Чингиз Абдуллаев

Один раз в миллениум

— Распущенных женщин нет, — заметил органист. — Это предрассудок. Есть женщины, которые тридцать раз спят с одним мужчиной, и женщины, которые спят по разу с тридцатью мужчинами.

— И женщины, которые не спят с мужчинами, — добавила я, думая о себе. Мне стало душно, я видела все как сквозь туман и покраснела до самой шеи. Наверно, у меня был очень глупый вид.

— Блаженный Августин говорил, что половой инстинкт не зависит от воли, — продолжал органист. — Святой Бенедикт спасался только тем, что нырял головой в крапиву. За исключением безбрачия, нет половых извращений.

Халлдор Лакснесс. «Атомная база».

Глава первая

Дронго лежал на диване, наслаждаясь новым изданием Борхеса. Парадоксальность мышления великого писателя всегда приводила его в восторг. Телефонный звонок заставил невольно поморщиться. Он посмотрел на аппарат, послушал, как включился автоответчик. Раздался знакомый голос Владимира Владимировича:

— Если ты дома, возьми трубку. Мне надоело слышать твой голос на автоответчике.

— Что случилось? — спросил Дронго, подняв трубку.

— Тебя хочет видеть один человек. Мне кажется, тебе будет интересно с ним встретиться.

— Опять, — поморщился Дронго, — опять кто-нибудь из ваших бывших коллег. Вы ведь знаете, как я не люблю работать с офицерами ваших спецслужб. С годами идет очевидный регресс, разве вы этого не замечаете? После того как закончилась «холодная война», лучшие офицеры на Западе ушли в бизнес, а многие из наших стали консультантами криминальных группировок. Может, поэтому остались лишь неудачники.

— Свое компетентное мнение насчет спецслужб лучше выскажешь мне при личной встрече, — парировал Владимир Владимирович, — на этот раз могу тебя успокоить. Речь идет об одном бизнесмене, который хочет с тобой увидеться.

— Какой бизнесмен? Вы стали заниматься коммерсантами? — удивился Дронго. — Или он работает на секретном предприятии? Хотя какие секретные предприятия могли остаться в стране. Кто он такой?

— Интересный человек. Очень интересный. Мне кажется, он тебе понравится. Вы с ним чем-то похожи. Только ты стал циником, а он сохранил оптимизм.

— Поздравляю, — пробормотал Дронго, — кстати, почему вы решили, что я циник?

— Это я пошутил. В общем, я пришлю к тебе этого человека. Прямо сейчас. Ты с ним поговори, и поймешь, что я был прав. Он тебе понравится.

— Хорошо, — согласился Дронго, — присылайте ко мне вашего бизнесмена. Только с такими типами я еще не имел дел. Все нынешние бизнесмены либо государственные воры, которые успели присосаться к государственному имуществу и урвать свою долю, либо просто воры, которые смогли обмануть своих компаньонов и коллег по бизнесу. Или вы знаете другую категорию бизнесменов?

— Он из другой категории. Иногда бывают исключения, — загадочно сказал Владимир Владимирович, — ты с ним поговори, а потом спрошу твое мнение. Уверяю, как минимум, не разочаруешься.

Дронго положил трубку и вернулся на диван читать Борхеса. Через час ему позвонили. Он поднял трубку и услышал незнакомый голос.

— Здравствуйте, — раздался уверенный звонкий голос незнакомца, — извините, что беспокою вас дома. Но мне сказали, что у вас нет своего офиса.

— К счастью, нет, — добродушно пробормотал Дронго, — иначе мне пришлось бы принимать людей на работе, имитируя бурную рабочую деятельность.

— Я хотел бы с вами встретиться. Извините, что беспокою. Мне ваш телефон дал Владимир Владимирович…

— Это я уже догадался. Можете приехать, — разрешил Дронго, — я предупрежу охранников, чтобы вас пропустили.

В элитном доме, где жил Дронго, существовала частная охрана, обеспечивающая безопасность жильцов. Такие дома появились в Москве в середине девяностых, когда уголовный беспредел, захлестнувший город, вынудил создавать в подобных жилых комплексах собственную охрану, хотя бы отчасти гарантирующую их жильцам защиту от непрошеных визитеров.

Неизвестный появился примерно через полчаса. Когда он позвонил в дверь, Дронго, взглянув на экран монитора, увидел гостя. Это был мужчина чуть выше среднего роста, с живыми глазами, подвижным лицом, облысевший, с крупным мясистым носом и большими ушами. Гость дважды нервно поправил узел галстука, пока Дронго не спеша разглядывал его. Дронго обратил внимание на его длинные красивые пальцы. В правой руке пришелец держал целлофановый пакет. Дронго остался доволен увиденным и, поднявшись, пошел к двери, чтобы впустить гостя.

— Здравствуйте, — произнес неизвестный, входя в квартиру.

От него пахло дорогим парфюмом и сигарами. Сладковатый запах сигар. Дронго почувствовал его, как только открыл дверь.

— Добрый вечер.

Дронго кивнул гостю, он никогда не протягивал руку незнакомцам.

Гость снял пальто. «Довольно дорогое пальто, — отметил Дронго, — кажется, итальянское, из хорошего темно-синего кашемира».

Гость был одет в дорогой костюм. Дронго неплохо разбирался в подобных марках одежды. Это был конечно не «Бриони» и не «Валентино». Но одежда была очень хорошего качества. «Наверно «Балансиага», — подумал Дронго, — они любят использовать кашемир, а этому типу, кажется, нравятся подобные костюмы. А вот галстук у него наверняка от Диора. Его невозможно спутать ни с чем».

— Эдуард Леонидович, — представился вошедший, — моя фамилия Халупович.

— Очень приятно, — пробормотал Дронго, — проходите в гостиную и сразу скажите, что будете пить: кофе, чай, спиртные напитки?

— Я знаю, что вы живете один, и поэтому не хочу вас утомлять. Кстати, я пришел не с пустыми руками, — он показал на пакет, в котором угадывались очертания бутылок.

Ловким движением он достал из пакета две бутылки французского коньяка. Не обязательно любить коньяк, чтобы разбираться в его дорогих сортах. Дронго коньяк не пил, но понимал в нем толк.

— Хорошо, что я не должностное лицо, — пробормотал он, — иначе спустил бы вас с лестницы. Но раз вы принесли коньяк, можете пройти в гостиную и открыть бутылку. Я принесу шоколад. Надеюсь, вы не закусываете коньяк солеными огурцами?

— Нет, — хохотнул Халупович. Они явно понравились друг другу.

В гостиной гость, открыв бутылку, разлил янтарную жидкость в два пузатых бокала. Дронго сел в свое любимое кресло. Гость устроился на диване. Коньяк оказался превосходным, Дронго оценил его аромат.

— Итак, — сказал он, — давайте начнем разговор. Как к вам обращаться? Господин Халупович? Или по имени-отчеству? Или вам больше нравится старорежимное «товарищ»?

— Можно просто Эдик, мне сорок четыре, хотя в этом году будет уже сорок пять и, мне кажется, вы старше меня.

— Между прочим, я младше вас на несколько лет, — улыбнулся Дронго, — мне всегда нравилось удивительное свойство лысых людей. В молодости выглядишь гораздо старше, а в зрелые годы — гораздо моложе. Не так видна седина, как у людей, имеющих шевелюру. Но учитывая, что мы похожи друг на друга, я надеюсь, что выгляжу не старше.

— Просто вы мощнее, — нашелся Халупович, — и поэтому подсознательно кажетесь мне несколько старше своих лет. Возможно, на меня оказывает психологическое воздействие ваша слава.

— Вы еще и подхалим, — улыбнулся Дронго, — сколько в вас недостатков. Интересно, кто вы по гороскопу? Подождите, я постараюсь угадать. Вызывающе нарядный галстук, дорогой коньяк, который вы принесли в дом незнакомого человека, полное отсутствие комплексов. С другой стороны, вы, очевидно, добились больших успехов в своей нынешней работе. Судя по вашему преуспевающему виду. Но такая работа у вас была не всегда. На левой руке я заметил старый шрам, разрезающий ладонь. Либо дрались, либо производственная травма. Скорее, второе. По натуре вы сангвиник, не холерик, и не стали бы безрассудно бросаться в драку. В то же время вы очень настойчивы и упрямы в своих стремлениях. Очевидно, честолюбивы, если решили прийти именно ко мне, считая меня достойным вашего внимания экспертом. Вы овен по гороскопу или телец. Хотя нет, тельцы более упрямы.

— Овен, — рассмеялся Халупович, — мы с вами родились под одним знаком гороскопа.

— Очень приятно, — усмехнулся Дронго. — Вы еще и готовились к нашей встрече. Мне приятно это слышать. Давайте перейдем к делу. Почему вы хотели со мной встретиться?

— Меня привели к вам весьма необычные обстоятельства, — Халупович улыбнулся. — Начал совсем как в романе. Туманно и загадочно. Никогда не думал, что такое может случиться со мной.

Дронго смотрел на него не перебивая. Халупович слегка волновался, и ему нужно было дать возможность немного успокоиться.

— Дело в том… — Халупович вздохнул. — Извините меня, но я должен быть уверен, что все сказанное мною останется здесь…

— Вы хотите меня оскорбить?

— Нет, конечно. Извините, если я вас обидел. Я только хотел…

— Дорогой Эдик Халупович. Если меня перевернуть и вытряхнуть все тайны, которые я знаю, думаю, что их можно собрать в многотомное собрание сочинений. Поэтому не беспокойтесь и спокойно излагайте мне ваши проблемы.

— Да, да, конечно. Извините меня.

Он смущенно — улыбнулся, взглянул на бутылку коньяка и продолжил:

— По натуре я человек увлекающийся. Вы были правы, я не всегда был такой. Закончил МВТУ имени Баумана, попал по распределению на «почтовый ящик», как тогда называли военные предприятия. Маленький городок, все друг друга знают. Я там провел целых пять лет. Потом перевели в другой «ящик». И так до восемьдесят восьмого года, пока не разрешили кооперативы… Меня тогда только перевели в Москву. У нас оказалось немного свободных денег, знаете, тогда на военных предприятиях очень неплохо платили. Нас было три компаньона. И мы вложили все деньги в компьютеры. Тогда компьютерный бум в стране только начинался и нужны были люди, хоть сколько-то понимающие в этом вопросе. В общем, дела у нас пошли совсем неплохо. К девяносто первому году у нас было около восьми миллионов рублей, огромные по тем временам деньги. А потом Гайдар с его реформой нас немного прижал. Пришлось начинать с нуля. Вы же помните, какая тогда была инфляция. Но на компьютеры все равно был большой спрос. И через пять лет на нашем счету было больше пяти миллионов долларов. В девяносто седьмом было уже пятнадцать. Один мой компаньон уехал в Израиль, а другой в Америку. Я тогда решил остаться. Откуда было знать, что потом случится.

Халупович налил себе коньяка, затем, долив коньяк в бокал Дронго, поднял свой.

— Хороший коньяк, — словно убеждая самого себя, пробормотал он и выпил залпом, как будто это был виски или водка.

— Мне осталось около восьми миллионов долларов, — продолжал Халупович, — и мне захотелось развернуться. Вы даже не представляете, как я жил в девяносто седьмом — первой половине девяносто восьмого года. Снимал виллы в Сент-Тропе. Жил рядом с принцессой Дианой, она как раз в августе проводила там время со своим любовником, перед тем как погибнуть в Париже. Я начал расширять свое дело. Какое это было время, вы наверняка помните.

Он тяжело вздохнул.

— Кто мог тогда подумать, что будет дефолт девяносто восьмого. Весной уже чувствовались первые признаки катастрофы, когда Черномырдина поменяли на Кириенко. Но я ничего не хотел замечать. Даже деньги отказывался получать. Считал себя миллионером. Мне платили семьдесят пять процентов, а оставшиеся двадцать пять — после внедрения компьютеров. Доллар стоил шесть рублей, был стабильно зафиксирован, и мне казалось, что все будет в порядке. В начале августа я прилетел в Москву, и мы отметили день рождения моего друга в «Праге». А потом улетел отдыхать в Ниццу. Никогда не забуду, как восемнадцатого августа сидел в ресторане, а за соседним столиком разместился какой-то тип в полосатой майке. Он достал мобильный телефон и начал говорить, улыбаясь своему собеседнику. Но постепенно улыбка начала сползать с его лица. Сидевшая рядом с ним молодая женщина с ребенком не понимала, что происходит. Сначала они поужинали, а он все еще говорил. Затем терпеливо ждали. Затем пошли по магазинам, а он все еще сидел за столиком, не притрагиваясь к еде и продолжая говорить. Нужно было видеть его лицо в этот момент! Он говорил по телефону в общей сложности несколько часов. И тогда я понял, что произошло нечто непоправимое.

В общем, тогда объявили дефолт. Что было потом, вы знаете. Банки закрывались, рубль рухнул, все полетело в тартарары. Из моих денег мне удалось спасти миллиона полтора. Пришлось закрыть фирму, чтобы рассчитаться с долгами.

— Невеселая история, — сказал Дронго после того, как его гость замолчал, — надеюсь, вы не пришли просить у меня взаймы. У меня вряд ли найдутся такие деньги.

— Нет, — улыбнулся гость, — ценю ваш юмор. Но, слава Богу, с этим у меня все в порядке. Мне даже удалось снова открыть фирму и несколько поправить дела. Правда, сейчас я беру деньги вперед и никому не доверяю. Я имею в виду — ни одному отечественному банку. Все деньги держу за рубежом, так надежнее. Но дело не в этом… Я думал, что все мои проблемы уже закончились. Но оказывается, ошибался. В общем, я сам виноват. Этот дефолт так стукнул меня по голове, что я стал немного сентиментальным. Когда положение несколько стабилизировалось, я решил вспомнить всю свою жизнь. У каждого из нас есть свои воспоминания. У некоторых приятные, у некоторых не очень. Поэтому я решил коллекционировать приятные воспоминания. В жизни у меня были три женщины, встречи с которыми я запомнил. Три мгновения в моей жизни. Плюс жена. Вы скажете, что это мало для сорока четырех лет.

— Не скажу, — серьезно ответил Дронго. — Дело в том, что я не считаю количество женщин самым главным в жизни мужчины. Это тот случай, когда качество гораздо важнее. Некоторым везет еще больше, чем вам. Они встречают одну женщину и на всю жизнь. Это не так мало — четыре женщины в вашей жизни.

— Если бы четыре, — неожиданно грустно усмехнулся Халупович, — на самом деле я бабник. Элементарный бабник. Жена, конечно, ни о чем не догадывается. Я имел в виду четырех женщин, которые были в моей жизни. К которым я испытывал какие-то чувства. А остальные… вы, наверно, меня понимаете. У меня бывали и другие женщины.

— Не понимаю, — холодно заметил Дронго, — я полагал, что мужчина спит с женщиной, которая ему нравится, и для этого не нужны другие женщины.

— В таком случае вы не бабник, — вздохнул Эдуард Леонидович, — а мне нравится в отношениях с женщинами процесс узнавания, тайна каждой из них, их взаимоотношения друг с другом.

— В каком смысле?

— В смысле карнавала. Когда у меня появились большие деньги, я начал позволять себе встречаться с женщинами. Сразу с несколькими. Вы меня понимаете?

— Нет.

— Мне было интересно, — Халупович чуть смущенно улыбнулся, — чувствовал себя, как на приеме у врача. Понимаете, к сорока годам хочется чего-то нового, каких-то особых ощущений. Женщин у меня было много. Некоторым я платил огромные деньги. После моего скитания по «почтовым ящикам», где приходилось утешаться вдовами или распутными бабенками, я мог себе позволить встречаться с теми, с кем захочу. Это мне понравилось. Постепенно я начал экспериментировать. Некоторые переходят на наркотики, некоторые становятся бисексуалами. Но я абсолютно нормальный мужчина. К тому же наркотики сказываются на вашей работе, а это недопустимо в серьезном бизнесе. На алкоголь меня тоже особенно не тянуло.

Он взглянул на бутылку и улыбнулся:

— Это всего лишь для храбрости. Одним словом, я нормальный человек. Но однажды я позвал двух девушек — для себя и своего друга, а тот не приехал. И мне понравились обе девушки. Им было уже уплачено, и они обе остались. Это было так здорово. Потом я пригласил троих. Тоже понравилось. Нет, даже не так. Мне очень понравилось. С тех пор я стал приглашать девушек, заранее заказывая их по знакомым адресам. Причем, я вызывал девиц из разных мест. Нужно было видеть, как они знакомились друг с другом. Это была настоящая драма, карнавал. Они немного ревновали друг друга, немного завидовали, приглядывались к невольным подругам. Даже следить за ними было ни с чем не сравнимым удовольствием. Однажды я зашел слишком далеко. Пригласил сразу пятерых. Трех из одного места и двух из другого. И вы знаете, это до сих пор лучшее мое воспоминание в жизни. Пять молодых красивых женщин — и я между ними. Если есть рай, то я был немного в раю. Я до сих пор помню всех их по именам. Это было красиво! Мы были вместе часа четыре, а когда я наконец поднялся с постели, они все вместе, все пятеро, вдруг начали мне аплодировать. Представляете? Это было так необычно. Только не думайте, что я хвастаюсь. Мне обычно говорят, что такого не может быть. Но я не вру, честное слово. Зачем мне вас обманывать, какой резон? Они мне аплодировали, и это было лучшее воспоминание моей жизни.

— В следующий раз закажу для вас диплом «заслуженного бабника», — пробормотал Дронго. — Вам не кажется, что вы несколько увлеклись? По-моему, вам доставляет удовольствие ваш рассказ. Или вам нужно было кому-то исповедаться?

— Конечно, нет. У меня случилась трагедия, и я пришел к вам за помощью. Мне нужно было все рассказать, чтобы вы меня поняли. Я не сентиментальный человек, но когда у тебя столько знакомых женщин, невольно вспоминаешь и другие отношения. Я решил вспомнить женщин, с которыми меня связывали не просто воспоминания. Три женщины, которых я любил и которым, как мне казалось, очень нравился. Кончается год, век, тысячелетие. Вот я и решил устроить себе такой праздник. Один раз в миллениум. Я разыскал их, нашел в других городах и вызвал в Москву. Я хотел познакомить их друг с другом.

— Надеюсь, вы не собирались проделывать с ними тот же эксперимент, что и с девочками по вызову?

— Нет, конечно. Ничего плохого. Посидеть за чашкой чая, просто познакомиться и поговорить. Кроме того, прошло много лет, улыбнулся Халупович, — а эти дамы в возрасте, гораздо старше моей жены. Я собирался разместить их в разных отелях, чтобы потом преподнести сюрприз. У меня есть квартира для подобных целей. Каждая из женщин приехала на квартиру, чтобы посмотреть, где я живу. Конечно, я там не живу, но квартира неплохая. Три комнаты в центре города. Об этой квартире знают только мои близкие друзья, которые бывали у меня в гостях. Жена, конечно, ничего не знает. Женщины бывали у меня и раньше. А раз в неделю приходила домработница и убирала квартиру. Все было, как обычно. Все три женщины, которых я разыскал через много лет, пришли ко мне в гости, по очереди, с интервалом в один час. Встретиться они никак не могли. Ничего между нами не было. С каждой я выпивал бокал шампанского, а затем вызывал машину, чтобы отвезти в отель. Вечером я должен был выехать в аэропорт, туда прилетал наш главный поставщик из Германии. Для него был заказан VIP-салон. Хорошо, что я решил ехать. Можно сказать, мне опять повезло. Я уехал в аэропорт, а домработница пришла, как обычно. Потом сотрудники милиции мне сказали, что она пила воду из бутылки, которая стояла на кухне. И в ней оказался яд. Не представляю, как он туда попал. Несчастная женщина умерла на месте. Я был в это время в аэропорту, это могли подтвердить несколько свидетелей. Я собирался поехать на дачу, но должен был заехать домой, чтобы запереть дверь. Я долго стучал, но никто мне не открыл. Выяснилось, что дверь была заперта изнутри. Я стучал так громко, что собрались соседи. Тогда пришлось вызвать милицию. Я подумал, что в квартире воры. Хорошо, что мы вызвали милицию. Иначе я не представляю как мог бы оправдаться. И мы обнаружили труп несчастной женщины. Как вспомню этот ужас, становится страшно. Эксперты установили, что смерть наступила мгновенно. И случилось это примерно в восемь часов вечера, как раз в тот момент, когда я встречал своего гостя в аэропорту. У меня оказалось железное алиби, меня запомнили и пограничники, и таможенники, и сотрудницы VIP-зала. Меня не стали задерживать и отпустили вчера утром. Жене я соврал, сказав, что был на даче. И с тех пор — а прошло уже два дня — хожу, как убитый. Кому и зачем могла понадобиться моя смерть? Я ведь не сомневаюсь, что убить хотели не эту несчастную женщину, о существовании которой не знал никто, кроме меня. Но кто и зачем хотел моей смерти?

Я два дня размышляю над этим ужасным случаем и не могу ничего для себя решить.

— Прокуратура возбудила уголовное дело?

— Да. И меня уже допросили. Вот поэтому я и пришел к вам. Абсолютно дикий случай, о котором даже страшно рассказывать. Тем не менее, знающие люди посоветовали мне обратиться именно к вам. Они считают, что вы лучший эксперт в городе, лучший специалист по подобным запутанным делам.

Глава вторая

Дронго молчал несколько минут. Он обдумывал ситуацию. Затем спросил:

— В доме ничего не пропало?

— Ничего. В квартире было пять тысяч долларов, и они остались лежать на месте. Ничего не пропало. Кроме того, дверь была заперта изнутри, а на седьмой этаж не так-то легко попасть. На балконах у меня жалюзи. Я их всегда держу закрытыми.

— Погибшая давно работала у вас?

— Полтора года. Очень исполнительная и тихая женщина. У нее осталась внучка, которую она воспитывала. Мать уехала куда-то в Югославию, а отец ребенка давно их бросил. Как вспомню, так мороз по коже. Я уже поручил своему секретарю присмотреть за ребенком. Девочке тринадцать лет, и у нее никого нет. Ее привезли к нам в офис и пока поселили в моей комнате отдыха. У нас круглосуточная охрана, и с девочкой ничего не может случиться. Конечно, я возьму на себя организацию похорон, но тело мне пока не выдали.

Он вздохнул и снова взял бутылку. Потом невесело усмехнулся:

— Под такой рассказ лучше глушить водку, чем этот коньяк. Он только усиливает напряжение. У вас можно курить? — спросил он.

— Вообще-то нет, — ответил Дронго, — но иногда, в виде исключения, я разрешаю это своим гостям. Сейчас принесу пепельницу.

Он поднялся и вышел на кухню. Вернувшись обратно, он поставил на стол пепельницу и большую бутылку водки.

— У меня есть водка, — предложил Дронго, — кажется «Абсолют». Держу для своих гостей. Это водка с перцем.

— Спасибо, — улыбнулся Халупович, — я же сказал, что почти не пью. Обойдусь коньяком, — он достал сигару с уже обрезанным концом и щелкнул зажигалкой. Комната наполнилась ароматом дорогой сигары. Халупович налил себе коньяка и макнул сигару в рюмку.

— Вот такая у меня невероятная история, — наконец произнес он. — Но самое интересное, что буквально перед выездом в аэропорт мне кто-то позвонил. Какая-то женщина. На мой мобильный телефон. И сказала, что мне угрожает опасность. Представляете? Получается, что эта незнакомка знала о готовящемся покушении.

— Вы сообщили об этом следователю?

— Да. Они проверили этот звонок. Звонили из телефона-автомата. Откуда-то с Кузнецкого моста.

Дронго мрачно кивнул и спросил:

— Этих женщин, которых вы пригласили, вы давно не видели или поддерживали с ними какие-то связи?

— Конечно, нет. Одну из них я не видел лет двадцать. Вторую — пятнадцать… Они очень изменились. Мой друг Эльмар, осетин, он сейчас работает в Вашингтоне, в нашем посольстве, как-то сказал мне, что не нужно встречаться с женщинами, которых ты знал раньше. Это приводит к невероятному разочарованию.

— Никогда не возвращайтесь туда, где вы были счастливы, — прокомментировал Дронго. — Ваш друг дал вам неплохой совет, почему же вы его не послушались?

— Не знаю. Я же говорю, что стал сентиментальным. Решил, что нужно собрать в Москве женщин, о которых хранил приятные воспоминания. Вот и вызвал в Москву этих трех. Одной из них мне даже пришлось помогать с получением визы.

— Давайте по порядку. Вы нашли трех женщин, с которыми когда-то были близки. Вы не видели их много лет, не знаете, что с ними было и как они теперь живут.

— Кое-что знаю, если сумел их найти.

— Тогда расскажите мне, что именно знаете. Вы хотите, чтобы я вам помог, но я не могу давать вам заочные советы, пока не пойму, что именно произошло.

— Понимаю. Извините, что отнимаю у вас время. Мы могли бы договориться об оплате ваших услуг.

— Об этом мы договоримся, — улыбнулся Дронго, — пока мне просто интересно с вами разговаривать. Я должен понять, что именно у вас произошло. Итак, в вашем доме побывали три женщины. Начнем по порядку. Когда пришла первая?

— В три часа дня. Я специально ушел с работы пораньше, и ее привез мой водитель. Она остановилась в отеле «Националь».

— Вы оплачивали их проживание в Москве?

— Конечно. Заказал им номера в разных отелях. Элга живет в «Национале».

— Как вы сказали?

— Элга Арнольдовна Руммо. Она приехала из Эстонии. Мне пришлось послать туда приглашение, чтобы ей оформили визу. Представляете, как все это странно. Она живет в Таллинне, в том самом доме, в котором жила двадцать два года назад, когда мы впервые познакомились, — Халупович дымил сигарой, глубоко затягиваясь.

— Расскажите подробнее.

— Конечно. Меня отправили тогда в командировку в Эстонию. Как раз перед Олимпиадой, в семьдесят девятом году. Для нас Прибалтика была тогда настоящей заграницей. Я ведь не мог ездить за рубеж, так как работал в «почтовом ящике», откуда не пускали даже в Болгарию. В Таллинне я пробыл почти месяц, здесь и познакомился с Элгой. Она была тогда стройной, всегда улыбающейся смешливой блондинкой. С ней было так забавно.

— Она была замужем?

— Да. Но тогда прибалты считались в этом отношении более «продвинутыми», чем все остальные. На такую деталь мы не обращали внимания. У нее уже взрослый сын, двое внуков. Представляете? А она ведь старше меня только на полтора года. Правда, она очень изменилась. Ведь прошло столько лет. Но она с удовольствием приехала в Москву, кажется, даже не удивившись моему вызову.

— Вы встретились с ней в три часа дня?

— Да. Посидели немного, поговорили. Я пообещал ей позвонить. Она говорит по-русски с очень сильным прибалтийским акцентом.

— Потом она уехала в отель?

— Конечно. Мы отвезли ее в отель, и я заехал за второй женщиной. Она жила недалеко, в «Метрополе».

Приехала из Екатеринбурга. Чудо, что мне удалось ее найти. Она поменяла адрес, переехала жить в другой район. Пришлось посылать туда помощника, чтобы он ее разыскал. Через столько лет. Я тогда работал в Екатеринбурге, вернее не совсем в городе, наш «почтовый ящик» находился в пригороде. Иногда мы выбирались в центр. Тогда любой вокзальный ресторан был для нас идеальным местом отдыха. Вы же помните наглых швейцаров, которые не пускали посетителей. Поразительное было время. Во всем мире людей зазывают в рестораны, а у нас, наоборот, не пускали. Но я немного отвлекся. Мы тогда познакомились с Фаризой. Она жила с родителями, училась в институте. Мы встречались месяца три, а потом расстались. Как-то глупо расстались, просто перестали звонить друг другу, обиделись, как дети. Честно говоря, я даже думал на ней жениться. Но не получилось. Тогда мне было двадцать шесть. А ей двадцать. Через полгода меня перевели на другой объект. Но я еще несколько раз звонил ей, мы просто оставались друзьями. Интересно, что она почти не изменилась за столько лет. Девятнадцать лет прошло.

— Вы назвали ее Фаризой?

— Да, Фариза Мамаджанова. Она по отцу узбечка, а по матери, кажется, украинка, но из Казахстана. Из бывших целинников. Такая интересная смесь.

— Извините за мой вопрос. Вы были ее первым мужчиной?

— Почему вы так решили? — удивился Эдуард Леонидович.

— Начало восьмидесятых, у нас в стране «секса нет», — пояснил Дронго, — жили в провинциальном городе, отец узбек. Естественно предположить, что она была еще девушкой.

— Да, — кивнул Халупович, — вы правы. Так всё и было. Она не хотела приезжать, мне пришлось несколько раз звонить ней и уговаривать.

— Это ваша вторая женщина. А третья?

— Оксана из Киева. Там, слава Богу, еще не нужна виза. Она приехала в Москву, но отказалась от отеля, решила жить у родственников. Я ей дал свой адрес, и она сама приехала ко мне в шесть часов вечера.

— Почему она отказалась от гостиницы?

— У нее в Москве живет сестра. Я, конечно, не стал настаивать. С Оксаной мы познакомились почти пятнадцать лет назад. Такая невероятная встреча в Киеве. Знаете, в какой год? Летом восемьдесят шестого, как раз после Чернобыля. В Киеве тогда было больно глотать. Это ощущение я помню до сих пор. Может, на нас так подействовала радиация? Это была невероятная встреча. Два дня мы ни о чем не могли думать. Мне было под тридцать, ей — уже тридцать. Это было так здорово.

— Она была замужем?

— Кажется, разведена. Тогда мы не задавали друг другу таких вопросов. Нас не интересовало ничего в этом мире. Это была даже не любовь, а внезапно вспыхнувшая страсть.

— У вас была интересная жизнь, — заметил Дронго.

— Наверно, — улыбнулся Эдуард Леонидович, потушив сигару. — Оксана задержалась чуть дольше остальных. Говорила по телефону со своей сестрой. Потом ушла сама, отказавшись от машины. И я, дождавшись домработницу, поехал в аэропорт.

— Вы не оставляли ей запасные ключи?

— Нет, никогда. Одна пара всегда со мной, вторая у меня дома. Нет, ключей не было ни у кого. Это мое твердое правило. Ключи от собственного сейфа я тоже никому не доверяю. Это исключено.

— Сотрудники милиции осмотрели тело? Признаков насилия не было?

— Конечно. Они все сфотографировали, осмотрели. Несчастная женщина случайно выпила воды — и умерла. На столике стояла большая бутылка воды. Французской воды «Эвиан». Я люблю эту воду. И мой водитель всегда привозит мне несколько бутылок. Для кофе я использую ключевую воду, а в натуральном виде пью «Эвиан». Кто мог подумать, что такое может случиться. Там был какой-то сильный яд, по-моему, что-то связанное с крысиной отравой, я точно не понял, что именно. Несчастная работала в трех местах. Я понимаю, конечно, что убить хотели меня, а не ее. Но тогда вопрос: кто именно?

— Вы не помните, кто из ваших старых знакомых проходил на кухню?

— Помню, конечно. Они все были на кухне. Мы не виделись столько лет, и каждой из них хотелось осмотреть мою квартиру. Это типичное жилище холостяка. Откуда им знать, что я давно женат и у меня взрослая дочь.

— Сколько лет дочери?

— Пятнадцать.

— Когда вы встречались с Оксаной, вы были уже женаты?

— Да, но какое это имеет значение? Я же вам объяснил, что это была не любовь, а страсть.

— Ваша жена догадывается о вашем любвеобильном характере?

— Не думаю. Мы никогда не говорили на подобные темы. Я веду себя достаточно скромно, чтобы не доставлять ей неприятностей. И потом, по большому счету, я ей никогда не изменял, даже с Оксаной.

Дронго удивленно посмотрел на гостя. Потом взял бутылку коньяка и плеснул себе жидкость на дно бокала.

— Мне иногда трудно следить за вашей логикой, — усмехнулся он, — я не совсем понимаю вашу последнюю фразу. А все ваши встречи с девушками по вызову и ваша «страсть» к Оксане были чисто платоническими? Или вы вкладывали в эти слова другой смысл?

— Физически я, конечно, с ними спал, но не изменял жене, — пояснил Халупович, — то есть у меня и в мыслях не было оставить жену и дочь, уйдя к кому-нибудь из них, даже к Оксане. Это всего лишь «физические упражнения», необходимые для поднятия тонуса. Рассказывают, что президент Джон Кеннеди однажды признался, что не может обходиться без женщин. Если у него оказывался пропущенным хотя бы один день, у него начинала болеть голова. Но он ведь не собирался разводиться со своей женой. Эти встречи были ему физически необходимы.

— Теперь я понял. То есть, вы отделяете понятие «измена» от физической близости с другими женщинами?

— Безусловно. А вы думаете иначе?

— Честно говоря, да, — пробормотал Дронго, — но у каждого своя логика. Я уже давно избегаю давать советы кому-либо по таким вопросам. Это личное дело каждого. Однако мне интересно, как вы относитесь к своей супруге.

— Я ее очень люблю.

— Не сомневаюсь. Надеюсь, вы не распространяете эту теорию на свою жену? Или вы полагаете, что она тоже может иметь право на «физические упражнения»? Простите, что я задаю вам такой вопрос, но мне необходимо уяснить суть проблемы.

— Это разные вещи, — обиделся Эдуард Леонидович, — у вас мораль девятнадцатого века. Мы свободные люди. Мне для поддержания необходимой формы нужны другие женщины. А ей вполне хватает такого мужчины, как я.

— «Девятнадцатого», — пробормотал Дронго, — тогда все понятно. Итак, вы полагаете, что ваша жена ни о чем не догадывается?

— Она понимает, что я не ангел, но в подробности я ее никогда не посвящаю. И про квартиру она тоже не знает.

— Ей никто не мог рассказать про ваши встречи?

— Нет, конечно. Никто о них не знал. Вы думаете, что она узнала о моей квартире, пришла и решила меня убить? — Халупович усмехнулся. — Вы не знаете мою супругу. Она никогда в жизни не позволит себе опуститься до наблюдения за мной. Никогда. И уж тем более не станет входить в квартиру, куда ее не приглашали, чтобы отравить воду в бутылке. Нет, это невозможно.

— Насчет вашей супруги может быть, но насчет того, что никто не знал про ваши встречи, вы ошибаетесь. Я уже насчитал, по крайней мере, еще двух или трех людей, которые могли об этом знать.

— Вы имеете в виду женщин, которых я пригласил? Но я им не рассказывал друг о друге.

— Нет. Я имею в виду вашего помощника, который искал Мамаджанову в Екатеринбурге, вашего водителя, который развозил женщин по гостиницам, наконец, вашу секретаршу, которая взяла на себя заботу о девочке. Все они могли знать о вашей квартире.

— Они знают, — согласился Халупович, — но знают только детали. Помощник искал в Екатеринбурге нужную мне женщину. Я не посвящал его в мою прежнюю жизнь. Водитель вообще ничего не знает. Его задача привезти и увезти нужного мне человека. А секретарша занимается девочкой, бабушка которой погибла. При чем тут мои встречи?

— Номера в отелях заказывала ваша секретарша?

— Да, конечно.

− Вы с ней в близких отношениях? Сколько ей лет?

— Двадцать три года. Но между нами ничего не было, честное слово. Она только моя секретарша.

— Красивая девушка?

— Да, но она не девушка. Она уже мама, у нее трехлетний сын. Работает у меня два года. Мне рекомендовал ее один из наших начальников отдела. Это его племянница. Знает английский и испанский языки, очень прилежная, дисциплинированная. Вы понимаете, нужно соблюдать «разумные пределы». Я не аскет, но стараюсь не афишировать свои связи.

— Хорошая фраза, — улыбнулся Дронго, — про «разумные пределы». Будем считать, что вы меня не обманываете. Ваш случай, конечно, очень интересный. Собрать в Москве трех женщин, с которыми встречались много лет назад. Само по себе это достаточно интересно. А еще попытка вас убить, если, конечно, убить хотели именно вас.

— Вы можете мне помочь? — спросил Халупович. — В прокуратуре считают, что она сама могла перепутать яд с каким-то продуктом и положить его в бутылку. Но у меня не было в доме такого яда и уж тем более ей не нужно было смешивать его с водой.

— Может, у вас завелись крысы?

— На седьмом этаже? Нет, у меня никогда не было крыс.

— У вас есть в квартире мусоропровод?

— Нет, он на лестничной клетке. И вообще я достаточно цивилизованный человек, чтобы не травить крыс, которых у меня никогда не было, каким-то самодеятельным образом. Я доверяю профессионалам. Для этого я вызвал бы специалиста из отдела профдизенфекции. По той же причине я обратился и к вам. Вы лучший профессионал из тех, кого мне рекомендовали. И мне нужно, чтобы вы нашли «крысу», которая хотела меня укусить.

— Очень образно, — Дронго поднял свой бокал, — хорошо. У меня сейчас есть время, и я могу заняться вашим необычным случаем. Мы сможем прямо сейчас проехать в отели, чтобы побеседовать с вашими женщинами?

— Конечно, я им позвоню. Они и так беспокоятся. Я вызвал их в Москву, а сам не встречаюсь с ними уже два дня. Представляю, что они обо мне думают.

— Вы говорили о них сотрудникам милиции или прокуратуры?

— Нет, конечно, не говорил. Как бы я мог объяснить их появление сотрудникам милиции? Когда я уезжал в аэропорт, домработница была еще жива, и я не счел возможным говорить о своих знакомых следователям.

— Поедем прямо сейчас, — решил Дронго, — не нужно откладывать. Следователи могут узнать о визите на вашу квартиру неизвестных женщин и заинтересоваться ими. Я только переоденусь.

— Насчет вашего гонорара… — начал Халупович. — Вы можете назвать сумму, чтобы мы ее обговорили?

— Да, — сказал Дронго, поднимаясь с кресла, — терпеть не могу этого момента. Но думаю, сорок тысяч меня вполне устроят. Конечно, я не гарантирую вам успешного завершения дела. Надеюсь, вы меня понимаете?

— Вполне, — Эдуард Леонидович полез в карман, — пятьдесят процентов аванса вас устроит?

— Уберите деньги, — мрачно посоветовал Дронго, — сначала я сделаю свою работу. В моей практике было несколько случаев, когда мне приходилось отказываться от оплаты.

— Почему? — удивился Халупович.

— Вы могли сами подстроить подобное убийство, — объяснил Дронго. — Возможно, ваша домработница что-то узнала и вы специально оставили эту бутылку на кухне, а сами уехали в аэропорт, чтобы гарантировать свое алиби. Такой вариант вы исключаете?

Халупович открыл рот, потом закрыл его и с ужасом уставился на собеседника.

— Вы и меня подозреваете?

— Я говорю об этом как об одном из вариантов развития событий, — пояснил Дронго, — но, думаю, это самый нереальный вариант. В конце концов, вы могли ее просто выгнать. Вы слишком разные люди, чтобы ваши интересы хоть как-то могли пересечься. Именно поэтому я не беру денег заранее. Подождите меня немного, я переоденусь и мы поедем в гости к вашим знакомым.

Глава третья

Выйдя из дома, они сели в белый «Ауди». Это была восьмая модель, с большим просторным салоном. Дронго усмехнулся, когда садился в машину. Обычно бизнесмены предпочитали «Мерседесы», которые давно стали признаком дурного вкуса. Сами машины были в этом виноваты меньше всего. Но выбор «Ауди» говорил и о вкусе самого Халуповича. За рулем сидел молодой человек, на вид лет двадцати пяти. У него были красивые каштановые волосы, правильные черты лица. Когда они садились в машину, он открыл дверцу для Халуповича и было заметно, что он выше своего патрона.

«Ребят с такой внешностью и ростом раньше отбирали в гвардию», — подумал Дронго.

Машина проезжала по Тверской, когда Халупович показал на один из домов.

— Здесь моя квартира.

— Первая или вторая? — уточнил Дронго.

— Та самая, — нахмурился Халупович. — В квартире, где живет моя семья, есть охрана, и там не может появиться незваный гость. Как в вашем доме.

— А в этой квартире охраны нет, — понял Дронго, — но у вас в подъезде должна быть дверь с кодовым замком.

— Она есть, — кивнул Халупович, — но кого она может остановить? Нужно только дождаться кого-нибудь из жильцов и войти в дом вместе с ним. Рискованно, но абсолютно надежно. Это не защита от воров, скорее, она служит преградой для мальчишек и бомжей, которые не могут теперь греться в теплых подъездах.

— Потом вернемся к вам, и я осмотрю вашу квартиру, — предложил Дронго. — Позвоните в «Националь» и скажите вашей знакомой, что мы скоро будем.

— Да, конечно, — Халупович достал телефонный аппарат и набрал номер.

— Вы давали номер своего мобильного телефона этим женщинам? — спросил Дронго.

— Думаете, позвонил кто-то из них? — понял Халупович. — Конечно, давал. Они в чужом городе, вдруг им что-нибудь понадобится. Алло, — произнес он, наконец дозвонившись. — Добрый вечер, Элга. Как у тебя дела? Нет, все в порядке. Я скоро к тебе заеду. Со мной один мой друг, он хочет с тобой поговорить. Нет, нет, ты его не знаешь. Спасибо, Элга, мы скоро будем.

Он убрал телефон в карман.

— Спрашивает, где я пропадал два дня. Так неудачно все получилось. Я планировал совсем по-другому устроить эти свидания.

— Иногда наши планы меняются независимо от наших желаний, — заметил Дронго и, кивнув в сторону молодого человека, сидевшего за рулем, спросил:

— Это тот самый водитель, с которым вы ездили за своими знакомыми?

— Нет, — поняв, о чем именно хочет спросить его Дронго, ответил Халупович, — это не тот. Это представительская машина. Егор раньше служил в кремлевском полку. Такой красавец, что его даже сняли на обложку какого-то зарубежного журнала. Он мне показывал этот журнал. А женщины приезжали ко мне на другом автомобиле. Тот немного поменьше. «Шевалье кавалер». Второй водитель гораздо старше Егора. Ему за пятьдесят. И он работает со мной лет шесть. Я ему вполне доверяю.

— Мне нужно будет с ним увидеться.

— Конечно. Я могу вызвать его в любое время.

— Кстати, кто выбирает вам машины?

— Никто. Я сам. Мне не нравятся стандартные модели, которые есть у всех. Предпочитаю что-нибудь оригинальное.

— Я это заметил. Вам не говорили, что вы большой оригинал?

— Говорили. Но мне кажется, что это неплохо. Не люблю стандартного мышления, одинаковой одежды, похожих мыслей и выражений. Каждый человек, по-моему, — удивительное творение природы. Может, поэтому меня так тянет к женщинам. Встречаясь с ними, я каждый раз невольно прикасаюсь к чужой человеческой тайне.

— И вы полагаете, что вам удается разгадывать чужие тайны?

— Не всегда, — честно признался Эдуард Леонидович.

— «У меня было много женщин. Но каждый раз, встречаясь с ними, я бывал одинок. А это в конечном итоге — худшее из одиночеств». Это сказал Хемингуэй. А он понимал толк в женщинах.

— Красиво, — согласился Халупович, — может, это действительно так. В конце концов, каждый из нас так трагически одинок на этом свете. Вы верите в загробную жизнь?

— Нет. Очень хочется верить, но мой разум отказывается признавать бесконечность. И в переселение душ я тоже не верю.

— Вы материалист, — понял Халупович, — поэтому вы так безусловно верите в силу вашей логики. А я верю в переселение душ. И в загробную жизнь. Иначе нет смысла в нашем появлении на этом свете.

— В таком случае вам нужно замаливать собственные грехи, — посоветовал Дронго, — иначе на том свете попадете в ад.

— Надеюсь, что не попаду. За мной числится только грех прелюбодеяния. Никаких других грехов у меня нет, я их просто не совершал. Может, поэтому мне так важно найти убийцу.

— Но учтите, вам придется удалиться, когда я буду разговаривать с вашей знакомой.

— Как это удалиться? — не понял Эдуард Леонидович. — Почему удалиться? Мне казалось естественным, что вы будете разговаривать с каждой из них в моем присутствии.

— Нет, — возразил Дронго, — в вашем присутствии они не станут мне ничего рассказывать. Чтобы спокойно разговаривать с ними, мне придется остаться с ними без вас.

— Может, мне вообще туда не ездить? — недовольно спросил Халупович.

— Мне важно, чтобы именно вы меня представили. Потом вам может позвонить ваш водитель и вы уедете. Кстати, если сейчас еще не очень поздно, то попросите приехать ваших помощника и водителя к вам на квартиру.

— Хорошо.

Больше не было произнесено ни слова. Автомобиль, свернув к «Националю», остановился перед входом. Халупович и Дронго вошли в гостиницу. Очевидно Эдуард Леонидович был здесь своим человеком, так как, любезно улыбаясь, его приветствовал метрдотель. Они поднялись в номер, где остановилась Элга Арнольдовна Руммо.

Она открыла дверь, улыбаясь гостям. На ней было темно-зеленое платье. Это была располневшая женщина лет сорока пяти, с несколько выцветшими светлыми волосами. Под глазами были небольшие припухлости, возможно, следствие больных почек. На ногах было заметно варикозное расширение вен. Увидев вошедших, она всплеснула руками и отступила на шаг в комнату.

— Здравствуй, Эдик, — сказала она с характерным эстонским акцентом — подчеркиванием согласных, — как хорошо, что ты, наконец, приехал.

В ее устах это прозвучало примерно так: «Зтраввсттвуй Эттикк. Ккакк ххоррошшо, ччто тты, ннакконецц, пприеххал».

— Здравствуй, — кивнул ей Халупович, входя первым и целуя ее в щеку, — познакомься, Элга, это мой знакомый. Мистер Дронго.

— У васс стрранное имя, — сказала Элга, протягивая руку, — но ммне пприяттно с вамми познаккомиттся ммисттер Дронго.

— Спасибо, — Дронго пожал ей руку.

Женщина была среднего роста, но смотрелась гораздо внушительнее, чем Халупович, хотя тот был с ней примерно одного роста.

— Элга, — сказал Эдуард Леонидович, глядя в глаза своей старой знакомой, — у меня к тебе большая просьба. Поговори с моим другом. У меня случилась очень неприятная история, погибла моя домработница.

— Как это погибла? — испуганно спросила Элга. Очевидно, десять лет независимости сказались на ее характере. Здесь она чувствовала себя в чужом городе, которого немного побаивалась.

— Погибла, — подтвердил Халупович, — ты меня очень обяжешь, если переговоришь с моим другом. У него есть к тебе несколько вопросов.

— Паниммаю, — кивнула Элга, — я ему расскажу все, что знаю. Ты не останешься у меня?

— Нет, — сказал Халупович, — сегодня нет. Я подожду вас внизу, в ресторане, — добавил он, обращаясь к Дронго, — и заодно вызову всех, о ком мы договаривались. Извини, Элга, я не хочу вам мешать. Лучше подожду внизу.

Он повернулся и вышел из номера. Женщина удивленно посмотрела ему вслед. Затем обратилась к Дронго:

— Это невероятно. Почему он ушел? Вы не знаете?

— Кажется, догадываюсь, — мрачно ответил Дронго, — вы разрешите мне сесть?

— Конечно. Садитесь в кресло, — разрешила она, устраиваясь напротив него.

Дронго обратил внимание на ее обувь. Довольно дорогая обувь для женщины, принявшей подарок старого знакомого — бесплатную поездку в Москву. И ухоженные холеные руки. Глаза у нее были редкого зеленого цвета.

— О чем вы хотели со мной поговорить? — поинтересовалась она, обращаясь к Дронго. Она, конечно, немного волновалась, но чувствовала себя более уверенно, чем многие женщины, оказавшиеся бы на ее месте.

— У него погибла домработница, — повторил Дронго, — поэтому он попросил меня выяснить некоторые детали случившегося еще до того, как сотрудники прокуратуры захотят с вами встретиться.

— Понятно, — она незаметно вздохнула, — что я должна вам сказать?

— Рассказать вашу историю, — предложил Дронго, — вы ведь встретились с Эдуардом Леонидовичем через двадцать лет после того, как виделись в последний раз. Неужели вас не удивил этот звонок?

— Через двадцать два года, — поправила его Элга, чуть усмехнувшись, — мы не виделись целых двадцать два года.

— И не удивились, когда он вам позвонил?

— Нет, не удивилась.

— Можно узнать, почему?

— Я часто о нем вспоминала. Часто о нем думала. А он, очевидно, думал обо мне. Мне всегда казалось, что рано или поздно мы обязательно встретимся. Даже если не в этой жизни, то в другой.

— Вы верите в Бога?

— Странный вопрос. Я должна на него отвечать?

— Если хотите…

— Да, я верующая, — с некоторым вызовом сказала она.

— Спасибо. Извините меня еще раз за мой вопрос. Вы помните ваши встречи в Таллинне?

— Конечно, помню, — улыбнулась Элга, — это были лучшие дни моей молодости. Нам было очень хорошо вдвоем. Мы встречались у отеля «Виру» и потом шли через старый город. Он как раз начинается рядом с «Виру». Вы бывали в Таллинне?

Она выговаривала название своего города с двумя буквами «н», как он теперь официально назывался, словно в пику русскому языку используя две согласные «л» и две «н».

— Много раз, — кивнул Дронго, — я вообще любил Прибалтику и особенно ваш город. И неплохо его знаю.

— Спасибо, — ей было приятно, — у нас столько всего поменялось за эти годы.

— Вы встречались с ним в семьдесят девятом?

— Да, Тогда у нас готовились к Олимпиаде. Официально считалось, что она будет в Москве, но у нас проходила олимпийская регата. В городе было полно офицеров КГБ. Я сначала думала, что он один из них. Он работал на какой-то секретной работе, и я думала, что он меня обманывает. Он выглядел тогда таким таинственным, говорил какие-то общие слова, не говорил ничего о своей работе. Он мне тогда очень понравился.

— Вы были не замужем?

— Неужели вы думаете, что он был моим первым мужчиной? — усмехнулась Элга. — Конечно нет.

Она взяла свою сумочку, достала из нее пачку сигарет, щелкнула зажигалкой. Дронго обратил внимание на ее сумочку. Она была от «Селин» и стоила не меньше четырехсот долларов. Женщина закурила и продолжала.

— Я встречалась с парнями, когда еще училась в школе. В девятом классе. А потом у меня был близкий друг, которого призвали в армию. В институте я близко сошлась с нашим молодым преподавателем. Потом вышла замуж уже за другого молодого человека. Когда мы встретились с Эдиком, у меня уже был сын. Мне было тогда двадцать пять, а ему только двадцать три. Он был такой молодой, волосы кудрявые. Он был шатеном. Сейчас в это невозможно поверить, но я не сразу узнала его. Он стал лысым, — рассмеялась Элга.

— Он знал, что вы замужем?

— Конечно, знал. Мы встречались почти целый месяц. Все время, пока он был у нас в Таллинне. Я в него тогда сильно влюбилась. У меня не было еще такого парня. Он был искренним, нежным, каким-то особенно мягким, заботливым в постели. Никогда не ходил в ванную комнату раньше меня. И ухаживал за мной так трогательно. Мне до сих пор больно это вспоминать. Он был такой предупредительный. Наверное, потому, что был такой молодой. Я думаю, что до меня у него было мало женщин. Одна или две. По — настоящему я стала его первой женщиной. Говорят, что у каждого мужчины должна быть в жизни такая женщина. Вот я и стала такой его женщиной. Мне было уже двадцать пять. Я была очень, как это по-русски, миниатюрной.

— И больше вы с ним никогда не виделись?

— Нет, никогда. Я думала, он позвонит, но он не стал звонить. У него были свои проблемы, это был молодой, амбициозный человек. Зачем ему замужняя женщина. Тогда к его услугам было много молодых женщин. Он уехал и забыл меня. А я его не забыла.

Докурив сигарету, она потушила ее в пепельнице. Дронго посмотрел на зажигалку. Она стоила не меньше ста долларов. «Интересная женщина», — подумал он.

— И с тех пор вы не виделись? — уточнил Дронго.

— Нет, с тех пор не виделись. И я ничего о нем не знала. Но подсознательно чувствовала, что когда-нибудь мы увидимся.

— И вы не удивились, когда он вам позвонил?

— Конечно, очень удивилась. Я не думала, что он сможет меня найти. Через столько лет. Он прислал мне, как это сказать, ах да, приглашение, и я оформила себе визу в российском посольстве.

— Кем вы работали, когда познакомились с Халуповичем?

— Лаборанткой, — ответила Элга, доставая вторую сигарету из сумочки. И снова щелкнула зажигалкой.

— Вам было двадцать пять лет, — напомнил Дронго, — а кем работал тогда ваш муж?

У нее чуть изменилось лицо. Выпустив струю дыма, она произнесла ровным голосом.

— Он был водителем у секретаря райкома партии. Тогда у нас еще были райкомы партии, если вы помните, конечно.

— Помню, — улыбнулся Дронго, — вы сказали, что у вас был сын. Сейчас он уже взрослый.

— Да, — оживилась она, — у меня сын и дочь. И двое внуков — дети сына. Я уже бабушка, правда очень молодая.

— И красивая, — добавил Дронго.

— Спасибо, — улыбнулась она, — мы сидим здесь и ничего не едим. Давайте я закажу что-нибудь в ресторане. Пусть нам принесут. А то в мини-баре очень маленькие бутылки. Вчера ко мне приходила одна моя знакомая, мы с ней очень славно посидели в ресторане.

— Здесь хороший ресторан, — кивнул Дронго, — значит, у вас есть сын и дочь. Сколько лет дочери?

— Шестнадцать, — она улыбнулась, — она студентка, у меня есть ее фотография.

Элга снова открыла сумочку и достала фотографию. На ней были двое молодых людей. Молодой человек и девушка стояли в обнимку, глядя в объектив фотоаппарата.

— Это мои дети, — гордо сообщила Элга, — сын ездил к ней в Лондон, она там учится.

— Наверное, хорошо учится?

— Да, очень. Мне вообще повезло с детьми.

Он протянул ей фотографию и, когда она дотронулась рукой до карточки, расчетливо спросил:

— А с кем вам не повезло?

Фотография в ее руках дрогнула. Ощутимо дрогнула. Выхватив у него из рук фотокарточку, она быстро спрятала ее в сумку, словно защищая своих детей от непрошеного внимания.

— Что вам нужно? — мрачно спросила она. — Зачем вы меня мучаете? Кто вы такой?

— Я эксперт по расследованиям преступлений, — пояснил Дронго, — и у меня не очень приятная для окружающих профессия. Иногда мои вопросы приводят людей к нервному срыву, иногда доводят до слез. Но моя работа такова, что я должен задавать вопросы и получать на них ответы. Моя главная задача — видеть и слушать. Причем, слушать так, чтобы услышать то, что мне нужно.

— И вы что-нибудь услышали?

— Немного. Но, если позволите, я изложу вам некоторые свои наблюдения. Во-первых, вы не сказали Халуповичу о своей дочери, которая родилась через шесть лет после вашего знакомства. Мне вы показали карточку своих детей, а ему об этом не сказали. Хотя он успел узнать, что у вас есть двое внуков от сына. Подсознательно вы что-то хотели от него скрыть. Во-вторых, вы работали лаборанткой, а ваш муж водителем. Я понимаю, что за эти годы могли произойти большие изменения, но не настолько большие, чтобы вы носили такую дорогую обувь, имели столь дорогую зажигалку, сумку, а ваша дочь училась бы в Англии. Даже если ваш супруг получил огромное наследство или неожиданно разбогател, то и тогда вы бы не вели себя так. И уж наверняка не стали бы заказывать в номер обед из ресторана или обедать в «Национале», где нужно оставить весьма приличные деньги. Для этого нужны годы привыкания. И, судя по всему, сын и дочь не очень похожи на вас. Но, боюсь, они похожи на разных мужчин. У вас был еще и другой мужчина?

Она тяжело вздохнула, потушила вторую сигарету, достала третью.

— Я об этом никому не говорила, — призналась Элга, — прошло столько лет.

Закурив, она убрала зажигалку в сумочку.

— У меня второй муж, — сообщила она Дронго, — но я не стала говорить об этом Эдику. У меня осталась прежняя фамилия моего первого мужа — Руммо. Такую фамилию носит и мой сын. А семнадцать лет назад я вышла замуж во второй раз.

— А почему вы не сказали об этом Халуповичу?

— Не сочла нужным.

— Он считает, что вы до сих пор живете с первым мужем. Именно поэтому он вызвал вас сюда и оплатил вам отель и билеты. И вы не стали ему ничего говорить. Но, судя по вашему виду и манерам, у вас сильно изменилось социальное положение. И вы ничего не сказали об этом Халуповичу. Я могу узнать, почему?

— А почему вы считаете, что я должна говорить об этом вам?

— Погибла женщина, — пояснил Дронго, — и вашего бывшего друга могут подозревать. Именно поэтому я приехал сюда. Неужели вам безразлично, что с ним случится?

— Я думала, что вы меня обманываете, — растерялась Элга. Она потушила третью сигарету, посмотрела на пачку сигарет, на сумочку, но четвертую сигарету доставать не стала.

— Что вас интересует? — спросила Элга.

— Мне кажется, вы сознательно что-то скрываете.

Или я не прав?

Она молчала. Целую минуту. Смотрела на свою сумочку и молчала. Потом медленно сказала:

— Вы что-то узнали?

— Пока нет. Но, рассказывая о вашей встрече с Халуповичем двадцать два года назад, вы оговорились, что вам до сих пор больно об этом вспоминать. Почему «больно»? Почему вы использовали именно это слово?

Он ждал еще целую минуту. Наконец она решилась. Потянулась за сумочкой, достала зажигалку, вытащила новую сигарету из пачки.

— Я не хотела рассказывать Эдику о своей трагедии, — проговорила она наконец, — не хотела, чтобы он узнал о случившемся.

— Это связано с вашим первым мужем? — понял Дронго. — Вы сказали Халуповичу, что до сих пор живете со своим мужем.

— Да. Я поэтому и не меняю фамилию. Эдик уехал тогда, успев со мной попрощаться. А через некоторое время я узнала, что моему мужу все рассказали. В подробностях. Всегда есть сплетники, которым доставляет удовольствие видеть, как мучаются люди от их слов. Особого рода садисты.

Это случилось примерно через месяц после отъезда Эдика. Об этом узнали на работе мужа, в райкоме. Секретарь сказал, что водитель такой солидной организации должен разобраться со своей морально разложившейся супругой, иначе мужа самого выгонят из райкома. Я думаю, секретарь просто злился на меня. Он был молодой, лет тридцать пять. И он несколько раз меня видел, пытался за мной ухаживать. Но он мне не нравился. Какой-то слизняк был, гнида, а не мужчина. Вот он и рассказал все мужу, решив отомстить таким образом. Муж вернулся домой, наорал на меня в присутствии сына. А потом впервые в жизни меня ударил. И куда-то уехал…

Она судорожно вздохнула.

— Потом мне рассказали, что муж пил в ту ночь до утра. Без всякой меры. А утром, возвращаясь домой, заснул за рулем и врезался в автобус. Водитель автобуса и еще два человека были ранены, а мой муж погиб. Сразу…

Она резким движением потушила сигарету.

— С тех пор я не меняла фамилию. Это случилось так давно. Через шесть лет я встретила другого человека. Он работал заместителем директора института. Уже тогда это был достаточно состоятельный человек. Я переехала к нему, а сын с матерью остались в моей прежней квартире. Потом у нас родилась дочь, после девяностого года муж стал директором института, у них появились большие деньги — они начали сдавать в аренду свои помещения. Муж удачно вложил их в бизнес. Мы стали жить гораздо лучше. Даже позволили себе послать дочь учиться в Англию. А про историю с моим первым мужем я никому не рассказывала. Это было очень больно. На похоронах мужа я плюнула в лицо этому секретарю райкома. Меня чуть не посадили в тюрьму, в КГБ считали, что это был антисоветский жест. Но вступилась первый секретарь, она была мудрая женщина. Сейчас смешно вспоминать. Когда мы вышли из состава Советского Союза, нашим главным националистом стал тот самый секретарь райкома. Он сразу выбросил свой партийный билет и начал агитировать за независимость. Недавно я его встретила. Раньше он продавал лес, потом разорился. Сейчас у него небольшой продуктовый магазин. Такой жалкий стал, всем улыбается, старается угодить. Вот такая у меня история. Только вы ничего не рассказывайте Эдику, он будет переживать, нервничать. Зачем ему об этом знать? Он ведь ни в чем не виноват.

Дронго молчал, давая ей возможность собраться с мыслями. Затем уточнил:

— Когда вы были у него дома, кто-нибудь еще был в квартире?

— Нет, никого.

— Вы пили шампанское?

— Кажется, да. Мы немного посидели, побеседовали. Эдик очень изменился. Стал нервным, суетливым. Постарел, — грустно улыбнулась она, — наверное, я тоже сильно постарела, только не замечаю этого. Представляю, с каким ужасом он на меня смотрел. Через столько лет.

— Вы не заходили на кухню?

— Конечно, заходила. Мне было интересно посмотреть, как Эдик живет. Кухня у него хорошая. И квартира в центре. Я не думала, что он останется холостым столько лет.

— Это он вам сказал?

— Да. Сказал, что живет в этой квартире один.

— Кроме шампанского, вы что-нибудь пили?

— Кажется, кофе. Он приготовил чудесной кофе, у него есть кофеварка. Мы выпили кофе, и я предложила помыть чашечки. Но он не разрешил. После этого я уехала, и он сказал мне, что позвонит. Теперь я понимаю, почему он был так занят вчера и сегодня.

