроде припадка, даже вздохнуть не могу. Встав, я плетусь к фарфоровой раковине в ржавых пятнах, сую голову под кран и включаю холодную воду. Это немножко помогает. Проклятие! ЭТОТ АЛЬБОМ БЫЛ СРЕДОТОЧИЕМ МОЕЙ ЖИЗНИ! МНЕ БЫЛО ШЕСТНАДЦАТЬ, КОГДА Я КУПИЛ ЕГО! ТА МУЗЫКА БЫЛА ПРЕКРАСНА! БЕЗ НЕЕ МНЕ НЕ ЖИТЬ!

Тут я осознаю, что реву в голос. К счастью, мои соседи — кем бы они ни были — привыкли к исходящему из моей квартиры шуму. Во всяком случае, похоже на то. Никто уже тысячу лет не жаловался. Несомненно, что если кто и слышал, как я тут беснуюсь, то, скорее всего, принял это за очередную запись. Внезапно на меня снисходит озарение: пора действовать! Я должен покинуть свое жилище, и обрести еще один экземпляр этой пластинки, воспроизведение оригинала. Я действительно не могу жить без нее. Вся жизнь моя — случайное собрание осязательных примет и звуковых символов. Изъять один из них — значит исказить всю музыкальную мозаику.

Картина Мироздания должна быть воссоздана!

Я уже полон энергии и отправляюсь во Вселенский По-иск!

Вытаскиваю кеды из-под груды одежды, надеваю их на босу ногу и завязываю шнурки. Теперь погода за иллюминатором обретает более существенное значение. Я снова выглядываю. М-да… Лучше надеть куртку. Выудив несколько банкнот из жестянки, где у меня хранятся деньги и необналиченные чеки, засовываю их в карман куртки. Направляюсь к двери и останавливаюсь. Уже двадцать лет я не выходил за порог своей квартиры. Наверное, в последний раз это случилось где-то в 1972 году. Но увидев, что дела пошли в худшую сторону, я забился в нору. Половину этого срока у меня не было посетителей. Я связан с миром почтой, телефонными линиями и коаксиальными кабелями. Даже не уверен, существует ли этот мир вообще в каком-либо ином воплощении, чем те записи, которые я получаю для рецензирования.

Меня охватывает дрожь. НЕ ХОЧУ ТУДА ВЫХОДИТЬ! Пытаюсь зацепиться хоть за какой-то признак уюта в своем жилище. Кругом беспорядочные груды книг, в основном о музыке, сломанный телевизор, не работавший со смерти Дика Кларка. Залежи аудио-оборудования: колонки разных видов, усилители, эквалайзеры и проигрыватели для пластинок и компакт-дисков и магнитофоны для цифровых аудиокассет, обыкновенные кассетники и различные пульты дистанционно-го управления. А вот старое пишущее устройство, при помощи которого я строчу свои статьи для «Мэгнетик Моумент» и других изданий, которые отправляю по электронной почте. Затем, естественно, моя коллекция записей: приблизительно шесть тысяч долгоиграющих пластинок и столько же сорокопяток. Они с любовью расставлены по стеллажам, старейшие же из них защищены пластиковыми конвертами. Среди них серия концертных записей Спрингстина с 1985 по 1995 год из пяти пластинок, впрочем, в этом формате десятитысячный тираж так и не разошелся. Компакты и цифровые кассеты, которые получаю, я не собираю, за исключением переизданий недостающих у меня записей старых групп. В противном случае выбрасываю все в вентиляционную шахту в ванной. Наверное, я забил ее до второго этажа.

Вид моих владений придает мне силы. Я должен выстоять в этих испытаниях, хотя бы для того, чтобы сохранить все это в неприкосновенности. Мне невыносима мысль о том, что после моей смерти неизвестно кто войдет и погубит эту коллекцию.

Вновь поворачиваю к двери. На ней пять замков и засов, проходящий под скобой ручки и вогнанный в пол. Пытаюсь повернуть ручки замков, но все насмерть заклинило. Засов крепко-накрепко увяз в податливых досках пола. Приходится позорно лезть через маленькую дверцу, чтобы выбраться из своего логова.