— Вы знали, что к нему кто-то должен прийти?

— Нет, не знала. Но почувствовала. Женщина всегда чувствует такие вещи. Он два раза незаметно посмотрел на часы. Наверно, торопился с кем-то встретиться. И на кухне было несколько одинаковых бутылок шампанского. Я поняла, что у него часто бывают женщины. Но я не ревновала. К чему ревновать спустя столько лет…

— А ваш муж? Он не спросил вас, почему вы решили поехать в Москву?

— Мы женаты уже много лет, и он мне вполне доверяет, — пояснила Элга, — и потом, я давно собиралась посетить Москву. Я объяснила мужу, что вызов прислал мой давний знакомый, и он меня отпустил.

— Когда вы уезжаете обратно?

— Через два дня.

— Последний вопрос. Вы знаете номер его мобильного телефона?

— Знаю, — кивнула Элга, — он дал номер личного мобильного телефона, и я запомнила его. Вы хотите, чтобы я ему позвонила?

— Нет, спасибо. У меня нет больше вопросов. Извините, что побеспокоил.

— Мне было приятно с вами разговаривать, — ответила Элга.

— Еще раз спасибо, — он поднялся с кресла. — Я хочу извиниться за свои вопросы, Элга. Понимаю, что невольно причинил вам боль.

— Ничего, — она кивнула ему в знак прощения, — как это говорят англичане, у каждого есть свой «скелет в шкафу».

Поцеловав ей руку, он вышел из номера и спустился вниз. В холле отеля нервно прохаживался Эдуард Леонидович. Увидев Дронго, он шагнул к нему.

— Наконец-то! Почему так долго? Что она вам говорила?

— О вашей прежней встрече, ей было приятно вспомнить ваши отношения.

— Конечно, — широко улыбнулся Халупович, — нам было очень хорошо. Поедем быстрее, в «Метрополе» нас ждет Фариза.

— Как вы сами считаете, кто мог позвонить вам, чтобы предупредить? Я имею в виду, кто из трех ваших женщин?

— Не знаю, — нахмурился Эдуард Леонидович. — Может быть, Элга? Хотя я не уверен. Голоса я не узнал.

Уже в салоне автомобиля, когда они отъехали от «Националя», Дронго неожиданно спросил:

— Скажите, Эдуард Леонидович, у вас бывают приступы депрессии?

— Нет, — усмехнулся Халупович, держа в руках сигару, — никогда. Иногда я нервничаю, срываюсь, но стараюсь брать себя в руки. А почему вы спрашиваете?

— Для себя, чтобы лучше понять ваш характер.

Глава четвертая

К гостинице «Метрополь» они подъехали через пять минут. Поздно вечером перед зданием Государственной Думы было не так много автомобилей и не было привычных заторов. Им пришлось пройти к метрдотелю и объяснить, куда именно они собираются идти. Метрдотель позвонил в номер Мамаджановой и, получив ее согласие, разрешил им пройти к лифту, чтобы подняться в номер. Они прошли по коридору. Дверь была уже открыта. На пороге стояла женщина. Она не была молода, но ее нельзя было назвать и пожилой. Очевидно, она следила за собой, так как была очень подтянутой, стройной. Если вспомнить рассказ Халуповича, то ей должно было быть под сорок. Однако в темных брюках и светлом джемпере она выглядела неплохо. На лице почти не было заметных следов макияжа, волосы собраны на затылке. Очевидно, она их ждала.

Женщина приветливо улыбнулась Дронго и угловато поцеловалась с Халуповичем. Для него подобный поцелуй был привычным приветствием, для нее, очевидно, несколько экстравагантным поступком. Но она ничего не сказала, лишь улыбнулась и пропустила гостей в номер. Халупович вошел первым и по-хозяйски устроился на диване. Дронго сел в кресло, она — напротив. У нее были бархатно-мягкие, светло-карие глаза, красивая посадка головы, длинная шея. Тонкие губы, плавная линия подбородка.

— Извини меня, Фариза, — начал Халупович, — уже поздно, но нам нужно поговорить. Мы приехали сюда с моим другом, который хочет с тобой побеседовать. У него необычное имя. Его зовут мистер Дронго.

— Очень приятно, — она не удивилась и ничего не спросила. Просто кивнула, словно Халупович все прошедшие годы только и делал, что находил ее и привозил к ней так поздно своих друзей.

— Дело в том, что у меня неприятности, — пояснил Эдуард Леонидович, — понимаешь, у меня погибла домработница. Как раз в том доме, где ты была.

Она внимательно слушала. Дронго нравилось ее спокойствие. Она не удивилась, не всплеснула руками, не начала перебивать говорившего. Она слушала старого друга, пытаясь понять, почему именно к ней пришли с подобным вопросом. Или ей уже была известна причина их внезапного появления?

— В милиции говорят, что она отравилась. Перепутала и выпила какую-то жидкость, — соврал Халупович, явно нервничая от ее долгого молчания. — Я не знаю, как объяснить ее смерть, поэтому привез частного эксперта. Он беседует со всеми, кто был в тот день у меня дома.

Она все еще молчала.

— Тебя, конечно, никто не обвиняет, — быстро добавил Эдуард Леонидович, — но рано или поздно придется перечислить следователю всех, кто был в тот день в моем доме. И поэтому я хочу, чтобы ты была готова.

— У тебя было много людей в тот день? — наконец спросила она.

— Что? Нет, конечно. Но мой помощник, водитель, домработница — они ко мне приезжали. Поэтому я и взял с собой частного эксперта, чтобы он со всеми поговорил.

— Пожалуйста, — она взглянула на Дронго, — вы и есть частный эксперт?

— Да, — кивнул Дронго, — если разрешите, я задам вам несколько вопросов.

— Конечно, — кивнула она, — можете спрашивать. Я в Москве не была уж лет десять и поэтому помню каждый свой шаг.

Дронго взглянул на Халуповича. Тот понял его взгляд.

— Извините, — поднялся он с дивана, — мне нужно спуститься вниз. У меня еще одна встреча. Я потом тебе позвоню, Фариза. И спасибо, что ты меня понимаешь. До свидания.

Он снова поцеловал ее в щеку. И снова она разрешила ему это сделать, даже не имитируя попытки поцеловать его в ответ. Когда он вышел, она вернулась на свое место.

— Он не изменился, — сказала она, словно извиняясь за его отсутствие, — за столько лет он совсем не изменился.

— Вы давно его знаете? — спросил Дронго.

— Я его вообще не знаю, — вдруг сказала она, — мы были знакомы почти двадцать лет назад, и с тех пор не видели друг друга. Честно говоря, я не думала, что когда-нибудь его увижу.

— Вы были удивлены, когда он вас нашел?

— Конечно. Я вообще не представляю, как это оказалось возможно. Он говорил, что послал ко мне своего помощника, тот должен был найти меня через столько лет.

— Вы поменяли место жительства?

— Не только, — улыбнулась она, — я вообще несколько лет не жила в Екатеринбурге. Уезжала с геологами на Север. Шесть лет жила в Сибири, потом в Северном Казахстане. Где только не были! Мы вернулись в Екатеринбург только четыре года назад. И он сумел меня найти. Это просто чудо.

— Вы сказали: «мы» вернулись. Вы замужем?

— Да. Мой супруг сейчас на конференции в Минске. Он приедет сюда послезавтра, и мы вместе улетим домой.

— Он не удивился вашему приезду сюда?

— Конечно, удивился. Он не мог понять, почему мой старый знакомый не давал о себе знать столько лет. И я ничего не могла объяснить мужу. Эдуард звонил несколько раз, просил приехать, но я все время ему отказывала. А потом выяснилось, что мужу предстоят поездки в Минск и в Москву. И тогда мы решили, что я могу поехать в столицу. Конечно, мой муж волнуется и звонит мне каждые полчаса. Честно говоря, я не совсем понимаю, зачем меня нашел Эдуард через столько лет. Когда я ехала к нему домой, я очень волновалась. Нет, я, конечно, не боялась, что он меня изнасилует. Но немного беспокоилась. К счастью, все обошлось. Он оказался очень галантным кавалером, даже спустя столько лет. Между нами ничего не было. И ничего не могло быть. Я люблю своего мужа и своего сына.

— Сколько лет вашему сыну?

— Семнадцать. Пошел восемнадцатый.

— С Халуповичем вы виделись девятнадцать лет назад.

— Ах вот вы о чем, — она горько улыбнулась. — Я не думала, что вас заинтересует эта история. Но вы напрасно копаетесь в столь далеком прошлом. И напрасно надеетесь найти что-то похожее на дешевую мелодраму. В жизни все гораздо сложнее.

— Не сомневаюсь, — согласился Дронго, — именно поэтому я здесь. Погибла женщина, и прокуратура, которая будет вести расследование тяжкого преступления, обязательно рано или поздно вызовет вас на допрос. Я не хочу, чтобы было поздно, Халуповича могут обвинить в убийстве собственной домработницы. Это большая проблема для вашего бывшего знакомого, даже если вы не хотите ничего мне о нем рассказывать.

— Что я могу рассказать? — пожала она плечами. — Мы виделись с ним всего несколько раз. Он был молодой, красивый, умный, храбрый. Он не рассказывал вам, как мы познакомились? На вокзале я ждала поезд. Ко мне начали приставать двое хулиганов. А Эдуард был со своим другом. И он не раздумывая вмешался, дал одному по морде, потом ударил другого. Они убежали. Такие типы всегда большие трусы, столкнувшись с должным отпором, они отступают. Потом Эдик говорил мне, что он ничего не боялся, потому что рядом с ним был чемпион по боксу, его товарищ. Правда, этот чемпион даже не успел вмешаться. Так я познакомилась с Эдуардом. Мы встречались несколько месяцев. Потом немного остыли, потом поссорились. Все, как бывает у молодых людей. Он работал на каком-то закрытом объекте, их тогда называли «почтовыми ящиками». Конечно, он не мог дать мне свой телефон. И получалось, что я иногда сутками ждала, когда он наконец мне позвонит. Это сказывалось на наших отношениях. Потом его куда-то перевели. Он мне еще звонил по привычке несколько раз, но мы оба понимали, что все кончено.

— Я хочу задать вам интимный вопрос. Извините, если он покажется вам бестактным.

— Ничего. Я взрослая женщина. Так какой у вас вопрос?

— Он был вашим первым мужчиной?

Она вздрогнула. Потом посмотрела на Дронго и быстро спросила:

— Это он вам сказал?

— Нет, — соврал Дронго, — но мой вопрос вполне логичен. Посмотрите на себя в зеркало. Вам не больше тридцати пяти. А встречались с Халуповичем вы девятнадцать лет назад. Логично было сделать такое предположение.

— Не льстите, — поморщилась она, — мне уже почти сорок. Обычно женщины не отвечают на подобные вопросы. Но мне нечего скрывать. Да, он был моим первым мужчиной.

— И как только он уехал, вы вышли замуж?

— Вы все время возвращаетесь к этому вопросу. Мой муж не имеет никакого отношения к нашей истории. Я вышла замуж через два года после этого. Мой муж геолог, как и я. По распределению я попала в Курган. Там мы познакомились с моим мужем и через несколько месяцев поженились. Потом у нас родился сын. Если вас интересуют сроки, то это случилось более чем через два года после нашей последней встречи с Эдуардом. Он никак не может быть отцом моего сына. Я понимаю, что вас несколько разочарую. Вы, наверное, уже выстроили такую теорию. Я была брошена Халуповичем и явилась сюда спустя много лет, чтобы ему отомстить. Но я не хотела приезжать, можете узнать об этом у Эдуарда.

— И тем не менее, вы согласились. А почему вы уехали из своего города? Неужели в области не нужны были геологи и вам было необходимо переехать в Курган?

— У нас было распределение, — сухо сказала она.

— Вы единственная дочь в семье?

— Нет, у меня есть еще старший брат. Он закончил высшую школу милиции, работает в уголовном розыске.

— Так почему вы уехали в Курган? И почему вернулись четыре года назад в свой родной город? Опять было «распределение»?

— Нет, — тихо ответила она, — дело в том, что мы земляки. Мой муж и я. Мы оба из одного города.

— Но вы сохранили свою фамилию?

— Нужно было менять много документов, и я не стала этого делать. Кроме того, мой муж известный геолог, директор института, и я не хотела, чтобы все об этом знали. Я защищала докторскую диссертацию в Санкт-Петербурге, и многие не подозревали, что в зале сидел мой супруг. Так было удобнее.

— Как его фамилия?

— Это нужно для следствия?

— Да.

— Хизматулин. Зульфикар Хизматулин. Он татарин. Его семья жила в Екатеринбурге еще в прошлом веке. Он профессор, член-корреспондент Академии наук.

— Вы не ответили, почему переехали в Курган.

— Я сказала, что получила распределение, — возразила она.

— Это не ответ. Вы могли вернуться через три года, если бы захотели, тем более что вы с мужем были из одного города.

— Что вы от меня хотите?

— Правду. Извините меня, Фариза, но ваш ответ показался мне неубедительным.

— Может быть, — согласилась она, потом вздохнула. — Я сама попросилась в Курган. Вы правы. Мне не хотелось оставаться в своем городе.

— Я могу узнать, почему?

— Можете. Меня хотели выдать замуж. За сына знакомого нашей семьи. Я, естественно, отказывалась.

Дело дошло до семейного скандалам и мне пришлось демонстративно отказаться. А потом я уехала.

— Получается, что встреча с Халуповичем сломала вашу жизнь?

— Я так не считаю. Уехав в Курган, я познакомилась с моим будущим мужем. У нас прекрасный сын. Наоборот, я очень благодарна Эдуарду за все, что произошло.

— Ваша семья тоже так считает?

— Нет. Они считали, что я опозорила семью. Конечно, они были очень недовольны. Мама у меня серьезно заболела, все никак не могла примириться с мыслью, что дочь уехала из родного дома. В общем, случилось то, что случилось. Поэтому я была немного удивлена, когда меня нашел Эдуард. Я думала, что он давно меня забыл.

— Как видите, не забыл. Скажите, Фариза, когда вы были у него дома, вы не заметили ничего необычного?

— Нет. Мне понравился его дом. Хорошая квартира в центре города. Очень уютно. Нет, я ничего не заметила. Хотя на кухне обратила внимание на открытую бутылку шампанского и два бокала. Очевидно у него были гости до меня.

— Вы были на кухне?

— Да. Я прошла туда, когда мы уезжали, чтобы помыть бокалы. Чисто женская привычка. Он, правда, отнял их у меня и сказал, что у него есть кому убирать. А потом он проводил меня до машины, но сам не поехал. Извинился и сказал, что у него много дел. Я так и не поняла, зачем он меня нашел.

— И он не попытался вам объяснить?

— Конечно, пытался. Рассказал, что решил собрать в Москве женщин, которые сыграли в его жизни определенную роль. Странно, что он меня помнил. Но вообще-то немного обидно, что я всего лишь одна из его женщин. Это всегда не очень приятно. Правда, он не стал уточнять, сколько у него было таких женщин. Две, три или больше. В любом случае, я сказала, что мне неинтересно встречаться с другими женщинами. И сказала, что очень благодарна ему за вызов в Москву. Вот и все. Отель, конечно, очень дорогой, и я хотела отсюда переехать в другую гостиницу, чтобы самой оплатить проживание. Но мне сказали, что за номер заплатила какая-то компания. Это тем более странно. Эдуард уговорил меня здесь остаться, и я решила подождать мужа. Потом, конечно, мы уедем. Вот и все мои тайны. Вам нужно еще что-нибудь или на сегодня хватит?

— Конечно, хватит, — улыбнулся Дронго. — Где учится ваш сын?

— А где он еще может учиться? Конечно, решил стать геологом, учится на первом курсе.

— Спасибо, — он поднялся, — вы не помните водителя, который вас отвозил?

— Нет, не помню. Я не обратила на него внимания. Кажется, ему было лет сорок. Или пятьдесят. Мы недолго ехали. От дома Эдуарда до нашей гостиницы минут десять езды. Хотя я Москву знаю плохо. У мужа много друзей в столице, но я решила защищаться в Санкт-Петербурге. И думаю, что поступила верно.

— Вы потом никуда не выходили? — уточнил Дронго.

— Немного погуляла около отеля.

— А номер мобильного телефона Халуповича у вас есть?

— Он мне дал, но я не помню, куда положила. Хотите, чтобы я его нашла?

— Нет, не хочу. Спасибо за откровенную беседу. И успехов вам.

Он пожал ей на прощание руку и вышел из номера.

Спустившись вниз, он обнаружил, что Халуповича нигде нет. Он поискал его в холле, затем прошел в бар.

— Куда он мог деться? — недовольно подумал Дронго и в этот момент увидел идущего к нему с немного виноватым видом Халуповича.

— Извините меня, — сказал тот, — мне позвонил следователь прокуратуры. Странно, что они работают в такое позднее время. Какая-то соседка обратила внимание на приезжавших ко мне женщин. Он спрашивал, кто именно у меня был. Я выкручивался как мог, сказал, что соседка перепутала, наверно, приняла домработницу за мою знакомую. Он обещал завтра все перепроверить. У меня очень мало времени. Рассказывать о женщинах я не могу и не хочу. Да никто и не поверит. Что делать, даже не знаю.

— Вы вызвали водителя и помощника, как я просил?

— Конечно, вызвал. Они сидят в машине, у дома. Ждут, когда мы приедем.

— А куда вы исчезли?

— Я же не могу со следователем прокуратуры разговаривать здесь, — показал на холл отеля Халупович, — я часто бываю в таких местах. Зачем им знать о моих проблемах. Пришлось уйти в туалет. Заодно там можно и покурить. Сейчас все помешаны на антитабачной кампании и ни в одной гостинице нельзя курить в холле.

— «Богатые тоже плачут», — пошутил Дронго, — у бизнесменов свои проблемы?

— Да, — кивнул Халупович, чуть улыбнувшись, он оценил шутку. — На самом деле, мы тоже своего рода каста неприкасаемых. Все про всех знают. Всем известно, кого поддерживает та или иная преступная группировка, кто из политиков стоит за конкретной финансовой группой или наоборот, взят на ее содержание. Это журналисты иногда пишут чушь, ничего не зная о конкретных мотивах поступков многих банкиров и коммерсантов.

— У каждой группы людей есть своя профессиональная кухня, — согласился Дронго.

Они вышли на улицу. Шел дождь. Когда они сели в салон автомобиля, Халупович неожиданно наклонился к Дронго и тихо сказал:

— Может, я ошибся. Может, не нужно было их сюда приглашать? Может, действительно нельзя ворошить прошлое?

— Не знаю, — признался Дронго, — иногда, наверное, нельзя. Это не всегда связано с приятными эмоциями. Некоторые наши поступки подчас оказывают влияние на всю последующую жизнь. И на нашу, и на жизнь окружающих нас людей.

Глава пятая

Через пятнадцать минут они подъехали к дому Халуповича. Дождь усиливался, и когда они вышли из машины, к ним поспешили двое, очевидно, ждавшие в одном из припаркованных автомобилей.

— Здравствуйте, Эдуард Леонидович, — сказал один из них.

Это был мужчина немного ниже среднего роста с подвижным круглым лицом. На нем была темная кепка и длинный плащ. Второй был одет в теплую кожаную куртку. Ему было под пятьдесят. Он был высокого роста, с тронутыми сединой волосами. Второй мужчина вежливо поздоровался, но больше ничего не сказал.

— Идемте домой, — коротко приказал Халупович, — мой знакомый хочет с вами поговорить. Только быстрее, иначе нам придется отжимать свое белье. Под таким дождем лучше не стоять.

Они поспешили к подъезду. Халупович набрал номер кода, и они вошли в дом. Поднявшись в лифте на седьмой этаж, они вышли на площадку перед квартирой Халуповича. Дронго обратил внимание, как сильно грохочет кабина лифта. Эдуард Леонидович достал ключи, чтобы отпереть дверь. Дронго заметил свежую заплатку, наложенную на металлическую дверь. Очевидно, прежде чем открыть дверь, здесь пытались выбить замок. В квартире уже никого не было, но еще сохранялся запах потных тел, сигаретного дыма и присутствия посторонних людей. Халупович поморщился.

— Идите в столовую, — предложил он своим гостям, — я открою окно. Михаил, помоги мне приготовить кофе.

Водитель повесил куртку на вешалку и прошел на кухню. Помощник снял свой длинный плащ и оказался еще ниже ростом, чем можно было предположить.

— Савелий Николаевич, — представился он, — Трошкин.

— Это господин Дронго, — назвал своего гостя Халупович, — вы пока побеседуйте в столовой, а мы приготовим кофе.

— Может, я сделаю кофе? — предложил Трошкин.

— Нет. Господин Дронго хочет с тобой побеседовать. Поэтому вы идите в столовую, а мы с Мишей пройдем на кухню, чтобы вам не мешать, — распорядился Халупович. Видимо, он был требовательным начальником. Приказы он отдал спокойным, ровным голосом, не терпящим возражений. Трошкин чувствовал себя в квартире не очень уверенно. Водитель же, напротив, молчал, сознавая свое превосходство. Он, очевидно, чаще бывал в этом доме.

— Я хотел бы сначала осмотреть квартиру, — попросил Дронго.

— Пожалуйста, — разрешил Халупович, — Трошкин вам все покажет. Посмотрите, а я пока вымою руки.

Дронго начал осмотр квартиры. Она была небольшая, метров пятьдесят-шестьдесят, и главная роль отводилась здесь столовой. Две другие комнаты были маленькими, не больше пятнадцати-шестнадцати метров. Раньше подобные квартиры считались элитными и выдавались лишь высокопоставленным чиновникам, заслужившим подобную льготную жилплощадь в центре столицы. Спустя почти десять лет после развала страны такие квартиры казались смешными для большинства современных политиков и чиновников. Они теперь покупали виллы в южных странах и возводили себе трехэтажные дома за городом. Но для интимных встреч квартира подходила как нельзя лучше. Дронго обратил внимание на вкус хозяина. Повсюду стояла добротная итальянская мебель, висели очень интересные работы современных московских художников. В спальне были зеркальный потолок и зеркальный шкаф, очевидно, для того, чтобы хозяин квартиры мог наблюдать за собой из любой точки. В самой спальне стояла огромная кровать размером два на три метра, накрытая покрывалом от Луизы Ашлей. Очевидно, именно такая кровать подходила Халуповичу для его интимных забав. Трошкин в спальню не вошел, он замер на пороге, не решаясь его переступить.

В кабинете было довольно много книг, если учесть, что хозяин здесь бывал не часто. Письменный стол, диван, два кресла. В столовой стояла тяжелая резная итальянская мебель. Дронго никогда не нравилась мебель в стиле «Технополиса» и подобная обстановка отвечала его вкусам. Тяжелые темные занавески, жалюзи на окнах и двух балконах, резная мебель, массивные стулья и кресла. Здесь сразу можно было почувствовать, что хозяин квартиры достаточно обеспеченный человек.

«Может, так и должно было случиться?» — подумал Дронго. Ведь это было ненормально, когда квартиры выдавались чиновникам в награду за успешную службу, а не покупались ими на свою зарплату, как это делается во всем мире. Может, изменения, случившиеся в последние годы, были неизбежными и позволили людям жить лучше? Может, он не совсем прав, когда с такой ностальгией вспоминает свою бывшую страну, потерянную им навсегда. Но, с другой стороны, он как никто другой знает, кто именно получил все блага. Случай с Халуповичем еще не самый худший. Этот бизнесмен достаточно «честно» заработал свои деньги. Девяносто девять процентов богатых людей стали таковыми только потому, что смогли в решающий момент перевести государственную собственность на свое имя, то есть, попросту говоря, украсть не принадлежавшие им деньги. Либо использовать свое влияние, чтобы приватизировать огромное достояние некогда богатой страны. «Нет, — вздохнул Дронго, проходя на кухню. — Такого развала и воровства можно было избежать. Впрочем, сейчас не стоит об этом думать. Что произошло, то произошло».

Он прошел на кухню. Встроенная итальянская мебель светло-коричневого цвета, очевидно, была выполнена по индивидуальному дизайну. «Плавные линии, мягкие приглушенные тона. Возможно, здесь работал неплохой профессионал», — подумал Дронго.

— Здесь все и случилось, — негромко произнес Халупович, входя на кухню следом за ними.

— Где стояла бутылка? — уточнил Дронго.

Он обратил внимание на пустой ящик из-под бутылок с минеральной водой, стоявший у холодильника. На ящике была характерная картинка французской «Эвиан»: высокие остроконечные горы, запорошенные снегом.

— На столике у плиты, — показал Халупович, — там обычно стоит газированная минеральная вода и бутылка негазированной. Бутылка, из которой пила несчастная женщина, стояла рядом с бутылкой «Перье». Обе бутыли были открыты. «Перье» тоже забрали следователи, решили проверить содержимое обеих. Это другой ящик, — показал на пустой ящик Халупович. — Тот, из которого появилась эта проклятая бутылка, тоже унесли следователи.

— А почему решили, что она выпила именно «Эвиан»?

— Бутылка стояла открытая, а у нее в руках был стакан, с ним она и упала на пол. Ужасная картина, просто ужасная, — вздохнул Халупович.

— Как ее звали? — спросил Дронго.

— Кого? — не сразу понял Халупович. — Ах, да. Елизавета Матвеевна. Ей было только пятьдесят девять лет. Как все глупо получилось. Я думаю, нужно проверить магазин, где мы брали эти бутылки. Она же не могла сама себя отравить.

— Квартира была заперта изнутри?

— В том-то и дело. Она была дома одна, и никто не выходил, если вы думаете, что отсюда ушел убийца.

— Я этого не говорил.

— А на балконах были опущены жалюзи, — добавил Халупович.

— Я уже понял, что с балкона к вам нельзя залезть, — кивнул Дронго. — Остальные бутылки из ящика тоже забрали сотрудники прокуратуры?

— Да. Это я им предложил. Хотя на самом деле я понимаю, что это глупо. Вода «Эвиан» покупается во всем мире, и ее марка так же известна как «Мерседес» или «Боинг». Дело в том, что я уходил последним из квартиры перед тем, как поехать в аэропорт. И она закрыла за мной дверь. А когда я вернулся, она была мертва. Значит, логично предположить, что именно я ее и отравил. Тогда у меня вопрос: зачем мне это нужно? Или я претендовал на ее каморку в Мытищах? Или она обещала оставить мне свое наследство?

— Откуда вы знаете, где она живет? Вы к ней ездили?

— Не нужно меня ловить на слове. Естественно, не ездил. Но я обычно знаю, где именно живут мои работники. Кроме того, иногда она задерживалась допоздна и мои водители отвозили ее домой. Миша хорошо знает, где она жила. Он ее часто отвозил. Кстати, он забрал ребенка из ее квартиры и перевез к нам.

— Куда это к вам?

— К моей секретарше. Я же не мог оставить девочку одну, она пропадет. Поэтому я поручил Нине за ней последить. Нина — моя секретарша, — пояснил Халупович. — Я считаю себя в какой-то мере ответственным за случившееся.

— Мне нужно будет поговорить и с вашей секретаршей.

— Конечно. Но только завтра. Сегодня уже слишком поздно.

— Разумеется.

Дронго пошел в столовую. Там уже расположился Савелий Николаевич.

— Садитесь, — показал Трошкин на красные кресла из натуральной кожи. Он чувствовал себя здесь почти как хозяин.

Дронго сел в кресло, а его собеседник устроился на диване, дипломатично оставив второе кресло для хозяина квартиры.

— Вы здесь раньше бывали? — спросил Дронго.

— Конечно, — удивился Трошкин, — я здесь бывал несколько раз. Привозил срочные бумаги, пакеты. А почему вы спрашиваете?

— Он давал вам ключи от квартиры?

— Нет, не давал. А я никогда не просил. Это не в моих правилах. Я делаю только ту работу, которую мне поручают. И никогда не вмешиваюсь в дела своего шефа, — с достоинством сообщил Трошкин.

— Похвально, — согласился Дронго, — тогда давайте немного поговорим о вашей работе. Вы знали, что Эдуард Леонидович разыскивает трех женщин, с которыми он раньше встречался? Ищет, чтобы вызвать в Москву?

— Конечно, знал, — кивнул Трошкин, — я даже выезжал в Екатеринбург, чтобы найти Мамаджанову.

— Вот как раз с нее и начнем. Как вы ее нашли? Она ведь поменяла адрес и вообще несколько лет не жила в городе.

— Да, она недавно приехала. Но найти было несложно. Хотя пришлось побегать. Эдуард Леонидович не помнил точного адреса и сказал мне его по памяти. Оказалось, он перепутал номер дома. Я обошел всю улицу и наконец, нашел их бывшую квартиру. Но выяснилось, что там никто не живет. Пришлось искать, куда они переехали. Соседи вспомнили, что она вообще уехала из Екатеринбурга с мужем и больше здесь не живет. Мать умерла лет пятнадцать, а отец лет десять назад. Словом, никаких следов. Наконец один из соседей вспомнил, что ее брат работает в милиции. Мне пришлось отправиться в УВД города и найти ее брата. Хорошо, что я знал фамилию. Через него мне и удалось выйти на Фаризу Мамаджанову.

— Кем работает брат?

— Оперативным сотрудником. Кажется, заместителем начальника отдела. Он подполковник милиции. От него я и узнал, где именно живет его сестра. Хотя он сначала не хотел давать мне ее адрес. Пришлось долго его уговаривать, придумывать невероятные истории. Потом были проблемы и с ней. Она отказывалась ехать в Москву. Говорила, что не разрешает ее муж, — Трошкин чуть сморщил свой круглый нос кнопочкой, — странно, что в ее возрасте муж еще ревнует. Вместо того чтобы радоваться, что его жену помнят спустя столько лет.

— У людей разные представления о жизни, — иронично усмехнулся Дронго, — а с ней самой вы разговаривали?

— Несколько раз. Я провел две недели в Екатеринбурге, уже знал там каждую собаку. А она все не соглашалась ехать. Я уж не знал, как объяснить Эдуарду Леонидовичу причину ее отказа. Потом выяснилось, что ее муж летит в Минску и она согласилась приехать в Москву. Но без особого энтузиазма. Из-за нее мы немного передвинули сроки и остальным.

— К остальным вы тоже летали?

— К счастью, нет. Элгу Руммо мы сразу нашли. Они сохранили за собой квартиру. Таллинн — типично европейский город, там все на учете, потеряться невозможно. Поэтому мы сразу ее нашли. И она сразу согласилась. Были проблемы с визой, конечно. Пришлось организовывать приглашение, звонить в наше посольство в Эстонии. Но, в общем, особых проблем не было.

— А с третьей женщиной?

— Она вообще мечта, — улыбнулся Трошкин, — люблю таких. Бесконфликтная, все понимающая, смелая, энергичная. Сначала она меня подробно расспросила, прямо как настоящий следователь. И тут же согласилась. Но уточнила, что жить будет не в отеле «Мэрриот», где для нее был заказан номер, а у своей сестры. С ней вообще не было никаких проблем. С Украиной у нас, слава Богу, еще не ввели визы, и приехать из Киева не проблема. Конечно, если не ехать поездом, где таможенники и пограничники шарят в ваших вещах, а цивилизованно прилететь самолетом.

— Вы их встречали?

— Кроме Элги. Ее встречал Миша. А я остальных.

— Ничего необычного не заметили?

— Нет. Мамаджановой явно понравилась Москва, особенно центр города, она давно здесь не была. Оксана Григорьевна сидела, равнодушно глядя в окно, и ни о чем не спрашивала.

— А где живет ее сестра?

— Недалеко от Курского вокзала.

Дронго подумал, что уже забыл этот район. Когда — то давно, в другой жизни, поезда из Баку приходили на Курский вокзал. Его отец не любил летать самолетами, а предпочитал ездить в Москву в поездах дальнего следования, в вагонах СВ. И с детских лет Дронго привык к этим неповторимым запахам городских железнодорожных вокзалов. Путешествовать всегда было интересно. Поезда проходили по Северному Кавказу, где можно было купить малосольные огурчики, яблоки, теплый хлеб, искусно приготовленную утку или курицу, отварной золотистый картофель. Про взрывы на вокзалах тогда не слышали. Единственная неприятность, которая могла случиться с пассажиром, — это если он отстал от поезда. Но всегда можно было рассчитывать на соседей, которые не травили тогда пассажиров клофелином, исчезая с их вещами, а присматривали за чемоданами соседа, пока отставший пассажир догонял поезд. Это было чудесное время всеобщей стабильности, когда два дня путешествия в поезде превращались в удивительное приключение, а за окнами мелькали разнообразные пейзажи — от донских степей до подмосковных лесов, от выжженной солнцем земли вокруг южных поселков до холмов и вершин Кавказа. Но все это было в прежней жизни. В последний раз Дронго путешествовал подобным образом в восемьдесят девятом году. Но уже тогда в поезда летели камни и осколки разбивающихся стекол ранили пассажиров. Про путешествие в канун миллениума не приходилось даже мечтать. Молодые мужчины попадали под подозрение сначала московской милиции, придирчиво проверявшей всех пассажиров на предмет регистрации и прописки, затем поезд шел по территории Украины, где всех мужчин в возрасте до пятидесяти лет проверяли особенно тщательно. Затем в районе Ростова можно было ожидать проверок «добровольцев», которые с особой придирчивостью относились к незнакомцам. Поезда шли в обход Чечни, и дагестанская милиция тоже не особенно церемонилась с пассажирами мужского пола, подозревая в каждом из них возможного террориста. Наконец, нужно было пройти российско — азербайджанскую границу, не вызвав подозрения ни у первой стороны, ни у второй.

Фантасмагория случившегося стала бы ясной, если бы люди, развалившие страну, попробовали хотя бы раз совершить подобное путешествие. Но их подобные проблемы не волновали. У обычных же пассажиров были реальные шансы не доехать до пункта назначения, оказавшись избитыми, ограбленными, обворованными в пути. И это был еще не худший вариант, так как они могли оказаться рядом с заложенной бомбой, которая имеет удивительно пакостное свойство взрываться в самый неподходящий момент.

— Курский вокзал, — задумчиво сказал Дронго.

— Что? — не понял Трошкин. — Вы что-то спросили?

— Ничего. Кем работает ее сестра? Она замужем?

— Я узнавал, — сообщил Савелий Николаевич, — муж ее сестры — крупный чиновник в нашем министерстве транспорта. Кажется, начальник отдела. Он украинец, как и его жена.

— Это вы тоже узнали? — улыбнулся Дронго.

— Она назвала фамилию сестры, и я сразу понял, — кивнул Трошкин, — а к украинцам я хорошо отношусь, — почему-то осторожно добавил он, — у меня сестра живет в Харькове, и у нее муж украинец.

— Убедили, — сказал Дронго. — А в аэропорт вы вместе ездили? В ночь, когда случилось убийство.

— Вместе, — быстро ответил Трошкин, — но мы ждали его в аэропорту. Я приехал туда на своей машине, а он был с водителем.

— Он был взволнован? Вы не обратили внимание, как себя чувствовал Халупович?

Трошкин обернулся, посмотрел в сторону кухни и шепотом спросил:

— Неужели вы думаете, что я буду давать показания против своего начальника?

— У вас есть что скрывать? — также шепотом вопросом на вопрос ответил Дронго, скрывая усмешку.

— Нет, — громко ответил Савелий Николаевич, поняв, что Дронго просто смеется. — Конечно, нет. Мы встретили наших гостей и уехали из аэропорта. Я повез их в отели.

— Вы сказали «наших гостей». Он был не один?

— Их было двое. Мы уже заказали номера в отелях. Бедный Эдуард Леонидович думал закончить все за один день. А ему пришлось давать показания сотрудникам прокуратуры. Нельзя же объяснить нашим партнерам из Германии, что случилось. Они сразу свернут всякий бизнес. Их так напугали рассказами о русской мафии, что они готовы поверить в любую чушь. Поэтому мы им ничего не сообщили. Переговоры уже закончились, и наши гости завтра улетают. Нам пришлось готовить документы без Эдуарда Леонидовича, руководствуясь его указаниями. Он, конечно, приехал сегодня на подписание документов, но это было совсем не так, как мы планировали. Хотя контракт мы подписали неплохой.

— Скажите, Трошкин, вы давно работаете с Эдуардом Леонидовичем?

— Уже несколько лет.

— И он всегда был таким… «любвеобильным»?

Трошкин испуганно обернулся в сторону кухни.

— Я спрашиваю не для «клубнички», — строго напомнил Дронго, — мне нужно знать все обстоятельства дела, чтобы сделать правильные выводы.

— Все мужчины любят женщин, — философски изрек Савелий Николаевич, затем вздохнул и кивнул, — он тоже их любит. Иногда слишком сильно. А многие мерзавки этим пользуются. Вытягивают из него деньги на такси, на ужины, на разные побрякушки.

— Не любите вы женщин, Савелий Николаевич, — укоризненно заметил Дронго.

— Не люблю, — согласился Трошкин, — а за что их любить? Немного попой повертят — и сразу миллион хотят. Каждая мечтает о своем мужике. И чтобы богатый был, и с отдельной жилплощадью. Чтобы деньги имел и внешность Алена Делона.

— Это зависит от количества денег, — возразил Дронго, — если сумма зашкаливает за предельные цифры, то согласятся поменять и Алена Делона. Однако мы говорим лишь о специфической категории людей. Большинство мужчин любит женщин глазами, и им важны их внешние данные, тогда как женщина хочет обеспечить не только себя, но и своих детей.

— Мать — это святое, — согласился Трошкин. — Но где сейчас такие женщины? Одна дрянь осталась. Всех нормальных давно разобрали. Остались такие — стоит Эдуарду Леонидовичу только пальцем поманить, сразу прибегут.

— Не все, — возразил Дронго. — Почему, например, Мамаджанова не хотела ехать? Чем она объясняла свой отказ?

— Обычный женский каприз. Не хотела — и все. А может, дело в ее муже. Есть ревнивцы, которые подозревают своих жен до глубокой старости. Может, нам попался именно такой экземпляр.

— И вы думаете, что нельзя ревновать свою сорокалетнюю жену? — поинтересовался Дронго.

— Не знаю. Мне казалась смешной такая преувеличенная забота, — признался Трошкин. — Сам я не женат. Но если бы даже женился, то и тогда не стал бы так трястись за свою жену. Хочет — пусть едет. Изменить мужу она может и в своем родном городе.

— Сколько вам лет?

— Тридцать восемь, — с достоинством сообщил Трошкин. — Я вообще полагаю, что с этим спешить не нужно. Мы живем с мамой. Сначала нужно встать на ноги, собрать достаточный капитал. Наши прадеды женились в сорок лет и не видели в этом ничего плохого.

— Боюсь, что наши прадеды в таком возрасте уже умирали, — пробормотал Дронго, и в этот момент в столовую вошел Халупович. За ним шел Миша с подносом в руках.

— Мы сейчас выйдем, чтобы вам не мешать, — предупредил Эдуард Леонидович.

— Не нужно, — разрешил Дронго, — мы закончили наш разговор. Мне сейчас нужен для беседы ваш водитель.

— А мне удалиться? — спросил понятливый Халупович.

— Если можно, — попросил Дронго, — боюсь, ваше присутствие будет его несколько сковывать.

— Ясно. Савелий, пойдем в кабинет, еще раз прогоним наш контракт на компьютере. А ты, Миша, оставайся здесь. Будешь отвечать на вопросы, которые тебе зададут, — предложил Халупович, первым выходя из столовой. Трошкин поднялся и поспешил следом.

Глава шестая

Миша поставил поднос на столик и осторожно присел на краешек стула. Чувствовалось, что он нервничает. Ему было около пятидесяти лет, но выглядел он гораздо моложе. Сняв куртку, он остался в джемпере и темных брюках. Обувь он снял при входе и теперь был в тапочках, которые ему, очевидно, дал хозяин квартиры. Дронго взглянул на поднос. Бутылка минеральной воды, две бутылки пива, бутылка пепси-колы и несколько стаканов. Все бутылки были закрыты, похоже, хозяин квартиры уже никому не доверял.

— Извините, — начал Дронго, — как мне к вам обращаться? По имени-отчеству или…

— Можете называть просто Мишей, — разрешил водитель.

— Скажите, Миша, вы давно работаете с Эдуардом Леонидовичем?

— Да, — кивнул водитель, — уже шесть или семь лет.

— Вы его хорошо знаете?

— Работаем вместе, — просто ответил водитель.

— Вы раньше бывали в этой квартире?

— Да, — кивнул Миша, — Эдуард Леонидович иногда давал мне ключи, чтобы я привез сюда воду или продукты.

— Странно, — вслух произнес Дронго, — мне он сказал, что никому не давал ключи от этой квартиры.

— Он и мне не давал, — пояснил водитель, — иногда приезжали вместе, и ему неохота было подниматься наверх. Тогда он мне ключи отдавал и я нес продукты на кухню.

— Значит, и воду тоже вы покупали и относили на кухню?

— Привозил, — вздохнул Миша, — меня уже допрашивали в прокуратуре. Но я покупал, как обычно, ящик в супермаркете. Я ведь его не открываю. Только приношу и оставляю на кухне. А что там внутри, откуда мне знать.

— Вы хорошо знали умершую?

— Елизавету Матвеевну? Конечно, знал. Добрая женщина была, царство ей небесное. Одна внучку растила. На трех или четырех работах крутилась, чтобы у Тани, ее внучки, все было, как у людей. Ведь дочь ее уехала еще полтора года назад.

— Эдуард Леонидович сообщил мне, что ее дочь уехала в Югославию.

— Ну да, наверное, туда. А может, и не туда. Может, в Турцию какую-нибудь или в Африку много сейчас наших девочек там околачивается.

— Она поехала на заработки?

— Да какие там заработки? В баре работать завербовалась. Знаем мы эту работу в баре. Сначала водку наливает, а потом ее клиенты щупают. А что делать? Молодая женщина одна была, без поддержки и без мужика. Что ей оставалось? На Тверскую выходить, мужиков с «тачками» искать?

— Подождите, — чуть поморщился Дронго. Ему всегда не нравились подобные жаргонные выражения, — почему на Тверскую? У нее не было работы?

— А у кого она была? — спросил Миша. — Нам еще повезло после дефолта девяносто восьмого, когда половину наших ребят пришлось уволить. И никто не винил Эдуарда Леонидовича, все видели, в каком мы дерьме оказались. А она работу еще раньше потеряла. И после августа уже ничего найти не могла. Несколько месяцев туда-сюда тыкалась. Если на работу берут официанткой или уборщицей, значит, нужно сначала с начальником переспать, да еще сносить его оскорбления и приставания. Работать весь день и получать гроши. У нее уже дочь росла. Да и совестно ей было на шее у матери сидеть. Сначала пробовала заработать, как остальные. Даже появился у нее постоянный клиент, с машиной похожей на авто Егора. Но ничего из этого не получилось. Не знаю, почему. То ли характер она свой показала, то ли ему нужна была гладкая баба для забавы, только их отношения быстро закончились. Вот она и завербовалась куда подальше. А ребенка, значит, у матери оставила.

— Кто был ее мужем?

— Не знаю, — пожал плечами Миша, — у меня знакомый в Мытищах живет. Мы с ним еще на такси вместе работали. Он мне о них немного рассказывал. А кто муж и почему бросил — не знаю. Известное дело — мужик только брюками потрясет, а баба уже с пузом ходит.

— Значит, это вы рекомендовали погибшую на работу в доме?

— Выходит, что я, — согласился Миша, — она работала много. Я же говорю, они соседи моего кореша. Живут на первом этаже. Вот я и решил сказать про нее Эдуарду Леонидовичу. Прежняя домработница уволилась, куда-то уехала, он и взял Елизавету. Хорошая она женщина была.

— Вы знали, что на этой квартире Эдуард Леонидович иногда проводит конфиденциальные встречи?

— Какие встречи?

— Личные, — поправился Дронго.

— Конечно, знаю, — улыбнулся Миша, — мы девочек часто сюда возили. Он заказывает, значит, сколько ему нужно. А мы привозим. И почему нет? Мужик он еще молодой. Жена все время в Европах сидит с дочкой, которая там учится. Наведывается в Москву, как в командировку, два раза в месяц. Ну и потянуло его на это дело. Все правильно.

— Женщин вы привозили сюда? Я имею в виду из отелей?

— Да. Мы привозили.

Миша вздохнул, обернулся в сторону кабинета, откуда доносились голоса его хозяина и Трошкина, — они что-то обсуждали. Потом добавил:

— Меня Эдуард Леонидович предупредил, чтобы я вам все рассказывал. Ничего не скрывая. Поэтому спрашивайте, что хотите. Я вам отвечу.

— Вот я и спрашиваю. Насчет женщин.

— Я возил, — сказал Миша с таким видом, словно признавался в совершении убийства, — в прокуратуре я ничего не сказал. Зачем им копаться в наших делах. А дамочки солидные были. На полчаса приезжали и уезжали. Видно было, что по делу, а не для баловства.

— Вы это видели по их лицам? — уточнил, скрывая улыбку, Дронго.

— Нет, не по лицам. Сразу видно, когда идет фактурная женщина. Одежда другая, поворот головы, разговаривает иначе. Мы ведь таксисты, у нас глаз наметанный. Правда, иногда ошибаюсь. Однажды в свою машину взял я дамочку. Субтильная такая, по-иностранному кудахтала, дорогими духами от нее несет. Ну, думаю, иностранка. Она мне адрес дала — где-то в Измайлове, мы туда и поехали. А там нас ждет молодой человек лет тридцати пяти. Увидели они друг друга, бросились на шею, плачут, кричат, обнимаются. А потом она мне дает сто рублей и просит, чтобы я их оставил одних. Конечно, не положено, но я согласился. Поставил машину в парке, а сам за поворот прошел, чтобы видеть свою «Волгу». Мало ли что. Хотя раньше такого беспредела не было. Ну и разглядел я со своего поста, что, значит, они там этим делом занимаются. Я прямо обалдел. Иностранка, а так себя позорит. Потом этот парень ушел, а я ее повез в отель. Она все торопилась, показывала мне на часы. Я думал не заплатит, когда приедем, но она, уходя, сунула мне еще полтинник. По тем временам большие деньги были. Вот с тех пор я и начал к дамочкам приглядываться.

— Судя по деньгам, это было еще в советское время? — улыбнулся Дронго.

— Да. В восемьдесят третьем, — ответил Миша.

— А вы не подумали, что эта иностранка не могла тогда привести в гостиницу своего гостя. И встречаться с ним не могла. Может, у них это было единственное место и единственное свидание. Тем более, что она торопилась в отель. Такое вы исключаете?

— Да нет, я все понимал. Время было такое. Но сейчас оно другое. И дамочкам нечего опасаться.

— У вас целая философия. Так кого вы привезли первой?

— Из «Националя» привез. Такая фактурная блондинка. По-русски с сильным прибалтийским акцентом говорила.

— Долго она была здесь?

— Нет. Минут двадцать-тридцать. И сразу они вышли.

— Что было потом?

— Потом мы ее оставили и за другой поехали. Она в «Метрополе» жила. Тоже не здешняя. Таджичка, наверно. По лицу видно, что не наша. Но по-русски лучше меня говорила. Хотя она только несколько слов сказала, когда мы ехали на квартиру. И все время оборачивалась, словно боялась, что за нами следить будут. Вот дамочки какие бывают. Сама в Москву на халяву приехала и еще мужа боится.

— А обратно?

— Обратно все время молчала. Только «спасибо» сказала, когда я ее привез, и пошла в гостиницу. Эдуард Леонидович не смог сам ее проводить, меня попросил.

— А третья женщина? — спросил Дронго.

— Какая — третья? — не понял водитель. — Я никого больше не возил. Стоял у дома и ждал, когда выйдет Эдуард Леонидович. Хотя он тоже вышел с новой дамочкой, которую я раньше не видел. Она была в темном пальто. Они немного поговорили у машины, и дамочка ушла. И мы вместе с Эдуардом Леонидовичем поехали в аэропорт.

— Как он выглядел?

— Как обычно. Настроение хорошее было, музыку включил.

— В аэропорту вас ждал Трошкин?

— Да. Он раньше нас туда приехал. Мы иностранцев встретили, Трошкин их повез в город, а мы сюда вернулись, чтобы Елизавету проводить и двери закрыть. Ну вот, тогда все и выяснилось.

— Вы поднялись вместе с Эдуардом Леонидовичем наверх?

— Нет. Сначала он поднялся один. Долго стучал. Потом соседи появились, балаболки разные. Стали говорить, что какой-то мужчина приходил. Придумали всякие глупости. У нас тут старушку рядом живет, чокнутая. Она целыми днями из окна во двор смотрит. Делать нечего, вот и наблюдает. В общем, не хотел Эдуард Леонидович вызывать милицию, целый час стучал. А потом мы все же позвонили в отделение и они приехали. Квартира ведь у нас на сигнализацию поставлена, чужой сюда зайти не может.

— Елизавета Матвеевна знала про сигнализацию?

— Нет. Про нее никто не знал. Кроме меня, конечно. Вызвали мы милицию, они долго с дверью возились. Дверь-то железная, сейфовая, так просто не откроешь. Возились несколько часов, автогеном резали. Мне Эдуард Леонидович даже сто долларов дал, чтобы все быстрее было. Наконец открыли замок, вошли и увидели убитую.

— Почему убитую? — уточнил Дронго. — Ведь она, кажется, отравилась сама?

— Эту воду я сам привозил, — возразил Миша, — там ничего плохого не было. Наверное, ее отравили. Платок ядом пропитали — и к носу. Вот она Богу душу и отдала. Хотели, наверное, здесь пошарить, знали ведь, что Халупович человек не бедный>.

— Подождите, — перебил его Дронго, — но ведь вы сами говорили, что дверь была заперта изнутри.

— А балкон? — победно спросил Миша. — Они с балкона, видать, и залезли.

— Не получается, — возразил Дронго, — ведь на балконе жалюзи стоят стальные. И к тому же они были опущены. И регулируются из квартиры, а не с улицы.

— Сейчас такие «фокусники» есть, что хотите вам «отрегулируют», — отмахнулся Миша, — разве в этом дело. Убили ее, да ничего взять не успели. Вернулись мы с Эдуардом Леонидовичем, вот они и сбежали.

— Каким образом? По крышам ушли? По воздуху?

— Я не знаю. Это не мое дело. Только ее никто не травил, это точно. Убили ее, а как убили, я не знаю. Вот вам и нужно найти, кто это сделал.

— Обязательно, — пробормотал Дронго. — Поэтому мы сейчас и занимаемся этим странным делом. Вы говорили про вашу соседку, про «чокнутую старушку», которая все время в окно смотрит. Ее допрашивали следователи?

— Конечно, допрашивали, — кивнул водитель, — но она ненормальная. Это теща одного известного бизнесмена. Здесь, в этом доме, обычных людей уже не осталось. Только те, кто может себе позволить жить в центре города. Остальные сдают свои квартиры, а сами переезжают куда-нибудь подальше от центра.

— Где она живет?

— На шестом этаже, — улыбнулся Миша, — прямо под нами. Она целыми днями смотрит в окно. Стоит и смотрит в окно.

— Значит, она могла видеть возможного убийцу? — уточнил Дронго.

— Если даже видела, то ничего не поняла, — отмахнулся Миша. — Я же вам говорю: чокнутая. На картах помешалась. Только в них и верит. Я ихнего водителя знаю, иногда во дворе встречаемся, у них пятисотый «мерс». Он тоже говорит, что она чокнутая. Поэтому она вам не свидетель. Ничего она толком не расскажет, только про свои карты тарахтеть будет, а если и расскажет, то грош цена ее рассказу. Ненормальные не могут быть свидетелями.

— Она живет одна?

— Нет, конечно. За ней племянница смотрит. Вернее, не совсем племянница, в общем, родственница какая-то, я точно не знаю.

— Вы видели женщин, которых сюда привозили, — напомнил Дронго, — а у вас как у бывшего таксиста должен быть особый взгляд. Как вы думаете, могла одна из них совершить подобное преступление?

— Не знаю, — честно признался водитель, — первая была очень богатая. Она, конечно, может паскудничать и сделать такую пакость, но зачем ей нужно покушаться на жизнь Эдуарда Леонидовича, рискуя попасть в тюрьму? Ей достаточно нанять кого-нибудь, чтобы убрал человека. Зачем ей так рисковать? А вторая была очень зажатая. Она скрывала что-то, какую-то тайну, как все восточные женщины. Но она тоже не станет травить человека. Скорее, ударит его ножом или столкнет с балкона. Мне так кажется.

— А Трошкин мог желать смерти своему шефу? — тихо спросил Дронго. Водитель вздрогнул. Потом недоуменно взглянул на собеседника, словно не веря услышанному.

— Конечно, нет. Он молится на Эдуарда Леонидовича. Кто еще будет держать его за такие деньги? — водитель явно ревновал более удачливого помощника. Но говорил на всякий случай очень тихо.

— Ясно. А секретарша Халуповича бывала на этой квартире?

— Нина? — водитель испуганно оглянулся на кухню. — Нет, — убежденно ответил Миша, — нет, нет! Она никогда не бывала здесь.

— Но она знала про эту квартиру?

— Да, — кивнул Миша, — думаю, знала. У нее есть телефон этой квартиры, и она знает, что Эдуард Леонидович иногда бывает здесь. Но она сюда никогда не приезжала. Это точно.

— Спасибо, — Дронго поднялся со стула, так и не прикоснувшись к оставшимся на подносе закрытым бутылкам.

Водитель поднялся следом за ним, посмотрел на бутылки и, чуть улыбнувшись, спросил:

— Вы тоже боитесь? Не хотите пить в этом доме?

— Нет, — ответил Дронго, — я не думаю, что убийца мог отравить всю воду в этом доме и уж тем более каким-то образом испортить воду и в закупоренных стеклянных бутылках. Просто не хочу пить. Не нужно быть таким мнительным, Миша, это может превратиться в манию преследования. Я думаю, что кроме одной бутылки, в которой по неизвестной пока мне причине оказался яд, в остальных все будет чисто. Я в этом уверен.

Он вышел из комнаты. Услышав его шаги, в коридор вышли Халупович и Трошкин. В руках у хозяина квартиры была привычная сигара.

— Что-нибудь еще? — спросил Эдуард Леонидович. — Хотите поговорить с кем-нибудь еще?

— Конечно. Сначала с Оксаной, а потом с вашей секретаршей. А заодно с соседкой, которая живет этажом ниже. И увидеть девочку, которая осталась ночевать в вашем офисе.

— Понятно. Вы думаете, кто-то из них причастен к смерти Елизаветы Матвеевны?

— Пока не знаю. Вполне вероятно, что она сама принесла яд из дома, чтобы отравить грызунов, которые могли появиться рядом с мусоропроводом. В любом случае мне нужно будет побеседовать с каждым из четырех человек, о которых я сказал. И тогда, возможно, у меня появится более определенное мнение.

— Хорошо, — согласился Халупович, — завтра утром мы все организуем. Только насчет нашей соседки я немного сомневаюсь. Нужно поговорить с ее зятем, но он куда-то улетел. Без его согласия лезть в чужую квартиру не совсем удобно. Вы меня понимаете?

— Конечно. И тем не менее, было бы неплохо, если бы вы смогли организовать эту встречу.

— Посмотрим, — кивнул Эдуард Леонидович, — но это единственная встреча, которую я не могу гарантировать. Хотя попытаюсь что-нибудь придумать. Сейчас уже поздно с кем-либо встречаться. Миша отвезет вас домой.

— Спасибо. И, если можно, договоритесь о том, чтобы к двенадцати мы встретились с Оксаной. А уж потом с остальными.

— Почему к двенадцати? — не понял Эдуард Леонидович. — Можно и пораньше.

— Я поздно просыпаюсь, — пояснил Дронго, — и не хочу менять своих привычек. Тем более, что мне нужно обдумать все услышанное. Поэтому назначайте встречу на двенадцать. Так будет лучше. А машина за мной пусть заедет минут за тридцать-сорок до встречи.

— Понятно. Я договорюсь с Оксаной.

— И еще один совет. Завтра утром вы не должны пить воду ни из одной из имеющихся бутылок. Только из той, которую купите сами. Лично сами и желательно в большом супермаркете.

— Я не хожу в супермаркет, — усмехнулся Халупович, — но могу послать за водой кого-нибудь из моих сотрудников.

— В таком случае я прекращаю расследование немедленно, — жестко заявил Дронго. — Кажется, я вам ясно объяснил: только ту воду, которую вы купите сами.

Трошкин и Миша одновременно нахмурились и обиженно засопели. Эдуард Леонидович оглянулся на них, потом посмотрел на Дронго и чуть дрогнувшим голосом произнес:

— Я понял. Только воду, которую я сам куплю. Я все так и сделаю.

— До свидания.

Дронго пожал ему руку и вышел из квартиры.

В эту ночь он заснул в пятом часу утра. И чем больше он размышлял о случившемся, тем скорее хотел встретиться с оставшимися свидетелями. Уже светало, когда он отправился спать. А ровно в одиннадцать он привычно проснулся, уже зная, что через полчаса за ним заедет Миша на своем прекрасном «Шевроле-кавалере».

Глава седьмая

Усевшись в салоне автомобиля, Дронго обратил внимание на хмурое лицо водителя. Вместо обычного приветствия тот лишь буркнул в ответ. Миша был в кожаной утепленной куртке. Оба водителя носили похожие куртки, только у Миши она была светлее, чем у Егора.

— Что-то случилось? — понял Дронго.

— Эдуарда Леонидовича опять вызвали в прокуратуру, — неохотно пояснил Миша, — он уехал на другой машине и попросил, чтобы я отвез вас в отель, куда приедет его знакомая. В «Рэдисон». Он снял там номер, чтобы вы могли спокойно с ней побеседовать.

— Она туда приедет? — уточнил Дронго.

— Да, ее привезет Савелий Трошкин. Он встречал ее в аэропорту, он ее заберет и привезет в отель. Эдуард Леонидович просил его извинить. Я уже взял ключи от номера. Как только вы закончите ваш разговор, я отвезу вас к нам в офис, где вы можете увидеть Нину, его секретаршу.

— Девочка тоже у вас?

— Конечно. Она уже освоилась. Во всяком случае, ей у нас даже лучше, чем дома. И кормить будут хорошо, и присмотрят.

— Не думаю, что ваши сотрудники смогут заменить ей бабушку.

— Конечно же, нет. Мы от нее все скрываем. Говорим, что бабушка в больнице с сердечным приступом. Она, естественно, переживает, но Эдуард Леонидович строго-настрого приказал не тревожить девочку.

— Правильно сделал, — вздохнул Дронго. — Вчера вы говорили про вашу соседку. Как вы думаете, можно будет с ней побеседовать?

— Кажется, Эдуард Леонидович уже договорился, — сообщил Миша, — он утром кому-то звонил. Но точно я не знаю.

К половине двенадцатого они уже были в отеле «Рэдисон Славянская», где был заказан номер на имя Миши. Тот поднялся на этаж вместе с Дронго, открыл дверь для гостя и спустился вниз. В двухкомнатном номере на столике стояла минеральная вода и лежали фрукты. Дронго усмехнулся, взглянув на две бутылки минеральной. Это была вода «Эвиан». Халупович не менял своих вкусов. Дронго, который тоже любил эту воду, подумал, что теперь каждый раз будет вспоминать любвеобильного бизнесмена, когда захочет выпить именно «Эвиан».

Он подошел к столу, открыл бутылку, налил себе воды в стакан. На секунду задумался, затем усмехнулся и выпил воду до дна. Приятная свежая негазированная вода. Он сел на стул в ожидании женщины, которую должен был привезти Трошкин.

Ждать пришлось недолго. Трошкин, очевидно, был дисциплинированным сотрудником, и именно за это качество его и ценили. Ровно в три минуты первого он оказался перед дверью номера, где его ждал Дронго. Он мягко постучал, и Дронго открыл дверь, оценив тактичность Трошкина, который мог взять второй ключ у Миши, сидевшего внизу, в холле.

Трошкин вежливо поздоровался, пропуская вперед женщину. На ней было темно-серое элегантное пальто, на ногах черные полусапожки. Она спокойно вошла в комнату, словно привыкла к подобным ситуациям, сняла меховую шапочку. У нее были внимательные, изучающие, карие глаза. Темные волосы были пострижены в каре. Дронго понравился ее взгляд. Спокойный, уверенный, твердый. Поздоровавшись, она прошла к столу и повернулась к Трошкику.

— Где Эдуард Леонидович?

— Он должен приехать, — оправдываясь, пояснил Трошкин, — мы подождем его здесь.

— Почему обязательно в отеле? — поинтересовалась она. — И почему я должна его ждать в присутствии его друга?

Она, очевидно, имела в виду Дронго, на которого ни разу даже не посмотрела. Тот улыбнулся, но ничего не сказал.

— Эдуард Леонидович попросил нас приехать сюда и подождать его здесь, — умоляюще произнес Трошкин. — Он сказал, что будет к двенадцати. Честное слово, я говорю правду.

— Сударыня, — вмешался Дронго, — может быть, вы разденетесь? Позвольте мне за вами поухаживать?

Она наконец взглянула на него. Оценила его костюм, галстук, обувь. Увидела умные глаза. И вдруг, улыбнувшись, сказала:

— Я думала, что так уже не обращаются к женщинам. Во всяком случае, в Москве, — она сняла пальто и Дронго взял его, чтобы повесить в шкаф. Затем гостья, сев за стол, строго взглянула на стоявшего в пальто Трошкина:

— Когда наконец приедет ваш хозяин?