Ну и мерзко же здесь! Полно пыли, паутины, использованных шприцов, ветоши, золы и нанесенного ветром мусора. Через весь этот сор проходит тропинка, которую протоптал посыльный из магазина. Она доходит только до моей двери. И за это, спрашивается, я плачу сто двадцать пять долларов в месяц? Надо навестить мистера Гаммиди, хозяина дома, и потребовать лучшего ухода за помещением! Ведь это не ка-кой-нибудь заброшенный дом. Но скоро я убеждаюсь, что так и есть. Я живу в настоящих руинах! Все окна и двери, кроме моих, выбиты. Других жильцов нет, за исключением нескольких крыс, собак да, судя по некоторым признакам, редких бродяг. Ага! Этим-то и объясняется отсутствие жалоб на мою музыку! Бог знает, почему мне все еще не отключили электричество. Как-то, пять лет назад, погас свет и всю неделю не было электроэнергии. Кто же мог спаять провода?.. Эй, если никто не приглядывал за зданием, то кто убирал мусор? Бродяги, наверное. Удивительно, что медный водопровод ни разу не испортился. А, точно! Медные трубы были заменены пластиковыми еще в 1975 году. Я тщетно протестовал, мне было противно пользоваться водой, прошедшей через ПВХ.[3]

Наконец я сдался и научился довольствоваться шоколадным напитком «Ю-ХУ», единственным, что все еще разливают в настоящие банки…

Наконец я выбрался на улицу. Ого! Этот район всегда был довольно неказистым, но теперь все вокруг пришло в полный упадок.

Передо мной — усыпанная щебнем местность акров в 40 величиной. Мой дом — в центре затерянного мира. Это единственное наполовину сохранившееся строение. Стена, которую я невольно осматривал каждое утро из Иллюминатора, — на самом деле единственное, что осталось от соседнего здания. Что же это, старина? Когда-то на месте этой каменоломни была Амстердам-Авеню!

Я устало бреду под серым небом через заброшенную пустыню, усыпанную обломками кирпича. Представляешь, прямо будто проснулся в поэме Т.С. Элиота!

На окраине моей собственной Сумеречной Зоны я обнаруживаю цивилизацию в виде жилых домов, пресекающих друг друга улиц, транспорта, магазинов, людей… Гарлем никогда не был так хорош, старина! А я то думал, что это последствия Третьей Мировой войны! А выходит, что жестоким разрушениям подверглись лишь непосредственные окрестности моего дома.

Я подхожу к нескольким братьям по разуму, шатающимся перед обменным пунктом.

— Послушайте, приятели, что это тут приключилось?

Они с опаской разглядывают меня. Наконец, один из них отвечает: — Да тут мэр и полицейские бомбу сбросили зажигательную.

— Какого черта?

— Пытались остановить торговлю наркотиками.

Ого! Вот почему тогда выдался по-настоящему жаркий денек! Я думал это просто наступила обычная августовская жара. Моему дому повезло! Его как-то обошли языки пламени.

Пока я пытался уместить все это в своем сознании, эти темнокожие ребята обступили меня.

— Ты и есть тот псих, который живет в доме с призраками?

— Наверное…

— Ты, верно очень богат. Можешь поделиться с нами?

— Вот-вот, — говорит другой. Он извлекает откуда-то… пластиковый пистолет. — Или мы тебе наскипидарим задницу.

Я выбиваю у него пистолет, и тот, как погремушка, скачет по асфальту. Все вытаращились на меня, не веря глазам.

— Слабо, парень! Что это ты тыкаешь в меня своей пластиковой пипеткой? Разве не знаешь, что перед тобой сподвижник самого Книга?

Ребята уставились друг на друга:

— Это какой Книг?

— Наш брат, в честь которого объявили выходной.

— А!..

— Ты правда знал его, старик?

Я прерываю упорно хранимое молчание:

— Спросите у медведя, запирает ли он дверь в сортире.

Эта старая хохма повергает ребят в конвульсии. Неужели возможно, что им никогда ее не приходилось слышать? Как бы то ни было, придя в себя, они улыбаются. Пользуясь случаем, я задаю главный вопрос.

— Где теперь самый лучший магазин пластинок?

— Это «Тауэр Рекордз», на Бродвее, где-то на шестидесятых улицах.

— Ну спасибо, мужики, давайте пять!

Эти парни настолько ущербны, что не знают, как по-настоящему надо пожимать на прощание руку.

Приходится разгибать их большие пальцы, чтобы руки соединились, как это полагается. Я оставляю их упражняться в рукопожатии между собой и выхожу на Бродвей.

Господи, проезд в метро уже стоит аж два доллара! И жетончики с какими-то странными вставками. Хотя ездить также паршиво: тот же шум, та же толпа. Правда, стена вагона не исписана. Меня занимает вопрос, почему бы это, но тут я замечаю мальчика, который выхватывает из кармана маркер и пытается писать на стене. Чернила собираются в капельки и стекают на пол, будто стена смазана жиром. Ребенок бранится:

— Черт возьми, мне сказали, что этот новый маркер пишет на всем! Пять долларов — словно в трубу! — И он садится на место. Я дотрагиваюсь до стены: она сухая. Круто, какое-нибудь тефлоновое покрытие….

Я по ошибке доезжаю до Коламбус Секл, и мне приходится вернуться немного пешком до Тауэр Рекордз. Ох, и стран-но же одеты эти люди. Девицы щеголяют в нижнем белье: бюстгальтерах и пестрых трико, а мужчины прямо в каких-то жеваных костюмах и цветных майках. Значит, теперь в чем спят, в том и ходят? Почему же тогда все так вылупились на меня? Может быть, это из-за моих длинных волос. Кажется, никто уже не отращивает их до пояса. Черт бы их побрал. Ну и придурки.

А вот и «Тауэр Рекордз». Ух ты!

…Глазами больно смотреть на эту пестроту. Здесь больше неона и люминесцентной краски, чем в Грейсленде. Если хорошенько подумать, когда-то мне нравилось, когда все блестит и сверкает. Старею, верно. Все равно, не понимаю, зачем все эти телевизоры? В конце концов, это музыкальный магазин или распродажа электроприборов?

На экранах повсюду — причудливые отрывки чьих-то «шедевров» под Бунюэля… Ладно, не важно. Только бы войти в двери, пройти под этим сканирующим устройством (просвети меня, Скотт, хи-хи), и оказаться в магазине.

Ну и толпа же тут! У каждого наушники без проводов, каждый пританцовывает в своем ритме. В этом вшивом помещении даже нет усилителей? Какое же это рок-н-ролльское братство? Одно из счастливейших воспоминаний моей жизни — слушать новую запись прямо в магазине, когда все раскачивались в такт… Да и продавцов не видать, только один единственный кассир на весь магазин. А что делают эти люди? Они заказывают компакт-диски по компьютеру, и тот выбрасывает их через какую-то щель внизу! Ну, прямо конец света!

Подхожу к кассиру. Этой девушке не больше пятнадцати. У нее в ушах золотые серьги в форме скарабеев, ползающих вверх и вниз на маленьких ножках.

— Мир вам, милая леди. У вас случайно нет подборки старых пластинок для серьезного коллекционера?

— Чаво?

— Пластинки — это виниловые диски, вращающиеся на проигрывателе со скоростью 33 и 1/3 оборотов в минуту, и вот там ма-аленькие такие дорожки, по которым бежит граммофонная игла и воспроизводит музыку.

Пигалица сердито надувает губы:

— Не морочьте мне голову! Такого не бывает!

— Могу я поговорить с кем-нибудь еще?

— Не знаю. Посмотрите в задней комнате.

Нахожу какую-то дверь, которую самонадеянно принимаю за вход на обычный склад, и, ничего не подозревая, открываю ее.

Обнаженные до пояса мускулистые и мокрые от пота рабочие огромными лопатами грузят компакт-диски и цифровые кассеты из громадной кучи на транспортер, бегущий к распределительным устройствам. Бригадир с черной повязкой на глазу щелкает бичом над их исполосованными шрамами спинами. Он видит меня и кричит:

— Чужак! Хватайте его, ребята, пока не убежал!