— Он в прокуратуре, — пришел на помощь Трошкину Дронго.

— Где?! — Она изумилась гораздо больше, чем можно было ожидать от этой сильной женщины. Но не испугалась, а скорее удивилась.

— В прокуратуре, — пояснил Дронго, — его вызвали туда как свидетеля.

— Свидетеля чего? — деловито уточнила она.

— Именно поэтому он попросил меня встретить вас здесь, — начал объяснять Дронго. — Дело в том, что в его квартире, куда вы заезжали два дня назад, произошло убийство.

— Что? — спросила она, не поверив услышанному. — Убийство? — Она неожиданно откинулась на спинку стула и улыбнулась.

Трошкин изумленно взглянул на Дронго. Пожал плечами. Может быть, эта дамочка со странностями? Они не ожидали подобной неадекватной реакции. На всякий случай Савелий Николаевич сделал шаг назад. Гостья, улыбаясь и глядя на Дронго, спросила:

— Это розыгрыш?

— Я бы не позволил себе шутить подобным образом с незнакомой женщиной, — сухо заметил Дронго.

— Действительно произошло убийство? — уже серьезно спросила она.

— Да. Погибла женщина. Домработница. Она приходила убирать квартиру.

— Надеюсь, Эдуард Леонидович только свидетель. Он не подозреваемый? Вы это точно знаете?

Дронго обратил внимание на ее слова. Любой человек сказал бы, что Халупович либо свидетель, либо обвиняемый, но она произнесла «подозреваемый». Получается, что она знает разницу между подозреваемым и обвиняемым.

— Вы юрист? — спросил Дронго.

— Да, — кивнула она, — а он вам разве ничего не говорил?

— Нет.

— Кем вы работаете?

— Я частный эксперт. Иногда консультирую своих знакомых по вопросам безопасности. Извините, что я не представился. Меня обычно называют Дронго.

— Как вы сказали? Дронго? Значит, вы тот самый знаменитый эксперт, который расследует самые загадочные преступления?

— Спасибо, что вы так говорите, но думаю, что такая оценка несколько преувеличена.

— Не думаю. Я слышала о вас от настоящих профессионалов. А вы тоже хороши, — сказала она, взглянув на продолжавшего стоять в пальто Трошкина, — хотя бы предупредили, кто именно здесь будет. Тогда бы у меня не было вопросов.

— Да… Но я не знал… Мы… Извините, — пробормотал Трошкин.

— Вы можете подождать внизу, — предложил ему Дронго, — заодно увидите Мишу и узнаете, когда приедет Эдуард Леонидович. А мы побеседуем с…

— Оксана Григорьевна, — представилась гостья, — хотя можно просто Оксана.

— Конечно, подожду, — сразу согласился Трошкин, обрадовавшийся, что ситуация разрешилась подобным образом. Он выскочил за дверь, даже не попрощавшись.

— Ничтожество, — нахмурилась Оксана Григорьевна, — не люблю таких людей. От них всегда можно ждать любой мелкой пакости. Значит, Эдуарда Леонидовича вызвали в прокуратуру. Очень интересно. А вы, очевидно, решили побеседовать со мной, чтобы провести параллельное расследование без должного соблюдения процессуальных норм. Я права?

— Абсолютно. Только я обычно придерживаюсь других норм, как мне кажется, более важных. Я ведь не являюсь ни дознавателем, ни следователем и не могу проводить целый ряд процессуальных действий, которые мне необходимы.

— Я уже поняла, что вы тоже юрист, — сказала она и показала на стул напротив себя. — Садитесь и задавайте ваши вопросы. Но сначала расскажите мне, что случилось.

Она взяла чистый стакан, подвинула к себе бутылку «Эвиана» и налила воды. Затем сделала первый глоток.

— Ее отравили, — сообщил Дронго, — кто-то на кухне положил яд в бутылку с минеральной водой «Эвиан».

Она не поперхнулась, даже не вздрогнула. Просто перевела взгляд на бутылку, из которой только что налила себе воды. Прекратив пить, поставила стакан на стол. И только потом спросила:

— Ее отравили?

— Похоже, что да. Извините, если мои вопросы покажутся вам бестактными, — сказал Дронго, — дело в том, что я вынужден задавать подобные вопросы.

— Не нужно извинений, — усмехнулась женщина. — На самом деле виновата только я одна. Мне нужно было с самого начала рассказать все Эдуарду Леонидовичу. Но я почему-то решила этого не делать. Поэтому и возникло некоторое недоразумение.

— Я вас не понимаю.

— Мы познакомились с ним много лет назад, — пояснила женщина, — тогда мне было тридцать. Сейчас гораздо больше. И тогда я работала старшим юрисконсультом в строительном тресте. Встретившись через столько лет, я не стала уточнять, где именно работаю, сказала только, что продолжаю трудиться по специальности.

— Понятно. У вас было не так много времени.

— Не очень. Он, кажется, торопился в аэропорт. Мне было интересно, как он сейчас выглядит. А ему, очевидно, захотелось вспомнить свои лучшие годы. Сейчас он смотрится на троечку с плюсом. И то за счет дорогой одежды и внешнего лоска. Стал лысым, появилось брюшко, говорит с одышкой. Что делает с людьми время. Знаете, какой это был энергичный молодой человек! И худенький. А сейчас? Наверное, я тоже выгляжу не лучшим образом.

— Не напрашивайтесь на комплимент, — улыбнулся Дронго.

— Бросьте, — махнула она рукой, — какой, к черту, комплимент. Я выгляжу на все сорок пять. У меня уже климакс на носу, хотя рожать мне все равно не светит, но лет уже много, вот я и выгляжу соответственно.

— Вы смелая женщина, — сказал Дронго, — о подобных проблемах многие дамы стараются не говорить.

— Я не девочка, чтобы скрывать свой возраст, — строго сказала Оксана Григорьевна. — Знаете, что именно я скрыла от своего бывшего знакомого? Только держитесь за кресло, чтобы с него не сползти. Иначе будет действительно смешно. У нас было мало времени, он торопился в аэропорт, и мы не успели толком поговорить. Бедный Эдуард Леонидович так и не уточнил, где именно я сейчас работаю. А я не стала ему говорить.

Дронго смотрел на нее, ожидая объяснений.

— Я ведь не только юрист по профессии, — добавила она, — после нашей встречи с Эдуардом Леонидовичем я перешла на работу в прокуратуру Сейчас я начальник отдела общего надзора городской прокуратуры. У вас еще будут вопросы или вы решили мне их больше не задавать? — спросила она с лукавой усмешкой.

Удар был сильным. С одной стороны, это значительно усложняло его работу. Но с другой, и облегчало. Профессионалы всегда гораздо лучше понимают друг Друга.

— Буду задавать, — кивнул Дронго, — в таком случае вы меня поймете и мы избежим лишних вопросов.

— А вы действительно тот самый Дронго? — поинтересовалась Оксана Григорьевна. — Я много о вас слышала в Киеве. Говорят, вы лучший эксперт в мире. Нечто вроде гибрида Шерлока Холмса с комиссаром Мегрэ или с Пуаро. Это правда?

— Конечно, неправда. Я иногда консультирую своих знакомых по сложным вопросам. Но не наделен никакими особыми талантами. Я их за собой не чувствую.

— Вы напрасно скромничаете.

Она не умела улыбаться, она могла только усмехаться, вдруг понял Дронго. Профессия всегда накладывает свой отпечаток не только на судьбу, но и на внешность. Рыхлое лицо повара, стоящего у плиты, строгое и сосредоточенное выражение учителя, всегда готового выслушать ученика, чувство превосходства у бизнесменов, осознающих, что на свои деньги они могут многое купить. Словом, профессия так или иначе проявляется в манерах, в поведении, в выражении лица. У нее был внимательный взгляд, резкие черты лица и усмешка, когда улыбались только губы, остальные же мускулы лица почти не двигались.

— У нас говорят, что вы расследовали несколько громких уголовных преступлений, — сообщила Оксана Григорьевна.

— Слухи всегда преувеличены.

— Возможно, — согласилась она. — Но вы не сказали мне, когда произошло убийство. Несчастный случай вы исключаете?

— На девяносто девять процентов.

— Почему?

— Смерть женщины наступила через несколько часов после вашей встречи с Халуповичем. Вы ушли от него, отказавшись воспользоваться его машиной, а он поехал в аэропорт. И когда вернулся домой, она была уже мертва. Пришлось выламывать дверь, чтобы попасть в квартиру. Женщина выпила воду из бутылки, в которую кто-то успел положить яд. И, судя по рассказу Халуповича, последним человеком, который побывал в этом доме вместе с ним, были именно вы, Оксана Григорьевна.

— Очень интересно, — сказала она достаточно равнодушно, — ну и что? Вы считаете, что у меня были основания убить его домработницу?

— Нет, конечно. Но у меня, как, впрочем, и у следователей, есть подозрение, что женщине яд достался по ошибке. Он предназначался, скорее, хозяину квартиры, но не его домработнице.

— Это больше похоже на истину, — согласилась Оксана Григорьевна. — Но и в этом случае мне незачем было убивать моего давнего знакомого. Или вы полагаете, что я ждала пятнадцать лет, чтобы приехать сюда и его отравить? Зачем мне это нужно?

— Я не сказал, что вы пытались его отравить. Я лишь обратил ваше внимание на то обстоятельство, что вы были последней, кто посетил квартиру Халуповича.

— Почему вы так решили?

— Он сам сказал мне об этом. Вы встретились с ним вечером, примерно после шести. В восемь женщина погибла.

— Кроме меня, в этот день в квартире больше никого не было? Мне показалось, что там до меня были женщины.

— Почему вы так решили?

— Что-то почувствовала. Аромат чужой косметики.

Это неуловимое ощущение. Да, до меня в квартире была другая женщина.

— Верно, — подтвердил Дронго. — Даже две женщины. Но они ушли раньше вас.

— Теперь я вспоминаю. На кухне стояло несколько бутылок шампанского. Но я не видела там воды. Вы уверены, что несчастную женщину отравили?

— Абсолютно. Прокуратура уже занимается расследованием. Вы ведь знаете, что подобные дела как наиболее тяжкие расследуют именно следователи прокуратуры.

— Халупович сказал, что я была последней, кто был у него на квартире?

— Он не сказал об этом в прокуратуре, считая непорядочным вас подставлять. К тому же он не знает, где именно вы работаете. Но следователи рано или поздно могут это установить, допросив его второго водителя, который видел, как вы уходили. Кстати, почему вы не воспользовались его автомобилем? Он ведь наверняка предлагал вам свою машину?

— Конечно, предлагал. Но я хотела пройтись по городу. Интересно посмотреть на улицу Горького спустя столько лет. Хотя я забыла. Кажется, сейчас она называется Тверской? Я так редко вырываюсь в Москву. Интересно на все посмотреть самой. В Москве у меня живет сестра, но я здесь бываю нечасто. В последние годы, во всяком случае.

— У вас есть дети?

— Взрослая дочь. Она уже замужем, хотя детей нет. Кажется, они не торопятся сделать меня бабушкой. Нынешняя молодежь более прагматична, чем мы, они ставят перед собой более конкретные цели. Поэтому дочь и ее муж думают больше о собственных карьерах, чем о будущем потомстве. Им кажется, что впереди целая жизнь.

— А вы говорите так, словно жизнь уже закончилась.

— Нет, конечно, — усмехнулась она, — но в моем возрасте лучше понимаешь некоторые вещи. Для мужчин это лучший возраст, а для женщин, увы, последняя возможность еще немного почувствовать себя женщиной. После пятидесяти мы уже не нужны никому, даже собственным мужьям. Жаль, что у меня нет сына. Говорят, мальчики больше тянутся к мамам.

— Возможно. Но вы максималистка.

— Да, — усмехнулась Оксана Григорьевна, — именно поэтому я и пошла работать в прокуратуру. Я вообще-то увлекающийся человек. Халупович не рассказывал вам, как мы познакомились? Это была как вспышка, как удар молнии. Он развлекался в ресторане с какой-то компанией, я сидела в другом конце зала со своими знакомыми. И когда мы пошли танцевать, каждый со своей парой, мы внезапно увидели друг друга. Я поняла, что ему нравлюсь. Мне он тоже понравился. В его глазах был вызов и какой-то внутренний огонь. Мне так показалось. Знаете, каким он был мужчиной! С особым внутренним задором, отважный, вызывающе храбрый. Нужно быть достаточно решительным человеком, что — бы вот так все бросить и пригласить меня танцевать. В общем, на следующий день мы с ним встретились и почти три дня провели вместе. Весьма романтическая история. У каждой женщины бывает подобная встреча хотя бы раз в жизни. Он был для меня подобно талисману, единственный мужчина, которого помнишь всю жизнь. Хорошо если он становится вашим мужем, но это уже счастье, которое бывает крайне редко. Нужно довольствоваться тем, что дает вам жизнь.

— Он вам так понравился?

— Это не очень точное определение. Скорее, в тот момент совпали наши взгляды, наша внутренняя энергетика. Сейчас я думаю: хорошо, что все тогда и закончилось. Жить рядом с ним и видеть, как он стареет, было бы невыносимо. Но из этого вовсе не следует, что я приехала в Москву, чтобы его отравить. Если бы я хотела убить мужчину, я бы его, скорее, застрелила. Сейчас нетрудно найти оружие для подобного преступления. Может быть, после меня кто-нибудь приходил в дом Халуповича?

— Нет. Он проводил вас, дождался домработницу и уехал, оставив ее дома одну. Когда он вернулся, дверь была заперта изнутри. На кухне лежала мертвая женщина. На седьмой этаж посторонний попасть не мог, жалюзи на балконах были опущены. Экспертиза установила, что она умерла сразу после того, как выпила отравленной воды из бутылки, которая стояла на кухне.

— Сколько ей было лет? — поинтересовалась Оксана Григорьевна.

— Пятьдесят девять. Если вы думаете, что она была его любовницей и он пытался от нее избавиться, то ошибаетесь.

— Я ничего такого не сказала. Только спросила, сколько ей было лет. Кому понадобилось травить эту несчастную? Или Эдуарда Леонидовича? Кому они были нужны? Я думаю, что произошла трагическая случайность.

— А если нет? В доме не было яда. Нужно еще выяснить, каким образом он оказался в бутылке с минеральной водой.

— Кого Халупович принимал до меня?

— Двух женщин. Двух своих знакомых, которых он знал до вас.

Она нахмурилась. Разговор был ей неприятен, но она мужественно продолжала его, не пытаясь уйти от расспросов. Она была сильной женщиной, и Дронго понимал, что она также анализирует ситуацию, пытаясь найти решение.

— У него слишком много знакомых женщин, — жестко усмехнулась она. — Кто это был? Он говорил вам, кто приезжал к нему до меня?

— Я с ними даже беседовал. Это знакомые Халуповича, с которыми он общался много лет назад.

Она улыбнулась. Потом рассмеялась. Затем налила в стакан воды и залпом его выпила.

— Значит, он решил собрать всю свою коллекцию? — горько заключила она. — Значит, я была для него только бабочкой, украшением его коллекции?

— Не нужно так категорично, — возразил Дронго. — Это была его мечта — собрать в Москве женщин, с которыми у него связаны самые лучшие воспоминания. Вы ведь тоже только что говорили, что Халупович был лучшим вашим воспоминанием. Может быть, вы в его жизни тоже были таким воспоминанием? Разве подобное исключено?

— С вами трудно спорить, — призналась она. — Я недавно бросила курить. У вас нет сигарет?

— Нет, я не курю.

— Я могла бы с вами согласиться, но ведь он пригласил и других женщин.

— В сорок пять лет жизнь мужчины только начинается, — напомнил Дронго слова, сказанные ею несколько минут назад. — У него было не так много женщин, как вы думаете. Хотя, может быть, вы правы — их было так много, что он несколько запутался. Кроме вас, в его жизни были еще две женщины, встречи с которыми он хотел вспомнить. Эти встречи были для него очень важны.

— Приятнее быть одной из трех, чем одной из многих, — саркастически заметила она. — Кто эти женщины?

— Он хотел вас друг с другом познакомить. Устроить этакий вечер воспоминаний. Один раз в миллениум, как он говорил. Собрать вас, чтобы вспомнить лучшие страницы собственной судьбы. По-моему, идея несколько эксцентричная, но у каждого человека есть свои эстетические категории.

— Может быть, яд положила одна из этих женщин? — предположила Оксана Григорьевна. — Она могла узнать, что Халупович готовится встретиться с другой женщиной и приревновать его к сопернице.

— К какой сопернице! Он не виделся с ними больше двадцати лет. Встретив на улице, они бы его не узнали.

— И выходит, что я единственная подозреваемая?

— Не думаю, что единственная.

Она оценила его тактичность. Пожала плечами. Потом отвернулась к окну. Очевидно, она обдумывала ситуацию.

— В любом случае, — наконец произнесла она, — глупо что-либо скрывать. Нужно поехать в прокуратуру и рассказать все как есть, чтобы избежать ненужных осложнений. Я думаю, мне поверят, хотя неприятности мне, конечно, не нужны.

И в этот момент, словно услышав ее слова, зазвонил телефон. Дронго подошел к телефону, поднял трубку.

— Это я, — услышал он торопливый голос Трошкина, — звонил Эдуард Леонидович. Он задерживается в прокуратуре. Просил его извинить. Если хотите, мы отвезем вас в наш офис. Вы уже закончили разговор?

Глава восьмая

Оксана Григорьевна лучше других понимала сложность положения, в котором оказался ее бывший знакомый. Именно поэтому она настояла на совместной поездке в офис Халуповича. По дороге туда она молча смотрела в сторону. И только когда машина уже подъезжала к зданию, вдруг спросила Дронго:

— Он, наверное, женат?

— Такие вопросы лучше задавать непосредственно Эдуарду Леонидовичу, — посоветовал Дронго.

Сидевший за рулем Миша чуть обернулся, но не произнес ни слова. За их автомобилем следовала машина Трошкина.

— Понятно, — усмехнулась она. — Он и здесь мне соврал. Сказал, что до сих пор не женат. А я, дура, ему поверила. Подумала, что он действительно живет один. Похоже, это была его квартира для свиданий.

Дронго молчал. Разговаривать с проницательной женщиной достаточно сложно. Разговаривать с женщиной оскорбленной почти невозможно. Но если эта женщина еще и прокурор, то лучше молчать, превратив диалог в монолог, так как разумной альтернативы все равно не существовало. Но она была еще и умной женщиной. Понимая, что ее слова направлены не по адресу, она снова замолчала. А может быть, продолжать разговор в подобном тоне ей не позволила гордость.

К зданию компании они подъехали, когда на часах было уже около двух. Миша остановил машину и поспешил вперед, чтобы предупредить охранников, стоявших у входа. Очевидно, у охранников были строгие указания относительно любых гостей. Именно поэтому они внимательно проверили документы приехавших.

Даже подошедший Трошкин не смог уговорить их отступить от правила.

В этом здании когда-то размещался научно-исследовательский институт. После девяносто первого года четыре этажа пятиэтажного здания были сданы в аренду, и в бывших лабораториях обосновались разношерстные компании — по продаже различных товаров, по поставке продуктов, туристические фирмы. Постепенно часть офисов закрылась, а другие переехали в другие районы. В начале девяносто седьмого сюда переехала компания Халуповича. Тогда они занимали три этажа. Затем взяли в аренду еще один. Постепенно часть помещений было перестроено, и теперь рядом с центральным входом было два переоборудованных лифта. На одном можно было подняться до четвертого этажа включительно. Другой мог доставить вас на пятый этаж, где размещались лаборатории и отделы того, что раньше называлось «Научно-исследовательским институтом пищевой промышленности». До кризиса девяносто восьмого руководство компании серьезно полагало, что можно выкупить остальные помещения, а оставшиеся отделы института перевести куда-нибудь в другое место. Однако после кризиса подобных идей уже не возникало, а Халупович полагал, что и четыре этажа — недопустимая роскошь, что можно обойтись и тремя. Но, как бы там ни было, в пятиэтажном здании четыре этажа занимала компания Халуповича. В дальнем левом углу был еще третий небольшой лифт. Это был лифт для руководства компании, которым, кроме Халуповича, могли пользоваться только два вице-президента компании.

Разместившиеся на пятом этаже сотрудники института старались не тревожить своих богатых арендаторов. В столовую, оборудованную на втором этаже, они не ходили: там были установлены специальные цены только для сотрудников компании. К тому же пройти на другие этажи сотрудники института все равно бы не смогли. Вход на каждый был перекрыт железной решеткой, а ключи от дверей были только у завхоза компании. Полностью перекрывать этажи арендаторы не могли, это могло вызвать обоснованный запрет у пожарной инспекции. Но по лестнице, находившейся с правой стороны, с первого этажа можно было подняться только на пятый. Все остальные двери были закрыты. Тогда как с левой стороны здания можно было подняться до четвертого этажа включительно, и все двери были открыты. Правда, подобное новшество встречало серьезные возражения появлявшихся здесь время от времени пожарных инспекторов, но завхоз имел специальные инструкции, и сотрудники пожарной охраны уходили, довольные своими визитами, шурша купюрами, которые им вручались в благодарность за «понимание» проблемы.

Что касается сотрудников института, то они и не помышляли обедать в столовой арендаторов. Их осталось не более восьмидесяти человек, и все они ютились на пятом этаже, довольные уже тем, что институт не закрыли, и они могут получать зарплату, существуя на деньги, получаемые от аренды здания. Правда, в договор была вписана сумма, с которой платились налоги и начислялась зарплата сотрудникам института. Основную же часть денег получали директор и его заместитель. Вернее, в другом порядке — заместитель и директор. Директор был чудаковатым интеллигентом. Он не считал нужным вмешиваться в финансовые вопросы. Кандидат наук, он считал себя крупным ученым. Его заместитель по хозяйственной части был похож на большую крысу. Откормленный, красномордый, с большой родинкой на щеке и выпученными глазами, он успешно вел все дела. Несколько лет назад он впервые «доплатил» директору за аренду здания довольно приличную сумму в долларах, как раз в тот момент, когда его руководитель отчаянно нуждался в деньгах: он собирался менять разваливающуюся машину. С тех пор директор никогда и ни о чем не спрашивал своего заместителя. Ежемесячно получая в конверте тысячу долларов, он искренне полагал, что все идет правильно и что его заместитель получает столько же. Откуда ему было знать, что расторопный заместитель берет в десять раз больше и уже успел построить в Подмосковье довольно большую дачу, куда никогда не приглашал своих сослуживцев.

Охранники работали на компанию Халуповича и знали Трошкина в лицо. Но они получали строгие указания самого Эдуарда Леонидовича и поэтому проверяли каждого гостя, сверяя его документы с ранее поданной заявкой. Дронго терпеливо ждал, пока ему и его спутнице выписали пропуска, прежде чем разрешить пройти в здание.

Поднявшись на четвертый этаж, они оказались в приемной Халуповича. Здесь их встретила молодая женщина с аккуратно собранными в пучок волосами. На маленьком носике были изящные очки. Чуть выступающие вперед зубы не портили ее лица, придавая ему своеобразное очарование. Она была одета достаточно элегантно, чтобы Дронго смог оценить уровень ее зарплаты. Это была та самая Нина, о которой ему рассказывал Халупович.

— Здравствуйте, — дежурно улыбнувшись, произнесла Нина, — Эдуард Леонидович звонил и просил вас его подождать. Он скоро должен подъехать. Вы можете подождать в его кабинете.

В приемной стояла еще одна девушка. Если у Нины были светло-каштановые волосы, то вторая была блондинкой, причем цвет волос был естественным. У нее были правильные черты лица, тонкие губы, темные глаза. Цвет глаз, очевидно, был тоже естественным — она не носила модные сейчас линзы. А темные глаза в сочетании со светлыми волосами всегда придают облику налет сексуальности. Обе девушки были высокого роста, а юбки, заканчивающиеся гораздо выше колен, хорошо подчеркивали стройность их ног.

«Странно, что Халупович не сказал, что у него есть еще секретарша», — подумал Дронго.

Оксана Григорьевна оценила и отремонтированное здание, и внешний лоск секретарш Халуповича. В приемной было много цветов. Два стола стояли друг против друга. Очевидно, здесь работали две секретарши. Напротив кабинета Халуповича, на противоположной стороне приемной, висела табличка с фамилией Трошкина. Помощник всегда был рядом, под рукой. Дронго подумал, что это многое говорит о характере самого Халуповича. Обычно президент делил приемную со своим вице-президентом, но уж никак не с помощником, кабинет которого мог бы находиться в другом, менее престижном месте. Однако Халупович, очевидно, считал по-другому и все делал так, как считал нужным.

В просторном кабинете Халуповича, обставленным светлой мебелью из карельской березы, чувствовался вкус его хозяина. Окна закрывали бежевые занавески. Скрытые светильники источали причудливый рассеянный свет. Одну стену занимали стенные шкафы, где находились книги, журналы, необходимая литература. За стеклом были видны безделушки — несколько привезенных из разных стран сувениров. Стол Халуповича стоял у окна, а на противоположной стене висели три картины современных российских художников, очевидно, предусмотренные здесь дизайном самого кабинета. Каждая картина освещалась подсветкой в виде изящной золотистой капли.

У окна стоял длинный стол с двенадцатью стульями. Справа находился диван мягкого светло-бежевого цвета из натуральной кожи. Оксана первой прошла к нему, и Дронго последовал ее примеру.

— Чай или кофе? — спросила Нина, любезно улыбаясь.

— Мне кофе, — попросила Оксана Григорьевна.

— А мне чай, — улыбнувшись, добавил Дронго.

Нина вышла. Трошкин, стоя в дверях, тоже улыбался.

— Долго мы будем ждать вашего хозяина? — строго спросила Оксана Григорьевна. Очевидно, в присутствии молодой и красивой Нины она почувствовала себя не очень уверенно. Женщины стареют по-разному. Одни примиряются с неизбежностью, наслаждаясь новыми ощущениями и снисходительно покровительствуя молодым. Другие замыкаются в себе, резко меняя стиль жизни. Некоторые умудряются трансформироваться в стерв, которых раздражает любая женщина, если она моложе и красивее. Зачатки подобной стервозности у Оксаны были и с годами стали ощущаться более явственно.

— Должен скоро приехать, — вздохнул Трошкин, — вам еще что-нибудь нужно?

Дронго не успел ответить, когда вошла Нина и передала ему телефонный аппарат. Звонил Халупович. Он сообщил, что уже выехал из прокуратуры.

— Я скоро буду, — сказал он. — Опять следователь меня мучила. Все время спрашивала про внучку Елизаветы Матвеевны. Хорошо, что я догадался взять ее к себе. Иначе у меня были бы самые крупные неприятности в жизни. Следователь хочет и ее допросить.

— Вы скоро приедете?

— Как только выберусь из пробки. В дневное время невозможно стало ездить, — пожаловался Халупович.

— Найдите девочку, — сказал Дронго, обращаясь к Трошкину. — Кабинет отдыха вашего руководителя, очевидно, находится за дверцей одного из этих шкафов.

Он не любил холуйское слово «хозяин», предпочитая говорить «руководитель». Трошкин вздрогнул.

— Вы здесь раньше бывали? — спросил он.

— Нет. Просто я догадался. Ясно, что такой экстравагантный человек, как Эдуард Леонидович, наверняка замаскирует дверь в свою «комнату отдыха». Так где сейчас девочка?

— Сейчас узнаю.

Трошкин пробежал через кабинет, открыл дверцу в середине книжного шкафа, оказавшуюся дверью в другую комнату, и вошел в нее. Через несколько минут он вышел и развел руками:

— Никого нет. Наверное, девочка вышла куда-нибудь.

Он побежал в сторону приемной. Было видно, что он нервничает.

— Какая девочка? — не поняла Оксана Григорьевна. — Кого вы ищете?

— У погибшей осталась внучка, и Эдуард Леонидович поселил ее в своем офисе, чтобы она не оставалась дома одна, — пояснил Дронго.

— По-моему, глупо оставлять здесь девочку ночью одну, — сухо заметила Оксана Григорьевна. — Лучше было бы отправить ее в какой-нибудь детский дом.

— Она не такая маленькая, — пояснил Дронго, — это подросток, и ей еще не сказали правду.

Трошкин снова появился в кабинете. Он был растерян.

— Наверное, она спустилась в столовую, — предположил он, — вчера Нина показывала ей, где находится столовая. Я сейчас спущусь вниз и приведу ее сюда.

— Если можно, — кивнул Дронго.

Трошкин ушел. Оксана Григорьевна усмехнулась, но на этот раз воздержалась от комментариев.

Едва Трошкин выбежал в коридор, как в кабинет вошла Нина. Она несла поднос, на котором были фарфоровые чашечки, сахарница и коробка шоколадных конфет. Она аккуратно расставила все на столике перед гостями и собиралась выйти, когда Дронго попросил:

— Не уходите, пожалуйста.

Она удивленно взглянула на него:

— Мне остаться?

— Если можно, — кивнул Дронго. — Я хотел бы с вами поговорить. Вчера я просил Эдуарда Леонидовича, чтобы он вас предупредил.

— Он утром звонил и сказал, что бы хотите со мной встретиться.

Она стояла рядом с Дронго, глядя ему в глаза.

— Тогда присядьте, давайте поговорим, — предложил он.

— Сейчас в приемную придет моя напарница Оля, — сказала Нина, — и тогда я смогу с вами побеседовать. Она спустилась вниз с Савелием Николаевичем, чтобы найти девочку.

— Вы оставляли ее одну в здании? — спросил Дронго.

— Нет, конечно, — сразу ответила Нина, — она здесь только отдыхала. Ночью мы ее здесь не оставляли. Я ее забрала к себе домой, как просил Эдуард Леонидович. И утром привезла. Девочка хорошая, только немного замкнутая.

— Вы сказали ей, что случилось с ее бабушкой?

— Нет. Но она, по-моему, догадывается. Или мне это показалось. Она меня расспрашивала, а я отвечала, что у бабушки случился сердечный приступ и она сейчас в больнице.

— Она вам поверила?

— Она молчала. Можно я выйду? В приемной никого нет, а потом я вернусь к вам.

— Да, да, извините, что задержал вас, — пробормотал Дронго.

— Подождите минуточку, — раздался вдруг резкий голос Оксаны Григорьевны. — Скажите, вы бывали на квартире, где произошло убийство?

Нина повернулась к ней. Подобный вопрос означал только одно: была ли она любовницей своего патрона. Нина взглянула на гостью. Потом медленно покачала головой.

— Нет, — сказала она, — я никогда не бывала в этом доме.

— Вы давно здесь работаете? — уточнила Оксана Григорьевна.

— Около четырех лет, — ответила Нина. — У вас есть еще ко мне вопросы?

И, не дождавшись ответа, она вышла из кабинета. Оксана Григорьевна пожала плечами.

— Наглая молодая особа, — неодобрительно произнесла она, — я в ее возрасте вела себя более сдержанно.

— В каком смысле?

— Вы разве не видите? Она ведь явно ревнует своего шефа ко мне. Да и ко всем женщинам, с которыми тот может встретиться.

— По-моему, это ваше субъективное мнение, — заметил Дронго, — ей неприятен был сам вопрос. Точнее, подтекст, который был заложен в этом вопросе.

— У каждого своя специализация, — заметила Оксана Григорьевна, пододвигая к себе чашечку с кофе. Дронго обратил внимание, что сахар она не положила.

— Вы, очевидно, долго специализировались на громких политических преступлениях, — заметила она, пригубливая кофе, — а я работала сначала в следственном управлении. И прекрасно знаю, что девяносто процентов подобных преступлений носит чисто бытовой характер. Я не думаю, что от Халуповича пытались таким образом избавиться его конкуренты, возможные соперники. Для подобных дел нанимают киллеров, которые, гарантированно убирают опасного человека, — она рассуждала слишком спокойно, словно излагала свои теоретические взгляды на развитие процессуального права в стране, — но подсыпать яд в бутылку с минеральной водой — это слишком по-женски. Коварно и неумно. Я думаю, что вы правы. Конечно, пытались отравить Эдуарда Леонидовича, а погибла несчастная женщина. И, возможно, убийцей была одна из знакомых Халуповича. Я не думаю, что убийцей была одна из нас, кого он нашел и пригласил через столько лет. Для этого нужна очень сильная мотивация. Скорее, убийство совершено кем-то из других знакомых Халуповича. И возможные подозреваемые — жена, любовница, секретарша. Кто — то из них.

— Секретарши не было в тот день в доме, — сказал Дронго, — она вообще там не бывала.

— Это она так говорит.

— Халупович сказал мне то же самое.

— Он мог соврать.

— Если он попросил меня заняться этим делом, то вряд ли начал бы с подобной лжи, понимая, как негативно это отразится на дальнейшем расследовании.

— У мужчин своя логика. Возможно, он считает ее вне подозрений, — продолжала настаивать Оксана Григорьевна, — а кроме того, яд можно было положить и в другой день.

— Не получается. Водитель купил ящик воды именно в тот день.

— Может быть, его супруга? Она могла узнать о квартире своего благоверного. Некоторые жены не прощают подобных «шалостей».

— Я не уверен, но, по-моему, она даже не знает, где находится эта квартира.

— И вы полагаете, что убийство совершила я или кто-то из женщин, встречавшихся с Халуповичем много лет назад? — насмешливо спросила Оксана Григорьевна.

— А вы считаете, что ваша служба в прокуратуре дает вам индульгенцию от подозрений? — улыбнулся Дронго и взял свою чашку с чаем.

— Нет, — хищно улыбнулась она, — но зачем мне его убивать? Тем более таким примитивным способом? Считаю, что вы пошутили.

— Возможно, — согласился Дронго, — но тогда кто это сделал?

Она невозмутимо допила кофе и поставила чашечку на стол. И также спокойно произнесла:

— У любого человека, бывают свои тайны. Почему вы считаете, что Халупович должен быть исключением? Возможно, что он сам придумал эту красивую историю про приехавших со всех концов света женщин, с которыми когда-то встречался. Придумал, чтобы скрыть свое преднамеренное убийство и запутать следствие. Такой вариант вы исключаете?

— У вас есть номер его мобильного телефона?

— Он дал мне свою визитку и написал на ней номер телефона, — вспомнила Оксана Григорьевна. — Но визитка лежит у меня в сумке, и я ни разу даже не посмотрела на нее. Это мне неинтересно. Или вы полагали, что дело обстоит по-другому?

Дронго подумал, что у нее красивое и одновременно злое лицо. «Почему-то лица красивых женщин после сорока лет обретают именно такие черты. Становятся красивыми и злыми одновременно. Дурнушки становятся добрее, им не так больно расставаться с молодостью. А вот красивые женщины начинают сходить с ума, глядя на видимые изменения, которые ежедневно отражаются в зеркале. Может, поэтому они и становятся такими стервозными». Хотя он знал и исключения из этого правила.

— Вы говорили, что вам было с ним хорошо, — невежливо напомнил Дронго, — или я не так понял?

— Разве это имеет отношение к нашему делу? — искренне удивилась она. — Он может быть прекрасным любовником и хладнокровным убийцей. Это разные вещи, или вы считаете по-другому?

— Мне трудно представить, что такой эпикуреец, как Халупович, мог решиться на убийство домработницы, — признался Дронго. — Скорее, он бы просто выгнал ее из дома. Зачем ему убивать эту несчастную женщину?

— Она могла узнать нечто важное о состояний его финансов или другую тайну, которую не следовало знать. И не нужно на меня так смотреть, — попросила она, — в конце концов, это только мои предположения. Я тоже понимаю, что он вряд ли подходит на роль хладнокровного убийцы. Пожалуй, мне нужно познакомиться с двумя моими «соперницами».

Она произнесла эти слова с чувством некоторого превосходства и с видимой усмешкой. Она сознавала, что для своих лет сохранилась очень хорошо. Дронго подумал, что она выглядит лучше несколько располневшей Элги Руммо и не столь рьяно следившей за собой Фаризы Мамаджановой. Хотя последняя сохранилась не хуже. Но у нее не было в глазах той нагловатой уверенности, что была у Оксаны Григорьевны. Она, очевидно, сознавала силу своей внешности и это немало помогало ей в служебном росте, даже в такой специфической организации, как прокуратура.

— Я думаю, что нам нужно поехать в прокуратуру и все рассказать, — строго предложила Оксана, — иначе потом мы попадем в дурацкое положение свидетелей, уклоняющихся от дачи показаний…

Она не успела договорить, как дверь открылась и в кабинет вошел Эдуард Леонидович. Он был в элегантном темном плаще, который не успел снять в приемной.

— Здравствуйте, — отрывисто сказал он, — вот я и приехал.

— Немая сцена, — насмешливо сказала Оксана Григорьевна, взглянув на вошедшего, — ты как нельзя кстати. Может, расскажешь, что у тебя случилось?

— Неприятности, — пробормотал Халупович, снимая плащ. — Нина! — крикнул он секретарше, бросил плащ на спинку стула и, подойдя к дивану, сел на него рядом с Дронго.

Вошедшая Нина молча унесла плащ в приемную. Очевидно, она знала о вкусах патрона и поэтому не стала спрашивать, что именно он будет пить — чай или кофе.

— Я уже слышала про твои неприятности, — требовательно заметила Оксана Григорьевна, — вызвал всех нас и втянул в неприятную историю.

— Ты думаешь, я специально это сделал? — раздраженно заметил Халупович. — Тебе никто не говорил, что у тебя в голосе появились прокурорские нотки?

Она взглянула на Дронго и улыбнулась. Потом сказала:

— Если бы ты был внимательнее к людям, ты бы мог поинтересоваться, где именно я сейчас работаю.

— Неужели прокурором? — удивился Эдуард Леонидович.

— Вот именно. Я начальник отдела в городской прокуратуре. Между прочим, я тебе сказала об этом, когда мы встретились в квартире. Но ты пропустил это мимо ушей. В тот момент зазвонил телефон, и ты не стал переспрашивать.

— Ты сказала «начальник отдела», и я подумал, что ты начальник юридического отдела, — пробормотал Халупович, — только прокурора мне и не хватало для полного счастья. И какое у тебя звание? Генерал или маршал прокуратуры?

— Маршалов в прокуратуре не бывает и генералов тоже. Есть приравненные к ним государственные советники юстиции. Но могу тебя успокоить: государственным советником я еще не стала. Хотя, если перевести на военные звания, я уже подполковник. Тебя это устраивает или ты хотел бы большего?

— Я бы хотел сейчас сидеть на Лазурном берегу и не думать про это убийство, — проворчал Халупович. — Тебе, наверное, уже рассказали, что случилось у меня дома.

Нина внесла кофе и поставила его перед Халуповичем. Затем, взглянув на Оксану Григорьевну, спросила:

— Вам еще кофе?

— Спасибо, милая, — с плохо скрываемым сарказмом улыбнулась гостья, — я, кажется, уже напилась.

— Хотите еще чаю? — значительно мягче спросила Нина у Дронго.

Очевидно, ей не нравилась Оксана Григорьевна, и та, похоже, отвечала ей взаимностью. Дронго не хотел чая, но понял, что для смягчения обстановки должен попросить Нину оказать ему эту услугу. И он согласно кивнул головой. Молодая женщина оценила его тактичность и поспешила выйти из кабинета.

— Нина, — крикнул ей вслед Халупович, — где Трошкин, где Оля? Куда они пропали?

— Ищут Таню, — ответила Нина, снова появляясь в кабинете.

— Как это ищут? Она потерялась?

— Нет. Спустилась в нашу столовую. Сейчас ее приведут.

— Хорошо, — Халупович чуть ослабил узел галстука. Потом взглянул на Дронго, — наша полоумная соседка, оказывается, видела, как ко мне приходили женщины. Только она говорит, что женщин было пятеро, а не четверо. Но я-то точно знаю, что было четверо. Несчастная Елизавета Матвеевна и три моих гостьи.

— А она утверждает, что пятеро? — уточнил Дронго.

— Сумасшедшая баба, — отмахнулся Халупович, — но самое интересное, что следователь ей вообще не верит. Откуда ей знать, кто приходил именно ко мне, а кто направлялся в другие квартиры.

— И чем она это объясняет?

— Лифт. У нас плохо работает лифт. Вы, наверное, вчера обратили внимание. Он грохочет, как пустая пивная бочка. Ну а она, наверное, слышала, что лифт останавливался именно на нашем этаже.

— У тебя на лестничной клетке есть еще одна квартира, — заметила наблюдательная Оксана Григорьевна, — может, приходили к твоим соседям?

— Там никто не живет уже давно, — отмахнулся Халупович. — Хотя какая разница? Все равно на мой этаж мог кто-то случайно подняться. А потом спуститься вниз. Так иногда бывает, люди путают кнопки и выходят не на своем этаже. И все равно, даже если в дом приходили сто женщин, то и тогда мы ничего не можем конкретно установить. В общем, какая разница? Я, конечно, следователю ничего не сказал, но он тоже считает, что в моей квартире были посторонние женщины. И самое страшное — я подписал эти проклятые листки, где написано о моей уголовной ответственности за дачу ложных показаний.

— А зачем ты это сделал? — нахмурилась Оксана. — Нужно было сказать правду.

— Какую правду? Кто мне поверит? В такую невероятную историю? Следователь решит, что я сошел с ума. Она и так мне не очень верит.

— У тебя и следователь женщина? — усмехнулась Оксана. — Такое ощущение, что ты попал в бабье царство.

— Вот именно.

Халупович взял свою чашечку кофе, выпил. Потом, поставив чашечку на стол, снова крикнул:

— Нина, они еще не пришли?

— Нет, Эдуард Леонидович, — ответила та, входя в кабинет. Она несла чашку чая для Дронго. — Может, я спущусь за ними?

— Нет, — недовольно проворчал Халупович, — позвони по мобильному, пусть, наконец, появятся. Что они там делают? Может, вместе обедают? Пусть срочно поднимутся ко мне.

Она молча кивнула и так же бесшумно удалилась. Дронго подумал, что это особое умение — ходить по паркетному полу и не стучать каблуками.

— Кого они подозревают? Что вам сказала следователь?

— Ее интересовало, какие женщины у меня могли быть, — пояснил Халупович. — Когда я сказал, что ко мне в этот день никто не приходил, она стала выяснять характер моих отношений с Елизаветой Матвеевной, не была ли она моей любовницей. Господи, даже подумать о таком страшно! Потом стала интересоваться ее дочерью. Странно, что у дочери было такое редкое имя — Элоиза. А я и не знал, что ее дочь звали именно так. Кажется, она сейчас в Югославии. Но я не слышал ее имени, и тем более никогда ее не видел. Следователь считает, что я чуть ли не отправил ее в эту зарубежную поездку Ну и, конечно, она интересовалась, где внучка погибшей. Я и так заврался, а насчет девочки врать не хотел. Все равно соседи знают, что ее увез мой водитель сюда, в офис. Поэтому я признался, что Таня у меня. Следователь так обрадовалась этому сообщению, словно Таня — моя дочь. Опять начались дурацкие расспросы про ее мать. Вместо того, чтобы искать настоящего убийцу, она задает глупые вопросы.

— Следователь знает, какие вопросы нужно задавать, — вмешалась Оксана Григорьевна. — Не считайте себя умнее всех, Халупович.

«Странно, что она назвала его по фамилии, — подумал Дронго. — Хотя в некотором роде это тоже традиция. Элга Руммо и Фариза Мамаджанова называли его по имени. Элга называла его Эдиком, а Фариза Эдуардом, тогда как Оксана Григорьевна обращалась к нему по фамилии. Почему-то славянские женщины часто обращаются к мужчинам по фамилии. Но в данном случае совершенно очевидно, что Оксана Григорьевна относится к своему давнему приятелю гораздо строже, чем две другие женщины».

— Я вообще не знаю, что делать, — разозлился Халупович. — Нина, где этот чертов Трошкин?! — закричал он.

— Извините, Эдуард Леонидович, — появившаяся секретарша была явно растеряна. Она поправила очки, облизнула губы.

— Что случилось? — спросил Халупович.

— Девочка исчезла, — пояснила Нина.

Глава девятая

В наступившей тишине послышался чей-то крик в коридоре. Очевидно, сообщение о случившемся уже разнеслось по этажам.

— Как это — исчезла? — растерянно спросил Халупович. И тут же вскочил. — Куда она исчезла? — закричал он. — Найдите мне девочку!

— Она спустилась вниз… — попыталась объяснить Нина, но Халупович, грубо толкнув ее, выбежал из кабинета.

Дронго поднялся следом.

— Только этого не хватало, — громко сказала Оксана Григорьевна. Она взглянула на Дронго и пожала плечами. Нина умоляюще смотрела на него, словно он мог сотворить чудо и вернуть девочку. Но вместо того чтобы поспешить в приемную, вслед за Халуповичем, он прошел в другой конец кабинета и открыл дверь в комнату отдыха. Вошел, огляделся. В небольшой комнате стоял телевизор. На диване лежали подушка и легкий плед. Одна дверь вела в ванную комнату, другая — в коридор.

На столике стояла бутылка с газированной водой, та тарелке лежал недоеденный сэндвич. На стуле, рядом с потертым рюкзачком, висел оранжевый шарфик. Дронго заглянул в рюкзачок. Книги, дешевая косметичка, ключи от квартиры, несколько маленьких зайчиков, очевидно из «киндер-сюрприза». Вдруг за его спиной раздался голос Оксаны Григорьевны:

— Если это ее вещи, то она бы их здесь не оставила.

— Возможно, — согласился Дронго, — во всяком случае, ясно, что она не сбежала. Иначе не оставила бы здесь ключи. Но обратите внимание: здесь нет верхней одежды.

— Думаете, что она убежала?

— Нет. Тогда она взяла бы ключи. Может быть, действительно спустилась в столовую.

— Тогда следователь права, — загадочно заметила Оксана, — кому-то было нужно выкрасть девочку.

— Может, мы ее еще найдем, — возразил Дронго.

— Девочка могла выйти в коридор здесь, — показала Оксана на дверь.

Дронго подошел к двери, осмотрел замок. Открыл дверь. Сo стороны коридора она была оклеена обоями, и неосведомленный человек мог и не подозревать, что она существует. Кроме того, на двери не было ручки. Таким образом выйдя, даже Халупович не мог попасть сюда из коридора. Дверь открывалась только со стороны комнаты.

— Если она вышла, то вернуться уже не смогла бы, — показал на дверь Дронго.

— Зачем Халуповичу такие двери? — подала голос Оксана Григорьевна. — Настоящие шпионские тайны.

— Бизнесмену нужно уметь уходить от назойливых посетителей, — усмехнулся Дронго, — ему иногда нужно прятаться от неудобных клиентов или от налоговой службы.

— У бизнесменов собственные правила, — недовольно заметила Оксана Григорьевна. Они вернулись в кабинет, и Дронго прошел в приемную. Бледная Нина сидела у телефона, отвечая на звонки. По ее голосу можно было понять, как она нервничает. Самого Эдуарда Леонидовича в приемной уже не было. Очевидно, он поспешил в столовую, где все еще находился Трошкин.

— Нашли девочку? — спросил Дронго, обращаясь к Нине. Та покачала головой. В коридоре слышался шум шагов. Очевидно, Халупович поднял на ноги всех своих сотрудников.

— Во что она была одета? — поинтересовался Дронго.

— В темно-фиолетовое пальто, — ответила Нина.

На пороге показалась Оля. Взглянув на Нину, она молча вздохнула.

— Где она? — спросила Нина.

— Полчаса назад ее видели в институте, — пояснила Ольга, — наверное, она хотела спуститься в столовую, но потом перепутала лифты и поднялась в институт. Шальнев пошел ее искать.

— Значит, она в здании, — с некоторым облегчением вздохнула Нина. — Наверное, где-нибудь притаилась. Она наблюдательная девочка, но молчаливая.

— Она спускалась в столовую? — уточнил Дронго.

— Нет, — тихо ответила Ольга, — ее там никто не видел. Мы уже передали в службу охраны, чтобы они обыскали все здание. Наши охранники утверждают, что из здания никто не выходил. Значит, девочка на одном из этажей.

— В здании есть другой выход?

— Да, аварийный, но он закрыт, — ответила Нина, — пройти можно только через центральный вход.

Но за домом есть внутренний двор, там гараж и туда заезжают наши автомобили. И тоже есть охрана. Они проверяют все машины. У нас строгий порядок.

— Тогда незачем волноваться, — попытался успокоить женщин Дронго, — девочка должна быть в здании.

— Но ее нигде нет, — упрямо возразила Оля. Было видно, что она сильно волнуется.

— Может быть, она заснула в какой-то из других комнат? — предположила Оксана Григорьевна, обращаясь к Оле. Почему-то блондинка Оля была ей приятнее, чем Нина. Вероятно, потому, что Нина была значительно эффектнее своей напарницы.

— Мы с Трошкиным обегали все этажи, — призналась Оля.

В этот момент послышались чьи-то быстрые шаги. В приемную стремительно вошел Халупович. За ним почти бежал красный от волнения Трошкин. С ними был еще один, не знакомый Дронго человек. Он был чуть выше среднего роста, коротко постриженный, в темной водолазке и в темно-сером костюме. Дронго обратил внимание на его руки. Очевидно, бывший борец. Мощные, узловатые, пальцы рук. И, кажется, сломанное левое ухо. Определенно, этот человек был раньше профессиональным спортсменом.

— Идемте, — отрывисто бросил Эдуард Леонидович, входя в кабинет. За ним потянулись остальные. В кабинете Халупович сел в свое кресло, несколько раз покрутился из стороны в сторону, словно успокаивая себя. Вслед за остальными в кабинет вошли Дронго и Оксана Григорьевна.

— Садитесь, — отрывисто сказал Халупович, указывая на длинный стол, и затем пересел за него в привычное место председателя. Трошкин и незнакомец сели с одной стороны стола, Дронго и Оксана Григорьевна — с другой.

— Познакомьтесь, — выдавил из себя Халупович, показывая на незнакомого мужчину. — Вице-президент нашей компании, отвечающий за безопасность поставок и оборудования, а также за работу нашей охраны. Антон Юрьевич Шальнев. Трошкина вы уже знаете. А это мои гости. Оксана Григорьевна из Киева и господин… Дронго, — он чуть замялся, но назвал гостя именно так, а не по имени.

Помолчав, он произнес:

— У нас произошло ЧП. Пропал ребенок в офисе нашей компании. Охранники утверждают, что девочка не выходила. Уйти незамеченной мимо двоих мужчин она бы не могла. Значит, она в здании.

— Мы ее не нашли, — признался Шальнев, — но говорят, что ее видели в институте.

— Что значит «говорят»?! — вспылил Халупович. — Как она могла исчезнуть в охраняемом здании?

— Мы все проверим, — мрачно сказал Шальнев, — и постараемся найти.

— Меня сегодня уже спрашивали о ней в прокуратуре, — вздохнул Халупович, — я же тебе говорил, Антон, они обязательно заинтересуются девочкой. Когда я позвонил, она была здесь. Нужно было забрать ее к себе в кабинет.

— Она сидела в вашей приемной, — пояснил Шальнев, — кто же мог предположить, что такое случится. Вы не беспокойтесь, Эдуард Леонидович, я все выясню. Из здания она не выходила, это точно. Значит, мы ее найдем. Разрешите мне самому этим заняться?

— Да, конечно, — уставшим голосом согласился Халупович, — и пусть проверят в институте еще раз.

Может, она где-нибудь спряталась. Если нужно, поговорите с директором или с его заместителем.

— Обязательно, — кивнул Шальнев. — Вы не беспокойтесь, Эдуард Леонидович, мы ее обязательно найдем.

— Может, ей надоело здесь сидеть и она сбежала? — рассуждая вслух, спросил Халупович и взглянул на Дронго: — Как вы думаете, это возможно?

— Она оставила у вас к комнате отдыха ключи от квартиры и свою косметику, — пояснил Дронго, — обычно это самое большое сокровище для девочки ее возраста. Если она взяла их с собой из дома вчера, то должна была взять и сегодня. Я думаю, она, как минимум, не планировала свой побег.

— Тогда куда она исчезла? — раздосадовано произнес Халупович. — Антон, собери всех наших сотрудников и проверьте все комнаты, а заодно все шкафы, кладовые, склады. В общем, все места, где можно спрятаться. И уточните, кто видел ее последним.

— Сделаем, — поднялся Шальнев. — Не волнуйтесь, мы ее найдем. Только одна просьба. Я распоряжусь, чтобы из здания никого не выпускали без вашей записки. Даже сотрудников института. Это гарантирует нам хотя бы час нормальной работы.

Он вышел из кабинета. Трошкин даже не повернул головы, он смотрел в глаза хозяину.

— Вот такие у нас дела, — подвел итог Халупович, обращаясь к гостям. — Видишь, Оксана, как все непросто. Нашел вас через столько лет, специально вызвал, чтобы встретиться, а все так глупо получилось. Кто бы мог подумать?

— Ты лучше вспомни, кто был у тебя в квартире в тот день, — жестко заметила Оксана Григорьевна.

Очевидно, ей не понравился несколько фамильярный тон хозяина кабинета. В конце концов, их роман был много лет назад. И теперь они оказались в разных социальных группах. Она стала высокопоставленным сотрудником прокуратуры, а он — преуспевающим бизнесменом, коммерсантом, одним из тех, кого прокурорские работники изначально считают мошенником и жуликом. В их сознании еще сильны старорежимные советские законы, согласно которым большие деньги нельзя заработать честным путем. Незаконные валютные операции, частнопредпринимательская деятельность, спекуляция, дача взяток должностным лицам… В прежние времена у Халуповича мог набраться солидный «букет» уголовных статей.

— Я же уже объяснил. В доме никого, кроме вас, не было, — видимо, Оксана все сильнее раздражала Халуповича, — только три женщины, с которыми я общался много лет назад. И больше никого.

— Ты забыл про погибшую, — жестко напомнила Оксана Григорьевна.

— И ты считаешь, она сама себя отравила? — со злой иронией спросил Халупович. — Не обижайся, Оксана, но я всегда не любил прокуроров. Это у меня, наверное, в крови.

— А я не люблю коммерсантов, — не менее жестко ответила Оксана Григорьевна.

Они молча посмотрели друг другу в глаза.

— Поговорили, — невесело улыбнулся Эдуард Леонидович. У него вдруг дернулась левая сторона лица.

— Савелий Николаевич, — сквозь зубы произнес Халупович. Очевидно, когда он нервничал, он обращался к своим подчиненным по имени-отчеству. — Найди Элгу Арнольдовну и Фаризу Мамаджанову. Передай им, что они должны приехать ко мне в офис. Возьми мою машину и поезжай.

— С Мишей ехать? — уточнил Трошкин.

— Нет, Егора возьми. Машина во дворе. Поезжайте. Пусть они обе приедут сюда. Заодно и познакомятся с Оксаной Григорьевной, — невесело усмехнулся Халупович. Трошкин поспешно поднялся и вышел из кабинета.

— Не нервничайте, — посоветовал ему Дронго, — вы забыли дать пропуск своему помощнику.

— Черт побери, — выругался Халупович. — Нина! — неожиданно крикнул он.

Нина буквально вбежала в кабинет.

— Догони Трошкина и передай ему мою записку, — нервно сказал Халупович, доставая ручку, — иначе его не выпустит охрана.

Он протянул Нине записку.

— Хорошо.

Нина, взяв записку, быстро вышла из кабинета.

Халупович бросил ручку и тяжело вздохнул. Наступило долгое молчание. Его прервала Оксана Григорьевна:

— Мне кажется, ты не совсем понимаешь, в какую некрасивую историю всех нас втянул. Эта дурацкая идея вспомнить свою молодость. Потянуло на «клубничку»? Мог бы пригласить девиц помоложе. Вон какие девочки сидят у тебя в приемной! Так нет, обязательно нужно было позвать сюда всех, кто мог бы восхищаться твоей гиперсексуальностью. Историческая драма в нескольких действиях. Нашел забаву. И не подумал, как подставляешь всех нас. И теперь каждой придется объясняться в прокуратуре, что она делала в твоей квартире. И ты еще смеешь на меня обижаться? Это я должна с ума сходить, учитывая положение, в котором оказалась. Я отпросилась на работе, чтобы съездить на несколько дней к сестре в Москву. Что я скажу нашему городскому прокурору? Что я оказалась свидетельницей в деле об убийстве? Или случайно попала в разряд подозреваемых? А может, мне еще объяснить, что я делала в твоей квартире? Как я туда попала? Ты хоть понимаешь, какие неприятности ждут меня из-за этого убийства? И из-за твоего вранья. Мог бы честно рассказать следователю, кто и зачем к тебе приходил. А теперь они меня вычислят и отправят письмо в Киев, чтобы я приехала в Москву для дачи показаний. Или попросят кого-то из моих сотрудников допросить меня. Тебя такой вариант устраивает?

Халупович ошеломленно молчал. Он только сейчас начал сознавать, какие осложнения возможны в будущем. До сих пор он думал только о себе, но теперь вдруг понял, что гостья права. И если Дронго не поможет распутать эту странную историю, то может оказаться, что подозреваемыми станут все три приехавшие женщины.

— Давайте немного успокоимся, — примирительно сказал Дронго. — Успокоимся и обсудим положение. Значит, в тот день к вам приходили три женщины, причем каждая входила в квартиру вместе с вами. Верно?

— Да. И четвертая, Елизавета Матвеевна, вошла тоже со мной…

— Пока не будем о вашей домработнице. Значит, вы твердо уверены, что никто больше не мог войти к вам домой?

— Абсолютно уверен, Ключи у меня, никто из моих родных не знает про квартиру. И уж тем более я никому не даю ключи. Поэтому никто чужой войти не мог.

— Получается, что одна из нас — преступница, — насмешливо произнесла Оксана Григорьевна.

— Возможно, что так, — зло буркнул Халупович. — Но как я узнаю, кто именно положил яд в эту чертову бутылку?

— Может, она сама что-то перепутала? — вставила Оксана Григорьевна. — Или ты сам подменил бутылку?

— Что ты говоришь? — выдохнул, настораживаясь, Эдуард Леонидович. — Зачем мне подменять бутылку? Это глупо? Я же сразу стану главным подозреваемым?

— Девочка пропала — и тоже в твоем офисе, — безжалостно напомнила Оксана Григорьевна, — и не делай такое удивленное лицо. Я не говорю, что именно ты убил домработницу. Но когда следователь узнает, что у тебя в офисе пропала девочка, тебе будет очень трудно объяснить, почему ты держал ее в своем офисе. Ты странный человек. Сначала собираешь женщин, с которыми был знаком много лет назад, а потом берешь к себе дочь собственной домработницы, погибшей в твоем доме.

— Она ее внучка, — поправил гостью Халупович.

— Пусть внучка. Какая разница. Ты все равно странный человек, Эдуард Леонидович. И тебе будет трудно убедить следователя, что за всеми твоими поступками скрывается лишь характер экстравагантного чудака.

— Лучше скажи, что мне делать. Ты же прокурор, — попытался смягчить обстановку Халупович, — ты должна знать, как действовать в подобных случаях.

— Я не оказывалась в подобных ситуациях, — отрезала Оксана Григорьевна, — и очень надеюсь никогда больше в подобные ситуации не попадать.

Халупович молча посмотрел на нее. Затем, подумав немного, поднялся и, подойдя к своему столу, вызвал секретаршу.

— Нина, что нового? — тихо спросил он.

— Ищут, Эдуард Леонидович, — также тихо ответила она, — пока ничего нет.

— Трошкин не звонил?

— Нет. Он уехал с Егором. Миша в приемной, просит разрешения принять участие в поисках девочки.

— Позови его ко мне, — приказал Халупович.

Он сел в кресло, словно намеренно отдаляясь от стола, за которым сидели Дронго и Оксана Григорьевна. За последний день Халупович заметно изменился. Стал задумчив, менее подвижен, более сосредоточен. Было видно, что он тяжело переживает случившееся.

В кабинете появился Миша. Он вошел осторожно, уже зная об исчезновении девочки и чувствуя себя несколько виноватым. Ведь именно он в свое время рекомендовал Елизавету Матвеевну для работы в доме.

— Явился, — недобро усмехнулся Халупович, глядя на водителя, — ну что, Михаил, влипли мы с тобой в историю.

Водитель молчал.

— Куда она могла убежать? — спросил Эдуард Леонидович.

— Наверное, домой, — пожал плечами Миша.

— Нет, — возразил Халупович, — ее ключи от дома остались у нас.

— Тогда не знаю.

— Может, у нее есть родственники в Москве и она поехала к ним?

— Не знаю… У них, кажется, была родственница. Двоюродная сестра. Но точно не знаю.

— Чья двоюродная сестра? — нетерпеливо уточнил Халупович.

— То ли матери, то ли бабки. Точно не знаю. Но она живет где-то далеко. Елизавета Матвеевна однажды сказала, что добирается до своей родственницы часа два. Очень далеко. Но где именно, я не знаю.

— А фамилию сестры тоже не знаешь?

— Нет, не знаю, — виновато ответил Миша. — Может, мне в школу съездить, где Таня учится? Может быть, там кто-то знает, где живет ее родственница.

— Ты еще в милицию заявление напиши, чтобы все знали о пропаже девочки, — прошипел Халупович. — И мою фамилию заодно укажи. Чтобы все знали, кто именно виноват в ее пропаже. Он мне еще такие советы дает! Куда она могла сбежать — вот что меня интересует.

— Не знаю, — выдавил Миша, — может, она еще здесь, в здании?