Я хлопаю дверью, и меня словно ветром сдувает. Ну ноженьки, не подведите!

Пробежав несколько кварталов вниз по Бродвею, я останавливаюсь, жадно ловя ртом воздух. Ну и кросс. Кажется, несмотря на все проведенные в затворничестве годы, я оторвался от своих преследователей, Приспешников Индустрии Звукозаписи. Прислоняюсь к стене дома, чтобы передохнуть, и внимательно осматриваюсь.

Адрес на другой стороне улицы кажется мне знакомым. Тут до меня доходит, что я уставился прямо на тот дом, в котором размещается редакция журнала «Мэгнетик Моумент»! Какое совпадение! Решаю плыть по течению. Я должен войти и заявить о себе. Уверен, что меня примут с энтузиазмом. Их Старший Сотрудник, Живая Энциклопедия Рока, Мистер Поп-Популяризатор Собственной Персоной.

Вхожу внутрь здания; поднимаюсь в лифте, механический голос которого осведомляется, куда меня везти, и попадаю в великолепный вестибюль, За письменным столом сидит обворожительная птичка. В нижнем белье, естественно.

— Мир вам, мэм. Не могли бы вы объявить всем и каждому, что мистер Бинер Уилкинз спустился с высот, чтобы поприветствовать преданных ему и прочистить им мозги от Запоя, Зуда и Занудства.

Крошка смотрит на меня с еле скрываемым отвращением. Она нажимает на кнопку внутренней связи и говорит в микрофон:

— Эй, охрана! Тут еще один.

Не успевает она убрать свой наманикюренный палец с кнопки, как четверо громил появляются из потайных дверей и весьма болезненно завладевают моими конечностями.

— Эй, вы, свиньи, за что? Выпустите, освободите меня, руки прочь! Я же ничего не сделал. Я — уважаемый сотрудник этого листка, я просто хочу видеть своего редактора!

— Все они так говорят, — мычит один из мордоворотов, зажавший мою шею, словно карандаш, между большим и указательным пальцами.

— Кто это «все»? Никого я знаю. Я — это я, Бинер Уилкинз, Одинокий Волк. И я не связан ни с какими кликами, клаками и кагалами.

Все напрасно. Меня несут к лифту. На мои крики высовываются штатные сотрудники, которые толпятся у дверей своих комнат, наблюдая мое унижение.

— Эмилио! — кричу я. — Эмилио Кучилло! — Я выхватываю взглядом лоснящееся лицо своего молодого редактора. — Эмилио, это я, Бинер!

Видно, что он колеблется, но не делает попытки сдержать Громил из Охраны. Я пытаюсь вырваться.

— Ну ладно, хватит, — говорит один из охранников. — Наденьте на него наручники.

Браслеты защелкиваются на запястьях моих рук.

— БРРР! Пластик! Снимите, снимите, снимите их с меня!

Тут каким-то образом Эмилио оказывается рядом со мной:

— Все в порядке, ребята, вышло недоразумение. Этому пар-ню назначена встреча. Сейчас я им займусь.

Толстокожие громадины неуверенно подчиняются. Меня от-пускают под опеку Эмилио. Собрав все свое достоинство, я при-вожу в порядок повязку на голове и распутываю длинную бахрому своей кожаной куртки. Затем следую за Эмилио в его кабинет.

Мы садимся, и Эмилио, подавшись вперед и положив руки на стол, несколько минут внимательно смотрит на меня. На-конец он прерывает молчание.

— Это действительно вы. Я вижу сходство с тем старым снимком, который мы помещаем над вашей колонкой. Ну, вы знаете, групповая фотография из Вудстока, где вы испачканы в грязи. Бинер Уилкинз…. Не могу поверить. Знаете, иногда мы задумывались: вдруг вас уже нет среди живых и ваши колонки печатает компьютер?

— Я явно не мертв, дружище. Просто я дорожу своим уединением. Кроме того, ваш современный мир явно не располагает к общению. Но послушайте. Что заставило Вас вмешаться и спасти меня?