— Уходи, — махнул рукой Халупович, — и позови ко мне Нину.

Миша, виновато опустив голову, вышел из кабинета. Почти сразу вместо него появилась Нина. Она уже успела несколько прийти в себя и привести себя в порядок — поправила волосы, протерла стекла очков, убрала размазанную вокруг глаз тушь. Когда она вошла, Оксана Григорьевна нахмурилась, но ничего не сказала.

— Садись, Нина, — сказал Халупович, указывая на стул, стоявший рядом с его столом.

Она присела на краешек стула, ожидая вопросов.

— Подробно расскажи, что было вчера с девочкой, — попросил Эдуард Леонидович, — о чем ты говорила с Таней? Может ты сказала, что бабушка умерла, и она решила сбежать?

— Нет. Я все делала, как вы просили, — уверенно ответила Нина, — вчера она отдыхала в вашей комнате. Из столовой ей принесли ужин. Она смотрела телевизор. Я оставила ее с Олей до десяти вечера, а потом приехала сюда и забрала ее к себе. Утром мы позавтракали и приехали в офис. Вас в кабинете не было. Я сказала девочке, чтобы она посидела в комнате отдыха, чтобы не мешать нам работать. Кроме того, я не хотела, чтобы она попадалась на глаза посторонним. Тане стало скучно, и она несколько раз заходила к нам в приемную. Но из приемной никуда больше не выходила. В комнате отдыха есть дверь в коридор. Наверное, она вышла через нее, и дверь закрылась. Мы бы ее не выпустили. В приемной всегда кто-нибудь есть — или я, или Оля.

Халупович взглянул на Дронго, словно ожидая его вопросов. И тот задал первый вопрос:

— Вы говорили, что она спрашивала про бабушку.

— Да. И я сказала ей, что бабушке стало плохо, поэтому она попала в больницу. Обещала, что дня через два мы ее навестим. Больше я ей ничего не говорила.

— И она не расспрашивала?

— Нет. Только уточнила, когда увидит бабушку, и успокоилась.

— Она спокойно спала ночью?

— Да. Один раз вставала в туалет.

— У вас большая квартира?

— Что? — чуть смутилась Нина, словно ей задали неприличный вопрос.

— Какая у вас квартира? — уточнил Дронго.

— Три комнаты. Вообще-то, мы недавно переехали. Обменяли две квартиры на одну.

— Вы сказали, что приехали за девочкой в десять вечера. Вы сами водите машину? С вами был кто-то еще?

— Нет, — удивилась Нина, — никого не было. Я приехала на дежурной машине. У нас в компании есть дежурная машина. Я ее вызвала и приехала за девочкой.

— У вас маленький ребенок?

— Да.

— И с кем вы его оставили?

— С мамой, — улыбнулась Нина. — Я живу вместе с мамой.

— Когда вы говорили о своих квартирах, вы имели и виду свою и мамину?

— Да. У нас были две двухкомнатные квартиры, и мы обменяли их на одну трехкомнатную.

— И где находится ваша квартира?

Она снова чуть замялась.

— Это имеет отношение к нашим проблемам? — не выдержал Халупович.

— Имеет, — упрямо сказал Дронго. — Так где ваша квартира?

— На Сретенском бульваре.

— А где были другие квартиры?

— В разных местах.

— Вы можете указать более конкретно?

— Моя на Новой Басманной, а мамина в Митино.

— Можно подумать, что она планировала убийство моей домработницы у себя на квартире, — снова не выдержал Халупович. — Меня больше волнует, куда пропала девочка.

— Меня тоже, — заметил Дронго. — Как вы считаете, Нина, Таня была встревожена, напугана, взволнована?

— Скорее, немного угнетена, — подумав, ответила Нина, — немного встревожена, но не более того. Она вела себя как обычный ребенок, если бы оказался на ее месте. Любопытство, страх, недоверие к посторонним.

— И где вы были до десяти? — задал последний вопрос Дронго. — Почему вы приехали за ней так поздно?

— У подруги, — пояснила Нина. — Она уезжает в Канаду, и я заехала попрощаться. Эдуард Леонидович об этом знает.

— А накануне? — вдруг спросил Дронго. — Вы вовремя вернулись домой?

— Нет, — ответила она, почему-то смутившись, — я заезжала в магазин, мне нужно было купить ребенку вещи.

— В какой магазин?

— В «Детский мир». На Лубянке.

— Спасибо, — кивнул Дронго.

— Подождите, — раздался голос Оксаны Григорьевны, которая заметила, что Нина сделала движение, намереваясь уйти. Секретарша взглянула на Халуповича, тот кивнул в знак согласия.

— Почему вы оставили девочку одну?

— Я не оставляла ее одну, — возразила Нина, — я уже объяснила, что вчера до десяти часов она была с Олей, а потом я заехала за ней.

— Может быть, Оля рассказала ей о смерти бабушки?

— Она не могла этого сделать, — твердо возразила молодая женщина.

— А сегодня утром? Может, кто-то из сотрудников вашей компании рассказал ей о случившемся? — продолжала настаивать Оксана Григорьевна.

— Никто не мог этого сделать. Я никого не пускала к девочке.

— И тем не менее, девочка ушла с вашего этажа. Когда мы вошли в здание, я обратила внимание, что у правой лестницы есть надпись «Для сотрудников института», а слева — «Для сотрудников компании». Это означает, что правая лестница закрыта для ваших сотрудников?

— Да. Мы спускаемся или на лифте, или по левой лестнице, — сказала Нина, не подозревая о подвохе.

— Тогда получается, что девочка прошла к лестнице, минуя вашу приемную. Мимо вас.

Оксане Григорьевне нельзя было отказать в логике.

— Мы никого не видели, — упрямо ответила Нина.

— Но вы сказали, что все время находились в приемной. И, насколько я поняла, дверь в приемной почти всегда бывает открытой.

Дронго чуть поморщился. Конечно, Оксана Григорьевна была умной женщиной. Но она совершала ошибку, свойственную всем сотрудникам прокуратуры, много лет проработавшим с разного рода подозреваемыми и обвиняемыми. Наступательная тактика всех следователей мира одинакова. Они пытаются поймать свидетеля на неточностях, задают массу мелочных вопросов, уточняют детали, пытаясь запутать собеседника.

Очевидно, это понял и Халупович. Он недовольно взглянул на гостью.

— Мы можем сколько угодно обвинять наших девочек, но от этого лучше не будет. Если у тебя нет больше вопросов к Нине, давай ее отпустим. Ей и так тяжело. Иди, Нина, спасибо тебе. И позови Олю.

Нина взглянула на Оксану Григорьевну и, поправив очки, вышла из кабинета. На этот раз стук ее каблуков был громким, словно она намеренно стучала ими в противовес мягкой поступи гостьи.

На пороге появилась Ольга. Она испуганно оглянулась по сторонам, не решаясь ступить дальше. Халупович не стал звать ее к столу. Он только спросил:

— Вчера вечером ты сидела с девочкой?

— Да, — выдохнула Оля.

— Ты ей что-нибудь говорила про ее бабушку?

— Нет. Она смотрела телевизор. Потом спрашивала про нашу компанию, — она отвечала очень тихо.

— Громче говори, — рявкнул Халупович, и она съежилась, словно от удара. — Сегодня утром никто с ней не разговаривал?

— Никто, — ответила Оля. — Только Миша утром с ней поздоровался. И еще Трошкин о чем-то спросил.

— О чем?

— Не знаю, — покраснела Оля. — Он что-то спросил, а она ответила.

— Больше никто с ней не говорил?

— Никто.

— И ты ничего не заметила? Как она уходила отсюда?

— Нет, — ответила Оля. — Потом мы с Трошкиным ее искали.

— До свидания, — сухо произнес Халупович и только потом торопливо добавил: — У вас нет вопросов?

Оксана Григорьевна молчала. Очевидно, свои вопросы она уже успела задать. Но Дронго неожиданно спросила.

— Вы давно здесь работаете?

— Полтора года, — ответила Оля.

— Вы не почувствовали, что девочка уже знает, что случилось с ее бабушкой? Может быть, сегодня утром она была встревожена сильнее, чем вчера?

— Нет. Я ничего не заметила.

— Спасибо, Оля. У меня больше нет вопросов.

— Я могу идти?

Халупович кивнул. Оля вышла из кабинета. В этот момент раздался телефонный звонок. Эдуард Леонидович, недовольно поморщившись, достал свой мобильный телефон. Взглянул на номер позвонившего и поднес аппарат к голове.

— Эдуард Леонидович, — услышал он быстрый говорок Трошкина, — я уже забрал Элгу Арнольдовну и сейчас еду за следующей. Вместе привезти их или по одной?

— Идиот, — сквозь зубы пробормотал Халупович — Вместе, — сказал он и отключил аппарат.

Глава десятая

Нина принесла кофе и чай. Напряжение усилилось, когда Шальнев сообщил, что они обыскали все здание, проверили все комнаты и склады, даже заглянули в холодильники на кухне. Девочки нигде не было. Сейчас сотрудники охраны обследовали каждый угол на пятом этаже, бесцеремонно врываясь в комнаты сотрудников института, чем вызывали у них естественное негодование, так как они ничего не знали о случившемся.

Халупович мрачнел все больше. На его состояние не повлияло даже известие о том, что приехал Трошкин с двумя женщинами. Халупович сидел в своем кабинете, когда дверь открылась и в комнату вошли Элга Руммо и Фариза Мамаджанова. Дронго поднялся, скрывая невольную улыбку. Нужно было видеть, с каким вниманием рассматривала Оксана Григорьевна прибывших, уже зная, кто именно приедет. В свою очередь, женщины также внимательно смотрели на незнакомку. Элга была спокойна. Ее вообще забавляла сама ситуация — любвеобильный Эдик Халупович и его женщины. Фариза, как восточная женщина, была более сдержана в проявлении чувств. Однако и она с интересом оглядела кабинет Халуповича и присутствующих.

— Садитесь, — пригласил всех, поднимаясь со своего кресла, Халупович.

Элга была в костюме, не скрывавшем прелести ее округлых форм. На ней были сапожки и темно-красный шарф, вносивший приятное добавление к ее темно — коричневому костюму. На Фаризе был брючный костюм, подчеркивающий стройность ее фигуры. Костюм был недорогой, но выглядел подчеркнуто элегантно.

Обе прибывшие сели за стол рядом с Оксаной Григорьевной, словно подчеркивая официальный характер своего визита. Элга невольно улыбнулась, взглянув на «подруг» своего бывшего возлюбленного.

— Извините, что заставил вас сюда приехать, — пробормотал Халупович, пересаживаясь за стол напротив женщин. Дронго подсел к нему, и оказалось, что они сидят вдвоем напротив трех женщин.

«У него хороший вкус», — в который раз подумал Дронго, глядя на сидящих перед ним женщин. Каждая была по-своему красива, и эта сохранившаяся красота лишь подчеркивалась прожитыми годами. К тому же женщины были относительно молоды, каждой было около сорока. Разные типы женщин. Хотя было у них и нечто общее. Красивые глаза. У всех троих были удивительные глаза. Хотя кто знает, какими были эти глаза много лет назад.

— Я не такой представлял себе нашу встречу, — признался Халупович. — Думал, что мы отпразднуем ее в ресторане. Простите, что я вас потревожил. Много лет назад в Таллинне я встретил молодую Элгу Руммо и влюбился в ее задорный, открытый, веселый характер. В ее очаровательный эстонский акцент…

Элга улыбнулась. Ей были приятны его комплименты.

— Через некоторое время уже в другом городе, на Урале, я встретил Фаризу Мамаджанову, и меня поразили ее спокойствие, мягкость и нежность в сочетании с восточной мудростью…

Фариза тоже чуть улыбнулась, но опасливо посмотрела по сторонам. Ей не очень-то хотелось разглашать свои прежние отношения с хозяином кабинета.

— И, наконец, в Киеве я увидел Оксану, — он говорил, глядя ей в глаза. — Мне тогда казалось, что я сойду с ума. Ты была такой страстной, непосредственной, темпераментной…

— Я осталась такой же, — перебила его Оксана Григорьевна, — а вот ты изменился.

— Учитывая, что мир отмечает конец второго тысячелетия и начало нового миллениума, я захотел по — своему отметить эту дату, — признался Эдуард Леонидович. — Я решил пригласить вас — женщин, которые были когда-то мне близки… очень близки, чтобы вместе вспомнить о самых приятных днях ушедшего века. О лучших днях. А получилось так нелепо…

— Что ты имеешь в виду? — встревожилась Элга. — Разве еще ничего не выяснилось?

— Нет, — грустно покачал головой Халупович, — наоборот, я еще больше запутался. И поэтому позвал вас, чтобы посоветоваться. Сегодня меня допрашивали в прокуратуре. Я соврал, что в квартире никого не было. Говорю это в присутствии мистера Дронго, так как он в курсе всех моих секретов. И теперь я не знаю, что делать. Говорю абсолютно честно: кроме вас троих, в моем доме никого не было. Это абсолютно точно. И моя домработница никому не открыла бы дверь. В этом я тоже уверен. Тогда выходит… Он чуть замялся.

— Выходит, что одна из нас хотела тебя убить, — безжалостно закончила Оксана Григорьевна.

— Я бы не стал это утверждать столь категорично, — возразил Халупович, — я позвал вас, чтобы посоветоваться. И познакомить вас друг с другом. Элге и Фаризе уже завтра нужно уехать. У Элги билет на поезд, а муж Фаризы приедет в Москву, и она должна улететь вместе с ним.

— Все куда-то торопятся, — насмешливо произнесла Оксана Григорьевна, — и в результате ты остаешься один на один с преступлением.

— Я не совсем понимаю, — вмешалась Фариза. — Значит, мы не сможем уехать? Нас всех попросят остаться в Москве? Как это называется? Подпиской о невыезде?

— Нас не оставят, — возразила Оксана, — никто еще не знает, что именно мы трое были гостьями в доме Эдуарда Леонидовича. Он скрыл этот факт от работников прокуратуры и МВД.

— Но они могут об этом узнать, — забеспокоилась Фариза, — и тогда нам придется рассказать всю правду.

— Какую правду? — не понял Халупович.

— Мы должны будем рассказать, зачем сюда приехали и кто нас пригласил.

— Тебе очень этого хочется? — спросил он у Фаризы.

— Нет, — честно призналась она, — совсем не хочется. Но если нужно для следствия… Важно, чтобы они убедились: перед ними честные люди, которые не имеют никакого отношения к несчастью.

— А кто имеет? — спросила Оксана. — Или вы думаете, что это действительно несчастный случай? Это же самое настоящее убийство! Вполне допускаю, что убить хотели не домработницу, а самого Эдуарда Леонидовича, хотя после исчезновения девочки я несколько поменяла свою позицию. Получается, что убить хотели именно домработницу. И объективно самое серьезное подозрение падает на тебя, — обратилась она к хозяину кабинета. Тот не пошевельнулся. Зато Элга беспокойно спросила:

— Почему на него?

— Эдуард Леонидович знал свою домработницу достаточно долго. Он обеспечивает себе алиби, уехав из дома. Но оставляет на видном месте отравленную воду. Потом возвращается и пытается попасть в свою квартиру. В общем, классическое убийство. Будем думать, что это были домыслы следствия. Но когда он решает взять внучку убитой к себе и она исчезает из его закрытого, охраняемого офиса, то я знаю, что сделала бы на месте прокурора, который осуществляет надзор за этим следствием.

— И что бы ты сделала? — криво усмехнулся Халупович.

— Хочешь знать правду? Дала бы ордер на твой арест.

В наступившем молчании раздались аплодисменты Эдуарда Леонидовича.

— Браво. Это все, что ты можешь сказать мне в утешение? Большое спасибо. Кстати, я забыл представить тебя нашим гостям. Забыл сказать, что ты большой чин в Киевской прокуратуре. Можете любить и жаловать. Фариза Мамаджанова — геолог, кажется, крупный ученый, а вот Элга — просто любящая мать и жена.

— Ты напрасно так нервничаешь, — рассудительно сказала Оксана, — вместо того чтобы сходить с ума, лучше вспомни по минутам, что у тебя было в тот день. И накануне. Я тебе скажу, что могло произойти. Возможно, в этот день в твоей квартире никого не было. Но в предыдущий день кто-то тебя посетил тебя. Убийца мог всыпать яд не обязательно в эту бутылку. Он мог положить ее в другую. А твоя домработница решила, что отфильтрованная вода не должна пропадать, и перелила воду именно в эту бутылку. Такое вполне могло случиться.

— Интересно, — оживился Халупович. — Я об этом как-то не думал. Мы зациклились на бутылке, которую мой водитель купил в тот день и не подумали о других возможностях. Она иногда перекладывала оставшуюся еду в маленькие кастрюли, чтобы поставить их в холодильник. Возможно, она действительно налила воду из другой бутылки.

— Тогда ты должен вспомнить, кто к тебе приходил за день до этого, — настаивала Оксана.

Халупович закусил губу и нахмурился. Он явно думал о чем-то своем. В этот момент Нина внесла поднос с фруктами, шампанским и французским коньяком. За ней вошла Оля, на ее подносе лежал шоколад, итальянское печенье, бельгийские вафли, стояли пузатые бокалы для коньяка и высокие бокалы для шампанского. Расставив все на столе, девушки бесшумно удалились. Бутылки были уже открыты, и Халупович самолично разлил всем шампанское.

— За нашу встречу, — немного грустно сказал он, — дай Бог, все окончится благополучно, и мы снова соберемся вместе через тысячу лет.

— Хотя бы через десять, — улыбнулась Элга и первая чокнулась с Халуповичем. Ее примеру последовали остальные. Женщины переглядывались и улыбались друг другу. Случившееся в молодости приключение казалось теперь прекрасным. Но эйфория не могла длиться долго.

Дверь открылась, и вошел Шальнев. Он молча смотрел на хозяина кабинета. Халупович поставил свой бокал на столик, вопросительно взглянул на него.

— Ничего, — признался Шальнев: — Мы ничего не нашли.

— Что думаешь делать? — спросил Эдуард Леонидович чуть дрогнувшим голосом.

— Если разрешите, — вздохнул Шальнев, — у меня есть идея.

— Какая? — устало осведомился Халупович. — Ты думаешь, Таня растворилась? Или ее похитили инопланетяне?

— Нет. Но у меня есть знакомый кинолог.

— При чем тут кинолог? — не понял Эдуард Леонидович. — Мне сейчас не до развлечений.

Очевидно, он думал, что кинолог — это специалист по кино.

— Ты не понял, — улыбнулась Оксана, — кинолог — это специалист по служебным собакам.

— Ты хочешь позвонить в милицию? — удивился Халупович.

— Нет. Это мой давний знакомый, и у него есть очень хорошие тренированные собаки.

— Ты еще верблюдов позови, — устало заметил хозяин кабинета, — при чем тут собаки?

— Если девочка еще в здании, собаки могут найти ее по следу, — пояснил Шальнев. — Разрешите я позвоню своему знакомому.

— И как ты ему объяснишь, зачем он понадобился? Если сотрудники увидят здесь собаку, то поймут, что произошло нечто странное.

— Мы никому не станем ничего объяснять. Сейчас в городе неспокойно. Скажем, что пес ищет заложенную взрывчатку. Можно сказать еще, что это обычные учения. Если разрешите, мы все сделаем сами. Вам не нужно даже выходить из кабинета.

— Хорошо, — кивнул Халупович, — делайте, как считаете нужным. Только быстрее. Если она еще жива… — вдруг почему-то добавил он.

Фариза вздрогнула. Элга испуганно взглянула на него, и только Оксана недовольно покачала головой.

— Не нужно так говорить, еще накаркаешь на себя беду.

— Хуже все равно не будет, — отмахнулся Халупович, — ладно, Антон, действуй, как считаешь нужным. Только аккуратно. Чтобы паники не возникло.

Когда Шальнев вышел, Халупович тяжело вздохнул. Настроение у всех было подавленное.

— Это твоя дочь пропала? — поинтересовалась Элга.

— Слава Богу, нет, — выдохнул Эдуард Леонидович. — Дело в том, что исчезла внучка той самой домработницы, которая умерла у меня в доме.

— Как это — исчезла? — не поняла Элга. — У тебя ведь есть охрана? По-русски так говорят?

— Да, верно. У меня есть охрана. Но от этого не легче. Я решил взять девочку сюда, чтобы она не оставалась одна в пустом доме. А оказалось, что сюда ее привозить не следовало. Она исчезла прямо из моего кабинета, вернее, из комнаты отдыха, которая находится за кабинетом. Прямо мистика какая-то.

— Тебе нужно позвонить в полицию, — сказала Элга.

— У нас милиция, — напомнила ей Фариза.

— Правильно. В милицию. Нужно быстро звонить.

— Нельзя ему вызывать милицию, — рассудительно заметила Оксана, — тогда ему придется объяснять, почему девочка оказалась здесь и каким образом исчезла.

— Я сказал сотрудникам милиции, что позабочусь о девочке, поэтому они разрешили мне ее забрать, — вздохнул Халупович. — Их инспектор по делам несовершеннолетних должен вернуться завтра и допросить ребенка. И пока мне разрешили ее опекать.

— Значит, в милиции знали, что девочка будет здесь? — уточнила Оксана. — Тогда все в порядке. Звони им и расскажи о пропаже ребенка.

Ага. Так и сделаю. Ты только что сказала, что дина бы санкцию на мой арест, если бы узнала про исчезновение девочки. А если прокурор узнает про исчезновение девочки? Мне нужно будет собираться в тюрьму? Даже если через какое-то время выяснится, что я никого не убивал и тем более не прятал девочку в своем офисе, то будет уже поздно. В нашей тюрьме за несколько дней я заболею туберкулезом, подхвачу сифилис или СПИД, или еще какую-нибудь заразу. Ты этого хочешь?

— Не драматизируй ситуацию, — поморщилась Оксана, — в любом случае заявить в милицию о пропаже девочки, если ее не найдут до вечера, тебе придется. И чем раньше ты это сделаешь, тем лучше.

— Может, мне написать явку с повинной? — не выдержал Халупович. — Да еще объяснить, почему я врал следователям?

— Во всяком случае, так будет лучше для всех, — рассудительно сказала Оксана.

— Нет, — вмешалась в разговор Элга, — так нельзя. Тогда меня не отпустят в Таллинн?

Эстонцы называли свою столицу «Таллинн», растягивая последнюю согласную даже не на два, а на три звука.

— Они должны все проверить, — Оксана поправила свою прическу. Ей было приятно, что на этом фоне она выглядела не хуже других.

— Очень неприятная история, — тихо произнесла Фариза. — Но нужно все рассказать следователю. Там разберутся, что мы ни в чем не виноваты. Зачем нам было травить вашу домработницу?

Она была единственной из трех женщин, которая обратилась к Халуповичу на «вы», сделав это, скорее, неосознанно, чтобы подчеркнуть свою некую отстраненность от него. Но, сказав хозяину кабинета «вы», она почувствовала некоторую неловкость, словно тем самым отстранялась и от происшествия.

— Дурацкая ситуация, — пробормотал Эдуард Леонидович. — Не представляю, что делать. Я уже, столько раз повторил, что у меня дома никого не было! Ни одной женщины. А теперь выяснится, что я врал и что у меня были сразу три женщины. Следователь поймет, что я обманывал ее нарочно. А моя подписка? Я ведь давал показания как свидетель. Теперь меня обвинят в лжесвидетельстве.

— Если сам изменишь свои показания и расскажешь правду, то все обойдется, — подсказала ему Оксана. — Пойми, это твой единственный шанс. Тебе все равно придется — рано или поздно — это сделать. И лучше самому, чем потом признаваться под давлением следователя. Этого тебе уже не простят и засчитают лжесвидетельство по полной программе.

— Господи, — пробормотал Халупович, — я и представить себе не мог, что все это так кончится.

В этот момент раздался звонок внутренней связи. Халупович подошел к своему столу и нажал кнопку на аппарате.

— Слушаю.

— Извините меня, Эдуард Леонидович, — сказала Нина, — к нам пришел заместитель директора института. Он возмущается, что его сотрудников не выпускают из здания. Просит его принять.

— Пусть его Шальнев примет, — ответил Халупович.

Потом подумал немного, оглядел присутствующих и снова нажал кнопку аппарата, связывающего его с секретаршами.

— Нина, передай вниз: пусть охрана выпускает всех, кто хочет выйти. Я не думаю, что они спутают маленькую девочку с сотрудниками института.

— Она уже подросток, — чуть виновато поправила ого Нина.

— Ну пусть будут повнимательнее. Можно различить, когда идет подросток, а когда взрослый человек. Пожалуй, это даже лучше. Если девочка попытается выйти, мы ее увидим. И еще: пусть охрана досматривает ящики и большие сумки. Ты меня поняла?

— Да, — ответила Нина.

— Как смог пройти к тебе заместитель директора? — не удержалась Оксана. — У вас ведь перекрыты все двери. И лифт не поднимается до пятого этажа.

— С другой стороны все двери открыты до первого этажа, — пояснил Халупович. — Кроме того, один лифт поднимает только на пятый этаж. Мы специально так устроили, чтобы их посетители могли подниматься в институт, минуя наши четыре этажа. Они могут спуститься по лестнице на первый этаж и к нам подняться уже по другой лестнице. Или спуститься на своем лифте вниз, а затем подняться на нашем. Как видишь, ничего необычного.

— А если девочка просто заблудилась и поднялась на пятый этаж? — предположила Оксана. — И теперь не знает, как вернуться обратно?

— Ты же слышала, что сказал мой заместитель: они проверили весь пятый этаж. Девочки нигде нет. И никто се там не видел. Если бы кто-нибудь ее заметил, тогда можно было говорить, что она не знает, как вернуться. Но ее нет в здании!

— Прямо мистика какая-то, — заметила Оксана. — «Секретные материалы». Чем занимается институт над вами? Может, там ставят какие-нибудь закрытые опыты?

— Ну да, с колбасой или паштетом, — огрызнулся Халупович. — Это Институт пищевой промышленности. Они там углеводы определяли и белки. Никаких чудес там не бывало.

— Позвони в прокуратуру и вызови следователя, — настоятельно потребовала Оксана. — Пока мы здесь, тебе нужно принять решение.

Эдуард Леонидович перевел взгляд на молчавшего Дронго.

— Что делать? — спросил он. — Может, вы мне подскажете?

— Нужно понять, куда делась девочка, — мрачно ответил Дронго, — и кому было выгодно, чтобы она исчезла.

— А если мы ее не найдем?

— Вы хотите, чтобы мы обсудили эту тему все вместе? — уточнил Дронго.

— Конечно. Мы — все четверо — подозреваемые, — ответил Халупович.

— И я не думаю, что целесообразно что-то от нас скрывать, — добавила Оксана.

— Вы полагаете, что я могу быть достаточно откровенным и изложить вам свои подозрения? — поинтересовался Дронго.

— Безусловно, — кивнул Халупович.

— Пока единственный человек, кому могло быть выгодно исчезновение девочки, это вы, Эдуард Леонидович, — спокойно заметил Дронго.

— Вы так думаете? — невесело усмехнулся Халупович. — Получается, что сначала я убил бабушку, а потом подстроил похищение внучки. Но мотив? Зачем мне устраивать неприятности самому себе?

— Он прав, — кивнула Оксана, обращаясь к Дронго, — должны быть очень веские причины, чтобы совершить подобное преступление.

— Причины могут быть разные, — туманно заметил Дронго, — например, она могла знать о характере его отношений с Ниной.

— Что? — изумился Халупович. — Что вы такое говорите?

Он непроизвольно вскинул руку и задел чашку с недопитым кофе. Чашка упала и разбилась. И все присутствующие вдруг заметили, что на лице Халуповича отразилось не только удивление, но и тщательно скрываемая тревога.

Глава одиннадцатая

— Что вы себе позволяете?! — несколько нервно воскликнул Эдуард Леонидович. Он наклонился, чтобы из ящика стола достать сигару. Было заметно, что он нервничает и пытается скрыть свое состояние за судорожными движениями.

— Вы сами просили меня начать разговор, — напомнил Дронго. — Учитывая, что у нас мало времени, я изложу вам только главные моменты, на которые сразу обратил внимание. Во-первых, у вашей секретарши Нины большая квартира. Если она успела развестись и получить прекрасную квартиру в центре, то не сомневаюсь: она доплатила очень большую сумму. Ведь квартира ее матери находилась в Митине. Допустим, что в этом вопросе ей помог ее муж. Во-вторых, вы сделали небольшую ошибку. Вчера, рассказывая мне о Нине, вы упомянули родившегося мальчика, отметив, что ему три года. И непроизвольно соврали, сказав, что Нина работает у вас два года. Тогда как сама Нина сегодня днем, до вашего приезда, на вопрос Оксаны Григорьевны, как давно она работает в вашей фирме, ответила, что около четырех лет.

И наконец, в-третьих, когда вчера я спросил вашего водителя, могла ли Нина появиться в вашей квартире, предназначенной для свиданий, он испугался и стал все отрицать. Я не утверждаю, что это ваш ребенок, но ваши отношения с Ниной кажутся мне не совсем такими, какими вы хотели бы их представить.

— Я так и думала! — раздался торжествующий голос Оксаны Григорьевны. — Эта наглая девчонка еще и развлекает тебя в перерывах.

— Как вам не стыдно? — нахмурилась Фариза. — Разве можно такое говорить?

— Разве я не права? — спросила Оксана, обращаясь к Халуповичу. Тот мрачно дымил сигарой. Потом сказал, обращаясь к Дронго:

— Мне нужно было сразу все вам рассказать. Вы правы. У нас были некоторые отношения. Но этой не мой ребенок. Она действительно развелась идействительно осталась одна с ребенком. И я просто пожалел ее. У Нины никого нет, кроме матери. Сначала я купил для Нины квартиру на Новой Басманной, но ей было трудно жить одной, поэтому я помог им переехать ближе, обменяв две их квартиры на одну. Но она здесь ни при чем. Она чудесная женщина, добрая, мягкая, исполнительная. Мне просто хотелось ей помочь.

— Ты всегда был добрым человеком, Эдик, — растрогалась Элга, тяжело вздохнув.

— А заодно и позабавиться с девочкой, — не успокаивалась мстительная Оксана. — Хорошо устроился, Халупович! Вся твоя жизнь была связана с бабами. Ну ты и кобель чертов. Даже секретаршу в покое оставить не мог. С другой тоже встречался?

— Нет, — покачал головой Халупович, осторожно кладя сигару в пепельницу. — И не нужно в таком тоне, Оксана. Я не ангел, конечно, но и не кобель, как ты говоришь. У меня на самом деле было не так уж и много женщин.

— Вижу, — показала рукой на своих соседок Оксана, — устроил себе гарем. Собрал своих подруг и в результате подставил. Эта твоя девочка наверняка знала, где ты проводишь время. И, конечно, побывала там, чтобы отравить воду. А я-то, дура, думала, что это тебя хотели отравить, а твоя домработница лишь по ошибке эту воду выпила. Но теперь понимаю, как все было. Нина узнала, что у тебя будут свидания с прежними подружками. Она ведь не могла предположить, что твоим подружкам уже много лет. Она не могла знать, что мы уже ей не соперницы. А терять такого ухажера ей не хотелось. Вот она и решила приготовить «гостинец» для одной из нас. Чтобы одна умерла, а подозрение пало на другую. Все она рассчитала. Вот стерва. А ты нам брехал, что там никого не было. Наверное, привозил и ее туда.

— Хватит, — остановил ее Халупович. — Это собаки брешут, а я говорил правду.

— На украинском языке это означает, что вы говорили неправду, — улыбнулся Дронго. — Не нужно усложнять ситуацию, Оксана Григорьевна. Мне кажется, вы несколько увлеклись и в своем обвинительном заключении не отметили несколько важных моментов. Во — первых, Нина знала, кто именно приезжает и сколько кому лет. Она прекрасно знала, что вы — прежние пассии Эдуарда Леонидовича, прошу прощения за это слово, если оно вас обижает. Могу сказать по-другому: «дамы сердца». Поэтому ей изначально было ясно: вы ей не конкурентки. Во-вторых, Халупович вряд ли стал бы приглашать именно Нину на свою квартиру, где он проводил встречи с нужными ему людьми. Нина и без того много, знала, а ее новая квартира находится отсюда совсем недалеко, и Халупович всегда мог навестить ее у нее дома. И наконец, самое глазное. Вы не обратили внимание на очевидное несоответствие ваших слов с вашими выводами. Если Нина так держится за своего шефа, считая его благодетелем, то она никогда и ни при каких обстоятельствах не станет отравлять воду на его кухне. Ведь ее могли выпить не только его гостьи, но и он сам. А уж если ей так захотелось бы отравить кого-то из вас, то она могла бы это сделать, положив яд в вашу конкретную чашечку с кофе.

Он закончил свой монолог, показав на пустую чашку Оксаны Григорьевны. Та невольно отпрянула, икнула и вдруг закашлялась, словно поперхнувшись. Потом махнула рукой:

— Из вас получился бы хороший адвокат.

— Я эксперт по расследованиям, — возразил Дронго, — и должен видеть и хорошие, и плохие стороны любого явления. Обязан замечать малейшие факты и обращать внимание на незначительные детали. Поэтому не будем торопиться с выводами. Скажите, Эдуард Леонидович, только откровенно, Нина была у вас в тот день?

— Она не бывала на той квартире никогда, — твердо заявил Халупович, — поверьте, я говорю искренне.

В этот момент снова раздался звонок из приемной. Халупович взглянул на Дронго и включил связь.

— Эдуард Леонидович, — раздался голос Нины, при этом Оксана Григорьевна чуть поморщилась, — извините, что я вас беспокою. Внизу, в приемной, офицер милиции спрашивает Фаризу Мамаджанову. Он говорит, что она должна быть в офисе нашей компании.

— Уже и милиция обо всем знает, — устало заметил Халупович. — А почему ты говоришь об этом мне, а не Шальневу? Пусть он и разбирается…

— Я думала…

— Это не мое дело, — жестко заметил Халупович. — Только милиции нам и не хватало.

— Нет, — привстала со своего места Фариза, — не беспокойтесь! Это мой брат. Он сотрудник милиции. Приехал в командировку в Москву и хочет со мной увидеться. Сейчас я к нему спущусь.

— Может, лучше, чтобы он поднялся к нам? — предложил Эдуард Леонидович.

— Не нужно, — возразила Фариза, явно нервничая, — я сама к нему спущусь.

Она поспешно вышла из кабинета. Халупович, немного подумав, пошел за ней следом.

— У нее брат — работник милиции, — поняла Элга, — а вы работаете в прокуратуре? — спросила она Оксану.

— Работаю, — кивнула Оксана.

— Вы очень сильный человек, — сказала Элга, — но мне кажется, что не нужно так нападать на Эдика. Ему и без этого трудно.

Она говорила медленно, подбирая слова, делая ударение на согласных.

— Я не нападаю. Он сам виноват. Ему не нужно было вести себя так глупо. Решил, видите ли, вспомнить о своих женщинах, — зло сказала Оксана. — Он всегда так, думает только о себе. Ему наплевать, что будет с другими.

— Он всегда был таким? — спросил Дронго.

— Всегда, — кивнула Оксана, — и в молодости, и сейчас. Он эгоист по натуре.

— Извините меня, — сказала тактичная Элга, — можно я выйду? Попрошу воды.

И она вышла из кабинета.

— Наверное, пошла в туалет, — усмехнулась Оксана, — эти прибалты считают себя европейцами.

— Вы сказали, что он всегда был эгоистом, — повторил Дронго. — Возможно, вы и правы. Но он эгоист, как все мужчины. Он может встретиться с женщиной, увлечься ею, а потом забыть о ней, — продолжая говорить, он внимательно наблюдал за реакцией собеседницы. — И ваша неприязнь к нему может быть обоснованной, если есть другие факты, о которых он не знает.

Она слегка вздрогнула и побледнела. Впервые за весь день она чуть-чуть изменилась в лице.

«Я не ошибся», — подумал Дронго.

Вы что-то хотите сказать? — спросила его Оксана.

— Знаете, в чем состоит мой «метод»? — вдруг ответил вопросом на вопрос Дронго. — Я обычно его никому не раскрываю. Но вы — сотрудник прокуратуры, и вам будет интересно о нем знать. Дело в том, что все — и свидетели, и обвиняемые — всегда подсознательно готовятся к вопросам следователя и непроизвольно проводят грань между теми признаниями которые они могут сделать, и той тайной, которую они хотят скрыть.

— Не понимаю, о чем вы говорите?

— Сейчас объясню. Большинство следователей и экспертов начинают допрашивать свидетеля, пытаясь выяснить дополнительные факты. И в жизни происходит нечто подобное. Человек хочет получить дополнительную информацию и задает вам вопрос. Вы не хотите на него отвечать. И, естественно, замыкаетесь, пытаясь скрыть от другого правду. Но если вы не хотите сказать мне правду, то мне трудно будет ее от вас услышать. Однако есть и другой способ получения информации. Иногда более действенный. Он состоит в том, что вы ни о чем не расспрашиваете собеседника.

Более того, вы начинаете играть в откровенность и продолжаете говорить, готовый поведать собеседнику все свои секреты. И он невольно расслабляется. Ведь говорите вы, а не он. Но именно в этот психологически важный момент вы произносите нужные вам фразы и наблюдаете за реакцией собеседника. В этот момент он открыт. Он не готов к такому приему. Ведь он все время молчал и лишь реагировал на ваши слова. Но его реакция может оказаться гораздо красноречивее его слов. Вы меня поняли?

— Не совсем.

— Сегодня вы довольно нервно реагировали на Халуповича, на его приключения, которые вас, очевидно, раздражают. И тогда я спросил себя: почему вы так нервничаете? Почему, спустя столько лет после вашей встречи, вы продолжаете так близко принимать все к сердцу? Поверить, что вы до сих пор его любите, я не могу. Тогда получается что вы его ненавидите. Но почему, за что? Когда я заговорил о его эгоизме, вы довольно живо прореагировали. К тому же я вспомнил, что вы мне говорили о сыне. Если бы у вас был мальчик, сказали вы мне. Сказали с большим сожалением. И еще одна фраза. В разговоре со мной вы полушутя отметили, что климакс уже на носу, хотя рожать вам все равно не светит. Я могу узнать — почему?

Она молчала. Что-то изменилось в ее взгляде. Но она продолжала упрямо молчать. Потом спросила:

— У вас есть сигарета?

— Нет. Я не курю. Но могу принести, попросить у кого-нибудь.

— Тогда не нужно. Врачи считают, что мне не следовало бы курить, — она откинулась на спинку стула и закрыла глаза. — Это была такая встреча, — почти шепотом продолжала она, — вы не можете себе представить, что с нами происходило тогда. Сo мной никогда не бывало ничего подобного, — она открыла глаза. — Говорят, у людей есть свои биоритмы. Физические, эмоциональные, интеллектуальные. Так вот, тогда наши биоритмы, очевидно, совпали. И получился взаимный всплеск чувств. Я потом долго не понимала, что со мной случилось…

Она посмотрела на свою пустую чашку. И вдруг попросила Дронго:

— Налейте мне коньяка.

Он плеснул янтарной жидкости в ее пузатый бокал. Затем сел напротив нее. Она сделала глоток, другой и благодарно кивнула.

— В общем, мы не предохранялись, — решительно, словно бросаясь в воду с обрыва, сказала она, — и когда он уехал, я обнаружила, что жду ребенка. Рожать я не могла, объяснить, от кого этот ребенок, было невозможно. Да и перспектива стать матерью не входила в мои планы. В общем, я сделала аборт. Очевидно, я несколько запоздала, нужно было решиться на него немного раньше. А может, повлияла сама обстановка, которая была у нас в Киеве. Тогда, после Чернобыля, радиация дошла до Скандинавии. Не знаю. Точно мне никто ничего не говорил. Но врачи сказала, что детей у меня не будет. Никогда. Вот тогда я и решила поменять свою жизнь. Перешла на работу в прокуратуру и стала совсем другой. Совсем…

— Извините, — сказал Дронго. — Я не хотел вас обидеть.

— Вы не обидели. Вы просто заставили меня вспомнить главную трагедию моей жизни. Я так хотела родить мальчика! И у меня ничего не получилось. Может, моя дочь подарит мне внука. Как вы думаете?

— Может быть, — хмуро согласился Дронго. Протянув руку он дотронулся до ее руки.

— Вы красивая женщина, — сказал он печально.

— Это вы говорите, чтобы меня успокоить? — спросила она, взглянув на него.

— Нет. Вы действительно красивая женщина.

— Думаете, что я еще могу нравиться мужчинам?

Она попыталась улыбнуться, но губы у нее дрожали.

— Безусловно. Я думаю, вы сами знаете, что нравитесь мужчинам.

— Не нужно мне льстить. Сначала наговорили гадостей, а теперь подлизываетесь, — она медленно вытащила руку из-под его ладони. — Ладно, я лучше пойду в эту комнату отдыха и приведу себя в порядок. Кажется, там есть туалет. У меня сейчас глаза потекут из-за вас.

Она поднялась, взяла свою сумочку, а потом взглянула на Дронго:

— Странно, вы ведь тоже не ангел. Умеете причинять боль. Сама не понимаю, почему я вам все рассказала. Я об этом не говорила никому, даже матери. Как это вам удалось?

И не дожидаясь ответа, она пошла в комнату отдыха. Ей не хотелось появляться в приемной, где ее могли увидеть в подобном состоянии, понял Дронго. Он взглянул на бутылку коньяка. И неожиданно для себя налил внушительную порцию. Медленно выпил.

«Я не ангел, — подумал Дронго, — она абсолютно права. Терзаю женщину только для того, чтобы добыть информацию. Сначала я испортил настроение Халуповичу, заставив его признаться в интимной связи с Ниной, а потом добил несчастную женщину, вынудив ее рассказать о трагедии, которая произошла столько лет назад. Может, я становлюсь садистом и мне нравятся подобные победы над людьми? Нет. Мне не нравится, что они страдают. Мне это совсем не нравится. Но нужно добиться истины. Это не охота, у меня нет азарта игрока. Это, скорее, тот нравственный закон внутри нас, о котором говорил Кант. Как он сказал? Есть две вещи, которые поражают его более всего. Звездное небо над нами и нравственный закон внутри нас. Бог и совесть. Или это одно и то же? Я иногда жалею, что не могу проникнуться религиозным сознанием. Возможно, что Бог существует в виде некой непонятной нам субстанции. Возможно, агностики правы и мир непознаваем. Но поверить в упорядоченное существование, рая и ада я все равно не могу. Может быть, в этом моя трагедия? Может быть, поэтому я так настойчиво пытаюсь покарать всех негодяев в этой жизни, добиться справедливости сегодня и сейчас, потому, что не верю в существование другой, загробной? Может быть, мой собственный нравственный закон оказался столь сильным и столь важным для меня, что именно это вылилось в конечном счете в мое призвание. Я ведь много раз мог изменить свою жизнь. Стать таким, как все. Научиться немного лгать, немного молчать, немного льстить, немного воровать, немного притворяться, немного ненавидеть, немного любить. И жить, как все. Нет. Нет, нет и нет. У меня бы это не получилось все равно. Я бы все равно сказал мерзавцу, что он мерзавец. Я бы все равно не научился здороваться с проходимцем и перестал бы уважать себя, если бы промолчал, видя очевидную несправедливость.

Тогда выходит, что я добровольно обрек себя на подобную жизнь? Не скажу, что она мне так уж нравится. Неужели всю свою оставшуюся жизнь я должен разоблачать людей, преступивших этот нравственный закон внутри себя? Может быть, в этом и состоит мое призвание. Если есть Бог, значит, я создан именно для этой цели? А если нет, то получается, что мой собственный нравственный императив заставляет меня действовать подобным образом. Но тогда я должен был бы получать удовольствие от своих побед. Но почему в последнее время я все чаще испытываю разочарование? Может, именно потому, что мои победы — это всегда чьи-то поражения? И если есть Бог, то душа отверженного попадет в ад, а если Бога нет, то тело виновного вместе с его душой отправится в тюрьму или колонию и попадет в ад земной. А еще неизвестно, что хуже. Ведь ад загробный — это муки, облегченные сознанием того, что душа человека, рано или поздно, отбыв наказание, попадет в рай. Зато ад земной — это навсегда. Это память, которая сохранится у заключенного до смерти. Это годы, которые вычеркнуты из его короткой жизни. Тогда выходит, что ад земной гораздо страшнее ада потустороннего. Ведь в первом случае конечность наказания определяется его сроком, а во втором срок не имеет значения — ведь впереди вечность».

Он посмотрел на свой бокал. «Нужно выпить еще немного, чтобы разобраться в этих метафизических построениях, — насмешливо подумал Дронго. — А с другой стороны, Халупович прав. Начало третьего тысячелетия — это действительно интересная дата. Бедный Эдуард Леонидович решил устроить себе праздник, не предполагая, во что все это выльется».

Дронго не успел додумать до конца. Позже, вспоминая этот день, он всегда четко помнил, что именно в тот момент, когда он подумал о неприятностях Халуповича, раздался крик. Как ответ на его вопрос. На все его мысли. Раздался приглушенный крик.

Вскочив со стула, он бросился к двери кабинета и открыл ее. В приемной сидела Нина, закрывая от ужаса лицо руками. Это был ее крик. Напротив стоял Антон Шальнев. Его лицо напоминало застывшую маску. Но самая страшная метаморфоза произошла с Халуповичем. Стоя у окна, он смотрел на окружающих дикими глазами, пытаясь соединить дрожащие губы. От нервного тика у него дергалось лицо. И дрожали руки.

— Что случилось? — спросил Дронго, обращаясь к Шальневу. — Что произошло?

— Ее убили, — с трудом произнес Шальнев, — мы нашли ее труп на лестнице. Кто-то столкнул ее с верхней площадки.

Глава двенадцатая

Халупович держался за сердце. Очевидно, полученное сообщение потрясло его. Нина, вскочив со своего места, налила в стакан воды и протянула ему. Халупович залпом выпил воду и поднялся.

— Пошли, — отрывисто произнес он.

Они вышли в коридор. Дронго следовал за Шальневым и Халуповичем. Когда они подходили к лестнице, навстречу им из туалета вышла Элга. Закрывая дверь, она увидела мужчин, спешивших к лестнице. Чуть смутившись, Элга спросила:

— Куда вы торопитесь?

— Иди в кабинет, Элга, — бросил на ходу Халупович, — быстро вернись в кабинет.

Они начали спускаться по лестнице, принадлежащей компании. На втором этаже толпились люди. Около погибшей стояли двое сотрудников охраны. Подходили псе новые и новые. Слышались крики и сдавленные рыдания женщин.

— Разойдитесь! — крикнул Шальнев, расталкивая людей, — Разойдитесь!

Все обернулись. Люди замолчали, увидев Халуповича. Тяжело ступая, он подошел к погибшей, наклонился над ней. Долго смотрел на нее. Дронго видел только ноги погибшей. Он удивился, рассмотрев обувь. Неужели подросток, у которой была только бабушка — домработница, носила такие дорогие туфли? Но пока он видел лишь спину Халуповича. Тот поднял голову и негромко приказал:

— Прошу всех уйти отсюда. Сейчас мы вызовем милицию.

Руководителем нельзя стать. Им нужно родиться. Очевидно, властные нотки в его голосе заставили людей подчиниться. Постепенно все разошлись. Когда остались только сотрудники охраны, Дронго подошел ближе к убитой… И невольно нахмурился. Это была вовсе не девочка, о которой он думал.

— Это Ольга, — сказал Халупович, — говорят, она упала с лестницы. Как вы думаете, это произошло случайно?

Его секретарша лежала на полу Голова была неестественно повернута, и было ясно, что она не могла остаться в живых. Вокруг головы расползалось пятно крови. Дронго помрачнел. Он никак не мог привыкнуть к подобным трагедиям. Несколько минут назад он разговаривал с этой красивой молодой женщиной. И вот теперь она лежит здесь — неподвижная и неживая.

Он наклонился к погибшей. Сел на корточки.

— Ничего не трогайте, — раздался голос Шальнева, — мы сейчас вызовем милицию. Это несчастный случай. Она, наверное, оступилась и упала.

Дронго посмотрел на обувь. Каблуки не сломаны. Если бы она падала с верхней площадки, то могла сломать себе каблук. Но как получилось, что она упала так неловко? Халупович прав. Случайностей в подобных вещах не бывает. Он достал носовой платок. У Дронго всегда в кармане было два платка на случай непредвиденных событий.

— Не нужно ее трогать, — снова попросил Шальнев.

— Мне нужно посмотреть, — возразил Дронго, — я не стану менять положение тела.

Он взглянул на Халуповича, и тот согласно кивнул, разрешая продолжать.

Дронго, намотав платок на кисть руки, поднял голову несчастной. На правом виске виднелась большая рана. Дронго посмотрел на Шальнева и осторожно опустил голову погибшей. Затем поднялся, положил платок на лестницу и начал осматривать перила. Он медленно поднимался, исследуя их. Поднявшись на площадку, он внимательно осмотрел стены. Сотрудники охраны молча следили за его действиями.

— Что вы делаете? — не выдержал Халупович. — Хотите произвести на нас впечатление?

— Нет, — ответил Дронго, оборачиваясь, — я прощаю вам ваш хамский вопрос только потому, что вы находитесь в таком состоянии. Она не упала, Халупович, ее убили. Кто-то ударил ее по голове тяжелым предметом и проломил висок, а уж затем она упала вниз. Поднимитесь ко мне, я хочу вам кое-что показать.

Халупович молча поднялся к нему. За ним последовал Шальнев.

— Посмотрите, — Дронго показал на мелкие капли крови на стене и пятно на полу. — Вот, видите? Она упала там, а капли крови видны здесь. Убийца либо ждал ее на площадке, либо они стояли, беседуя. Я думаю, она была знакома со своим убийцей, так как снизу хорошо видно, кто именно стоит на лестничной площадке. Убийца нанес ей удар и столкнул вниз. Ее убили, Халупович. Эта реальность, в которую вы не хотите поверить.

— Убили, — повторил Эдуард Леонидович, взглянув на Шальнева. — Получается, что у нас тут прямо-таки заговор.

Ошеломленный Шальнев молчал. На площадку вбежал запыхавшийся Трошкин. Очевидно, он очень торопился и едва не сбил с ног одного из сотрудников охраны. Халупович взглянул на него, но ничего не сказал.

— Что же делать? — произнес Халупович, скорее, обращаясь к себе, чем к остальным.

— Позвонить в милицию? — тяжело спросил Шальнев.

— А где твоя собака? — невесело сыронизировал Халупович. — Может быть, ты вызовешь сюда и какую-нибудь кошку? Или тигра? Они, говорят, чувствуют кровь.

Шальнев молчал. Трошкин судорожно вздохнул. Его, очевидно, мутило, но он держался из последних сил, стараясь не смотреть на погибшую.

— Как она здесь оказалась? — спросил Халупович, обращаясь к нему. — Кто ее сюда послал?

— Не знаю, — чуть виновато произнес Трошкин, — я был в столовой. Не знаю, Эдуард Леонидович…

Очевидно, на его самочувствии сказывался и только что съеденный обед, который давил на желудок и в сочетании со зрелищем погибшей вызывал неприятные ощущения.

— Нашел время обедать, — презрительно процедил Халупович. — Вызовите милицию, сообщите в прокуратуру. Это не шутки. У нас здесь действует маньяк. Шальнев, распорядись, чтобы никого не выпускали из здания. Даже если у кого-то начнутся роды, то и тогда не выпускать. И пусть составят список всех, кто уже покинул здание.

— Хорошо, — кивнул Шальнев и поспешил вниз, чтобы вызвать милицию и предупредить охрану.

— Уберите мой платок, — попросил Дронго, — иначе мне трудно будет объяснить сотрудникам милиции, почему он лежит рядом с убитой.

— Трошкин, забери платок, — равнодушно махнул рукой Халупович. Он искал сигару, но не находил.

Трошкин растерянно потоптался на месте, затем посмотрел по сторонам. Достал из кармана свой платок, он накрыл им скомканный, в крови платок Дронго и, осторожно подняв его, понес в сторону туалета.

— Подождите, — остановил его Дронго, — если вы хотите выбросить эти платки в урну в туалете, то лучше этого не делать. Если их найдут, то нам трудно будет оправдаться.

— Что же с ними делать? — жалобно спросил Трошкин.

— Лучше сожгите, не нужно их оставлять где бы то ни было.

— Хорошо, сожгу, — согласился Трошкин и вдруг заметил, что кровь проступает сквозь его платок. Ему начало казаться, что у него липкие руки. Он разжал пальцы, и скомканные платки упали на пол. Трошкин посмотрел на них, еще раз взглянул на убитую и неожиданно покачнулся. Его вырвало. Он не успел даже добежать до лестничного пролета. Сотрудник охраны брезгливо отвернулся. Халупович поморщился.

— Извините, — лепетал дрожащий Трошкин, — извините, пожалуйста.

В этот момент на четвертом этаже послышались шаги: кто-то спускался. Халупович поморщился. Придется объяснять, что здесь произошло. Хорошо еще, что сотрудники института не могли здесь появиться. Шаги приближались.

Дронго отвел глаза от растерянного Трошкина. Даже для нервов очень подготовленного человека сегодня произошло слишком много событий. Он поднял голову. Судя по всему, сверху спускалась женщина. Если она увидит эту картину, ей наверняка станет плохо. Он хотел подняться, чтобы встретить спускающегося человека. Это действительно была женщина. Он вдруг узнал эти полусапожки и замер, ожидая, когда она спустится. Женщина наконец показалась на верхней лестничной площадке. Это была Оксана Григорьевна. Очевидно, ей уже было известно, что здесь произошло. Поэтому, не глядя на погибшую сверху, она продолжала спускаться. Потом наконец посмотрела на Ольгу — спокойно, без отвращения. Смотрела так, словно изучала неизвестный объект.

«Наверное, она частенько сталкивается с подобным», — подумал Дронго.

Оксана перевела взгляд на Дронго, потом на Халуповича:

— Ее убили или она сама упала?

— Убили, — ответил Дронго, — ее убили. Кто-то нанес ей удар и столкнул вниз.

— А где девочка?

— Ее нигде нет.

Оксана спустилась еще на несколько ступенек. Обратилась к Халуповичу:

— Может, у вас есть личный враг? Который ненавидит все, что с вами связано?

— Откуда у меня такой враг, — пожал плечами Эдуард Леонидович. Он взглянул на погибшую и, не выдержав, закричал: — Трошкин, забери, наконец, платки и принеси какую-нибудь простыню или скатерть, чтобы закрыть погибшую.

Трошкин, которого подхлестнул этот крик, схватив платки, побежал в столовую. Оксана покачала головой. У всех сдавали нервы.

— Она тоже была твоей любовницей? — поинтересовалась Оксана.

Даже Дронго поморщился. Эта женщина была не просто жесткой, она была жестокой.

— Тебе нравится мое состояние? — скривил губы Халупович.

— Ты сам загнал себя в эту ловушку, — безжалостно продолжала она, — поэтому не думай, что вызовешь у меня жалость. Ты уже распорядился, чтобы позвонили в милицию?

— Да.

— Можно заодно позвонить и в прокуратуру. Такие дела обычно расследуют сотрудники прокуратуры.

— Обязательно. Тебе не терпится увидеть здесь своих коллег?

— Они все равно приедут.

— Что они могут сделать? — вздохнул Халупович. Он подошел к одному из сотрудников охраны, стоявшему около тела, и неожиданно попросил у него сигарету.

— У меня наши, российские, Эдуард Леонидович, — виновато ответил сотрудник.

— Какая разница, — протянул руку Халупович. — Думаешь, я всегда курил только сигары?

Он нервно закурил.

— Скорее всего, убийца еще не покинул здание, значит, он здесь, — резонно заметила Оксана Григорьевна, — твоя секретарша сказала мне, что погибла ее напарница. Упала с лестницы. И я сразу поняла, что это не случайность. Выходит, у тебя есть недоброжелатель. Он был у тебя дома и пытался тебя отравить. Потом похитил и, возможно, убил девочку, чтобы подозрение пало на тебя. А теперь убил твою секретаршу. Может, он хотел убить ее, чтобы причинить тебе боль. Может, он считал, что обе твои секретарши — близкие тебе люди.

— Расскажешь об этом следователям, — нервно предложил Халупович.

— Мне кажется, вы опять немного торопитесь, — сказал Дронго. — Дело в том, что убийца еще должен был каким-то образом проникнуть в квартиру. Затем оказаться в здании и куда-то спрятать труп девочки, если он ее действительно убил. Причем, непонятно, почему он ждал сегодняшнего дня, когда мог сделать это вчера вечером. Ведь вчера девочка оставалась до десяти часов вечера в этом здании, а людей здесь было мало. И наконец, при чем тут Ольга? Даже если кто-то хочет испортить жизнь Эдуарду Леонидовичу, то и тогда нелогично убивать его вторую секретаршу. Скорее, убили бы Нину, или Трошкина, который является его правой рукой или левой ногой, как вам больше нравится.

— И вы знаете, кто это сделал? — обернулась она к Дронго.

— Нет. Но хочу обратить ваше внимание, что в числе подозреваемых могут быть уже знакомые нам лица.

— В каком смысле?

— Это могла сделать Элга Руммо. Она была в туалете, который находится в конце коридора, как раз рядом с лестницей. Отсюда спуститься можно за полминуты. У следователя может вызвать подозрение тот факт, что она пошла в туалет, находящийся в коридоре, а не воспользовалась комнатой отдыха Халуповича. Я понимаю, что она не подозревала, что там есть туалет, в отличие от нас с вами. Но, тем не менее, она вышла. Под подозрение попадает и Фариза Мамаджанова, которая вышла раньше Элги и могла спуститься на первый этаж по лестнице, а не воспользоваться лифтом. И, наконец вы, Оксана Григорьевна.

— Все, кроме меня, — усмехнулась женщина.

Улыбка у нее была хищная и приятная одновременно. Около губ появлялись жесткие складки. Дронго заметил, что у нее были красивые зубы. Мелкие, ровные.

— Почему такое исключение?

— Вы знаете, что я пошла в комнату отдыха, чтобы привести себя в порядок. Поэтому вряд ли я могу попасть в категорию подозреваемых.

— При желании можно предположить, что вы устроили все так, чтобы иметь алиби. Прошли в комнату отдыха, уже зная, что там есть дверь в коридор. Поэтому вы вышли, прошли к лестнице, убили Ольгу и вернулись обратно. Для этого нужно не так уж много времени. Надо только проследить, чтобы дверь, ведущая из комнаты отдыха в коридор, не закрылась. Но и здесь можно что-нибудь придумать.

— У вас богатая фантазия, — нервно сказала она. — Я бы на вашем месте начала писать книги. Могут получиться неплохие детективы. Но могу вас разочаровать. Я не убивала эту молодую женщину. Я не была с ней знакома до сегодняшнего дня и у меня не может быть никаких видимых причин желать ее смерти.

— Хватит, — Халупович докурил сигарету и выбросил окурок вниз; — Скоро вы начнете обвинять друг друга. Что я должен говорить? Как мне быть?

— Позвони своему следователю, — настойчиво предложила Оксана Григорьевна, — попроси, чтобы она приехала. Других вариантов быть не может.

— Похоже, — вздохнул Халупович, — мне нужно было сразу тебя послушаться.

Снизу раздался громкий голос Шальнева:

— Милиция приехала. Они сейчас поднимутся наверх. И наш кинолог с собакой тоже здесь.

— Ну вот и все, — невесело произнес Халупович, — теперь меня арестуют и я буду главным подозреваемым. Кажется, наше расследование закончилось, не успев начаться, — сказал он, обращаясь к Дронго.

— Не думаю, — возразил Дронго. — Все только начинается. Кстати, я хотел у вас спросить, где Фариза и ее брат?

— Я приказал охране их пропустить, — устало ответил Халупович, — сказал, чтобы они поднялись ко мне в кабинет.

— Странно, — сказал Дронго, — когда мы с вами выходили из приемной, они еще не поднимались. Интересно, где они задержались?

— Наверное, ему оформляли пропуск. Он хоть и офицер милиции, но у нас правила одни для всех. К тому же, после исчезновения девочки я приказал охране предельно внимательно относиться ко всем входящим и выходящим.

Внизу послышались шаги и голоса. Это поднимались сотрудники милиции. Халупович посмотрел вниз. Потом снова взглянул на Ольгу.

— Бедная девочка! — прошептал он. — Это все из — за меня. Из-за меня!

Глава тринадцатая

К месту, где лежала убитая, подошли сразу шесть или семь человек. На лестничной площадке стало тесно. Один из прибывших начал щелкать фотоаппаратом. Появившийся наконец Трошкин так и остался стоять со скатертью в руках. Среди сотрудников милиции было несколько офицеров, и они сразу приступили к допросам, потребовав освободить для них несколько кабинетов на втором этаже. Халупович впал в прострацию. Вернувшись в кабинет, он сел на диван и попросил Нину принести ему крепкий кофе. Он молча курил сигару, не обращая ни на кого внимания. Нина, успевшая несколько раз размазать тушь с ресниц по всему лицу, а затем стереть ее, была с опухшими красными глазами и дрожащими руками все время поправляла очки, словно они могли упасть с ее красивого носика.

— Послушай, Нина, — неожиданно обратился к ней Халупович, — когда Шальнев сказал нам об Ольге, ты крикнула, что что-то знала. Что именно ты знала? Как это понимать?

Нина молчала. Она стояла перед ним и молчала. Она держала пустую кофейную чашечку с блюдцем, и было слышно, как позвякивала чашка в ее трясущихся руках.

— Я ошиблась, Эдуард Леонидович, — очень тихо ответила Нина. — Я подумала, что к нам проник посторонний. Я думала, что кто-то чужой оказался в нашем здании.

— Ну и что? — не понял Халупович. — Даже если кто-то и оказался, что тогда?

— Никто в наше здание не входил, — тихо произнесла она, — никого из посторонних здесь не было. Я все узнала, — она неожиданно посмотрела на Фаризу, сидевшую за столом. Халупович понял ее взгляд и поморщился.

— Ее брат — офицер милиции. И сюда он не входил, — сказал Эдуард Леонидович, — это совсем не то, что ты думаешь. Свари нам кофе, — разрешил он наконец Нине выйти.

Дронго видел состояние Халуповича и тревогу его секретарши, но понимал, что вмешиваться в работу сотрудников милиции не нужно. Они должны провести определенные следственные действия. К тому же, милиция обычно не любит, когда посторонние вмешиваются в их дела.

Даже Оксана Григорьевна — и та чуть успокоилась и, поднявшись в кабинет, села на прежнее место за столом, не решаясь больше раздражать Эдуарда Леонидовича язвительными репликами. Так они и сидели — три испуганные женщины за столом, Дронго и Халупович на диване. Фариза пояснила, что ее брат ушел, он не захотел оформлять пропуск в здание, поэтому они поговорили на улице. Внизу сотрудники милиции проводили опрос свидетелей.

Дверь кабинета вдруг распахнулась и в него вошли двое: один — в штатском, другой — в форме майора милиции. Тому, что был в штатсксом, на вид было лет сорок пять, не меньше. Этот среднего роста, тщедушный, почти лысый человек в очках был похож, скорее, на придирчивого бухгалтера, чем на старшего следователя прокуратуры. Майор был чуть выше ростом, более массивный, кряжистый, с большими сильными руками. У него были полные губы и большие, слегка навыкате глаза. Следом в кабинет вошел Шальнев. Увидев незнакомцев, Халупович поднялся. Следом поднялся Дронго и кивком приветствовал одного из вошедших:

— Здравствуйте, Арсений Николаевич.

В вошедшем он узнал сотрудника прокуратуры Бозина.

— Приветствую вас, господин Дронго, — кивнул Бозин. — Я вас часто вспоминаю. И тот случай в аэропорту тоже помню. Тогда вы здорово помогли всем нам.

— Это не я помог, а полковник Демидов, — возразил Дронго. — Но все равно приятно, что вспомнили.

— Майор Озиев, — представил сотрудника милиции Бозин, — а это эксперт Дронго, он известен во всем мире. Говорят, он может расследовать любое, самое запутанное преступление. Так что нам повезло, майор, может быть, господин Дронго поможет нам и на этот раз.

Бозин, пройдя к столу, взял стул и сел напротив женщин. Озиев уселся рядом. Халупович, Шальнев и Дронго также подсели к столу. Оглядев собравшихся, Бозин спросил:

— Что произошло? Как женщина могла упасть так, что наступил летальный исход? Судя по первому впечатлению, «ей помогли»?

— Да, — кивнул Дронго, — помогли.

— И кто, по-вашему, мог это сделать? — поинтересовался Бозин.

— Пока не знаю. Мы все сидели в этом кабинете, — сообщил Дронго. Он не стал перечислять всех подробностей случившегося. — Находящиеся здесь женщины приехали в гости к господину Халуповичу, — пояснил он, — поэтому они были здесь.

— Извините, что ворвался так неожиданно, — сказал воспитанный Бозин, — я думаю, наши гостьи могут уехать. Вы понимаете, что это — чрезвычайное происшествие, — обратился он к женщинам. — Мы запишем ваши адреса, и вы можете разъехаться по домам.

— Нет, — вмешалась Оксана Григорьевна, — боюсь, что не сможем. А если и уедем, то вы нас потом начнете искать. Я начальник отдела Киевской городской прокуратуры. Вот мое удостоверение, — она протянула документ Бозину. Тот внимательно посмотрел его и вернул Оксане Григорьевне.

— Такое ощущение, что здесь у вас собрание сыщиков, — пошутил Бозин. — Вы тоже юристы? — спросил он, глядя на Элгу и Фаризу.

Те отрицательно покачали головами.

— Я из Таллинна, — сказала немного напряженным голосом Элга, — вот мой паспорт.

— А я из Екатеринбурга, — добавила Фариза. — Приехала в Москву на несколько дней. Если нужен мой паспорт, я сейчас…

— Спасибо, — кивнул Бозин, — сотрудники милиции перепишут ваши данные, и я думаю, что вы сможете заняться своими делами. Если понадобится, мы вас вызовем.

— Нет, — снова возразила Оксана Григорьевна, — мы останемся здесь. Если Эдуард Леонидович распорядится, чтобы нас покормили, то будем ему признательны. И, наконец, он должен позвонить следователю, о чем я уже говорила ему.

— Какому следователю? — не понял Бозин.

«Эта женщина — прямо фурия, — подумал Дронго, — никакой пощады ни к себе, ни к другим. Но, с другой стороны, она права. Если о случившемся узнают, она пострадает гораздо сильнее».

Он взглянул на Халуповича. Тот обреченно пожал плечами, как бы соглашаясь на все.

— Давайте сделаем так, — предложил Дронго, — сейчас мы с Арсением Николаевичем пройдем в соседний кабинет и там поговорим. А вы останетесь здесь и пообедаете. Я думаю, что Эдуард Леонидович распорядится на этот счет.

— О чем мы будем говорить? — спросил помрачневший Бозин. Он уже понял, что речь пойдет не только об убийстве.

— Я хотел бы кое-что вам рассказать. Постараюсь уложиться в пятнадцать—двадцать минут. А за это время наши дамы успеют пообедать.

— Я не буду обедать, — сказала Элга. — После всего, что случилось, я не могу есть. Пусть лучше нам принесут еще кофе.

— И я не хочу есть, — поддержала ее бледная Фариза.

— Пусть нам принесут какие-нибудь сэндвичи, — предложила Оксана Григорьевна, — и воду. Только в закрытых бутылках, — в ее голосе Халуповичу почудились зловещие нотки, и он невольно вздрогнул.

— Идемте, — сказал Дронго, обращаясь к Бозину, — вы сейчас именно тот человек, с кем я хотел бы посоветоваться. А вы, Эдуард Леонидович, распорядитесь обо всем и немного отдохните. Мне без вас будет спокойнее. И прошу: не выходите из кабинета. Будет лучше, если вы посидите здесь. Так будет лучше для всех. А мы займем кабинет Трошкина, если он не станет возражать.

— Мы спустимся вниз, — сказал майор Озиев, кивая на Шальнева, — наши ребята допрашивают там свидетелей. Хотя свидетелей-то как раз и не было. Труп на лестнице обнаружила уборщица и сразу позвала сотрудников охраны.

— Хорошо, — согласился Бозин, — а мы поговорим с господином Дронго.

Они прошли в кабинет Трошкина. Это была небольшая комната со столом, на котором не было ни бумаг, ни письменных принадлежностей. Очевидно Трошкина больше ценили за практическую пользу, которую он приносил. Дронго и Бозин разместились у стола напротив друг друга.

— Это невероятная и запутанная история, — начал Дронго, — и все потому, что руководитель этой компании, человек не только экстравагантный, но еще и сентиментальный. На пороге третьего тысячелетия ему захотелось вспомнить свою молодость — собрать женщин, с которыми он когда-то был близок…

Дронго начал свой рассказ. Он говорил минут пятнадцать, стараясь ничего не пропустить, рассказал об убийстве Елизаветы Матвеевны, об исчезнувшей девочке, ее внучке. Рассказал о поисках ребенка, о показаниях Халуповича в прокуратуре. Он старался ничего не пропустить, рассказывал очень подробно. Бозин хмурился, мрачнел, несколько раз снимал очки, протирая стекла. Их разговор был нарушен лишь раз, когда Нина принесла кофе. Дронго не стал напоминать ей, что не пьет кофе, а только подождал, когда она выйдет.

Закончив рассказ, он взглянул на Бозина. Тот в очередной раз снял очки и начал протирать стекла. И затем задумчиво произнес:

— Странная история. Получается, что действует какой-то убийца, поставивший себе неизвестную нам цель. Или он убивает тех, кто находится в окружении Халуповича. Это не может быть какая-то женщина, страстно влюбленная в Эдуарда Леонидовича?

— Не знаю, — пожал плечами Дронго, — пока у меня нет таких подозрений. Вернее, они конкретно не оформились. Но я почти убежден, что сам Халупович не имеет отношения ни к убийству домработницы, ни к убийству секретарши.

— Убеждение — еще не доказательство, — вздохнул Бозин, — а следователю прокуратуры он врал. Где находится его квартира? На Тверской. Значит, убийство его домработницы будет расследовать местная прокуратура. Я им сейчас позвоню. Вы не знаете фамилию следователя?

— Нет. Но можно узнать у Халуповича.

— Не нужно. Я постараюсь сам узнать.

Бозин придвинул к себе телефонный аппарат и набрал номер. Выяснив телефон прокуратуры Центрального округа, он позвонил туда и попросил уточнить, кто именно ведет расследование об отравлении женщины, которое произошло на Тверской. Через минуту он уже знал, что это дело ведет Линовицкая Валентина Олеговна.

Он позвонил Линовицкой. Ждать пришлось недолго. Очевидно, была на месте.

— Здравствуйте, Валентина Олеговна, — начал разговор Бозин, — с вами говорит старший следователь городской прокуратуры Бозин Арсений Николаевич. Дело в том, что я нахожусь в офисе известной вам компании господина Халуповича.

— Эдуарда Леонидовича? — услышал он удивленный женский голос. — Что там случилось?

— Здесь произошло убийство, — сообщил Бозин, — нам сообщили об этом из УВД. Когда подобное случается в крупных компаниях или убивают бизнесменов, то обычно дела поручают нашей прокуратуре. Правда, на этот раз убили не бизнесмена, а его секретаршу.

— Секретаршу Халуповича? — удивилась следователь.

— Да, — ответил Бозин, — и я бы хотел, чтобы вы сюда приехали. В офисе компании произошло не просто убийство. Оно случилось сразу после того, как пропала девочка, внучка той самой Елизаветы Матвеевны, убитой в квартире Халуповича.

— Как это пропала? — не поняла Линовицкая. — О чем вы говорите?

— Она исчезла, — подтвердил Бозин, — утром она была в здании, а сейчас ее нигде нет.

— Утром Халупович был у меня, — сказала следователь. — И у вас есть какие-то предположения, где эта девочка?

— Нет. Но сейчас я пошлю нашего сотрудника к ней домой.

— Не нужно, — вмешался Дронго, — ее нет дома. Она оставила ключи в комнате отдыха, рядом с кабинетом Халуповича. Она не могла сбежать домой. Хотя пальто она не оставила.

— Мы полагаем, что ее либо похитили, либо случилось нечто более неприятное, — сообщил Бозин.

— Ничего не понимаю. Почему убили секретаршу? Куда могла исчезнуть девочка?

— Вам лучше приехать, — настойчиво повторил Бозин, — и я думаю, что сам Халупович захочет изменить показания, которые он дал по уголовному делу о смерти его домработницы.

— Как вы сказали ваша фамилия? — на всякий случай спросила Линовицкая.

— Бозин. Арсений Николаевич Бозин. Обо мне вы можете узнать у вашего прокурора. Он меня хорошо знает. Значит, договорились, Валентина Олеговна, я буду вас ждать.

Закончив разговор, Бозин предложил Дронго:

— Давайте перейдем в кабинет Халуповича. Может, узнаем последние новости. Не люблю я смотреть на покойников. Говорят, это была красивая женщина. Всегда бывает особенно жалко, когда такое случается с молодыми.

Он пошел в приемную. Дронго последовал за ним. Там находились несколько человек. За своим столом сидела Нина, покрасневшие глаза которой красноречиво говорили о ее состоянии. Рядом с ней стояли водители — Егор и Миша. Оба были в куртках, очевидно, ожидали распоряжений Халуповича. Они о чем-то тихо разговаривали. В другом конце приемной сидел Трошкин. Увидев Бозина и Дронго, все замерли. Трошкин поспешно поднялся со стула. Нина кивнула и, открыв дверь, напряженным голосом сообщила Эдуарду Леонидовичу, что Бозин и Дронго возвращаются.

В кабинете было мрачно, как в склепе. Очевидно, Оксана успела рассказать Фаризе и Элге детали случившегося. Женщины были в ужасе. Они не могли себе представить, что окажутся втянутыми в кровавые разборки. Халупович сидел на диване, откинув голову и закрыв глаза. Даже Нину он выслушал не открывая глаз. И лишь когда вошли Бозин с Дронго, он посмотрел на них, повернув голову.

— Теперь вы все знаете? — равнодушно спросил он у Бозина.

— Да, мне рассказали о ваших несчастьях, — кивнул Арсений Николаевич, — я позвонил вашему следователю. Валентине Олеговне. И попросил ее приехать сюда. Думаю, будет правильно, если вы расскажете ей обо всем, что произошло. И познакомите ее с вашими гостьями.

— Правильно, — сразу сказала Оксана Григорьевна. — Дальше в лес — больше дров. Так, кажется, говорят русские. Лучше сразу все рассказать. Честно и откровенно.

Бозин прошел к столу. Дронго в знак солидарности с Халуповичем сел на диван рядом с ним. Тот оценил этот жест и благодарно кивнул. Бозин взглянул на женщин, снял очки и в очередной раз протер стекла. Потом, надев очки, спросил:

— Вы были в кабинете в момент, когда произошло убийство?

— Нет, — ответила Оксана Григорьевна, — мы были в разных местах, но на лестнице нас не было.

— А где именно — в разных местах? — уточнил Бозин.

— Я была в комнате отдыха Эдуарда Леонидовича, приводила себя в порядок, — отвечала за всех Оксана, — Фариза спустилась вниз, у входа ее ждал брат. А Элга была в приемной.

— Я пошла в туалет, — чуть покраснев, сообщила Элга, — и вернулась, ничего не увидев и не услышав.

— Чем занимается ваш брат? — спросил Бозин, обращаясь к Фаризе. — Он живет в Москве?

— Нет, в Екатеринбурге. Он подполковник милиции, работает в уголовном розыске.

— Ваши знакомые связаны с прокуратурой и милицией, — впервые за все время улыбнулся Бозин, обращаясь к Халуповичу. Тот не изменил позы.

В кабинет вошли майор Озиев и Шальнев.

— Мы закончили, — сообщил Озиев, — тело можно увозить?

— Всех опросили? — уточнил Бозин.

— Всех, кто там был, — подтвердил майор, — никто ничего не слышал. Но убийство, видимо, произошло буквально за несколько минут до того, как нашли убитую. Собака взяла след и привела на кухню. Но там столько запахов. Охранники говорят, что в то время, когда произошло убийство, из здания никто не выходил. А потом они никого не выпускали. Сейчас уже семнадцать часов. Сотрудники института просят разрешения уйти домой. Можно их отпустить.

— Можно, — кивнул Бозин, — на всякий случай спуститесь вниз и посмотрите на каждого выходящего. Обратите внимание на одежду. Хотя наверняка все будут в верхней одежде, поэтому мы, скорее всего, ничего не заметим. Но все равно посмотрите.

— Тело можно увезти?

— Можно. Скажи патологоанатомам, что мне срочно нужен будет акт. Судя по удару, это был мужчина, но все равно пусть посмотрят и скажут, могла ли такой удар нанести женщина.

— Или подросток, — добавила Оксана Григорьевна.

Все устремили взгляды на нее. Даже Халупович, чуть привстав с дивана, не мигая, смотрел на нее.

— Что вы хотите сказать? — уточнил Бозин.

— Если девочка решила спрятаться, она могла найти где-нибудь укромный утолок, — пояснила Оксана Григорьевна. — И если Ольга ее обнаружила, то девочка могла ее ударить. У меня был подобный случай в Киеве, когда двое подростков убили молодую женщину.

— И куда же потом испарилась девочка? — спросил Дронго. — Кстати, как Ольга оказалась на той лестнице. Вы ее куда-то посылали, Эдуард Леонидович?

— Нет, — сказал Халупович, — никуда.

Озиев и Шальнев направились к двери.

— Позови Нину, — попросил Шальнева Эдуард Леонидович.

Когда Нина вошла в кабинет, он спросил ее:

— Почему Оля оказалась на лестнице? Кто ее туда послал?

— Не знаю, Эдуард Леонидович, — печально ответила Нина, — она была в приемной. Когда вы пришли, она все время сидела с нами. А до этого вместе с Трошкиным искала девочку.

— И никуда не выходила? — уточнил Дронго.

— Нет, — ответила Нина. Потом, подумав, тихо добавила. — Она записку один раз относила, которую Трошкину Эдуард Леонидович написал, чтобы их машину выпустили.

— А почему вы сами не спустились? — спросил Дронго.

Она молча посмотрела на Халуповича. Потом вздохнула:

— Савелий Николаевич с Егором куда-то уезжали, и Оля решила сама спуститься.

— Все ясно, — сказал Халупович, явно закрывая эту тему. — Все же непонятно, почему Оля оказалась там.

— Я тоже ничего не понимаю. Она была с нами, потом вышла на минуту, я подумала, что она в туалет пошла. А она… не вернулась, — голос Лины дрогнул.

— Значит, вместе из приемной вы не выходите, — понял Бозин. — Только по очереди?

— Да, — ответила Нина. — Когда выходила Ольга — оставалась я, если выходила я — оставалась Ольга. Мы всегда подменяли друг друга. Формально Ольга считалась секретаршей Савелия Николаевича, а я — секретаршей Эдуарда Леонидовича. Но когда нужно… мы всегда помогали друг другу.

Она сдерживалась изо всех сил, чтобы не расплакаться. Очевидно, Бозин понял ее состояние и кивнул, разрешая ей уйти.

Когда Нина вышла, Бозин обернулся к Халуповичу:

— Вы сказали, что вам все ясно? Что именно вам ясно?

— Ольге нравился мой молодой водитель, — пояснил Халупович. — По-моему, они даже встречались, хотя утверждать это не могу.

— Только поэтому? — вмешался Дронго. — Кто у вас обычно разносил почту или записки? И почему вы не позвонили в гараж сами?

— У нас такая система безопасности, — пояснил Халупович, — нужно письменное разрешение. Кроме того, это не совсем правильно с точки зрения административной этики, чтобы руководитель компании звонил в гараж охранникам. Тогда я должен бросить все дела и регулировать въезд и выезд автомобилей. А в обязанности Ольги входило и разносить почту. Но когда Трошкин поехал за женщинами, Оля сидела в приемной, я сам видел.

— И потом она вышла, — сказал Дронго.

— Вышла, — подтвердил Эдуард Леонидович, — и непонятно, что она там делала. Послать ее за документами или в другой отдел мог только я. Или Трошкин, в исключительных случаях. Но Нина должна была знать, куда идет ее напарница.

— Значит, ее никто туда не посылал? — уточнил Бозин.

— Никто, — ответил Халупович, — вы же слышали, что сказала Нина. Наверное, она вышла в коридор и встретила на лестнице кого-то из знакомых. А когда спускалась, ее ударили и столкнули вниз.

— Тогда получается, что убийца — сотрудник вашей фирмы, — сделал вывод Бозин.

— Похоже, — помрачнел Халупович, — возможно, что так.

— Если убийца — сотрудник фирмы, то он мог спрятать и девочку, — заметил Бозин. — Вам не кажется, что нужно еще раз проверить все комнаты ваших сотрудников. Даже те, которые уже проверялись.

— Я прикажу Шальневу еще раз осмотреть все комнаты, — согласился Халупович.

Достав из кармана аппарат мобильной связи, он набрал номер Шальнева. И когда тот ответил, быстро сказал:

— Собери еще раз своих людей и проверь все кабинеты. Даже те, которые уже проверяли. Все шкафы, чердаки, подвалы. Собаку задействуй, если нужно. Но девочку найди. Живой…

Он взглянул на женщин и помрачнел.

— Живой, — попросил он, — только живой.

Глава четырнадцатая

Часы показывали десять минут шестого. Элга, достав аппарат мобильной связи, набрала таллиннский номер. Очевидно, она говорила с кем-то из родственников по-эстонски, объясняя, что завтра ей, возможно, придется сдать билет и задержаться в Москве. Фариза посмотрела на часы, вздохнула, но звонить никому не стала. Очевидно, она уже предупредила брата, что задержится здесь. Оксана Григорьевна по своему аппарату тоже громко по-русски сообщила, что задерживается и приедет попозже.

— Называется погуляла по Москве, — горько пошутила она, а затем обратилась к Бозину: — Где ваша следователь? Когда она наконец появится?

— Сейчас будет, — уверенно кивнул Арсений Николаевич.

— Кажется, мы теперь не скоро попадем в свои отели, — предположила Элга, взглянув на свои часики. — Этдик, — она произносила его имя именно так, выговаривая «т» перед «д», — твоя жена, наверное, очень волнуется?

— Нет, — ответил Эдуард Леонидович, — я решил, что нужно избавить ее от этих эксцессов. Сегодня утром они с дочерью улетели в Лондон. И я остался один. Можно сказать холостой, — пошутил Халупович.

— Я думаю, ты найдешь, чем заняться сегодня ночью, — язвительно усмехнулась Океана Григорьевна.

Она не успела закончить фразу, как дверь открылась и появилась Нина.

— К вам следователь, — сказала она, обращаясь к Халуповичу. — Из прокуратуры. Валентина Олеговна Линовицкая.

— Пусть войдет, — поднялся наконец с дивана вялый Халупович. — Мы ее ждем.

Нина вышла, а в кабинет вошла молодая женщина. На вид ей было не больше тридцати. Открытое приятное лицо, внимательный взгляд, светло-каштановые волосы со смешной челкой, полноватые губы. Дронго подумал, что симпатичные женщины обычно не задерживаются на небольших должностях в административных органах. Их либо выдвигают на руководящие должности, либо создают такие условия, что они сами уходят. На Линовицкой был темно-синий прокурорский костюм с юбкой чуть выше колен. Стройные, красивые, но чуть полноватые ноги. Очевидно, она вообще имела склонность к полноте, хотя и сохраняла стройную фигуру. Дронго посмотрел на ее обувь. Пожалуй, размер был несколько великоват, если учесть ее рост. «Не меньше сорокового размера», — подумал он. Интересно, что женщины обычно комплексуют по этому поводу. И любая из них яростно утверждает, что носит только тридцать девятый размер, соглашаясь даже на тридцать девять с половиной, но ни в коем случае не переходя на сакральное число «сорок». Хотя, наверное, глупо комплексовать по поводу своих ног. Если даже они некрасивые. Быть недовольной своими ногами — значит быть недовольной своей судьбой. А это так же глупо, как сетовать на солнечный свет.

У Дронго был сорок шестой размер ноги, и он никогда не комплексовал по этому поводу Наоборот, он всегда покупал обувь на полразмера больше, чтобы чувствовать себя более комфортно. Вошедшая ему сразу понравилась. Он угадал в ней тот внутренний стержень, который ему всегда нравился в людях. У нее были умные внимательные глаза. Взглянув на Халуповича, она кивнула ему в знак приветствия и прошла к столу.

— Здравствуйте, — поднялся навстречу ей Бозин, — это я вам звонил. Я — Бозин Арсений Николаевич. Спасибо, что приехали.

— Добрый вечер, — она села напротив женщин рядом с Бозиным и внимательно всех оглядела. Потом обернулась к стоявшему у двери Халуповичу:

— Мне сказали, что вы хотели бы изменить свои показания? — спросила она. — Я не думаю, что это самая удачная ваша шутка, Эдуард Леонидович.

«Похоже, он перестарался», — понял Дронго. Увидев перед собой молодую симпатичную женщину, он начал шутить, заигрывать, в общем, вел себя как обычно, забыв о ситуации, в которой оказался. И, конечно, сорвался, не выдержав до конца своей роли. И она поставила его на место. Судя по всему, ока еще не нашла себе «покровителя» в органах прокуратуры. Возможно, и не искала. И, конечно, ее раздражали в Халуповиче и его вызывающе нарядные галстуки, и дорогие костюмы, и запах парфюма. И его богатство. Как объяснить этой женщине, что он не жулик, а обычный коммерсант? Как внушить ей, что не все богатые — мерзавцы и воры? «Похоже, подобный стереотип еще долго будет довлеть над общественным сознанием в этой стране», — подумал Дронго.

— Это не шутка, — выдохнул Халупович, — я сегодня хотел вам рассказать, но не решился. И теперь после случившегося я хочу сделать чистосердечное признание.

— Вы отравили вашу домработницу? — спросила следователь, доставая диктофон.

— Нет, что вы! — испугался Халупович. — Нет, конечно. Я никого не убивал. Но хочу сделать другое заявление. Рассказать все, что случилось в эти дни. Кто именно был у меня в квартире. И какая трагедия произошла.

— Подождите. Может быть, вы сначала закончите ваше совещание? — показала она на сидящих женщин.

— Они имеют прямое отношение к моей истории, — возразил Халупович. — Сейчас я вам все расскажу.

— Одну минуту, — прервала его следователь. И, обращаясь к Бозину, уточнила: — Убийство произошло в этом здании?

— Да, — ответил Арсений Николаевич, — поэтому мы вас и пригласили.

— И все присутствующие имеют к этому отношение? — спросила она, не скрывая удивления.

— Не все, — вставил Дронго, подходя к столу. — Если разрешите, я подожду в приемной. А заодно побеседую с вашими сотрудниками, Эдуард Леонидович.

— Вы кто такой? — обернулась к нему Линовицкая. — Заместитель Халуповича? Или его компаньон?

Очевидно, ее сбил с толку и дорогой костюм Дронго, и аромат «Фаренгейта», который не смог забить даже сигарный дым Халуповича, и его уверенный, респектабельный вид. И даже его лысоватая голова, так похожая на голову Халуповича.

— Нет, — улыбнулся Дронго, — я не компаньон. Я, скорее, его душеприказчик.

— Это Дронго, — представил его Бозин, — тот самый знаменитый Дронго. Может быть, вы о нем слышали?

В ее глазах что-то мелькнуло. Или ему показалось? Но выражение лица сразу изменилось. Уже не было прежнего презрения. Было любопытство. И уважение. Да, он точно уловил. Любопытство и уважение.

— Извините, — пробормотала она, — вы тот самый эксперт Дронго, который раньше работал в ООН?

— Да, — кивнул он. — Неужели вы обо мне слышали?

— Кое-что, — она отвернулась, потом снова с любопытством взглянула на него.

Он не ошибся. Интерес к нему у Линовицкой был. Возможно, она действительно слышала о нем.

— Вы работаете экспертом в компании Халуповича? — спросила она.

— К счастью, до этого еще не дошло. Я всего лишь эксперт по расследованию той загадочной истории, которая с ним произошла. Эдуард Леонидович попросил меня ему помочь.

— И вы ему помогли? — спросила она.

— Пока нет, — честно признался Дронго, — но еще нет шести часов вечера, а я надеюсь, что до полуночи смогу решить хотя бы некоторые из его проблем. Извините, но вам лучше говорить с самим Эдуардом Леонидовичем. Уверяю вас, что вы узнаете много нового и неожиданного.

Он вышел из кабинета, чувствуя на себе ее взгляд. «Как все глупо устроено, — думал Дронго, вспоминая Джил. — Когда тебе двадцать лет и ты сходишь с ума из — за женщин, встречающихся на твоем пути, тебя никто не знает, тобой никто не интересуется. У тебя нет ничего — ни денег, ни имени, ни состояния, ни связи, ни славы. А когда к сорока годам ты начинаешь обрастать всем этим, в душе начинает затухать тот самый огонь, который сводил тебя с ума в двадцать лет. Если бы эта симпатичная молодая женщина двадцать лет назад посмотрела на него так, как смотрит сейчас, он бы сошел с ума от восторга. А сегодня он лишь констатировал ее интерес к нему. И не более того».

В приемной по-прежнему сидели оба водителя и Трошкин, ожидавший вызова Халуповича. Он был так напуган, что не решался войти в свой кабинет. Дронго подошел к столу, где раньше сидела Ольга. Здесь уже побывали сотрудники милиции и забрали вещи несчастной. Оба водителя угрюмо посмотрели на него. Он сел рядом с ними. Миша был в своей куртке, а Егор в теплом джемпере. Нина, выйдя из кабинета Трошкина, села на свое место.

— Как вы думаете, — раздался голос Трошкина, — нас сегодня отпустят домой или мы останемся здесь?

— Отпустят, — успокоил его Дронго. — А почему вы здесь? По-моему, Эдуард Леонидович распорядился еще раз проверить все помещения.

— Меня отослал Шальнев, — пояснил Трошкин, — он считает, что я могу понадобиться Эдуарду Леонидовичу. Дело в том, что Шальнев начал осмотр помещения вместе с этим майором. Как его фамилия? Кажется, он чечен? Вот уж не думал, что чеченам разрешают служить в нашей милиции.

— Чеченов нет. Есть чеченцы, — терпеливо поправил его Дронго. — И с чего вы взяли, что он чеченец?

— Он сам сказал, — ответил Трошкин, — я спросил, как его фамилия. И он представился — майор Озиев. Я спросил, почему у него такая редкая фамилия. Я думал, он армянин или грузин. Их в органах достаточно. Но он оказался чеченом. Ну этим, как его, чеченцем. А я всегда считал, что их не берут на работу в милицию.

— И почему им нельзя там работать? — спросил Дронго.

— А вы разве не знаете? — удивился Трошкин. — Разве можно им доверять? Им же выдают удостоверения сотрудников милиции, оружие и право на его ношение. Проведут кого угодно! Им доверия нет. Ну армяне всякие или грузины — это еще куда ни шло, хотя тоже «залежалый товар». Это я еще понимаю. Они все-таки христиане, хотя все равно второй сорт. А чечены? Разве можно их пускать на государственную службу? А завтра начнут пускать в милицию и азеров разных, лезгин, татар. Это что тогда получится. Азеры с базара в милицию побегут? Нет. Никого пускать нельзя. Ни чеченов, ни других черномазых. Иначе наша милиция нас уже защищать не будет. Зачем нам такая милиция?

— Между прочим, я родился в Баку, — сообщил Дронго. — Вы даже не спросили меня, кто я по национальности, прежде чем начали свой спич.

— Вы, наверное, югослав. Или румын? — с надеждой спросил Трошкин. — Может, болгарин? Такое редкое имя — Дронго. Или еврей? — вдруг испуганно предположил он.

— Знаете, Трошкин, почему вы всегда будете работать помощником и никогда не станете никем другим? — Впервые за весь день Дронго стало смешно. Перед ним сидел человек, имеющий четкие взгляды на мироздание, и потому такой несчастный и одинокий.

— Нет, — ответил Трошкин.

— Именно поэтому, — улыбнулся Дронго, — как вы сегодня сказали? «Среди женщин одна дрянь осталась». Так, кажется? А представители других народов — тоже, значит, отбросы. Потрясающая теория.

— Я же только вам так говорил, — испуганно пролепетал Трошкин, оглядываясь на Нину.

— А я повторил для всех, — сказал Дронго к явному удовольствию водителей. — Представляю, как вы мучаетесь, Трошкин. Столько разных инородцев повсюду И как только вы такое терпите!

— Не нужно, — умоляюще попросил Трошкин, — я ошибся. Я не знал…

— Нужно, — жестко оборвал его Дронго. — Если вам никто не объяснил, что вы идиот, Трошкин, если вам не объяснили, что в приличном обществе не говорят подобные вещи, то нужно! Боюсь только, что на роль воспитателя я никак не подхожу. Но на будущее учтите, что вам нужно хотя бы скрывать свои взгляды. Иначе либо получите по морде, либо с вами перестанут общаться. А такому ничтожеству, как вы, будет трудно найти работу.

Трошкин молчал. Он вытер ладонью пот с лица и тяжело дышал. В приемную вошел майор Озиев, и Трошкин вздрогнул, увидев его. Он умоляюще посмотрел на Дронго, тревожно ожидая продолжения разговора. Но тот уже забыл о нем.

— Что-нибудь нашли? — спросил Дронго майора.

— Ничего, — мрачно ответил майор. — Никто даже крика ее не слышал! Кто здесь Трошкин? Нам нужно и на пятом этаже комнаты проверить.

— Я, — вскочил Трошкин, — конечно, проверим. Мы с их завхозом договорились. Он до сих пор сидит в институте. Идемте, товарищ Озиев, я вам покажу.

Он, улыбаясь, назвал майора «товарищем», зная, как не любят офицеры милиции и армии, когда к ним обращаются со словом «господин».

Когда они вышли, Дронго улыбнулся. Несчастный помощник заикался от страха при мысли, что Дронго расскажет майору о его отношении к иноплеменникам. Дронго обратился к водителям:

— Вы Олю хорошо знали? — спросил он Мишу.

Тот угрюмо кивнул. Егор молчал.

— Хорошая девушка была, — неожиданно сказал Миша. — Нашел бы того, кто это сделал, своими бы руками удавил.

— А я бы его не убивал, — произнес мрачный Еrop. — Пусть бы мучился, как бешеная собака.

— Такие не мучаются, — возразил Миша. — Да что говорить! Нету уже нашей Оли.

— Она вчера оставалась в офисе вместе с девочкой, — напомнил Дронго, — и Нина забрала Таню к к себе домой поздно вечером. Правильно?

— Да, — ответил Миша, — приехала на дежурной машине.

— А Оля? Ведь было уже поздно. Или она пешком пошла?

— Зачем пешком? — ответил Егор. — Вчера погода была плохая. Когда я вас из «Метрополя» забрал и к дому подвез, то увидел машину Миши. Пока вы в доме были, я отвез Ольгу домой. У меня на это было разрешение Эдуарда Леонидовича.

— Сегодня она спустилась вниз, чтобы передать вам записку Эдуарда Леонидовича для сотрудников охраны, — напомнил Дронго.

— Нет, — ответил Егор, — мне она ничего не передавала. Эту бумажку Трошкин получил. Она ему нужна была. Охранники нас знают, но в нашей компании правила строгие.

— А утром кто их привозил? — спросил Дронго.

— Миша, — ответил Егор, кивнув в сторону напарника, — мы с утра поехали в прокуратуру, и я там ждал. А Миша, значит, их привез на работу и потом к вам поехал.

— Скажите Миша, как выглядела девочка?

— Нормально. Смирно сидела, ничего не трогала. Она вообще молчаливая, в себе вся…

— Замкнутая, — подсказал Дронго.

— Да, замкнутая, — согласился Миша, — слова из нее не вытянешь. Но с Ниной она разговаривала. Видимо, понравилась ей наша Нина.

— Она не спрашивала вас про свою бабушку? — уточнил Дронго у Миши.

— Нет, — ответил тот, — утром мы с ней вообще не говорили. Она все время молчала. И сумочка у нее с собой была.

— У нее могли быть деньги? — спросил Дронго.

— Откуда? — пожал плечами Миша. — Бабушка с таким трудом деньги зарабатывала. Откуда у Тани могли быть деньги…

— А мать им не помогала? Вы ведь говорили, что она уехала на заработки в Югославию?

— Да разве оттуда поможешь? — удивился Миша. — Она там деньги зарабатывает, чтобы потом в Москву вернуться. Будет она кому-нибудь доверять, деньги пересылать. И где найдешь еще такого, кому деньги доверить можно. Сейчас, известное дело, любой может деньги зажать или спереть.

— Почему обязательно пересылать деньги с нарочным? — мрачно спросил Дронго. — Сейчас есть масса других способов. Можно перевести деньги на получателя, можно оформить специальным поручением. Можно по почте.

Миша и Егор переглянулись и улыбнулись.

— Нельзя, — сказал Миша, — если на почте кто узнает, что доллары пришли… Разве такое скроешь. Сразу за деньгами придут. А дверь у них хлипкая. В их доме пара алкашей обитает и еще несколько «нюхачей», наркоманов всяких. Да они за сто долларов и бабушку, и внучку к потолку бы прибили! Нет, деньги переводить нельзя. Да и потом доверия нашим банкам нету. После девяносто восьмого кто им доверяет? Если даже Эдуард Леонидович погорел, то разве другие умнее его? Вот поэтому я и говорю, что мать Тани ничего им не присылала. И у Таньки денег никогда не было. Вы бы видели ее пальтишко. Совсем старенькое, одни воспоминания оставались. Спасибо Эдуарду Леонидовичу, он недавно ей классное пальто подарил. В Америке купил для дочери, а оно ей мало оказалось. Он и подарил пальто Таньке. Когда я это пальто привез, она даже не поверила, что это ей. Так радовалась. А в доме у них пусто. Телевизор старый, его уже давно пора в утиль сдать. Никакой мастер не брался. Все время из строя выходил. Но иногда показывал первую программу, хотя трудно было понять, что там происходит. Только радио работало. Вот Таня его целыми днями и слушала, когда дома бывала.

— Кроме школы, она куда-нибудь ходила? Чем интересовалась?

— Не знаю, — пожал плечами Миша, — какие там интересы. За кружки разные платить нужно. А откуда деньги у Елизаветы Матвеевны? Нет. Никуда Таня ходить не могла. И никаких особых интересов у нее не было. Даже книжки купить было не на что. Соседи учебники им давали старые. Разве это жизнь? — неожиданно спросил водитель. — Разве раньше такое могло случиться? Если бы Елизавета Матвеевна на трех работах трудилась, она бы больше двух сотен получала. Минимальный оклад был семьдесят рублей. Как раз у уборщиц. А за две сотни она внучку и одеть могла бы, и в лучшую школу послать, и учебники ей купить. Что там говорить.

— Можно подумать, что кто-то персонально виноват в том, что произошло, — заметил Дронго. — Страна ушла от социализма к капитализму. И теперь ничего не поделаешь.

— Вот именно, — ожесточенно сказал Миша, — дураки мы все были. Я четыре сотни получал. Иногда с премией до пяти доходило. Что там говорить. Знал бы, чем все это кончится, сам бы винтовку взял и в августе девяносто первого на Белый дом пошел. Тогда думали, что скинем коммунистов — и все у нас будет. Как в Америке. Хрен получили вместо Америки.

— Нашел о чем вспоминать, — поморщился Егор, — ты еще спасибо скажи, что вообще работу нашел. Знаешь сколько водителей без работы сидит. А я, между прочим, тоже шофером не хотел работать. На инженера учиться хотел. Как раз мне семнадцать было в девяносто первом. А после армии, когда вернулся, все уже кувырком пошло…

— Закончим политическую дискуссию, — посоветовал Дронго, — давайте вернемся к девочке. Значит, у нее не было никаких увлечений. Может, подруги близкие были? Или кто-нибудь из соседей?

— Может, и были, — осторожно ответил Миша, — с соседскими девочками она играла. Но с кем дружила, я не знаю.

— Может, у нее были любимые места в городе, куда она могла бы сбежать, если, конечно, сбежала? — неосторожно спросил Дронго и заметил, что глаза у Нины начали предательски блестеть.

— Я имел в виду, что она могла просто выйти из здания, — пояснил Дронго, — и не обязательно куда-то убежала. Или вы думаете иначе?

— Нет, — тихо ответила Нина, — я надеюсь, что она жива.

— Ясно.

Дронго поднялся. Нина посмотрела на него и тихо спросила:

— Вы его найдете?

Все поняли, что она говорила об убийце.

— Не знаю, — ответил Дронго, — пока у меня совсем мало данных. Но вы не бойтесь. Здесь вас убийца не достанет. В здании работают сотрудники милиции и прокуратуры. Надеюсь, что вместе мы что-нибудь придумаем.

Глава пятнадцатая

Он вернулся в кабинет Халуповича. К этому времени Эдуард Леонидович уже успел в общих чертах рассказать следователю о своем плане встретить миллениум и о трех женщинах, которые были в его квартире в тот роковой день. Линовицкая, взглянув на вошедшего Дронго, чуть нахмурилась, но ничего не сказала, продолжая слушать Халуповича. Пока он говорил, Оксана Григорьевна несколько раз в знак согласия кивала. Бозин мрачно чертил какие-то геометрические фигуры в своем блокноте. Когда Халупович, наконец, закончил исповедь, наступило молчание.

Дронго сел на диван. Халупович и Бозин оказались сидящими боком к нему, а Линовицкая — почти спиной. Она чуть отодвинулась от стола, чтобы также сесть боком. И мрачно спросила у хозяина кабинета:

— Вы закончили?

— Да, — опустил голову Халупович и виновато вздохнул. — Я вас не обманывал, Валентина Олеговна. Просто не хотелось впутывать во все это женщин, одна из которых к тому же ваша коллега.

— Похвальное благородство, — язвительно заметила Оксана Григорьевна, — но я думаю, Валентина Олеговна понимает всю нелепость подозрений в отношении нас. Да, мы были в тот день в его доме. Ничего не подозревая, мы пришли, чтобы увидеть человека, с которым не виделись два десятка лет. Думаю, всем понятно, что ни одна из нас не могла быть причастна к убийству его домработницы. И искать виновного нужно среди его сотрудников. Убийца мог сделать запасной ключ, проникнуть в квартиру и подсыпать яд в воду.

— Кто же тогда убил секретаршу Эдуарда Леонидовича? — спросил Бозин. — И где внучка погибшей?

— Я же говорю, что искать нужно среди сотрудников компании, — строго повторила Оксана Григорьевна. — И обязательно нужно еще раз проверить все уголки в этом здании. Сверху донизу.

— Уже проверяют, — кивнул Бозин, закрывая блокнот.

Он взглянул на следователя. Та чуть покраснела. Ей было крайне неприятно, что Халупович, которому она хотела доверять, говорил ей неправду, уверяя, что в квартире, кроме него, никого не было. С одной стороны, она понимала его благородное стремление не подставлять женщин под подозрение прокуратуры. Но, с другой стороны, Халупович не имел права так себя вести, и она должна была бы составить протокол на основании его последних заявлений, а затем привлечь его к уголовной ответственности за лжесвидетельство. Очевидно, Бозин понял ее колебания. Он усмехнулся.

— В нашей практике бывает всякое, — заметил Арсений Николаевич. — Сейчас нам важно объединить усилия и вычислить убийцу.

Она молчала.

— Уголовное дело по факту убийства секретарши должна вести наша прокуратура, а домработницы — ваша. Плюс пропажа девочки. Нужно решить, к какому из дел ее отнести — к вашему или к моему. Или мы объединим все эти три дела.

— Нужно объединить, — согласилась Линовицкая, словно очнувшись. Она взглянула на сидевших перед ней женщин. — Мне нужно будет вас допросить и составить протокол. Думаю, вы понимаете, что вам нельзя уезжать из Москвы без нашего разрешения.

— Я предупреждала, — напомнила Оксана, — теперь нам придется задержаться в Москве. Для меня-то это не проблема, я живу у сестры. А вот проживание остальных будет некоторой проблемой для Эдуарда Леонидовича. Ему придется платить за них.

— Спасибо, — вдруг вмешалась Элга, — но это не нужно. Не обязательно. Я могу сама заплатить за свой отель.

— И я могу, — вставила Фариза.

— Разве дело в оплате? — горько воскликнул Халупович. — Да я бы все свое состояние отдал, чтобы воскресить Оленьку и Елизавету Матвеевну!

— Увы, — взглянул на него Бозин, — это уже невозможно. Давайте сделаем по-другому. Составим список людей, которые знали, что у вас есть квартира на Тверской, и были здесь, в здании, в момент убийства. Так сказать, очертим круг подозреваемых.

— Верно, — подал голос Дронго, — нужно определить, с кем мы должны работать.

Линовицкая, обернувшись, внимательно посмотрела на него. Что-то в ее глазах заставляло Дронго напрячься. Это было не просто любопытство. Это было другое чувство. Больше интереса, чем он мог ожидать.

— Первый номер — это вы, Халупович, — сказал Бозин, аккуратно написав фамилию хозяина кабинета и поставив перед ней цифру один. — Следом идут ваши дамы. — Он записал их данные — Элга Руммо, Фариза Мамаджанова и Оксана… — Простите, ваша фамилия Филиппенко, как указано в удостоверении?

Оксана Григорьевна согласно кивнула.

— Значит, еще трое, — отметил Бозин. — А ваш помощник и секретарша знали о вашей квартире?

Халупович бросил взгляд на Дронго. Отрицать это было бы глупо.

— Знали, — сознался он, — но они там никогда не бывали.

— Они могли там быть, — резонно возразил Бозин и добавил еще две фамилии. Затем, подумав, спросил: — А Шальнев? Он ведь, кажется, отвечает у вас за безопасность. И к тому же является вашим заместителем.

— Он никогда не бывал у меня дома, — ответил Халупович, — во всяком случае, на этой квартире.

— И, тем не менее, мы его поставим следующим. Семь человек, — сказал Бозин, — не густо, но и не мало. Кто еще? Кто мог знать об убийстве и побывать в вашей квартире?

— Никто. Я не посвящаю посторонних в свои личные дела, — нервно заметил Халупович.

— Значит, больше никого? — настаивал Бозин.

— А водители? — вдруг напомнила Элга. — Они нас отвозили и привозили.

— Да, — кивнул Эдуард Леонидович, — они тоже знали, где находится моя квартира, и были знакомы с Олей.

— Как их фамилии?

— Михаил Жислин и Егор Скрёбов.

— Итого девять человек, — подвел итог Бозин. — Мне кажется, что убийцу нужно искать среди них.

— А если это кто-то посторонний? — предположила Элга. — Вы не думаете, что кто-то мог появиться в доме нашего друга, а потом прийти сюда и убить несчастную девушку?

Дронго заметил, что при этих словах вздрогнула Фариза. Но он не стал вмешиваться в разговор.

— Возможно, что так и было, — согласился Бозин, — но ведь этот посторонний должен был сначала незаметно проникнуть в квартиру, а потом так же незаметно появиться здесь, украсть девочку, а потом убить Ольгу.

— Правильно, — неожиданно поддержала его Оксана Григорьевна, — не нужно считать, что преступления совершаются при помощи нечистых сил или какими-то особыми людьми. Обычно это делают нормальные люди, которые живут среди нас. Вернее, не совсем нормальные. Они нормальны лишь внешне, и их трудно отличить от действительно нормальных людей.

— Получается, что одна из нас — убийца? — вмешалась Элга.

Когда она волновалась, акцент проявлялся сильнее. Оксана Григорьевна недовольно заметила в ответ:

— Я не сказала, что убийца сидит за этим столом. Я лишь сказала, что убийца не обязательно должен обладать какими-то сверхъестественными способностями. Это может быть человек, похожий на нас.

— Девять человек, — подвела итог затянувшемуся спору Линовицкая. Она повернулась к Дронго: — Вы ничего не хотите сказать?

— Хочу, — поднялся со своего места Дронго. — Мне кажется, что вы несколько увлеклись в своих рассуждениях. А я видел погибшую и могу сказать, что удар, нанесенный ей, был очень сильный. Тяжелым предметом ей проломили череп с первого удара, и к тому же она упала с некоторой высоты. Женщина не способна нанести такой удар. Думаю, что убийца — мужчина. Но, с другой стороны, зачем ему рисковать, проникнув в квартиру, и пытаться отравить воду? Если бы он хотел убить либо Эдуарда Леонидовича, либо его домработницу, то мог бы спокойно дождаться жертву на лестничной клетке и нанести удар. Здесь что-то не состыковывается.

— Есть еще одна версия, — вмешалась Оксана Григорьевна. — А если Ольгу убила сбежавшая девочка?

— Судя по рассказам, это рахитичный ребенок, хрупкого телосложения, — заметил Дронго. — Она постоянно недоедала, была замкнута, сторонилась людей. Вряд ли у нее нашлись бы силы для смертельного удара. И потом — куда она делась? Поверить в то, что ребенок прячется весь день, а потом появляется, чтобы убить молодую женщину и снова спрятаться… Для этого нужно обладать бурной фантазией. Но самое важное — девочка не могла нанести удар такой силы и уже тем более не могла ударить сверху вниз, а именно таким и был удар.

— А если она стояла выше на лестнице? — не успокаивалась Оксана Григорьевна.

— Нет. Погибшая стояла рядом с убийцей на лестничной площадке. Там обнаружены капли крови.

— Вы можете разбить любую версию, — недовольно заметила Оксана Григорьевна.

— Вы не сказали, кого вы подозреваете, — напомнила Линовицкая.

— Я не строю подобных умозаключений, основываясь лишь на предположениях, — ответил Дронго. — Мне нужны конкретные данные.

— И что же вам нужно? — поинтересовалась Линовицкая.

— Для начала поговорить с соседкой Халуповича, живущей этажом ниже.

— Я могу сказать, что именно она говорила. Но это не приблизит нас к расследованию преступлений, — сказала Валентина Олеговна, пристально глядя на него.

Женщины заметили, что, разговаривая с Дронго, она не сводила с него глаз.

— Знаю. Мне говорил Халупович. Но мне этого мало. Если бы я мог с ней побеседовать, дело пошло бы быстрее.

— Поезжайте и побеседуйте, — предложила Элга.

— Это невозможно, — ответил Дронго, — я не следователь и не прокурор. Меня могут попросту не пустить в квартиру. И могут не отвечать на мои вопросы.

— Она странная женщина, — сказала Линовицкая, — поэтому вы лишь потеряете время.

— Возможно, — согласился Дронго. — Но ради установления истины стоит потратить лишний час.

— И вы полагаете, что, побеседовав с этой чудачкой, сможете вычислить виновного? — чуть саркастически спросила Линовицкая.

— Я полагаю, что это приблизит меня к пониманию истины, — ответил Дронго, тоже глядя ей в глаза.

Она оглядела женщин, затем Бозина и Халуповича.

— Вы, Валентина Олеговна, могли бы поехать с ним и еще раз побеседовать с этой женщиной, — предложил Арсений Николаевич.

— Как это — поехать? — немного растерялась Линовицкая. — Вы предлагаете мне помогать частному лицу при расследовании по уголовному делу, которое поручено мне?

— Понимаю ваши возражения, — мягко улыбнулся Бозин, — но это исключительный случай. Если бы это был другой человек, я бы никогда не позволил себе даже намекнуть на такое при посторонних. Но это другой случай, Валентина Олеговна. Вы ведь знаете, кто именно перед вами. Это лучший эксперт в мире. Нам отчасти повезло, если это слово применительно к трагедии, которая здесь произошла. С самого начала Дронго был свидетелем и участником событий, которые разворачивались в этом здании. Не забывайте, что мы еще не знаем, где девочка. Возможно, убийца спрятал ее у себя. И нам нужно сделать все, чтобы найти ребенка, если у нас есть хотя бы малейшие шансы. Я думаю, вы не должны отказываться поехать с Дронго. А я оформлю протоколы допросов свидетелей, чтобы материалы по факту убийства женщины были готовы.

Линовицкая снова взглянула на Дронго. Чуть покраснела. Было видно, что она колеблется.

— Поезжайте, — вдруг попросила Элга, — у меня виза только до следующей субботы. Если мне придется здесь остаться, я потом не смогу уехать. Нужно будет оформлять документы в нашем посольстве.

— Вам нужно поехать, — поддержала Элгу Оксана Григорьевна, очевидно, думая и о собственной судьбе. — Будет лучше, если мы сегодня решим наконец все наши вопросы. Если господин Дронго пытается нам помочь, то мы должны ему довериться. Я не думаю, что все можно распутать за один вечер, но, возможно, он сотворит небольшое чудо, и мы узнаем имя преступника.

Фариза молчала. Халупович шумно вздохнул.

— Может, вам действительно поехать? — спросил он. — Я дам вам свою машину. И здесь недалеко.

— Я ее уже допрашивала, — почти сдаваясь, сказала Линовицкая, — и не понимаю, о чем с ней можно еще говорить…

Она чувствовала, что на нее смотрят все присутствующие. Но очевидный стимул был несколько иного плана. Она снова взглянула на Дронго:

— Вы считаете, что это необходимо?

Он молча кивнул.

— Хорошо, — она встала, — хотя, честно говоря, не понимаю, почему я согласилась. И учтите, Халупович, мне придется оформить ваши показания относительно женщин, которые все-таки были в вашей квартире.

— Хорошо, — согласился он, тоже вставая, — Я распоряжусь, чтобы вас отвезли на машине.

Выйдя следом за ними в приемную, Халупович заметил, что у Нины все еще красные глаза. Рядом с ней офицер милиции записывал ее показания. Водителей в приемной не было. Увидев начальника, Нина вскочила.

— Где ребята? — участливо спросил ее Эдуард Леонидович.

— Спустились вниз, в гараж, — пояснила Нина, — я могу их вызвать.

— Не нужно. Скажи Мише, пусть отвезет наших гостей, куда им нужно. И пусть ждет их, а затем привезет обратно. Ясно?

Она кивнула. Халупович ободряюще похлопал ее по плечу:

— Ничего, ничего, не нужно так переживать. Мы все равно найдем того, кто это сделал. И не нужно плакать. Слезами ей уже не поможешь… Мне вас проводить? — спросил он у Дронго.

— Нет, спасибо, — ответил тот, — мы сами найдем Мишу. Где находится гараж?

— Внизу, на первом этаже есть указатель.

— Найдем, — кивнул Дронго.

Нина стала звонить в гараж. Дронго подал Линовицкой пальто, затем оделся сам. Пропустив следователя первой, он вслед за ней вышел в коридор и направился к лифту. В кабине лифта молодая женщина оглядела его снизу вверх. Она почувствовала вызывающий запах его парфюма.

— Это ваш знаменитый «Фаренгейт»? — вдруг спросила она.

— Вы знаете, что я люблю «Фаренгейт»? — удивился Дронго.

— И не только это.

Она отвернулась и не произнесла больше ни слова.

Спустившись, они прошли к гаражу. Во дворе стояло несколько машин. «Шевроле» находился рядом с «Ауди». Миша ждал их у машины. Когда Дронго и Линовицкая сели в «Шевроле», он напомнил напарнику:

— Не забудь, Егор, инструменты. Я должен посмотреть все еще раз.

— Вместе посмотрим, — улыбнулся ему Егор.

Когда они подъехали к воротам, один из охранников подошел к машине и приказал:

— Открой багажник, Миша, мы должны его осмотреть.

— С ума сошел?! — изумился Миша. — Со мной следователь прокуратуры и эксперт. Не видишь что ли?

— У нас приказ, — твердо сказал охранник, — нам и так попало от Шальнева. Давай открывай. Мы все равно тебя не выпустим, пока сам Антон Юрьевич не придет.

— Черт знает что! — разозлился Миша.

Он вышел из машины и открыл багажник. Там было запасное колесо и несколько коробок с книгами. Охранник добросовестно проверил коробки. В этот момент появился Шальнев. Он только что закончил разговор с Халуповичем. Увидев Дронго и Линовицкую, он разрешающе махнул рукой охраннику:

— Пропустить.

Машина выехала за ворота, и они тяжело закрылись за ними. Дронго обернулся. «Странно, — подумал он. — В этом здании остались все участники сегодняшней драмы. Или, может быть, уже не все?»

Глава шестнадцатая

В автомобиле Дронго молчал, глядя перед собой. Он заметил, что Валентина Олеговна иногда бросала на него взгляды, словно не решаясь о чем-то спросить. Он подумал, что ему не стоит задавать ей лишних вопросов. В конце концов, она и сама скажет все, что хочет сказать. Или не скажет. Суетиться было бы как-то неловко, не по-мужски. Он вдруг поймал себя на этой мысли. Странно, что он стал консервативнее. Или подобный консерватизм свойствен всем мужчинам, перешагнувшим сорокалетний рубеж? Он чувствовал, что в душе остается таким же молодым и задорным, каким был много лет назад, когда впервые в жизни попал в Париж. Город произвел на него ошеломляющее впечатление, и Дронго придумал тогда весьма оригинальный трюк с похищением бриллиантов из мастерской ювелира. Тогда еще никто не называл его этим странным именем — Дронго. Многие даже не подозревали, что существует небольшая птица — дронго, которая умеет подражать голосам других пернатых. Впрочем, тогда о многом не подозревали. Кто мог подумать много лет назад, что все так изменится? Как и многие бакинские мальчишки, он высчитывал, сколько ему будет лет к началу третьего тысячелетия. Дата с тремя нулями волновала ребят, живших в его дворе еще в далекие шестидесятые годы. Откуда им было знать, что привычный мир опрокинется, а на его месте возникнут другие реалии — политические, географические, исторические, социальные. «Наверное, Халупович тоже высчитывал, сколько ему будет лет к началу нового века, — подумал Дронго. — Именно поэтому Эдуард Леонидович и решился на столь неординарную акцию. Он не просто решил встретить новый век, он собрал самое дорогое, что у него было в прошлом веке, — трех женщин, которые остались в его памяти. Откуда ему было знать, что все так кончится? Впрочем, у каждого своя трагедия».

Для одних трагедией становился распад огромный страны, вынужденное переселение, разгул преступности и коррупции, потеря социального статуса, отсутствие перспектив. Для Халуповича, неплохо устроившегося в новой жизни, трагифарсом обернулась встреча с бывшими возлюбленными, в результате чего он стал главным подозреваемым.

— Вы о чем-то задумались? — спросила Линовицкая.

— О Халуповиче, — признался Дронго, — мне понравилась его идея, сама мысль собрать самое дорогое, что у него было в жизни, — женщин, с которыми связаны его лучшие воспоминания.

— У каждого человека есть такие воспоминания, — заметила она. Потом, чуть помолчав, неожиданно спросила: — А у вас они есть?

Он удивленно взглянул на нее. Погибшая Элен, несчастная Мария Грот в бельгийском отеле «Евровиллидж», ушедшая Лона, незнакомка в американском кинотеатре, Джил… В его жизни было несколько женщин, оставивших яркий след.

— Может быть, — задумчиво сказал он, — может быть. А почему вы спрашиваете?

— Просто так, — уклонилась она от ответа.

Странно, что ее интересуют какие-то факты его биографии. Может быть, в прокуратуре говорили об одном из его расследований? Впрочем, некоторые из этих дел обросли легендами.

— Как зовут эту женщину? — спросил он, имея в виду соседку Халуповича.

— Софья Оганесовна Овсепян, — ответила Линовицкая, — ее зять купил квартиру в этом доме. И поселил в ней свою тещу. Сам он вечно в командировках, его жена живет постоянно в Праге, а Софья Оганесовна живет здесь вместе с племянницей. Девушка учится в консерватории. В день, когда произошло убийство, она вернулась поздно. Поэтому Софья Оганесовна почти все время стояла у окна, глядя во двор. Почему-то пожилым людям нравится подобным образом проводить время.

— Моя бабушка тоже любила смотреть в окно, — задумчиво произнес Дронго. — Старикам интересно наблюдать за жизнью других. Они знают, как недолог наш день, и поэтому как-то по-особенному наслаждаются жизнью, растягивая это удовольствие. Вы знаете, я открыл закон прохождения жизни, — пошутил Дронго. — Первые десять лет тянутся страшно медленно, вторые — гораздо быстрее. Третьи, четвертые и пятые десятилетия пролетают, как одно мгновение. Потом время снова замедляется, осложненное болезнями и проблемами. Мы проживаем шестой, седьмой, если повезет, восьмой десяток лет. И так далее. И чем больше человек живет, тем медленнее для него течет время. Не в прямом смысле, а в метафизическом.

— Вы еще и философ? — улыбнулась Валентина Олеговна.

— Почему «еще»? — все-таки спросил он. — Или вы знаете за мной какие-то другие качества?

Автомобиль, въехав во двор, мягко затормозил у подъезда Халуповича.

— Знаю, — сказала Линовицкая, выходя из машины.

Она взглянула на часы и нахмурилась.

— Уже восемнадцать тридцать. Вообще-то нам не положено делать такие вещи. Но, учитывая исключительные обстоятельства…

Она слегка наклонилась в сторону Миши:

— Вы знаете код на двери?

— Я открою, — вышел из автомобиля водитель.

Войдя в подъезд, они поднялись на шестой этаж. В лифте Дронго ничего не стал спрашивать, а она объяснять. «Поговорим обо всем на обратном пути», — решил Дронго. Лифт грохотал как обычно. На площадке Линовицкая нажала кнопку звонка. Через некоторое время раздались быстрые шаги.

— Кто там? — спросил молодой женский голос.

— Извините, пожалуйста, — Линовицкая оглянулась на Дронго, — я следователь из прокуратуры. Вчера мы беседовали с вашей бабушкой Софьей Оганесовной. Мне нужно с ней еще раз поговорить.

— Да, конечно.

Дверь сразу открылась. На пороге стояла девушка лет двадцати. На ней было голубое платье. Длинные волосы заплетены в две косы.

— Я вас узнала, — улыбнулась девушка, — Входите, пожалуйста.

— Кто пришел? — раздался старческий голос.

— Это к вам, Софья Оганесовна, — крикнула девушка.

Пока Дронго и Линовицкая раздевались, в коридоре появилась полная женщина невысокого роста, с большим крючковатым носом и сросшимися бровями. Выражение ее лица было мрачным, а губы упрямо сжаты. Прошаркав к гостям, она внимательно осмотрела обоих и, узнав Линовицкую, кивнула ей.

— Опять пришли? Значит, все-таки мне поверили.

— Добрый вечер, Софья Оганесовна, — вежливо приветствовала хозяйку Линовицкая. — Разрешите нам вас еще раз побеспокоить.