— Ну, во-первых, скажу я вам, у нас минимум раз в месяц появляется какой-нибудь псих, утверждающий что он и есть Бинер Уилкинз. Знаете, вокруг вас сложилось целая легенда. Она влечет к себе неудовлетворенных жизнью субъектов, поколение за поколением. Так что поначалу, знаете ли, я не испытывал к вам ни малейшего сочувствия. Но этот эпизод с наручниками заставил меня насторожиться. Я вспомнил, что настоящий Бинер ненавидел… то есть ненавидит — пластик.

Теперь я немного расслабляюсь и расщедриваюсь на похвалу.

— Вы очень проницательны, Эмилио. Я рад, что у вас такая точная память, так как меня не очень радовала перспектива вместо вас сейчас приветствовать мостовую.

— Ваша ненависть к пластику никогда не выходила у меня из головы. Мне казалось чудным, что тот, вся жизнь которого вращалась вокруг старых записей, настолько терпеть не может пластик. Какое-то противоречие….

— Я не ем пластинки и не надеваю их на себя, поэтому то, что они из пластика, меня не беспокоит. Тем не менее, меня коробит от еды, упакованной в материалы, производные от углеводородов, или от одежды, сшитой из них.

Эмилио откидывается в кресле.

— Так что вас привело сюда, Бинер?

Не успеваю я ответить, как меня внезапно охватывает жгучая жажда, как в центре Сахары. События этого дня иссушили мое горло.

— Эмилио, у вас есть чего-нибудь выпить? — спрашиваю я.

Эмилио ударяет по клавише внутренней связи:

— Миз Орсон, принесите нам две коки, пожалуйста….

— Ну да, — возражаю я, — это в пластиковых-то банках?

— Ну, конечно… А-а, понимаю. Я отменяю мое распоряжение, Миз Орсон. Тогда, Бинер, я не знаю, что и делать…

Глаза мои, блуждавшие все это время по кабинету, радостно останавливаются на витрине, в которой находятся кожаная куртка, расческа, обгоревший корпус гитары… и жестяная банка с напитком «Ю-ХУ». Не спросив разрешения, я иду к витрине, запускаю туда руку — и в следующую секунду вскрываю банку.

У Эмилио вырывается вопль.

— Успокойтесь, приятель, — советую я. — В чем дело?

— Это банка!.. Знаете, кто касался ее в последний раз?

— Нет…

— Джон Леннон, всего за несколько минут перед тем, как его застрелили!

— Ой… — Я заглядываю внутрь витрины, и действительно — перед каждым предметом — маленькая табличка: куртка Лу Рида, гитара Хендрикса, расческа Элвиса, банка «Ю-ХУ», принадлежавшая Леннону… Ну вот… Sic transit Gloria…[4] и все такое…

Вернувшись на свое место, я посвящаю Эмилио в суть своих Поисков. Он кивает, вытирая с глаз слезы. По окончании рассказа он уже почти в норме.

— Ну и задали же вы себе работенку, Бинер, — примирительно замечает он. — Эти старые пластинки никому больше не нужны, и поэтому их практически никто не продает. Единственное, что вы можете попробовать сделать, — это поискать в том магазинчике, что в Виллидже…

Вот дырявая голова! Конечно же! Виллидж! Ведь это и есть родина «Loving Spoonful», духовное пристанище всех не-устроенных и мятущихся душ, каждого битника, хиппи и панка на планете! Наверняка там, в каком-нибудь магазинчике подержанных пластинок, — а там их не счесть, — я найду свой любимый альбом.

— Но, мне кажется, у вас несколько смещенный в прошлое взгляд на мир…

— Не надо! Я в курсе!

— Да, возможно… В курсе чего?

Я пропускаю мимо ушей сарказм Эмилио, и порываюсь скорее исчезнуть.

— Эмилио, чрезвычайно хитово было с вами познакомиться, но теперь мне пора двигать. Надеюсь, мои колонки вас удовлетворяют?..

— Да, все в порядке. Они привлекают читателей Вашего поколения, которое представляет важный сегмент рынка, а другим дают пищу для улыбки. Не могли бы вы быть чуть снисходительнее к современной музыке? Вы же ничего не хвалили со времени выхода совместного альбома Мадонны и «Grateful Dead» незадолго до того, как у певицы родилась дочь да и с тех пор минуло лет шесть!