— Конечно, беспокойте, — неожиданно улыбнулась женщина, — мне одной скучно. А у Медеи все время или экзамены, или семинары. Корпит над своими книгами. Вот и сижу одна. Медея, приготовь нам чай, — строго приказала старуха.

Девушка поспешила на кухню, а гости вошли в большую гостиную. Комнату украшала массивная антикварная мебель. На потолке была разноцветная лепка. По углам стояли высокие, в человеческий рост, вазы. На стулья, стоявшие у большого стола, были надеты чехлы.

— Садитесь, сейчас Медея нам чай принесет. А это ваш помощник? — спросила хозяйка, глядя на Дронго.

Линовицкая обернулась к нему в некоторой растерянности, но Дронго пришел ей на помощь:

— В каком-то смысле, — сказал он, улыбаясь.

— Вы почему улыбаетесь? — строго спросила Софья Оганесовна. — У вас профессия серьезная. Вы должны производить впечатление серьезного человека. А вы улыбаетесь. Вот поэтому-то вы у нее в подчинении. А она женщина серьезная. Медея, как там чай?

— Уже несу, Софья Оганесовна, — откликнулась с кухни девушка.

— Это ваша племянница? — уточнил Дронго.

— Какая племянница? — нахмурила брови Софья Оганесовна. — Мне, между прочим, восемьдесят два. А ей только двадцать. Разве у меня может быть такая племянница? Просто родственница. Ее мать — внучка моего брата. Значит, она мне… как это называется… Медея, кем ты мне приходишься?

— Правнучатой племянницей, — крикнула девушка.

— Вот именно, — удовлетворенно крякнула Софья Оганесовна. — Мой брат был таким интересным мужчиной. Да что теперь вспоминать. Погиб на войне в тридцать девятом, еще в Китае. Был, между прочим, командиром Красной Армии. А его сын, мой племянник, был уже большим человек. Одним из руководителей всей мясо-молочной промышленности Московской области. Представляете себе? А ее мать окончила консерваторию. Ей сейчас сорок два, и она живет в Ростове. Ну а девочка приехала в Москву учиться.

— Очень интересно, — Линовицкая попыталась остановить этот словесный поток. — Мы хотим с вами поговорить по поводу несчастного случая, который произошел у ваших соседей.

— У Халуповича? — с недоброй усмешкой осведомилась старуха. — Это же бабник. Я уже говорила. К нему постоянно женщины приходят. Как только он здесь появляется, значит, жди женщину. Иногда его водитель кого-нибудь привозит. Я же все вижу. И всегда разные приходят. Иногда даже по две и по три. Иногда группами. Такие девицы бывают… И молоденькие совсем. И в возрасте… В тот день в основном все в возрасте были. Мне отсюда все видно. У меня до сих пор отличное зрение… Ах, где мои очки? Я надеваю их, только когда газеты читаю… Медея, где же чай?

— Несу, Софья Оганесовна.

— Давайте поговорим более конкретно, — направила разговор в нужное русло Линовицкая. — Вы сказали, что в тот день к Халуповичу приходили четыре или пять женщин.

— Пять, — уверенно сказала Софья Оганесовна, — Но не все вместе, по одной. Одну я знаю, это его домработница Елизавета. Царство ей небесное! Она часто ковры вытаскивала на балкон. Остальных я раньше не видела. Но водитель их знать должен. Он их и привозил.

— Всех? — быстро спросил Дронго.

— Кого — всех? — не поняла старуха.

— Всех женщин в тот день привезли на машине?

— Нет, не всех. Некоторые сами приходили. Но точно я уже не помню.

— А откуда вы знаете, что именно пять?

— Сосчитала, — хитро прищурилась старуха, — как незнакомая дамочка в наш подъезд идет, значит, к Халуповичу. Я слышала, как лифт грохотал. В другой комнате, где сейчас библиотека, все хорошо слышно. Раньше там спальня была, но потом Толик перенес спальню в другой конец квартиры из-за этого лифта… Медея, где ты задержалась?

— Уже-уже.

Медея внесла поднос, на котором стояли чайник и стаканы в тяжелых позолоченных подстаканниках, вазочки, с домашним печеньем, пряниками, конфетами, сахаром и вареньем. Разлила чай.

— Медея у меня помощница золотая, — похвасталась Софья Оганесовна. Потом с сожалением взглянула на Дронго: — Лысый ты уже и старый. Сколько же тебе лет?

— Около сорока.

— Что значит — около? Около может быть и тридцать пять, и сорок пять. Нет, ты нам не годишься. Уже старый. А я думала, серьезный человек…

— Софья Оганесовна! — залилась краской Медея. — Опять вы за свое.

— Ах, извини, забыла. У Медеи отец грузин. Поэтому горячая такая. Чуть что — сразу обижается. Эти грузины, как на подбор, все князья. И всегда обижаются…

— Софья Оганесовна…

— Все, молчу. Счастье твое хочу увидеть, поэтому так и говорю. А ты сразу меня обрываешь. Так о чем я говорила?

— О женщинах, — терпеливо напомнил Дронго.

— Да, верно. К нему все время дамы приходили…

Она хотела продолжить привычное осуждение, но Дронго перебил ее:

— Вы сказали, что к Халуповичу приходили гостьи. Вы уверены, что их было пятеро?

— Конечно, уверена. Пока я еще с ума не сошла, — с легкой обидой ответила старуха. Над губой у нее росли седые усики, которые смешно топорщились в разные стороны.

— И вы можете вспомнить, кто именно был?

— Откуда я знаю? — искренне удивилась она. — Чужие женщины были. Я никого из них не знаю. Но все в возрасте. Немолодые уже. Этих я видела. Кроме одной…

— Вы ее тоже разглядели? — быстро спросил Дронго.

— Нет. Она пробежала по двору. Но молодая была, это точно.

— Когда она появилась во дворе?

— Поздно. Очень поздно. Поэтому я ее и не разглядела. Остальных водитель привозил и увозил.

Дронго взглянул на Линовицкую. Потом спросил:

— Вы уверены, что остальных привозил водитель?

— Конечно.

— Водитель сказал нам, что привозил только двоих.

Старуха задумалась. Потом сказала:

— Может, двоих привозил. Я сейчас точно сказать не могу. Одну не привозил, это я помню. А про другую… не могу вам сказать. Медеи дома не было. И я все время к окну подходила. И на картах гадала. Вы знаете, какие карты мне в тот день выпали?

— Не сомневаюсь, они обещали вам сто лет жизни, — пошутил Дронго.

— Не нужно шутить, — отмахнулась Софья Оганесовна, — а карты могут судьбу предсказать. Они все точно знают. Мне как раз такой расклад получился, что я даже испугалась. А оказывается, в это время наверху женщину убивали.

— Ее никто не убивал, — вмешалась Линовицкая, — она отравилась и вполне возможно, что случайно.

— Случайно ничего не бывает, — резонно возразила Софья Оганесовна. — Наверное, хотели ее убить, чтобы скрыть его тайну.

— У него была какая-то тайна?

— Этого я не знаю. Но у каждого человека есть тайна. И у вас есть.

— И какая же у меня тайна? — улыбнулся Дронго.

— Сейчас узнаем, — проворно поднялась старуха, — я принесу карты, и мы о вас все узнаем, — она поспешно ушла в другую комнату.

— Извините ее, — смущенно попросила Медея, — у нее иногда такое бывает. Она привыкла к своим картам.

— Ничего, — проворчал Дронго, — ничего страшного.

— Зачем вы ей это разрешили? — нахмурилась Линовицкая. — У нас мало времени.

— Мне нужно завоевать эту женщину, — пошутил Дронго, и следователь недовольно промолчала.

Софья Оганесовна появилась с колодой карт. Усевшись, она начала их раскладывать.

— Сейчас я на тебя погадаю и все про тебя узнаю. Кем будешь? Кем ты обычно бываешь?

— Не знаю, — признался Дронго, — мне никогда не гадали на картах.

— Тогда королем. Черным королем. Хотя нет. Какой ты король. Нет, нет. Это не подходит. Скорее, валет. Давайте на бубнового валета.

— Хоть на шестерку, только вспомните, как выглядели гостьи Халуповича.

— Значит, валет бубен, — продолжала Софья Оганесовна, — сейчас мы посмотрим, что у тебя впереди. Я их всех помню. Одна была полная. Они были немолодые. Только одна была, кажется, молодая. И то я не очень уверена. Посмотрите, как интересно. У тебя интересная жизнь, молодой человек…

— Какой я молодой? — пошутил Дронго. — Вы же сами сказали, что я уже старый.

— Я такого не говорила, — возмутилась старуха. — Ты посмотри, какие у тебя поездки впереди. Интересная жизнь, и много женщин.

Она подняла голову и сверкнула глазами.

— Ты, наверное, друг Халуповича? У тебя тоже много женщин.

— Этого не может быть, — запротестовал Дронго, — это ошибка.

— Никакой ошибки, — отрезала Софья Оганесовна. — У тебя много женщин. Ты, наверное, его друг. Я так и думала. Приехал, чтобы помочь своему другу. И следователя привез. Молоденькую увидел и решил обмануть.

— Он меня не обманывает, — улыбнулась Валентина Олеговна.

— Значит, еще обманет, — заметила Софья Оганесовна, раскладывая карты.

— Вы не помните, кто еще приходил к Халуповичу? — спросил Дронго. — Может, заходили мужчины?

— Не было никого, — нахмурилась старуха. — Водитель утром продукты привез, ящик с водой, пакеты разные. А я уже знаю: если водитель еду и воду везет, значит, сегодня у Халуповича гостьи будут. Мужчины сюда не ходят. Посмотрите, какая у него жизнь! Ты бабник, — заключила она, взглянув на Дронго. — Нет, Медея, он нам не подходит. Очень опасный человек. С таким нельзя строить жизнь. Он тебя обманет. Нет, нет. Он нам не подходит.

Несчастная Медея только вздохнула.

— У меня есть еще вопросы, — терпеливо сказал Дронго. — Когда вечером приехал Халупович, вы ничего не слышали? Может, до этого в доме был шум борьбы или крики?

— Ничего не было, — она раскладывала карты и качала головой. — Ах, какой ты человек! Неужели ты такой опасный?

— На самом деле я белый и пушистый, — пошутил Дронго.

— Какой ты пушистый, — показала на его голову Софья Оганесовна. — Волос совсем не осталась. Ничего, Медея, карты говорят, что у него денег много. Пусть наденет хороший парик, и мы его возьмем.

— Боюсь, что не получится, — пробормотал Дронго.

— Что не получится? — сурово взглянула на него Софья Оганесовна. — Не хочешь жениться на такой красавице?

— Софья Оганесовна! — Медея, не сдержавшись, вышла из-за стола.

— Не нужно обижаться, — прокричала ей вслед старуха, — это пусть он обижается. Он, видишь ли, не может. Что ты не можешь?

— Парик на голову не смогу надеть, — заметил Дронго, — у меня голова от него вспотеет.

Линовицкая, подавляя смех, отвернулась.

— Голова потеет, — задумчиво произнесла старуха, — ничего. Что-нибудь придумаем. У меня есть знакомый. Он сапожник. Любую мазь приготовить может. От радикулита, от боли в спине, от ревматизма. Какую хочешь. Он тебе такую мазь сделает, голова потеть не будет…

— Договорились, — кивнул Дронго. — А потом вы слышали шум на лестнице, когда Халупович не мог попасть в свою квартиру.

— Конечно, слышала, — Софья Оганесовна положила карты на стол. — Такой шум стоял! Милиция приехала, дверь ломали, замок выбивали. Шум был на весь дом. Я все слышала, милый. Я даже на площадку вышла, думала, человека убивают. Хотя нет, подожди, — она посмотрела на разложенные карты, — еще какой-то милиционер приходил поздно вечером. Я его видела, когда он во дворе стоял. Потом на этаж поднялся. И сразу шел.

— Это был ваш участковый?

— Нет. Но он был в форме. И сразу ушел.

— Ясно.

Дронго залпом выпил остывший чай. Затем взглянул на следователя:

— У меня больше нет вопросов.

Линовицкая поняла намек.

— Спасибо за чай и беседу, — она поднялась.

— И за карты, — добавил Дронго. — Значит, у меня все будет хорошо?

— Замечательно. Такая карта тебе вышла, я давно подобного не видела. Я бы за тебя сама замуж пошла, если бы была помоложе… Ты, девочка, его не упускай, — обратилась она к Линовицкой, — он знаешь какой мужчина? Такие карты раз в тысячу лет выпадают.

— Учту, — улыбнулась Линовицкая.

Появившаяся в коридоре Медея открыла шкаф, где висела их одежда.

— Вы на нее не обижайтесь, — шепнула она.

— Что вы! — искренне сказал Дронго. — Она изумительный человек. Мудрый и добрый. Спасибо вам, Софья Оганесовна, за все.

— Приходи еще, дорогой. И знаешь, что я тебе скажу? Не переживай, что у тебя волос мало осталось. Зато ты умный, все понимаешь, — подмигнула ему старуха.

Когда они вышли на лестничную площадку, Линовицкая расхохоталась.

— Извините, — сказала сна, вытирая слезы. — Это было неподражаемо.

— Да, — кивнул Дронго, — люблю таких людей. Мне с ними легко.

Они начали спускаться по лестнице.

— Я хотел вас спросить, — сказал Дронго, — у меня возникло такое ощущение, что вы знаете какие-то факты моей биографии.

— Верно, — подтвердила она, не оборачиваясь, — вы были в поездке вместе с моей двоюродной сестрой. В Германии. В ноябре девяносто девятого. Она рассказала мне о вас много интересного. Оказывается, вы не только аналитик, но и искусный обольститель.

— Понятно, — угрюмо произнес Дронго, — это произошло случайно. Женщина, с которой я встречался, потеряла друзей и была в ужасном состоянии. Мне нужно было ей помочь, а у меня был в кармане микрофон, о котором я просто забыл. Вот ваша сестра и слышала нашу беседу.

— И не только беседу, — сказала она, чуть обернувшись.

— И не только… — как эхо, повторил Дронго, соглашаясь.

Они подошли к двери. Перед тем как выйти, Линовицкая обернулась к нему:

— Вы действительно думаете, что сможете назвать имя убийцы уже сегодня вечером?

— Убежден, — ответил Дронго.

Толкнув дверь, Валентина Олеговна вышла на улицу. Дронго последовал за ней. Когда они сели в машину, Миша оглянулся, но, не решившись ничего спросить, тронул автомобиль с места.

— Странно, — сказала вдруг Линовицкая, — я думала, вы другой.

— Более серьезный? — спросил Дронго.

— Нет. Более скучный, — ответила она, отвернувшись.

Он улыбнулся и откинулся на спинку сиденья. Больше не было произнесено ни слова. Через одиннадцать минут они были у здания компании Халуповича.

Глава семнадцатая

Стоявший рядом с охранниками Шальнев встретил их угрюмым молчанием.

— Что-то произошло? — спросил Дронго.

— Они разрешили отпустить людей, — мрачно сообщил Шальнев, — в здании остались только мои сотрудники и несколько руководителей отделов.

— Ну и правильно, — сказала Линовицкая, — зачем людей мучить? Если они были уже не нужны, их следовало отпустить.

— Вы еще раз проверили все? — уточнил Дронго.

— Да. Прошли сверху вниз. Осмотрели все — шкафы, ящики, где можно было бы спрятать девочку. В гараже все обыскали. Ничего.

— Понятно. Эдуард Леонидович у себя в кабинете?

Шальнев кивнул, разрешая им пройти. Он не стал настаивать на пропусках, понимая, что сейчас не лучшее время демонстрировать свое служебное рвение.

В лифте Дронго, снова оказавшись рядом с Валентиной Олеговной, сказал, обращаясь к ней:

— Не знал, что следователи тоже любят французскую косметику. Или мне показалось?

— А вы считаете, что я не имею на это право? — нахмурилась Линовицкая.

— Наоборот. Я считаю, что это прекрасно. И мне приятно слышать, что вы узнали мой «Фаренгейт».

— Достаточно было войти с вами в лифт, чтобы почувствовать этот запах, — улыбнулась она, показывая ровные белые зубы.

Дронго знал, что она права. Привыкнув к «Фаренгейту», он покупал эту парфюмерию в больших количествах. Здесь были и лосьоны, которые употребляют после бритья, и дезодоранты, и мыло, и шампуни — все, что связано с гигиеной тела. Он любил «Фаренгейт», так точно отвечающий его внутреннему состоянию и настроению.

В приемной Нина говорила по телефону, одновременно что-то записывая в блокноте. Рядом с ней сидел майор Озиев. Очевидно, он очень устал за сегодняшний день, так как спал, прислонившись к спинке кресла. Услышав, что в комнате появились люди, проснулся и сделал попытку подняться. Он уже знал, что Линовицкая — сотрудник прокуратуры.

— Не вставайте, — попросила она. — Отдохните немного.

— Я после дежурства, — оправдываясь, сказал Озиев. — Мой друг поехал в больницу — у него жена рожает, вот мне и пришлось его подменить.

В кабинете Халупович разговаривал по телефону. Бозин, положив на стол небольшой диктофон, о чем-то расспрашивал Оксану Григорьевну. Элга и Фариза тихо переговаривались. Когда в кабинет вошли Дронго и Линовицкая, все умолкли, оглянувшись на них.

— Уже вернулись? — кивнул им Бозин. — Закончили разговор с этой соседкой?

— Да, — ответила Линовицкая, взглянув на Дронго.

Тот снова устроился на диване, который покинул полтора часа назад.

— Есть что-нибудь новое? — спросил Бозин.

Линовицкая взглянула на Дронго. Тот по-прежнему молчал.

— Практически нет, — ответила она. — Свидетельница не сказала ничего нового. Повторила то, что уже говорила мне, — она снова посмотрела в сторону Дронго, — если не считать ее гадания на картах, — не удержалась Линовицкая от сарказма.

— Она видела, что к Эдуарду Леонидовичу приходили в тот день пять женщин, — сказал молчавший до сих пор Дронго.

Халупович положил телефонную трубку. Нахмурился. Провел рукой по столу. И наконец, спросил:

— Откуда взялось пять? У меня были только три женщины. И эти трое сидят здесь.

— Вы же сами знаете, что это не так, — заметил Дронго, — иногда мы забываем об очевидных вещах.

— В каком смысле?

— А погибшую Елизавету Матвеевну вы не считаете?

— Верно, — после секундной паузы согласился Халупович, — я совсем забыл о ней. Значит, четыре.

— Вот видите, — печально сказал Дронго, — иногда мы забываем детали. А ведь секунду назад вы готовы были поклясться, что в вашей квартире были только три женщины.

— Это чисто механическая оговорка, — возразил Эдуард Леонидович. — Я имел в виду живых людей — тех, кого вы можете подозревать, — он взглянул на женщин и вдруг осознал, что сказал глупость. И поспешил исправиться: — Я имел в виду только гостей. О погибшей я и не подумал.

— Значит, ты считаешь, что убийцей твоей домработницы была одна из нас? — возмущенно спросила Оксана Григорьевна.

— Я так не говорил, — возразил Халупович, — я только сказал, что забыл о погибшей.

— Мы понимаем тебя, Эдик, — сказала мягкосердечная Элга. — Не волнуйся! Это не мы ее убили.

— А он думает, что мы, — не унималась Оксана. — Он действительно так думает.

— Я так не думаю! — неожиданно стукнул кулаком по столу Халупович. — И хватит меня дергать, Оксана. Я оговорился. Я только оговорился.

— Не нужно нервничать, — посоветовал Дронго, — я привел пример лишь для того, чтобы вас убедить. Соседка настаивает, что женщин было пять. Причем, она узнала Елизавету Матвеевну. По шуму лифта, который обычно грохочет, она могла точно установить, что поднимаются именно на седьмой этаж. Она также обратила внимание, что женщины приезжали на вашей машине.

— Верно, — согласился Халупович, — Фаризу и Элгу я привозил на машине. Я об этом уже говорил.

— Правильно. Однако про пятую женщину вы не сказали. Допускаю, что вы о ней не знали. Или забыли, как в случае с Елизаветой Матвеевной. Но забыть о ней вы могли только в том случае, если это был кто-то из ваших сотрудников. Такое возможно?

— Миша воду привозил, — снова начал вспоминать Халупович. — Может, Трошкин? Один раз я приезжал с Егором. Про женщин не помню.

— А могли там появиться Нина или Ольга? — поинтересовался Дронго.

— Нет, не могли, — уверенно ответила Халупович, — я никогда не посылал их туда и не разрешал им там появляться.

— Может, вы опять что-то путаете? — спросил Дронго.

— Нет, не путаю, — нервно ответил Эдуард Леонидович, — они там никогда не были.

— Тогда получается, что одна из них приезжала без вашего согласия, — предположил Дронго.

— Это невозможно, — возразил Халупович, — такого не может быть.

— А если мы спросим у секретарши? — предложил Бозин.

— Можете спросить, — разрешил хозяин кабинета, — но это исключено. Нина никогда не бывала в квартире на Тверской. Я в этом уверен.

— Позовите вашу секретаршу, — попросил Бозин.

Халупович вызвал Нину по аппарату внутренней связи. Молодая женщина сразу появилась в кабинете с привычным блокнотом в руках.

— Нина, — начал Халупович, — к тебе есть еще несколько вопросов. И, если можно, ответь на них искрение.

Эдуард Леонидович взглянул на Бозина. Тот молчал. Тогда он перевел взгляд на Дронго. Последний понял это как разрешение. Он видел, что Линовицкая внимательно наблюдает за ним. Поэтому сказал:

— Я хочу спросить вас о некоторых вещах, которые, возможно, вам будут неприятны.

— Спрашивайте, — напряженным голосом согласилась Нина.

— Присядьте, пожалуйста, — Дронго указал на стоявший рядом стул. Она посмотрела на Халуповича, тот согласно кивнул. Нина села. Юбка у нее была короткая, и это, очевидно, нервировало молодую женщину. — Вы уже знаете, что у Эдуарда Леонидовича произошла трагедия, — начал Дронго, — погибла его домработница. Ее внучка сегодня ночью была у вас дома.

Она слушала молча. Все присутствующие в кабинете также молчали.

— Женщина погибла случайно, — продолжал Дронго, — но сегодня мы беседовали с соседкой Халуповича. Она живет этажом ниже и частенько стоит у окна, глядя на улицу. Так вот. Она уверяет, что в тот день к Эдуарду Леонидовичу приходили не четыре женщины, то есть здесь присутствующие плюс Елизавета Матвеевна, а пять. Пятую мы не знаем, но соседка уверяет, что она молодая.

Он умолк, давая Нине возможность оценить сказанное. Затем продолжал:

— Мы не собираемся вмешиваться в вашу личную жизнь, Нина. Ваши отношения с Эдуардом Леонидовичем нас тоже не интересуют. Но нам очень важно знать: вы это были или нет?

— Нет, — слишком быстро сказала она, поправляя очки. Было заметно, как она нервничает.

— Не спешите, — попросил Дронго, — для нас очень важно установить истину. Вы ведь знали о существовании квартиры на Тверской?

Она снова посмотрела на Халуповича. Тот молчал.

— Знала, — тихо ответила Нина.

— Конечно, знала, — пришел ей на помощь Халупович, — но никогда там не бывала.

— Извините меня за назойливость, — продолжал Дронго, — но именно вы посвящены в тайны вашего шефа. Вы знали, что в тот день он готовился к встрече с присутствующими здесь женщинами?

— Да, — ответила Нина.

— И вы знали, откуда приехали эти женщины и, что именно связывало их с Эдуардом Леонидовичем в прошлой жизни?

— Да, — она отвечала, все ниже склоняя голову, словно признаваясь в чем-то.

— У вас хорошие отношения с вашим руководителем? — неожиданно спросил Дронго.

Она явно растерялась, не зная, как ответить.

— У нас очень хорошие отношения! — рявкнул Халупович. — Но это не имеет никакого отношения к нашим делам.

— Извините меня еще раз, — продолжал Дронго, — но мне показалось, что у вас более тесные отношения, чем можно было бы предположить.

— Не нужно об этом говорить, — поднялся Эдуард Леонидович, — повторяю: мы никогда не встречались с Ниной в моей квартире на Тверской.

Молодая женщина сидела, опустив голову.

— Это правда? — спросил Бозин.

— Да, — выдавила она, не поднимая головы.

— Можете идти, — разрешил Бозин.

Нина уже собралась покинуть кабинет, когда услышала вопрос, обращенный к ней:

— А вы не были в тот день рядом с домом Эдуарда Леонидовича?

— Конечно же, не была, — ответил за нее Халупович.

Но Нина стояла, повернувшись спиной и опустив голову. Внезапно он почувствовал беспокойство.

— Нина, — позвал он ее. — Нина, что случилось?

Она посмотрела на Дронго и вдруг кивнула: — Была, — сказала она.

Как ни тихо она это произнесла, ее ответ услышали все. Элга шумно вздохнула. Ей было жаль молодую женщину. Фариза скорбно покачала головой. Зато Оксана Григорьевна чуть ли не торжествующе произнесла:

— Ну, все ясно. Девочка просто приревновала нас к своему начальнику. Она решила, что мы можем отбить у нее такого мужчину, и устроила нам ловушку…

— Почему вы так категоричны? — спросил Дронго.

Поднявшись с дивана, он подошел к Нине. Пододвинув стул, он чуть ли не силой усадил молодую женщину. Нину била мелкая дрожь. Дронго протянул секретарше стакан воды: — Выпейте и успокойтесь.

— Знаете ли, Оксана Григорьевна, — продолжал Дронго, — если вы, работая прокурором, с подобным рвением относитесь к людям, то, боюсь, брака в вашей работе не избежать.

— А вы за меня не бойтесь, — нахмурилась Оксана Григорьевна.

— Неужели вы полагаете, что Нина могла отравить воду, рискуя убить самого Эдуарда Леонидовича? — спросил Дронго. — Разве могла быть гарантия, что эту воду выпьете именно вы, уважаемая Оксана Григорьевна?

— Подождите, — вмешался Бозин, — не нужно так заострять. Значит, вы там были? — обратился он к Нине.

— Была, — выдохнула она.

— Вы входили в квартиру? — спросила Линовицкая.

— Нет, — Нина все еще не решалась поднять глаза. — Извините, Эдуард Леонидович, — выдавила она из себя, — я случайно там оказалась.

— Значит, вы не входили в дом? — уточнила Линовицкая.

— Нет, не входила. Я стояла на углу и видела машину Михаила. «Шевроле». Нет, в дом я не входила.

Линовицкая и Дронго переглянулись. Они помнили, что говорила Софья Оганесовна о пятой женщине: незнакомка вошла в дом и поднялась в лифте на седьмой этаж.

— Может, ваша подруга могла там оказаться? — уточнила Линовицкая.

— Какая подруга? — не сразу поняла Нина.

— Ваша погибшая подруга.

— Нет. Ольга не знала, где этот дом. Нет, она туда не могла пойти. Нет, — твердо сказала Нина, — она не могла там быть. Ей нравился совсем другой человек.

Она замолкла, прикусив губу. Сказав «совсем другой человек», она косвенно призналась, что ей самой нравится именно хозяин кабинета. Все присутствующие поняли это именно так. Но никто не стал задавать вопросы, Халупович криво усмехнулся. С одной стороны, приятно, когда молодая женщина, годящаяся тебе в дочери, говорит такое. С другой, неловко — ведь она твоя секретарша. И уж тем более стыдно, что об этом теперь знают многие.

— Значит, вы не входили в дом? — продолжал Дронго. — Вы приехали, чтобы посмотреть на женщин, с которыми должен был встретиться Эдуард Леонидович? Я правильно вас понял?

Нина кивнула. Очевидно, она с трудом сдерживалась, чтобы не расплакаться. Дронго почувствовал ее состояние и мягко предложил.

— Выпейте воды и успокойтесь. Никто вас ни в чем не обвиняет. Вы что-нибудь видели?

— Нет, — взяв стакан, она начала пить мелкими глотками. Затем поставила его на стол.

— Вы сказали, что видели «Шевроле-кавалер», — напомнил Дронго. — Машина приехала за женщиной, привезла ее или просто стояла во дворе?

— Когда я подошла, она стояла во дворе, — чуть всхлипнула Нина. — Я видела, как из подъезда вышли женщина и Эдуард Леонидович.

— И вы видели женщину, которая села в машину? — уточнил Дронго.

— Да.

— Вы можете нам ее показать? — попросил Бозин.

— Это она, — Нина указала на Фаризу. Фариза согласно кивнула: — Я там была.

Нина сидела, опустив голову.

— Вы больше ничего не хотите нам сказать? — почувствовав неладное, спросил Дронго.

— Н-нет, — запнулась она.

— Знаете, Нина, как проводятся психологические тесты? — неожиданно спросил Дронго. — Люди думают, что их будут подвергать длительным допросам, чтобы установить их психотип. А это совсем не обязательно. Достаточно задать элементарный вопрос. Сколько будет дважды два. И подождать, как человек отреагирует. Некоторые дают ответ сразу. Это холерики, не способные даже на осмысление самого вопроса. Они отвечают механически. Есть подозрительные типы, которые долго думают, а потом улыбаются, давая понять, что сознают правила игры, в которую вы хотите их втянуть. Некоторые отвечают: «А сколько нужно?», — словно пытаясь торговаться. Некоторые упрямо отвечают: «Пять», — обидевшись за саму постановку такого дурацкого вопроса. Некоторые говорят: «Три», — намеренно испытывая реакцию собеседника. В общем, у каждого типа своя реакция на такой легкий вопрос.

Нина все еще не решалась поднять голову. Дронго специально отвлекся от темы, чтобы дать ей возможность успокоиться.

— Когда вы говорите, — продолжал Дронго, — сразу ясно, что вы не умеете врать. И ваша заминка выдает вас с головой. Что еще вы хотели бы нам сообщить? Вы сразу ушли от дома?

— Да, — кивнула Нина.

— И больше туда не возвращались?

— Нет. Я пошла вниз по Тверской. Мне нужно было зайти в «Детский мир».

— Понятно. И, тем не менее, я хотел бы знать, что еще вы хотите нам сказать.

Она посмотрела на Халуповича, потом на женщин, сидевших за столом.

— Когда вы услышали о смерти Ольги, то крикнули, что знали. Так, во всяком случае, сказал Эдуард Леонидович. Но позже, когда стало ясно, что никто из посторонних в здание компании не входил, вы от своих слов отказались и ничего не стали комментировать. Я могу узнать, что именно вы знали и почему теперь не хотите говорить об этом?

Нина молчала. Было слышно, как тяжело она дышит.

— Не мучайте, — мрачно попросил Халупович, — давайте ее отпустим.

— Она что-то знает, — уверенно заявила Оксана Григорьевна.

— Что еще вы хотите нам сообщить? — вмешалась Линовицкая.

— Вам лучше рассказать это сейчас, — добавил Дронго.

— Я там… я видела… — начала, запинаясь, Нина. — Я слышала, как они ругались…

— Кто ругался? Что вы хотите сказать? — не поняла Линовицкая.

— Когда я уже подходила к «Детскому миру», то услышала за спиной разговор.

Нина, наконец, посмотрела на Халуповича. И в ее глазах была твердая решимость выговориться до конца.

— Я услышала спор. Мужчина сказал, что найдет и убьет этого донжуана, а она — что согласилась приехать сама.

— О чем ты говоришь?! — воскликнул пораженный Халупович.

— Вы говорите о… — Дронго наклонился к Нине и что-то прошептал ей на ухо.

Та, испуганно взглянув на него, кивнула.

— Это вы позвонили Халуповичу, чтобы предупредить об опасности? — понял Дронго.

— Да, я сказала, что ему грозит опасность. Закрылась носовым платком и произнесла это измененным голосом.

— Это ты мне звонила? — изумлению Эдуарда Леонидовича не было предела. — Но почему, зачем?

— Может, вы нам, наконец, объясните, что происходит? — раздался несколько раздосадованный голос Линовицкой. — Кто там спорил? О чем вы говорите? Кто хотел убить Халуповича? И кто отговаривал?

— Это была я, — вдруг произнесла Фариза.

И все обернулись в ее сторону.

Глава восемнадцатая

— Ты хотела меня убить?! — не поверил услышанному Халупович. — Это была ты?

— Я действительно спорила с человеком, который тебя не знал, но сказал, что хочет тебя убить, — объяснила Фариза.

Она взглянула на Нину и мягко улыбнулась:

— Вот уж не думала, что нас кто-то мог услышать.

— Ничего не понимаю, — растерялся Бозин. — Значит, Нина видела вас у дома, когда вы садились в машину, а потом — у «Детского мира»?

— Наверное, так, — согласилась Фариза.

— Вы можете что-нибудь объяснить? — взглянул Козин на Дронго.

— Постараюсь. Дело в том, что Нина подошла к дому, очевидно, влекомая любопытством. Она помогала разыскивать знакомых женщин Эдуарда Леонидовича, которых он помнил много лет, и ей было интересно хотя бы посмотреть на них. Вполне объяснимое любопытство. Что касается самого Халуповича, то он, конечно, не прав, полагая, что о его тайне никто не знает. В таких случаях ее трудно сохранять. Знают водители, знает помощник. Наверное, от них о ней узнала и Нина. Конечно, ей было интересно узнать, что это за женщины, и она поехала туда.

В разговоре со мной несколько часов назад Нина вспомнила, что в день убийства поздно пришла домой. И рассказала, что заходила в «Детский мир». Хотя «Детский мир» — это все-таки не совсем магазин, а, скорее, универсам. Одно время там продавались даже легковые автомобили. Теперь обратите внимание на интересный факт. Она видит садящуюся в машину Фаризу и сама спускается вниз пешком по Тверской, чтобы затем пройти через Кузнецкий мост к «Детскому миру». На это у нее уходит минут двадцать—тридцать. А в это время Фариза, которая живет в отеле «Метрополь» напротив универсама, выходит из гостиницы и оказывается на другой стороне улицы, где ее разговор с братом неожиданно слышит Нина. Когда я спросил вчера Фаризу, что она делала после того, как вернулась от Халуповича, она сказала, что гуляла около отеля.

Честно говоря, я подозревал именно Фаризу, так как «Метрополь» находится недалеко от Кузнецкого моста, и она могла оказаться там и позвонить Халуповичу, чтобы предупредить его о какой-то опасности. Но оказалось, что звонила Нина, которая услышала, как Фариза разговаривала с братом.

Когда Нина услышала о смерти Ольги, она, не выдержав, закричала, что знала о готовящемся преступлении. Но, выяснив, что никто из посторонних в здание не входил, она отказывается от своего предположения. Ведь она подозревала в первую очередь того самого сотрудника милиции, которого однажды уже видела с Фаризой. Ее брата.

— Откуда, вы знаете, что это был именно мой брат? — быстро спросила Фариза дрогнувшим голосом.

— Во-первых, он сегодня уже нашел вас в этом здании, а значит, он все еще наблюдает за вами. Во — вторых, он сотрудник милиции. А соседка Халуповича сказала, что поздно вечером у дома появился неизвестный сотрудник милиции. Очевидно, он был в форме. Так это был ваш брат?

— Он, — кивнула Фариза, — он здесь в командировке. Но вы напрасно думаете, что он хотел убить Эдуарда. Скорее, он шутя, говоря об этом.

— Почему? — спросил Халупович. — Он думает, что я могу начать к тебе приставать? Или попытаюсь изнасиловать? Он что, ненормальный?

— Он вполне нормальный человек, — печально улыбнулась Фариза, — просто ты ничего не знаешь, Эдуард. Он немного ревнует меня к тебе до сих пор. Давай лучше отпустим твою секретаршу, чтобы она отдохнула. А потом поговорим с тобой. Ты многого не знаешь, Эдуард.

— Вы больше ничего не хотите сказать? — спросил Бозин, обращаясь к Нине.

Та отрицательно покачала головой.

— Тогда можете идти. И приготовьте нам крепкий кофе, — неожиданно попросил Бозин.

— Хорошо, — она вышла, не решаясь взглянуть на Халуповича.

— Хороший она человек, — одобрительно сказал Бозин и, уже обращаясь к Фаризе, спросил: — А почему ваш брат так ненавидит Халуповича? Разве они знакомы?

— Нет, — ответила Фариза, — никогда не встречались.

— Тогда в чем же дело?

— Это давняя история, — начала объяснение Фариза. — Мы действительно встречались с Эдуардом много лет назад. Так давно, что иногда мне кажется, будто это случилось в другой жизни.

Халупович молчал, глядя на нее.

— Мы были молоды, — сказала Фариза. — В общем, нужно представить себе ситуацию. Провинциальный город. Все друг друга знают. Мои встречи с Эдуардом ни для кого не были секретом. Он мне тогда очень нравился.

Она замолкла, словно подыскивая нужные слова. И затем продолжала:

— Он довольно быстро уехал, а меня хотели выдать замуж по нашим обычаям за сына одного нашего знакомого. Я, конечно, не хотела. Он мне не нравился, да и замуж я не собиралась. Родители настаивали. Отец не особенно, но мать очень серьезно. А я к тому времени закончила институт и взяла распределение в другую область, — она повторяла то, что успела рассказать Дронго. Затем снова замолчала, на этот раз надолго. И наконец, сказала:

— Мне пришлось рассказать матери о встречах с Эдуардом, чтобы она разрешила мне уехать. Мать такого «позора» не перенесла. У нее случился инсульт, и она долго болела. Мой брат узнал об этой истории через много лет. Конечно, он не питает особо нежных чувств к Эдуарду. Я не хотела сюда приезжать, не хотела заново огорчать и мужа, и брата. Но брат прилетел в Москву в командировку на месяц, и я тоже решила поехать. Тем более, что муж тоже полетел в командировку, и мы решили, что он за мной заедет. Когда брат узнал, что я встретилась с Эдуардом, он начал сильно нервничать. Я ему объяснила, что между нами ничего не было. Мы лишь немного посидели и выпили шампанского. Конечно, мне не стоило говорить, что встреча произошла в дом на Тверской, недалеко от моего отеля. Брат, очевидно, пошел туда, но не застал Эдуарда. А сегодня, когда меня не оказалось в отеле, он приехал сюда. Мне стоило больших трудов уговорить его не вести себя так глупо и не оскорблять меня своим недоверием. Конечно, он не любит Эдуарда после всего, что случилось. Но ему интересно было с ним познакомиться, увидеть человека, которого я когда-то любила. Он не способен на убийство, в этом я уверена. И он не стал бы искать яд, чтобы отравить воду. У него есть пистолет, зачем ему яд?

— Час от часу не легче, — пробормотал Бозин. — Значит, у вашего брата были основания ненавидеть Халуповича?

— Он его не любит, — подтвердила Фариза, — но на убийство не способен. Он подполковник милиции.

— И собирается отомстить человеку, который опозорил его сестру и чуть не убил мать, — закончил за нее Бозин.

— Это только в старых индийских фильмах кипят такие страсти, — улыбнулась Фариза, — в жизни всегда все по-другому. Я не думала, что кто-то мог услышать наш разговор.

— Ваш брат все-таки был в доме Халуповича? — спросила Линовицкая.

— Был, — кивнула Фариза, — но к убийству он отношения не имеет. Домработница ему даже не открыла дверь. Она сказала, что дома никого нет, и он ушел. Можете узнать у него самого. А что касается убийства этой несчастной Ольги, то здесь даже и спрашивать не стоит. Он не входил в здание и не мог совершить подобного преступления. За него я могу поручиться. Он не может действовать подло. Это не в его правилах.

— И, тем не менее, он нашел дом Халуповича, — задумчиво сказал Бозин. — Нам нужно будет с ним встретиться.

— Сколько мы здесь будем сидеть? Всю ночь? — спросила Элга. — Уже поздно.

— Среди подозреваемых остались несколько человек, — сказал Дронго, — если мне дадут еще полчаса, я постараюсь назвать виновника сегодняшних трагических событий.

— Полчаса? — насмешливо спросила Оксана. — А почему не всю ночь? Из-за ваших теоретических изысканий мы должны будем провести в этом кабинете ночь?

— Мы подождем, — сказала Линовицкая, взглянув на Дронго. — Но у меня к вам еще вопрос.

— Какой? — взглянул он в глаза следователю.

— Когда вам задали этот вопрос — сколько будет дважды два, — как вы на него ответили? Или вообще не отвечали?

— Я сказал, что дважды два — не всегда четыре. Например, если сложить скорость двадцать тысяч километров в секунду и прибавить столько же. У вас есть еще вопросы?

— Нет, — улыбнулась Линовицкая, — спасибо. Мы подождем вас столько, сколько будет нужно. Если ваша жена не будет вас ругать за позднее возвращение.

— А ваш муж? — спросил Дронго, не ответив на ее скрытый вопрос.

— Я живу одна, — возразила она, глядя ему в глаза.

— Тогда у меня есть полчаса, — сказал Дронго, поднимаясь и выходя из кабинета.

— Странный он человек, — удивленно сказала Элга, когда он вышел, — непонятный. Но все замечает.

— Если кто-нибудь и может помочь нам в этой ситуации, то только Дронго, — вздохнул Бозин. — Давайте подождем, коллега, — обратился он к Линовицкой. — Он ведь просил у нас всего полчаса.

— Согласна, — кивнула Линовицкая, — но только полчаса. Хотя, если откровенно, я не понимаю, что он может сделать за этот срок.

Дронго вышел в приемную. Нина, увидев его, вздрогнула, словно испугалась. В приемной сидел также майор Озиев. Он дремал, разместившись на двух креслах.

— Я хотел бы задать вам еще несколько вопросов, — сказал Дронго, обращаясь к Нине.

Она кивнула в знак согласия. Дронго сел рядом.

— Я хотел бы получить ответы на несколько вопросов, — тихо сказал Дронго, — это очень важно, Нина, для установления истины. Я могу рассчитывать на вашу откровенность?

Она снова кивнула.

— Мы поможем Эдуарду Леонидовичу, — на всякий случай сказал Дронго. Затем спросил: — У погибшей Ольги были какие-то отношения с Халуповичем?

Молодая женщина вспыхнула. Сжала ручку с такой силой, что та, казалось, вот-вот сломается. Посмотрев на дремавшего Озиева, она медленно покачала головой.

— Никогда. Никогда, — сказала Нина, глядя Дронго в глаза. Очевидно, она была возмущена самой постановкой вопроса.

— В данном случае эмоции — не ответ, — заметил Дронго. — Вы в этом уверены или говорите так только потому, что это вам неприятно?

— Уверена. У Оли был хороший характер. Мы с ней дружили. Она встречалась с другим человеком.

— С Егором?

— Да. Хотя у них не было ничего серьезного. Она, бедняжка, мечтала о принце. Я ей все время говорила, что принцев в реальной жизни не бывает. Я обожглась на одном таком «принце», когда вышла замуж. Совсем молодой дурочкой была, поэтому одна и осталась.

— Мой следующий вопрос может показаться вам не совсем тактичным. Где вы встречались с Эдуардом Леонидовичем?

Нина положила ручку на стол. Было заметно, каким усилием воли она сдерживается. Отвернувшись, она помолчала несколько секунд, потом сказала:

— В разных местах. В основном у меня дома. Мама, взяв ребенка, куда-нибудь уходила, и мы были вдвоем. Но на Тверской мы с ним никогда не встречались, если вы спрашиваете об этом.

— Не только об этом. Ваша мать была в курсе ваших встреч?

— Что я должна ответить?

— Правду.

— Да. Она знала.

— Как она к этому относилась?

— Как может относиться к этому мать? Не приветствовала, но меня понимала. Во всяком случае, она меня не осуждает.

— Она могла узнать, где именно Халупович встречается со своими знакомыми?

— Нет… — Нина вдруг вспыхнула. — Вы думаете, что это она пыталась отравить Эдуарда Леонидовича? Вы думаете, что она пришла туда, чтобы убить?

— Не нужно так нервничать. Я только задал вопрос.

— Моя мама — интеллигентная женщина, и она никогда не вмешивается в чужие дела, — отчеканила Нина.

— Не сомневаюсь. Скажите, а вчера, когда девочка оставалась в вашем доме, ваша мама о чем-то с ней говорила?

— Нет. Я искупала девочку и уложила спать. А утром забрала с собой.

— Как вы думаете, Оля могла рассказать девочке о том, что случилось с ее бабушкой?

— Нет. Оля знала, что девочку нельзя травмировать. Мы с ней об этом говорили.

— А какие отношения были у нее с Трошкиным? Формально она была его секретаршей, верно?

— Верно, — ответила Нина. Она на секунду задумалась. — Она его не любила. Вернее, не так. Она его не уважала. Он ей казался таким мелким, ничтожным на фоне Эдуарда Леонидовича.

— Он чувствовал, как она относится к нему?

— Думаю, да. Он вообще женоненавистник. Только потому, что женщины не обращают на него никакого внимания.

— А какие отношения были у нее с Мишей?

— Нормальные. Шутили, смеялись вместе.

— А с Егором она встречалась?

— Да, встречалась. Может быть, за неимением лучшего. Хотя он ей нравился, я это знаю.

— Миша сказал мне, что на девочке было новое пальто. Какого оно было цвета?

— Красивое пальто, — оживилась Нина, — очень красивое. Эдуард Леонидович привез его для дочери, но оно оказалось ей мало, и тогда он отдал его Елизавете Матвеевне для внучки. Темно-фиолетовое. Очень красивое. Но оно было ей великовато.

— Последний вопрос. Какие отношения были у нее с Шальневым?

— Она его почему-то боялась, — вздохнула Нина, — не знаю почему, но не любила и боялась.

— Спасибо, — Дронго поднялся со стула. — Вы не знаете, где сейчас могут быть водители?

— В гараже.

— А Шальнев?

— Наверное, на проходной. Они с Трошкиным вместе осматривали здание.

Дронго поставил стул на место и вышел в коридор. Озиев по-прежнему дремал. Дронго начал спускаться вниз по лестнице. Тело Ольги уже увезли, кровь смыли. Если не считать пятен на стене, здесь ничто не напоминало о трагедии.

Неожиданно на первом этаже Дронго столкнулся с Шальневым, стоявшим у выхода в коридор.

Увидев Дронго, он сказал:

— Хотел посмотреть, кто тут ходит. Говорят, что убийца часто возвращается на место преступления. Есть такое поверие.

— Не думаю, что он попытался бы прямо сейчас оказаться на этом месте, — пробормотал Дронго, — он хитрее, чем мы думаем.

— Вы сказали «он»? Вы думаете, это мужчина?

— Женщина не смогла бы нанести удар такой силы. Я хотел бы уточнить один момент. Сегодня утром, когда Эдуард Леонидович выехал из прокуратуры, он позвонил вам. Вы не помните, о чем был разговор? Хотя бы в общих чертах.

— Помню, конечно. Он спросил, как дела. Я ему доложил об одном нашем проекте в Санкт-Петербурге. Буквально в двух словах. А он рассказал мне о допросе. Сказал, что следователь интересуется девочкой, хочет ее увидеть.

— Больше ничего?

— Практически нет. Эдуард Леонидович добавил, что мы правильно сделали, забрав девочку к себе. Сказал, что она сейчас — его единственное спасение. Вот и все. Рядом со мной, когда он позвонил, был Трошкин. Я передал ему трубку. Эдуард Леонидович спросил его о вашей встрече, Трошкин ответил, что вы уже в офисе. И Халупович сказал, что перезвонит вам.

— Он перезвонил, — подтвердил Дронго. — А где Трошкин?

— В гараже, — ответил Шальнев. — Я могу вас проводить.

— Нет. Лучше поднимитесь в приемную. Минут через пятнадцать мы снова соберемся в кабинете Халуповича.

Дронго пошел в гараж. Кроме Егора и Миши, здесь были еще несколько человек. Дронго узнал одного из охранников, который открывал им ворота, когда они выезжали. Он подозвал охранника.

— Сегодня, когда мы выезжали, вы сказали, что вам попало от Шальнева.

— Было такое, — улыбнулся охранник. Он был высокого роста, с большим, свисающим над ремнем животом. На широком лице — маленькие узкие глазки.

— За что попало?

— Мы машину Трошкина без досмотра выпустили. Он торопился очень. Вот нам и попало.

— Понятно. А вы не видели самого Трошкина?

— Он только что был здесь, — оглядываясь, сообщил охранник.

К ним подошел Миша.

— Что-нибудь ищете? — спросил водитель.

— Ничего, — улыбнулся Дронго, — уже ничего.

Вернувшись в здание, Дронго оказался в коридоре в тот момент, когда рядом с приемной остановились Шальнев и Трошкин. Они о чем-то тихо разговаривали. Увидев Дронго, оба разом замолчали. Дронго подошел ближе.

— Вы не могли бы вызвать обоих водителей Эдуарда Леонидовича сюда, в приемную? — попросил Дронго.

— Сделаю.

Шальнев вошел в приемную. Трошкин угодливо улыбнулся.

— Когда сегодня вы ездили за женщинами, то сидели в машине или выходили за ними в отели?

— Выходил, конечно, — с гадливой ухмылкой ответил Трошкин, — Эдуард Леонидович очень щепетилен в вопросах этикета. Я ждал их в холле. Сначала забрали Элгу Руммо, а потом поехали за другой. Это правда, что ее брат убил Ольгу?

— Нет, неправда, — огорченно ответил Дронго. — Слухи уже начали распространяться. У вас хорошо поставлена информация, Трошкин.

— У нас небольшая компания, — лукаво заметил Трошкин.

— Вы по дороге никуда не заезжали? — спросил Дронго.

— Заезжали, — кивнул Трошкин, — нужно было взять масло для «Ауди». Эти иностранные машины жрут деньги, как воздух. Мы подъехали, и Егор загрузил ящик масла. Вот и все. Но это было по дороге, и мы остановились на несколько секунд прямо у магазина. Он находится в Козицком переулке, туда даже въехать нормально нельзя. Егор подал машину задом, и мы взяли масло.

К ним вышел Шальнев.

— Я позвал водителей, — сообщил он, обращаясь к Дронго. — Сейчас они поднимутся.

— Очень хорошо, — сказал Дронго и вошел в приемную. Озиев сосредоточенно разглядывал в журнале новые марки автомобилей.

— Нина, — сказал Дронго, — сейчас сюда придут ваши водители. Пусть они нас подождут. Мы с Шальневым будем через пять минут…

Он не успел договорить, как в приемной появился Халупович. Увидев Дронго, он сумрачно кивнул ему и спросил:

— У вас есть что-нибудь? Бозин говорит, что полчаса уже прошло.

— Прошло, — согласился Дронго, — скажите ему, что мы соберемся через пять минут.

— Вы уже знаете, кто убил Ольгу? — удивленно спросил Халупович.

В этот момент в приемную вошли Трошкин и Шальнев. Нина блеснула стеклами очков. Озиев отложил журнал.

— Да, — сказал Дронго, — кажется, знаю. Мы соберемся через пять минут. Если вы разрешите, Шальнев пойдет со мной.

— Конечно, — растерянно разрешил Халупович.

Глава девятнадцатая

Прошло еще пять минут. В приемной сидели водители, Трошкин и майор Озиев, когда туда вошли Дронго и Шальнев. Нина с надеждой посмотрела на Дронго.

— Вас может кто-то подменить? — обратился Дронго к молодой женщине.

— Нет. Уже поздно, все сотрудники уехали домой.

— Тогда закройте дверь в приемную и пройдите в кабинет, — твердо предложил Дронго. — Мы должны собраться все вместе.

В кабинете за столом по-прежнему сидели три женщины, Бозин и Линовицкая. Халупович, устало откинув голову, сидел в кресле. Увидев Дронго, он слегка приподнялся. Дронго кивнул ему в знак поддержки.

— Разрешите позвать остальных? — спросил он у хозяина кабинета.

Тот кивнул.

В кабинет вошли Шальнев, Трошкин, Миша, Егор. Взяв стулья, они разместились у стены. Последними вошли Нина и майор Озиев. Нина села рядом с Элгой, и та ободряюще улыбнулась ей. Озиев, пройдя в центр комнаты, взял стул, стоявший рядом с Бозикым, отнес его к двери и уселся там. Вид у него был уставший, сказывалась ночь дежурства.

— Прямо-таки шоу, — заметила Линовицкая, обращаясь к Дронго. — Может быть, вы все-таки объясните нам, что же здесь случилось?

— Объясню, только это не шоу. Это трагедия, которая случается в обществе, где деньги являются главным смыслом человеческой жизни.

Дронго поднялся. Все смотрели на него, терпеливо ожидая, когда он заговорит. Женщины заметно волновались: Фариза нервно сжимала пальцы, Элга шумно дышала, а Нина все время протирала очки. Только Линовицкой и Оксане Григорьевне удавалось сохранить некоторое спокойствие.

— Сегодня с утра происходило много разных событий, которые так или иначе влияли на специфику сегодняшнего преступления, — начал Дронго. — Дело в том, что убийство вашей секретарши, Эдуард Леонидович, наложилось на смерть вашей домработницы, происшедшей два дня назад в вашей квартире. К тому же исчезла девочка, заботу о которой вы так благородно взяли на себя. Хотя должен отметить, что это был не совсем продуманный шаг. Она могла провести в квартире Нины одну ночь, ну две, три ночи. Возможно, даже пожить неделю. Но, рано или поздно, вам все равно пришлось бы принимать трудное решение об отправке девочки в детский дом. Если, конечно, к тому времени не вернулась бы ее мать.

— Я просил соседей найти адрес матери, — процедил Халупович, — но никто не знал, где именно она находится.

— Кто сейчас говорит соседям, куда собирается уехать, не говоря уже о том, чтобы оставить свой адрес, — ответил Дронго. — Ясно, что они не могли знать где мать девочки. Итак, я хочу перейти непосредственно к преступлению. Была убита молодая женщина. Ее ударили по голове, причем удар был несколько смазанным и пришелся в висок. Это означало, что разговор, а возможно, и ссора, произошел на лестничной площадке, и убийца нанес боковой удар, возможно, в пылу гнева. Однако, как бы там ни было, женщина упала и погибла.

Его слушали молча. Было ощущение, что напряжение в комнате нарастает с каждой минутой. Это чувствовали все присутствующие, и каждый невольно посматривал на соседей, думая, кто же из них убийца.

— Должен сказать, что я неисправимый материалист, — продолжал Дронго, — и не очень, верю в существование духов или внезапно появившихся убийц, которые могут растаять в воздухе. Поэтому с самого начала у меня была внутренняя установка на то, что преступление совершено кем-то из людей, близко знавших Ольгу. Более того, я был уверен, что убийцу нужно искать именно здесь.

Конечно, в любом преступлении нужно искать человека, которому это убийство было выгодно. Должна быть очень веская причина, по которой убийца решился бы на столь страшный шаг. Если вы сможете найти и обосновать мотивы преступления, то вычислить преступника уже не столь сложно. И это оказалось для меня самым трудным, так как мотивы преступления были не ясны. Однако постепенно, беседуя с каждым из присутствующих здесь, я пришел к выводам, которыми хотел бы поделиться с вами.

Я уже отметил, что наложившиеся друг на друга преступления вызвали у нас невольное смещение взгляда, и мы могли подозревать каждого из присутствующих здесь. Это могла быть и Фариза, которая под предлогом встречи с братом могла появиться на лестнице.

— Меня там не было, — испуганно сказала женщина.

— Конечно, не было. Но я привожу этот факт как возможный вариант в нашей схеме. Вы могли говорить по телефону, и Ольга услышала нечто такое, чего не должна была слышать. Ведь Нина уже однажды невольно подслушала ваш спор с братом.

— Нет, — повторила Фариза, — это была не я.

— Верно, — кивнул Дронго, — но это могли быть и вы. Особенно если учесть факты, которые мы сегодня узнали.

— Сейчас вы перейдете на меня, — недовольно заметила Оксана Григорьевна.

— Перейду, — ответил Дронго, — вы тоже могли быть заинтересованы в убийстве, если бы Ольге стали известны какие-либо факты, говорящие против вас. Но я не стал домысливать. Мне нужны были конкретные доказательства.

— Может, вы, наконец, нам скажете, кто убил Ольгу? — возмутилась Оксана Григорьевна.

— Не нервничайте, — посоветовал ей Дронго. — Я продолжаю излагать свою точку зрения. После пропажи девочки присутствующие здесь Шальнев и Трошкин обыскали все здание. Но еще до этого Ольга и Трошкин спускались вниз в поисках девочки.

— Правильно, — осторожно вставил Трошкин, — но мы ее нигде не нашли.

— Однако вы были с Ольгой, — напомнил Дронго. — Затем здесь появился Эдуард Леонидович, который потребовал срочно найти девочку. Но ее по-прежнему нигде не было. Раздосадованный Халупович приказал вам, Трошкин, отправиться за Элгой Руммо и Фаризой Мамаджановой, чтобы привезти их сюда. И вы поехали за ними.

— Да, мне приказали, — Трошкин явно нервничал. У него дрожала нижняя губа, так как все смотрели на него.

— И в этот момент Халупович пишет записку, чтобы вас выпустили из гаража, — напомнил Дронго, — а отнести записку поручает Ольге. Скажите, как вы спускались в гараж?

— На лифте, — ответил Трошкин.

— И нигде не задерживались?

— Не помню. Кажется, я говорил с Шальневым, а потом прошел к машине.

— А где была Ольга? Она ведь спустилась вслед за вами?

— В гараже, — Трошкин достал носовой платок и вытер лоб, — она передала записку охранникам, чтобы они выпустили нашу машину.

— И вы выехали из гаража, — вздохнул Дронго. — Когда мы выезжали следом за вами в автомобиле Миши, один из сотрудников охраны сказал мне, что им влетело от Шальнева за то, что они выпустили машину с Трошкиным без надлежащего досмотра, руководствуясь запиской Халуповича.

— Они должны были осматривать все машины, — не выдержал Шальнев, — поэтому я им и устроил втык. Чтобы в другой раз неповадно было.

— Но у них было разрешение Халуповича, — напомнил Дронго. — Зато нашу машину они обыскали тщательно. И, конечно, ничего не нашли. Но именно в тот момент у меня появились первые подозрения. Ведь девочку так и не нашли. Ни живую, ни мертвую. И почему она сбежала? Логично было предположить, что она возьмет ключи, чтобы сбежать домой. И почему она не сделала этого вчера, когда осталась вечером с Ольгой? Почему именно сегодня? Если она, конечно, сбежала. А если ее похитили? Как это могло произойти? И здесь я вспомнил, что Эдуард Леонидович был сегодня на допросе у вас, Валентина Олеговна.

Она слушала его внимательно, не перебивая. Услышав свое имя, она вмешалась в разговор:

— Сейчас вы объявите, что во всем виновата следователь прокуратуры.

— Нет, — усмехнулся Дронго, оценив степень ее максимализма, — конечно не скажу. Но именно после разговора с вами Халупович садится в машину и звонит Шальневу. Он рассказывает ему о допросе и добавляет, что сейчас для него важнее всего девочка, внучка Елизаветы Матвеевны, как главный свидетель, от которого зависит его судьба. Вы говорили нечто похожее, Эдуард Леонидович?

— Говорил, — подтвердил Халупович, — Валентина Олеговна интересовалась где находится внучка погибшей. У меня даже сложилась такое впечатление, что она думала, будто это моя дочь.

— Я так не думала, — заметила Линовицкая, — я лишь хотела выяснить, где находится девочка.

— И тем не менее, вы об этом его спрашивали, — заметил Дронго, — затем Шальнев передал телефон Трошкину, и Эдуард Леонидович повторил ему слова об исключительной важности такого свидетеля, как пропавшая девочка.

— Да, — кивнул Халупович, — я это действительно говорил.

— Я знаю. Дело в том, что Трошкин сообщил вам о нашем появлении в офисе. Мы приехали сюда с уважаемой Оксаной Григорьевной.

Та усмехнулась, оценив его реверанс.

— Очевидно, вы были еще под впечатлением допроса и разговора с Трошкиным, так как сообщили мне, что скоро приедете. При этом вы сказали, что следователь снова вас мучила.

— Я такого не говорил, — покраснел Халупович.

— В вашем варианте я выгляжу абсолютной стервой, — сказала Линовицкая, глядя на Дронго.

— Не думаю. Вы выполняли свою работу. Но я дословно помню, что сказал мне Эдуард Леонидович.

Он сказал: «Хорошо, что я догадался взять ее к себе. Иначе у меня были бы самые крупные неприятности в жизни». Это были ваши слова, Халупович.

— Возможно, нечто похожее я говорил, — согласился тот.

— Вот именно. А теперь переходим к самому важному моменту. Убийца случайно узнаёт о том, как важен для вас такой свидетель, как Таня. Очевидно, девочка в это время где-то ходила по зданию института. Ее видели до вашего появления здесь, Эдуард Леонидович. Возможно, она спустилась в столовую, а потом заблудилась. Но после вашего появления ее уже никто не видел. Убийца, очевидно, спрятал девочку. Нет, нет, он не стал ее убивать. Это было бы слишком глупо. Зачем? Ведь Халупович сказал, что эта девочка — исключительно важный свидетель, от которого, возможно, зависит его жизнь. Убийца прячет девочку, но, очевидно, об этом узнаёт Ольга. Случайно узнаёт и требует объяснений. Очевидно, между ними происходит спор, и убийца, чтобы скрыть свою причастность к похищению девочки, наносит удар Ольге. Убив ее, он удаляется в полной уверенности, что никто не сможет раскрыть его тайну. Девочки к этому времени в здании уже нет.

— Ничего не понимаю, — растерялся Халупович. — Кто этот человек? И куда делась девочка?

— В разговоре с Шальневым, Трошкиным и со мной вы очень эмоционально сообщали, что девочка для вас — очень важный свидетель. Таким образом, вы невольно показали свою уязвимость. Я полагаю, что убийца решил воспользоваться этим обстоятельством и спрятал девочку, чтобы или получить за нее большой выкуп, или шантажировать вас.

— Кто это сделал? — ледяным голосом спросил Халупович. Он перевел взгляд на Трошкина. Тот дрожал всем телом. У него тряслись руки, и он не мог засунуть носовой платок в карман. Все невольно обратили внимание на эту деталь.

— Вы сказали, что к моменту убийства девочки не было в здании, — подал голос Бозин. — Но каким образом ее вывели из здания? Ведь еще до приезда Халуповича из здания уже никого не выпускали.

— Это и есть главная разгадка случившегося, — вздохнул Дронго. — Дело в том, что убийца просчитал все правильно. Он спрятал девочку в таком месте, где ее не стали бы искать ни при каких обстоятельствах. А затем вывез отсюда.

— Вы сказали «вывез»? — быстро спросил Шальнев.

— Да, — кивнул Дронго, — она была спрятана в багажнике «Ауди», автомобиля, на котором Трошкин ездил за женщинами…

Он не успел договорить, Нина слабо вскрикнула.

— Спокойно! — крикнул Халупович. — Значит, это ты, Савелий?

— Нет! — у Трошкина подогнулись колени, он чуть не упал на пол. — Это не я, честное слово не я.

— Он говорит правду, — подтвердил Дронго, — он бы не смог стать убийцей. Это другой человек. Егор Скрёбов, — громко сказал Дронго, указывая на красивого молодого человека, сидевшего на стуле со скрещенными на груди руками. — Кроме тех, с кем разговаривал Эдуард Леонидович, был еще человек, который слышал все его разговоры. Это были вы, Скрёбов. Водитель обычно знает все секреты своего руководителя. Вы услышали, что говорил Халупович, и поняли, какой у вас появился шанс. Вернувшись в здание, вы случайно или намеренно, но раньше других, нашли девочку. Я не знаю, что именно вы ей говорили и как смогли убедить. Но вы спрятали ее в багажнике. А затем вывезли из гаража, пользуясь тем, что вас не проверяют…

Скрёбов молчал.

— У вас есть доказательства? — спросил ошеломленный Халупович.

— Есть. Во-первых, он был среди тех, кто слышал разговор о девочке. Во-вторых, только он мог спрятать и вывезти девочку. По дороге в отель «Националь» он заехал в переулок якобы для того, чтобы взять масло, которое нужно было залить в «Ауди». Мне не составило труда выяснить в вашем гараже, что масло на «Ауди» меняли неделю назад. «Ауди» — машина, конечно, дорогая, и масло нужно менять достаточно регулярно, но не каждую же неделю. Для этого хватит и моих небольших знаний об автомобилях. В Козицком переулке он подал машину задом, хотя мог въехать с другой стороны. Трошкин сидел в машине и не видел, как Скрёбов открывал багажник, выпускал девочку и загружал масло. После чего машина направилась «Националю». Я расскажу вам, как произошло убийство. Очевидно, Ольга, спускаясь с запиской от Эдуарда Леонидовича, что-то увидела или заподозрила. Она дождалась, когда Егор вернулся, и потребовала объяснений. Разозлившийся, что его план срывается, Скрёбов наносит женщине удар. И уходит с места преступления, посчитав, что найти его невозможно. Вот, собственно, как произошло убийство Ольги.

— Не может быть, — произнесла ошеломленная Нина. — Это был ты? Это ты ее убил?

— Вранье, — поморщился Скрёбов, опуская руки. — Все это выдумки. Никого не нашли и решили все на меня свалить. Я ее, между прочим, любил…

— Она была вам симпатична, — согласился Дронго, — но деньги, которые вы могли получить от своего хозяина, — он намеренно произнес это слово, — перевесили ваши чувства. И вы решились на преступление.

— Нет, — сказал Скрёбов, сохраняя хладнокровие, — нет. Масло я покупал впрок. А в переулке развернуться нельзя, поэтому я и въехал задом. Разве это преступление?

— Конечно, нет, — согласился Дронго, — но ваша машина оказалось единственной, которая ушла без досмотра. И у меня есть доказательство.

— Какое? — встрепенулся Скрёбов.

— Когда вы поднялись в приемную, мы с Шальневым немного задержались, решив проверить вашу машину. И я нашел у вас в багажнике лоскуток от темно — фиолетового пальто, которое было на девочке.

Дронго поднял высоко над головой кусочек ткани.

— Нет! — крикнул Скрёбов, рванувшись к нему. — Я проверял. Там ничего не оставалось!

Поняв, что выдал себя, он попытался выбежать из кабинета. Но было поздно. Майор Озиев и Шальнев, повалив Егора на пол, скрутили ему руки. Майор надел на него наручники.

— Какой ужас, — прошептала Элга, хватаясь за сердце.

Оксана Григорьевна сурово сжала губы.

— Вы действительно нашли кусочек ткани от ее пальто? — спросил несколько растерянный Бозин, взяв в руки лоскуток, который протянул ему Дронго. — Но позвольте, он же черного цвета! И это обычный материал, — сказал удивленный Арсений Николаевич.

— Эта ткань не от ее пальто, — сказал Дронго, — но я был уверен, что ее вывезли именно в багажнике. Поэтому и показал кусочек темного материала Скрёбову, чтобы выяснить, верна ли моя версия.

— Ах, ты!.. — заорал прижатый к полу Егор и выругался.

— Не нужно выражаться, — строго сказал Дронго, — здесь женщины.

— Значит, Таня где-то в городе? — спросила Нина.

— Не думаю, — ответил Дронго, — вряд ли бы он так просто отпустил девочку. Она — слишком ценный свидетель. Поэтому он собирался заработать на ее похищении. Я думаю, он вряд ли отпустил девочку в городе. Одну, без денег, без документов. Но она могла сбежать, и он бы остался ни с чем. Скорее, он должен был отвезти ее к своему напарнику. Или убедить побыть в таком месте, которое было известно одному ему. Хотя я думаю, что второй вариант можно исключить. Дело в том, что такой тип, как ваш водитель, Эдуард Леонидович, не стал бы рисковать, отпустив девочку. Поэтому я почти на сто процентов убежден, что в Козицком переулке его ждал напарник, с которым он наверняка договорился заранее. Егор передал девочку своему знакомому, имя которого мы пока не знаем, а сам спокойно поехал дальше, к отелю «Националь». Он продумал преступление в деталях, даже попросил напарника купить для него масло, чтобы предъявить его как доказательство в случае необходимости.

Егора подняли и посадили на стул. Весь красный, кусая губы от злости, он смотрел на всех своими наглыми и красивыми глазами.

— Где девочка? — коротко осведомился Халупович. — Куда ты ее спрятал, мерзавец?

— Успокойтесь, — поднялся со стула Бозин, — мы заберем его с собой, и он нам все расскажет.

— А ребенок будет мучиться? — вспылил Эдуард Леонидович. — Где девочка, Егор?

— Пусть он ее найдет, если такой умный, — кивнул на Дронго Скрёбов. — Я вам ничего больше не скажу.

— Он не скажет, — согласилась Линовицкая, снова как-то странно глядя на Дронго.

— Какой же подлый человек! — испуганно произнесла Элга, глядя на убийцу.

— Озиев, — приказал Бозин, — уведите его.

Майор поднялся, хмуро глядя на убийцу. Он уже тронул его за плечо, когда вмешался Халупович.

— Подождите, а как же девочка? Она же в руках его возможного сообщника! Егор, скажи, где ребенок, будь человеком.

Скрёбов отвернулся. На его лице было написано лишь презрение к окружающим.

— Он не скажет, — убежденно произнесла Линовицкая, — вы немного поторопились, — обратилась она к Дронго. — Конечно, вы работаете виртуозно, я впервые вижу нечто подобное. Вычислить убийцу за несколько часов — это почти невероятно. Но, наверное, вы поспешили. Нужно было установить за ним наблюдение, чтобы выяснить, где он прячет девочку. Ваши же действия были эффектны, но не совсем эффективны.

— Вы думаете? — спросил Дронго.

Он повернулся к убийце.

— Значит, ты думаешь, что мы ничего не сможем сделать? И надеешься, что оставим Таню в руках твоего сообщника?

Скрёбов против воли смотрел на него как загипнотизированный. Он не мог отвести глаз от этого человека, разрушившего и его прекрасный план, и всю его дальнейшую жизнь.

— Думаю, мы легко вычислим твоего сообщника, — продолжал Дронго, глядя в глаза убийце, — ведь ты наверняка договаривался с ним о встрече в Козицком переулке. Иначе не смог бы передать ему свою жертву.

Кстати, в Козицком переулке нет магазина, торгующего автомобильным маслом. Я, во всяком случае, такого не знаю. Поэтому сообщник наверняка ждал тебя там, и ты передал ему девочку, получив взамен ящик масла. Между прочим, твой сообщник еще и жадный дурак. Он купил дешевое масло, которое не заливают в столь дорогие машины как «Ауди». Ты бы никогда не использовал его для своего автомобиля.

— Дьявол, — прошептал Скрёбов, — ты не человек.

— Что касается эффективности моей работы, — сказал Дронго, обращаясь к Линовицкой, — то вычислить напарника Скрёбова на самом деле совсем не сложно. Он ведь договорился с ним сегодня днем, уже после того, как узнал, насколько важна для Халуповича эта девочка. И вряд ли бы стал рисковать, разговаривая по обычному телефону. У него есть аппарат мобильной связи. Нужно проверить все сегодняшние звонки — и мы выйдем на его напарника. По-моему, просто и эффективно.

— Н-нет, — зарычал Скрёбов.

Он вскочил, оттолкнул пытавшегося удержать его Озиева и ринулся на Дронго. Тот, увернувшись от удара, толкнул водителя на пол.

— Я никогда не бью человека, у которого связаны руки, — хладнокровно заметил Дронго, наклонившись к поверженному сопернику, — хотя иногда мне очень хочется нарушить этот принцип.

Озиев поднял рычавшего убийцу и вывел из кабинета, толкая в спину. Шальнев вышел за ним. Миша испуганно вертел головой. Случившееся оказалось слишком неожиданным для него.

Бозин подошел к телефону, поднял трубку, набрал номер.

— Проверьте все звонки, которые выходили с телефона… какой у него номер телефона? — спросил Арсений Николаевич у Халуповича. Тот продиктовал номер, и Бозин, повторив его, попросил быстро проверить и перезвонить ему. Затем, положив трубку, взглянул на Дронго.

— Это так просто, — сказал он, — и так здорово.

И вдруг, поднявшись со своего места, начала аплодировать Элга. К ней присоединились Фариза, Нина, Миша, Трошкин, Халупович. Даже Оксана Григорьевна несколько раз хлопнула в ладоши. Бозин лишь добродушно кивал, а Линовицкая смотрела на Дронго, не произнося ни слова.

— Вот видите, — невесело сказал Дронго, обращаясь к Халуповичу, — я тоже заслужил аплодисменты. Здесь как раз пять женщин.

— Вижу, — улыбнулся Халупович, — вы провели блестящее расследование. Большое спасибо. Теперь мы знаем, кто убил Ольгу, похитил девочку и пытался меня отравить. Спасибо вам за все. А я приглашаю всех в ресторан. Отметим завтра нашу встречу, как и предполагалось.

Женщины улыбались. Элга благодарно ему кивнула. Оксана Григорьевна шутливо погрозила пальцем. Фариза мягко улыбнулась. Нина благодарно кивнула Дронго, словно, найдя убийцу ее напарницы, он сделал нечто важное и для нее. Все потянулись к выходу, и в этот момент Дронго сказал.

— Нет. Это еще не все.

— В каком смысле? — спросил несколько озадаченный Халупович.

— Мы еще не нашли другого преступника, — возразил Дронго.

— Какого преступника? — не понял Халупович. — Он ведь во всем признался.

— Он лишь злился, что не удался его план, — возразил Дронго, — насчет убийства Ольги, возможно, я соглашусь. И насчет похищения девочки — тоже. Но относительно смерти вашей домработницы… В этом я не уверен…

Глава двадцатая

Все замерли. Только, что достигнутое единение было разорвано. Все снова смотрели друг на друга с некоторым подозрением.

— Господи, — вдруг произнесла Фариза, — опять все по-новому.

— Я думаю, нам можно сегодня разъехаться по домам, — раздраженно произнес Халупович, словно досадуя на Дронго за то, что тот прервал возникшую идиллию.

— Нет, — безжалостно сказал Дронго, — ваши гостьи могут уехать, но мы должны остаться. Нужно найти девочку.

— Хорошо, — вздохнул Халупович, — Миша, развезешь наших гостей по отелям. Ты, Трошкин, отвезешь Нину. Оставьте «Ауди», я сам буду за рулем, — чуть помрачнев, сказал он.

— Я останусь, — попросила Нина, — вам может потребоваться помощь.

Халупович взглянул на нее, молча кивнул. Женщины уходили в гораздо худшем настроении, чем можно было ожидать. Шальнев и Трошкин покинули кабинет. В комнате остались четверо: Халупович, Дронго и сотрудники прокуратуры — Бозин и Линовицкая.

— Это было интересно, — признался Арсений Николаевич, — вы очень умело вычислили этого парня.

Почему вы были так уверены, что именно он похитил девочку?

— Эдуард Леонидович — человек эмоциональный, — пояснил Дронго. — В разговоре со мной, он подчеркнул, как важен ему такой свидетель, как внучка погибшей домработницы. Думаю, водитель обратил внимание на эти слова. Обычно состояние нормального человека после допроса в прокуратуре — некоторое возбуждение. И учтите то обстоятельство, что Халупович — не просто свидетель. Он понимает, что может превратиться и в обвиняемого, так как одним из подозреваемых является именно он.

— Я бы не стала говорить так категорично, — вмешалась Линовицкая, — мы понимаем, что он только жертва. Очевидно, убийца рассчитывал убрать именно Халуповича.

— Возможно, — согласился Эдуард Леонидович. За последние несколько часов он осунулся и словно постарел. — Но кто же пытался меня убить? Ведь воду привез Миша, купив ее в супермаркете. А Егор в день смерти моей домработницы не заходил ко мне в квартиру. Это абсолютно точно. Кто же тогда отравил воду?

— Ваша домработница могла впустить водителя, — предположил Бозин, — она ведь наверняка знала обоих ваших водителей. Возможно, он заехал к вам домой, когда вас не было, тогда и отравил воду.

— Нет, — вмешался Дронго, — он не мог этого сделать. Зачем ему пытаться убить своего шефа, если потом он крадет свидетеля, надеясь получить выкуп? С мертвого руководителя он ничего не получит. Я абсолютно убежден, что Эдуарда Леонидовича пытался отравить вовсе не Егор. Это совсем другой тип человека. Ему нужны были деньги, а не мертвый начальник, со смертью которого он потерял бы и хорошо оплачиваемую работу.

— Тогда выходит, что преступников двое, — вздохнул Бозин.

— Вот именно, — кивнул Дронго — Халупович слишком эмоционально обо всем рассказывал. Он сначала поделился с Шальневым и Трошкиным, а потом перезвонил мне. Во всех случаях он сообщал о том, что следователь собирается побеседовать с внучкой погибшей. И добавлял, что для него эта девочка — самый важный свидетель. Разумеется, водитель услышал об этом и сделал надлежащие выводы. Ему отчасти повезло, если в нашей ситуации можно применить это слово. Очевидно, девочка спустилась в столовую, а затем перепутала лифты и в результате оказалась в институте: А может, она специально вошла в другой лифт, чтобы погулять по зданию. Ей было скучно сидеть в кабинете. И первый, кто ее увидел, был Скрёбов. Он решил этим воспользоваться и спрятал девочку в багажнике, уверенный, что его машину не станут проверять. Так все и получилось. Он выехал за ворота, затем подъехал к условленному месту и передал девочку сообщнику.

— Тогда кто же отравил воду? — не унимался Халупович. — Только не говорите, что это сделал мой второй водитель. Миша работает со мной много лет. Если и он окажется подонком, то я не знаю, как я вообще смогу доверять после этого людям.

— Не думаю, что это он, — осторожно заметил Дронго, — ведь если бы он решился на преступление, то должен был бы как минимум понимать, что подозрение падет прежде всего на него. Вы говорили, что иногда водители приносили вам в квартиру воду и продукты. Значит, вы давали им ключи?

— Иногда давал, — ответил Халупович, — но все равно Егор не мог отравить воду. У него не было на это времени, даже если бы он изготовил запасной ключ. Днем я был дома, а когда уехал, там оставалась Елизавета Матвеевна.

— Он мог приехать как водитель, — предположил Бозин.

— В том-то и дело, что не мог, — вздохнул Халупович, — у нас с Елизаветой Матвеевной была твердая договоренность: кроме меня, она никому не открывала. Ни при каких обстоятельствах. Пока я ей не звонил. Даже Мише не открывала, даже Трошкину. Однажды Миша за дверью торчал, пока она не дозвонилась мне и не убедилась, что это именно я послал водителя. Она в этом плане была очень дисциплинированной. Несколько лет назад у ее знакомой ограбили квартиру, после того как она открыла дверь племяннику. Елизавета Матвеевна, зная об этом случае, сама просила меня звонить ей, чтобы случайно не открыть дверь посторонним.

— Софья Оганесовна сказала, что вечером во дворе никто не появлялся, — напомнила Линовицкая, — только женщины и какой-то сотрудник милиции.

— Может, это был брат Мамаджановой? — предположил Бозин. — Он мог привести угрозу в исполнение.

— Подполковник уголовного розыска, который травит воду, чтобы убить давнего знакомого своей сестры? — недоверчиво спросил Дронго. — Слишком невероятно. Но в любом случае его нужно найти и выяснить, что он делал около дома Халуповича.

— Найдем, — уверенно сказал Бозин.

В этот момент позвонила Нина и сообщила, что дежурный сотрудник прокуратуры спрашивает Арсения. Николаевича. Бозин снял трубку и, выслушав говорившего, удовлетворенно кивнул. Поблагодарив звонившего, он положил трубку.

— Вот и все, — сказал он, глядя на Дронго, — можно ехать за Таней. Наш подозреваемый днем несколько раз звонил своему брату, Алексею Скрёбову. Тот нигде не работает, недавно вернулся из армии. Проживает по адресу: Петровский переулок…

— Это улица Москвина, — уточнил Дронго, — рядом с Козицким переулком. Совсем рядом.

— У него там однокомнатная квартира в старом доме. По-моему, все ясно. Девочка там. Они бы не рискнули везти ее через весь город.

— Если хотите, поедем вместе, — предложил Халупович.

— Нет, — поднялся Бозин, — мы поедем сами. А вы оставайтесь в офисе. И желательно, чтобы вы отсюда никуда не отлучались. Это и в ваших интересах.

— Понимаю, — мрачно кивнул Халупович.

— Вы поедете с нами? — спросил Бозин, обращаясь к Линовицкой.

Та слегка поколебалась.

— Я останусь здесь, — сказала она после некоторого раздумья. — Может быть, мне лучше поговорить еще раз со старшим братом? Возможно, я узнаю что-нибудь новое по моему делу.

— Хорошо, — согласился Бозин, — мы постараемся быстро управиться. Если мы все правильно рассчитали, то Таня должна быть на квартире младшего брата.

Он вышел из кабинета. Линовицкая взглянула на обоих мужчин, оставшихся в кабинете.

— Позовем Скрёбова? — предложила она. — Хотя это будет, скорее, беседа, чем официальный допрос. Слишком позднее время для допроса.

— Вы еще покажите ему программу «Спокойной ночи, малыши», — пробормотал Халупович. — Не хочу встречаться с этим мерзавцем. Не ожидал от него такой подлости. Лучше я посижу в комнате отдыха, подумаю о своей излишней доверчивости. Может, этот урок пойдет мне на пользу.

Халупович вышел из кабинета через дверь, находящуюся позади его стола. Они остались вдвоем. Линовицкая позвонила в приемную.

— Где майор Озиев? — спросила она у Нины.

— Уехал с Арсением Николаевичем, — ответила секретарь.

— Они забрали с собой Скрёбова?

Нина молчала. Очевидно, ей не хотелось говорить об этом человеке.

— Вы меня слышите? — строго спросила Линовицкая.

— Он в кабинете Трошкина. С двумя сотрудниками милиции.

— Передайте им, что я прошу их привести его сюда.

Положив трубку, она посмотрела на Дронго:

— Вы всегда показываете такие фокусы?

— А вы считаете, что это фокусы? — улыбнулся Дронго.

— Я оговорилась, — быстро поправилась Линовицкая, — но у вас здорово получилось это расследование.

— Это все, что я умею делать, — признался Дронго.

— А почему вы не работаете в государственных учреждениях? Вам не кажется, что ваши способности нужно применять с пользой для большего числа людей?

— Я и применяю, — грустно ответил Дронго, — но мне трудно менять свой образ жизни. Да я и не хочу, уже привык к подобному ритму. Так мне удобнее.

В этот момент сотрудники милиции ввели Егора Скрёбова. На руках у него были наручники, под глазом — синяк, очевидно, кто-то из милиционеров переусердствовал, пытаясь успокоить подозреваемого. Скрёбова посадили на стул, и стражи порядка уже собирались устроиться рядом, когда Линовицкая требовательным жестом показала им, что они могут удалиться.

— Извините, — нерешительно сказал старший, — нам приказали не оставлять его одного.

— Разве он остается один? — спросила Линовицкая.

— Нет, но… — он не знал, как в подобной ситуации нужно разговаривать со следователем. — Если хотите, мы выйдем…

— Подождите в приемной, — строго приказала Линовицкая и, оглянувшись на Дронго, добавила: — Я ведь остаюсь не одна, — и показала на Дронго.

Сотрудники милиции все еще колебались. Дронго, усмехнувшись, поднялся со стула. Он был выше Скрёбова на целую голову и имел, несомненно, более развитую мускулатуру.

— Я не думаю, что он захочет убежать, — сказал Дронго, — но если даже и попытается что-либо сделать, то ему это вряд ли удастся. Я справлюсь с ним, даже если на нем не будет наручников.

— Тогда сними наручники и поговорим, — предложил Скрёбов.

У него были широкие плечи, очевидно, в армии он занимался спортом. Хотя он и был моложе Дронго лет на пятнадцать, но силы все равно были неравными. Дронго, который дрался в восемьдесят восьмом году с самим Миурой, был гораздо лучше подготовлен, чем его соперник, закованный в наручники. А унижать слабого было не в традициях Дронго.

— Возможно, — кивнул Дронго, — но я не собираюсь с вами драться, Скрёбов. Я лишь пытаюсь показать вам, что совершать преступление грешно и плохо. И боюсь, что теперь в течение многих лет вы будете убеждаться в правоте моих слов.

Сотрудники милиции вышли из кабинета, мягко закрыв за собой дверь.

— Мы будем в приемной, — на всякий случай предупредил один из них.

Скрёбов мрачно усмехнулся.

— Боитесь меня, — с некоторой долей цинизма констатировал он.

— Нет, не боимся, — жестко ответила Линовицкая, — и хватит паясничать, Скрёбов. Это не в ваших интересах. С вами будет работать старший следователь Бозин Арсений Николаевич. А у меня к вам несколько вопросов.

— Я могу не отвечать, — это был не вопрос, скорее, утверждение.

— Можете, — ответила Линовицкая, — но я бы посоветовала вам не молчать. Иначе вас обвинят не только в убийстве Ольги и похищении девочки, но и в попытке убийства вашего руководителя.

— Вот это вы врете! — не выдержал Скрёбов. — Вы этого мне не пришьете. Я не собирался его убивать. Зачем гробить денежный мешок? Его в жизни только бабы и деньги интересуют. Больше ничего.

— Это его дело, — заметила Линовицкая, — а вы, значит, работали с ним и завидовали его успеху у женщин.

— Какому успеху? — ухмыльнулся Егор, и на его красивом лице появилось шкодливое выражение. — Такой успех и я купить мог. Заплати деньги — и привези себе хоть тысячу баб. Сейчас с этим проблем нет. Никаких проблем. А ты говоришь — успех.

— Обращайтесь ко мне на «вы», — посоветовала Линовицкая.

— Пусть будет «вы», — криво усмехнулся Скрёбов, — какая разница. Главное, что вы ошибаетесь. Он своих женщин покупал. И Нину он купил, квартиру ей сделал, чтобы было где встречаться. И Оля от него без ума была.

— По-моему, это вы ошибаетесь, — заметил Дронго. — Женщины, которые сидели сегодня в этом кабинете, любили его не из-за денег. Он тогда был небогатым и никому неизвестным человеком. Но, тем не менее, три женщины согласились приехать в Москву, чтобы снова увидеть его. Сделайте так, Скрёбов, чтобы в конце вашей жизни хотя бы одна женщина захотела к вам приехать. И тогда вы можете считать, что ваша жизнь удалась.

Линовицкая с заметным интересом выслушала этот монолог, но никак его не прокомментировала.

— Старые клячи, — мотнул головой Скрёбов, — а молодые с ним бывают за деньги. Компьютерами спекулировал, вот и стал богачом.

— Несчастный вы человек, Скрёбов, — с сожалением заметил Дронго, — работали с Халуповичем и так его ненавидели. Вы себя берегите, а то можете умереть от нехорошей болезни. Зависть и злоба вызывают онкологические заболевания или сердечные приступы. Берегите себя в колонии, старайтесь больше бывать на воздухе.

Водитель обиженно засопел, но промолчал.

— Вы отрицаете свою причастность к попытке отравления Халуповича? — продолжила беседу Линовицкая.

— Конечно, отрицаю, — громко ответил Скрёбов. — Зачем мне его травить? С какой стати? Я в тот день и дома-то у него не был. Даже если бы я и пришел, то меня бы все равно Елизавета Матвеевна не пустила. Она была очень аккуратной. Раз ей приказали никого не пускать, она бы и не пустила. Пока хозяин не позвонит. Один раз Миша стоял за дверью и ждал, когда она получит разрешение от Халуповича.

— Кто же, по-вашему, мог его отравить? — спросила следователь.

— Кто-то из его женщин, — ухмыльнулся водитель. — Вот вам и любовь! Приехала, чтобы убить. Наверно не заплатил ей тогда, — добавил он, явно издеваясь над словами Дронго.

— Ваш напарник мог попытаться его убить? — продолжала задавать вопросы Линовицкая.

— Н-нет, — ответил Скрёбов.

Он чуть подумал и снова сказал:

— Нет. Миша глупый человек, он доволен своей жизнью. Зачем ему убивать хозяина? Нет, он этого не мог сделать.

— Как вы украли девочку?

Линовицкая явно пыталась помочь Бозину, решив воспользоваться откровенностью подозреваемого. Тот даже не заметил, что они перешли на другую тему.

— Увидел ее случайно в гараже, — пояснил водитель, — я даже не думал, что ее украду. Даже не хотел. Она спросила, как найти лифт, и я ей показал. А потом вспомнил слова Халуповича, что она для него — самый важный свидетель. Ну вот тогда… я и решил…

— И спрятали ее в багажник?

— Да. Я боялся, что девочка задохнется, поэтому все время бегал вниз, проверял, как она себя чувствует. А потом мы выехали с территории офиса, и я ее выпустил, — соврал Скрёбов.

— Ольга знала о ваших планах?

— При чем тут Ольга? — насторожился Скрёбов. — Я ее не убивал. Это вы еще доказать должны.

— Докажем, — уверенно сказала Валентина Олеговна, — можете не сомневаться. Обязательно докажем.

— Верхняя одежда, — напомнил Дронго, — если он поднимался из гаража, то на нем должна быть куртка. После удара на ней могли остаться капли крови. Я думаю, экспертиза вашей одежды легко обнаружит необходимые доказательства.

— Ищите, — зло ответил водитель.

— Чем вы ее ударили? — уточнила Линовицкая.

— Вот этого вы не найдете, — уверенно сказал Скрёбов, — ничего не найдете и не докажите.

— Он выбросил орудие убийства где-нибудь в городе, — сказал Дронго. — Но вы все равно будете изобличены, Скрёбов. Мы найдем вашего сообщника, и через некоторое время вы нам все расскажете.

— Ничего не скажу, — ответил Скрёбов, — а вы ничего не докажете.

— Сначала мы найдем девочку, — возразил Дронго, — и я даже могу сказать, где именно вы ее прячете. Ваш брат — Алексей Скрёбов — живет рядом с Козицким переулком. Назвать его адрес или вы поверите мне на слово?

— Ну, ты и сволочь! — не выдержал Егор. — Как это тебе удается? Ты, наверное, умеешь читать мысли.

— Вы прекрасно знаете, что это не так, Скрёбов. Вы напрасно считали себя самым умным человеком в этом здании. Мне приятно было вас разочаровать. И не нужно меня оскорблять. Я вам не отвечаю только потому, что вы сидите в наручниках.

— Откуда ты такой взялся на мою голову, — со стоном пробормотал Скрёбов.

Он поднял голову и посмотрел на следователя.

— Я вам все расскажут — неожиданно пообещал он. — Если моего брата не тронут, то я все расскажу. Он тут ни при чем. Это я его уговорил взять девочку. Это я во всем виноват.

— Рассказывайте, — разрешила Линовицкая.

— Нет, — ответил Скрёбов, — пусть он уйдет. Я при нем больше ничего говорить не буду. Пусть он отсюда уйдет.

Дронго поднялся и сказал Линовицкой:

— Я буду в комнате отдыха. Если вам понадобится, можете крикнуть.

Он прошел в комнату отдыха, неплотно прикрыв за собой дверь. Эдуард Леонидович сидел на диване, откинув голову. Услышав, что кто-то вошел, он открыл глаза. Увидев Дронго, невесело усмехнулся.

— Плохой из меня психолог, — мрачно прокомментировал Халупович, — даже водителя порядочного найти не сумел. Никогда бы не подумал, что Егор на такое способен. Глупо и больно. Наверное, и с женщинами у меня всегда так было. Ничего я не понимал и сейчас не понимаю.

Дронго сел рядом.

— Не переживайте, иногда подобное случается. От такого никто не застрахован. У меня тоже были случаи, когда я жестоко ошибался в людях. Поэтому не нужно так себя укорять. Один раз в миллениум случаются невероятные вещи, бывают подобные коллизии. И хорошо, если только раз в тысячу лет, — сказал Дронго.

Халупович усмехнулся.

— Использовали мои слова против меня, — понял он. — Действительно глупо. Как вы считаете, кто же пытался меня отравить? Я все время думаю об этом. С Егором все понятно. Он решил, что можно поживиться. Наверное, я слишком откровенно демонстрировал при нем и степень своего богатства, и мои частые встречи с женщинами. Это будет мне уроком. Учту на будущее. Я встречался с Ниной, а он решил, что может встречаться с Олей. Так все и получилось. Если бы я знал, что у него родятся подобные мысли.

— Французы говорят: «Предают только свои», — заметил Дронго.

— Вот именно. Поэтому о Скрёбове я даже не думаю. Он сукин сын. Украл девочку, чтобы заработать. А чтобы никто не узнал, убил Олю. Но не мог он отравить воду! Тогда это сделала одна из трех женщин, которые были у меня дома. Теперь сижу и мучаюсь — кто?

— Вы забыли о пятой женщине, — напомнил Дронго, — ваша соседка утверждает, что женщин было пять. Учитывая, что она, стоя у окна, видела всех проходивших, ей можно верить. Кроме того, она слышала как кто — то поднялся в лифте на ваш этаж. В одной из ее комнат хорошо слышно, как грохочет лифт. Кто бы это мог быть?

— Не знаю. Я действительно не знаю.

— Может, есть еще женщина, с которой вы раньше встречались и которая хотела бы вам отомстить?

— Не знаю, — задумался Халупович. — У меня нет таких знакомых. Да и Елизавета Матвеевна ни за что не впустила бы ее в квартиру. У нее были строгие инструкции на этот счет. И уж тем более не пустила бы на кухню.

— Это могла быть ваша жена? — предположил Дронго. — Ваша домработница знала ее в лицо?

— Нет. Они никогда не виделись. И это не могла быть моя жена. Ни при каких обстоятельствах. А милиционер? Почему вы не хотите его проверить?

— Обязательно проверим. Но вы только что сказали, что Елизавета Матвеевна не открыла бы постороннему человеку дверь. И уже тем более не пустила бы на кухню.

— Верно, — огорчился Халупович, — прямо заколдованный круг получается. Какая-то черная комната. Ищем убийцу, который растворился в воздухе и не мог попасть в закрытую квартиру. У вас бывали раньше подобные случаи?

— Иногда бывали, — ответил Дронго, — но во всех случаях черная комната оказывалась не совсем замкнутой. Убийцы использовали самые разнообразные методы, чтобы отвести от себя подозрение и иметь надежное алиби.

— Тогда кто же это мог быть?

Халупович снова откинулся назад и закрыл глаза.

— Вы знали о проблемах Фаризы? — неожиданно спросил он.

— Она мне рассказала о них еще вчера, поэтому я спросил вас еще во время нашего первого разговора. У нее отец узбек, мать украинка, но из Казахстана. Там свои моральные устои. Для девушки из такой семьи потеря девственности — это неслыханное бесчестье. А вы были ее первым мужчиной. Когда вы уехали, она наверняка очень переживала. Ну и потом мать решила выдать ее замуж за перспективного молодого человека. Но она отказалась и даже взяла распределение в другой город. Естественно, мать не могла этого вынести и тяжело заболела.

— А ее брат до сих пор меня ненавидит, — открыл глаза Халупович.

— Что ни делается, все к лучшему, — ответил Дронго. — Теперь она замужем за любимым человеком. Он доктор наук, профессор, член-корреспондент, известный ученый. У них прекрасная семья, и она ни о чем не жалеет. Если бы она не уехала в Курган, ничего подобного бы не случилось.

— Вы думаете?

— Уверен. Ваша проблема, Халупович, не в том, что вы слишком любвеобильны, а в том, что вы слишком легкомысленно относитесь к подобным встречам. Вы любили плыть по течению, нимало не задумываясь, что станет с женщинами, с которыми вы встречались. Это ведь не те женщины, которым вы платите и которые не имеют к вам никаких претензий. Каждая из встреченных вами женщин отдала вам частицу своей души. У каждой была своя история, о которой вы не знаете.

— В каком смысле?

— У каждой из них своя тайна. И своя трагедия. Когда Элга Руммо встречалась с вами, ока была уже замужем.

— Только не говорите, что она развелась из-за меня или ее мама тоже заболела, — в голосе Халуповича прозвучала ирония, — или там тоже произошло нечто подобное?

— Гораздо хуже, чем вы думаете. Вы могли бы обратить внимание и на ее сумки, одежду и даже на ее зажигалку. Но вы были увлечены вашей встречей и ничего не заметили. Вы торопились встретиться со всеми, чтобы отметиться, а потом познакомить их друг с другом. Когда вы встречались с Элгой, ее муж работал водителем в райкоме партии. После вашего отъезда выяснилось, что кто-то узнал о ваших встречах. В Прибалтике нравы были и тогда достаточно либеральными, но водителя обвинили в моральной распущенности его жены. Обвинил человек, который сам пытался ухаживать за Элгой. В результате ее муж напился с горя, а когда возвращался под утро, попал в автомобильную аварию. И она осталась молодой вдовой с ребенком на руках.

— Господи! — расстроился Халупович. — Я ничего не знал, клянусь вам. Я ни о чем не подозревал… Если нужно, я помогу… Я постараюсь ей помочь…

— Уже не нужно. Она вышла замуж второй раз, у нее двое детей, все устроилось, один ребенок учится в Англии, она достаточно обеспеченный человек. Вас не интересовали такие подробности, а мне удалось вызвать ее на откровенность.

— Бедная Элга! Сколько же ей пришлось пережить! Я и не думал…

— В жизни каждого человека есть свой «скелет в шкафу». Это выражение вспомнила Элга. У Оксаны Григорьевны тоже есть тайна, о которой вы не подозреваете, — сказал Дронго.

— У одной погиб муж, у другой заболела мать. Похоже, я приношу всем одни несчастья. Неужели и с ней произошла какая-то трагедия?

— Вы много знаете людей, у которых в жизни не было трагедий? — поинтересовался Дронго. — У каждого бывают счастливые и несчастливые периоды.

— Надеюсь, что встречи со мной были для них счастливыми днями, — пробормотал Халупович. — Или я не прав?

— Правы. Они действительно вспоминают эти встречи с большим чувством. Но, очевидно, ваши отношения были гораздо глубже, чем вы думаете. Это были не просто мимолетные встречи. Каждая переворачивала жизнь женщины, с которой у вас была интимная связь. Оксана Григорьевна вспоминает о вашем романе как о самом ярком событии в своей жизни. Она до сих пор помнит все в деталях. Но дело в том, что тогда у нее должен был родиться мальчик. Возможно, ваш сын, Халупович. Однако, уехав из Киева, вы больше ей не позвонили. И она приняла трудное решение, согласившись на аборт. В результате мальчика она потеряла, и у нее никогда не будет сына, о котором она страстно мечтала.

— Мальчик, — прошептал Халупович, — какой же я был идиот!

— Вот видите. Вы ничего о них не знали. Очевидно, в вас есть нечто такое, что нравится женщинам. Ваш ум, ваша энергетика, ваше обаяние. Но нельзя думать только о собственных удовольствиях Халупович. Жизнь устроена так, что нужно думать и об окружающих. Иногда мы — вольно или невольно — причиняем им боль, страдания. Жизнь — это загадка. Наши судьбы сцепляются с судьбами других людей, и все мы образуем единое целое. Движение души каждого из нас отражается на душах окружающих. Я давно пришел к такому выводу.

— Спасибо, что рассказали мне об этом, — взволнованно произнес Халупович. — Кажется, мне нужно пересмотреть свои взгляды на некоторые вещи. Как вы полагаете?

— Никогда не поздно начать новую жизнь, — пошутил Дронго. — Хотя я не верю, что человек может измениться в сорок лет. Но мне нравится ваш эпикурейский характер, ваш оптимизм. Нужно лишь внимательнее относиться к другим людям — и к хорошим, и к плохим. Вот и весь рецепт лекарства, который я могу вам дать.

Глава двадцать первая

В кабинете послышался шум шагов и Дронго открыл дверь. Он увидел вошедшего Бозина, который, проходя к столу, недовольно взглянул на Скрёбова. Вошедший следом майор Озиев остался стоять у двери.

— Как ваши дела, Валентина Олеговна? — спросил Бозин.

— Он во всем признался, — ответила Линовицкая, — говорит, что втянул в это дело своего брата, который, правда, ни о чем не догадывается.

— Мы привезли его брата, — пояснил Бозин и, увидев входившего в кабинет Дронго, кивнул ему в знак благодарности. — Вы были абсолютно правы. Девочку прятали у младшего брата. Сейчас она в соседней комнате вместе с Ниной, приходит в себя. Я попросил, чтобы к ним никто не входил. Пусть девочка немного отойдет от шока. А второй ее похититель сидит в приемной. Сейчас мы им устроим «братскую встречу».

— Не нужно, — взмолился Скрёбов, — я уже и так во всем сознался. Он не виноват. Это я все организовал.

— Тем не менее, мы задержим вас обоих, — заметил Бозин. — Думаю, будет лучше, если вы изложите все в письменной форме, Скрёбов. Может, тогда действительно удастся смягчить наказание вашему младшему брату.

— Я напишу, — вздохнул Скрёбов, — и про девочку, и про Ольгу.

— И про домработницу, — быстро вставил Бозин.

— Я ее не убивал, — твердо ответил Скрёбов, — вы мне этого не говорите. Я не был в тот день в квартире Эдуарда Леонидовича.

— Кто же тогда ее отравил? — поинтересовался Бозин.

— Этого я не знаю, — ответил Скрёбов, — действительно не знаю. Ну зачем мне травить женщину? Глупо! Кому она мешала?

— Может, вы хотели отравить не ее? — предположил Бозин. — Вполне вероятно, что не рассчитали концентрацию.

— Какую концентрацию? — не понял водитель.

— Вы могли рассчитывать поживиться крупной суммой, которая была в доме Халуповича. Возможно, у вас был ключ от входной двери. Войдя в дом, вы подсыпали яд в воду, полагая, что Халупович, выпив ее, потеряет сознание, когда останется один. А уже затем вы войдете в квартиру и заберете деньги. Кроме того, вам не обязательно было самому отравлять воду. Достаточно было сделать дубликат ключа и отдать его кому-то другому. Например, младшему брату.

— Нет, — ошалело ответил Егор, глядя на следователей, — нет, нет. Я этого не делал. И даже не думал об этом. С девочкой все случайно получилось. Сам не знаю, почему я так сделал. Будто бес попутал. Она случайно мне попалась. Наверное, это было испытание. Я и не думал ее красть. А тут еще Эдуард Леонидович несколько раз повторил, как ему важна эта девочка. Ну, я и сорвался. Дурак, конечно. Не понимал, что делаю. А потом с Олей… Честное слово, это было как наваждение. Она, наверное, видела, что я проверял багажник, боясь, что девочка задохнется. Я ведь ей даже кляп не вставлял, чтобы она могла свободно дышать.

— Как это? — не поняла Линовицкая. — И вы не боялись, что девочка закричит?

— Нет, — опустил глаза Егор, — я ей сказал, что бабушка погибла, а ей грозит опасность. И она согласилась спрятаться в багажнике. Я ее даже не связывал.

— Значит, моя версия не совсем верна, — нахмурился Дронго. — Вы, оказывается, еще и психолог, Скрёбов. Я думал, что вы только похититель. А вы, оказывается, решили сыграть на испуге ребенка.

— Ничего я не играл. Только посоветовал ей спрятаться, — ответил Егор. — Но когда она в багажник спряталась, я стал беспокоиться. Поэтому и бегал все время в гараж, проверял, как там она. И тут вдруг Ольга появилась. Я багажник закрыть успел, но она все-таки что-то заметила. Или о чем-то догадалась. Когда мы вернулись, она ждала меня. Позвонила и сказала, чтобы я шел по лестнице… Ну и когда она стала меня расспрашивать, я совсем голову потерял. Девочка к этому времени уже у братана была. У него на квартире. Я на Ольгу смотрю и не понимаю, что она говорит. Только соображаю одно — деньги я сейчас потеряю. Если она расскажет обо мне, значит, выкуп я не получу. И Халупович сразу вычислит, где девочка. Я не знал, как мне успокоить Олю. Она начала на меня кричать, что я негодяй. А у меня в руке был мобильный телефон. Вот тогда я размахнулся и ударил ее по голове. Я ее убивать не хотел. Но удар прямо в висок пришелся. А телефон у меня старой модели, допотопный еще, тяжелый. Вот голову ей и пробил. Да еще она упала с высоты. А я так испугался! Она ведь мне нравилась, очень нравилась. И я сразу убежал, хотел все рассказать Эдуарду Леонидовичу. Но когда в приемную поднялся, там Мишу встретил. Он мне стал говорить о своей машине, и тогда я немного успокоился.

— Это вас не оправдывает, — сухо заметил Бозин, — и вы не сможете на суде доказать, что действовали в состоянии аффекта. Вы сознательно убили женщину, чтобы она не смогла рассказать о похищении девочки. На что вы рассчитывали? Неужели серьезно полагали, что Халупович заплатит вам выкуп?

— Я ее не хотел убивать, — выдавил Скрёбов. — Таню я уговорил пойти со мной. Сказал, что бабушка ее погибла, и я должен ее спасти. И она согласилась спрятаться в багажнике.

В этот момент на пороге появился Халупович. Не взглянув на бывшего водителя, он обратился к Бозину:

— Этот тип прекрасно изучил мою психологию. Он точно знал, что я заплатил бы за девочку любые деньги, лишь бы вырвать ее из рук бандитов. Он хотел, чтобы я нервничал, искал ее, попал бы в тяжелую ситуацию. И в конце концов заплатил бы ему выкуп за ребенка. Сукин сын!

Скрёбов вздрогнул, словно его ударили. Он не решался взглянуть в глаза бывшему начальнику.

— Уведите его, — приказал Бозин, обращаясь к Озиеву. Тот подошел к Скрёбову и положил ему руку на плечо. Водитель поднялся и, медленно ступая, двинулся в двери. Когда они вышли, Халупович вздохнул:

— Неприятно даже находиться с ним в одном помещении. Я ему доверял, а он оказался таким мерзавцем.

— Считайте, что вам повезло, — заметил Дронго, — все могло кончиться гораздо хуже. Если у него появились такие планы в отношении чужого ребенка, то он мог построить расчет и на вашей семье. В таком случае сумма выкупа могла многократно увеличиться.

— Да, — облизал пересохшие губы Халупович, — я об этом не подумал.

— Поэтому я и говорю, что вам повезло, — повторил Дронго. — Как вы нашли младшего брата, Арсений Николаевич? Он оказал сопротивление?

— Нет. По-моему, наше появление оказалось для него полной неожиданностью. С нами была группа захвата, но она не понадобилась.

Алексей Скрёбов открыл дверь и впустил нас в квартиру.

— А где была девочка? — поинтересовалась Линовицкая.

— Сидела на диване, ела сгущенку и смотрела телевизор, — пояснил Бозин, — она не удивилась, когда нас увидела. Немного испугалась сначала, но потом успокоилась. Она не выглядела испуганной, была только мрачной, нелюдимой. Когда мы выходили, она спросила, куда мы поедем. Мы ей объяснили, что вернемся в офис, где остались ее вещи. А младший брат сразу нам все рассказал. Егор позвонил ему днем и сказал, чтобы он подъехал на «Жигулях» в соседний Козицкий переулок. Там он и передал девочку брату. Открыл багажник так, чтобы Трошкин ничего не видел. А тот и не обратил внимания. Вот и вся печальная история этих братьев. Я думаю, что похищение девочки и убийство вашей секретарши, Эдуард Леонидович, мы сможем доказать. Что же касается убийства домработницы, то боюсь, что у Валентины Олеговны это дело останется еще достаточно долго. Если убийца не Скрёбов, а это, видимо, так, тогда нужно искать другого человека. Но как его найти? Снова надеяться на мастерство нашего уважаемого маэстро? — улыбнулся Бозин, взглянув на Дронго. — Я думаю, что второго преступника мы должны найти сами.

— Я не волшебник, — согласился Дронго, — иногда бывают обстоятельства, которые от нас не зависят.

В этот момент зазвонил мобильный телефон Халуповича. Тот достал аппарат и, выслушав сообщение, взглянул на Дронго.

— Внизу опять появился тот самый подполковник, который уже приходил днем. Брат Фаризы. Может, это тот человек, который хочет меня убить?

— И поэтому так подставляется? — скептически заметил Дронго. — Нет, для подполковника милиции это слишком невероятный жест. К тому же мне трудно поверить в его мстительность. Я думаю, что-то произошло, и он приехал, чтобы встретиться с вами. Возможно, он знает нечто такое, о чем мы не догадываемся. Ведь кроме Нины, в тот вечер, у вашего дома появился и брат Мамаджановой. Вполне вероятно, что наблюдательный сотрудник уголовного розыска заметил нечто такое, на что другие не обратили внимания.

— Я думаю, с ним нужно встретиться, — устало кивнул Бозин, взглянув на часы. — Уже одиннадцатый час ночи. Давайте договоримся, что это последний посетитель. Иначе мы сегодня не уедем отсюда.

Достав аппарат, Халупович набрал номер Шальнева.

— Антон? Пропусти подполковника к нам. Только проверь его документы, — попросил Эдуард Леонидович. Он хотел добавить, чтобы Шальнев проверил, нет ли у посетителя оружия, но, взглянув на сидевших в кабинете людей, промолчал. Ему стало стыдно перед симпатичной Линовицкой, которая могла о нем плохо подумать. Убрав аппарат, Халупович посмотрел на Дронго. Тот оценил его молчание и усмехнулся, подбадривая хозяина кабинета.

— Меня дома просто убьют! — неожиданно вспомнил Бозин. — Я обещал жене вернуться сегодня пораньше. У нее были билеты в театр. Кажется, из-за вас, Халупович, у меня дома будет скандал.

— Я достану вам билеты на другой спектакль, — предложил Эдуард Леонидович.

— Дача взятки должностному лицу, — пошутил Бозин. — Если сможете, достаньте билеты в Ленком. Я уже давно там не был, и жена тоже хочет пойти именно туда. Только учтите, за билеты я заплачу. Иначе не соглашусь.

— Договорились, — улыбнулся Халупович, — вы всегда такой праведник или только в разговоре с бизнесменами?

— Я притворяюсь, — ответил Бозин, — но делаю это настолько успешно, что уже привык к подобной жизни и не собираюсь ее менять.

— У вашей жены хороший вкус, — заметила Линовицкая, — я тоже не была в Ленкоме целую вечность. А вам нравится Ленком? — вдруг спросила она Дронго.

Тот молча пожал плечами.

— Не нравится? — удивилась она.

— Очень нравится, — признался Дронго, — я хожу в этот театр уже лет двадцать пять. Еще со времен первых постановок. Мне очень нравились фильмы их главного режиссера, особенно фильм о бароне Мюнхгаузене. Но последние десять лет я перестал быть большим поклонником его таланта.

— Почему?

— Помните, как он публично сжег свой партбилет? Мне кажется, в этом было нечто люмпенско-шутовское. Что-то театральное, нарочито вызывающее, оскорбившее чувства многих людей, особенно тех, кто получил эти красные корочки в окопах военной поры. Нельзя было устраивать подобную демонстрацию. Нельзя ставить в своем театре «Диктатуру совести», а потом сжигать партбилет. Можно было спокойно выйти из партии, которая не нравится. Но увидев этот балаган, я вдруг понял, почему Православная Церковь когда-то запрещала хоронить актеров на кладбище. Лицедеев хоронили вместе с самоубийцами за кладбищенской оградой. Мне по-прежнему нравятся и их спектакли, и их фильмы. Мне очень нравятся их актеры. Мне, по — человечески, очень симпатичен их главный. Но после случившегося я им меньше верю. Вот такая грустная история.

— У вас своеобразные взгляды, — заметила Линовицкая, — вы полагаете, что человек не может меняться?

— Лоуэлл говорил, что не меняются только дураки и покойники, — улыбнулся Дронго. — Но я не об этом. Мне кажется важно иметь нечто цельное в собственной душе. Своего Бога. От него можно отречься, но над ним нельзя смеяться. Так и собственные убеждения. Они могут измениться, но нельзя ерничать над собственной жизнью.

Дверь открылась, и в кабинет вошел высокий черноусый мужчина с характерным азиатским разрезом глаз. Он был чем-то неуловимо похож на свою сестру. Густые темные брови, четко очерченные скулы, чуть тронутые сединой волосы.

— Здравствуйте, — сказал он, обращаясь к Бозину. — Подполковник Мамаджанов. Я хотел встретиться со следователями, которые проводят расследование убийств.

— Откуда вы знаете про убийства? — спросил Бозин.

— Сестра рассказала, — пояснил подполковник, — я уже вчера знал, что случилось в доме Халуповича, а сегодня, когда приехал сюда, очень беспокоился за сестру, боялся, как бы чего не случилось. И когда я ей позвонил, она рассказала мне, что здесь произошло.

— Да, — подтвердил Бозин, — у нас в здании произошло убийство. Садитесь подполковник. Простите, как вас зовут?

— Можно просто Рамиль, — улыбнулся Мамаджанов.

Он взял стул, уселся на него и затем внимательно посмотрел на сидевших за большим столом людей.

— Вы, очевидно, тот самый частный эксперт, который вчера приходил к моей сестре, — сказал Рамиль, обращаясь к Дронго. — А вы — Халупович? — обратился он к Эдуарду Леонидовичу.

У Линовицкой, которая была в форме сотрудника прокуратуры, он ничего не спросил. Все было и так ясно.

— Да, — несколько обреченно ответил Халупович, — это я. Наверное, вы пришли, чтобы мне отомстить?

— Отомстить? — удивился подполковник. — Почему я должен вам мстить? С какой стати? Вы, наверное, ошиблись.

— Не ошибся, — упрямо ответил Халупович, — вы ведь искали меня. Даже приходили ко мне домой.

— Приходил, — кивнул подполковник, — мне было интересно с вами познакомиться, посмотреть, где вы живете. Сестра рассказывала о вас много интересного.

— Поэтому вы хотели меня убить? — спросил Халупович.

— Я?! — изумился Мамаджанов. — Я хотел вас убить? Вы что-то путаете.

— Ничего я не путаю. Моя секретарша слышала, как вы грозились меня убить. И ваша сестра это подтвердила.

— Что подтвердила? — не понял подполковник. — Она сказала, что я хочу вас убить?

— Не совсем, — решил вмешаться Дронго, — она считала, что это была шутка. Но ваш разговор с сестрой случайно услышала секретарша Халуповича, когда вы грозились его убить.

— Да я пошутил, — немного растерянно произнес Мамаджанов, — я не думал, что нас подслушивают.

— А зачем вы пошли к Халуповичу, если у вас не было никаких планов в отношении его? — поинтересовалась Линовицкая.

— Хотел познакомиться. Ведь он даже не догадывается, как моя сестра его любила. Она готова была отказаться от всего, лишь хотя бы еще раз его увидеть. У нас даже мать на этой почве тяжело заболела. Фариза ждала, а он так и не позвонил.

— Я ничего не знал, — жалобно пролепетал Халупович, — я ничего не знал, честное слово.

— Вероятно, действительно не знали, — согласился Рамиль Мамаджанов, — но от этого ей было не легче. Она не хотела сюда ехать. Боялась разбередить старые раны. Боялась сорваться. Да и поздно уже в ее возрасте начинать все заново. У нее прекрасный муж, она его очень любит. Но потом она все же решила поехать. И когда я узнал, что вечером она встретилась с вами, то поехал к ней в отель. На улице мы разговаривали. Я узнал, что ока с вами увиделась. Она мне говорила, что вы немного изменились, но остались таким же романтичным и благородным. И тогда я в шутку сказал, что мне, наверное, нужно вас убить, чтобы она избавилась наконец от своего чувства к вам. Но убивать вас, конечно, у меня и в мыслях не было. Неужели вы можете думать, что я способен на такое?

— Зачем же тогда вы пришли ко мне на Тверскую?

— Фариза сказала мне, где находится ваш дом, а я знаю Москву неплохо, много раз сюда приезжал, учился здесь. Поэтому найти ваш дом было нетрудно. Но в квартиру меня не пустили. Когда я позвонил в дверь, ответила какая-то женщина. Голос у нее был немолодой. Я спросил Эдуарда Леонидовича, но она сказала, что вы уехали. Дверь она мне не открыла, и я еще подумал, что она меня обманывает. Я понимал, что это не ваша жена, вы же не станете встречаться в присутствии своей жены с бывшими возлюбленными. Я спросил женщину, кто она такая, и она ответила, что домработница. Тогда я немного успокоился и поверил. Вряд ли такой известный бизнесмен, как вы, стал бы прятаться и посылать на переговоры домработницу. Тем более, что я был в форме и никто не мог знать, что я брат Фаризы. Обычно вид человека в форме действует на людей, и они открывают двери даже тогда, когда этого нельзя делать ни при каких обстоятельствах.

— Значит, она вам дверь не открыла, — торжествующе обратился Халупович к следователям. — Вот видите! Я же говорил, что никто не мог войти в мою квартиру без моего на то согласия. Елизавета Матвеевна не открыла дверь даже подполковнику милиции. И тем не менее, туда кто-то проник. Прямо мистика какая-то. Как же убийца попал ко мне?

Бозин нахмурился, взглянул на Линовицкую. Арсений Николаевич неожиданно с некоторым внутренним удовлетворением подумал, что уголовное дело, которое поручено ему, завершено. Девочка нашлась, убийца изобличен. И это все произошло в течение нескольких часов. Линовицкой же придется все начинать заново, если Скрёбов не возьмет на себя убийство домработницы. Судя по изложенным фактам, его причастность к этому преступлению можно доказать только в том случае, если удастся найти второй ключ от квартиры. Скорее всего, именно водитель мог отравить воду. Хотя зачем это ему нужно? Нет, доказать причастность Скрёбова к первому преступлению будет почти невозможно.

— Может, это все-таки сделал ваш водитель? — спросил Арсений Николаевич Халуповича.

— Не знаю, — пожал тот плечами. — Я теперь ничего не знаю и никому не верю.

Он мрачно умолк и отвернулся.

Бозин взглянул на Мамаджанова:

— Вы никого не видели у дома?

— Никого. Мне не открыли, и я сразу ушел. А вчера ночью сестра сказала мне, что в доме произошло убийство, и к ней приходил какой-то частный эксперт с экзотической фамилией Дронго. Сестра знает, что есть такие птицы — дронго. Но она никогда не слышала, что подобные имена бывают у людей. Когда я услышал о Дронго, то понял насколько необычное преступление здесь произошло. Мы в нашей глуши тоже слышали о знаменитом Дронго. Поэтому сегодня днем я приехал сюда, чтобы узнать, как себя чувствует Фариза. И несколько раз звонил ей потом в «Метрополь». Когда она, наконец, приехала в гостиницу, я узнал, что произошло еще одно убийство. Вот тогда я и решил приехать сюда. Должен вам сказать, что я серьезно опасаюсь за жизнь сестры. Именно поэтому я сюда и приехал. Больше я ее к вам не пущу. Два убийства подряд — это много даже для статистики.

— Мы сами ничего не понимаем, — признался Халупович.

Он посмотрел на следователей и неожиданно сказал:

— Наверное, я в чем-то ошибался. Но до сих пор не могу понять, в чем именно.

— Кто вас преследует? — спросил Рамиль. — Кому вы перешли дорогу?

— Откуда я знаю? — вздохнул Халупович. — «Приличные люди» в таких случаях нанимают киллеров. Но это не конкуренты. И не мои враги. Я не могу понять, кому нужно было на меня покушаться. А второе убийство уже раскрыто. Присутствующий здесь господин Дронго нам помог. Он нашел убийцу, который оказался моим водителем. Этот мерзавец спрятал девочку и хотел скрыть преступление, убив мою секретаршу.

— Значит, оба убийства раскрыты?

— Нет, — ответил за хозяина кабинета Бозин. — Раскрыто только убийство, которое произошло в этом здании, но мы до сих пор не знаем имени человека, положившего яд в бутылку с водой, от которого погибла домработница Эдуарда Леонидовича.

— Может быть, вам нужна моя помощь?.. — начал Мамаджанов, и в этот момент в кабинет вошла Нина. Подполковник сидел спиной к входной двери.

— Таня устала и хочет спать…

Нина не успела закончить фразу, когда Мамаджанов обернулся. Нина увидела его лицо.

— Это он, — растерянно пролепетала она, отступая к двери. — Это он.

Глава двадцать вторая

Она была близка к обмороку. Халупович, подбежав к Нине, положил ей руку на плечо.

— Спокойно, — сказал он, глядя ей в глаза. — Не нужно так нервничать. Все в порядке. Он нам все рассказал. Не нужно волноваться.

— Я постараюсь, — пробормотала Нина, стараясь не смотреть в сторону подполковника.

— Как девочка? Как она себя чувствует? — спросила Линовицкая.

— Не очень, — призналась Нина, — мне кажется, она поняла, зачем ее похитили, и очень переживает. К тому же Егор сказал ей о смерти бабушки. Господи, мы ему так доверяли!

— Может, я пойду к девочке? — предложил Халупович.

— Ей плохо, — кивнула Нина, — может, лучше привести ее сюда?

— Приведите, — разрешил Бозин, — может быть, мы узнаем что-то новое. А потом отвезите девочку к себе. Сегодня нельзя оставлять ее одну.

Нина кивнула Халуповичу и вышла из кабинета. Мамаджанов, поднявшись, протянул руку Эдуарду Леонидовичу:

— У меня действительно нет ничего против вас. Вот мой телефон, — он написал номер своего мобильного телефона и протянул его Бозину. — Если я вам понадоблюсь, меня всегда можно найти. До свидания.

— До свидания, — кивнул ему Халупович. — Спасибо вам, Рамиль. Благодаря вам ко мне возвращается вера в людей.

— Вот это правильно, — улыбнулся подполковник, — никогда не нужно терять веру в людей.

Он вышел из кабинета.

— Надеюсь, вы больше не сомневаетесь в моих словах? — спросил Халупович, обращаясь к Дронго. — Покойная Елизавета Матвеевна не могла никого ко мне пустить. Она была очень дисциплинированная. И если она не пустила даже подполковника милиции, то подозревать, что она пустит в квартиру кого-то еще, по — моему, абсурдно.

— И, тем не менее, она умерла, — почему-то вступилась за Дронго Линовицкая.

— Умерла, — согласился Халупович, — но возможно, что в бутылке оказалась некачественная вода.

— Это известная на весь мир фирма, — возразил Дронго, — и бутылка была закрыта. Постарайтесь нигде этого не говорить, иначе компания, производящая воду «Эвиан», подаст на вас в суд.

— Который вы проиграете, — добавила Линовицкая. — Экспертиза установила, что в воде был растворен яд, который используют против грызунов. Выпускается он в России. Этот яд не мог попасть в воду, произведенную во Франции.

Халупович развел руками.

Дверь открылась, и Нина ввела в комнату упирающуюся Таню. Было видно, как довольно высокая для своего возраста, несколько угловатая девочка не очень охотно идет за Ниной. У девочки были растрепанные рыжие волосы, слегка выпирающий подбородок, курносый нос, светло-карие глаза, вокруг носа рассыпаны веснушки. На ней было платье немыслимой серо-желтой расцветки. На ногах были ботинки. На груди у девочки висела фигурка Микки Мауса, надетая на ремешок. Войдя в кабинет, она закусила нижнюю губу и уставилась в пол. Нина обхватила ее за плечи и подвела к столу, а затем почти силой усадила на стул.