— Я и дальше буду называть вещи своими именами, Эмилио. Пусть музыканты пишут хорошую музыку, тогда я ее похвалю. Но я не буду превозносить однотипную, шаблонную чепуху.

Эмилио, скорчив горестную гримасу, пожимает плечами и встает, чтобы проводить меня.

— Вы все так же бескомпромиссны! И я обязуюсь принимать вашу телеметрию с минимальным количеством помех. Держитесь, дружище, наш носитель славных традиций. Как вы там говорили на прощанье? НЕ сбивайся с дорожки!

— С дороги!

— А я то думал, что это намек на звукосниматель…

Эмилио провожает меня на улицу. Затем я снова оказываюсь в метро и направляюсь в Виллидж.

Выхожу на Юнион-Сквер.

Ну дела! Тут и впрямь что-то не так!

Виллидж окружала пластиковая крепостная стена: на башенках из искусственного камня трепыхались длинные вымпелы. Ворота, выходящие на Бродвей, охраняли Микки Маус и Гуфи. Оба вооруженные пистолетами.

Я пытаюсь слиться с компанией туристов, чтобы они как-нибудь прикрыли меня.

Но Микки видит меня в толпе и манит к себе. Я не привык спорить с вооруженными мышами и подчиняюсь ему.

— Где, черт возьми, твой значок? — спрашивает меня Великий Мышонок.

— Ой!.. Я забыл его дома…

— Господи! Что-то вы слишком распустились, ребята! Ну ладно. Послушай: так уж и быть, я дам тебе временный про-пуск, но чтобы это было в последний раз!

— Конечно, в последний, мистер Маус. Спасибо, большое спасибо!

Получив значок с голографической диснеевской эмблемой, я по милостивому знаку миную контролера.

И тотчас же переношусь в 1967 год.

На улицах толпятся Дети Водолея, длинноволосые ребята и девушки, которые разрисовывают друг друга, позируют для фотографий туристов с пацифистскими значками и курят огромные самокрутки, набитые, похоже, настоящей марихуаной. Из каждого окна музыка Битлз.

В чем дело, черт возьми?!

Пересекаю Десятую Улицу, и меня вдруг окружают молодые люди в черном, декламирующие Аллена Гинзберга. И тут я въезжаю в происходящее.

ВЕСЬ ВИЛЛИДЖ ТЕПЕРЬ СТАЛ ЧЕМ-ТО ВРОДЕ ДИСНЕЕВСКОГО ПАРКА!

Ну конечно, на Бауэри находится территория владения панков: компания бритоголовых, танцующих бесконечный пого под заводных «Ramones».

Я опускаюсь на асфальт.

И рыдаю.

Выплакавшись, я встаю. Я только хочу найти свой альбом и выбраться отсюда. Эмилио сказал что-то о магазине подержанных пластинок…

Обнаруживаю его на Бликер-Стрит, рядом со сверкающим джазовым клубом, рекламирующим концерт Майкла Джексона, на котором он исполнит роль Чарли Паркера. (КАЖДЫЙ ВЕЧЕР В 6 И 8 ЧАСОВ).

С разбитым сердцем я вхожу в магазин. Воздух пропитан пачулями, а на стенах развешаны плакаты бО-х годов. Из маленьких колонок слышится песня «Jefferson Airplane» «Хотите ли вы полюбить?»

— О, да!.. У прилавка стоит молоденькая пташка, одетая соответственно времени, но я игнорирую ее, и сосредотачиваюсь на желанном предмете своих поисков.

Нужно отдать должное Империи Диснея: здесь не жалеют денег. В этом магазине подобрана вся знаменитая коллекция редких пластинок пятидесятых шестидесятых годов, первых изданий. Все они уютно упакованы в миляровские старые добрые конверты. Цены в основном предсказуемые, и большинство пластинок стоит меньше тысячи долларов.

За черным разделителем, помеченным психоделически мерцающей буквой «Л», я нахожу искомое: «Верите ли вы в чудо», группы «Loving Spoonful», всего за восемьсот бумажек.

Прижимаю эту Священную Реликвию к груди и направляюсь к прилавку. Девушка улыбается мне.

— Интересуетесь старыми записями на досуге? — спрашивает она меня. — Вам сочувствую. Все это настолько лучше того, что сейчас называют музыкой.

Кажется, она разводит обыкновенную рекламную болтовню, поэтому я просто киваю ей и принимаюсь вытаскивать деньги из кармана. Однако у меня не набирается и половины требуемой суммы. Какой облом!.. Тогда я вытаскиваю чек на три тысячи баксов за мою книгу «Дилан: Последние годы».

— Знаете, деточка, мне страшно необходим этот диск, и я не хочу больше здесь задерживаться. Разрешите я перепишу этот чек на вас? Можете получить деньги и оставить сдачу себе.

Девушка внимательно изучает чек и тут широко распахивает глаза:

— Бинер Уилкинз? Тот самый Бинер Уилкинз? Это и вправду вы?

Я гордо выпрямляюсь:

— Да, это и вправду я. Можете удостовериться! — Я достаю свои давно просроченные водительские права и передаю их девушке.

— О, господи! Просто не верится. Вот уж не думала, когда устраивалась на работу… то есть, что вы прямо так придете к нам в магазин. Да я читаю вашу вашу колонку каждый месяц! И каждую вашу книгу я прочла по меньшей мере дважды! Все что вы видели, — чем занимались, эра вашей молодости — это так удивительно, так… так волшебно. Не то что теперь.

— Да-да, — я тороплюсь скорее убраться прочь, подальше от этого фарса, этой пародии на те самые славные годы моей молодости. — Вы возьмете чек или нет?

— Ну конечно же, мистер Уилкинз, ради вас!..

Я собираюсь надписать чек.

— Как вас зовут?

— Дженис Смиаловски.

Меня тут же охватывает любопытство:

— Случайно не в честь?!..

Тут она просияла:

— Да. Мои предки были от нее без ума![5]

Переписав чек, я подаю его девушке.

Она восхищенно разглядывает его и говорит:

— А вот не буду его менять! То есть, я сохраню это как ваш автограф! А магазину заплачу сама.

Кажется, куколка морочит меня. Просто не верится. Она — самый приятный человек из всех, кого я здесь встретил, но даже с ней мне как-то не по себе. Совсем смутившись, пытаюсь привести в порядок мысли, представив себе свою комнату, наполненную музыкой и воспоминаниями, с ее теплом, безмятежным миром и уютом.

Сразу узнаю следующую мелодию, доносившуюся как будто бы из моей молодости — это «Эй, девятнадцатилетняя!» Стили Дэна — и до меня доходит, что это сборник. Проигрывание альбомов целиком запрещено: слишком большой соблазн для слушателей…

Охваченный отвращением и смущенный, я иду к выходу, крепко прижав к себе драгоценный альбом.

— Пожалуйста, останьтесь еще хоть ненадолго, мистер Уилкинз, — кричит девушка вслед.

Я направляюсь домой. На полпути к воротам останавливаюсь и возвращаюсь в магазин.

Увидев меня, Дженис просто расцветает от улыбки.

— Дженис, вам не хотелось бы отдохнуть сегодня вечером под какие-нибудь старые, добрые мелодии?

— О, мистер Уилкинз! С огромным удовольствием!!!

Это, пожалуй, лучший день моей жизни, дружище!

Примечания

1

Лайонел Ричи — американский поп-певец, в прошлом — участник группы Коммодорес — прим. перев.).

2

«Лавинг Спунфул» — созд. в 1964 г. в США. «Do you believe in magic?» — их дебютный альбом. Современники охарактеризовали стиль группы как «музыку для вечеринок» — прим. ред.

3

ПВХ — поливинилхлорид. Прим. ред.

4

«Так проходит слава…» (лат.) прим. ред.

5

Имеется ввиду Дженис Джоплин — прим. ред.

Content

Пол Ди Филиппо
Верите ли вы в чудо?

Примечания