— Татьяна, — ровным голосом обратилась к ней Линовицкая, — как ты себя чувствуешь?

— Спасибо, — ответила девочка, не поднимая глаз.

— Ты можешь с нами поговорить? — спросила следователь.

— Могу, — очень тихо произнесла она.

— Ты можешь рассказать, что с тобой было? Как тебя похитили? Можешь вспомнить сейчас или лучше расскажешь нам обо всем утром?

— Могу.

— Как все произошло?

Девочка молчала. Она по-прежнему избегала смотреть на сидевших в кабинете людей. Молчание затягивалось, и Нина решила вмешаться.

— Она спустилась в столовую и перепутала лифты, хотела подняться наверх, чтобы взять деньги. А поднялась в институт. Там ей понравилось, и она долго ходила по коридору. А потом спустилась вниз и пошла в гараж. Там ее и увидел Егор. Вот и все, что она мне рассказала.

— Все было именно так? — спросила Линовицкая.

— Да, — прошептала девочка.

— Что он тебе говорил? — спросила следователь.

— Он сказал… он сказал… бабушка умерла. И меня будут искать… Он сказал, чтобы я спряталась в багажник…

— Ясно, — прервал ее бормотание Бозин, — больше ничего не бойся. Тебя никто не тронет. И никому не верь, кроме Нины. Вот она тебя с собой возьмет. А завтра мы поговорим. Ты меня поняла?

— Да, — кивнула девочка, — можно я вас спрошу?

Она поняла, что этот человек здесь самый главный, его слушались и сотрудники милиции, и все остальные.

— Конечно, — разрешил Арсений Николаевич.

— Где моя бабушка? Он сказал правду?

Бозин подумал, что нужно соврать. Но он не любил лгать, считая, что всегда и везде нужно говорить только правду. Девочка все равно, рано или поздно, узнает печальное известие. Он взглянул на Линовицкую. Понимая его сомнения, она кивнула ему, словно соглашаясь с его решением. Он посмотрел на Дронго. Тот молчал. В подобных случаях всегда трудно принять верное решение.

— Да, — сдержанно ответил Бозин, — твоя бабушка умерла.

Девочка не вскрикнула, даже не заплакала. Она только сцепила пальцы и задала второй вопрос:

— Ее убили?

— Да, — ответил Бозин, — ее отравили.

Девочка держалась изо всех сил, но слезинка все же покатилась по ее лицу.

— Заберите девочку, — попросил Бозин, обращаясь к Нине.

Та поспешно вскочила и, обняв ее, увела из кабинета.

— Несчастный ребенок, сколько же она пережила, — вздохнул Бозин. Он взглянул на часы. — Я думаю, на сегодня мы закончили все дела. Я еще заеду в прокуратуру, оформлю протоколы задержания Скрёбова и его брата. А завтра получу официальную санкцию прокурора на их арест.

— Я могу отвезти вас, Валентина Олеговна, — предложил Халупович, — вам с Дронго по пути. Вы живете в одном районе.

— Тогда поеду с вами, — согласилась она, — думаю, что сегодня больше уже ничего не произойдет.

— Надеюсь, — невесело сказал Эдуард Леонидович.

Они вышли в приемную. Нина пошла в комнату отдыха, чтобы забрать Танин рюкзачок. Заодно она принесла ее оранжевый шарфик.

— До свидания, — говорил Бозин, пожимая каждому руки на прощанье, — надеюсь, завтра мы все оформим.

Он вышел вместе с офицером милиции, приехавшим с Озиевым. Халупович взглянул на часы, посмотрел на притихшую девочку.

— Пойдем, — кивнул он ей, — поедете со мной.

Девочка отпрянула к Нине. Та ласково обняла ее за плечи, улыбнулась Халуповичу.

— У вас уже есть пассажиры, — показала она глазами на Дронго и Линовицкую.

— Мы поместимся в машине, — возразил Эдуард Леонидович, — вас четверо и я за рулем. Ничего страшного, тем более, что с нами Таня, а она худенькая. Много места не займет.

— Нет, — вмешался Дронго, — вы и так очень устали. Не нужно всех развозить. Я пойду пешком. Дождя нет, снега нет. Не очень скользко. Я думаю, мне будет полезно пройтись пешком и немного подумать.

— До вашего дома отсюда довольно далеко, — напомнил Халупович, — минут сорок, не меньше.

— Ничего страшного. Я люблю ходить пешком, как-нибудь доберусь. А если устану, возьму машину. Сейчас с этим нет проблем. Кроме того, я в любой момент могу вызвать свою машину. Я разве не говорил вам, Эдуард Леонидович, что у меня есть машина и водитель, услугами которого я иногда пользуюсь. Сам я не люблю водить машину.

— Как хотите, — согласился Халупович, — в таком случае, когда мы встречаемся?

— Утром в десять, — взглянул на часы Дронго, — надеюсь, что мне удастся так рано подняться. Хотя обычно для меня это время — раннее утро.

— Хорошо, — улыбнулся Халупович, — договорились.

Дронго повернулся, чтобы выйти из приемной, когда услышал голос Линовицкой.

— Можно мне с вами?

Он резко обернулся. Молодая женщина смотрела на него, и он не знал, что ей сказать.

— Конечно, — пробормотал он, — конечно, можно.

Халупович поднял брови и усмехнулся. Нина, занятая девочкой, не обратила на них никакого внимания. Она надела на Таню пальто и теперь старательно застегивала пуговицы. Было заметно, что она переживает за девочку, на долю которой выпало так много испытаний.

— Тогда пойдемте, — предложил Дронго Линовицкой.

На ней было легкое пальто, надетое поверх формы.

— Моя машина в ремонте, — пояснила она, — поэтому на сегодня я тоже «безлошадная».

— В таком случае, мы оба «пехотинцы», — улыбнулся Дронго. — До свидания, Эдуард Леонидович, надеюсь, ночь вы проведете дома.

— Не беспокойтесь, — ответил Халупович, — меня теперь из дома никто не вытащит. Достаточно и одного Скрёбова.

Дронго и Валентина Олеговна вошли в кабину лифта. Оба молчали, словно не решаясь говорить в здании, где сегодня произошла трагедия. На первом этаже у проходной, кроме охранников, стояли еще два сержанта милиции. Увидев выходившую Линовицкую, сержанты устало козырнули, разрешая выйти следователю и сопровождавшему ее мужчине. На улице было прохладно — около нуля. Линовицкая взглянула на Дронго. Тот надвинул кепку на глаза. В других странах он, как правило, носил широкополую шляпу, но подобный головной убор в ночной Москве был бы неуместен. Такие уборы позволяли себе либо оригинальные чудаки, либо экстравагантные представители свободных творческих профессий. И тех, и других уличная шпана с удовольствием преследовала и грабила.

— Вы не передумали? — спросила Валентина Олеговна. — Может быть, возьмем машину?

— Нет, — ответил Дронго, — только тогда, когда вы сами этого захотите. Идемте пешком. Говорят, ночные прогулки благотворно действуют на нервную систему.

— A y вас расшатанная нервная система? — поинтересовалась Линовицкая.

— Иногда мне кажется, что да.

— Часто?

— В последнее время достаточно часто.

Они двинулись в сторону центра. Линовицкая поежилась от холода. Дронго это заметил.

— Я могу сделать вам предложение, — пошутил он.

— В каком смысле? — усмехнулась она. — Надеюсь, не брачное?

— Нет. Скорее, связанное с холодной ночной погодой. У вас есть теплый платок, который вы набросили себе на плечи. Боюсь, что идти нам придется долго, и было бы неплохо, если бы этот платок оказался у вас на голове.

— Нет, — улыбнулась она, — пока мне не холодно. Если будет холодно, обещаю именно так и поступить.

Они молча прошли несколько десятков метров. Тело постепенно привыкало к ночной температуре после долгого сидения в теплом кабинете Халуповича. Они свернули за угол, когда Линовицкая спросила:

— Чем вы руководствовались, когда решили проверить именно Скрёбова? Это был расчет? Или интуиция? Или он вам не понравился с первого взгляда?

— Я не очень верю в антипатию с первого взгляда, — заметил Дронго, — как, впрочем, и в любовь.

— А мне показалось, что вы романтик.

— Нет. Романтик Халупович. А я скорее прагматик. Именно поэтому я и не верю в любовь с первого взгляда. Как и в некую интуицию по отношению к преступнику. Интуиция появляется лишь с опытом. Есть хотите, интуиция — это профессионализм плюс опыт, помноженный на знания. Халупович был под таким впечатлением после разговора с вами, что несколько раз повторил, как ему важна девочка. Очевидно, вы просили его найти внучку погибшей, чтобы с ней поговорить.

— Я не думала, что он проявит такое участие к девочке, — призналась Линовицкая.

— Что ему оставалось делать? Он считал себя виновным в смерти ее бабушки. К тому же, благодаря нашим совместным усилиям и его собственной мнительности нам удалось доказать, что убийца не собирался покушаться на его домработницу. Скорее, хотел убить именно его. Халупович достаточно умный и гибкий бизнесмен, к тому же легко обучаемый. Он мгновенно все понял и решил, что косвенно виноват в смерти женщины, которая приняла удар на себя, выпив отраву. И тогда он решает помочь ее внучке. Благородный и вполне понятный мотив.

— Предположим. Но почему Скрёбов?

— Слишком много совпадений. Ни на ком другом не сходилось столько совпадений. Во-первых, именно он слышал разговор про девочку. Во-вторых, именно его машина выехала из гаража без досмотра. Затем еще несколько фактов. Именно он встречался с Ольгой, которой он мог доверить какие-то свои секреты. Или не доверить, что больше похоже на правду. Очень важный момент — его встречи. Ольга с ним встречалась, но замуж наверняка не собиралась, как, впрочем, не торопился с подобными планами и он сам. А ведь это молодой, красивый, по-своему умный парень. И вдруг он видит, как невысокий лысоватый мужчина, годящийся ему в отцы, пользуется колоссальным успехом у женщин. Конечно, Скрёбов успокаивал себя, говоря, что это происходит лишь оттого, что Халупович богат, но в душе-то он понимал, что это не совсем так. Здесь должны работать психоаналитики, мне же удалось лишь наметить подобный характер нечетким пунктиром.

— И трюк с лоскутком от пальто был безупречен. Он вам действительно поверил! Но это было не совсем честно.

— Согласен. Но мне необходимо было выбить его из состояния равновесия. Если Таня была в багажнике, а я в этом не сомневался, он должен был занервничать. Что и произошло. Хотя, я думаю, что если бы мы внимательно осмотрели его одежду и машину, то наверняка нашли бы какие-то доказательства его вины.

— Вы часто прибегаете к подобным трюкам? Для вас цель важнее средств? Или наоборот? Признаться, я слышала о вас много лестного.

Дронго остановился. Взглянул на нее сверху вниз.

— Для меня важны и цели, и средства их достижения. Но не против преступников. Здесь я бываю, как правило, беспощаден. И если преступник идет на заведомую уловку, то и я могу отступить от правил хорошего тона, чтобы найти и разоблачить виновного.

— Если мы будем долго стоять, то простудимся, — заметила Линовицкая.

Мимо прошли две девушки. Они явно куда-то спешили. Впереди слышался смех, горели огни. У входа в здание стояли молодые люди. Очевидно, это был ночной клуб. Взглянув на внушительную фигуру Дронго, одна из девушек сказала второй нечто скабрезное, и обе громко рассмеялись. Линовицкая нахмурилась.

— Вы пользуетесь успехом, — заметила она, глядя на спешившие к ночному клубу фигуры.

— Может, мне поработать в этом клубе? — пошутил Дронго. — Буду устраивать нечто вроде мужского стриптиза.

— Я не думаю, что вы будете пользоваться успехом, — заметила следователь, — в вашем возрасте трудно поразить дамочек чем-то необыкновенным.

— Спасибо за напоминание о моем возрасте, — усмехнулся Дронго, — но боюсь, этих девочек волнует совсем другое.

— Вот именно, — согласилась она, — совсем другое.

Они прошли мимо клуба. Оттуда слышалась громкая музыка, веселый смех, голоса.

— У молодых другая жизнь, — задумчиво сказала Линовицкая.

— У каждого из нас другая жизнь, — заметил Дронго, — просто мы иногда этого не замечаем.

— Вы полагаете? — ей было интересно его слушать.

— Убежден, — ответил Дронго — Внешняя мишура мешает нам замечать изменения, происходящие в наших душах. На протяжении всей нашей жизни мы совершаем путешествия. О географических — переездах и экскурсиях — знают все. Но есть и другой тип путешествий. От себя к себе. За тот срок, который отпущен нам в этой жизни, мы постоянно неуловимо меняемся, и наши души странствуют в этом интересном мире, наполненном нашими страхами, страданиями, снами, тайными помыслами, разочарованиями, радостями, горестями, надеждами. Некоторые мысли бывают столь неожиданны и парадоксальны, что мы стыдимся их. И эти путешествия гораздо интереснее внешних перемещений наших физических тел. Ведь жизнь мудреца гораздо более занимательна и содержательна, чем жизнь матроса, пять раз обогнувшего земной шар.

— В таком случае вам интересно жить?

— Конечно. Только я не мудрец. Именно поэтому я перемещаюсь сразу в двух плоскостях. И внутри себя, и вне себя. В этом плане я счастливый человек.

— Впервые встречаю человека, который так говорит о себе.

— Люди обычно боятся сглазить удачу. На самом деле, счастливых людей не так много. Иногда люди тратят на поиски счастья всю свою жизнь и не находят его. И только потому, что выбирают ложную цель. И ложное понимание счастье.

— В таком случае у вас есть рецепт? — поинтересовалась она.

Он сделал несколько шагов. Она терпеливо ждала.

— Рецепта нет, — наконец сказал он. — Но я знаю одно: счастье всегда внутри нас. Это не внешний фактор, о котором многие мечтают. Деньги, слава, успех — все это лишь внешние атрибуты счастья. Позолота, которая бывает на архитектурных украшениях. Но это не золото, не настоящее золото. Свобода внутренняя и внешняя, независимость, равновесие души, внутренняя гармония — вот что такое счастье. Я, наверное, говорю слишком заумно, но, мне кажется, это и есть ощущение подлинного счастья.

Они шли довольно долго молча, прежде чем она задала вопрос:

— Вы действительно живете один?

Дронго усмехнулся.

— С точки зрения нормального человека это не совсем та гармония, о которой я говорил. Тем не менее, я действительно живу один. Только потому, что мне так удобнее. Я не доставляю неприятностей своими проблемами знакомым и близким.

— Их много?

— Кого?

— Знакомых и близких.

— Нет. Но вас, очевидно, интересуют не они. Вам интересно, есть ли у меня женщина. Любимая женщина. Я угадал?

— Возможно, — сдержанно ответила Линовицая, — но вы не на допросе и можете не отвечать.

— С удовольствием отвечу, — улыбнулся Дронго. — У меня есть жена и сын. Живут они в Италии. К сожалению, в силу многих причин я не имею возможности обеспечить им нормальную жизнь в Москве. Не в смысле материальном, с этим как раз проблем нет. Но при моих поисках истины нельзя иметь за спиной людей, которые могут стать жертвами негодяев. Им небезопасно здесь жить именно из-за моей оригинальной профессии, потому что количество Скрёбовых растет.

— Холодно, — неожиданно сказала она, останавливаясь. — И уже поздно. Вы не могли бы отвезти меня домой?

Она была явно разочарована его рассказом о Джил.

— Конечно.

Он шагнул с тротуара и поднял руку. Через несколько секунд рядом с ними затормозил старенький «Ситроен». Они уселись в машину, и она назвала адрес. За все время пути не было произнесено ни слова. Когда они подъехали, она молча вышла из автомобиля и достала деньги.

— Уберите деньги, — попросил Дронго, — думаю, у меня их достаточно, чтобы оплатить наш проезд. Кроме того, я не являюсь подозреваемым или обвиняемым по тем делам, которые вы ведете, поэтому и могу за вас заплатить.

— Вы странный человек, — вздохнула она, протягивая ему руку, — наверное, с вами очень интересно.

Признаюсь, я немного позавидовала вашей жене. Но не очень сильно. Учитывая ваше одиночество. Прощайте, наш духовный Робинзон.

Она протянула ему руку. Он пожал ее на прощание.

— Надеюсь, что до завтра ничего не произойдет, — сказала Линовицкая, направляясь к подъезд.

Он подождал, пока она войдет в дом. Дверь за ней закрылась. Расплатившись с водителем, Дронго повернул в сторону своего дома. Как она его назвала? Духовный Робинзон. Наверное, она права. Он не сумел остаться романтиком, как Халупович. Когда-то, много лет назад, он был чем-то похож на Эдуарда Леонидовича. Интересно, если бы он попытался повторить экстравагантную выходку Халуповича, то кого бы он пригласил? В жизни Дронго было много женщин. И встречи с некоторыми из них запомнились надолго, иногда на всю жизнь. Но решиться на такое… Халупович был не просто романтиком, но еще и смелым человеком. Попытаться повернуть вспять время, вспомнить молодость, вытащить из небытия женщин, с которыми был знаком много лет назад… Для этого нужна была решительность.

Дронго вдруг услышал шаги за спиной. Он обернулся, чтобы пропустить спешившего. И увидел, что к нему подбегает Линовицкая.

— Я знала, что вы отпустите машину, — произнесла она чуть задыхаясь. На лице была виноватая улыбка. — Извините меня, что я вам надоедаю. Но дело в том, что я тоже живу одна…

Дронго взглянул на нее. Иногда в таких случаях лучше молчать, отдавая инициативу женщине.

— Я понимаю, что это не очень красиво, — упрямо сказала Линовицкая. — Но, может быть, мы поднимемся ко мне? Я могла бы предложить вам чашку кофе. Хотя бы в благодарность за то, что вы меня проводили.

Если сейчас он откажется, она не просто обидится. При ее профессии она замкнется в себе, превращаясь в стерву, какой стала Оксана Григорьевна. Он помедлил с ответом несколько секунд.

— Если вы не хотите… — вспылила она.

— Не нужно ничего говорить, — решительно сказал Дронго. — Идемте быстрее, иначе замерзнем. Кажется, стало еще холоднее. Только договоримся: вместо кофе вы нальете мне горячего чаю. Я больше люблю чай.

Глава двадцать третья

Это был подъезд обычного девятиэтажного дома. Двери запирались на кодовый замок, но очевидно, сюда иногда все же проникали бомжи и кошки. На лестнице стоял характерный запах. Они вошли в лифт. Женщина нажала на цифру «9». Пока они поднимались, она неожиданно спросила:

— Вы не боитесь?

— Держусь изо всех сил, — пошутил он.

На площадке девятого этажа они вышли из лифта. Открыв дверь, она вошла первой.

Каждая квартира имеет индивидуальный, неповторимый запах. Если в ней живут кошки или собаки, то их присутствие обязательно наложится на другие запахи. Если есть маленькие дети, то будет пахнуть детской присыпкой, молоком и еще чем-то сладковатым. Если есть мужчина, то в квартире воцарится устойчивый запах сигарет, терпкого пота, острой еды. В некоторых домах превалирует запах парфюма, перебивая другие ароматы. Есть квартиры, где постоянно пахнет жареным луком, обедом, тушеным мясом, где запахи еды въедаются во все предметы обихода. Словом, у каждого жилища есть неповторимый запах. В квартире Линовицкой пахло свежестью, слабым ароматом лаванды и хорошим кофе, который был, очевидно, любимым напитком хозяйки.

— Раздевайтесь, — она показала на вешалку.

В небольшой двухкомнатной квартире все было устроено целесообразно и уютно. Одна комната была отдана под гостиную, в другой, очевидно, находилась ее спальная и библиотека. Комнаты были раздельные, и, проходя в гостиную, он краем глаза увидел книжные шкафы и одноместную кровать.

В гостиной стояла мягкая мебель, большой низкий столик был изогнут в виде полукруга таким образом, чтобы за ним могло поместиться несколько человек, в углу стояли старинные часы с боем, в другом — телевизор и видеомагнитофон. Светло-бежевые занавески соответствовали обстановке гостиной, ее приглушенным тонам. Дронго сел на диван. Очевидно, Валентина Олеговна любила неформальную обстановку. На столе лежало несколько журналов. Он успел полистать некоторые из них, когда Линовицкая вошла в комнату. Она успела сменить костюм на темное короткое, чуть выше колен, платье. Она сменила обувь, и в туфлях на высоком каблуке казалась не только выше ростом, но и женственнее. Взглянув на нее, он понимающе кивнул:

— Представляю, как вам не нравится ваша форма.

— Не всегда, — возразила она, — я всегда хотела работать в прокуратуре. И по распределению попала именно туда. Только сначала я работала в областной прокуратуре, а потом меня перевели в город. Сейчас я старший следователь.

— Это я понял, — сказал он, вспомнив, что на ней была форма младшего советника юстиции.

— Я только недавно получила очередное звание, — усмехнулась она, включая магнитофон. Послышалась негромкая музыка. Он улыбнулся. Это был Шопен.

— Чему вы улыбаетесь? Вам не нравится музыка?

— Очень нравится. Шопен — один из моих самых любимых композиторов. Вместе с Моцартом, Брамсом, Штраусом. Это скерцо-два. А среди моих любимых произведений «Революционный этюд», которым я восхищаюсь.

— Вы так любите музыку?

Пройдя к серванту, она достала два бокала и бутылки со спиртным.

— Не могу сказать, что я меломан, — признался Дронго, — но ведь Шопенгауэр считал музыку высшим искусством, так как воспроизводит не идеи, а является непосредственным отражением человеческой воли.

— Вы хорошо образованы, — заметила она.

— Нет. Просто у меня много свободного времени, которое я отдаю книгам.

— Что будете пить? Коньяк или вино? Коньяк у меня посредственный, но вино неплохое. Кажется, из Испании.

— Давайте вино, — согласился Дронго. — Только позвольте, я сам открою. А вы приготовьте мне обещанный чай.

— Конечно, — ока поспешила на кухню.

Он посмотрел на этикетку бутылки, оставленную на столике. Кажется, действительно хорошее вино. Нужно его открыть, чтобы вино пропиталось воздухом. Дронго открыл бутылку и почувствовал тонкий аромат. Он подождал, пока она поставила две чашки и коробку конфет, и разлил вино по бокалам.

— Сегодня вы продемонстрировали нам свое мастерство, — сказала Линовицкая, глядя ему в глаза. Она села в кресло напротив него, и он видел ее круглые колени и чуть полноватые ноги. У нее были красивые глаза, а в платье она выглядела совсем иначе, чем в кабинете Халуповича.

— Я хочу выпить за вас, — сказала она, поднимая бокал. — Я много про вас слышала, но не думала, что в жизни вы действительно такой.

— За вас, — возразил Дронго, — первый тост всегда за женщин. Я у вас в гостях.

— Тогда за нас, — она наклонилась, и они чуть слышно соприкоснулись бокалами. Вино было терпким и сладким.

— Хорошее вино, — похвалил Дронго, — вы переехали сюда недавно?

— Разве это заметно?

— Я обратил внимание, что ремонт сделан недавно. Не больше года назад. Вы либо сделали капитальный ремонт, либо переехали сюда недавно, предварительно сделав ремонт. Я склоняюсь ко второму варианту.

— Верно, — улыбнулась она, поправляя волосы, — я переехала сюда в прошлом году. А до этого жила с родителями. Мой отец — известный профессор-экономист Олег Линовицкий. Может, вы о таком слышали. Я жила с ними достаточно долго, а потом решила переехать в эту квартиру, которую обменяла с другой. У нас была трехкомнатная квартира в другом районе. Квартира дяди, младшего брата отца. Он уехал в Германию и остался там. В нашей семье есть немецкие корни. Моя бабушка была немкой. Отец помог брату с переездом, и тогда дядя и решил оставить мне свою квартиру. А я соответственно решила переехать в этот район, поближе к родителям. У них четырехкомнатная квартира на набережной.

— Вы единственный ребенок в семье?

— Нет. Еще есть брат. Он занимается бизнесом совместно с американцами. Он помог мне отремонтировать квартиру, купить мебель. Если бы не помощь его и родителей, я бы никогда не смогла обставить ее на свою зарплату. Ее, скорее, хватило бы лишь на такую же бутылку вина, которую мне подарили.

— Можно я задам нескромный вопрос? Сколько вам лет? В своем прокурорском костюме вы казались старше. А сейчас выглядите гораздо моложе.

— Двадцать восемь, — улыбнулась она, — я же сказала, что четыре года проработала в областной прокуратуре, а последние три года — в Москве. Вот и посчитайте. Университет я закончила в двадцать один год.

— За семь лет вы получили три очередных звания, — заметил Дронго, — значит, работали неплохо. Если так пойдет и дальше, то скоро вы станете генералом. Или, как сейчас называют в прокуратуре, государственным советником юстиции.

— До этого еще далеко, — улыбнулась Линовицкая.

— Разрешите выпить за ваши успехи, — он разлил вино по бокалам и поднял свой бокал. На этот раз звон стекла был ощутимо слышен.

— Можно теперь я задам вам вопрос? Он тоже будет не совсем скромным.

— Давайте, — разрешил Дронго, — сегодня ночь нескромных вопросов. Как говорит Халупович, один раз в миллениум можно себе такое позволить.

— Я много слышала о вас. Иногда фантастические истории, просто невероятные. Почему вы все время один? Это ваше жизненное кредо или так получилось?

— Скорее, так получилось, — ответил Дронго. — Собственно, все произошло так, как и должно было произойти. Глупо считать, что все могло быть иначе. История, как и наши судьбы, пишется только один раз. Сразу с белого листа. Без шпаргалки и без возможности начать все заново. Все наши поиски истины, сомнения, чувства остаются на этом листе. Раз и навсегда.

— Как вы думаете, кто пытался отравить Халуповича?

— Человек, который был в его доме, — ответил Дронго. — Если вы спросите более конкретно, я не отвечу. Но уверяю вас, что у всех трех женщин, которые были в доме Халуповича в тот день, могли быть основания для совершения подобного преступления, — он прихлебнул уже остывший чай.

— Завтра я официально приглашу всех троих на допрос в качестве свидетелей, — сказала Линовицкая, — но я не уверена, что их показания продвинут меня в поисках истины. Кажется, Арсению Николаевичу повезло больше, чем мне. Ему вы помогли найти преступника в течение одного дня.

— Эдуард Леонидович просил меня помочь ему, поэтому я считаю свою миссию еще не выполненной. Во всяком случае, ясно, что это не Скрёбов.

— А второй водитель? Мы про него как-то забыли. Ведь именно он привозил воду в дом.

— Именно поэтому я его сразу и исключил. Он, конечно, не мудрец, но и не такой дурак, чтобы отравлять воду, которую сам привез на квартиру. Кроме того, он точно знал, что там будут женщины. Значит, воду мог выпить кто-то из посторонних. Меня все время беспокоит какое-то неясное ощущение, что я не понимаю всей проблемы. Кому и зачем нужно было покушаться на Халуповича? А может, убийца метил в другого человека? И уж, конечно, этим человеком была не Елизавета Матвеевна.

— Заколдованный круг! — вздохнула она. — Не будем больше о делах. Спасибо, что вы пришли ко мне. Я, признаться, не ожидала, что вы согласитесь.

— А я не ожидал, что вы меня пригласите, — ответил Дронго.

— Но вы же помните, что сказала Софья Оганесовна. На вас выпали такие карты, — улыбнулась она. — Меня предупреждали, чтобы я вас не упустила.

— Ах да. Я совсем забыл про карты. Ну, тогда понятно, почему вы меня позвали.

— Честно говоря, это впервые в моей жизни, — призналась она. — Я от себя ничего подобного не ожидала. Наверное, мне стало интересно, сумею я вас уговорить или нет.

— Должен заметить, что вы не очень долго меня уговаривали, — пошутил Дронго.

— Не очень, — она подняла свой бокал. — За нашу встречу. Мне действительно было интересно весь день наблюдать за вами.

— Не напрашивайтесь на комплимент, — усмехнулся Дронго, — на вас смотреть гораздо приятнее, чем на меня. Мы в неравных условиях.

На этот раз стук бокалов был почти не слышен. Вино начало оказывать свое действие. На скулах выступил румянец.

— А если я пойду дальше? — вдруг спросила она, когда он протянул руку, чтобы поставить свой бокал на столик. — Если я попрошу вас остаться на ночь?

Рука не дрогнула. Он поставил бокал на столик.

— Вы уверены, что вам этого хочется? — грустно спросил Дронго.

Она была молода и красива. Сегодня он потряс ее своими цирковыми трюками. А что будет завтра?

— Я уже не девочка, — заметила Линовицкая, не сводя с него глаз, — если вас что-то смущает, вы можете мне об этом сказать. Прямо и честно.

— Ничего, — сказал он, вспоминая Джил. В конце концов, он не собирается жениться на сидевшей напротив него женщине.

Она поднялась. Обошла столик. Пока она сделала эти четыре шага, он тоже успел подняться. Даже на каблуках она была ниже него ростом. Поцелуй был долгим. Очевидно, она относилась к типу женщин, которые привыкли проявлять инициативу. Он почувствовал на своем теле ее требовательные, ищущие руки.

Его руки заскользили вниз. Она расстегнула ему ремень. Волнующий момент первой встречи, взаимное узнавание друг друга. Первые прикосновения, первые ощущения, первые ласки. Оба начали забывать обо всем на свете. И в этот момент зазвонил телефон. Они одновременно вздрогнули. Звонил мобильный телефон Дронго. Он забыл его выключить. Еще несколько секунд они стояли, глядя друг на друга и не обращая внимание на требовательные звонки, раздававшиеся из кармана пиджака. Затем Дронго достал аппарат, взглянул на номер телефона звонившего и нахмурился. Звонил Халупович. Поняв, что произошло нечто неожиданное, ока тоже убрала руки.

— Слушаю, — сказал Дронго, — я вас слушаю, говорите.

— Это я, — услышал он голос Эдуарда Леонидовича, — вы не поверите, но меня опять хотели убить. На этот раз у меня дома. Погибла…

Дронго дернул рукой. Пытаясь придержать падающие брюки, он сделал резкое движение. Аппарат упал на пол. Они одновременно наклонились, чтобы его поднять.

— Что случилось? — спросила она, успев дотянуться до аппарата. Но телефон был уже выключен.

— Позвонил Халупович, — пояснил Дронго, — он говорит, что его опять пытались убить.

— Как это — убить? — растерянно спросила она. — Не может быть! Давайте ему перезвоним.

В этот момент телефон снова зазвонил. Она машинально включила аппарат, но, опомнившись, протянула его Дронго.

— Алло, вы меня слышите? — раздался голос Халуповича.

Глава двадцать четвертая

Когда Дронго вновь услышал голос звонившего, он уже не сомневался, что сегодня ночью не останется в квартире стоящей перед ним женщины.

— Слышу. Спокойно скажите, где вы находитесь и что случилось?

— Я у себя дома, — пояснил Халупович. — Кто-то опять пытался меня убить. Я чудом спасся. Но погиб наш кот. Вы меня слышите?

— При чем тут кот? — не понял Дронго. — Какой еще кот? Кто хотел вас убить?

— Опять отравили, но на этот раз молоко! — закричал Халупович. — Уже во второй раз. Но сегодня меня спас кот. Он опрокинул чашку, из которой я должен был пить, и начал лакать из этой лужицы. И теперь он погиб. Я хотел вызвать милицию, но Оксана уговорила меня позвонить вам.

— Какая Оксана? — разозлился Дронго. — Значит, вы дома не один? Кто еще рядом с вами?

— Все здесь, — виновато сказал Халупович, — так получилось. Я не думал, что все так произойдет. Это вышло случайно, абсолютно случайно…

— Ни к чему не прикасайтесь! — приказал Дронго. — Ни до чего не дотрагивайтесь. Вы в квартире на Тверской?

— Нет. У меня на Ленинском проспекте тоже есть квартира. И сейчас я нахожусь здесь.

— И рядом с вами Оксана Григорьевна? — понял Дронго. — Вы, очевидно, немного мазохист, любите щекотать себе нервы. Зачем вы позвали ее к себе.

— Я не звал, — возразил Халупович, — они сами приехали…

— Кто это они? Вы не одни?

— Нет. Здесь Элга и Фариза. Мы все здесь. Все вместе.

— Вы ненормальный, — рассерженно заявил Дронго, — надеюсь, больше никого нет?

— Нина с Таней. Я привез их сюда, чтобы не беспокоить мать Нины.

— Вы противоречите сами себе, — заявил Дронго. — Два дня назад вы говорили, что никогда не приводите к себе домой. А сейчас устроили у себя в доме бардак? Воспользовались тем, что временно остались холостяком?

— Они сами приехали, — повторил Эдуард Леонидович, — вы можете приехать ко мне и убедиться.

— Скажите ему, что мы сейчас к нему приедем, — сказала Линовицкая.

Дронго взглянул на нее. Если он скажет Халуповичу, что они приедут вдвоем, тот сразу все поймет. Но, с другой стороны, она имеет право на этом настаивать. И как следователь, и как женщина, которая становится одним из действующих лиц в этой трагедии.

— Мы сейчас приедем, — сказал Дронго, — вместе с Валентиной Олеговной.

— Ах, с ней, — понял Халупович. — Я вас поздравляю, Дронго, у вас неплохой вкус. А у меня ничего не вышло.

— Ничего не трогайте и никуда не уходите, — приказал Дронго. — Мы выезжаем.

Убрав аппарат, он взглянул на Линовицкую.

— Кажется, нужно ехать, — не совсем уверенно предложил Дронго. — Я должен перед вами извиниться.

— Ничего, — невесело улыбнулась она, — надеюсь, Халупович не умрет до нашего приезда. А мы можем увидеться и в другой раз. Сейчас я переоденусь и мы поедем.

Линовицкая выходила из комнаты, когда Дронго окликнул ее:

— Валентина, — он впервые назвал ее по имени.

Она стремительно обернулась.

— Спасибо, — сказал Дронго.

Она поняла, что этот человек никогда больше здесь не появится. Это было как наваждение, как мгновенная вспышка. Больше такой ночи не будет. Она кивнула ему, в знак понимания. Глаза предательски блеснули, но она сдержалась.

Через пять минут Линовицкая появилась, но уже в другом платье. Она не надела служебный костюм, но ее строгий темно-серый наряд был свидетельством ее понимания ситуации. Она успела даже стереть косметику. Перед ним снова была строгая женщина-следователь. «Она как будто прибавила в возрасте», — подумал Дронго.

Когда они вышли из квартиры, было около трех часов ночи. Или утра. Хотя в Москве в зимнее время это еще ночь. Остановив первую попавшуюся машину, они поехали на Ленинский проспект, где находились двухэтажные апартаменты Халуповича. В последние годы подобные фешенебельные жилые комплексы появлялись по всей Москве. В них были автономное отопление, автономное подключение электричества, собственные прачечные, своя служба охраны.

Когда Дронго и Линовицкая подъехали к комплексу, охранники долго и придирчиво проверяли их документы. И только затем позвонили Халуповичу, который уже предупредил их о появлении ночных посетителей. При этом один из сотрудников охраны недовольно сказал второму:

— Сегодня к этому типу всю ночь ходят гости.

Второй охранник кивнул. Он проводил гостей до кабины лифта, сказав, что нужная им квартира находится на четвертом этаже. В этой части здания были расположены двухэтажные апартаменты, в которых селились особо состоятельные клиенты. На всех этажах были установлены телекамеры.

— Сюда никто чужой пройти не сможет, — недовольно сказала Валентина. — Может, у него мания преследования? Или он действительно мазохист? Зачем нужно было звать к себе всех подозреваемых? Или он собирается устроить очередной акт этой трагикомедии?

У двери тоже была установлена камера. Когда Дронго позвонил, за дверью послышались быстрые шаги. Дверь открыл сам Халупович. Он был в серых брюках и в синей рубашке с длинными рукавами. Он посторонился, пропуская приехавших в квартиру.

— Что произошло? — поинтересовался Дронго, помогая снять пальто Линовицкой. Затем он тоже разделся и повесил пальто на вешалку.

— Опять, — простонал Халупович, — опять кто-то пытался меня убить!

— А зачем вы всех позвали к себе? — поинтересовалась Линовицкая. — Мне кажется, вы несколько переигрываете, Халупович.

В квартире была огромная прихожая, метров тридцать, дальше находился холл, в котором стоял круглый стол, а на нем живые цветы. Мраморный пол в середине закрывал круглый ковер изумрудного цвета.

— Вы подозреваете меня? — удивился Эдуард Леонидович.

Валентина Олеговна взглянула на Дронго, ожидая его поддержки. Но он молчал. И воодушевленная его молчанием, она продолжала:

— Зачем вы пригласили женщин? Хотели устроить спектакль? Похоже, вы давно решили избавиться от своей домработницы, поэтому и придумали такой экзотический план. «Один раз в миллениум». Каждая из трех женщин, приехавших из разных городов, имела основания для мести. А затем вы разыгрываете спектакль, приглашая каждую из них к себе домой. После чего искусно изображаете удивление. Но если в первый раз я еще могла вам поверить, то во второй — нет. И вы не сможете мне доказать, что они снова случайно оказались в вашей квартире.

— Случайно? — раздался надменный голос Оксаны Григорьевны. — Нет, не случайно.

Она вышла из холла.

— Неужели вы так ничего и не поняли, моя милая? Он сказал при всех, что утром отправил жену с дочерью за рубеж. Для опытного ловеласа, каким всегда был наш уважаемый Эдуард. Леонидович, эта фраза не могла быть случайной. Я думала, что вы обратили на нее внимание. Он же сказал, что останется один. А господин Дронго все время спрашивал, знаем ли мы его мобильный телефон. Конечно, знаем. Халупович дал нам свои визитные карточки. И сказав, что он остался «холостяком», он дал нам понять, что сегодня ночью он свободен. Не воспользоваться такой возможностью было бы непростительно. В конце концов, мы приехали сюда именно для того, чтобы встретиться с нашим героем, — Оксана Григорьевна насмешливо показала на понуро стоявшего Халуповича. — Нам было интересно посмотреть, как он живет. Мы ведь понимали, что квартира на Тверской — это лишь место для встреч. Ну и решили посмотреть основную квартиру. Мы договорились встретиться с ним еще раз, когда ехали домой. Сначала приехала Элга. Потом позвонила я. Последней появилась Фариза.

Линовицкая пристально посмотрела на Халуповича.

— Вы … вы… вы просто павиан, — возмущенно сказала она, вспыхнув от негодования.

Все прошли в гостиную. В просторной, не менее пятидесяти метров, комнате стоял большой стол, очевидно, изготовленный на заказ. Двенадцать стульев с высокими спинками, обитые золотистой тканью, стояли вокруг стола. Тяжелые резные серванты располагались в разных концах комнаты. Из гостиной можно было выйти в зимний сад и на балкон.

В гостиной сидели Фариза и Элга. Каждая успела переодеться. На Элге был сиреневый костюм с черным воротником. Фариза была одета в светло-серую водолазку и темно-серую юбку. На Оксане Григорьевне был темный костюм с белой блузкой. Дронго обратил внимание, что у Оксаны Григорьевны линия зубов не совсем ровная, что придавало ей некоторый шарм. Элга и Фариза были явно смущены, что их застали в квартире Халуповича в ночное время.

— Добрый вечер, — поздоровался Дронго с женщинами, — хотя, наверное, я должен сказать «Доброе утро».

Обе гостьи мрачно кивнули ему в ответ. Он прошел к столу, галантно пропустив Линовицкую. Когда они сели, подошли Халупович и Оксана Григорьевна. Они устроились напротив на другом конце стола.

— Расскажите, что с вами произошло после того, как вы покинули здание компании, — попросил Дронго.

— Я хотел отвезти Нину с девочкой домой, — начал Халупович, — но когда мы позвонили к ней домой, выяснилось, что ее мама уже спит и не отвечает на телефонные звонки. Сегодня, во время нашей беседы мне было немного неприятно, что Нина узнала о моей квартире на Тверской. Туда я ее никогда не приглашал. Но здесь она однажды была. Я решил не отпускать их, чтобы ничего не случилось в очередной раз, и предложил отправиться ко мне домой. Нина сразу согласилась. Она знала, что наверху у меня есть комната для гостей. Я отвел их в эту комнату и, когда они заснули, спустился вниз, в кабинет. Но тут позвонила Элга. Она правильно поняла мои слова насчет того, что я остался «холостяком».

Элга кивнула, чуть покраснев. Ей было приятно, что она первой решилась на этом звонок, опередив даже Оксану Григорьевну.

— Потом мне позвонила Оксана… — продолжал Халупович.

Оксана Григорьевна сидела спокойно. В конце концов, ничего между ними не было. Когда она приехала, эта противная Элга уже была здесь.

— Последней позвонила Фариза…

Мамаджанова сжала пальцами край стола, но ничего не сказала.

— Каждая из звонивших говорила со мной несколько минут, — признался Халупович. — И я всем предлагал приехать, уверенный, что никто из них здесь не появится. Но приехали все.

— Я и предположить не могла, что он приглашает всех, — нервно призналась Оксана Григорьевна, — он остался таким же бесшабашным, каким был в молодости.

— Наверное, — согласился Эдуард Леонидович. — И в два часа ночи мы снова оказались вместе. Пили вино, вспоминали нашу молодость, даже песни пели. Через полчаса проснулась Нина. Она сделала нам кофе с молоком. Все было нормально. Забыл сказать. У нас живет сиамский кот, любимец жены. Его кормит наша домработница, убирающая по утрам квартиру. Уходит она в три часа дня. Нина принесла нам кофе с молоком. Я налил себе молока и уже собирался выпить, когда появился кот. Должен сказать, он спас мне жизнь. Он прыгнул мне на колени, потом на стол и смахнул мою чашку на пол. Конечно, я разозлился и уже собирался выгнать котяру, но он начал лакать из лужицы на полу. Через некоторое время кот заорал не своим голосом и начал валиться на бок. Я ничего не понял. Но потом выяснилось, что кот, видимо, почувствовал неладное и таким образом хотел меня спасти. Я вызвал охранника и попросил забрать труп несчастного животного.

— И опять у нас трое подозреваемых, — насмешливо дополнила Оксана Григорьевна, — только на этот раз мы, кажется, знаем, кто был пятым. Пятой женщиной, которую видела ваша соседка, Эдуард Леонидович, была ваша секретарша Нина. Она и сейчас здесь. Девочка спит, я проверяла. А ваша Нина сидит на кухне.

— Нет, — сказала Нина, входя в гостиную, — я была в ванной и слышала все, что вы сказали. Только я не была той самой пятой женщиной. Я уже говорила, что не входила в дом. Поэтому не нужно меня подозревать. У меня нет яда, и я не собиралась убивать Эдуарда Леонидовича.

— Возможно, — сказал Дронго, — можете пройти и сесть. И не нужно подслушивать. Для секретаря это не самое лучшее занятие. К тому же, вам может понравиться заниматься подобными вещами.

— Я никогда не подслушиваю! — вспыхнула Нина. — Просто случайно услышала, что обо мне тут говорят гадости, — сказала она с вызовом.

— Еще немного — и она вызовет меня на дуэль, — усмехнулась Оксана Григорьевна.

— Сядьте и успокойтесь, — повторил Дронго, и Нина села так, чтобы оказаться подальше от Оксаны Григорьевны.

Та усмехнулась и обратилась к Дронго:

— Я думаю, вы уже поняли, что других подозреваемых в доме не может быть. Охрана проверяет каждого, кто сюда входит. Но мы должны, наконец, разобраться с этим запутанным делом. Хотя бы для того, чтобы успокоить Эдуарда Леонидовича.

— Что вы предлагаете? — спросил Дронго.

— Провести элементарный обыск, — пояснила Оксана Григорьевна, — осмотреть сумочки каждой из нас. И выяснить, наконец, кто же хранит у себя яд. Здесь присутствует следователь, которая ведет уголовное дело по факту смерти домработницы. Я предлагаю ей осмотреть наши сумочки.

— Это ничего не даст, — мрачно возразил Дронго, — если убийца решился на второй удар, значит он успел продумать, как обезопасить себя.

— Решилась, — поправил его Халупович, — здесь нет мужчин, кроме нас с вами.

— Я имел в виду, что слово «убийца» может относиться как к женщине, так и к мужчине. А насчет женщин вы не правы, Халупович. Возможно, кто-то из них вас так сильно любит, что собирается отравить, чтобы вы не достались другой. Такой вариант роковой любви вы исключаете?

— Не знаю, как с вами спорить, — насупился Халупович, — вы можете разбить своими доводами любого человека, сбить меня с любой позиции.

— Это не самоцель, — пояснил Дронго, — меня волнует только истина. Еще вчера мы ничего не знали ни о проблемах семейной жизни Мамаджановых, ни о трагедии Элги Руммо, ни об испытаниях Оксаны Григорьевны.

— Подождите, — прервал его Эдуард Леонидович, — возможны, вы правы. Но я прошу вас оставить ваши психологические этюды на следующий этап. Меня интересует только один вопрос: кто и почему меня так настойчиво преследует? Кто из сидящих за этим столом женщин вот уже второй раз пытается меня отравить? Кто? И пока я не узнаю ответа на этот вопрос, я не смогу заснуть, не опасаясь, что меня задушат моей же собственной подушкой.

— Мы вас будем охранять, — пообещала Линовицкая.

— Не нужно меня охранять! Лучше найдите, наконец, убийцу. Я начинаю верить в сказки про человека-невидимку. Иначе как объяснить, что убийца проник в мою квартиру сквозь запертые двери, а потом исчез? Или появился здесь, чтобы снова растаять?..

— Только не нужно мистики, — поморщилась Линовицкая, — если вы не можете объяснить нам, как погибла ваша домработница и отчего убийца проявляет такую настойчивость, то у меня будут более чем веские основания обвинить именно вас в убийстве вашей домработницы. Никакого другого объяснения я не приму.

— Вы уверены, что все так просто? — спросил Дронго, обращаясь к следователю.

— А вы хотите все усложнить? — вспыхнула она.

— Жизнь вообще не поддается нашей логике, — мягко заметил Дронго.

— Я не имею права решать что-либо без соблюдения процессуальных норм, — напомнила ему следователь, — и не обязана верить в исчезающих убийц. Сначала он скрыл от меня, что существуют важные свидетели, а затем хочет уверить, что убийца обладает способностью проходить сквозь стены. Хватит, Халупович. Я больше не намерена верить вашей лжи.

Дронго неожиданно поднялся.

— Нина, — сказал он, — вы уверены, что в доме больше никого нет?

— Конечно, — кивнула Нина, — а Таня спит в комнате для гостей.

— Пойдемте, — попросил Дронго, — проводите меня. Пусть они побеседуют без нас. А мы вернемся через несколько минут.

Они вышли из гостиной, сопровождаемые неодобрительными взглядами присутствующих. Поднялись по широкой винтовой лестнице на второй этаж. Пройдя по коридору, они оказались в просторной светлой комнате. Девочка спала, сжавшись в комок, поджав ноги и укрывшись с головой. Дронго поправил одеяло. Она во сне нахмурилась. Он посмотрел на ее дешевые часики, лежащие на столике, взял в руки ее талисман, который обычно висел у нее на шее.

— Это все ее богатство, — сказала Нина.

— Да, — согласился Дронго. — Когда вы готовили кофе, кто-нибудь был на кухне?

— Нет. Никого. Хотя подождите… Элга входила на кухню, интересовалась мебелью, которую он выбрал. Точно. Она входила на кухню. И еще была Таня. Она захотела пить, поэтому спустилась туда. Но девочка сразу ушла, а Элга оставалось еще минут пять.

— Понятно, — вздохнул Дронго, — вернитесь вниз и скажите всем, что я сейчас вернусь. Кажется, я все понял.

— Так и сказать? — спросила Нина.

— Так и скажите. Хотя подождите. У меня есть один вопрос. Обещаю, что ответа не узнает никто. Ответьте мне, только искренне. Халупович нравится вам как мужчина?

Она сжала губы. Очевидно, хотела ответить дерзостью, но затем прошептала: — Да.

— Спасибо, — он кивнул Нине и протянул руку…

Девочка открыла глаза. Видимо, она спала очень чутко. Увидев склонившегося над ней мужчину, она вскрикнула.

— Тише, — прошептал Дронго, — спи. Я сейчас уйду.

Но девочка продолжала смотреть на него настороженно. Нина бросилась к ней, что-то начала говорить, успокаивая. Дронго вышел из комнаты.

Он спустился на кухню. Здесь было царство итальянского дизайна и белого металла. Столовые приборы, ножи и сковородки — все лежало и висело на своих местах. Порядок был идеальный.

Дронго взял в руки одну из сковородок. Это была последняя новинка. Когда на ней начинали готовить, на ней включался зеленый огонек. Улыбнувшись, он вернул сковородку на место и вышел в коридор. Когда он вошел в гостиную, все замолчали. Очевидно, в его отсутствие они продолжали спорить.

— На кухне идеальный порядок, — задумчиво сказал Дронго.

— Можете поздравить Халуповича, — несколько пренебрежительно заметила Линовицкая.

— Идеальный порядок, — повторил Дронго. — Мы строили все наши умозаключения на том факте, что убийца сумел каким-то образом обмануть Елизавету Матвеевну и оказаться на кухне. А если убийца не входил в дом? Если никто никого не обманывал?

— Я вас не понимаю, — нахмурилась Линовицкая.

— Предположим, что домработница оказалась достаточно ответственным человеком и действительно никого бы в дом не пустила, что подтвердил и Рамиль Мамаджанов. Что тогда?

— Не знаю, — ей начали надоедать его ребусы. Она привыкла к протоколам и допросам, а не к подобным фокусам.

— Зато я знаю, — вдруг сказал Дронго.

Элга заерзала на месте. Оксана Григорьевна нахмурилась. Даже Фариза тревожно обернулась, глядя на остальных.

Все ждали объяснений. И они последовали.

Глава двадцать пятая

— Должен сказать, — начал Дронго, — что в процессе совместной работы мы последовательно отбросили несколько весьма правдоподобных версий, которые должны были привлечь наше внимание. Я сейчас принципиально не буду говорить о Скрёбове, меня интересует первое преступление, в результате чего умерла Елизавета Матвеевна.

Все смотрели на него. Элга замерла, боясь шевельнуться, словно опасаясь спугнуть рассказчика.

— Итак, у нас был труп домработницы плюс три женщины, появлявшиеся на квартире в разное время, — продолжал Дронго. — Обратите внимание на тот факт, что каждая из приехавших женщин никогда не была в доме на Тверской и, следовательно, не могла знать, представится ли ей возможность отравить своего старого знакомого. Но поверить в подобную версию — значит, признать, что одна из присутствующих здесь дам ждала много лет, чтобы поквитаться с Эдуардом Леонидовичем. Согласитесь, что это выглядит неправдоподобно, если вспомнить некоторые обстоятельства их приезда. Элге Руммо пришлось оформлять визу для въезда в страну, а Фаризу Мамаджанову пришлось долго уговаривать, чтобы она согласилась приехать.

— Только я была легка на подъем, — вставила, улыбаясь, Оксана Григорьевна.

— Верно. И вы отказались от отеля, поселившись у сестры. К тому же выяснилось, что у вас есть все основания не любить Халуповича. Однако я не торопился осуждать вас, полагая, что спустя столько лет вы не станете убивать его, прибегнув к столь ненадежному способу. Было очевидно, что он мог и не прикоснуться к этой воде. Однако кто же мог это сделать? Представить, что сама Елизавета Матвеевна решила таким способом покончить с собой, тоже невозможно. Ведь сегодня произошла вторая попытка отравить Эдуарда Леонидовича. В результате погиб любимец жены — кот.

— Вот именно, — кивнул Халупович, — не знаю, что я ей и скажу.

— Соседка, живущая внизу, сказала, что видела и слышала, что к Халуповичу во второй половине дня приходили пять человек. Четыре женщины и один мужчина — сотрудник милиции. С подполковником Мамаджановым мы уже беседовали. Мы можем сомневаться в его мотивах появления у дома, но, я думаю, мы все верим, что погибшая Елизавета Матвеевна не могла впустить его в дом ни при каких обстоятельствах.

Получается замкнутый круг. С одной стороны, никого не было, а с другой, убийца сумел побывать в доме. Однако если внимательно проанализировать все известные нам факты, то можно сразу назвать убийцу. Легко и быстро. Софья Оганесовна говорила о четырех женщинах. Она слышала, что эти женщины выходили из лифта, знала, что они были в квартире. Нина сказала, что не входила во двор, а наблюдала со стороны. И я предположил, что она сказала правду.

— Вы думали, что она вам солгала? — спросил Эдуард Леонидович.

— Конечно, нет, — улыбнулся Дронго. — И, тем не менее, давайте вспомним факты. Итак, Елизавета Матвеевна ни за что не впустила бы в дом чужого человека. На седьмой этаж поднималась неизвестная нам дама. Эта дама воспользовалась обстоятельствами и подсыпала в бутылку с водой яд, рассчитывая отравить им Халуповича. Причем, отравив воду, она должна была быть абсолютно уверена, что это снадобье не попадет кому-то другому. Я думаю, вы уже поняли, кто это был.

Элга и Фариза переглянулись, а Оксана Григорьевна взволнованно сказала:

— Не может быть!

— Может, — сурово произнес Дронго, — был еще ряд незначительных фактов, на которые я обязан был обратить внимание.

— Какие факты? О чем вы говорите? — окончательно растерялся Халупович. — Кто-то пытался меня убить. Если не мои гостьи, то, значит, Нина?

В этот момент Ника вошла в гостиную. Она услышала последние слова своего патрона. И взглянула на него с ужасом и отчаянием. Ее лицо покрылось красными пятнами.

— Успокойтесь, — обратился к ней Дронго, — не нужно так нервничать. Во-первых, вас бы не пустили в квартиру. А во-вторых, вы не могли гарантировать, что Халупович умрет. Он мог угостить этой водой кого-нибудь из гостей. А вот ваша подопечная могла.

— Таня?! — изумленно воскликнула Нина.

— Вот именно, — сурово сказал Дронго, — в своем новом пальто на некотором расстоянии она выглядела девушкой. Именно ее, единственную из всех окружающих Эдуарда Леонидовича людей, Елизавета Матвеевна могла впустить в дом. Именно своей внучке она могла сказать, что скоро закончит работу и вернется домой. Только Таня, хорошо знавшая характер своей бабушки, могла быть уверена, что Елизавета Матвеевна не станет пить воду, предназначенную для хозяина квартиры. И, наконец, способ, которым пытались убить Халуповича. Сильно действующий яд против грызунов мог быть только в доме, где водились такие грызуны. Елизавета Матвеевна и ее внучка жили на первом этаже. Однако и это еще не доказательства. Вспомните, как покорно она спряталась в багажник, когда Скрёбов начал врать ей, рассчитывая запугать девочку. Он так и не понял, почему ему так легко все удалось. А она боялась возмездия. Кроме того, я вспомнил, что говорил ваш второй водитель, Эдуард Леонидович. Он сказал, что мать девочки уехала на заработки в другую страну. До этого она безрезультатно искала работу, соглашаясь на любые условия. Некоторое время она встречалась с человеком, который приезжал за ней на «Ауди» белого цвета. Эта машина похожа на вашу, которую водил Скрёбов. Об этом мне сообщил Миша при нашей первой встрече. Наверное, в мозгу девочки что-то перевернулось, и когда она получила от вас в подарок новое пальто, то ее подозрения переросли в уверенность.

Возможно, девочка ревновала мать и, считала Халуповича личным виновником всех своих несчастий. В таком случае подаренное пальто она могла воспринять как попытку Халуповича загладить свою вину перед ней.

— Не может быть, — растерянно произнесла Нина, — этого не может быть.

— Никого другого Елизавета Матвеевна не пустила бы в эту квартиру, — пояснил Дронго.

— Верно, — задумчиво произнес Халупович, — ни за что и никого не пустила бы.

— Вот видите. В таком случае все совпадает. Таня была той самой пятой женщиной, которую видела Софья Оганесовна. Именно поэтому Скрёбову так легко удалось подбить Таню на побег. И, наконец, крысиный яд. Она все время держала его при себе, видимо, боялась грызунов, которые иногда появлялись в их доме.

— Это нужно доказать, — судорожно всхлипнула Нина.

— Ее любимая фигурка Микки Маус изготовлена в Китае. Она полая внутри, — пояснил Дронго, — девочка насыпала в нее яд. Она и предположить не могла, что яд будет направлен против ее бабушки.

Все молчали, потрясенные услышанным.

— Ее мать подалась на заработки то ли в Югославию, то ли в Турцию, — продолжал Дронго, — и девочка об этом тоже знала. Она достаточно взрослая, чтобы понимать, куда и зачем уехала мать. И как эти деньги ей достаются. Уильям Сомерсет Моэм считал, что лишения и несчастья не делают человека лучше. Наоборот, они ломают его душу. Очевидно, у девочки произошел некий психологический надлом. А когда она узнала, что вместо Халуповича погибла ее бабушка, то решимость довести дело до конца только окрепла.

— Что она делает сейчас? — внезапно спросила чуть дрогнувшим голосом Линовицкая.

— Господи! — всплеснула руками Нина, — Она наверху. Сидит сейчас с этой игрушкой, — она выбежала из гостиной.

— Как страшно, — произнесла Элга, — такая маленькая девочка… Теперь ей грозит тюрьма.

— По российским законам уголовная ответственность наступает только с четырнадцати лет, если я не ошибаюсь, — сказал Дронго. — Значит, у вас снова не будет преступника, Валентина Олеговна. Вы можете отправить ее в интернат для несовершеннолетних преступников или в другое исправительное заведение, но будет лучше, если вы не найдете преступника. Нельзя коверкать жизнь девочки. У нее и без того сломанная судьба. Все, что ей удалось сделать, так это по ошибке отравить бабушку и убить сиамского кота.

— Черт побери! — воскликнул Халупович. — Я даже не подозревал об этом.

Все по-прежнему подавленно молчали. Они слышали, как Нина успокаивает плачущую девочку. Очевидно, та поняла, что ее план снова не удался. Фариза покачала головой.

— Какое несчастье, — пробормотала она с чувством, — твое любвеобилие, Эдуард, приносит людям несчастье.

Халупович тяжело вздохнул.

Дронго понял, что закончил свою миссию. Он поднялся из-за стола.

— Один раз в миллениум, — вспомнил он слова Халуповича, — вот так и начался наш миллениум, — негромко добавил Дронго. Затем еще раз посмотрел на каждую из женщин. Все были подавлены. Линовицкая о чем-то мрачно размышляла. Она оказалась в нелегком положении.

— Что можно было ожидать от такой девочки, — раздался высокий возмущенный голос Оксаны Григорьевны, — когда у нее такая мать… Такая наследственность…

— Не смейте! — внезапно вспыхнула Фариза. — Вы ничего не понимаете. Разве ее мать виновата в том, что вынуждена уехать? И как ей зарабатывать, если по — другому она не умеет?

— Так можно оправдать любое преступление, любую безнравственность, — сурово заметила Оксана Григорьевна.

— Мы все не ангелы, — возразил Дронго, избегая смотреть на Линовицкую. — Говорят, что кто-то из святых прыгал в крапиву, чтобы спастись от искушения. Кажется, это был святой Бенедикт.

— Остается пожалеть бедного Бенедикта, — жестко заметила Линовицкая, — хотя лично мне его не жаль.

— А девочка? — напомнила Элга. — Что с ней будет?

— Это уже вопрос к следователю, — ответил Дронго.

Фариза посмотрела на Валентину Олеговну так, словно увидела ее впервые. Все присутствующие тоже смотрели на нее. Линовицкая покраснела, занервничала, почему-то закашлялась. Она не знала, что ей нужно сказать, чтобы удержать уходившего Дронго. Именно поэтому она так нервничала. Но гордость оказалась сильнее остальных чувств.

— До свидания, — сказал Дронго, выходя из комнаты.

Никто ему не ответил. Линовицкая словно оцепенела.

Он подходил к двери, когда его догнал Халупович.

— Ваш гонорар я переведу…

— Не торопитесь, — прервал его Дронго, — мы успеем разобраться и с этой проблемой. У меня остался последний вопрос. Познакомившись с Фаризой, вы смело полезли в драку. Вы тогда сказали ей, что рядом находится чемпион по боксу, поэтому вы ничего не боитесь. Рядом с вами тогда действительно был чемпион?

— Нет, — улыбнулся, Халупович, — он и драться — то не умел. Я соврал, чтобы она не волновалась. И дрался за двоих.

— Спасибо, — сказал Дронго, протягивая ему руку, — я так и думал. Вот за это вас и любят женщины.

Пожав протянутую руку, он вышел. На вешалке осталось сиротливо висеть пальто Линовицкой. Верхняя одежда гостей была в шкафу. Валентина Олеговна видела, что он уходит, но не стала останавливать его. Все было сказано. Второй раз возвращаться в ее квартиру не имело смысла. Она чувствовала, что он больше не вернется. А он понял, что ночь закончилась и впереди был новый день. Подняв воротник пальто, он вышел на улицу.

«Интересно, как она поступит, — подумал Дронго, — ведь теперь выбор будет за ней».

Content

Чингиз Абдуллаев
Один раз в миллениум

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая