Сергей Зверев

Аравийский рейд

Несмотря на усилия мирового сообщества по обеспечению безопасности плавания судов в акватории Аденского залива, деятельность сомалийских пиратов резко активизировалась. По сведениям Международного морского бюро, в 2008 году пираты совершили более восьмидесяти нападений на иностранные суда у африканского побережья. Одиннадцать судов вместе с экипажами, насчитывающими в общей сложности около двухсот человек, по-прежнему находятся в руках пиратов.

Часть I

Отпуск

Глава первая

Российская Федерация

Граница Чечни и Дагестана

Мы трясемся на стареньком «УАЗе» по проселку.

Мы – это три офицера спецназа и молодой водила со странной фамилией Куцый, учтиво помалкивающий и не отрывающий взгляда от ужасной кочковатой дороги. Я назначен командовать группой и сижу рядом с Куцым. Почему я? Наверное, потому что немного постарше своих друзей, имею побольше опыта. О серьезности и уме речь не идет – тут я ничем от них не отличаюсь.

Мыслей в голове почти нет: на днях собирался в отпуск и даже успел подать по команде рапорт. А тут на тебе: подъем по тревоге, постановка задачи; хлесткий приказ сродни пинку под зад и… на операцию. Вот и сижу, тупо слушаю препирательства товарищей.

– Сначала ты работаешь на авторитет, а потом авторитет работает на тебя. Чего тут непонятного, Стас?! Это ж как дважды два…

– Валера, ты прям как замполит чешешь! Или воспитатель. Лучше прямо скажи: чтобы побольше своровать, нужно сначала создать себе репутацию честного человека.

– Вот и поговори с ним.

– Мы не говорим, мы спорим! А в спорах рождается истина.

– И погибает дружба, – отворачивается и смотрит в окно Торбин; желваки на его скулах то набухают, то «сдуваются».

– Да, со мной непросто, – не унимается Стасик, – а с кем просто? Кто из нас сахарный?..

Нет, дружба между нами не умрет никогда – я в этом убежден. Майор Валерий Торбин необидчив и чрезвычайно уравновешен для своих неполных тридцати годков. Благодаря своей обстоятельности, невозмутимости и незлобивой натуре он не заполучил в бригаде кличку, а так и остался для всех «Валерой». Не пройдет и минуты, как он снова улыбнется и заговорит о чем-то нейтральном – будто и не было разногласий со Стасом. Да их и на самом деле не было. Просто в начале пути мы с Торбиным в очередной раз пытались внушить нашему молодому приятелю элементарные истины, которые до его мозгов отчего-то упорно не доходят. Капитан Стас Величко (или проще – Велик) молод в сравнении с нами – ему всего двадцать семь. Но, к сожалению, он и рассуждает как школьник из младших классов. Ну, рассуждает-то ладно – это малая толика беды. А большая ее часть состоит в том, что он частенько и поступает сообразно поведению взрывной малолетки.

Мы дружно трясемся на кочках, а меня еще потряхивает от смеха:

– Нет, Стасик, никогда ты не станешь майором.

– Напугал! Вы оба – майоры, и что с того?! У каждого в собственности отдельная квартира? У вас достойные оклады? Жизнь устаканена и все путем?..

М-мдя. Тут засранец, безусловно, прав. Своими окладами довольны только святые на иконах. А качество нашей жизни от количества звезд на погонах не меняется; разве что ответственности становится больше да седины в шерсти прибавляется…

«Уазик» жестко тряхнуло на ухабе; Торбин выдавил гласный звук, поморщился, помассировал ладонью колено.

– Побаливает? – мгновенно забывает об иронии и размолвке Станислав. – Ладно, не отвечай… и так вижу. Вот суки гребаные! Неймется им!

Это он о бандитах. Вернее, о тех недобитках, что изредка совершают убийства или дерзкие нападения на представителей местной власти.

Валера отмахивается:

– Ерунда. Подживает – скоро забуду…

В последнее время ему жутко не везет на ранения – чуть не каждая командировка заканчивается госпиталем. То пуля, то осколок, то контузия. Три месяца назад вернулся из московской клиники, где по частям собирали его правое бедро; отгулял отпуск, прошел медкомиссию и снова в строй. Вообще-то насчет «не везет» – это большой вопрос. Если бы действительно не везло, то давно бы уже не было нашего Валерика. Ведь как у нас поговаривают: «Где заканчивается полоса неудач, начинается кладбище». А он жив, здоров и весел. К тому же с хорошим аппетитом и с завидной эрекцией на молоденьких баб.

– Глеб, нам еще долго? – канючит Велик.

Молчу. На его капризно-провокационные вопросы лучше не отвечать. Тишина и глухота быстро излечивают Стасика от детского любопытства.

Опять подпрыгиваем на ухабах. Мысленно представляю, каково нашим парням в кузове «Урала». Многозначительно поворачиваю голову и в упор смотрю на бледно-прозрачное водительское ухо, розовеющее прямо на глазах. Ага, значит, рядовой по фамилии Куцый все прекрасно понял. Это хорошо, когда тебя понимают без слов. «УАЗ» сбавляет скорость и аккуратно перемещается по набитой колее.

Майский денек радует горячим солнцем, безветрием и сочной зеленью. Глядя на очнувшуюся от зимней спячки природу, даже не верится в близость смерти.

А вот и долина, по дну которой петляет условная граница между Чечней и Дагестаном. Сейчас грунтовка неровной змейкой устремится вниз, и взору откроется горное селение, обосновавшееся на пологом западном склоне.

– Встречают, – тихо оповещает Торбин. В голосе слышатся усталость, безнадега.

Всматриваюсь в точку, где дорога сходится с селом. Далеко не сразу узнаю контуры нескольких машин на обочине и рассыпанные по склону крохотные фигурки людей.

Натягиваю на ладони перчатки.

– Ну и зрение у тебя, Валера!..

* * *

Вокруг села толчется народ в касках, бронежилетах, в руках – новенькое оружие. Ясно – паркетные войска. Рядом с большим автобусом кучка ментов судачит на кавказском языке. У троих на коротких поводках ротвейлеры. Толстые, без эмоций – сидят себе и улыбаются. Похоже, они для виду ротвейлеры, а на самом деле – консультанты по наркоте или вообще работают в полиции нравов. Не понимаю: за каким хером для ликвидации небольшой банды сгонять половину республиканской милиции?! Для отчета?..

На месте операцией руководит полковник – какой-то пятый или пятнадцатый (точно по рации не расслышал) заместитель министра внутренних дел небольшой кавказской республики.

Что делать, приходится блюсти этикет. Высматриваю в толпе главную, близкую к небожителям личность…

Вот она! Надменная, знающая себе цену.

Подхожу. Вяло козырнув, докладываю:

– Майор Говорков. Прибыл с группой для оказания помощи по ликвидации…

Полковник перебивает, выговаривая слова с легким кавказским акцентом:

– Сколько у тебя бойцов?

Для войны он староват – под шестьдесят, не меньше. Грузная фигура с нависающим над поясным ремнем пузом; усталое лицо, покрытое багровыми пятнами; седая шевелюра, выбивающаяся из-под форменной кепки. Левая рука висит неподвижно; правая сжимает портативную радиостанцию и нервно прыгает вверх-вниз, словно дирижирует военным оркестром.

– Двадцать пять вместе с тремя офицерами, – киваю на выпрыгивающих из кузова грузовика бойцов.

Парни держатся уверенно: складывают ранцы в кучку, кидают за спину автоматы и налегке отходят в сторонку – перекурить.

– Идем, вкратце обрисую обстановку, – увлекает меня полковник к черной иномарке.

Вот и настал наш черед вникать в премудрости безумного замысла. На капоте разложена карта; два угла прижаты камнями, третий – мегафоном, а на четвертом лежит внушительная ракетница. Чуток наклоняюсь, чтоб лучше рассмотреть художества местных наполеонов…

Отлично! Так и есть – объект отмечен черным крестом, а вокруг роятся красные стрелки. Ну, точь-в-точь Сталинградская битва!

Ладно, пора поубавить сарказм и включить соображалку. Незаметно вздыхаю и вслушиваюсь в приглушенный голос полковника…

– Предположительно, четверо бандитов захватили и удерживают двухэтажный дом по центральной улице, – скользит пухлый палец по кривому кварталу. Затем меняет направление и описывает окружность: – Район оцеплен сотрудниками республиканского МВД. Мы успели создать два кольца оцепления. Здесь и здесь.

Смотрю на дувалы и возвышающиеся за ними крыши крайних домов.

– Кто постреливает?

– В основном боевики. Мои ребята только отвечают – я выдвинул из первого кольца оцепления десяток сотрудников с автоматами. На всякий случай…

– А что с заложниками? Командование сообщило мне о трех или четырех гражданских лицах, удерживаемых внутри захваченного дома.

Лицо полковника меняется. Он подается вперед и приглушенно уточняет:

– На самом деле никаких заложников нет. Этот дом принадлежит одному из бандитов – в нем проживает вся его семья.

«И что?» – гляжу в упор, не моргая.

– Короче говоря… – мнется чиновник, – короче говоря, нас мало интересуют его родственники, и если после штурма там окажутся одни трупы, то… то с вашей группы спроса не будет. Ты меня понимаешь, майор?..

«Э-э нет, полковник, так не пойдет! Я, конечно, где-то слышал фразу уважаемого товарища Чингисхана: «Мало быть первым. Нужно, чтобы все остальные сдохли!» Но это ты сейчас, товарищ заместитель республиканского министра, такой решительный и смелый – один на один со мной. А дойди дело до правозащитников и судов – тебя сквозняком сдует. Откажешься и отречешься от всего, что здесь было, есть и будет. Оттого и осторожничаешь: мордой по сторонам вращаешь и на ухо шепчешь, чтоб ни одного случайного свидетеля не объявилось».

– Извините, полковник, но по поводу гражданских лиц у меня имеется приказ, подписанный более высокой инстанцией. Игнорировать его я не имею права.

Кавказец явно недоволен, но мне уже не до него – задаю следующие вопросы. Кое-как разрулили.

– Капитан Величко! – окликаю друга.

– Я, – неохотно поднимается тот.

– Построй личный состав.

Стасик опять ворчит:

– Здрасте, приехали. Мы чокнутые и готовы на все. Зовемся спецназом…

Ворчит, зараза, но приказ выполняет. Такой вот неисправимый балбес…

Наконец бойцы стоят двумя неровными шеренгами. Величко командует и докладывает мне о построении группы. Коротко рисую обстановку, показываю любезно предоставленный полковником поэтажный план здания, ставлю задачу. Делимся на три отряда и в сопровождении местных офицеров милиции выдвигаемся с трех сторон к цели.

Хорошенько изучаю объект с нескольких ракурсов на предмет всякой мелочи и неучтенной полковником хрени. Изучаю долго и придирчиво, чтобы потом не материть себя за неоправданные потери.

Штурмовать миниатюрные дворцы нам доводилось, поэтому знаю: работать предстоит быстро, постоянно координируя действия по радио.

По моей команде снайперы плотно обрабатывают окна, заставляя всех любопытных тренироваться в передвижении на четвереньках; старенький милицейский БТР пыхтит, готовясь протаранить массивные ворота. В это же время парни в шлемах и масках подбираются как можно ближе к особняку – на дистанцию прицельного броска гранаты.

Осматриваю позиции отрядов в бинокль.

Отлично. Все готово.

Подношу к губам микрофон рации и командую:

– Начали!

И мы начинаем…

Но, увы, операция пошла не так гладко, как хотелось бы.

Во-первых, боевиков оказалось в два раза больше, чем предполагали сотрудники местного МВД. Во-вторых, не шибко компетентный полковник рьяно занимался оцеплением, вместо того чтобы помешать бандитам в организации обороны особняка и прилегающих к нему строений.

Это не сенсация и не новость – я готов к такому повороту событий. Сейчас простого дурака-то не встретишь – все с высшим образованием, с академиями и при должностях. Вот только дерьма потом многовато за ними разгребать.

В результате допущенных полковником ошибок я с парнями получаю довольно грамотную позицию противника – каждый сектор подхода простреливается с двух-трех точек, подавить которые моим снайперам не удается. А в довершение к этим несчастьям сплоховал и водила: бэтээр резко дернул носом и заглох, оставив ворота целехонькими.

Приказываю временно отойти и посчитать потери.

Через минуту слышу доклад: убитых и раненых нет. И то слава богу…

– Ладно, – озадаченно пыхаю сигаретой, выглядывая из-за бэтээра. – Когда над тобой смеются – не страшно. Гораздо хуже, когда над тобой плачут.

Нажав клавишу «передача», прошу друзей-офицеров подобраться ко мне для короткого совещания…

* * *

Поднимаю народ на повторный штурм. Мои ребята подбираются к забору и с приличного расстояния забрасывают шумовыми гранатами окна второго этажа, откуда периодически постреливает «дух». Взрывы гранат служат сигналом для второй и третьей групп.

Дружно сыплются стекла, из окон валит дым. Бойцы Торбина должны закидать такими же гранатами здание с другой стороны. Следом Величко & К° атакует небольшую пристройку, из которой бьет короткими очередями парочка обкуренных придурков. Ну а задача горе-водилы остается прежней: проделать бэтээром в заборе брешь для облегчения нашей задачи.

То тут, то там раздаются резкие хлопки, звучат ответные выстрелы, особняк тонет в дыму. Бэтээр натужно урчит движками и, поелозив колесами в белесой пыли, врезается в витой чугун, потом отползает назад для следующего удара. Стрельба, взрывы, грохот, мат…

И вдруг во всей этой кутерьме отчетливо слышится истошный вопль женщины.

Снова заминка. Валера Торбин с частью своих бойцов уже внутри первого этажа и тоже притих, затаился. Видать, почуял резко изменившуюся обстановку. Молоток! Он всегда был умницей.

Дымок понемногу рассеивается. За каменным парапетом лоджии мечется женщина с ребенком на руках; за ней виднеется мужская фигура.

Поднимаю бинокль. Так и есть: бандит приставил к голове бабы пистолет и что-то нам кричит. Впрочем, его требования понятны и без переводчика.

– Я же тебе говорил! – раздается у меня за спиной. Помимо ноток раздражения в голосе полковника слышится призыв к действию – к решительному и жесткому действию: – Чего с ними церемониться?! Они там все заодно!..

Может, и заодно. Да только мы этого не докажем.

Киваю сидящему неподалеку снайперу: «Давай-ка, браток, приступай». Браток прилаживает поудобнее на рукояти правую ладонь, пристально смотрит сквозь оптику…

И внезапно вместе со мной втягивает голову в плечи – где-то справа от нас бухает выстрел, а через мгновение второй этаж особняка содрогается от взрыва. Опять все заволакивает дымом, опять крики, стрельба, женские вопли…

Что за черт? Кто разрешил херачить гранатометом?! Там баба с ребенком! А на первом этаже мои люди!!

Пожираю озверевшим взглядом пространство. Шагах в десяти от бэта сидит на корточках мент в броннике и каске; рядом старенький РПГ. А сзади потирает руки довольный полковник.

Вот упырь! Набираю в легкие воздуха, чтоб отматерить уродов, но в нагрудном кармане «лифчика» шипит рация.

– Глеб! Какой мудак там долбит?! – открытым текстом возмущается Торбин.

– Я позже тебя с ним познакомлю! Все целы?

– Все, кроме одного.

– Продержитесь пару минут!

– Попробую. Только не тяните – нас тут маловато…

Страх ухватил меня за мошонку всей пятерней с накладными ногтями. Вместе с Валерой на первый этаж особняка успело прорваться человека три – не слишком много, с учетом неустановленной численности противника. Один держит лестницу на второй этаж, второй караулит вход в подвал, третий, со слов Валеры, ранен. Если опоздаем или в горячке дадим маху, то…

Срываюсь и увлекаю за собой группу; в ход опять идут шумовые гранаты. Стреляя на ходу по окнам, добежал до фасадной стены особняка.

Притормозил, присел на колено, осмотрелся. И опять пригибаю башку от бухнувшего сверху взрыва.

Кручусь, постреливаю по окнам пристройки и ору в микрофон рации:

– Стасик, обозначь место!

– Туточки я! Последнего козла бородатого на суд к Аллаху отправил.

– Отлично. Дуй к бэтээру и исправь щенку прикус, пока нас плитами не накрыло от взрывов!

– Которому? Там их много!

– Тому, что из гранатомета долбит.

– Понял, командир! Эт я запросто!

Порядок. Даю команду шестерым остаться снаружи для прикрытия; помогаю последнему бойцу запрыгнуть внутрь здания через вынесенное окно и ныряю туда сам.

По негласному правилу отправляем на небеса всех боевиков, кроме одного – того, которому суждено общаться со следствием и на которого потом «спустят всех собак».

Баба тяжело ранена; ребенок от осколков уцелел, но прилично контужен – из ушей течет кровь. А в пристройке мои парни нашли старика – живого и здорового.

Осматриваем последние закоулки. Оказываем помощь женщине и ребенку. Затем отряхиваемся от пыли, считаем потери. У двоих пулевые ранения. Неопасные, но желательно поскорее доставить их в госпиталь.

– Кто из твоих ранен? – подхожу к сидящему на корточках Валерке.

Тот поднимает растерянный взгляд. Замечаю в его кулаке скомканный окровавленный бинт.

– Ты?! – присаживаюсь рядом. – Господи, тебя опять задело?!

Задело. И прилично. В крови вся камуфляжка на правом боку.

Рву обертку пакета и помогаю остановить кровь. А сам ворчу:

– Мля, что же это такое?! Валера, тебя ни на минуту нельзя оставить!.. Как намагниченный…

– Это точно, – кривится он от боли.

– Идти сможешь?

– Обижаешь, начальник.

Торбин с трудом поднимается и, согнувшись, делает шаг-другой…

– Ну-ка, донесите его до нашей машины! – приказываю ребятам.

Те живо подхватывают майора и аккуратно транспортируют в салон «УАЗа».

* * *

Полковник бегает вокруг двух ментов, ползающих по траве и растирающих по мордасам кровавые сопли. Бегает, сумбурно взмахивает короткими ручками и визгливо вскрикивает:

– Ты мне за это ответишь, наглец!

– Пошел в жопу, – вяло огрызается Велик.

– Что ты себе позволяешь, капитан?! Я напишу рапорт вашему командующему!

– Засохни, плесень, – вразвалку топает тот к машине.

– Клянусь, я сегодня же приму меры!..

– Строчи, принтер струйный…

Меньше минуты назад Стасик четко выполнил мою просьбу: начистил нюх гранатометчику-самоучке. А следом «выключил» его коллегу, удумавшего постоять за корпоративную честь. Увидев окровавленного Валеру, хотел проредить резцы и полковнику, да я вовремя остановил, приказав «седлать коней и мчать аллюром в стойло».

У дымившегося особняка остались люди заместителя министра; скоро туда понаедут следователи, врачи и местное руководство. А нам там больше делать нечего. Я сухо распрощался с полковником и повелел водителям трогать…

Мы возвращаемся по той же проселочной дороге. Теперь Куцему не нужно напоминать или в упор таращиться на его бледно-прозрачное ухо – он и сам старается вести «уазик» плавно, а перед каждым ухабом сбрасывает скорость чуть не до нуля. Сзади колупается грузовик с остальными ребятами.

В общем-то, мы легко отделались: трое раненых для подобной операции – сущие пустяки. На заднем сиденье «УАЗа» полулежит Валерий – балдеет от укола сильного обезболивающего средства. Рядом копошится с бинтами Стас: подтирает кровоподтеки, меняет смоченные спиртом тампоны. И подбадривает товарища. А тот растягивает бледные губы в пьяной улыбке и подтрунивает над Величко:

– Эх, Стасик, Стасик… Здоровенный ты шкаф, а антресолька у тебя пустая. Пора бы тебе знать, что вежливость – это не только далеко послать, но и проводить.

«Шкаф» отмалчивается. Чешет кривой шрам на носу и отмалчивается. Как известно, неопределенность в таких случаях хуже самогого строго наказания. Кто знает, во что выльется перепалка с полковником?

Да, жизнь – это пи…ц. Но не сразу, а постепенно…

Глава вторая

Российская Федерация

Ставропольский край, Нижний Новгород

С неурочной операцией на границе Чечни и Дагестана покончено. Можно вернуться мыслями и действиями к отпуску, напомнить командирам о наверняка забытом рапорте и потихоньку паковать вещички в дорожную сумку.

Настроение почти хорошее. «Почти» оттого, что несколько причин не позволяют в полной мере радоваться предстоящему мигу безмятежной свободы.

Во-первых, ранение Валеры Торбина оказалось не таким уж и легким. Пуля прошла сквозняком: под печенью основательно разворотила правую сторону кишечника и на вылете чудом миновала почку. Валеру перекинули вертолетом в военный госпиталь СКВО Министерства обороны. Я через день мотался на Герцена, 102 – навещал его, говорил с пожилым военврачом, обещавшим скорое выздоровление, доставал кое-какие лекарства. И даже познакомился с миленькой медсестричкой Ириной, частенько дежурившей в отделении. Да вот беда – здоровье моего товарища поправляется медленно.

Во-вторых, «полковник был большая сука», а также ябедой он был. После операции на нас троих изрядно насело начальство и помимо отчета об операции заставило накатать объяснительные. Мы изложили все как на духу: и о провокационном предложении «забыть во время штурма о заложниках», и о стрельбе из гранатомета, мешавшей штурмовать здание… Изучив нашу писанину, товарищи генералы в неофициальном общении выражали полнейшую с нами солидарность, однако ссориться с республиканским МВД не желали. И вскоре попросту решили разменять скромную фигуру капитана Величко. Мне об этом никто не докладывал и не доносил, но интуиция – великая вещь. Она упрямо подсказывала, что именно так и будет. В данный момент Стасик куковал на нарах окружной гауптвахты: отсыпался, почитывал книжки (чего раньше не делал), писал родне письма и морально готовился к самому скверному варианту – к увольнению из рядов Вооруженных сил. На душе скребли черные кошки, но помочь ему я был не в силах.

И наконец, в-третьих, радости поубавилось от необходимости идти в отпуск одному. Мы намеревались уехать из части одновременно; строили совместные планы на путешествие к теплому морю…

Через несколько дней подписанный рапорт благополучно вернулся в строевой отдел бригады. Я получил отпускной билет, воинские перевозочные документы и даже деньги за пару месяцев вперед, именуемые в нашей среде «отпускными».

Да, настроение приподнятое, однако мысли упрямо возвращаются к друзьям и свалившимся на них проблемам. Как скоро вылечится Валера? А излечившись, сумеет ли вернуться в строй? Что станет со Стасиком? Уволят или, попугав, отстанут?..

Билет на самолет лежит в моем кармане со вчерашнего дня. Скоро выходить из дома и мчаться в аэропорт, а я маюсь, не могу сосредоточиться и закончить сборы: то зачем-то бреду на кухню – «любуюсь» пустыми полками холодильника; то закуриваю и подолгу торчу у раскрытого окна. Наконец, укладываю поверх шмоток коробку с подарком для дочери, стягиваю тугую «молнию», закидываю ремень сумки на плечо. И, окинув прощальным взором скудное убранство служебной квартирки, с тяжелым сердцем выхожу за дверь…

Лайнер плавно отрывается от бетонки, убирает шасси и все дальше и дальше отдаляется от земли. Пристраиваю затылок на мягком подголовнике, закрываю глаза. С наслаждением рисую картины долгожданной встречи с родственниками, коих у меня ровно трое. Нет, вообще-то их больше, но близких и по-настоящему любимых трое: мама, отец и пятилетняя дочь…

Супруга, вообще-то, имеется. Бывшая. Разошлись два с половиной года назад. Симпатичная, стройная, длинноногая. Но… Стасик однажды спросил:

– Ты как познакомился со своей женой?

Немного подумав, я ответил:

– Случайно. Морду за это, к сожалению, бить некому.

И этим, пожалуй, все сказано. Дочь она родила замечательную, а сама за нашу недлинную семейную жизнь изменилась до неузнаваемости. Однажды услышал мудрое изречение: «Мужское пристрастие к алкоголю порождается перевоплощением любимой женщины в стерву». Надеюсь, моя Юлька никогда не будет похожей на мать.

Кстати, Стас около года жил с одной телкой в гражданском браке. В память о «счастливом» времени у него и остался кривой шрам на носу. Мы долго с Валерой допытывались о природе его происхождения (не мог же он заполучить по носу осколком!), но Велик отмалчивался, отнекивался и хранил заветную тайну под семью печатями. А однажды, изрядно приняв спиртяшки, раскололся. В общем, грудь у его зазнобы была нулевого размера. Ну, то есть совсем нулевого – как у невинного дистрофика одиннадцати лет. В лифчики она тупо вшивала вату, а намеки и разговоры на данную тему пресекались в зародыше. Телевизионные каналы с грудастыми ведущими или косые взгляды на улице также состояли под категорическим запретом. Любое нарушение каралось скандалом, истерикой и глобальным битьем посуды. И вот как-то ночью опосля крепкой дружеской попойки Стасик приполз домой к подружке поздней ночью, упал в кровать и принялся ласково ее ощупывать… Худосочное сокровище в ответ замурлыкало, а он возьми и ляпни комплимент. Нормальный такой мужской комплимент – что-то вроде: «Как же я тащусь от твоей груди…» И тут же получил будильником по роже. Откуда ему было знать, что сокровище спит на животе? Такие вот нежности. Кровь потом из раскроенного шнобеля останавливали до утра…

Торбин тоже свободен от уз Гименея и разменивать в ближайшее время свободу на полтора сомнительных преимущества не намерен.

– Кругом одни принцессы с королевами и ни одной нормальной бабы, – считает он. И мы солидарны с другом.

Жаль, что рухнули наши планы: собирались втроем податься к тетке Стаса, живущей в Анапе – в трех кварталах от моря. А теперь… В Нижний я слетал бы по-любому – родню не видел целый год, но и расслабиться на побережье не помешало бы.

* * *

Итак, во всех метриках я значусь Глебом Аркадьевичем Говорковым. Рост сто восемьдесят пять, вес девяносто. Немного сутуловатый, но крепкий – с широкими покатыми плечами. Усталые, зеленовато-карие глаза, вокруг которых уже завязались мелкие морщинки, скорее излучают печаль по чему-то несбывшемуся, нежели тоскуют о потерянном. Майор спецназа ВДВ тридцати двух лет от роду. Окончил Рязанское десантное училище и загремел по распределению в морскую пехоту. Затем судьба бросала из гарнизона в гарнизон, с войны на войну – где я только не служил и с кем только не воевал. Отнюдь не ариец – уроженец Среднерусской возвышенности. В быту опрятен, с командирами вежлив, с коллегами и товарищами по работе выдержан, в бою решителен, к врагам Российской Федерации беспощаден. Связей, порочащих мои седеющие виски, не имел. Благодаря короткому, звучному имени на всех этапах своей жизни удачно избегал сомнительной чести отзываться на кличку. Так Глебом всегда и оставался: во дворе, в школе, в училище, в бригаде…

Приехали. Аэропорт Нижнего Новгорода. Спускаясь по трапу, вдыхаю полной грудью воздух и ощущаю в нем нечто неуловимо-восхитительное, дорогое и немного подзабытое. С тех пор как я уехал учиться в Рязань, бывать в родном городе удается не чаще одного раза в год. А жаль – здесь и родился, и прожил целых семнадцать лет.

Прошу таксиста остановить рядом со старым трехэтажным домом барачного типа. Подхожу к двери первого подъезда; задрав голову, долго смотрю на окошко во втором этаже. В той коммунальной квартирке обитал мой лучший дружок. Друг детства Славка. Взгляд медленно перемещается вниз и останавливается на прямоугольнике мемориальной доски, чьи торжественно-золотые буквы, выведенные на белом глянце, смотрятся нелепой насмешкой на обшарпанной и потрескавшейся стене, имевшей когда-то благородный бежевый оттенок.

– Прости, – шепчу я другу. – Прости за то, что тебя нет, а я до сих пор топчу землю.

Ладонь поднятой руки гладит холодный мрамор, а память с удивительной точностью воспроизводит Славкино лицо, походку, голос… И тот его долгий прощальный взгляд, когда он оставался в лесистой лощинке прикрывать отход основной группы.

Вздохнув, направляюсь к новому супермаркету, недавно открытому в квартале от родительской хрущевки. Знаю, что моим старикам не до разносолов: оба пробатрачили на государство всю жизнь, а нынче еле выживают на две крохотные пенсии. Минут через сорок бреду по улице домой; к походному багажу в виде висящей на плече сумки добавились три увесистых пакета.

Прибыл. До боли знакомый двор с визгом резвящейся ребятни, второй подъезд серой невзрачной пятиэтажки. Лестница со щербатыми ступенями, исчирканные молодыми поэтами и художниками стены. Четвертый этаж, простенькая деревянная дверь под коричневым дерматином. Два коротких звонка, неторопливые шаги за дверью, щелчок замка.

И удивленно-обрадованное лицо папы…

Жизнь моего отца – Аркадия Сергеевича Говоркова – так или иначе была связана с грузовым портом Нижнего. В детстве проживал на Стрелке – по соседству с проходной; отслужив на Северном флоте, устроился в портовые мастерские, потом облачился в матросскую робу. Позже стал курсантом Горьковского речного училища имени Кулибина, где изучал специальность «судовождение». А получив диплом третьего штурмана, распределился на новенький речной сухогруз. Понемногу рос, мужал, приобретал опыт и через двенадцать годков стал капитаном буксира. Надеялся поработать на той калоше годик-другой и вернуться на большие суда. Ан нет – приворожил буксир непривередливой обстоятельностью, мощью, надегой. Так и остался Аркадий Сергеевич до пенсии на маленьких силачах.

Ну а мама – Галина Ивановна – тридцать лет трудилась на берегу, в плановом отделе порта.

– Никак еще выше стал! А плечи-то, плечи! Не обхватишь!.. – довольно гудит отец.

– Глебушка… Наконец-то приехал, сынок!.. – тихо плачет и приглаживает мои вихры мама. – Скоро совсем седой станешь. Ну, чего же мы толчемся в прихожей? Идемте в залу!

Все такие же. Суетливо-гостеприимные, готовые отдать единственному сыну последнее.

В радостном возбуждении проходим в зал; потрошу пакеты, извлекаю из сумки и передаю родителям подарки. Они смущены, но довольны. Мама тайком утирает слезы…

До позднего вечера сидим за столом. Рассказываем, вспоминаем… Мы с отцом пьем холодную водочку под обильную и вкусную горячую закуску; в иное время мама почти не употребляет спиртного и всячески ограничивает отца. Но сегодня все запреты сняты. Сегодня в нашей дружной семье праздник.

Господи, как же мне с ними хорошо! Как тепло и спокойно израненной душе!..

* * *

Утром наскоро завтракаю, сую под мышку коробку с шикарной куклой и отправляюсь к дочери. Поездка неблизкая, но время в предвкушении скорой встречи с Юлькой пролетает быстро.

Госпожа Мухина – бывшая супруга – в курсе моего намерения повидаться с дочкой. При разводе, дабы насолить мне хоть чем-то, она громогласно потребовала заранее извещать о визитах. Спорить и упираться не стал – мне нетрудно позвонить и сказать три слова.

Нажимаю кнопки домофона, в динамике звучит голос Юльки. Поднимаюсь, а она уже радостно прыгает на площадке перед лифтом. Подхватываю, прижимаю к себе и ощущаю тепло детских рук, обвивших мою шею.

– Ну, здравствуй, – раздается голос жены. Такой же надменный и вечно недовольный.

Бросаю беглый взгляд и равнодушно киваю. За прошедший год Мухина не помолодела: немного поправилась, изменила прическу и цвет волос; до цирюльника Зверева далековато, но верхняя треть лица замазана тушью. В целом она остается привлекательной особой, хотя мозгов вряд ли прибавилось. Наверное, мы, мужчины, сами виноваты в этой беде. В младших классах школы лупим симпатичных девочек портфелями по головам, а потом удивляемся: почему все красивые женщины – дуры?!

Я исправно выплачиваю алименты, а в конце каждого отпуска неизменно оставляю некую сумму для Юли. Чтоб она ни в чем не нуждалась, не испытывала проблем. Понятия не имею, как расходуются эти деньги, однако не в первый раз замечаю нетерпеливый алчный взор за пушистыми ресницами бывшей жены. Дескать, поскорее бы ты рассчитался и отчалил. Ты все такая же, муха моя зеленоглазая. Тупое ненасытное насекомое. Меркантильное и алчное до безобразия.

Ладно, плевать мне на нее – я приехал к дочери. Присаживаюсь на корточки и вручаю Юльке куклу. А после взрыва детских эмоций предлагаю погулять – погодка сегодня выдалась преотличная.

Жена поводит плечиком: «Дело ваше». Юлька согласна на что угодно, лишь бы прихватить на прогулку чудесный подарок и побыть со мной подольше.

Спустя десять минут, взявшись за руки и позабыв о лифте, мы несемся вниз по ступенькам. Впереди целый день общения и свободы! На улице, не задумываясь, поворачиваем в сторону Большой Покровской – это наше любимое место прогулок. Шагаем по пешеходной зоне вдоль кремля, заходим во все подряд магазинчики, глазеем по сторонам.

Юлька без умолку делится своими детскими новостями, а завидев кафе с огромным ассортиментом мороженого, тянет за руку и по-свойски усаживается за столик…

Скоро устанавливается непривычная тишина – измазав губы и щеки, она светится улыбкой и с удовольствием уплетает любимое лакомство.

Мы счастливы.

Глава третья

Российская Федерация

Нижний Новгород

Сегодня понедельник. Юлька в частном детском саду, посещение которого обязательно, за исключением уважительных причин типа ветрянки, наводнения или просроченной оплаты. Приходится бродить по городу в одиночестве. С родителями пообщались всласть, сговорились с отцом на следующей неделе перебрать движок его раритетной «шестерки», а уж после взяться за капитальный ремонт кособокой дачной баньки.

А пока мне решительно нечего делать: отоспался, наелся маминых блинчиков, обновил гардероб одежонки… Погодка радует весенним теплом, и вскоре палящее солнце загоняет меня под зонтик уличного кафе с отменным видом на Стрелку. Озвучиваю полной круглолицей девице заказ: бараний шашлычок с зеленью и пару кружек темного пива. Это для начала, а там посмотрим.

Кружки под соблазнительными пенными шапками являются передо мною моментально. Неспешно потягиваю холодное пивко, наслаждаюсь дымком хорошей сигареты и любуюсь на темно-синюю рябь гигантского изгиба Оки, с покорностью отдающей свои воды во власть старшей сестрицы Волги. Изредка по-над речными просторами, подобно призракам, проплывают силуэты судов. Движение по реке едва теплится – не то что в былые времена, когда белоснежные пассажирские лайнеры тянулись бесконечной вереницей вдоль набережной и многочисленных городских кварталов.

Помимо армейской службы, я всегда интересовался судами и всевозможными двигателями. В детстве перечитал все книги о дерзких пиратах и храбрых адмиралах, о морских баталиях и опасных путешествиях. Поэтому и не расстроился, загремев после военного училища в морскую пехоту. Три года прослужил на Русском острове – носил тельник и черную форму с беретом; дважды мотался в дальние походы на больших десантных кораблях и, признаться, не пожалел. Издавна помогал отцу копаться в движках – сначала в мотоциклетных, позже в автомобильных. Изучил их устройство настолько, что за ночь в одиночку мог разобрать и собрать любой из трех десятков известных мне марок.

Виляя крутыми бедрами, девица несет долгожданный шашлык. Аккуратно ставит большую тарелку, подхватывает опустевшие кружки и собирается упорхнуть.

С нарочитой строгостью торможу:

– Барышня! Вы хотите заставить меня есть мясо всухомятку?!

– Еще пива?

– Конечно!

Интересно, почему под алкогольным градусом девушки кажутся красивее? Вероятно потому, что организм боится отравления и отчаянно пытается продолжить свой род.

Усмехаюсь пришедшей на ум догадке и принимаюсь за ароматный шашлык…

* * *

После сытного обеда решаю прогуляться по набережной: от Канавинского моста до речного вокзала. Бреду ленивой походкой и посматриваю влево – через Оку на Стрелку; с грустью созерцаю опустевший грузовой порт. Несколько ржавых судов приковано к причалам – верно, дожидаются отправки на металлолом. Портовые краны замерли, взметнув к небу мощные желтые стрелы, и неизвестно, суждено ли им очнуться от спячки. Похожая картина и у причалов речного вокзала…

Тяжко вздыхаю, пульнув в урну окурок. Помнится, была у меня заветная мыслишка связать жизнь после армии с речным флотом. А что? Прослужу в спецназе до сорока, сочиню душещипательный рапорт и отчалю подполковником на дембель. Сколько можно подставлять под пули башку?.. Вот и подумывал получить специальность механика в том же Речном училище имени Кулибина или в Волжской академии водного транспорта. После устроиться на какой-нибудь круизный лайнер и ходить в теплое время года от Москвы до Астрахани. Чем не замечательная профессия, учитывая то, что знаю двигатели как свои пять пальцев?..

Эх-х, мечты-мечты! Вряд ли им суждено сбыться. В нынешнее время на набережной можно просидеть полдня и не узреть на фарватере ни одного приличного судна. Все сгубили, все пораспродали. А что не распродали, то разворовали.

За невеселыми думками замечаю идущего параллельным курсом субъекта, с любопытством поглядывающего в мою сторону. Господи, и здесь покою нет от идиотов…

– Глеб, ты или не ты? – вдруг с сомнением произносит идиот.

– Ну, я, – отвечаю сердитым тоном. И замедляю шаг – лицо его кажется удивительно знакомым. Через секунду шепчу: – Серега?.. Ты?! Серега!!

– Что, братишка, вспомнил?!

Мы тискаем друг друга в объятиях. Серега Иноземцев – мой однокашник по Рязанскому училищу. Четыре года тянули лямку в одной роте.

– Вот так встреча! – трясу его руку. – Откуда ты взялся в Нижнем?

– Ну, как тебе объяснить?.. Служба.

– Служба? Не понял. Здесь же нет десантуры!

– Так я в десантуре-то прослужил всего ничего.

– Вот тебе раз! И куда ж потом завербовался?

Серега загадочно улыбается и вертит головой, будто чего-то ищет.

– Пошли где-нибудь посидим – водочки выпьем?

С готовностью соглашаюсь, помышляя вовсе не о водке. Черт… Вероятно, пиво придумали хозяева платных туалетов. Суки!..

* * *

На сей раз сижу за столиком небольшого ресторанчика на Рождественской улице и треплюсь о жизни со старинным другом. Он, оказывается, теперь величина – сотрудник Управления ФСБ по Нижегородской области, подполковник. И попал в эту серьезную структуру отнюдь не по блату, а после нескольких лет нелегкой службы в спецназе ФСБ. Орденов и ранений поменьше моего, но сути это не меняет.

– Из наших кого-нибудь встречал? – аппетитно хрустит Серега маринованным огурцом.

– Олег Марченко пыхтит в нашей бригаде. Лешка Таран пару лет назад перевелся в Псков комбатом. Илюха Жилин подорвался на мине в 2002-м…

Хруст затихает.

– Да, об Илье слышал. И о Витьке Сушко, и о старшине нашей роты Костикове…

– А про Славу Зыкина знаешь?

– Про Славу? Нет…

– Погиб. Четыре года назад на границе с Грузией. Одну банду мы на перевале обложили и уничтожили, а из Панкисского ущелья на подмогу ей подошла другая. В нашей группе чуть не половина раненых – спуститься с перевала быстро не можем. Славка тогда был за старшего… В общем, приказал уходить, а сам с двумя пулеметами остался. Так вот…

Помолчали.

– Он же твой земляк, – негромко припоминает товарищ.

Опрокидываю в рот рюмку. Шарахаю донышком об стол.

– Земляк. И лучший друг. Жили по соседству, учились в одном классе…

Выпили не чокаясь – помянули всех погибших товарищей. Опять помолчали, выкурили по сигарете.

– Значит, и родители твои в Нижнем? – прерывает Серега неловкую паузу.

– И родители. И деды с прадедами жили в Нижнем.

Разговор опять понемногу расходится. К девяти вечера уже выпито полтора литра водки; мама звонила на сотовый – спрашивала, когда ждать. Я незаметно посматриваю на часы: готовлюсь распрощаться с однокашником, договорившись как-нибудь встретиться еще.

Вдруг он задумчиво произносит:

– Отец – капитан буксира, сам три года служил в морской пехоте, а после дембеля мечтаешь устроиться на круизное судно?

– Да, все верно, – соглашаюсь, не понимая, к чему он клонит.

– Выходит, ты неплохо разбираешься в корабельной службе?

– Как тебе сказать?.. До профессионала далеко, но кое-что запомнил.

– Кстати, почему речной флот? Почему круизное судно?

– А куда же еще?!

– Ну… предположим, в нефтяную или в газовую компанию. Говорят, там сейчас самые «рыбные» места.

– Нефть, Сережа, в Тюмени копают. А у нас тут анисовый самогон.

– Да-да, согласен. Занятное совпадение, – опять бормочет Иноземцев, тащит из пачки очередную сигарету и щелкает зажигалкой.

Если бы я плохо знал Серегу, то принял бы эти бессвязные фразы и странные вопросы за пьяный бред. Однако наш Серега словами никогда не бросался, глупостей не вытворял. Да и в ФСБ кого попало не берут.

Следуя его дурному примеру, закуриваю и терпеливо жду внятных разъяснений. Он придвигается ближе, внимательно и долго смотрит мне в глаза. Я жду и делаю неожиданное открытие: а однокашник-то мой почти трезв.

– Послушай, Глеб, – едва слышно говорит он, – а ты не мог бы помочь в одном серьезном дельце?

– Смотря в каком, – пожимаю плечами, ощущая нутром важность момента.

На столе вибрирует мобильник – опять звонит мама.

Иноземцев подсказывает:

– Скажи, что задерживаешься, – разговор долгий. А к полуночи я вызову машину и доставлю тебя к подъезду.

Коротко объясняюсь с мамой. Ведь уходил-то утром прогуляться, пообещав вернуться к обеду. Отключаю телефон и выслушиваю долгий обстоятельный рассказ приятеля о беспределе сомалийских пиратов в Аденском заливе.

– Подожди, – разливаю по рюмкам последнюю водку, – что-то я не пойму. Ну, есть такая страна в Африке – Сомали. Ну, промышляют там, в прибрежных водах, нехорошие парни. Это я все прекрасно понял. Вот только не понял – при чем тут Управление ФСБ по Нижегородской области? При чем тут ты? И при чем тут я?

Он поднимает рюмку, смеется; пьет одним махом, закусывает. Лицо его снова становится серьезным и трезвым.

– Дослушай до конца, Глеб, дело-то чрезвычайно важное. И очень опасное.

– Излагай.

Иноземцев излагает около часа. В половине двенадцатого устало откидывается на спинку стула и спрашивает:

– Согласен?

– Тебе сразу нужен ответ? Прямо здесь и сейчас?

– Желательно здесь и сейчас. Завтра наше управление должно определиться с исполнителем главной роли. Полагаю, лучше твоей кандидатуры нам не найти.

Мотаю головой, собираясь сказать «нет». И вдруг не совсем трезвый мозг рождает отличную идею. Точнее, целых две.

– Согласен, – твердо смотрю на Сергея. – Но у меня имеется одно условие.

Тот пускает к потолку тонкую струйку дыма и хитро улыбается:

– Выкладывай…

Часть II

Круиз в машинном отделении

Глава первая

Российская Федерация

Нижний Новгород

(полтора месяца спустя)

Ярким июльским деньком от причала нижегородского судостроительного завода «Красное Сормово» готовился отойти новенький танкер «Тристан».

«Тристан» – универсальное судно, как говорится, три в одном: танкер, продуктовоз и химвоз. Он имеет солидный для класса «река – море» дедвейт в семь тысяч тонн и неплохую скорость эксплуатации в десять с половиной узлов. Удачные размеры, удовлетворяющие габаритам Волго-Донского судоходного канала и Волго-Балтийского пути. Усиленная морская функцию и повышенная вместимость грузовых танков. Одним словом, современный и, главное, весьма востребованный представитель серии «Новая армада».

Путь ему предстоит неблизкий. Более двух тысяч верст по Волге, Волго-Донскому каналу и Дону до Азова, где запланирована последняя заправка топливом и пресной водой. Потом через несколько проливов и морей до самого Индийского океана. Ну а там уж рукой подать и до порта заказчика-судовладельца, которому надлежит передать новенькое судно.

Итак, ходовые испытания завершены, бумаги представителями сторон подписаны; топливо, вода, провиант и прочие запасы пополнены до необходимых объемов. Случилась, правда, за пару дней до выхода неприятная заминка – три члена экипажа чем-то основательно траванулись. Настолько основательно, что «Скорые» бригады умчали их с сиренами в реанимацию одной из городских клинических больниц.

Начальству пришлось изрядно понервничать и пометаться в поисках срочной замены. Два матроса отыскались быстро, а вот старшего механика с трудом выпросили у соседнего Казанского пароходства.

Сговорились с тамошним руководством. Выпросили. Встретились с единственным свободным от рейсов кандидатом – уговорили на внеурочную работенку.

Привезли. Вот он лениво и вразвалочку шествует вдоль причалов в сопровождении заместителя начальника отдела кадров. Остановились против трапа, посмеиваясь, прощаются. Стармех поправляет на плече ремень объемной сумки и отсчитывает ступеньки, ведущие вверх…

Он относительно молод – тридцать с небольшим; высок и статен, широкоплеч; на голове бобрик коротко остриженных волос; руки, шея и лицо покрыты бронзовым загаром.

Поднявшись по штатному трапу, уверенно ступает на палубу, приветливо здоровается с вахтой; справляется о капитане и идет на мостик – знакомиться и представляться…

* * *

Я на месте. Здесь мне предстоит провести несколько ближайших недель.

Спускаюсь с провожатым матросом с третьей палубы на вторую, где находятся каюты командного состава. Входим в единственный коридор, насквозь «пробивающий» белоснежную надстройку от одного борта к другому и делящий ее две равные половины. В носовой расположены апартаменты капитана с просторной совещательной комнатой и две каюты первого класса для старпома и второго помощника. Кормовая половина состоит из шести небольших помещений: четырех скромных жилищ для механиков и третьего помощника; крохотной сауны, втиснутой посередине, и радиорубки – крайней каморки по левому борту.

Провожатый матрос открывает мою келью (одну из соседних с сауной) и, отдав ключ, испаряется, так и не проронив ни слова. Удивляюсь настороженности матросов. А вот капитан встретил весьма радушно: пожал при знакомстве руку, приветливо улыбался, предложил кофе…

Переступаю порог, бросаю на пол сумку, оглядываю нехитрое убранство «квартирки». В каюте пусто – вещи моего внезапно заболевшего коллеги отправлены на берег. «Квартирка» представляет собой комбинацию кабинета, гостиной и спальни. Слева – шкаф, за которым скрывается мизерный гальюн с умывальником. Рядом с дверью в гальюн – холодильник, чуть дальше – кровать. Прямоугольное окошко по центру дальней стены открывает «отменный» вид на основание дымящей трубы; но если высунуться по пояс и глянуть влево, то увидишь кусочек горизонта. Напротив кровати – кресло у письменного стола; над столом что-то вроде закрытых книжных полок. Вот и вся роскошь.

Присаживаюсь на кровать и, подпрыгивая, пробую ее мягкость. Ничего. А точнее – здорово. Поскольку чаще в моей жизни было гораздо хуже.

Однако пора заняться делом – до отхода «Тристана» остается два часа. Вытряхиваю из сумки вещи, быстренько распихиваю их по полкам пустого шкафа. Переодеваюсь в рабочие шмотки и, выйдя из каюты, закрываю дверь на ключ.

Теперь стоит напрячь мозги и вспомнить маршрут движения в машинное отделение, расположенное здесь же – в корме. По словам капитана, там дожидается замещающий третьего механика моторист-матрос, страждущий передать мне хозяйство и ввести в курс дела. Ладно, не заблужусь – во время месячной подготовки к этому рейсу не раз штудировал чертежи и схемы. Сначала надо выйти из общего коридора и повернуть к корме. Там и находится трап, этаким винтом нанизавший на себя все палубы сверху донизу. Трапом вниз, вниз, вниз… пока не упрешься носом в обычную корабельную дверь, из-за которой доносятся жуткие децибелы работающей машины.

Придав лицу беспечное выражение, топаю мимо соседних кают. Выхожу, хватаюсь за поручень трапа и приступаю к долгому спуску…

Где-то на уровень ниже главной палубы слышу:

– Шо за ёкало-палкало?! Это кто у нас тут по судну бродит?

Торможу. Замечаю в темном проходе кряжистого мужика лет пятидесяти пяти. Кепка с длинным козырьком на совершенно лысой, бугристой башке; нос запойного олигарха, пышные усы и серая щетина на подбородке; темная футболка с дырой на волосатой груди, потертые джинсы. И в довершение портрета маслом – раздолбанные сандалеты на босу ногу.

Боцман Шмаль. Даже не приходится напрягать память. При заочном знакомстве с членами экипажа по многочисленным описаниям и фотографиям я сразу обратил внимание на колоритную усатую внешность морского волка с короткой звучной фамилией Шмаль.

Вежливо представляюсь:

– Новый старший механик – Глеб Аркадьевич Говорков. Прислан вместо заболевшего. А вы, простите, кто?

Криво усмехнувшись, мужик передразнивает:

– Простите! Скажите, какие мы интеллигенты!.. С пассажирских, что ли, к нам перекинули?

– Да, из Казани. А вы, судя по всему, боцман?

– Угадал – он самый…

Говорит он хрипло и порой непонятно – с каким-то шипением, присвистом. Приблизительно такие звуки издавала знаменитая голова профессора Доуэля. Приходится наблюдать за его артикуляцией, чтобы разобрать смысл некоторых слов или фраз.

– Ладно, – бросает Шмаль через плечо, – недосуг мне с тобой…

«Волк» исчезает за металлической дверцей, а я дивлюсь здешнему народу и продолжаю спуск в «преисподнюю», как иногда называют машинное отделение. Даже сейчас, когда работает лишь вспомогательный дизель-генератор, обеспечивающий судно электроэнергией, слышится приличный гул. И чем ниже я спускаюсь, тем громче он становится.

На уровне ватерлинии из-под ног брызнула здоровая крыса. От неожиданности едва не оступаюсь.

– Мля! Откуда вы на новой посудине?

Впрочем, крысы – обязательный атрибут любого корабля: и старого, и нового; и военного, и гражданского. Бороться с ними бесполезно – об этом мне рассказывал еще отец. Если не перелезут с берега по швартовым, то будут десантированы в трюм с продуктами или с другим сухим грузом. В основном обитают на нижних палубах, где потемнее, погрязнее и побезлюднее; но иногда голодное любопытство гонит наверх.

Нашел. Вот она – заветная дверца. За свежевыкрашенным металлом слышится бас вспомогательного движка. Взявшись за длинную ручку, медлю, оглядываюсь по сторонам и ощущаю беспокойство. Через секунду догадываюсь о природе его происхождения: подсознательный дискомфорт появляется оттого, что нахожусь метра на два ниже ватерлинии. И это при пустых трюмах! Случись где большая дырка, и…

Ухмыляюсь своим опасениям: значит, под пулями и осколками бегать не страшно, а утопнуть боязно?

Вхожу в машинное отделение и лицом к лицу сталкиваюсь с высоким парнем в замасленной тельняшке.

– О! Вы наш новый стармех? – расплывается он в широченной улыбке и стаскивает с головы заглушки, спасающие уши от здешнего грохота.

– Верно. А ты моторист?

– Точно.

– Тогда давай знакомиться, – протягиваю руку, – Глеб Аркадьевич Говорков.

– Ряба, – подставляет он для рукопожатия относительно чистое запястье. – То есть Юрий. Юрий Афанасьевич.

Кисть его правой руки не только перепачкана маслом, но и основательно обезображена шрамами от ожога.

– А почему Ряба?

– Фамилия моя Рябов, вот и приклеилось среди матросов.

– Показывай хозяйство…

Спускаемся по гулкой короткой лесенке и лавируем меж исполинских механизмов к закутку со столиком и высоким металлическим шкафом, что стоит по соседству с электрическим пультом управления силовой установкой. В шкафу висит новенькая роба, на верхней полке лежат такие же, как у Рябова заглушки, на нижней – рабочая обувь. Над столом приспособлена пластиковая полочка с рядком фолиантов. Недолго думая начинаю проверку комплектности судовой отчетной и нормативной документации.

– Руководство по технической эксплуатации, журнал распоряжений, журнал приема и сдачи вахт, – со знанием дела тычет пальцем в корешки Ряба.

Дело пошло…

* * *

Сидим, перекуриваем в закутке у столика. До отхода «Тристана» остается час. Киваю на обожженную ладонь:

– Где это тебя так?

– Подстанцию в порту ремонтировал. Током шибануло.

– О как! И сколько же пропустил?

– Грамм или вольт?

Смеюсь:

– И того, и другого.

– Выпил полбутылки. Я вообще много не пью. А шарахнуло вольт триста восемьдесят, не меньше. Кстати, бесплатный совет: протрезвел мгновенно.

– Благодарю.

– На здоровье. А электричество, между прочим, я с тех пор уважаю…

Кажется, в машинном отделении полный порядок. Или почти полный – при моем-то «сумасшедшем» опыте стармеха рановато решать глобальные задачи вроде оценки и приема всех систем и механизмов внушительного по размерам танкера.

Однако деваться некуда. Мне еще предстоит выслушать доклады о техническом состоянии вверенной матчасти от лиц командного состава. Не знаю, что представляют собой эти лица, но пока из всего повстречавшегося на «Тристане» народа самыми обычными и свойскими людьми показались капитан и моторист Рябов. Юра – незлобивый, простецкий, улыбчивый парень лет двадцати шести. Грамотный и, похоже, не ленивый. А легкое пристрастие к алкоголю – не проблема. Куда большие проблемы зачастую рождают трезвенники и прочие фанаты здорового образа жизни.

– Добро, Юрий Афанасьевич, – тушу окурок, подписываю акт приемки и топаю к лесенке, ведущей наверх.

– Пусть вахтенного моториста поскорее присылают! – кричит он вслед.

– Само собой. Как только поменяют стояночную вахту на ходовую…

Ползу наверх по крутым трапам. На уровне основной палубы решаю сделать остановку – глотнуть свежего воздуха. Толкаю тяжелую дверцу, выхожу и… какая встреча! Согнувшись пополам и усердно работая локотками, драит палубу мой дружок Величко. Да-да, ошибка исключена – наш драгоценный Стасик, ставший на неопределенное время матросом второго класса и заполучив в обязанности самые непрезентабельные во флоте обязанности: швартовку, покраску и уборку судна.

Мне жутко хочется его окликнуть, хлопнуть по плечу и перекинуться парочкой фраз. Но это невозможно: по легенде, мы друг друга не знаем. Он вместе с еще одним новичком данного экипажа – матросом первого класса Валерием Торбиным – прибыл на «Тристан» на сутки раньше меня.

Собственно, наличие на судне двух моих товарищей и было тем единственным условием, которое мне пришлось выдвинуть всемогущей организации в лице Иноземцева. Именно пришлось, ибо другого способа помочь Стасику остаться при деле не видел. Когда чины из ФСБ согласились – моя душенька успокоилась. Остановить запущенный процесс увольнения из армии капитана Величко для всесильной «конторы» ничего не стоило. И за Торбина я больше не переживал: если фээсбэшники возьмут под контроль процесс его излечения – он скоро позабудет о ранении.

Все так и произошло. Мой отпуск закончился гораздо раньше, чем значилось в отпускном билете, – ровно через неделю после знаменательной и обильной до алкоголя встречи с однокашником. Серега привел меня в свое управление, на базе которого производилась подготовка к операции, и представил суровому мужику с кустистыми бровями. Тот вызвал парочку таких же неулыбчивых типов, и мы с часок болтали о всякой всячине. В основном, конечно, приходилось отвечать на заковыристые вопросы. Но иногда и слушал, когда дядьки залечивали умные фразы типа: «К сожалению, в мировых центрах власти хватает образованных идиотов и просто дураков, способных привести цивилизацию к гибели…»

Короче, все у нас срослось – фээсбэшников я устроил, и отпуск мой очень скоро приказал долго жить. Баню с отцом отремонтировать не успели; благо, собрали разбросанный до винтика движок «шестерки». Юльку сводил в парк на аттракционы, скоренько собрал вещички, попрощался с родителями и будто бы отбыл по срочному вызову в часть. На деле явился в управление и приступил к теоретической подготовке. Через трое суток ко мне присоединился Величко. Исхудавший от скудного пайка гауптвахты и обалдевший от нелепых вывихов судьбы.

Торбина пришлось ждать дольше. Мы со Стасом перелопатили кучу материала, выслушали множество умных специалистов и вовсю практиковали, путешествуя от Казани до Самары на танкере, схожем по классу с «Тристаном». И только во время стоянки в Ульяновске на борт поднялся наш Валерка. Бледный, пропахший лекарствами, такой же тощий, как Стасик, и растерянный от внезапных перемен. И все же довольный и полный желания отправиться с нашей дружной компанией хоть к черту на рога.

Кстати, первым делом он передал мне привет от одной миловидной особы по имени Ирина. «Ого! – призадумался я. – Значит, она меня запомнила?..»

Глава вторая

Российская Федерация

Волга – Волго-Донской канал – Азов

Судно отшвартовывается от причала завода «Красное Сормово» ровно в назначенный час. Взбеленив носовым подруливающим устройством воду, энергично отваливает от «стенки», оглашает округу протяжным гудком и с неторопливой уверенностью идет вниз по течению…

В соответствии с нормативом минимального состава экипажей самоходных судов смешанного («река—море») плавания на борту «Тристана» присутствуют ровно четырнадцать человек. Капитан и три его помощника; я в новой для себя должности старшего механика; замещающий третьего механика моторист Рябов; электромеханик; пять человек рядового состава, включая боцмана; радист и судовой повар, в просторечье именуемый коком.

Экипаж выглядит сплоченным и дружным. Еще бы! По рассказам сотрудников службы безопасности, под руководством которых нашу троицу готовили к «турне», около года назад команда в полном составе угодила в плен к сомалийским пиратам. В начале прошлого лета парням выпал тяжелый рейс на сухогрузе в южноафриканский Дурбан. Плавание проходило в штатном режиме, покуда на горизонте не появились быстроходные катера с вооруженной темнокожей братвой. Случилось это аккурат на выходе из Аденского залива – у самого острия так называемого Африканского Рога. После часовой гонки и плотного обстрела из автоматического оружия нашим морякам пришлось застопорить ход и сдаться. Ну а дальше стартовал всем известный и хорошо обкатанный сценарий: сухогруз бросает якорь в спокойной бухте; плененный экипаж остается под замком и охраной, а за освобождение выдвигается требование выплатить немалую сумму в долларах или евро. После чего следуют долгие и нервные потуги дипломатов в непростом переговорном процессе.

В конце лета стороны договорились, и судно с командой и грузом было освобождено. Казалось бы, фартовый конец остросюжетной истории налицо, за исключением одной трагичной детали: при невыясненных обстоятельствах погиб радист. Остальные моряки и их родственники счастливы, судовладелец с грузополучателем тоже не в обиде, ведь финал мог бы оказаться куда печальней.

Однако аналитикам из ФСБ кое-что в продолжительной эпопее с захватом и выкупом показалось подозрительным.

Во-первых, всего за час до нападения на сухогруз из Аравийского моря в Аденский залив проследовал караван судов под прикрытием фрегата ВМС Франции. А ровно через полтора часа после захвата в обратном направлении вышел военный корабль Королевских ВМС Дании. Как пираты умудрились вычислить выгодный момент для нападения в крохотном по морским меркам промежутке времени – загадка.

Во-вторых, сигнал о нападении пиратов был послан в эфир лишь спустя тридцать минут от начала погони. Благодаря этой задержке загорелые сомалийские разбойники успели осуществить захват и благополучно увести сухогруз из-под носа датских военных моряков. А ведь те, получив сигнал, без промедления сменили курс и устремились на помощь.

И последнее. Люди из освобожденного российского экипажа вроде бы выглядели соответствующе: уставшие, оборванные, с трясущимися руками и расшатанными нервами. Однако при этом большинство сотрудников ФСБ сходилось во мнении, что назвать их похудевшими или изможденными не поворачивается язык. В этом тоже была определенная неувязка. И действительно, с какой стати рядовые исполнители, являясь самым низшим и бедным звеном в организованной цепочке пиратского беспредела, будут щедро кормить пленников? Ради исполнения буквы Женевской конвенции? Они и не слыхивали о такой. Из боязни международного правосудия? Да плевать они на него хотели!..

Вот и появились у офицеров из «конторы» нехорошие мыслишки о причастности команды к происшествию близ берегов Сомали. Возможно, не всей команды, а нескольких ее членов, способных осуществлять связь с пиратами и управлять судном.

Не имея фактов и прямых улик, обвинять моряков в преступном сговоре с пиратами никто не собирался. Тем более что капитан Кравец слыл любимчиком портового начальства, по праву пользовался громадным авторитетом, да и просто производил впечатление приятного, образованного и обаятельного человека. И все же сотрудники службы безопасности решили проверить команду «на вшивость» – чем черт не шутит? По возвращении в Россию дали возможность подлечиться и основательно отдохнуть; вновь закрепили приказом в едином экипаже; назначили на готовящийся сойти со стапелей танкер и провели стандартную подготовку к предстоящему дальнему плаванию. Ну а для внедрения своих людей за пару дней до отхода элегантно устранили старика стармеха и двух молодых матросов. Тут же обозначили одесский шум, похожий на работу в поисках экстренной замены.

И вот мы со Стасиком и Валеркой на «Тристане». Выполняем прямые обязанности согласно штатному расписанию, а заодно ломаем голову над главной задачей: пытаемся выявить незримую связь между командой и корсарами Аденского залива.

* * *

Жизнь на танкере идет своим чередом. Машины исправно пыхтят и выдают требуемую мощность, вахты сменяются в назначенный час, «Тристан» резво рассекает форштевнем волжскую волну…

В первый же день путешествия любуемся на утопающие в зелени Чебоксары, а ночью – на залитый золотистым светом Казанский кремль. Повторяя изгибы русла, подворачиваем на юг, подходим к Ульяновску. Следующей ночью кружим по Самарской излучине, а к полудню оставляем справа по борту многоярусную набережную Саратова. И ровно через двадцать часов подходим к растянувшемуся на полсотни километров вдоль правого берега Волгограду. В южной оконечности города-героя аккуратно вписываемся в Волго-Донской канал – непривычно узкий после необъятных волжских просторов. Я торчу на палубе – фиксирую в памяти знаменательный момент. Вдруг моя мечта устроиться на круизный лайнер никогда не воплотится в жизнь?..

Все эти дни мы с Торбиным и Величко втихаря присматриваемся к морякам, а те, в свою очередь, осторожно наблюдают за нами. Стараемся не допускать ошибок, не выделяться из общей массы и избегаем открытого общения друг с другом, свято следуя легенде и заученным инструкциям. Вызывать подозрения у кого-либо из команды мы не должны, ибо у капитана имеется право «в случае необходимости отстранять от исполнения служебных обязанностей любого члена экипажа, списывать его с судна и отправлять в порт приписки при первой возможности». Без меня ему не обойтись: плавать без стармеха на борту запрещено, искать же замену – канительно и долго. А с матросами разговор короткий. Вот и приходится уподобляться шпионам: встречаться в «курилке» (на юте) или в лабиринтах надстройки и быстрым шепотом обмениваться добытой информацией.

Информации катастрофически мало. Можно сказать, ее нет совсем.

Велик занят под заглушку: драит палубу, чистит шпигаты, ремонтирует штормовые портики, занимается покраской и прочей «интеллектуальной» деятельностью. Общается в основном с рядовым составом, в лучшем случае – со старшим помощником капитана, контролирующим качество приборки. Иногда он слышит от матросни обрывки рассказов о прошлогоднем приключении, но все разговоры из этой серии сводятся к воспоминаниям остреньких моментов вроде попытки танкера уйти от пиратской погони или словесной перепалки с каким-нибудь чернокожим флибустьером из-за кружки пресной воды.

Должность Торбина на полплинтуса выше – он матрос первого класса и тоже загружен по обе ноздри. Обязанности имеет схожие с Стасом, за исключением одной приятной мелочи: вместо грязных танцев со шваброй ему вменяется нести вахту на руле. Подобная привилегия дозволяет периодически подниматься в ходовую рубку и любоваться VIP-персонами «Тристана»: капитаном или его помощниками. Однако и это пользы не приносит – начальство о сомалийской эпопее не произносит ни звука, словно дало зарок или подписку о неразглашении.

«Ничего, – подбадривает меня внутренний голос, – просто в узкости фарватера и в речной тесноте отвлекаться на посторонние разговоры им некогда. В море трассы пошире, вахты поспокойнее – может, там и прорвет…»

И мы терпеливо ждем случая, ибо ничего другого не остается.

* * *

При подходе к порту Азова, где «Тристан» должен сделать остановку для приема топлива и пресной воды перед выходом в открытое море, мы уже частично освоились и в состоянии дать общие характеристики всем членам экипажа. Благо, их не так много.

В принципе заочно и по бумажным анкетам мы знакомы со всеми. Но, как говорится, буквы – одно, а общение с живым образом – совсем другое.

Итак, начнем с одной из самых уважаемых на флоте персон – с кока. Нашего повара величают Марк Наумович Литвак. Воистину нет такого предмета, который не стал бы для еврея фамилией, а для китайца едой. Тучный, проворный мужичок сорока пяти лет с гладкой наружностью, виноватым взглядом и отличными способностями разнообразно и вкусно готовить из стандартного запаса продуктов. Элементарно организует мелкую кражу тушенки или недовес свежих фруктов, но на такие подвиги, как «участие в вооруженном захвате судна», не способен.

Кандидатуры двух матросов нами сразу отбрасываются: ленивы, соображают через раз и отчаянно любят посидеть в обнимку с зеленым змием под слащавое безголосье «Блестящих». Либо не при делах, либо состояли в доле, но использовались на подхвате.

Радист Анатолий Антипов. Об этом человеке известно немного, ибо он замкнут, неразговорчив, нелюдим. Впрочем, эти качества скорее связаны с хобби – в радиорубке замечены два работающих ноутбука. Антипову около тридцати лет; высок, слегка худощав. Влился в экипаж около двух месяцев назад. До «Тристана» успел поработать на судах, приписанных к портам Самары и Астрахани. К происшествию годичной давности он точно не причастен, ибо в тот момент находился под Ярославлем.

Электромеханик Сергей Сульдин вызывает определенный интерес. Хороший специалист, не пьет, неплохо развит физически, с начальством накоротке. Сразу видно, что хитер и непрост, в разговорах с нами всегда предельно осторожен. За этим типом стоит понаблюдать.

Впрочем, как и за товарищем боцманом. Анатолий Шмаль перемещается по судну сообразно призраку и вырастает из-под земли в самых неожиданных местах. Пару раз я сталкивался с ним в машинном отделении, где он якобы проверял вахтенного матроса, хотя в его обязанностях проверки не значатся. Анатолий Васильевич крайне подозрителен, а с низшими чинами команды груб до безобразия. Поговаривают, будто иногда он пускает в ход свои здоровенные кулаки. Никогда не улыбается и не смеется.

– Уж кто-кто, а Шмаль, определенно, должен быть в курсе всего происходящего на судне, – единогласно постановляем мы.

Моторист Юрий Рябов постоянно у меня на виду, и за те пятеро суток, что мы колупались от Нижнего до Азова, я изучил его достаточно для исключения из списка подозреваемых. Что делать – война и долгие годы в армии научили меня живо разбираться в людях. Однако с выводами я не тороплюсь – решаю испытать подчиненного в экстремальных условиях, когда из человеческого нутра норовит вылезти все: и глянец, и дерьмо.

Третий помощник капитана Владимир Липинский работает на судах третий год. Штурман. Белая кость. Тихий и незаметный интеллигент. Кроме ходовой рубки и кают-компании, мы его нигде и никогда не встречаем.

– Вряд ли. Молод, дисциплинирован. И слишком избалован, – усомнился я, переговаривая с Торбиным в тихом коридорном закутке.

– Знаешь, сколько таких послушных и молодых сейчас «отдыхает» по тюрьмам? – не соглашается он. – Лучше присмотреть…

Второй помощник капитана Равиль Ишкильдин – мой ровесник. Низкорослый, смуглый брюнет, любящий пошутить или отпустить остроту. Большая часть его обязанностей касается груза, коего в трюмах и танках «Тристана» нет. Поэтому Ишкильдин частенько торчит на вахтах в ходовой рубке или подменяет старшего помощника в руководстве палубной командой. Вряд ли кто-то сумеет организовать в небольшом коллективе преступный заговор, способный остаться вне поля зрения второго помощника. Да и сам он вполне способен стать организатором сдачи судна пиратам. Сохраняем эту темную личность в списках неблагонадежных.

Старший помощник капитана Борис Скобцев – справно исполняющий свои обязанности простоватый дядька пятидесяти лет. Когда-то он был грамотным, энергичным специалистом, что позволило быстро дорасти до старшего помощника. Однако вместо капитанских нашивок Скобцев выбрал пьянство с почти запойным образом жизни, в результате чего лишился семьи и едва удержался в плавсоставе. Но опомнился. Переболел. Остепенился. Да вот беда – природу не обманешь: алкоголь быстренько превратил симпатичного и удачливого моряка в вялого, медленно соображающего, уставшего от жизни субъекта.

Единогласно постановляем:

– Этот ведущим звеном в сговоре с пиратами быть не может. Максимум – исполнитель второстепенных ролей.

И наконец, капитан «Тристана» – Александр Александрович Кравец. Вежливый, интеллигентный, ладно скроенный мужчина сорока восьми лет. Одевается опрятно и даже с некоторыми элементами морского шика, предпочитая в форме исключительно белые цвета. Прошел все ступени командного состава, начиная от третьего помощника капитана; окончил Волжскую академию водного транспорта. Знаний и опыта хоть отбавляй. В общении с экипажем даст фору любому дипломату: умеет вовремя пошутить или настроить на авральную работу, а при необходимости легко добавит в голос железных ноток. Авторитетен и пользуется в экипаже огромной популярностью. Если бы не уверенность сотрудников ФСБ в невозможности утаить заговор в команде от профессионала такого высочайшего класса, как Кравец, то мы ни секунды не сомневались бы в его честности.

В Азове ходовая вахта снова сменяется на стояночную, и команда получает короткую передышку. Улучив удобный момент, мы встречаемся на юте – покурить, а заодно посовещаться.

Обменявшись мнениями, молчим, осознавая, сколь неглубоки на самом деле наши наблюдения, а выводы – скороспелы и поверхностны. За пять дней и одного-то человека толком не распознать. А тут целый десяток! Попробуй-ка разберись, загляни в душу каждому.

Спорить и препираться не стали – решили проголосовать. Каждый должен назвать трех членов экипажа, наиболее, по его мнению, подходящих под определение «соучастник вооруженного захвата судна».

– Боцман, второй помощник, электромеханик, – озвучивает кандидатов Величко.

– Боцман, второй и старший помощники, – выдает свой вариант Торбин.

Я кидаю в воду окурок:

– Третьего в компанию пока не определил, но двоих назову со стопроцентной гарантией: боцман и электромеханик.

Глава третья

Российская Федерация

Азовское море – Керченский пролив – Черное море – Новороссийская бухта

Последний речной порт позади.

«Тристан» плавно подворачивает на юг и выходит из Таганрогского залива в Азовское море. До Керченского пролива остается меньше десяти часов – за это время мне необходимо управиться с одним деликатным дельцем в машинном отделении. Деликатным считаю его потому, что достаточно простую суть непросто исполнить под надзором околачивающегося рядом вахтенного моториста.

Ладно, это детали, и я постараюсь их обойти. Спускаюсь по трапу…

Белобрысый матрос сидит в закутке у стола. На ушах заглушки, хорошо, хоть глаза открыты – при моем появлении лениво отрывает зад от табурета и идет к пульту снимать показания приборов контроля работающей машины. Жаль. Лучше бы он остался сидеть.

– Эй! – машу ему через пять минут. – Подгребай сюда.

На столе – початая бутылка водки и один стопарь; из закуски – промасленная ветошь.

Вахтенный удивленно смотрит на спиртное, руки машинально стягивают с головы заглушки.

Усмехнувшись, преподношу заготовленную отмазку:

– День рождения сегодня у сына. По маленькой пропустим?

– Святое дело, – с готовностью соглашается матрос.

– Ты только никому об этом, а то еще попадет от капитана. Договорились?

– Смеетесь, что ли? Мне ж в первую очередь и влетит. Я ж на вахте!

– Ну и славно, – подхватываю бутылку и тут «вспоминаю»: – Да, слушай, с закуской проблема. У тебя ничего не найдется?

– Щас организуем! – заговорщицки подмигивает он и вразвалочку чешет к выходу из машинного отделения.

Схватив отвертку с плоскогубцами, бегу в противоположную сторону – к дизель-генератору. Минут пять у меня в запасе имеется…

Снял нужную крышку и судорожно копаюсь в пучках проводов, периодически поглядывая на лесенку и дверь. Мне необходимо еще две минуты…

Готово!

Теперь не оставить следов – сделать все как было. Успею?..

Дверка распахивается, вниз по лесенке спускается довольный моторист. Встречаю его у столика – словно никуда и не отходил.

– Принес?

– А как же! – тащит он из-за пазухи сверток.

Дежурный набор алкоголика: головка чеснока, кусок сала, хлеб.

– Держи, – подаю наполненный до краев стопарь.

– Ну, за вашего сынка. Дай бог ему здоровья и прочих успехов в учебе! – торжественно произносит белобрысый матрос пришедшую на ум ахинею и трясущейся ладонью вливает в себя водку.

Молодец!

Благодарно кивнув, кромсаю сало на тонкие пласты. Эх, как говорится, береги печень смолоду, а почки выдержат – их две…

* * *

Во время утренней вахты, совпавшей по времени с проходом Керченского пролива, Рябов звонит мне в каюту:

– Глеб Аркадьевич! У нас неприятности.

– Что случилось?

– Принял вахту, делал обход и пробные запуски механизмов. Дошло дело до дизель-генератора, а он помер, зараза.

Что ж, Юрий Афанасьевич, ваше отношение к обязанностям мне нравится все больше и больше. Ты просто кладезь для епархии старшего механика!..

Однако надобно до конца исполнить роль.

Искренне удивляюсь:

– Как помер? Его же вчера при мне гоняли!

– Так я ж вчера и гонял! А сегодня вот такое дело… Никак не желает запускаться, падла!

Чертыхаюсь в трубку и обещаю подойти.

Напялив старенькую одежку, топаю в машинное отделение, где долго и с умным видом осматриваю отказавший движок. Рябов рядом скребет пятерней затылок.

– Я уже час с ним мудохаюсь. Дохлый номер – ничего не помогает.

Проявляем настойчивость – ковыряемся вместе и пробуем оживить «неисправный» дизель. Разумеется, все попытки тщетны.

– Придется докладывать капитану, – распрямляю затекшую поясницу. – Не выходить же в Черное море без аварийной электростанции…

Судовая электросеть питается от генераторов двух основных дизелей, а в случае отказа силовой установки автоматика запускает небольшой дизель-генератор, способный полностью обеспечить энергией все жизненно важные системы танкера. Без исправного аварийного источника электроэнергии выход в открытое море запрещен.

Покумекав, Рябов соглашается:

– Правильно, лучше не искать на свою голову приключений. Доложим, а начальство пусть думает. А то, глядишь, и судовладелец в порту назначения докопается. Что тогда?..

Поднимаюсь в ходовую рубку, проговаривая про себя доклад о неприятном событии. В рубке находятся вахтенный помощник, рулевой и сам капитан в новеньких, еще не разношенных ботиночках красно-коричневого цвета. Ну и слава богу, чем быстрее он узнает о неприятностях, тем лучше.

Завидев меня, капитан приветливо кивает и откладывает в сторону бинокль.

– Заходите, Глеб Аркадьевич. Рад вас видеть. Вы по делу или полюбоваться красотами пролива?

Без обиняков докладываю о ЧП.

Выслушав меня, он с минуту задумчиво смотрит вдаль, затем звонит в радиорубку и выясняет какие-то малопонятные мне подробности, касающиеся связи с портом Новороссийска…

Равнодушно осматриваю рубку, приближаюсь к длинному рядочку больших прямоугольных окон – вид с верхотуры кормовой надстройки открывается обалденный. «Тристан» аккуратно проходит узкость пролива: справа – восточная оконечность Крыма с крохотной Керчью; слева – два российских мыса, за одним из которых раскинулась Анапа. Да-да, та самая Анапа, где могли бы загорать на пляже и тянуть холодное пивко, позабыв обо всех мировых проблемах.

Закончив телефонные переговоры, Кравец с минуту размышляет, барабаня длинными пальцами по плексигласу штурманского планшета.

– Что будем делать, Сан Саныч? – нарушает безмолвие второй помощник Ишкильдин.

– Вызови Липинского.

Третий помощник не заставляет ждать. Лицо помято и заспанно – он недавно сменился с вахты.

– У нас неприятности – отказ вспомогательной энергетической установки, – информирует Кравец. – Согласно тридцатой статье Устава я обязан прервать рейс. Посему после Керченского пролива мы поворачиваем к Новороссийску. Судовладельца о внеплановой остановке я извещу, – в голосе чувствуется сила, уверенность. Оглядев молодого штурмана, повторяет: – Судовладельца о внеплановой остановке я извещу. А вы, Владимир, рассчитайте новый курс.

Липинский тотчас отправляется исполнять приказание. И я намереваюсь покинуть рубку.

– Не огорчайтесь, – летит мне вслед. – На то они и железки, Глеб Аркадьевич, чтоб ломаться и вносить в нашу жизнь разнообразие…

«Тристан» величественно входит в просторную бухту Новороссийска, гремит массивная якорная цепь, а по судовой трансляции разносится долгожданная команда сменить ходовую вахту на стояночную.

Приехали.

В настроении команды ощущается легкое разочарование: настраивались на долгий путь по нейтральным водам и бескрайним морям, а в итоге – здравствуйте, родные скалистые берега!

Капитан связывается по радио с береговыми службами, и вскоре к борту подходит катер, на котором меня отправляют в порт. В порту предстоит договариваться о вызове представителей завода-изготовителя или о гарантийной замене неисправного дизеля. Я смиренно подчиняюсь, а вот руководство изрядно сомневается в скором решении вопроса и организует на судне большую приборку.

Напрасно оно сомневается…

* * *

Стас нехотя драит палубу, бормочет что-то матерное и строит страшные рожи. Это он может. Неподалеку в режиме non-stop пашут Торбин и еще один матрос; придирчивый боцман обходит владения, зорко наблюдая за подчиненными. К авральным работам на судне привлечены все, кроме электромеханика Сульдина. Он вместе со старпомом зачем-то отправился на нижние палубы…

Солнце забирается все выше, и от приятной утренней свежести остаются одни воспоминания. Раскаленный металл палубы пышет жаром, матросы изнывают от пекла и все чаще устраивают в тени надстройки перекуры.

– Хватит прохлаждаться! – шипит из-под усов боцман Шмаль. Приметив курящего в одиночестве Величко, грозно вопрошает: – А ты чего подпираешь леера?

Тот бубнит:

– Матрос стоит – зарплата идет.

– Деньги зарабатывают не перекурами, а кровью и пóтом!

– Ага. Кровью врагов и пóтом рабов.

Шмаль не терпит пререканий. Несколько торопливых шагов, взмах тяжелого кулака – и зарвавшийся матрос отлетает в сторону, едва не тюкнувшись затылком о трубу водяной палубной магистрали.

– Ах ты сука, – цедит сквозь зубы Стасик.

Потирая ушибленную скулу, поднимается на ноги и медленно идет на боцмана с твердым намерением исправить тому неправильный прикус…

Матросы застыли, предвкушая захватывающие разборки. Торбин делает шаг наперерез, пытаясь привлечь внимание друга.

Бесполезно.

Тогда он негромко зовет:

– Велик, Велик!..

Глаза Величко наполнены яростью, мышцы напряжены; он готов к схватке и ни черта не слышит.

Шмаль тоже не желает показать слабину: развернулся лицом к противнику, сжимает кулаки. Ждет…

И вдруг голос вахтенного в динамиках трансляции:

– Внимание, буксир к правому борту. Палубной команде приготовиться к приему буксира!

Очень своевременно! Обстановка враз остывает, люди вертят головами и спрашивают друг друга:

– Буксир?!

– Какого черта?

– Куда это нас намереваются тащить?..

Народ дружно подходит к леерам, и замешательство быстро сменяется возгласами:

– Глядите, наш новый стармех!

– И ящик. Ящик на баке!..

Катер уже близко, и все отлично видят старшего механика, беспечно пускающего по ветру табачный дымок. А на буксирном баке и впрямь темнеет заветный ящик. Настроение разом устремляется вверх. Раз Говорков решил проблему с дизелем – стало быть, конец проклятому авралу.

Скоро катер намертво пришвартован к борту. Стармех поднимается по трапу, а вахтенный опять надрывается в микрофон:

– Палубной команде приготовить к работе бортовой кран!

Ящик осторожно взмывает над приземистым буксиром и, проплыв над бортом танкера, исчезает в темноте приемного трюмного люка. Готово – новый дизель на «Тристане»! Сейчас мотористы дружно демонтируют неисправный, перекинут его на буксир, и… прощай, любимый берег!

Под вечер я докладываю в ходовую рубку об успешном испытательном пуске только что установленного дизель-генератора.

Порядок! Жизнь танкера вновь течет по строгому походному графику: мы покидаем гостеприимную бухту Новороссийска и берем курс на Босфор.

После ужина нагоняю в коридоре Стаса. Он зол и неразговорчив, на скуле отчетливо виден след боцманского кулака.

Подбадриваю товарища как могу:

– Знаешь, мне иногда тоже хочется добра и справедливости. Особенно когда понимаю, что патронов на всех не хватит.

– Убью эту суку, – цедит он в ответ. – При первой же возможности убью…

Глава четвертая

Босфор – Мраморное море – Дарданеллы – Эгейское море

Когда-то я носил форму морпеха и более года провел в походах на десантных кораблях. Благодаря тому опыту моя адаптация к судовому бытию на «Тристане» проходит безболезненно и быстро.

Друзьям тяжелее. Особенно Стасику, привыкшему вне боевых действий чуть не каждый вечер лупить пиво в обнимку с грудастыми телками. С другой стороны, Валере и Стасу на танкере комфортнее, чем на спецназовской базе. Тут тебе и умывальник рядом с койкой, и гальюн в двух шагах, и душ с горячей водой под боком, и столовка на том же «этаже» – даже на улицу выходить не надо. В гарнизоне-то оба живут в холостяцкой общаге, построенной в далеком девятнадцатом веке. Соответственно и бытовые условия – родом из той же эпохи. Это мне, как женатику, в свое время подфартило с однокомнатной служебной квартиркой, которую опосля моего развода командиры почему-то позабыли потребовать взад. А парням до пенсии светит слушать отовсюду пьяные вопли, спать на дырявых казенных простынях и воевать с наглыми крысами.

Работа по установке новенького дизель-генератора завершена. О двенадцатичасовой заминке напоминают останки пустого деревянного ящика, перенесенные мною в одно из подсобных помещений рядом с машиной…

Итак, «Тристан» вернулся на линию заданного маршрута, за полтора суток пересек по диагонали Черное море, а позавчера миновал Босфор.

Босфор. Это звучное название всегда ассоциировалось в моем сознании с короткой протокой, соединяющей черноморскую акваторию с чем-то там еще. На деле же я поразился гигантским размерам созданного природой русла. Перед заходом в «северные ворота» наш танкер уменьшил ход до малого и шесть часов лавировал меж западным и восточным берегами, расстояние меж которыми временами сокращалось до опасных семисот метров. Над головою проплывали «летящие» конструкции подвесных мостов, слева и справа тянулся бесконечный Стамбул, разделенный проливом на европейскую и азиатскую части. Вырвавшись из тесноты в просторы Мраморного моря, «Тристан» подвернул на запад, увеличил скорость и полдня резво шел вдоль пестрого турецкого побережья, покуда не достиг Дарданелл. Эта кишка оказалась в два раза длиннее Босфора, и, устав созерцать однообразную картину, я отправился спать.

Близится ночь. В этих широтах ночи наступают неожиданно и быстро, не оставляя для сумерек более пятнадцати минут. Вернувшись из душа, намереваюсь перед сном полистать один из десятка стареньких журнальчиков, оставленных в шкафу над столом прежним хозяином каюты. Что-нибудь из серии «Садовод-маньяк» или «Химия и смерть»…

Внезапно раздается стук в дверь. Робкий и тихий – словно припозднившийся гость сомневается в целесообразности визита.

– Открыто.

Дверь распахивается, на пороге нахохленным чижиком с ноги на ногу переминается Рябов. Раньше он никогда ко мне не приходил.

Подавив недоумение, интересуюсь:

– Что-то хотел, Юрий Афанасьевич?

Вместо ответа он мелко кивает и нервно оглядывается в слабо освещенный дежурными лампами коридор.

Приглашаю войти. Он делает шаг. Прикрыв за собой дверцу, прислушивается к звукам. Повернувшись ко мне, шепчет:

– Глеб Аркадьевич, у вас водочки не найдется?

Вот так. Стоит налить одному, как выстраивается очередь.

Ладно, парень ты вроде ничего; отношения у нас сложились нормальные, деловые. Достаю из холодильника бутылку, наливаю полстакана.

– Держи. Но имей в виду: закуски нет, и водка кончается.

Моторист глотает отпущенную порцию, занюхивает рукавом.

Мычит:

– Мне водки боле не надо. С тех пор как шарахнуло током, пить почти перестал. Я это… сказать хотел.

– Присаживайся.

– Не, – бодает гость лбом воздух, – сидеть некогда. Скажу и отчалю, а то еще хватятся.

Парень торопится и нервничает. Похоже, собирается сообщить нечто важное. Я сохраняю невозмутимость, жду.

– В общем, так, – решается он, – когда вы катером отправились на берег, в машину заявились старпом с Сульдиным. Позже к ним присоединился Ишкильдин.

– Вот как? И зачем же?

– В отказавшем генераторе ковырялись – искали неисправность.

– Нашли?

– Понятия не имею. Меня отправили осматривать кран на тот случай, если у вас получится привезти другой дизель-генератор.

Пожимаю плечами и делаю растерянно-равнодушный вид.

– Не понимаю. Ну, вышел из строя генератор. Мы-то здесь при чем, Юрий Афанасьевич?

– Вы же старший механик и за все в ответе. За любую неисправность машин и агрегатов. Вот я и решил предупредить на всякий случай. Чтоб в курсе, значит, были.

– Спасибо. Водки еще налить?

– Не, хватит.

– А по поводу дизеля… Уверен: в отказе нашей с тобой вины нет. Мы же вместе его осматривали со всех сторон. Если б не запарка со временем, то наверняка разобрались бы в причине поломки и починили. Верно?

– Сто процентов! – лыбится Рябов. – Ну, бывайте. Пошел… И это… – тормозит он вдруг перед дверью: – Вы поосторожнее с этими… ну, которых я назвал.

– Чего так?

Мнется. Но говорит:

– Странные они. С такими лучше не связываться.

Закрываю за ним дверь, поворачиваю ключ на два оборота. Потирая щетину подбородка, прохаживаюсь по каюте, размышляю, анализирую…

Занятная получается картинка. Стало быть, помощники капитана проверяли достоверность доклада об отказе. Не сами, конечно, а с привлечением электромеханика… Кстати, почему они прихватили с собой электромеханика, а не кого-то из мотористов? Неужто и своим не доверяет?! Вот это действительно странно.

* * *

В середине ночи внезапно просыпаюсь – кто-то грубо тормошит за плечо, а в глаза бьет яркий сноп света.

– Вставай, ёкало-палкало! Живо вставай!

Неужели боцман с его отвратительно-шипящим голосом над самым ухом? Догадка взрывается в моей голове подобно бомбе. Как он сюда попал? Каюта была заперта. Впрочем, понятно…

Отворачиваясь от света, возмущаюсь:

– Что вам здесь нужно, Шмаль?

Вместо Шмаля отвечает старший помощник:

– Это мы у тебя хотим спросить: чего тебе нужно на «Тристане»?

О! И этот пожаловал. Неужели догадывается? Плохо дело…

Боцман отводит в сторону фонарь; в каюте загорается верхний свет. Передо мной стоят четверо: старший помощник капитана, второй помощник, боцман и электромеханик. Лица «приглашенных» излучают «искреннюю радость и толерантность».

Скобцев не унимается:

– Кто и с какой целью подослал тебя в нашу команду?

– Я вас не понимаю. Вы же сами отправляли запрос в Казанское пароходство.

– Я ничего и никуда не отправлял.

– Хорошо, не вы. Капитан или ваше начальство…

– Хватит ломать комедию! – повышает он голос. И, обернувшись к Сульдину, бросает: – Покажи ему!

Электромеханик вытаскивает из кармана провод в белой изолирующей оболочке.

– Узнаешь?

Молчу – прикинулся глухонемым…

– Узнаешь?! – хрипло рычит из-под усов боцман.

– Узнаю. Такие используются в высоковольтной сети мощных двигателей.

– Он перекушен пассатижами, – подобно фокуснику Сульдин вынимает один конец провода из оболочки. – Видишь? Причем перекушен так аккуратно, что сразу и не заметишь…

Сижу на краю постели, опираясь на левую руку и придерживая правой сползающую на пол простыню. Передо мной маячит боцманская рожа, рядом – электромеханик Сульдин со своим дурацким трофеем; старпом и второй помощник на два шага дальше. Мозг лихорадочно перебирает варианты в поисках единственно правильного. Выражаясь военным языком: «туман диспозиции рассеян» и требуется принимать решение. Можно устроить маленькое рукопашное Бородино с неплохими шансами замесить всех четверых – это не проблема. Можно прострелить боцману ляжку (уж больно наглый упырь!) и, попугав остальных, взять власть на корабле в свои руки. Вон уж левая ладонь под подушкой нащупала пистолет…

Но разве для того нас готовили и забрасывали на «Тристан»? Что конкретного дадут мордобой или пальба? У нас нет ни единого факта, ни одной улики. Так о чем же мы расскажем сотрудникам ФСБ? О «ценных» шестидневных наблюдениях и о составленных за этот срок психологических портретах? Или о сегодняшнем ночном визите четверки озлобленных мужиков?

«Ха! – рассмеются нам в лицо и фээсбэшники, и эти мужики. – Сегодняшний визит – не что иное, как дознание, выяснение виновных в умышленной порче судового имущества». Вон она – «умышленная порча» – болтается в руках Сульдина. И это, между прочим, настоящий факт.

Нет, для истории с проводом нужен элегантный и безобидный финал. Такой финал, чтобы, понеся минимальные потери, стороны разошлись с миром и продолжили свою игру. Они – свою, а мы – свою.

– Вижу. Перекушен, – отворачиваюсь к темному открытому настежь окну.

Шмаль с Сульдиным по-прежнему наседают, зато старпом почувствовал перемену и, вперив в меня колкий взгляд, молча ждет.

– Ладно, мужики, каюсь – виноват, – сдаюсь на милость следователей-самоучек. – Надо было срочно смотаться к знакомой бабе, вот и… свалял дурака с дизелем.

– Чего?!

– Куда смотаться?!

– К какой бабе?.. – слышится нестройный хор голосов.

Моряки обескуражены и переглядываются.

– К этой, – показываю на портрет, что красуется в рамочке на письменном столе.

В каюте повисает напряженная тишина.

Скобцев подходит к столу, подхватывает здоровой ручищей хрупкий портрет и с минуту вертит его, осматривая со всех сторон. Звонкий хруст – на пол летят останки деревянной рамки. Все напряженно ждут…

И вдруг крохотный объем моей «кельи» заполняется нарастающими раскатами смеха. Скобцев смотрит на обратную сторону фотографии и громко хохочет.

– Чего там? – первым не выдерживает Ишкильдин.

– Ты чего, Боря? – вторит Шмаль.

Старпом передает фото, и второй помощник медленно читает вслух:

– Аркадию на память от Жанны. Здесь тебя всегда ждет теплое море и моя горячая любовь. Не забывай и приезжай почаще! Новороссийск, 2007 год…

К смеху Скобцева добавляется смех Ишкильдина и Сульдина. Боцман трясет животом, издавая сиплые звуки, скорее похожие не на смех, а на лай потерявшей голос собаки. И даже я, глядя на них, начинаю улыбаться.

– Значит, к бабе решил завернуть? – вытирает старпом глаза платком.

– Так уж вышло, Борис Петрович. Обещаю: больше не повторится.

– Надеюсь, – подходит он ближе и вдруг резко выкидывает вперед руку.

У моей шеи щелкает лезвие выкидного ножа. Смех разом стихает. Сижу ни жив ни мертв, ощущая кожей острую холодную сталь.

Скобцев неторопливо наклоняется, смотрит на меня в упор и повторяет, отчетливо проговаривая каждое слово:

– Надеюсь, что этот фортель был первым и последним. А иначе…

– Иначе ты случайно вывалишься за борт, – скороговоркой заканчивает Ишкильдин. И поясняет: – В штормящих нейтральных водах это иногда происходит. Верно, братцы?

Братцы ухмыляются, поддакивают. И один за другим выходят из каюты.

Я долго сижу на кровати, позабыв, что левая ладонь крепко сжимает пистолетную рукоятку. Легкий ветерок врывается в открытое окно и обдает лицо приятной ночной прохладой.

Очнувшись, подхожу к холодильнику, достаю водку и пью из горлышка как заправский алкаш: глоток, другой, третий… О закуске не вспоминаю. Не надо быть особенно прозорливым, чтобы понять, насколько близко я находился от полного разоблачения.

Подхватываю стул и собираюсь приладить его к двери. Тут же передумав, отбрасываю в сторону, беззвучно смеюсь: кого уж теперь-то опасаться? Капитан вряд ли снизойдет до визита. Даже если ему рассказали о моей проделке…

Глава пятая

Африка

Сомали; портовый город Харардер

Мухаммед Абди Хайер по кличке Большой Рот родился в середине шестидесятых годов прошлого века, когда в многострадальном Сомали наступила кратковременная передышка между войнами, голодными погромами, переворотами и прочими недоразумениями. С юных лет он не ладил с законом и не желал мириться с какой-либо властью. Справедливости ради следует напомнить, что власть и законы в стране менялись слишком быстро, а веры в светлое будущее у народа оставалось слишком мало.

Биография Хайера полна приключений и крутых зигзагов, отважных поступков и подлых предательств. Широко улыбаясь своим огромным, редкозубым ртом, он любил говаривать о себе так: «В нашем племени считалось, что если оба родителя хотят сына, а рождается дочка, то она становится грубой пацанкой. И наоборот, если хотят дочку, а на свет появляется сын, то он вырастает размазней и плаксой. Так вот, мои родители всегда хотели безжалостную бойцовскую собаку».

В начале семидесятых Хайер с шайкой таких же оборванных малолеток обчищал машины гуманитарной миссии ООН. В 77-м промышлял мародерством в прифронтовой зоне сомалийско-эфиопского вооруженного конфликта. В восьмидесятых воевал на стороне повстанцев, в 91-м участвовал в свержении президента Мохаммеда Сиада Барре. Ну а позже, когда страна окончательно погрузилась в хаос, Большой Рот основал первую в истории Сомали пиратскую банду. И, как ни странно, очень скоро отпраздновал первую победу – захват нефтеналивного японского танкера. За это судно ему удалось получить выкуп размером в четыреста тысяч долларов – баснословную для нищего сброда сумму.

Имя счастливчика моментально облетело все побережье, а пример удачливого захвата прозвучал выстрелом стартового пистолета – пиратские банды начали плодиться от Джибути до Кении, как опята под Рязанью после сентябрьского дождя. Сам же Мухаммед Хайер, без намека на образование и едва умеющий складывать простые числа, стремительно развивал начатое дело. Уже через пять лет ему пришлось перебраться в Индию для легализации немалых доходов, полученных в качестве выкупов…

О деталях его триумфального возвращения в Сомали история деликатно умалчивает. Однако доподлинно известно о том, что после возвращения Хайер совершил второй подвиг в глазах соотечественников – захватил саудовский супертанкер «SIRIUS STAR», перевозивший два миллиона баррелей нефти. Такого огромного «улова» в анналах мирового пиратства еще не было, и торг за освобождение означенного трофея Большой Рот начал с кругленькой суммы в двадцать пять миллионов долларов.

Успешное направление в бизнесе всегда соблазнительно, и вакансии конкурентов заполняются со скоростью распространения слухов. При этом мало кто задумывается о соблюдении разумного баланса – чтоб интересы воротил от бизнеса не пересекались, а добычи хватало на всех. В результате рано или поздно рождается зависть, начинаются споры, конфликты, переделы территорий и сфер влияния, что неизменно приводит к заговорам и междоусобным войнам. Через все это пришлось пройти и Хайеру, прежде чем в его голове созрел отличный план.

* * *

В начале лета в портовом городе Харардер удалось собрать главарей самых влиятельных и многочисленных пиратских группировок. Никто не спорил: настала пора для решения накопившихся проблем, ибо в последние годы сомалийские корсары чаще погибали в кровавых разборках с коллегами, нежели от пуль и снарядов военных моряков, охраняющих торговые караваны.

Повестка организованной Хайером встречи состояла из четырех вопросов. Первым и наиважнейшим был раздел прибрежной акватории между группировками. Вторым значился вопрос формирования исполнительного комитета по координации действий группировок, дабы не атаковать всем миром одну добычу или же напротив – не упустить лакомый кусок, понадеявшись на соседа. Третий вопрос ставил точки над «i» в проблемах распределения доходов от выкупов между исполкомом и группировками. И наконец, заключительным действом должны были стать выборы председателя исполкома.

Секретное совещание растянулось на три дня.

Акваторию поделили быстро. Исполком сформировали без проблем, попросту делегировав в него главарей группировок. И с будущими доходами разобрались за два часа с небольшим. А вот с избранием председателя пришлось повозиться много дольше, чем предполагалось…

Безграмотность сорокапятилетнему Хайеру не мешала. Ему вполне хватало нескольких талантов, одним из которых было умение пламенно говорить и быстро убеждать соплеменников. Два дня он блистал напористым красноречием и самонадеянно полагал, что эта должность, бесспорно, достанется ему – хотя бы в качестве признания его старых заслуг. Но не тут-то было. Более половины предводителей пиратских банд отказывались учитывать достижения прошлого и соглашались подчиняться лишь в том случае, если председателем станет по-настоящему авторитетный человек.

В заключительный день совещания, на котором присутствовали исключительно члены исполнительного комитета, Хайер почти не открывал огромного рта. Он сидел в кресле у приземистого круглого стола, потягивал холодное пиво и с отсутствующим видом поглядывал на залитый вечерним солнцем город. Ожесточенный спор за должность председателя разгорался между амбициозным уроженцем Могадишо и жестоким выходцем из северного Пунтленда. Как только они не ругались! О чем только они не говорили и какие только доводы не приводили в доказательство своих уникальных способностей!

Кто-то из присутствующих главарей ухмылялся, кто-то внимательно слушал. Ведущий заседание исполкома несколько раз пытался поставить вопрос на голосование, но дальше прений дело не шло…

Когда солнце коснулось плоской крыши дома напротив, Хайер очнулся и вмешался в перебранку кандидатов на высокий пост.

– Кто из вас знает, – спросил он, – какие суда в данный момент направляются из Красного моря в Аденский залив?

Оба растерялись, замолчали.

– Не имеете понятия? Ладно. Тогда какие суда проходят траверз острова Сокотра?

Столичный кандидат опомнился первым и пробубнил о какой-то новейшей спутниковой системе слежения, которую он мог бы заказать и приобрести для облегчения будущей работы.

Его оппонент вытер платком взмокшую шею и признался:

– Я не знаю, какие корабли идут сейчас мимо наших берегов. Но я обещаю организовать наблюдение в районах Джибути и Адена. Мы будем иметь полную информацию…

– Замечательно! А чем же нам заниматься в ближайшее время?! – вскричал Хайер под одобрительный гул присутствующих. – Один собирается закупать спутниковую систему, второй организует наблюдение… Но нам нужно кормить подчиненных и свои семьи сейчас, сегодня! Иначе одни разбегутся, а другие будут голодать.

Он встал и, смешно выбрасывая вперед длинные худые ноги, подошел к висящей на глухой стене карте.

– Что ж, организуйте. И покупайте. А я со своими людьми за это время успею перехватить два судна. Ровно два!

Исполком в полном составе с любопытством взирал на ветерана пиратского промысла.

– Какие?!

– Какие? Греческий балкер «MV Centauri», доставляющий в Кению семнадцать тысяч тонн соли. И китайский сухогруз «Great Creation», идущий из Туниса в Индию.

В глазах новоизбранных членов читался единственный вопрос: «Откуда тебе известно об этих кораблях?!»

– Мне известно обо всем, что творится вдоль побережья Саудовской Аравии и Йемена, Египта и Судана, Эфиопии и нашей страны! Я уже несколько лет использую спутниковую систему, – показал Хайер обычный аппарат спутниковой связи со складной антенной. – С помощью этой штуки ко мне стекается информация от агентов, живущих на побережье Красного моря и Индийского океана, а также вдоль всех находящихся между ними каналов и проливов. Я давным-давно создал сеть агентов, и благодаря отлаженной организации я не ловлю рыбку в мутной воде, а точно знаю, куда и за какой добычей отправлять своих людей. Итак, я спрашиваю вас, – обвел он требовательным взглядом аудиторию, – хотите ли вы получать проверенную и надежную информацию от моих людей или согласны ждать исполнения расплывчатых обещаний?..

Закончив зажигательную речь, заслуженный пират растянул рот в ехидной улыбочке и вновь уселся в кресло.

Спустя пять минут большинством голосов при двух воздержавшихся Мухаммед Абди Хайер был избран главой исполнительного комитета. Едва скрывая удовлетворение, он вернулся к карте, сдержанно поблагодарил коллег за оказанное доверие и неожиданно огорошил:

– После ужина прошу всех членов исполкома собраться здесь.

Первое рабочее заседание исполкома во главе с избранным председателем было запланировано на середину следующего дня. Посему предводители банд изумленно воззрились на новое начальство.

– Зачем?!

– Для срочной работы, – невозмутимо отвечал Хайер. – Мы должны обсудить детали операции по захвату большого судна.

– Что за судно?

– Куда следует?

– Где на него лучше напасть?.. – посыпались азартные вопросы.

– Контейнеровоз «Капитан Маслов», идущий из Коломбо в порт Момбаса, – со спокойной уверенностью отвечал председатель. – По моим данным, контейнеровоз должен пройти в трехстах милях от нашего побережья. Остальное обсудим после ужина…

Часть III

Захват

Глава первая

Средиземное море

Траверз Кипра

Двое суток назад «Тристан» распрощался с турецкими территориальными водами и уверенно двинулся на юг меж многочисленных греческих островов. Первой же ночью Эгейское море показало буйный нрав: температура понизилась, за окном каюты посвистывал свежий ветер; подымаясь и резко проваливаясь вниз, танкер боролся с приличной волной. Но к утру все стихло, погода наладилась. А когда Эгейское море осталось за кормой, «Тристан» повернул на юго-восток – к Порт-Саиду.

Очередная южная ночь застает нас в ста километрах от египетского берега – справа и впереди мерцают огни Александрии, а где-то слева по борту должен быть Кипр, но его не видно – слишком далеко. С каждым часом плавания мы приближаемся к опасной зоне, где участились нападения пиратских банд на гражданские суда. До входа в Аденский залив остается всего пять дней пути – не так уж много по меркам нашего продолжительного путешествия.

Да, время уходит, а точных ответов на многочисленные вопросы так и не получено. Мы по-прежнему не знаем, имеется ли связь между командой «Тристана» и пиратами. Не знаем, кто именно замешан в преступном бизнесе. И не знаем, последует ли в этом рейсе попытка навести пиратов на собственное судно?..

Надеемся выявить истину при помощи слежки и наблюдения. После ночного визита старпома с компанией преданных «дознавателей» мы вынуждены делать это с величайшей осторожностью. Из тех же соображений я решаю оградить от лишних подозрений своих товарищей, и мы встречаемся крайне редко.

Параллельно укрепляю дружеские отношения с Рябовым. Чем черт не шутит – вдруг получится развязать ему язык?..

– Слышал, вам крупно не повезло в прошлом году, – вытираю руки ветошью и тянусь к сигаретам.

– Кому? – высовывается из-за помпы голова Рябова.

Намеренно тяну с уточнением: щелкаю зажигалкой, раскуриваю сигарету…

– А! это вы про пиратов!.. – снова исчезает моторист и гремит за помпой гаечными ключами.

– Про них. Про плен.

– Было дело…

При плановой проверке исправности систем и механизмов одна из трюмовых осушающих помп отказалась запускаться и качать воду. Я на этот раз отношения к поломке не имел и с чистой совестью принялся помогать мотористу в ремонте. С удовольствием кручу гайки, разбираясь в премудростях насоса, а заодно прощупываю парня наводящими вопросами.

– Говорят, пираты стреляли в вас?

– А то! С полсотни дырок потом в надстройке насчитали.

– Ого! Никого не задели?

– Нет, слава богу. Капитан приказал всем, кроме вахты, уйти вниз. К штурвалу поставил боцмана, а сам со старпомом остался на мостике.

– Героический у вас капитан. А сигнал бедствия подавали?

На этот вопрос ответ я получил не сразу. С противоположной стороны помпы долго доносилось позвякивание инструментов о металл. Потом Рябов неуверенно сказал:

– Вроде подавали. Точно сказать не могу – меня в радиорубке не было.

– Кстати, о радиорубке. Мне раньше на танкерах ходить не доводилось, а на сухогрузах в штате радиста не было – его обязанности исполнял капитан.

– У нас по-другому, – потухшим голосом доложил моторист. – У нас всегда радист в рейсы ходил. Глеб Аркадьевич, подайте короткий гнездовой ключик…

Протягиваю ключ с короткой ручкой и невзначай интересуюсь:

– А Плотника ты хорошо знал?

Вопрос словно бьет Рябова наотмашь: он вздрагивает, судорожно глотает вставший в горле ком.

– Чего ж мне его не знать? Знал, конечно…

– Он был радистом?

– Радистом. От кого про него услышали?

– Старпом обмолвился.

– Они все-таки приходили? – почему-то переходит на шепот Юрий.

– Наведывались. Кстати, спасибо за предупреждение.

– Ладно, чего там. А Плотника знал. Артем Андреевич был моим другом.

– Постой-ка, он же намного старше тебя.

– Ну и что? Зато мужик был нормальный! А много ли в нашем экипаже нормальных?..

Тут он абсолютно прав. И возразить-то нечем.

При подготовке к рейсу я слышал от фээсбэшников официальную версию смерти Плотника, выявленную в ходе следствия по делу захвата пиратами российского сухогруза. Версия приблизительно звучала так: «При прохождении судном акватории Красного моря радист Плотник А. А. почувствовал недомогание, вследствие чего был временно освобожден капитаном от выполнения должностных обязанностей. После захвата судна гражданами Республики Сомали Плотник А. А. находился под постоянной охраной в одном из помещений кормовой надстройки. К работам не привлекался, однако, не имея элементарных санитарных условий, а также из-за отсутствия квалифицированной медицинской помощи вскоре почувствовал резкое ухудшение самочувствия. По описанным свидетелями симптомам заболевания представители судебной медицины предположили у радиста одну из форм тропической лихорадки. После настойчивых просьб членов команды Плотник был изолирован в отдельной каюте с улучшенными условиями, где ему оказывалась медицинская помощь. Но через некоторое время экипажу сообщили о смерти радиста. Данными о месте захоронения тела А. А. Плотника экипаж и следствие не располагают».

Спрашиваю Рябова:

– Как же он погиб?

Помявшись, тот вскидывает тревожный взгляд:

– А что об этом сказал старпом?

– Лучше не пересказывать, – дразню собеседника для усиления эффекта и вижу в его глазах желание услышать ответ на свой вопрос. Вздыхаю: – Сказанное старпомом запомнил дословно, поскольку такое вряд ли забудешь. Короче, ваш Скобцев выразился так: «Числился в нашем экипаже несуразный субъект по фамилии Плотник. Утонул. Несмотря на то что был Рыбой по гороскопу и полным говном как человек».

– Сам он – полное говно! – вдруг взрывается моторист и швыряет гнездовой ключ в переборку.

И пару минут режет правду-матку толстыми ломтями, из чего старпом Скобцев в моем воображении превращается из обычного человека в конкретного монстра, способного за деньги продать не только сухогруз или танкер, а все Нижегородское пароходство вместе с лежащим на волжском дне металлоломом.

«Ого, вот это реакция! – восторгаюсь результату своей импровизации. – Минуту назад шептал и озирался по сторонам, а тут напрочь забыл об осторожности и страхе. Надо поддержать его праведный гнев и развить тему».

Киваю:

– И у меня ваш старпом не вызывает доверия. Кстати, Ишкильдин с боцманом – тоже. Странные они товарищи… с замашками бандитских главарей.

Но запал иссяк. Или я немного передавил.

Насупившись и глядя на разобранную помпу, Юрий Афанасьевич долго молчит. Жаль. Сказанное им отнюдь не является доказательством вины Скобцева. Нам нужны четкие и неумолимые факты. Все остальное: предположения, личные впечатления, эмоции – следствием в расчет не берется.

Не тороплю. Иду к переборке, поднимаю брошенный ключ; возвратившись, предлагаю расстроенному мотористу сигарету. Тот не отказывается, и мы устраиваем перекур.

Где-то после пятой затяжки он отрешенно бросает:

– Артем Андреевич умер не от болезни.

– Как не от болезни?! А от чего же?

– Болячка-то у него была, да не в ней дело. Он пропал.

– Не понимаю. Что значит – пропал?..

– То и значит. Прошли этот чертов пролив… Не помню, как называется, – между Красным морем и Аденским заливом. Прошли пролив, и Плотник слег с какой-то болячкой. После захвата пиратами встали на рейде в бухте, и ему стало хуже. Перевели в отдельную каюту, а потом Артем Андреевич исчез. Поговаривают, будто выбросили за борт.

Что ж, картина постепенно проясняется. Несговорчивого и чуток приболевшего Плотника отстраняют от исполнения обязанностей. А при нападении пиратов сигнал бедствия уходит в эфир с нужным опозданием. Остается выяснить, кто это опоздание организовал.

Вытянув из моториста подобные откровения, очень соблазнительно согнуть правую руку в известном жесте и воскликнуть: «Йесс!!»

И все же по нескольким причинам торопиться не стоит.

Во-первых, я ненавижу шипящий язык англосаксов и все их идиотские жесты.

Во-вторых (и это уже серьезно), мы обязаны учесть все версии смерти бедного Плотника. Звучит цинично, но для нас – сыщиков с недельным стажем – было бы лучше, если бы Артем Андреевич тихо скончался от болезни в собственной постели. Потому как смерть через утопление предусматривает целую прорву вариантов. Например, вышвырнуть за борт могли по приказу Скобцева, Ишкильдина или того же боцмана. Или по иным причинам – мало ли происходит конфликтов в крохотных коллективах, подолгу изолированных от близких родственников, да и остального внешнего мира. Что-то с кем-то не поделил, кого-то невзначай обидел…

Имеется шанс и того, что товарищ радист свел счеты с жизнью без чьей-либо помощи. То есть самостоятельно. Ничего удивительного – сейчас многие так поступают. От нищеты, от кризиса. От СПИДа…

Наличествует крохотная вероятность несчастного случая. Вдруг его и вправду банально смыло с палубы волной? Дедвейт у «Тристана» из-за необходимости ходить по рекам небольшой, борта низкие. В общем, данную версию сбрасывать со счетов нельзя.

И наконец, откровения моториста отнюдь не расставляют всех точек, а лишь самую малость приоткрывают завесу тумана.

«До чего же все запутанно. Хоть стой, как громом вкопанный, хоть сиди, хоть работай – один черт ничего не понятно», – ругаюсь и возобновляю помощь мотористу.

* * *

Время обеда. Поднимаюсь в каюту – переодеваюсь, тщательно отмываю руки. В чистой одежде спускаюсь палубой ниже – в кают-компанию, в надежде увидеть кого-то из друзей. Мне нужна их помощь для реализации одного рискованного плана, недавно созревшего в моей голове и способного кое-что прояснить.

Ни Торбина, ни Величко. Стол для рядового состава пуст.

За другим столом лениво хлебают борщ и подозрительно косят в мою сторону боцман со старпомом. Подхожу к раздаче, машинально беру поднос, ложку, вилку, хлеб. Прислушиваюсь к их разговору.

– …Какой рынок, какая конкуренция, какой капитализм, Боря?! – промокая усы, сипит Шмаль. И значительно указывает перстом в потолок: – Нашей страной правит Сила! Сила танков и сила банков. Мы живем в том же Советском Союзе, только без КПСС и Госплана. Монополии рулят, Боря!

– А я и не спорю. Давеча все проще было, – отрешенно колупает бородавку Скобцев. – Давеча хотя бы по косвенным признакам догадывались о сотрясающих страну катаклизмах. А ныне… «Лебединое озеро» не кажут, «Голос Америки» не глушат. Совсем запутали, суки!

– Я и раньше «ящик» презирал, а сейчас и подавно не включаю. Говорят, от него разжижение мозга.

– Чего?

– Того, Боря, того! Полное разжижение мозга до состояния березового сока. Мы с покойным Тёмой песни старые любили слушать. Бывало, поймает он своей аппаратурой что-нибудь задушевное…

«Покойный Тёма, – повторяю про себя. – Уж не радист ли Плотник? Того Артемом Андреевичем звали. Если так, то уж больно многие к нему в друзья набиваются».

Повар Литвак, смахивающий на рахитичного подростка, излучает гостеприимство:

– Приветствую главного механика, приветствую! Не желаете ли отведать первого?

Заглядываю за раздачу – в стоящие рядком бачки.

Учуяв мой интерес, повар оживляется:

– Лучший украинский борщ во всем Средиземном море! Понюхайте аромат! Вы слышите, как он пахнет?..

– Шо я, по-вашему, слепой? – копирую его манеру разговора. – Конечно, слышу! Наливайте.

Марк Наумович движением мага-чародея опрокидывает черпак, и полная дымящего борща тарелка ловко перемещается ко мне на поднос.

– Как самочувствие нашей машины? – деловито интересуется он, отправляя в другую тарелку порцию гороховой каши и парочку прожаренных котлет.

– Машина в составе двух среднеобортных дизелей исправна и продолжает с завидной прожорливостью кушать тяжелое топливо вязкостью IFO-380.

Пожилой еврей замирает и дважды хлопает выцветшими ресницами.

– Простите, шо они продолжают… кушать?

– Флотский мазут, – перевожу на русский язык. – Пожалуйста, плесните побольше подливки.

– О, сколько угодно! Этого добра у нас с избытком…

Усаживаюсь подальше от боцмана и старпома – на другом конце длинного стола, предназначенного для командного состава. Неторопливо пробую борщ…

Да, Литвак – мастер своего дела! Изумительно.

Работаю ложкой нарочито медленно и слежу боковым зрением за входом. Господи, ну где же носит моих товарищей?!

* * *

– Избушка-избушка, повернись ко мне лесом, а к заду – передом, – озираюсь на всякий случай по сторонам и стараюсь бесшумно провернуть ключ в замке.

Рисковое мы затеяли предприятие, особенно после истории с «поломкой» дизель-генератора. Левый вход в коридор караулит Величко, а правый я временно заблокировал, заперев изнутри дверь. В этом нет преступления – так частенько поступают драящие полы матросы. Торбин торчит в ходовой рубке, ворочает руль и помочь нам не в состоянии.

Тихий щелчок – новенький замок послушно открылся. Довольно хмыкаю и прячу дубликат ключа в карман. Два десятка дубликатов от основных помещений «Тристана» получены там же, где и небольшой пистолет.

Свои изыскания я решил начать с каюты старшего помощника – главного претендента на звание «заговорщика». Нырнув внутрь, плотно прикрываю за собой дверь.

Темень. Как у Малевича в квадрате. Лбом бы чего не поцеловать… Ага, глаза постепенно привыкают, да и плотные шторы на окнах все же пропускают немного света. Так… щелкаем выключателем и приступаем к обыску в комнате, совмещающей функции гостиной и кабинета…

Идея с обыском с треском провалилась. Все, что мне удалось найти в кармане форменного кителя, висящего в шкафу спальни старшего помощника, – травматический пистолет с парочкой запасных обойм. Эту дрянь продают повсюду.

В каюте второго помощника я наткнулся на перехваченные резинкой новенькие стодолларовые купюры, спрятанные на полке между книг. Что-то около четырех тысяч. Увы, но это не та сумма, чтобы прыгать от радости и кричать: «Ура! Мы вычислили продажную тварь!..»

Капитанские апартаменты в этом смысле вообще оказались пустыми, несмотря на свои внушительные размеры. Ни малейшей зацепки. Ни-че-го!

Каюту третьего помощника обследовать не получилось – Липинский как всегда между вахтами безвылазно торчал у себя. А жилища электромеханика Сульдина и моего подопечного Рябова я проверить не успел – в коридор заглянул Стас и шепотом известил о поднимавшемся по трапу втором помощнике. Пришлось скоренько ретироваться…

Зато следующей ночью, используя ту же нехитрую технологию с подстраховкой, я берусь за нежилые помещения. Это удобно делать в ночное время, когда хозяева помещений крепко спят в каютах.

Тихо крадусь по коридору и, воспользовавшись дубликатами, открываю дверцу радиорубки. Приступаю к обыску…

И вскоре – удача! В дальнем углу ящика рабочего стола натыкаюсь на весьма любопытную вещицу – портативный спутниковый телефон со складной антенной. Импортный, новенький и без единой пылинки на корпусе. Парадокс сей находки заключается в том, что, помимо мощных радиостанций, рубка оснащена штатным стационарным морским комплектом спутниковой связи. Включил, настроился и говори с кем пожелаешь. Зачем же тогда радисту еще и телефон?..

Покидая рубку, я чуть не засветился. Дергаю дубликат ключа, застрявшего в скважине, и чудом замечаю ожившую ручку замка на двери соседней каюты. Каюта принадлежит электромеханику Сульдину – одному из той четверки, что наведывалась ко мне для ночных разборок. Встречаться с ним, пытаясь вытащить ключ от радиорубки, понятное дело, не хочется – моментально побежит докладывать старпому.

Раздумывать некогда. Оставляю застрявший дубликат, в два прыжка оказываюсь у своей каюты и исчезаю за дверью. Оттуда сквозь узкую щель наблюдаю за вышедшим Сульдиным.

К счастью, этот тип с заспанной рожей прямиком топает к выходу. Я же возвращаюсь в коридор и наконец справляюсь с проклятым ключом…

– Неплохо, – оценивает Торбин, когда мы встречаемся на юте для «разбора полетов».

– Ага, и стоит десять килобаксов, – теребит Величко свой кривой шрам на носу.

– Не о цене речь. С помощью спутникового телефона можно базарить на частотах, отличных от тех, что используют четыре российские системы мобильной спутниковой связи. А значит, об этих переговорах наши спецслужбы никогда не узнают.

Торбин прав. Мы радуемся маленькому шажку вперед, но немного погодя моя эйфория улетучивается. Почесав небритую щеку, вздыхаю:

– Ничего из находки телефона не следует. Его владельцем наверняка является радист, и, если хорошенько взять его за жабры, он и секунды отпираться не станет.

– Думаешь, не станет?..

– А зачем? Антипов с легкостью согласится с тем, что аппарат принадлежит ему. Да, скажет, случайно купил по дешевке в порту Гонконга, Сингапура или… не знаю, где он там еще бывал. Купил, чтоб с семьей балакать через спутник.

– Не понял, – таращит в недоумении глаза Стасик. – Почему в Гонконге, а не в России?

– Ты как нерусский, ей-богу! Как избалованный америкос, отупевший от фастфуда. Потому что вся эта хрень в России благодаря «заботливым» депутатам и чиновникам стоит в разы дороже.

Соглашаясь с моими доводами, друзья сникли. Выходит, тайный обыск ни черта не помог, а напротив – подкинул досадных сомнений. Что ж, для выявления преступников со стажем, а также лиц, намеревающихся организовать новое преступление, придется опять поломать голову.

Мы молчим и нервно курим, провожая вздыбленные винтом седые буруны…

И тут Велик смачно плюет в кипящую стихию.

– Между прочим, я разок подслушал базар радиста Антипова.

– Чего?

– Какой базар? – не понимаем мы.

– Ну, как он трепался с кем-то по радио.

Затаив дыхание, интересуюсь, когда и при каких обстоятельствах Стасу удался этот трюк.

– Да все просто! – ухмыляется он. – Денька три назад полы драил около радиорубки, а этот стрекулист докладывал кому-то обстановку. Так я минут двадцать слушал тупой треп…

Идея рождается мгновенно, и утром следующего дня мы приступаем к наблюдению за радистом, дабы улучить момент и заслать Стасика со шваброй в длинный коридор…

Глава вторая

Индийский океан

Траверз города Кисимайо (Сомали)

Российский контейнеровоз «Капитан Маслов» следовал под флагом Кипра из шри-ланкийского Коломбо в кенийский порт Момбаса. Новейшее океанское судно дедвейтом двадцать три тысячи тонн и со скоростью хода более девятнадцати узлов. Великолепная автоматизация, полная палуба контейнеров, богатый судовладелец. Чем не заманчивая цель для морских бандитов? К тому же и курс держит аккурат вдоль сомалийского берега. Правда, имеется парочка неприятных для любителей легкой наживы моментов. Уж очень высокие борта – сложно такую махину взять на абордаж. И опять же приличная скорость…

«Маслов» идет строго по графику. Большая часть пути позади, до порта назначения остается менее двух суток.

В этот роковой день около полудня по Гринвичу судно находилось в трехстах милях от побережья Сомали, когда кто-то из моряков заметил пару скоростных катеров.

Катера идут друг за другом на удалении пяти-шести километров от контейнеровоза и постепенно к нему приближаются. В течение нескольких томительных минут капитан следит за ними с помощью мощного бинокля, потом устраивает короткое совещание с помощниками, после чего на судне объявляется тревога.

Свободные от вахты члены экипажа тотчас укрываются в надстройке, контейнеровоз увеличивает скорость до семнадцати с половиной узлов, а в Главный спасательный координационный центр летит сообщение о чрезвычайном происшествии.

В следующие полчаса погони пираты приближаются почти вплотную к «Маслову». Но пришвартоваться и подняться на высокий борт не получается – огромный контейнеровоз интенсивно маневрирует. Тогда сомалийцы отходят на дистанцию около двухсот метров и открывают ураганный огонь из автоматического оружия и гранатомета.

Пули стучат по металлу, два гранатометных заряда рвутся у правого борта, а один пробивает лобовую переборку надстройки. Сыплются разбитые стекла, в каюте третьего помощника вспыхивает пожар. Капитан бросает на борьбу с огнем боцманскую команду, сам же продолжает управлять судном, постоянно меняя курс и скорость хода. Противостояние длится более часа. Нервы на пределе.

Воспользовавшись заминкой, одному из катеров удается прилепиться к левому борту; пираты забрасывают канаты на крюках и пытаются подняться…

* * *

Главный спасательный координационный центр рассылает срочную информацию о нападении на российский контейнеровоз «Капитан Маслов» в спасательные центры государств, расположенных вблизи инцидента. Это в первую очередь Кения и Сейшельские острова – от них до судна менее шестисот километров. Подробную информацию получают МИД Российской Федерации, ФСБ, Министерство обороны, а также командир корабля ВМС РФ «Неустрашимый» и командиры военно-морских группировок НАТО, патрулирующих соседние акватории.

К сожалению, наши военные моряки находятся в этот час на расстоянии тысячи двухсот миль и не успевают на выручку «Маслову». А ближайшим кораблем, способным оказать реальную помощь терпящему бедствие контейнеровозу, оказывается американский эсминец УРО «Porter».

* * *

Пиратам так и не удается забраться на высокий борт атакованного судна. Было несколько моментов в напряженном противостоянии, когда казалось, еще немного – и первый вооруженный сомалиец спрыгнет на палубу.

Не получилось. Иначе команде «Маслова» пришлось бы прекратить сопротивление.

Что-то у отчаянных бандитов не срослось. Оседлав борт своей лодки, два тощих сомалийца с автоматами Калашникова орут друг на друга. Один нервно взмахивает руками и тычет в радиостанцию, другой спорит с ним и показывает на судно…

Моряки осторожно посматривают на непрошеных гостей сквозь разбитые стекла. А те, то ли осознавая свою беспомощность перед высокими бортами, то ли получив от начальства приказ возвращаться, ругаются и палят со злости по надстройке.

Все. Пули перестали щелкать по металлу, стрельба стихает. Темнокожие корсары закидывают автоматы за спины и успокаиваются.

А спустя минуту два быстроходных катера закладывают крутой вираж и берут курс на сомалийское побережье…

Несмотря на плотный обстрел и получасовой пожар в надстройке, «Капитан Маслов» остается в мореходном состоянии. Никто из членов экипажа не пострадал; судно продолжает плавание и с небольшим опозданием прибывает в порт назначения Момбаса.

Глава третья

Индийский океан

Акватория близ сомалийского города Эйл

Эсминец УРО «Porter» (DDG-78) входил во вторую эскадру Атлантического флота США и был приписан к морской станции Норфолк, штат Виргиния. Относительно новый «Porter» принадлежал к многочисленной серии эскадренных миноносцев типа «Арли Бёрк». Эти корабли имели на борту знаменитую боевую информационно-управляющую систему «Иджис», умеющую сбивать разведывательные спутники на орбите. Основной задачей судов данного типа являлась защита авианосных и корабельных ударных групп от массированных ракетных атак, а также противовоздушная оборона собственных сил от авиации противника.

Разумеется, никаких массированных атак с помощью противокорабельных ракет или самолетов со стороны неорганизованных и нищих сомалийцев не ожидалось. Тем не менее экипаж эсминца получил от командующего Атлантическим флотом вполне конкретный приказ обеспечивать совместно с другими кораблями ВМС НАТО морскую блокаду восточного побережья Сомали. Факт присутствия мощных и быстроходных военных судов заставлял пиратов поубавить пыл, а зачастую и вовсе прекратить свой доходный промысел.

Итак, эсминец управления ракетным огнем, выполняя возложенную миссию, неспешно курсировал вдоль берега от столицы Сомали Могадишо до Аденского залива…

Курс – северо-восток. Траверз сомалийского городка Эйл; до береговой черты около ста миль. Скоро полдень по Гринвичу; солнце стоит высоко, разогревая до невыносимой температуры металл, выкрашенный светло-серой корабельной краской. Где-то в середине будущей ночи капитан намеревается подойти к острову Сокотра, очень выгодно расположенному в ста двадцати милях от острия Африканского Рога. У западной части острова корабль встанет на якорную стоянку, а команда слегка расслабится, не забывая при этом контролировать акваторию. Для контроля на борту имеется современный радиолокатор, а в ангаре стоит вертолет.

Капитан потягивает холодную колу, сидя в кресле перед командирским пультом ходовой рубки. Солнце нещадно палит, но кондиционеры, слава господу, исправно поставляют спасительную прохладу.

– Сэр! На связи Морской спасательный центр Сейшельских островов, сэр, – нарушает тишину помощник вахтенного офицера – молоденький старшина первого класса.

– Какого черта?.. – шепчет командир и, шлепнув по клавише, лениво снимает трубку своего аппарата: – Капитан второго ранга Роберт Данхем.

Около минуты он слушает приятный женский голосок, извещающий на хорошем английском о нападении пиратов на гражданское судно.

Командир эсминца допивает колу, еще раз уточняет координаты и сухо прощается:

– Да, мэм, это моя зона ответственности, и я уже понял, что нахожусь ближе других. Мы постараемся помочь «Капитану Маслову»…

Ненависть к пиратам однозначно перевешивает нелюбовь к русским, поэтому дальнейшее происходит стремительно. Пока помощник вахтенного офицера связывается с оперативным управлением флота для доклада об экстренном изменении плана, «Porter» меняет курс на юго-западный и увеличивает ход до тридцати двух узлов.

Выход из Аденского на ближайшие сутки останется неприкрытым…

Глава четвертая

Аденский залив

Траверз Адена – траверз острова Сокотра

Стасик шумно врывается в мою каюту, наплевав на все законы конспирации:

– Слушай скорее сюда!

Грозно вопрошаю:

– Обалдел?! Чего орешь?

– Чего ору?! Да я щас на ультразвук перейду! Он базарил по-английски, понимаешь?! Базарил и…

– Сбавь громкость, – одергиваю еще раз и запираю дверь на ключ, – и выкладывай по порядку.

– Значит, так. Прихватил я ведерко со шваброй и прошмыгнул следом за Антиповым сюда – наверх…

– Он тебя видел?

– Нет. А хоть бы и видел – что с того? Он же не знает, кто, где и когда несет вахту.

– Ему выяснить – что в воду плюнуть. Позвонил вахтенному помощнику и дело с концом. Продолжай.

– Поднялся, драю полы, посматриваю по сторонам, прислушиваюсь… Сначала в радиорубке было тихо. Я шваброй ворочаю еле-еле, а успел половину коридора вымыть. И вдруг слышу: он с кем-то лопочет. По-английски лопочет.

– Насколько я помню, в языках ты не силен.

– Это точно – слов пятнадцать знаю, и те матерные, – соглашается Величко, – но цифры-то и дурак разберет, верно?

– Какие цифры?

– Ты что, не соображаешь?! Тоже мне стратег. Координаты он передавал, понимаешь?!

– Координаты, – озадаченно потираю щетину на подбородке. – Это означает…

– Это означает, что одного мы вычислили, Глеб!

Стас не контролирует децибелы. А я его не торможу – не до него. В голове радостно пульсирует догадка: неужели мы вычислили первого сподручного сомалийских пиратов? Неважно, что год назад радист Анатолий Антипов прохлаждался под Ярославлем, – он просто ждал своего часа. И дождался, повстречав на «Тристане» таких же мерзавцев, каким был сам. Имеется еще одна версия – не менее интересная. Возможно, убийством несговорчивого Плотника кто-то освобождал местечко для негодяя Антипова.

Почему я столь смело определяю Антипова в сообщники пиратов? Все просто. При подготовке к плаванию специалисты с достаточной четкостью объяснили нам принцип работы спутниковых навигационных систем, установленных на современных судах. Система автоматически с помощью трех-четырех спутников вычисляет свои координаты и отсылает полученные данные в несколько адресов. Таким образом, данные оказываются у третьего помощника – штурмана, а также в Центрах оперативного управления, включая Главный спасательный координационный центр. То есть ответственным должностным лицам из экипажа «Тристана» нет ни малейшей нужды докладывать начальству о месте нахождения судна, ибо начальство получает информацию из тех же источников и практически в то же время. В таком случае вполне закономерен вопрос: кому товарищ Антипов зачитывал координаты танкера?

Величко жадно смотрит на меня победным взором.

– Молоток! – храню серьезную мину. – По возвращении на родину буду ходатайствовать перед президентом о представлении тебя к медали «За героическую оборону танкера».

– Хорош издеваться над другом.

Мы беззвучно смеемся и жалеем о том, что рядом нет Валеры. Кажется, задание выполнено – найдено одно из связующих звеньев между экипажем и сомалийскими пиратами. Хорошенько взяв товарища Антипова за яйца, фээсбэшники получат самую исчерпывающую информацию об остальных участниках аферы. Это наша маленькая победа, которую не мешало бы сбрызнуть пятьюстами миллилитрами крепкого алкоголя.

Однако радоваться и торжествовать рановато. У задания имеется и вторая часть – куда более сложная, чем первая…

* * *

Суэцкий канал, а за ним и бесконечно длинная кишка Красного моря остались позади. Как-то незаметно, за повседневной и привычной суетой, мы проплываем мимо острова Ходейда, венчающего выход из короткого пролива со звучным арабским названием «Баб-эль-Мандебский». Пролив разделяет Красное море и знаменитый Аденский залив – тот самый, где хозяйничают пираты.

Северный берег залива – Йемен; южный – Сомали. Ширина впечатляет – до трехсот пятидесяти километров. Протяженность – около пятисот миль, и нам предстоит затратить на опасный переход около двух суток.

Идем с приличной скоростью в десять с половиной узлов – это почти максимум, на который способен наш танкер. Увы, но «Тристан» не военный корабль и не пассажирский лайнер – скорость не его конек. Погода отличная: море спокойное, на небе ни облачка. Хорошая видимость позволяет наблюдать слева по борту тонкую ниточку йеменского берега. А вот сомалийской земли не видно, и это означает, что капитан предпочитает держаться подальше от опасных прибрежных вод.

Миновали траверз Адена. Небо быстро темнеет, зажигаются яркие звезды, и вся команда, за исключением вахты, отправляется отдыхать.

Корсары на быстроходных моторных лодках, как правило, появляются днем. Но в нашем случае, когда среди экипажа затесался информатор, нужно быть готовым к эксклюзивному развитию событий. Посему мы с друзьями решаем организовать ночное дежурство: делим семь часов темноты и поочередно ведем наблюдение за обстановкой вокруг «Тристана»…

Как ни странно, ночь проходит спокойно. Ни одного огонька, двигающегося в попутном направлении, ни одного сбоя в ровном движении судна. Вообще ничего подозрительного.

Утро. Яркое, солнечное, безмятежное.

Пока не жарко, и слабый ветерок нежно треплет кормовой гюйс. Третий помощник по-прежнему прокладывает курс поближе к Йемену, а за спиной уж половина залива. Ровно через сутки впереди над горизонтом вырастет остров Сокотра – этакая веха, обозначающая острие Африканского Рога и границу пиратского беспредела. Слабые мореходные качества бандитских катеров не позволяют расширить эту границу, и дальше Сокотры гражданские моряки чувствуют себя в относительной безопасности.

Следующую ночь опять проводим в томительном дежурстве. Напряжение понемногу уходит – наверное, устали от постоянного ожидания неприятностей, да и выспаться толком не можем. От табачного дыма саднит горло, растворимый кофе норовит разорвать по швам черепную коробку…

И снова утро, написанное сочными южными красками.

Обычный распорядок: ступеньки трапа, наскучившие разговоры, те же лица. Разве что повар Литвак радует разнообразием рациона, соорудив на завтрак золотистые оладьи с ароматным клубничным джемом. Запиваю их черным чаем, наблюдаю за неунывающим, всегда приветливым евреем и невольно удивляюсь смене собственного настроения. На душе становится светлее, голову заполняют мысли о скором окончании плавания.

А после завтрака спускаюсь в машинное отделение и ворчу:

– Что-то мы расслабились. Проведаю вахту в машине и пройдусь по судну – понаблюдаю за народом.

И опять ничего настораживающего не нахожу. Все буднично и привычно. В какой-то момент сознание буравит сомнение: «А не ослышался ли Стасик, приняв антиповский лепет на английском языке за диктовку наших координат? И не погорячились ли товарищи фээсбэшники, записав кого-то из членов команды в друзья сомалийских пиратов?»

* * *

– Протопали весь залив – и ни одного военного корабля, – лениво возмущается Торбин. – И это в НАТО называется борьбой с пиратством!..

– Борьба с пиратством! Борьба с терроризмом! Разве это борьба?! – вторит ему Величко и отправляет за борт очередной плевок. – Самыми лучшими контртеррористическими операциями были крестовые походы! Остальное – жалкий компромисс…

Разворачивается типичная дружеская дискуссия, в центре которой проблемы мирового масштаба. Слушая товарищей, я посмеиваюсь и смотрю на полоску светло-песочного цвета, что тянется справа по курсу и уходит далеко за горизонт. Это и есть остров Сокотра – заветная вешка на выходе из Аденского залива.

С одной стороны, мы рады отсутствию пиратов, связанных с ними приключений и скорому окончанию командировки. С другой – обидно. Морально подготовили себя к небольшой локальной войне, а тут… облом.

– …Хотя нет! – спохватывается Стасик. – В России тоже умеют наводить революционный порядок. Взять, к примеру, Троцкого, Ежова, Берию, НКВД, красный террор…

– Ты прав, – подхватываю я, – в Сомали давно нужно командировать нашу доблестную милицию вместе с гаишниками. Причем в полном составе – одолжить, так сказать, на пару годков. Половину пиратов перестреляют пьяные евсюки, другая половина разорится на взятках гайцам.

– Дык в Сомали и дорог-то нет, – возражает Велик, – и машин три с половиной штуки…

– Это для российских гаишников – не проблема. А пешеходы на что?! Их будут штрафовать за переход пустыни в неположенном месте.

Валерий посмеивается и косит на Стасика:

– Красный террор, Берия, НКВД… Ты еще русскую Смуту вспомни. Все наши зверские чудачества – ничто в сравнении со святой инквизицией! Знаешь, сколько черных дел наворотили просвещенные европейцы за тысячу лет? Сколько евреев оставили без крова, сколько народу пожгли на кострах, сколько городов разрушили за обращение в свою веру!.. Да наш Иван Грозный – белый ангел на фоне этих «святош».

– Зато теперь они учат нас демократии! – переходит Велик на сторону оппонента, сам того не замечая. – Делегации ПАСЕ присылают, ОБСЕ, правозащитников и прочей блевотины… Трибунал по правам человека удумали, а сами миллион иракцев угробили за здорово живешь – оружие массового поражения искали. Суки двуличные!..

– Так, парни, а ну-ка взгляните туда, – показываю градусов под девяносто вправо.

Мы всматриваемся в еле заметные точки у горизонта. Их три, и они медленно приближаются, увеличиваясь в размерах. За точками появляются белые буруны, и сомнений не остается – это быстроходные катера, идущие на сближение с танкером.

Кажется, недавно я изволил скучать и сожалеть об отсутствии серьезной работы. Что ж, положение исправляется. Заполучите с доставкой и в трех экземплярах: работа, приключения, локальная война.

На юте, кроме нас, никого нет. Вахтенные, вероятно, катеров не замечают, так как судно не меняет параметров хода.

– Что же они там в рубке? Уснули?! – нервничает Величко.

– Иди, Валера, в рубку – тебе скоро становиться за руль, – оборачиваюсь к товарищу. – Заодно разбудишь вахтенного и подскажешь.

Он смотрит на часы:

– Рановато.

– Ничего. Раньше – не позже.

Торбин быстро взбирается по внешнему трапу, ведущему на палубу ходовой рубки. И вскоре «Тристан» действительно подворачивает градусов на тридцать влево, осложняя сомалийцам задачу.

Это пираты – мы с Великом уверены на сто пять процентов. Катера энергично маневрируют, упрямо преследуя судно. Сближение происходит медленно, но все же происходит – увы, максимальная скорость «Тристана» не позволяет надеяться на отрыв.

Вахтенный помощник по корабельной трансляции объявляет тревогу и просит свободных от вахт укрыться в надстройке. Трехэтажная надстройка обшита обычным металлом, не способным спасти от мощных пуль «АК-47». Но мы со Стасом все же идем ко мне в каюту – не стоит торчать ростовыми мишенями на открытом юте…

* * *

Около получаса, пытаясь уйти от преследования, «Тристан» находится в постоянной циркуляции – не сбавляя скорости и сохраняя общее направление, подворачивает то вправо, то влево.

Навожу кое-какой порядок в вещах. Связку дубликатов ключей на всякий случай выкидываю за борт. После захвата судна пираты и их сообщники наверняка обыщут каюты, и негоже, чтобы эту вещицу нашли в ящике моего стола. Пистолет намереваюсь спрятать в машинном отделении – там полно потайных местечек, обнаружить и пролезть в которые пиратам будет непросто. Поднимаю угол матраца и… озадаченно чешу репу. Пистолета и двух запасных магазинов к нему нет. Вот так сюрприз! Вчера он был на месте. Стало быть, пока мы с друзьями обыскивали каюты комсостава и рубку, кто-то здесь профессионально досмотрел наши вещички.

М-да-а… хреновые из нас сыщики.

Мы торчим в каюте у открытого окна. Изредка сверху доносятся обрывки четких команд капитана, напряженные голоса старпома и второго помощника. И опять мы мучительно сомневаемся в причастности первых лиц команды к темным делишкам годичной давности…

– Опа, – слышу дробный стук по металлу. Мимо окна пролетают крошки белой краски.

За парочкой длинных очередей следует взрыв гранатометного заряда где-то между трубой и застывшим на вершине наклонного стапеля спасательным ботом. Отскакиваем от окна и видим, как на полу волчком вертится осколок, пробивший продолговатую дырку во внешней стене.

Дизели сбавляют обороты, танкер стопорит ход.

– Что, пуля над ухом прожужжала?! Глазки от дыма слезятся?! В штанишки наложили и в ботиночках захлюпало?! – кричит в окно Стасик. – Вас бы к нам в бригаду – на Северный Кавказ, зассанцы!..

– Ты еще про фээсбэ расскажи! – оттаскиваю разговорчивого балбеса.

– Пардон, – виновато гундосит он, – погорячился…

«Тристан» по инерции взрезает форштевнем воду. Стрельба затихает, скорость движения падает с каждой секундой. Два катера жмутся к борту, третий остается в сторонке.

Прислушиваюсь к происходящему на судне у приоткрытой двери. Спрашиваю Стаса:

– Что на корме?

– Ничего. Вообще ничего. Пошли к выходу.

Двумя бесшумными тенями просачиваемся в коридор и приоткрываем правую дверцу. Теперь впереди товарищ, а я присматриваю за тылами.

– Два ублюдка висят на леерах, – докладывает Величко. – Третий лезет… Залез, спрыгивает на палубу. Курчавый, крепкий, длиннорукий, похож на орангутанга. О, четвертый! Пятый. Шестой…

– Вооружены? – оглядываюсь на противоположный выход из коридора. Там все спокойно.

– Калаши. У курчавой обезьяны пулемет – древний «ПК». Лентами обвешан, как матрос с «Авроры». Мля, Глеб, они даже не черные. Они баклажановые!

– Ты поживи тут под их солнцем.

– Опа! У трапа самолета делегацию африканских друзей встречают: капитан Кравец, старпом Скобцев и боцман Шмаль.

– Хлеб-соль притащили? – мрачно шучу я.

– Забыли. Или испечь не поспели.

– Встречей довольны? Улыбаются?

– Ты знаешь… нет. Вялый какой-то базар. Словно впервые друг дружку видят. Мало того – наших орлов заставили поднять руки. Обыскивают… Что будем делать, Глеб?

Занятный поворот событий. Получается, первые лица команды с пиратами незнакомы? Вряд ли. Скорее делают вид. Комедию ломают, как выражается старпом. Не в одиночку же затеял рисковую игру товарищ радист.

– Что делать? Нас же ознакомили с материалами следствия. Помнишь, как было с захватом сухогруза?

– Помню, – отзывается приятель. – Вахту оставили в рубке под присмотром пятерых козлов, остальных заперли в двух внутренних подсобках.

– Видишь, какая у тебя замечательная память. Стало быть, планчик у них отработан, и скоро нас рассортируют по камерам…

И действительно, все происходит именно так: вначале в надстройку возвращается старпом в сопровождении двух темнокожих архаровцев и приказывает по трансляции собраться всей команде на главной палубе.

Молча повинуемся.

Нагловатые вооруженные парни, что-то выкрикивая и беспрестанно сопровождая слова нервными жестами, для «знакомства» обыскивают и считают нас по головам. В карманы к пиратам перекочевывают часы, зажигалки и все то, что случайно оказывается при нас. Затем пленников строят в колонну по одному и отправляют в кормовую надстройку…

* * *

Скучаем в одном из нежилых помещений. Оно расположено внутри первого «этажа» надстройки, поэтому ни окошечка, ни дырочки, сквозь которые маячил бы клочок синего неба. Дверь снаружи заперта, к тому же ее охраняют два босых сомалийца.

Здесь очень тесно и душно для одиннадцати человек. Да, именно для одиннадцати, поскольку старпом с дежурившим на руле Торбиным так и остались в ходовой рубке. И туда же отправился капитан, ведомый под белы рученьки несколькими сомалийскими парнями…

Тоска. Безысходность. И дышать с каждой минутой становится труднее. Из расположенного под потолком вентиляционного отверстия немного поддувает, но для такого количества взрослых мужиков этого недостаточно.

Мы с Великом помалкиваем, хотя и держимся рядом. Моряки поначалу переговариваются – разбившись на мелкие группки, обсуждают последние события: появление пиратов, обстрел, захват… Некоторые оценивают шансы, другие слушают и озадаченно морщат лбы.

Внимательно всматриваюсь в лица в надежде найти признаки фальши…

Не выходит. Кругом недоумение, растерянность, страх… Нет, не похоже, чтобы кто-то из них заранее знал о появлении пиратов. Даже второй помощник с радистом и электромехаником выглядят не лучшим образом, и я скорее готов поверить в их искренность, чем в наличие театрального таланта.

Только один человек ведет себя так, словно ничего не случилось. Это Шмаль. Неудивительно – у боцмана не лицо, а сплошное клеймо уголовника.

Позже, устав от перенапряжения, народ замолкает и чутко вслушивается в каждый звук, доносящийся из коридора. А доносятся оттуда быстрые шаги, стук дверей, отрывистые фразы, смех и крики. Видно, новые хозяева судна самозабвенно предаются банальному мародерству – любимому занятию нищего сброда, не ведающему, что делать со случайно свалившейся на их головы победой.

Наконец, все стихает, а внизу оживает машина. Тело «Тристана» сотрясает еле различимая вибрация.

Судно снова набирает ход…

Часть IV

Провал в столице Пунтленда

Глава первая

Африка

Восточное побережье Сомали,

район города Эйл

Через час дверь в нашу «камеру» распахивается. На пороге стоит Торбин, из-за его широкой спины выглядывает баклажановый черт с пулеметными лентами, метко окрещенный Стасиком «матросом с Авроры». Хорошенько разглядеть черты его лица на фоне коридорного полумрака не удается, зато отлично угадывается неплохое телосложение, видны грозно бегающие глазные белки и ряд огромных неровных зубов.

– Двух помощников капитана и одного рулевого матроса просят подняться в ходовую рубку, – мрачно заявляет остолбеневшей публике Валерка.

В гробовом молчании звучат робкие вопросы:

– А что там?

– Чего хотят-то?..

– Вахту сменить, – проталкивается он сквозь толпу.

Попустив его, к выходу устремляются помощники Равиль Ишкильдин и штурман Владимир Липинский; за ними увязывается один из матросов, допущенных к вахте на руле.

Дверь закрывается, гремят запоры, в коридоре стихают шаги. И Валера на некоторое время оказывается в центре внимания.

– Куда идем-то?

– Сколько их?

– Что говорит капитан?.. – сыплются со всех сторон вопросы.

Он спокойно и обстоятельно отвечает, делится впечатлениями и всем тем, что удалось узнать за прошедшую вахту…

Мы с Величко внимательно слушаем товарища, не встревая в допрос. К чему? Позже он поделится с нами новостями, но в более подробном исполнении.

Одного прибавляем, троих вычитаем. В итоге народу убавилось на два человека, а дышать легче не стало. Да еще ненавистный боцман о чем-то шепчется с электромехаником и беспрестанно дымит крепкими цигарками без фильтра, от которых в горле першит, как от взорванного фугаса.

В томлении проходит час.

В ближнем углу повар Литвак держится за сердце и глотает рыбьими губами остатки кислорода.

– Шо, Марк Наумович, тяжко? – подбадриваю дядьку. – Держитесь. Им нужны деньги, а не наша смерть.

– Ой, не надо меня уговаривать, я и так соглашусь! – кисло улыбается он в ответ. – Нам ничто не угрожает – вы правда так считаете?

– Конечно. Ведь за мертвых не платят. Верно?

– Очень хочу на это надеяться. Знаете, в прошлом годе мне так не понравилось сидеть взаперти!

– Представляю…

Нашу беседу прерывает скрежет открываемой двери. На пороге курчавый братишка с Авроры. Рядом второй помощник Ишкильдин – отыскивает в толпе нужные лица и называет фамилии.

Уходят пятеро: электромеханик, радист, боцман, кок и матрос. За пару минут, что была открыта дверца, из коридора в помещение прорвалось немного свежего воздуха. Дышать становится полегче, тем более что нас осталось четверо.

Поворачиваюсь к сидящему на корточках мотористу:

– Вы где в прошлом году загорали?

– А черт их знает. В какой-то бухте на рейде. Напротив городок рыбацкий, – шмыгает носом Ряба и цедит сквозь зубы: – Это что ж за напасть такая, а?! Хоть не выходи в море! Хоть на берег списывайся! Живешь себе спокойно, никого не трогаешь. Работаешь, делаешь людям добро. А тут бац, и…

Переглядываемся с Торбиным и Величко. Они словно спрашивают меня: «Что за человек твой Рябов? Можно ли ему довериться?»

«Можно», – отвечаю неприметным кивком.

Стасик подходит к Юрию Афанасьевичу, протягивает сигарету:

– Держи. А добро, брат, лучше делать в бронежилете и на пару с «Калашниковым». Иначе в нашем мире долго не протянешь.

– И умоется кровью тот, – чиркает Валерка колесиком простенькой зажигалки, – кто усомнится в нашем миролюбии. Аминь…

* * *

Через несколько часов машина внизу затихает. Монотонный гул дизелей сменяют резкие звуки, идущие неприятными волнами по корпусу и переборкам, – это шумят якорные цепи. Сначала кормовая, минутой позже – носовая.

– С приездом, граждане пассажиры, – невесело шутит Велик.

– Интересно, где мы?

– Может, у Сокотры? – без особой надежды предполагает Рябов.

– А сколько топали после захвата?

– Часов шесть.

– Значит, у Сомали. Остров было видно – не вокруг же него вертелись…

Мы прекрасно понимаем: «Тристан» в прибрежных водах, контролируемых пиратами. И все же говорим, рассуждаем, предполагаем… Скорее для того, чтобы нас окружали звуки, а не давящая тишина.

– Так, друзья-сокамерники. Предлагаю начать обживать наш четырехместный номер, – поднимаюсь и осматриваю металлические стены. – Боле никого не выдергивают, смену не ведут, других не подселяют. Думаю, состав нашей компании уже не изменится…

Помещение, в котором угораздило застрять, представляет собой подсобку с тремя промышленными холодильниками, стоящими плотным рядком у дальней стены. Левую стенку занимает стеллаж с парой огромных пустых бачков для варки бульонов и первых блюд; справа под потолком висит несколько шкафчиков – таких же пустых и бесполезных. Судя по всему, комнатушка числится за судовым поваром и на случай длительного автономного плавания забивается мясными тушами и прочим провиантом.

Трогаю блестящую нержавейку холодильников; осматриваю пол, потолок, единственную лампу под продолговатым плафоном; проверяю на прочность стеллажи. Они как раз состоят из четырех горизонтальных полок – каждому выходит отдельная плацкарта.

– Кушать хочется, – шмыгает носом Стасик и заглядывает в пустое нутро холодильника, словно там специально для него Литвак припрятал сочный бифштекс.

Двигаю ногой бачок и растягиваюсь на третьей полке. Улыбаюсь в предвкушении очередного раунда незлобивых перебранок. Я хорошо знаю Торбина – он не удержится перед соблазном чуток подразнить капризного друга. Так и есть – Валера устроился полкой ниже и, не открывая глаз, бурчит:

– Посидишь недельку-другую на диете – ничего с тобой не случится.

– Мне калории нужны! Я, между прочим, еще расту.

– В твоем возрасте растут только животы и раковые опухоли…

Началось. Впрочем, лучше слушать беззлобный треп, чем маяться в опостылевшем безмолвии.

* * *

Третьи сутки мы обитаем в подсобке, по воле пиратов превращенной в судовую каталажку.

Признаюсь, месяц, неделю или пару дней назад я не испугался бы мысли о подобной отсидке. Да что там – в глубине души я готовил себя и к худшим условиям. Однако ж реальность превосходит самые смелые фантазии. Как говорится, теория – одно, а практика – что угодно, но другое.

Пищу за двое прошедших суток приносили дважды. И то, что приносили, пищей называлось с большим натягом. Сваренный на воде, пересоленный и чересчур пряный рис; без капли масла, зато сдобренный дурно пахнущей жидкостью, похожей на сок протухшей рыбы. После разносолов мастера Литвака этот «шедевр» местной кулинарии застревал ровнехонько посреди пищевода. Риса приносили в достаточном количестве, но опять же – ни хлеба к нему, ни кружки чая. Вместо чая «щедрые» пираты приволокли бидон с водой, стоявший отныне у двери. Крышку мы держали постоянно закрытой – слишком уж смердило в нашей каталажке.

Вонища стоит по причине банальной и постыдной. Ушлые гниды цвета спелых баклажанов выводить по нужде нас не торопятся, оттого и пришлось устроить отхожее место в дальнем углу. Благо, при двух бачках имеются плотные крышки…

На следующий день судьба дарит нам настоящий праздник – жратву вместо курчавого пулеметчика приносит незабвенный Марк Наумович Литвак.

Мы едва не бросаемся его обнимать.

– Пусть открутят мои фаберже, если кто-то скажет, шо эти люди сыты! – негодует он, завидев наши отощавшие бледные рожи.

Следом за поваром в каталажку вваливаются два сомалийца с автоматами наперевес. Тщательно осмотрев помещение (будто мы усердно рыли подкоп!), оба остаются у раскрытой двери.

Велик первым оказывается возле кока, подхватывает одну из кастрюль и спешит наябедничать:

– Маэстро, нам приносили рисовую кашу, сваренную на просроченном гудроне!

– Знаю-знаю, дорогой Станислав, эту дрянь производит из моего риса их человек – грязный, неопрятный и дурно воспитанный. Вы бы видели, как он готовит! Он просто переводит продукты!

– Лучше бы видели, чем жрали. Он сразу делает говно.

– Точно!

Смеюсь, приобняв повара. Литвак на самом деле возмущен и готов говорить об этом долго.

– …Представляете, им не нравится моя кухня! Шоб нам с ними всю жизнь ходить друг к другу в гости – им ко мне на именины, а мне к ним на похороны! Ой, а шо это у вас так плохо пахнет?! – оглядывается он по сторонам. Заметив в углу бачки, понятливо вздыхает и переводит разговор в приятную область: – Пора уже кушать, граждане! Я ж для вас и хлебушек испек, и блинчики соорудил с настоящей мясной начинкой – загляденье!..

Получив свою порцию, уплетаю блинчики за обе щеки и тихо интересуюсь:

– Где остальные, Марк Наумович?

– Вы можете не опасаться – они не понимают ни одной нашей буквы, – косит повар на вооруженную охрану. – Остальные… Кто где. Знаете, нас опять как-то странно содержат. То есть мы сидим взаперти в боковых помещениях первой палубы, но нас постоянно тасуют, как колоду карт перед сдачей в подкидного дурака. Трех-четырех человек уводят днем на работу из одних камер, а по возвращении сажают в другие. Вот так-то…

– Вас хоть тасуют. А нас упекли сюда и содержат хуже свиней! – обиженно цедит Величко.

– Да… у вас ужасные условия. Шо я могу сделать, Глеб Аркадьевич?.. Спасибо этой тараканьей кучке, за шо разрешили мне готовить для команды приличную пищу!

С удовольствием поглощаю последний блинчик и между прочим расспрашиваю:

– Кстати, о тараканьей кучке. Сколько их приползло на «Тристан»?

– О, я сумел бы ответить на ваш вопрос, если они были на виду и в одном вместе. А так… они маячат из угла в угол, и к тому же все на одно лицо.

– Ну, примерно, Марк Наумович. Двадцать, тридцать, сорок…

– Ой, шо вы! Где бы я взял столько риса?! Человек двенадцать – не больше.

Отменно накормив нас, кок собирает посуду и прощается.

– Кабы мне было известно, шо от них ждать, – виновато разводит Литвак руками на вопрос, придет ли он завтра.

Молчаливый конвой уводит нашего кормильца. Захлопывается дверь, гремят запоры; в блаженной истоме мы растягиваемся на полках стеллажа. Истосковавшемуся по качественной пище желудку полегчало, а на душе все одно беспокойно.

Спать не хочется, ибо выспались на много лет вперед. Просто валяемся и молчим, пока плотную тишину не разгоняет дребезжащий голос Рябы:

– Одному дать по башке, другого чуток придушить. Нас же по двое на каждого выходит. Налететь на них разом, а, братцы?

Друзья молчат – ждут моей реакции. Я лежу, закинув руки под голову; не открывая глаз, лениво интересуюсь:

– Ты о чем, Афанасьич?

– О побеге. О чем же еще?!

С четвертой полки свешивается Стас:

– Ты серьезно?

– Серьезней некуда. А чего? Этих двух вырубим, возьмем их оружие и покрошим остальных…

– Ага, аттракцион «умри красиво», – укладывается на место Величко, – что в переводе на русский означает «сдохни дорого и глупо».

– Какой аттракцион? Вы их боитесь, что ли?.. – порывисто встает и раскуривает короткий бычок моторист.

На второй полке протяжно зевает Торбин.

– Не знаю, как другие, а за себя скажу так: лично мне не хочется закончить свою жизнь в неполные тридцать. Этих перебить нетрудно, проблема в другом.

– В чем же?

– В том, что на здешнем побережье таких отморозков с гранатометами – как отпускников на сочинских пляжах. Катера нас окружат раньше, чем успеем поднять якоря. И разнесут в щепки, чтоб другим бунтовать неповадно было.

Обжигая пальцы, Рябов докуривает бычок; зло отбрасывает его в угол. И, заложив руки за спину, меряет нервными шагами крохотное помещение: от холодильников до двери и обратно. От холодильников до двери и обратно…

Мы терпеливо ждем, когда он успокоится. Проходит пять минут, десять… Бесполезно.

Вздыхаю, поднимаюсь, спрыгиваю со своей полки на пол. Размяв поясницу, подхожу к бачку с водой и выпиваю полкружки.

– Знаешь что, Юрий Афанасьевич… – выливаю остатки воды в ладонь и смачиваю волосы, шею.

– Чего?

– С тобой говно хорошо кушать.

Опешив, он останавливается посреди «камеры».

– Это почему?

– А ты всегда торопишься…

Глава вторая

Российская Федерация, Москва

Соединенное Королевство Великобритании, Лондон

Республика Джибути

Уже на следующие сутки после событий у острия Африканского Рога новость об очередной добыче сомалийских пиратов облетела все ведущие новостные агентства мира. Аналитики, дипломаты и военные стратеги в очередной раз поражались тонкости расчета и чистоте исполнения проведенной пиратами операции. Имитации нападения на контейнеровоз «Капитан Маслов» неподалеку от южных границ Сомали, из-за которой эсминец ВМС США «Porter» вынужденно оставил неприкрытым выход из Аденского залива. И стремительному нападению на беззащитный российский танкер, неспешно огибающий Африканский Рог…

Через два дня после захвата танкера молодой представитель малайзийской компании-судовладельца встретился в Москве с сотрудником российского МИДа. В первые же минуты встречи он заявил, что компания не испытывает финансовых затруднений и готова заплатить выкуп за освобождение экипажа с «Тристаном».

Покончив с общими вопросами, дипломат спросил:

– К какой сумме мы должны привести переговоры с пиратами?

– Хорошо бы ограничиться полумиллионом, – с наивной наглостью заявил клерк.

– Долларов? Евро?

– Лучше долларов.

– Скажите… – взялся дипломат протирать стекла очков, – вам когда-нибудь доводилось выкупать захваченные экипажи и суда из сомалийского плена?

– Нет.

– Это видно.

– Простите?..

– Вы называете нереальную сумму. Даже за российский буксир похитители потребовали полтора миллиона.

– Вы о «Корсакове»?

– О нем, о нем…

– А сколько бандиты получили за него в итоге?

– Почти половину – семьсот тысяч.

– Хорошо, тогда начните торг с миллиона.

– Что-то я не совсем понимаю. Руководство вашей компании заверяет об отсутствии финансовых проблем. А на деле выходит…

Переговоры явно не клеились из-за суженных полномочий представителя судовладельца, занимавшего в компании скромную должность главы юридического отдела.

Около трех часов дня партнеры решили прервать встречу на сорок пять минут. Исполненный невозмутимой уверенности, российский дипломат отправился обедать. А малайзиец около получаса не выпускал из рук мобильного телефона и не успел даже пригубить заказанный кофе.

Зато продолжение переговоров пошло как по маслу – стороны быстро договорились о повышении реальной выплаты до суммы, равной одному миллиону долларов.

* * *

К настоящему моменту у российских дипломатов имелся неплохой опыт вызволения соотечественников из пиратского плена. Только за 2008 год было спасено почти два десятка человек: один моряк из экипажа немецкого сухогруза «Lehmann Timber»; двое российских граждан из команды танкера-химвоза японской компании «KOYO KAIUN CO LTD-TOKYO»; трое с судна «BBC Trinidad»; трое с украинского сухогруза «Фаина». И наконец, одиннадцать наших сограждан угодили в плен с судном «Cec Future» датского судовладельца «Clipper Group». Их также пришлось выкупать после длительного переговорного процесса.

Выяснив принципиальное намерение судовладельца раскошелиться ради выкупа танкера «Тристан», российские дипломаты приступили к реализации второго этапа: связались с известной британской юридической компанией, специализирующейся в урегулировании подобных конфликтов.

В Лондоне, где в скором времени происходила деловая встреча между сторонами, также главным вопросом фигурировала окончательная сумма выкупа, должная перекочевать в бездонные карманы сомалийских преступников. Однако на новом уровне диалог происходил живее и понятливее.

– Итак, никаких проволочек и затяжек времени, как это было в истории с выкупом «Фаины», – неторопливо очищал апельсин один из специальных сотрудников российского консульства. – Формула «чем дольше судно стоит у берегов Сомали, тем выше гонорар у юристов» в данном случае не сработает. На передачу выкупа вам дается ровно пять суток.

– Хорошо, – попыхивая хорошим табачком, кивает британец. – Каков потолок?

– Вы будете располагать полутора миллионами евро. Это разумный максимум.

– Вся сумма принадлежит судовладельцу?

– Нет. Фифти-фифти. Государство, как вы понимаете, тоже заинтересовано в спасении своих граждан.

– Схема оплаты услуг моей конторы – стандартная?

– Нет. Мы предлагаем новую.

– Вот как? – искренне удивляется партнер. – Надеюсь, она не хуже прежней?

– Ничуть. А при некоторых обстоятельствах вознаграждение окажется даже выше привычного.

Во взгляде британца поселяется заинтересованность. Но и червь сомнения не сдается:

– Эти обстоятельства… о которых вы упомянули… они в принципе возможны? Речь идет о реальных вещах?

– Естественно.

– Хорошо. Я готов выслушать вашу схему.

– Итак, фиксированной остается премия за выкупленное судно – четверть миллиона евро…

Юрист кивает: это нормально.

– За каждого выжившего моряка вы получаете по двадцать пять тысяч…

– А вот это грабеж! – разламываются в пепельнице остатки сигареты.

Дипломат как ни в чем не бывало закидывает в рот апельсиновую дольку и повторяет:

– За каждого выжившего моряка ваша юридическая компания получит по двадцать пять тысяч евро. В том случае, если моряк не только жив, но и здоров, вознаграждение увеличивается в десять раз. Ровно в десять раз.

– Ого, двести пятьдесят тысяч за одного моряка! – присвистывает британец. За такие деньги стоит поработать!

– Именно. За одного здорового моряка.

Однако в ту же секунду пройдошный адвокатский мозг сооружает новое препятствие:

– Минутку-минутку! «Здоровый человек» – это довольно расплывчатая юридическая формулировка. Что, по-вашему, она означает?

– Не беспокойтесь: врожденное плоскостопие, насморк и переломы десятилетней давности учитываться не будут. Нас интересует состояние членов экипажа от момента захвата судна пиратами до момента его освобождения.

Партнер кивает и удаляется в соседнюю комнату, на ходу выуживая из кармана телефон. На принятие положительного решения уходит ровно столько времени, сколько ему необходимо для короткой консультации с коллегами.

* * *

После урегулирования деталей и подписания соответствующих бумаг британская компания-посредник незамедлительно отправила своих представителей в столицу Республики Джибути. В этом крохотном государстве на востоке Африки, как правило, и происходят переговоры с агентами сомалийских пиратов. И уже через сутки в посольство РФ в Джибути от агентов юридической компании поступила следующая информация: «Все члены экипажа танкера «Тристан» чувствуют себя нормально. Запас топлива и продуктов питания на судне достаточный. Приступаем к процессу переговоров».

Посланники Мухаммеда Абди Хайера были немало озадачены результатами первого дня переговоров в бывшей французской колонии. Нет, по общей сумме выкупа за судно и моряков разгорелась нешуточная дискуссия. И эти горячие споры являлись нормальным, привычным ходом событий. Традицией. Уже к вечеру первоначально запрошенные три миллиона долларов превратились в два (и это тоже было нормально), а вот после напор у британских посредников почему-то иссяк.

Весь последующий день к сумме выкупа не возвращались, и диалог целиком свелся к пленному экипажу. Британцы придирчиво елозили пальцами по спискам, трудно выговаривали фамилии русских моряков, интересовались их состоянием и настоятельно просили представить видеосъемку, где был бы запечатлен каждый член команды.

Третий день увенчался устной резолюцией. На простом, доходчивом языке она звучала приблизительно так: «Исполнительный комитет по координации действий группировок в лице таких-то, таких-то… получит выкуп в размере два миллиона долларов, но при условии бережного отношения к пленникам…» А дальше шли некислые расценки штрафов: за ранение или болезнь одного члена команды – минус пятьдесят тысяч долларов; замороженный труп в холодильнике или пропавший без вести член экипажа – минус сто тысяч долларов…

Хайер ежевечерне получал детальный отчет из Джибути. Он также был обескуражен повышенным интересом посредников к жизни и здоровью моряков. Но чуть позже успокоился.

Во-первых, сам черт не поймет зажравшихся холеных европейцев, вечно пекущихся о Человеке и его Правах.

Во-вторых, ничего сложного в выполнении простых условий он не нашел. А ведь сумма на кону стояла немаленькая. Мало кто из членов исполкома верил, что за танкер класса «река – море» удастся получить целых два миллиона.

И этот успех, надвигающийся подобно цунами, Хайер тоже намеревается записать в свой актив.

Глава третья

Африка

Восточное побережье Сомали

Неугомонный Литвак не навещает третьи сутки. Скорее всего, не пускают, так как сам он проявляет о нас поразительную заботу.

Нас опять травят отвратительно приготовленным рисом под протухшим рыбьим соусом и столь же отвратительной водой. Дышать невыносимо трудно: воздух, стены, потолок, стеллажи, одежда – все пропиталось мерзким запахом испражнений. За неделю пребывания в крохотной подсобке нам дважды дозволялось вынести и выплеснуть за борт переполненные бачки. Раньше хотя бы дымили сигаретами и немного перебивали смрад, однако наш табачок давно закончился, а своего господа пираты не предлагают. Это тоже не добавляет хорошего настроения. Вонь привлекает мух, залетающих в подсобку в огромном количестве, едва приоткрывается дверь. Мы немедленно объявляем им войну и машем футболками до полной и окончательной победы. Но, кажется, эти назойливые сволочи способны проникать в помещения и через вентиляцию, перекрывать которую – истинное самоубийство.

И вообще. Если бы не конкретно поставленная цель, лично мне от всего происходящего было бы очень тошно. Очень.

Мы отоспались за все прошедшие годы и, наверное, на пару лет вперед. Я поминутно вспомнил свой короткий отпуск: общение с родителями, встречи и прогулки с Юлькой. Часами лежал, запрокинув руки за голову, и размышлял о жизни…

Вряд ли посещавшие мою голову мысли были сплошь приятными. Да и что, по большому счету, хорошего удалось повидать за те суетные десять лет, одним коротким мигом пролетевшие после окончания военного училища? Служба, в мирное время состоящая из тренировок подчиненного личного состава, – НВДП-87 едино для всех, кто носит тельники и голубые береты. Тактико-специальная подготовка, топография, минно-подрывное дело, рукопашный бой, стрельбище, аэродром. И «физика», «физика», «физика»… До полного изнеможения. До двадцатого пота. Но были и некоторые отличия. Войска ВДВ – это, по большому счету, пехота. Отличная, но все же пехота, обученная воздушному десантированию во вражеский тыл для удержания плацдарма до подхода основных сил при масштабных наступлениях. А спецназ ВДВ – это уже разведчики-диверсанты, уходящие за линию фронта на длительный срок для выполнения более тонких и подчас уникальных задач по глубинной разведке или диверсиям. Отсюда и требования к скрытности, к способности выживать в нечеловеческих условиях. Соответственно и подготовка другая.

В нынешние неспокойные времена я не раз мотался по горячим точкам, участвовал во множестве боевых операций. До Чечни все складывалось по уму, по логике. А потом кого-то из сухопутных генералов «осенило»: спецназ обязан делать все, что не в состоянии сделать другие войска. И понеслось: штурмы, зачистки, охранения колонн и прочие не свойственные военной разведке задачи.

Ранения и столь же бесчисленные госпитальные палаты… Многое, как говорится, уже осталось за плечами, хотя жизнь (хочется верить) не перевалила экватор. Изученного, познанного посредством проб и ошибок, сделанного на совесть – не сосчитать. Неприхотливость с выносливостью вошли в привычку; болевые ощущения, как у всякого человека, перешагнувшего рубеж тридцати, притупились; почти все решения и действия благодаря немалому опыту принимаются автоматически – на «автопилоте»…

– Сколько времени? – спрашиваю Стаса.

У него остались на запястье простенькие китайские часы с батарейкой. На эту дрянь не позарились даже нищие сомалийцы.

– Двадцать минут десятого, – вяло отвечает друг.

– Стало быть, вечер… А сколько дней мы тут паримся?

– Седьмые сутки.

«Ого, уже неделя! – удивляюсь человеческой выдержке. – Между прочим, неделя – приличный срок для развития разного рода кишечных заболеваний. Пора браться за дело…»

И берусь. Где-то посередине ночи просыпаюсь и некоторое время прислушиваюсь к коллегам по заключению. Все спят. Аккуратно распускаю нитку внутреннего поясного шва своих джинсов и вытягиваю из-под ткани узкий мешочек из авалона – тонкой полупрозрачной пленки, хорошо растворяющейся в воде. В мешочке около пяти граммов светло-серого порошкообразного препарата. Это не яд и не снотворное. Это – имитатор. Чудо-имитатор острого кишечного инфекционного заболевания. Какого именно? Понятия не имею. Фээсбэшники на этот счет ничего путного не сказали.

Соскальзываю вниз, бреду в угол к бачкам и отливаю из организма лишнюю жидкость. На обратном пути заворачиваю к стоящему у двери бидону. Зачерпывая воду, роняю внутрь пакетик и неторопливо пью, считая от нечего делать глотки…

Готово. Через пару минут препарат вместе с емкостью из пленки растворится, и никто ничего не заметит.

* * *

– Марк Наумович, шо вы имеете сказать за боцмана?

– За Шмаля? Да шоб я видел его на одной ноге, а он меня одним глазом!

– За что ж вы его так?

– Лучше спросите: шо он такого сделал, шо б ему хорошие люди улыбались?! – разливает повар по чашкам наваристый куриный суп.

Середина следующего дня. Это я определил не по китайским часам Велика, а по приходу кока – когда ему дозволяют подкормить нас приличной пищей, он старается наведаться после обеда. Так ему удобнее, а нам сытнее.

– И все же, Марк Наумович? – медленно сползаю с полки. – Для ненависти, согласитесь, нужен приличный повод.

Ловлю на себе ленивые взгляды двух пиратов, как обычно дежурящих возле раскрытой настежь двери, и демонстративно держусь за живот.

– Шмаль же всегда разоряется без копейки денег! То ему соли мало, то суп густой – всегда недоволен! И никогда не говорит «спасибо»! – возмущается повар. Завидев мои страдания, меняется в лице: – А шо вы согнутый пополам, Глеб Аркадьевич?

– Кишки пучит. И слабость… аж руки трясутся.

– А вы поешьте нормальной пищи, – протягивает он тарелку, – и все у вас пройдет. Как с белых яблонь дым.

– Спасибо, – с удовольствием вдыхаю волшебный аромат наваристого бульона и с сожалением осознаю: если проглочу пару ложек, то через секунду моя голая жопа зависнет над ближайшим бачком.

– К такому обеду водочки бы не мешало грамм по триста на брата, – ударно трудится ложкой Стасик.

Этому чертяке все похрену! Вылакал за полдня кружек пять «мертвой» водицы и хоть бы разок для приличия пёрнул.

Рябов морщится:

– Не-е. Уйдет «як в суху землю».

– Это почему же?

– Что за радость пить, когда не знаешь: доживешь ли до похмелья? И потом… требуха чего-то побаливает. Мать ее…

– Тогда, – разоряется дальше Велик, – меню нашего ресторана предлагает вам замечательный коктейль «Спящий засранец».

– Что за гадость?

– Пятьдесят грамм снотворного, пятьдесят – слабительного.

– А у меня и кишки пучит, и температура подпрыгнула, – подает голос Торбин.

Вид у него и впрямь не ахти: бледный, тяжелое дыхание и та же слабость. Озадаченный повар ставит на пол кастрюлю, подходит к Валерию, прикасается ко лбу тыльной стороной ладони.

– Да вы скоро закипите! – ползут его брови кверху.

Ложка Стасика перестает скрести тарелку.

– Знаете, что я вам скажу, – с трудом глотает он вставший в горле ком, – был разок на практике от мореходки… На самоходной барже стояли под Астраханью, а на берегу чучмеки арбузы на бахче выращивали. Мы у них купили полсотни штук по дешевке, а потом… в общем, эпидемия весь экипаж свалила. За пару дней все до одного слегли. Нас потом вертолетом в областную инфекционную больницу эвакуировали. Один, между прочим, помер…

Молоток. Хорошо играет роль: правдиво и жалостливо.

– Немудрено, – озадаченно чешет темечко Рябов. – Тут у нас полный набор для заразы имеется: и дерьмо в углу, и мухи, и этот чертов рис с протухшей рыбой…

Так, почва отлично вспахана и посыпана азотным удобрением. Пора сеять.

– Марк Наумович, – опять держусь за брюхо и морщусь от боли, – мы можем с вами договориться?

– А шо со мной договариваться?

– Нет, ну почему евреи всегда отвечают вопросом на вопрос?

– Кто вам это сказал, Глеб Аркадьевич?!

– Вот опять…

– Хорошо-хорошо. Говорите, шо вы уже хотели! Я завсегда в колпаке и со штопором.

– Не сомневаюсь. Марк Наумович, попробуйте объяснить главарю этой шайки, что нам срочно нужна медицинская помощь. Иначе это действительно закончится эпидемией и трупами в холодильнике.

* * *

– Сон сегодня приснился. Прям не сон, а человеческая трагедия.

– Рассказывай.

– Представляете, идем мы по шикарному городу… купили крабов, омаров, устриц, дорогого вина, бутылочку «Хеннесси» и, прикиньте, облом – на улице скамеек свободных нет.

Очередной ужастик в исполнении Стаса. Крабы, устрицы, омары… Нашел о чем рассказывать, скотина, когда в брюхе одни слюни!

– О! Кажись, и меня прострелило! – осыпается он с верхней полки и бежит в угол, на ходу расстегивая штаны.

– Наконец-то! Есть все-таки Бог на свете, – ворчит на второй полке Валерка.

Точно. Теперь все по справедливости.

Покончив с нехитрым занятием и выдержав мхатовскую паузу, Велик глубокомысленно выдает:

– Кто в армии служил, тот в цирке не смеется.

– Ну, тогда расскажи что-нибудь смешное. Спасать нас пока все одно не собираются.

– Запросто. Хотите хороший анекдот?

М-да-а. Нашего Стасика ни пуля, ни понос насквозь не прошибают.

– Валяй.

– Советник по национальной безопасности докладывает президенту США: сэр, есть две новости – хорошая и плохая…

– Прям как у нас, – невесело комментирует Торбин.

Стасик удивленно смотрит в его сторону:

– А у нас-то что хорошего?

– Живы до сих пор.

– Да. Иногда ты бываешь прав. Ладно, слушайте дальше. Стало быть, есть две новости. С какой, спрашивает, начать? С плохой, отвечает президент…

– Нашего бы президента сюда! – зло плюет на пол Рябов. – Пущай бы полюбовался на своих граждан!..

Торбин поторапливает:

– Заснул? Дальше-то что?

– Дальше? Мог бы и сам угадать. Дальше, значит, советник докладывает плохую новость: сэр, Америка захвачена инопланетянами. Погоревал президент, погоревал и говорит: ладно, давай теперь о хорошем. А хорошее заключается в том, говорит советник, что инопланетяне поедают негров и гадят нефтью.

Пря, как мы…

К вечеру в камеру, моими стараниями превратившуюся в палату, вошел местный убийца в белом халате.

Никакого халата на нем, конечно же, не было, как и нашей уверенности в его врачебной квалификации. Такой же несуразный и худощавый мужчинка темной наружности и неопределенного возраста. В цветастой рубахе навыпуск и в коротких штанишках канареечного оттенка. Еще бы зеленый галстук с ярко-голубой шляпой – и готов Незнайка из Цветочного африканского города.

Однако за дело он взялся сразу.

Едва появившись в сопровождении вооруженных соплеменников, скривился от запаха, зыркнул огромными глазищами на угол с бачками и что-то отрывисто произнес. Через минуту в палату привели парочку наших матросов и заставили их унести нечистоты. Позже, пока сомалийский эскулап подвергал нас врачебному осмотру, те же матросы начисто отмыли пол и стены подсобки. Мне даже показалось, будто повеяло давно забытым запахом хлорки…

Осмотр начался с того, что доктор напялил очки и вымыл руки. Я его сразу зауважал.

Потом он выудил из холщовой сумки градусник и по очереди измерил температуру всем четверым. Оценил белизну склер, ощупал жесткими пальцами животы и при помощи похожей на ланцет железяки заглянул в открытые рты. В общем, действия его ничем особенным не отличались от действий участкового доктора районной больнички из Арзамаса.

Я исподволь наблюдал за ним, опасаясь неопытности или недостаточной храбрости для принятия правильного решения. А правильным решением в случае выявленных симптомов была срочная госпитализация. Потом возможны вариации. Промывание желудка, щадящая диета, сорбентосодержащие препараты…

Но главное – госпитализация. И к такому повороту событий господа пираты готовы быть не должны.

Покончив с осмотром, док собрал пожитки. Стоя посередине подсобки, укоризненно оглядел стеллаж с блестящим металлом вместо застеленных коек. И быстро направился к двери.

«Зло порождает героизм», – удовлетворенно отметил я его решительность. Внутри зиждилась уверенность в том, что минуты нашего пребывания на «Тристане» сочтены.

Глава четвертая

Африка

Сомали; восточное побережье – город Гарове

Дверь подсобки шумно распахивается, и внутрь вваливаются четверо пиратов. Обычные отрывистые возгласы, обычные повелевающие жесты автоматными стволами.

Первая мысль: «Капец. Эти суки решили нас расстрелять, чтоб мы не мучились».

Нас выводят из подсобки: двое уродов идут впереди, двое поторапливают сзади. От слабости еле переставляем ноги… Выходим из коридора, жадно вдыхаем свежий солоноватый воздух и щуримся от яркого солнечного света.

На палубе ни одного человека. Нас подталкивают к веревочному трапу за низким бортом. Внизу покачивается лодка.

Свершилось! Скоро будем на берегу!

Фээсбэшники предупреждали: пираты отчего-то не жалуют металлические штатные трапы, по которым моряки легко и комфортно спускаются на причал или в пришвартованный катер. Цепляясь за поперечные перекладины, кое-как ползем вниз.

Усевшись прямо на дно утлого суденышка (привычных для нас лавок в этой гулянке почему-то нет), наконец-то обозреваем местность…

Протяженная бухта с уходящими далеко за горизонт песочными пляжами; бирюзовые волны и безоблачное синее небо; мирно стоящий на якорях в двух километрах от берега оранжево-белый «Тристан». Для последнего мазка идиллической прибрежной картинке не хватает пальм и белоснежных отелей. Вместо них – невысокое бесформенное нагромождение бежевой скальной породы и грязно-зеленая кустарниковая растительность в образованных ею складках.

Однако хватит любоваться африканскими пейзажами – пора заняться делом. Подплыв поближе к берегу, замечаем разбросанные домишки небольшой рыбацкой деревни.

Толкаю Рябова в бок:

– Узнаешь? Здесь куковали в прошлом году?

– Похожее местечко, – приглушенно отвечает он. – Но точно не скажу. Меня всего-то три разочка провели по палубе. А берег-то везде одинаковый.

Одинаковый. Это он верно заметил. Для меня, коренного волжанина, картина скудного однообразия, коим встречает нас суша, совершенно дика и непривычна. Но кое-что ценное для грядущих подвигов углядеть возможно. Левая окраина деревни граничит с глубоким оврагом, похожим на русло пересохшей реки. За оврагом, метрах в тридцати от накатывающих волн, виднеется ровный рядочек однотипных маломерных судов. Приличный флот – лодок сорок-пятьдесят. Дальше от моря – за лодочной стоянкой торчат три халупы. Маловато для пиратской базы, однако ничего больше слева от деревни нет.

Сзади урчит двигатель, заставляя катер неспешно взрезать прозрачные волны. Охрана из пятерых чертей расселась на бортах и не сводит с нас глаз; шестой на корме управляется с мотором. У всех «калашниковы» китайского производства – их ржавые «шедевры» с настоящим российским оружием не спутать. У старшего из кармана торчит антенна спутникового телефона. Все правильно – сотовой связи здесь нет, и пиратам приходится раскошеливаться на дорогую спутниковую.

Ближайший ко мне африканец вынимает из кармана сигареты, закуривает. Держась за живот, гипнотизирую его пристальным взглядом. Вдруг проснется совесть?

Просыпается, и он протягивает пачку. А моя совесть на больничном – нагло тащу четыре штуки и раздаю товарищам.

Жадно втягиваем дым. Не табак, конечно, а сушеное верблюжье дерьмо. Но спасибо и на этом…

Двухкилометровую акваторию, отделяющую танкер от суши, преодолеваем за десять минут. Лодочный киль шуршит о песок; нос слегка приподнимается, по инерции пропахав по пологому дну.

Перелазим через борт и прыгаем в воду – ласковые волны едва окатывают наши колени. Медленно выходим из воды. Пока сомалийцы судачат с подошедшими собратьями, продолжаю исподволь оценивать территорию предстоящей войны…

В частности, интересуют жиденькие сараюшки.

Я с цепкой осторожностью всматриваюсь в каждую деталь, стараясь зафиксировать в памяти все увиденное. И, конечно же, пытаюсь анализировать.

– Зачем на берегу рядом с лодками сараи? – спрашиваю сам себя. И сам же отвечаю: – Как зачем! Ты вырос на Волге и не догадываешься? Чтобы хранить в них лодочные моторы. Не таскать же их в деревню, верно?.. Верно. Раз лодки охраняет круглосуточный пост, то почему здесь же не хранить моторы. Но тогда почему их построено три?

Это вопрос ставит меня в тупик на полминуты. Потом я легко нахожу ответ:

– Один сарай, вероятно, задействован под хранилище моторов и мастерские для их ремонта. Второй – для хранения топлива: его безопасней держать отдельно. А в третьем – боеприпасы.

Народу на территории пиратской базы немного – человек десять-пятнадцать; у большинства такое же китайское оружие, как и у наших конвоиров.

Берег пологий; повсюду валяются сгнившие остатки лодочной древесины, а стоянка исправного рыболовного флота находится правее и дальше от моря – метрах в ста. Весь флот маломерный; тот баркас, на котором гонял контрабандистов царский таможенник Верещагин, был бы здесь возведен в ранг бесспорного флагмана. За стоянкой видны крыши домов рыбацкой деревушки. Кажется, нас ведут прямо к ней…

Деревушка небольшая. Длинные постройки, похожие на цеха по разделке рыбы, располагаются ровными рядами вдоль единственной улочки, обозначенной слабо набитой колеей. Остальное же мелкое безобразие из бурого глинобитного кирпича понатыкано где и как попало. С юго-запада населенный пункт огибает упомянутое русло пересохшей реки. Вдоль него петляет плохонькая грунтовая дорога.

Сомалийцы нас подгоняют, однако идти быстро не получается – препарат имитирует болезнь качественно, и сил не так уж много. Скоро замечем на окраине деревни старый раздолбанный автобус, размером с наш российский «пазик», и автомобиль сопровождения – новенький пикап белого цвета с пулеметом на открытой турели. Под гвалт босоногой ребятни нас заталкивают в автобус. Преодолев две ступеньки, с удивлением обнаруживаем внутри этого монстра пустоту. То есть вместо привычных глазу сидений вдоль бортов кое-где установлены пластиковые ящики. Охранники группируют нас в середине салона, сами располагаются поближе к водиле. Первым стартует пикап с тремя смуглыми хлопцами; за ним пристраиваемся и мы…

Едем с ветерком – на весь автобус одно лобовое стекло, и то – у водителя. Вместе с ветром в салон (если его можно так величать) врывается мелкая белесая пыль, забивающая все дырки и трещинки человеческого тела. Проселок то отдаляется от широкого русла, то вновь к нему приближается; пару километров мы пылим на север, потом строго на запад. Вдали появляются разноцветные пятна: зеленые островки пальм, красные крыши белых строений. Мы подъезжаем к большой деревне или к маленькому городку с надеждой на долгую остановку. Пропылив по центру, автобус снова поворачивает на север, и надежда остается позади…

Наш транспорт ужасен. Как и ужасна дорога, по которой отчаянный водила гонит со скоростью пятьдесят-шестьдесят километров в час. Мы уже прокляли все от бешеной тряски.

На одной из кочек Величко бросается к окну. Охрана вскакивает с мест, кричит и клацает затворами, автобус резко тормозит. И все мы, включая шестерых вооруженных придурков, «наслаждаемся» видом и звуками блюющего Стасика.

Успокоившись, охранники посмеиваются.

А Велик, освободив желудок, обессиленно опускается на пол:

– Мля… Пираты, эпидемия… Средневековье, мать его…

Через два часа мучения заканчиваются – мы влетаем в какой-то крохотный городишко и, вывернув на проходящую через него асфальтовую дорогу, несемся на юго-запад. Это даже не дорога, а трасса с приличным покрытием и интенсивным для здешних мест движением.

– Вот так. Даже в нищем, раздираемом междоусобными войнами африканском государстве есть отличные дороги, – сокрушается Торбин.

– А потому что здесь нет наших гребаных слуг народа, – зло сплевывает в окно Величко.

Минут двадцать пикап с автобусом петляют меж невысоких скал. Затем скалы становятся ниже, расступаются, исчезают, и мы уже едем по равнинной местности, покуда не оказываемся в городе.

«Гарове» – успеваю прочесть латинские буквы на промелькнувшем белом указателе. Напрягаю память… Да-да, фээсбэшники немало рассказывали об этом городке. Шестьдесят тысяч жителей; президентский дворец, здание парламента и правительственных министров, парочка приличных отелей.

Гарове – центр провинции Нугал, а также столица самопровозглашенного и автономного государства Пунтленд на северо-востоке Сомали. Пунтленд – необычное государство. Его правительство официально не признает и не поддерживает пиратов, а также выступает за единство раздробленного Сомали. На самом же деле все население Пунтленда живет исключительно за счет доходов от пиратских захватов гражданских судов.

Что ж, стало быть, мы прибыли в нужное место.

* * *

Во дворе небольшой одноэтажной больнички нас встречает знакомый доктор. Он в тех же коротких канареечных штанах, но в белой (!) футболке; на шее фонендоскоп, в зубах сигарета. Нас живенько вместе с охраной проводят внутрь и жестами предлагают принять душ. Мы, естественно, согласны…

Позже нас размещают в большой шестиместной палате. Чистота, прохлада, на окнах марля; мягкие постели, застеленные свежими простынями. Рай в сравнении с судовой подсобкой!

В палате никого, кроме нас. Два вооруженных сомалийца находятся в коридоре у двери, два – у единственного окна во дворе. Еще двоих мы потеряли из виду. Наверное, где-то отдыхают, готовясь сменить коллег.

Врач произвел повторный осмотр, измерил температуру. Перед уходом раздал какие-то таблетки и жестом повелел обильно запить их кипяченой водой.

– Чистенько, уютно и мухи не жужжат, – довольно потянулся на кровати Рябов. – Жаль, нет кондиционера.

– Сдается, ты не прочь проваляться тут до получения пиратами выкупа? – перестилает по-своему простынь Торбин. – Смотри, как бы «Тристан» не отчалил без тебя.

– У вас есть предложения? Хотите объявить им войну?

– Для начала неплохо бы отсюда свалить, – беспечно бросаю я, вытягивая из-под ткани поясного шва своих джинсов второй узкий мешочек из авалона.

Во втором мешочке – препарат обратного действия. Подойдя к пятилитровой пластиковой банке, выполняю нехитрую манипуляцию и выпиваю стакан воды. Всё. Ровно через час симптомы острого кишечного инфекционного заболевания исчезнут, словно их никогда и не было. Ради полного выздоровления и для скорейшего восстановления сил останется хорошенько подкрепиться. Вновь наполняю стакан и направляюсь к друзьям.

Вялая беседа меж тем продолжается.

– Я и не против, – зевает Юрий Афанасьевич. – Только знаете… не верится мне, что отсюда удастся сбежать. Их вон сколько! И все с оружием.

– Если русский человек чего хорошее сделать удумает, то никакие жертвы с разрушениями его не остановят, – посмеивается Валерка.

Стас ему вторит:

– Точно-точно. А насчет оружия, Юра… В умелых руках и член – балалайка.

Намереваясь вздремнуть, Рябов закрывает глаза. Спустя какое-то время бормочет сквозь сон:

– Знаете… иногда мне кажется, что вы давно и очень хорошо друг друга знаете…

Торбин с Величко испили «живой» водицы. Я наполняю очередной стакан и направляюсь к мотористу.

– На, выпей, – тормошу его за плечо. – Так и есть – мы старые друзья и не имеем никакого отношения к торговому флоту. Мы, в общем-то, из спецназа.

Он хлопает ресницами и удивленно смотрит то на меня, то на стакан воды.

– Ага, спецназовцы. А я тогда – подводник, раз в машинном кукую ниже ватерлинии.

– Не веришь?

«Нет», – мотает он головой. Но во взгляде вместо уверенности – растерянность, испуг.

Спрашиваю:

– Требуха болит?

– Еще как, – принимает он сидячее положение.

– Тогда пей. И через час забудешь о боли.

Как и обещали наставники из ФСБ, ровно через час мы приходим в норму. Кишки не разрывает, жар уходит, внутренний голос прекращает ежеминутно проговаривать маршрут до ближайшего сортира. Вот только голод с выздоровлением напоминает о себе все чаще и сильнее.

– Теперь веришь, Юрий Афанасьевич? – пытаю коллегу.

Тот озадаченно кивает. И шепотом интересуется:

– Что же вы задумали, ребята?

– Неплохо было бы пожрать. А там видно будет…

Наконец наступает время ужина. Заявляется местный санитар с большим подносом в руках и раздает каждому по тарелке с ложкой. В тарелках все тот же рис, но на сей раз приготовленный по всем правилам. К тому же его достаточно много.

После ужина нам выдают по паре таблеток, которые мы незаметно «десантируем за борт», просовывая в щель между оконной рамой и марлей.

В брюхе становится тепло и приятно. Что ж, остается немного вздремнуть и…

– Старт операции назначаю в два часа ночи, – предупреждаю друзей и, обернувшись к Рябову, добавляю: – Ты с нами или остаешься?

– А что вы задумали?

Следуя неизменному офицерскому правилу посвящать рядовой состав в смысл предстоящей операции непосредственно перед началом действия, я уклончиво отвечаю:

– Есть желание отвинтить головы здешним охранникам. А дальше… как масть ляжет.

– Дык, если я останусь, то они с меня голову свинтят. Тогда лучше с вами…

* * *

Ко мне давно привязалась привычка просыпаться ночью через каждые два часа. В мирной жизни это ужасно раздражает, потому что, внезапно очнувшись от крепкого сна, заснуть чрезвычайно трудно: лежишь, ворочаешься, гонишь прочь тяжелые мысли о неизменности смерти… Зато в горах Кавказа внутренний будильник не раз спасал. Собственно, там эта привычка и появилась. За исключением особо секретных миссий, моя группа перемещалась в светлое время; часиков в девять вечера выбирали место для ночлега, разбивали бивак, ужинали и около десяти отбивались. Таким образом, первая смена дозоров всегда происходила в полночь, вторая в два часа. В четыре, если предстояло топать дальше, поднималась вся группа; если по плану торчали на месте – дозор менялся еще разок, остальные спали до шести.

Открыв глаза в первый раз за ночь, я несколько секунд вспоминал, где нахожусь. Вспомнив, сообразил о времени – двенадцать ночи. Рано. Вставать не стал, перевернулся на другой бок и расслабился. Как думалось – ровно на два часа.

Ошибся…

Минут за пятнадцать до второго пробуждения в палате зажигается свет. Одновременно получаю мощный удар в челюсть, ощущаю два навалившихся тела: на ноги и на грудь. Запястья опутывают веревками. Судя по возне в палате, аналогичные действия производятся и с моими друзьями. Пустует только соседняя койка. Та, на которой дрых Рябов…

– От же, мля… – укоризненно качаю головой, – чем дольше на тебя смотрю, Юрий Афанасьевич, тем громче улыбаюсь. Ты же был нормальным парнем, а ведешь себя как представитель несознательного племени проституток, живущих по марксистскому принципу «деньги – товар».

Он курит возле окна и старательно отворачивается. Он свободен – пираты связали только нас и стволы направляют тоже исключительно в нашу сторону.

– И задорого ты нас продал, пижон? – гудит Велик.

– Да-а, Глеб… – это Торбин. – Ну и товарища ты пригрел на груди! Честнее с Иудой в собутыльниках ходить.

Молчу. Тут Валерка прав и ответить мне нечего. Вроде и в людях давно научился разбираться, а с мотористом дал маху. Наглухо ошибся.

Мы сидим на полу в дальнем углу палаты. Руки заведены за спины и связаны, морды чуток разбиты. Но это не главное. Шестеро охранников явно чего-то ждут. Или кого-то.

Ждем и мы. Больше ничего не остается…

Часть V

Последнее плавание

Глава первая

Африка

Сомали; город Гарове

Больничное окно со стороны улочки освещают автомобильные фары. Нарастает гул двигателей, скрипят створки ворот, хлопают дверки, после чего в коридоре слышатся голоса и звук приближающихся шагов.

В палату стремительно врывается пожилой мужик в приличной одежде. Приличным прикидом для жаркого, нищего континента считаются светлые льняные брюки, легкие парусиновые туфли, рубашка из чистого хлопка. И, конечно же, верх местных понтов – торчащий из кармана спутниковый телефон со складной антенной. Точь-в-точь такой же, как в радиорубке «Тристана».

Нескладно выбрасывая вперед коленки, худощавый мужик подходит ко мне (я ближе других) и наставляет в мою голову кривой палец:

– Do you speak English?

– Только со словарем.

Он перемещается к Стасику, чтоб заполучить короткий посыл:

– Иди ты в жопу!

– Do you speak English? – в третий раз звучит тот же вопрос.

Торбин неучтиво молчит.

Мужик энергично объясняется со свитой, состоящей из парочки столь же неплохо одетых соплеменников. Вооруженная охрана приехавшего начальства толчется в коридоре; внутрь палаты босса сопроводил один телохранитель – здоровенный лысый негр в футболке камуфляжной расцветки и с «береттой» в легкой кобуре на поясе.

И опять палату оглашают фразы на английском – на сей раз, смешно открывая огромный рот, босс говорит с кем-то по телефону. За переговорами через спутник компания перемещается в больничный дворик.

А мы остаемся со связанными руками на полу под направленными в наши головы автоматными стволами…

Сидим в дальнем углу, подобно потравленным тараканам. Снаружи мышиная возня в ширинке.

– Надо что-то изобрести, Глеб, – шепчет Стас. – Сейчас папуасы посовещаются на свежем воздухе под луной и единогласно проголосуют зажарить нас на вертеле!

– Изобрети, коль такой умный!

Безысходность. Или, выражаясь по-русски, полная жопа. И здесь Велик прав: хорошо бы что-нибудь придумать, иначе гнить нашим косточкам в здешних песках.

Сами по себе пираты нас бы не расстреляли. Малость отрехтовали бы внешность, помяли бы внутренности – не более того. Им очень нужны деньги, а российская сторона готова их платить только за живых и здоровых граждан. Такой расклад нам клятвенно пообещали товарищи из российских спецслужб. Но подлость положения состоит в том, что, помимо пиратов, здесь есть и другие люди, весьма заинтересованные в нашем вечном молчании. Вот, к примеру, в сторонке у окна курит пятую подряд сигарету Рябов. На кой черт мы ему сдались живые? А за Рябовым стоит кто-то из командного состава экипажа. И этот кто-то тоже спит и видит нас в гробу и белых пуантах.

Друзья приглушенно дискутируют.

– Не, эти ребята нас не отпустят. Рожу их атамана видел? – запальчиво шепчет Стасик. – Хавальник от одного уха до другого. Настоящий людоед! Нет, ты видел?

– Видел. Без вариантов.

– И без комментариев, – встреваю я. – Слышите, еще машина подъехала?

– Есть такое дело. Интересно, кто пожаловал?

– Думаю, переводчик.

– Откуда здесь переводчик? – недоумевает Величко.

– С «Тристана», Стасик, – усмехается догадливый Валерка. – Не забудь поздороваться, когда он войдет.

– С «Тристана»?.. А кто конкретно – мысли есть?

Помнится, перед выходом в Азовское море мы, покуривая на юте танкера, сыграли конок в угадайку. Тогда требовалось назвать по три кандидатуры, наиболее подходящие под определение «соучастник вооруженного захвата».

– Мысли-то всегда есть. Да вот беда – никогда не знаешь, насколько они правильные, – вздыхает Торбин. – Полагаю, что этой падлой окажется старпом Скобцев.

– Боцман Шмаль, – цедит Велик, вероятно, припоминая о стычке на палубе.

Без тени сомнения называю своего кандидата:

– Радист Антипов.

По коридору идут люди. Мы в напряжении смотрим на дверь, которая вот-вот должна открыться…

Но прежде чем она открывается, слышим глухой голос Рябы:

– Ошибаетесь. Глеб Аркадьевич был ближе других. Но и он ошибся…

Поздороваться Стас все-таки забыл, так и оставшись сидеть с открытым ртом.

Торбин сохранил самообладание, тихо обронив:

– Доброе утро, Вьетнам.

Я же просто сказал:

– Сука.

На пороге стоит капитан Кравец. Весь в белом и такой же легкий, подтянутый, франтоватый. В новеньких ботиночках с отливом – из кожи негра. И с ироничной улыбочкой на гладко выбритом самодовольном лице.

* * *

Для полноценного допроса нас препровождают в душевую комнату. По размерам она схожа с нашей палатой, но в отличие от нее совершенно пуста. Из обстановки – несколько крючков для одежды на стенах, три трубы под потолком с лейками на концах и странной формы лавка, собранная из больших кусков дерева, похожего на пальму. Окон в душевой нет вообще.

Друзья сидят на лавке, и трое сомалийцев с автоматами и зверскими рожами нависают над их головами. Нет, ей-богу, если бы меня сейчас не били – рассмеялся бы во весь голос. Руки и ножки у этих трех пиратов – сродни оглоблям или черенкам от совковых лопат. Но это не главное, верно? Главное – уметь оскалить зубы, страшно выпучить глаза и приставить к чужому затылку ствол заряженного автомата.

Итак, друзья молчат и сочувственно созерцают, как другая тройка губастых парнишек виснет на моих связанных конечностях и удерживает в позе дискобола. Лысый здоровяк (этот и впрямь накачен) очень смахивает по своему положению на главного телохранителя большеротого пожилого дядьки. Телохранителю поручено самое почетное занятие: не оставляя следов истязания, лупить меня со всей своей африканской дури по болевым точкам. И он лупит. Старательно, самозабвенно, профессионально.

Его шеф изредка что-то выкрикивает по-английски.

И тогда рьяный служака прерывается, а расхаживающий поодаль от экзекуции Кравец монотонно переводит:

– Зачем русские спецслужбы внедрили вас в экипаж танкера и каким образом вы поддерживали с ними связь?

Или:

– Что вы успели сообщить о захвате своему начальству?

Я посылаю его по-русски – матерно и очень далеко. Капитан вздыхает и не торопится переводить ответ.

– Зачем так упрямиться, Глеб Аркадьевич? – произносит он ироничным баритоном, исполненным участия и сладкой тайны. – Мы же с вами не враги. Согласны?

– Так и за дружбу не пили.

– В чем же дело? Сейчас прикажу – принесут, – подходит он ближе. – Вы неглупые люди, и мы всегда сумеем договориться. Хотите, я возьму вас в долю? Всех троих. Даю слово: премиальные разделим поровну. Это очень приличные деньги…

– Неинтересно, – останавливаю пламенную речь.

– Совсем?

– Совсем. Как бой на ринге между неграми. Безразлично, кто победит.

– Хм… Иногда, Глеб Аркадьевич, вы мне нравитесь. А иногда раздражаете. Кстати, зачем вам понадобился тот маскарад с поломкой аварийного генератора на траверзе Новороссийска?

Я демонстративно ворочу морду.

На что капитан незлобиво усмехается:

– Не хотите отвечать? Будет вам, Глеб Аркадьевич. Ответ и без того очевиден: полагаю, вам надо было в последний раз встретиться с вашим руководством из ФСБ.

Сан Саныч возвращается в дальний угол, заодно переводя на английский мой «интеллигентный» ответ. В переводе я вторично слышу обращение «мистер Хайер». И это утверждает в мысли, что перед нами именно тот, кто нужен.

Застоявшийся без дела лысый амбал снова берется за дело. Мне очень больно, но приходится терпеть…

* * *

Большеротый выкрикивает команду. Задыхающийся лысый прекращает экзекуцию, послушно отступает на шаг. Камуфлированная футболка мокрая – хоть выжимай. Он тяжело дышит; размотав бинт, разрывает его на две части: одной вытирает бычью шею и лицо, вторую протягивает мне. Во время экзекуции я нарочно подставился и нарвался на удар в челюсть, и теперь из моей разбитой губы обильно вытекает кровь…

– Какой у вас дебил воспитанный, – сплевываю на пол. – Пусть развяжет мне руки. Или боитесь?

Кравец советуется с Хайером, и тот соглашается. Мои запястья наконец-то освобождают от надоевших веревок.

– Стоит вам дать согласие, и он будет вашим рабом, – кивает капитан на чернокожего атлета.

– Опять вы за свое.

– Мне жаль вас, Глеб Аркадьевич, – вот и вся моя забота, – наигранно разводит он руками. – Поверьте, они будут вынуждены вас расстрелять.

– Пиратам наша смерть не нужна. Она выгодна вам.

– Хорошо, пусть так. Согласитесь, это ничего не меняет. Не дадите согласия – живыми отсюда не выберетесь.

– Вы убьете всех троих?

– Не я, разумеется. А суть вы уловили точно.

– И что же вы скажете, вернувшись на родину? Нас смыло за борт, как несчастного радиста Плотника? Так ведь не поверят в такое счастливое совпадение – теория вероятности отпускает на подобное чудо самый мизерный шанс.

Кравец широко улыбается:

– С чего вы взяли, что я вернусь в Россию? У меня достаточно средств, чтобы спокойно дожить до старости где-нибудь далеко за ее пределами…

Бросьте, товарищ Кравец. Выкуп за небольшой сухогруз, захваченный пиратами в прошлом году, составил семьсот тысяч баксов – это мне известно из материалов ФСБ; за «Тристан» они выручат два миллиона. Какова доля хитрожопого капитана, добровольно сдающего свои суда? Процентов десять-пятнадцать – вряд ли больше, ибо у сомалийцев и без вас неплохо получается. К тому же они жаднее уральских хомяков – будут набивать брюхо до тех пор, пока лапы не перестанут доставать до земной тверди. Подводим черту; три пишем, семь на ум пошло… Короче, при самом крутом раскладе выходит четыреста тысяч североамериканских тугриков. Не думаю, что такие деньги позволят вам, господин капитан, спокойно, то есть безбедно, дожить до старости. Другое дело, если вы останетесь в Сомали – здесь на эту сумму можно прикупить небольшой город вместе с его жителями. Но на слабоумного вы, Сан Саныч, не тянете…

– Так уж и достаточно? – подхожу я под пристальными взглядами охраны к стене, кручу допотопный кран и смачиваю холодной водой смятый окровавленный бинт. – Как любит выражаться один мой знакомец: «Вкусивший большой халявы о тормозах не помышляет». Точно подмечено, да? А потому никуда вы из России не уедете. Вернетесь героем, пару лет поработаете спокойно, без приключений. А позже, выбрав удобный случай, предложите своему дружку, – киваю на терпеливо ждущего Хайера, – третий кораблик. Такой же новенький и дорогой, как «Тристан». После третьего раза, скорее всего, свалите.

Капитан долго смотрит на меня. Усмехается:

– Да, вы умный человек, Глеб Аркадьевич. И мне искренне жаль.

Я вторично смачиваю бинт, отжимаю, прикладываю к разбитой губе. И постепенно приближаюсь к тому месту, где меня дубасил лысый.

– Действительно, очень жаль, Глеб Аркадьевич, – расхаживает Кравец вдоль дальней стены. – Поверьте: у меня и моего партнера Мухаммеда просто не остается другого выхода. Либо вы заодно с нами, либо… Видит Бог, я сделал все для того, чтобы избежать кровопролития. Итак, спрашиваю в последний раз…

Делать нечего. Пора приступать к рукопашному бою.

М-да. Чтобы в условиях обычной войны дело дошло до рукопашной, бойцу нужно растерять все: автомат, гранаты, нож, лопатку, поясной ремень, бронежилет, каску. Потом необходимо найти бетонную площадку без камней и без единой палки. Ну и, конечно же, повстречать такого же долбоё… пардон, разгильдяя и полного придурка. В душевой африканской больнички условия очень схожи с описанными выше. С той лишь разницей, что разгильдяи неплохо вооружены, а у нас нет ничего, кроме привинченных к стенам крючков для одежды и свисающих с потолка труб с насквозь проржавевшими лейками. Однако приходится довольствоваться тем, что есть.

Перебиваю длинный монолог корабельного шефа:

– Сан Саныч, вы не могли бы перевести своему корешу одно-единственное слово?

– Нет проблем, – обескураженно оборачивается тот. – Говорите – переведу.

– Простое короткое слово, – делаю шаг к лысому. И тем же спокойным тоном произношу: – Начали.

Глава вторая

Африка

Сомали, город Гарове

Наши действия для вооруженной охраны слишком быстры и неожиданны. Как детский понос.

Разок так происходило, когда в конце две тысячи пятого мы втроем выбирались из захваченного эмиром Хашиевым горного аула. Хашиева к тому моменту «ликвидировали» дважды – по крайней мере, столько раз армейские шишки рапортовали в столицу о его безвременной кончине. А он – живой и здоровый – где-то отлеживался, зализывал раны, вновь собирал единомышленников в единый кулак и бил этим кулаком нам по мордасам. Вот мы с небольшой группой и нарвались на этого «покойничка». В точности своих тогдашних действий не припомню – зажатые меж двух высоких дувалов, сработали в считаные секунды. Но в память навсегда врезались вопросительные взгляды обезоруженных друзей, ждавших даже не команды, а кивка или другого неприметного знака.

Знаков я подавать не стал – парочка выродков пристально следила за каждым моим движением, поглаживая указательными пальцами спусковые крючки. Потому и произнес со спокойной улыбкой:

– Начали.

Лысый излишне горд своими габаритами, мускулатурой и, конечно же, доволен моим побитым видом. Оттого и не ждет подвоха. А зря.

Бью по его большим яйцам несильно и даже ласково – нельзя, чтобы он отлетел далеко. Сразу же, пока он не согнулся, выхватываю из легкой кобуры «беретту» и висящий на другом боку армейский десантный нож.

Справа гремит короткая очередь, сверху что-то сыплется – крошка или опилки. Слышится возня, а я запаздываю с первым выстрелом – прыгая в сторону, вынужден передергивать затвор.

Три выстрела подряд и свист ножа. Бросил его, почти не глядя, в лавку. Там удары, хрипы – мои парни отрабатывают ногами.

Лезвие глухо вонзается в дерево. Порядок. Сейчас Валерка со Стасом освободят руки.

К стене отлетают два заваленных мною охранника; три фигуры бегут к двери. Я узнаю последнего – Хайер. Стреляю раз, другой, третий, четвертый – пули крошат стену прямо перед его рожей. Наконец, он останавливается, приседает и в отчаянии обхватывает руками голову.

Слышу окрик:

– Глеб!

Резко оборачиваюсь. У лавки корчатся на полу два охранника, Стаса нет, а Валерка изо всех сил старается разрезать веревки на запястьях. Между нами, покачиваясь, стоит на одном колене окровавленный сомалиец с автоматом в руке. Ствол неуклюже рыскает, но направлен прямо Торбину в грудь.

Успеваю выстрелить первым. Голова пирата резко дергается, окропляя стену кровью и мозгами.

Готово. Похоже на то.

Или нет?

Слева доносится протяжный стон. И мстительный голос Стасика:

– Это вам за нашего командира, угребки! Это за Колчака! А это всех обиженных моряков!..

Хайер со сморщенной рожей согнулся пополам; лысый ползает на четвереньках и размазывает по роже и лысине кровь.

Быстро оцениваю ситуацию противника. Трое охранников убиты, трое ранены; освободившийся от веревок, Торбин держит их под прицелом. Хайер и лысый опасности не представляют. Кравец с Рябовым благополучно смылись. Русские – что тут скажешь?..

Отодвигаю озверевшего Велика:

– А Колчака-то с какого перепугу вспомнил?

– Да ты что, Глеб! Его ж французский генерал в Омске эсерам сдал! Я на гауптвахте читал. Сволочи! Предатели…

– Ну а эти при чем?

– В Сомали колония была французская, усекаешь?..

– Понятно. Бери его, – киваю на Хайера, – и делаем отсюда ноги.

Мы торопливо подбираем оружие, боеприпасы и выталкиваем в коридор большеротого негра. Отныне наша жизнь всецело зависит от него.

Больничка подозрительно пуста. До визита Хайера с кодлой телохранителей в соседних палатах парилось несколько больных, а по коридору перемещался бесшумной тенью дежурный медбрат.

Решительно направляемся к выходу. Знали бы английский – спросили бы у главного сомалийского пирата, сколько с ним прибыло головорезов. А ввиду того, что слишком часто прогуливали уроки в школе, действуем по наитию. Проще говоря – как получится.

Хайера поручили главному народному мстителю с жестким указанием не лишать его жизни до наступления предельно критического момента. Велик все понял и, бережно обхватив могучей ручищей тонкую шею, ведет заложника по коридору. Мы с Валерой, вооружившись «калашами», глазеем по сторонам.

На освещенное жиденькой лампочкой крыльцо первым ступает Хайер, к башке которого для наглядности приставлена внушительная «беретта». Мы чуть позади – «нюхаем» пространство стволами.

– Вижу чертей за пикапом, – докладывает Велик. – Трое или четверо. И, кажись, кто-то шевелится у ворот.

Чертей у белого пикапа не заметить крайне сложно. Двое стоят в кузовке и, развернув открытую турель, направляют в нашу сторону ствол пулемета; вторая пара заняла позицию у двухместной кабинки. Третья ощетинилась автоматами из-за солидного внедорожника. И у ворот, как верно подметил Стас, происходит возня.

Жестами приказываю Хайеру отогнать своих людей подальше. Он истошно общается с охраной, и скоро от машин к воротам отбегают длинноногие негры.

Опять толкаю наше «золотце» в бок. Показываю на ворота и развожу в стороны ладони.

Гортанный крик. Пяток непонятных слов…

– А вдруг он зовет на помощь? – сомневается Велик.

– Тогда отстрелишь ему нижнюю челюсть, – медленно выговариваю слова и вижу открывающиеся створки. – Ходу, парни. К машине!

Запрыгиваем в салон внедорожника: Валерка за руль – у него с вождением всегда получалось отлично, я справа для подстраховки, Велик с Хайером сзади. Движок заводится без проблем, яркий свет от включенных фар освещает половину больничного двора.

– Куда рулим? – спрашивает Торбин, разбираясь с коротким рычажком переключателя передач.

Лихорадочно представляю карту. Вспоминаю, откуда приехали…

– За воротами влево.

– Как влево?! – вмешивается Стас. – Мы же с другой стороны…

– Заткнись, без тебя знаю! Валера, постарайся прорваться через ворота быстро. То есть очень быстро…

* * *

Мы выскочили из больничного дворика как пуля, выпущенная из древнего английского «бура». Я и не предполагал, что тяжелые внедорожники способны так резво набирать скорость.

Скакали и летели над ухабами грунтовки, пока впереди черной полосой не промелькнул асфальт.

– Верти влево! – кричу Торбину.

А сам прислушиваюсь: стреляют?

Нет, молчат.

Очередь прогрохотала однажды, у самых ворот, – две пули щелкнули по стеклу в задней части кабины и, продырявив обивку, вышли через крышу. Стрелку, видно, вовремя дали по рукам – знали, что в салоне находится шеф. Это нас и спасло.

Проносимся по окраине Гарове и несколько минут едем за его пределами. Впереди развилка.

– Куда? – опять донимает Валера.

– Вправо.

– Ты, случаем, не местный, Глеб? – подкалывает Велик.

– Фээсбэшников надо было слушать в Нижнем, а не о бабах думать…

Развилка позади. Шоссе, по которому ехали от городка, почти прямой линией тянется на юго-запад. Мы же свернули на примыкающую асфальтовую дорогу, уходящую строго на запад.

Для чего? Все просто. Там, на западе, расположен ближайший к Гарове город – Лас-Анод. А за ним до границы с Эфиопией всего час пути на любом тарантасе. К тому же данное направление находится за пределами Пунтленда, что усложнит пиратам задачу нашей поимки и спасения своего предводителя.

Однако вынужден признаться, что весь этот план – чистейшей воды блеф. Обычный отвлекающий маневр. И поэтому, когда впереди замаячили горящие фары редкого встречного авто, мы готовимся к следующему этапу грандиозной затеи.

Торбин притормаживает, резко вкручивает руль и ставит машину поперек дороги. Мы покидаем салон и прячемся на обочине.

С запада подъезжает раритетный «Форд». Водитель в нерешительности тормозит метрах в тридцати от преградившего путь вездехода, выходит, испуганно оглядывается и тащит из салона допотопное охотничье ружьишко…

Однако, завидев вынырнувших из темноты вооруженных людей, тотчас бросает ружье и поднимает руки. Наверное, в истерзанной войнами стране эти движения отрепетированы до автоматизма.

Заглядываю внутрь «Форда». На заднем сиденье молодая полная женщина с перекошенным от ужаса лицом, на руках спит ребенок лет пяти.

Предлагаю ей пересесть вперед. Торбин тем временем съезжает с асфальта и отгоняет машину Хайера подальше от дороги…

В ожидании его возвращения красноречивыми жестами объясняю владельцу «Форда», что мы не угрожаем его семье; что мы – заурядные путешественники автостопом и просим подкинуть нас на северо-восток. Вряд ли этой версии соответствует затравленная и разбитая морда его соотечественника Хайера. Тем не менее трястись сомалиец перестает, и, когда я приглашаю занять место за рулем, он с готовностью соглашается, запускает движок и бросает исполненный оптимизма взгляд на жену.

Мы движемся в обратном направлении – к Гарове: потревоженное семейство – впереди, мы вчетвером – сзади. Внезапно из-за поворота навстречу выскакивают две машины и на большой скорости проносятся мимо.

Мы переглядываемся: «За нами…»

* * *

Перед въездом в Гарове чувствуем себя столь же неуютно и отвратительно, как и сидящие впереди супруги. Мы отлично знаем, что нас ждет в случае неудачи, и представляем, насколько взбудоражен пиратский гарнизон в столице Пунтленда.

Еще бы! Трое русских устроили в больнице локальный конфликт: убили и ранили несколько бойцов; захватили Хайера и растворились в непроглядной африканской ночи. Под угрозой оказались переговорный процесс о выкупе за «Тристан» и экипаж; жизнь главы комитета Мухаммеда Хайера; благополучие очень многих людей. По тревоге наверняка подняты не только пираты, но и все силовые структуры суверенного образования со сказочным названием «Пунтленд», так или иначе живущего за счет пиратских доходов.

Покуда едем от развилки до Гарове, навстречу на бешеной скорости один за другим пролетают с десяток автомобилей. Удивительно, но лишь один из них малость притормаживает, заинтересовавшись нашей машиной.

«Ага, – удовлетворенно отмечаю про себя, – они не знают, куда мы направились от развилки, и распыляют силы: половина помчится на юго-запад, другая свернет на запад – в Лас-Анод. Вот что значит действовать нелогично!»

Гарове. Владелец «Форда» – дисциплинированный чувак – въехав в город, сбрасывает скорость до тридцати миль и потихоньку выдерживает заданный курс. Такого законопослушного зануду не рискнули бы остановить и российские гайцы под Воронежем.

В городе тишина – ни суматохи, ни движения. И кромешная тьма – нормально освещено всего несколько зданий, мимо которых мы проезжаем с минутным интервалом. Из этих очагов цивилизации в моей зрительной памяти благодаря долгой подготовке к операции сохранился образ двухэтажного отеля под названием «Meka». Его необычную архитектуру узнаю сразу, остальное – не узнал бы и днем.

Городок накрепко обхватывает шоссе, подобно нанизанной на нить восточной сладости из загустевшего сиропа. Копаясь в предоставленных фээсбэшниками материалах, я был немало изумлен: столица автономного государства до смешного мала и бедна, имеет всего одну асфальтированную трассу, а по количеству жителей сравнима с заурядным райцентром Нижегородской губернии. Зато улицы и проулки идеально ровны, а кварталы безукоризненно прямоугольны. В Гарове есть все присущие столице атрибуты: дворец президента, здание парламента и правительственных министров, библиотека (!), армейские казармы. Недалеко от центра построено несколько приличных отелей, а в самом центре раскинулась главная достопримечательность любого африканского города – торговая площадь.

Наша поездка проистекает спокойно как раз до этой площади размером пятьдесят на семьдесят метров. Шоссе делает небольшой зигзаг, пересекая ее по диагонали, поэтому грузовик с солдатами и открытый военный джип замечаем не сразу.

На пальцах объясняю водиле: «Не дергайся и рули как рулишь».

«Форд» медленно проплывает мимо вояк…

Нас не останавливают, однако не проходит и минуты, как Торбин докладывает:

– За нами джип.

Оборачиваюсь. И вправду увязался… черти бы его отрихтовали…

Валера пристально смотрит на меня – ждет приказа.

– Нет, – качаю головой, – обнаруживать себя стрельбой нельзя. Они сразу просекут нашу задумку и ломанутся всей стаей к побережью.

Кладу ладонь на плечо водиле и показываю на уходящий вправо сонный проулок. При этом на языке жестов стараюсь донести главную задачу:

– Тихо, нежно, без резких движений – понял?..

Он понял: включил правый поворотник и начал притормаживать. Мы же пригибаем головы и, держа автоматы наготове, прячемся.

В жутко неудобном положении вижу огромную ладонь Стаса, зажимающую такой же огромный рот Хайеру. Толкаю Велика в бок:

– Не придуши гада!..

Перед поворотом джип нагоняет «Форд» и почти останавливается. Я ни секунды не сомневаюсь: его вооруженные пассажиры заглядывают внутрь салона…

Но сквозь приопущенные стекла они видят своих соплеменников: мужчину за рулем и женщину со спящим ребенком на руках.

«Форд» медленно съезжает с асфальта, а джип рвет с места и исчезает в ночи.

– Йесс! – шепотом вопит Величко.

Поднимаюсь, оглядываюсь по сторонам. Кругом темно и тихо…

– Ты еще «вау» промяукай! – ворчит Валера. – Или «о, май га-ад!».

– Молодец, мужик, – хвалю за послушание водителя и показываю влево.

Пропилив километра полтора меж скромных домишек и однотипных заборов, мы осторожно возвращаемся к шоссе. Для верности я приказываю остановиться в последнем квартале, выхожу, подбираюсь к трассе. И, обозрев в обе стороны пространство, бегу обратно.

– Никого! Едем!..

Глава третья

Африка

Сомали; Гарове – район городка Эйл

Раннее утро. «Форд» резво бежит на северо-восток. Чернота над горизонтом расступается, небо насыщается фиолетовой глубиной. Мы не тревожим супругов. Мужчина молча ведет машину, а женщина, устав от переживаний, успокоилась, уснула.

Хайер зажат между Величко и Торбиным. Понуро опустив голову с несуразно выступающим затылком, он уставился на свои связанные руки. Создается впечатление, будто он гипнотизирует веревку в надежде развязать силой взгляда крепкие узлы.

Величко пристроил щеку на моем плече и дремлет. А мы с Валерой глядим в разные стороны и размышляем каждый о своем…

Итак, что мы имеем? Хайер пленён, и этот факт устраивает вдвойне. Во-первых, его персона является главным элементом второй части нашего задания. Во-вторых, мы сможем прикрываться им в минуты опасности. Хайер, разумеется, не божество, но человек весьма влиятельный и авторитетный в кругах пиратского бомонда.

Ладно. С их бомондом разобрались. А что с нашим?

– Наш-то Кравец жив-здоров; весел, сыт и на свободе, – словно чувствует мои опасения Торбин. – Насколько я успел изучить капитана за время несения совместных вахт, он всегда сохраняет холодную рассудительность. Завидная у мужика выдержка. И умом не обделен.

Нехотя киваю:

– Согласен. Более того – уверен, что он убедил тамошнее начальство послать людей к «Тристану».

– Давно уж небось послали. И через спутник покалякали. Так что торжественная встреча на берегу нам обеспечена. А другой дороги к бухте нет?

– Есть. Кружная – через южное направление.

На всякий случай тормошу водилу: «Прибавь-ка газу!» Движок натужно гудит, машина разгоняется до шестидесяти миль. Вероятно, это предел для американской старушки…

В шесть утра мы влетаем в тот городишко, где к хорошему шоссе примыкает пыльная неровная грунтовка. Увы, в мозгах не осталось ни одного намека на его название.

Ужасно не хочется тащить на восточное побережье несчастных супругов да еще с маленькой девчушкой, но… Сотрудниками разведки в Нижнем нам подробно рассказано о законах конспирации. И столь же доходчиво объяснены последствия их неисполнения. Поэтому, отогнав жалость подальше, приказываем владельцу «Форда» сбросить скорость и свернуть вправо. Мужчина безропотно повинуется, и наш тарантас пылит к встающему над океаном красному солнцу…

Мягкую подвеску «Форда» с рессорами «пазика» не сравнить, и все же нас прилично потряхивает. Из-за скорости. В какой-то момент женщина просыпается. Поговорив с мужем и поняв, что ему пришлось изменить маршрут, прижимает к груди спящую дочь и беззвучно плачет. Больше в салоне никаких перемен: Хайер угрюмо молчит, Стасик бодает темечком мою щеку; мы с Валерой изредка перебрасываемся фразами, обдумывая дальнейший план.

– Попасть на берег – не проблема, – лениво размышляет он, поглаживая отполированное множеством рук цевье старенького автомата. – Отойти подальше от той рыбацкой деревушки и…

– И плыть к судну средь бела дня?

Я и сам отлично понимаю: выход на берег – не самый трудный этап дерзкого замысла. Куда сложнее преодолеть по морю два километра до стоящего на рейде «Тристана». Да еще с обузой в виде деморализованного Хайера.

– Дождемся ночи, – предлагает Валерий другой вариант. – Ночью попробуем стырить лодку – их на берегу не меньше полусотни.

Соглашаюсь:

– Это уже теплее.

Внезапно водила оборачивается и что-то взволнованно лопочет.

Мы пожимаем плечами, переглядываемся. Он пучит глаза и настойчиво тычет пальцем назад.

– Упс, – щелкаю предохранителем автомата, – вот и погоня. Давненько не виделись…

«Форд» резво нагоняют три автомобиля, первым из которых пылит знакомый светлый пикап. У нас ни капли сомнений в намерениях преследователей.

Расталкиваем Велика.

А он спросонья всегда настроен героически:

– Да я их щас из «беретты» пощелкаю…

– Смотри лучше за добычей – без тебя управимся.

Стрелять по машине, где сидит Хайер, пираты не будут, поэтому без опаски подпускаем их ближе – на дистанцию в сотню метров. Одновременно высовываемся с Валерой в окна задних дверей и открываем огонь. Несколько коротких очередей останавливают пикап. Вторая машина резко виляет носом и дважды переворачивается на краю дороги. Третья тормозит и прекращает погоню.

– Делов-то, – возвращаем наши тела в салон «Форда».

Водила ссутулился над рулевым колесом. Прекратив от страха реветь, женщина вжала голову в плечи. Зато проснувшаяся от выстрелов девочка оглушает нас звонким плачем…

Спустя четверть часа показываю на бирюзовую полосу, появившуюся у горизонта:

– Подъезжаем.

* * *

Мы просим водителя остановить машину, не доехав приблизительно трех километров до городка Эйл. Городка или крупной деревни, расположенной у русла высохшей реки, когда-то впадавшей в Индийский океан.

Вытаскиваем из машины свою добычу, приносим извинения владельцам «Форда» на нескольких языках бывшего Советского Союза, прощаемся. Мужик обалдело улыбается. Тетка тоже не верит дарованной жизни и торопит супруга.

– Назад по этой дороге не возвращайся, – пытаюсь объяснить ему последствия встречи с пиратами. – Туда езжай – вдоль берега. А потом повернешь на запад. Усек?..

Пофигу. Он ошалел от счастья и думает о том, как бы побыстрее смыться. Ну и черт с тобой – вам тут виднее, как избежать неприятностей и договориться друг с другом.

«Форд» лихо разворачивается и уносится в обратном направлении, а мы подхватываем под руки Хайера и бежим к берегу океана. Перед нами выжженная солнцем равнина с пятнами и бугорками темно-зеленого кустарника. Смахивая со лба капли пота, представляю печальную картину, как сзади на дороге останавливается тот проклятый пикап, как лысый здоровяк скалит большие зубы, разворачивает в нашу сторону крупнокалиберный пулемет, передергивает затвор и намеревается мстить за отбитые яйца… Затвор! Надо же было об этом подумать раньше! Почему мы не выдернули из пулемета боевую пружину или другую деталь, без которой он превратился бы в обычную железяку? Идиоты…

Поздно горевать. Высота рельефа плавно понижается, но впереди виднеется протяженная складка – то ли выступающий край овражка, то ли гряда сросшихся холмов.

Солнце нещадно припекает, и дистанция в полтора километра дается тяжеловато. Немудрено – раньше нам по жаркой Африке бегать не доводилось, да и принудительное очищение организмов поубавило запас энергии.

Добрались. Стоим перед пологим склоном, отдыхаем. Хайер в своих белых брюках обессиленно валится в грязновато-красный грунт, его рот широко открыт и хватает раскаленный воздух.

– Вперед, парни, – поторапливаю друзей и рывком поднимаю пленника, – а то прихватят нас на этом взгорочке. Тут и спрятаться некуда…

Тяжело ползем вверх, мешая дыхание с хрипами. Перепад высот небольшой – метров пятьдесят, и мы кое-как справляемся. В последний раз огладываюсь назад. Слава богу, на дороге пусто.

– Степь, как на Кубани, – сплевывает тягучую слюну Велик.

Торбин усмехается:

– Согласитесь, граждане, в горах задача скрытного перемещения решалась проще.

Еще бы не согласиться! Впереди километров на пять раскинулась обширная равнина. Лишь у самого берега – перед океаном – местность будто встает на дыбы и разрывает линию горизонта крутыми барханами.

Вскоре Торбин показывает влево:

– Овражек, что ли?..

Не раздумывая, сворачиваем и быстрым шагом топаем в указанном направлении…

Глазастый Валерка оказался прав: протопав с полчаса, скатываемся на дно глубокого овражка, где встречается не только кустарник, но и островки реденького леса. Немного передохнув, идем дальше. Овраг петляет, и нам приходится повторять его замысловатые изгибы, увеличивая тем самым километраж пройденного пути. Через каждые триста-четыреста метров останавливаемся, один из нас поднимается к краю и осматривает округу.

Мы обливаемся потом – организмы изрядно обезвожены и требуют влаги. Иногда от жажды темнеет в глазах и мерещится всякая хрень. Всем ясно, что этот овраг – тоже бывшее русло ручья или узкой речки, что в сезон дождей здесь бушует поток, но… сейчас воду взять просто негде.

Так и двигаемся, упрямо приближаясь к цели: матерясь, проклиная пиратов и считая часы до спасительной ночи…

* * *

Когда осточертевшее солнце переваливает зенит, мы практически добираемся до берега. От океана нас отделяет стометровая горушка, а овраг круто поворачивает вправо.

Устраиваемся в теньке под низкорослыми деревцами. Пока народ отдыхает, я возлагаю на себя функции дозорного и взбираюсь на гору, дабы хорошенько изучить диспозицию – кто знает, сколько нам тут куковать? И первое, на что натыкается взгляд, – стоящий на рейде «Тристан».

Выбираю местечко поудобнее, верчу башкой… Нахожу грунтовку, до которой напрямую оказывается не так уж и далеко – верст пять или шесть, не больше. Грунтовка приводит мой взгляд к городку Эйл, и на самой его окраине успеваю заметить парочку автомобилей. Судя по густым облакам пыли над дорогой, их въехало в городок не меньше десятка…

На лысой верхушке адское пекло – едва выдерживаю час и собираюсь спускаться. В овражке, по крайней мере, есть тень. В последний момент случайно замечаю движение на песчаной косе.

Замираю. Всматриваюсь…

Так и есть. Вдоль берега в нашем направлении движется целая орда вооруженных людей. Если они не свернут в глубь материка, то опасности в них нет. Желание пиратов прочесать побережье не смущает. Усилить охрану режимных объектов и приказать прочесать местность – святая обязанность грамотного командира при появлении в зоне его ответственности диверсионных или разведывательных сил противника. Приблизительно таковой силой мы и являемся. Так что ничего удивительного.

С пятисекундной задержкой приходит догадка о том, что посланный по берегу отряд – не единственный. Торопливо перемещаюсь к другому краю хребта…

С западной стороны в том же направлении следует другая толпа – человек пятнадцать-восемнадцать. Идут, изображая цепь, но выходит у них неважно. Я бы на месте пиратского командира первым делом прочесал овраг: пустил пяток человек по его дну и столько же – по верхней кромке склона. А уж оставшихся распределил бы по равнине – много ли нужно глаз, дабы узреть врага на ровном месте?

Но у этих вояк свои представления о тактике. Или о дисциплине.

Идут бесформенной гурьбой, не заглядывая в складки; автоматы – коромыслами на плечах; орут меж собой так, что некоторые звуки доносятся до верхушки хребта…

Впрочем, чего это я? Нам такое поведение на руку.

Проверив на всякий случай оружие, наблюдаю, как группа проходит над тем местом, где расположились мои товарищи. Потом подползаю к противоположному краю и слежу за первым отрядом, покуда он не скрывается вдали.

Опасность миновала. Перевожу дух и вытираю мокрое от пота лицо. Теперь можно и вниз к своим – в тенечек…

– Закуривай, Глеб Аркадьевич, – встречает счастливый Стасик.

Парням пришло в голову обыскать пиратского атамана; в карманах нашли бумажник и пачку сигарет с зажигалкой.

Подпаливаю сигарету, жадно глотаю дым.

– А фляжка с водой у него за пазухой не завалялась?..

Рассказываю мужикам о въехавших в Эйл машинах, о стоящем на рейде «Тристане», о прошедших мимо нас двух поисковых группах. И о том, что до моря отсюда меньше километра – стоит перевалить через хребет…

Четыре часа дня. До темноты – как до Мурманска. Отправляю Величко в разведку, а Торбина в дозор – на вершину горушки, откуда недавно спустился сам.

Стас возвращается часам к шести. Отдышавшись и теребя по привычке шрам на носу, докладывает:

– В общем, картина такая. Холм имеет вытянутую форму и тянется вдоль моря километра на два. Под ним с материковой стороны вьется наш овражек – я спокойно дошел по нему почти до деревушки.

– Та, от которой мы уезжали автобусом?

– Да. Там еще лодки на песке: рыбацкие разбросаны как попало, а пиратские стоят ровным рядком.

– Понятно. Значит, мы рядом с их базой…

В конце короткого совещания решаем взобраться наверх и выбрать наилучшее место для наблюдения. Ведь посланные на поиски пиратские группы должны вернуться обратно. До наступления темноты остается около четырех часов, и нам надлежит быть готовыми к любым сюрпризам.

Глава четвертая

Африка

Сомали; район городка Эйл

– Один отвлекает стрельбой с фланга и уводит пиратов от берега, остальные спокойно плывут к «Тристану»! – запальчиво фантазирует Величко. – Чем не план? По-моему, очень мудро.

– А как посоветуешь отвлекающему «счастливчику» потом добираться до судна? – язвительно интересуется Торбин.

Нет, этот план нас не устраивает. Качаю головой и подвожу черту:

– Мудрые, Стасик, пьют водку на могилах тех, кто хотел пить шампанское…

Мы сидим на верхушке оконечности хребта и обсуждаем нарисовавшуюся проблему. Полчаса назад из разведки вернулся Торбин и подробно изложил суть отнюдь не детской проблемы. Собственно, мы и сами не слепые – распрекрасно видим с импровизированного наблюдательного пункта, как не на шутку взбешенные нашей выходкой пираты заблокировали бухту. Да-да, заблокировали в буквальном смысле: вдоль берега пылает больше сотни костров с интервалом «хер проскочишь», по песчаной косе туда-сюда рыщут группы вооруженных парней в камуфляже. А пространство между танкером и пиратской базой патрулируют несколько лодок с включенными прожекторами. Ни о какой краже лодки не может быть и речи – обитаемое побережье со стоянками рыбацкого и пиратского флота кишит вооруженным народом.

Вот и сидим мозгуем, как теперь быть.

– Валера, – искоса поглядываю на спящего Хайера, – а у сараев народ толчется?

– У каких сараев?

– Ну, этих… которые дальше от воды, чем лодки.

– Мастерские и склады?

– Да.

– Не видел, Глеб, – темновато уже было. Но мысль твою просекаю.

Стасик слушает, не перебивает.

– А что еще остается? – пожимает плечами Торбин и раскуривает последнюю сигарету из реквизированной у Хайера пачки. – Днем вообще ни одного шанса не будет – нас расстреляют либо с берега, либо с судна.

– Это верно. И без пресной воды второй день не протянем.

– Мы-то выдержим, – передает он сигарету. – А вот сомалийский стратег загнется.

– Так что вы предлагаете? – не выдерживает Велик.

Делаю одну затяжку, вторую. Передаю ему бычок:

– Слушай сюда…

С наступлением темноты испытываем облегчение: изнуряющая духота сменяется приятной прохладой; жажда не уходит, но притупляется. К тому же в темноте мы чувствуем себя увереннее, привычнее. Правда, передвигаться приходится медленнее, ибо местность называется равнинной исходя из географического определения. А на практике мы постоянно спотыкаемся о кочки или проваливаемся в неглубокие приямки, так как в кромешной тьме на фоне более светлого грунта удается различить лишь темные пятна кустарника.

Ничего гениального в нашем плане нет – обычная операция с элементом отвлекающих действий. Стасик предлагал ее аналогию, правда, менее продуманную и остроумную. В наказание за легкомыслие он оставлен караулить Хайера. Мы с Валерой сбежали с высотки и, взяв курс на запад, чешем подальше от океана. Изредка контролирую время по простеньким часам Велика, взятых у него напрокат для пользы общего дела. Самому Велику наказано сидеть на месте и не покидать вершину хребта даже в случае массированного обстрела побережья кораблями НАТО.

Итак, перед нами стоит задача незаметного пересечения грунтовки и обхода рыбацкой деревушки с материкового тыла. Благодаря данному маневру мы окажемся у дальней околицы – там, где расположены пиратские маломерные суда и несколько сарайчиков, похожих на мастерские и хранилища топлива.

Днем наш путь к берегу пролегал по овражку, петляющему где-то севернее. Сейчас идем строго на запад и намного ближе к пересохшему руслу. Иногда в темноте мы замечаем огни городка Эйл и ориентируемся по ним.

Минут за сорок пересекаем «равнинный» участок, спотыкаясь, падая и перебирая богатый запас матерного арсенала. Наконец натыкаемся на дорогу – по ней нас везли на автобусе в Гарове. Перейти грунтовку не успеваем – справа появляются подмигивающие фары автомобиля.

Решаем пропустить. Прячемся за кустами у плавного поворота. Ждем…

Колтыхаясь на ухабах, мимо нас проплывает грузовик. Кузов полон горланящих солдат, а в кабине…

– Ты видел? – спрашивает Валера.

– Мужика рядом с водилой?

– Да. Тот, что прикуривал сигарету.

– Видел. Очень похож на Кравца.

– Мне тоже так показалось. В белой рубашечке… Похож, сволочь.

Поднимаемся, перебегаем через дорогу и скатываемся на дно сухого русла. Две трети пути пройдено. Остается забраться на противоположный склон и круто повернуть влево – к океану. До берега, по нашим расчетам, – метров восемьсот…

* * *

Мы на месте. Смотрю на подсвеченный экран электронных часов. На кружной путь до пиратской базы ушло около часа. На обратную дорогу хорошо бы сэкономить минут десять-пятнадцать.

Лежим с Валерой на песочке, глазеем по сторонам и держим наготове автоматы. Впереди по курсу три сарайчика, построенные этаким треугольником; за ними длинный ряд лодок. Еще дальше горит превеликое множество костров, меж которых сидят или бродят люди.

– Ни хрена себе! – хором простонали мы, впервые узрев эту партизанскую армию. – Откуда ж их столько понагнали?!

Ползем к сарайчикам. Шагах в тридцати-сорока от них тоже горит костер, вокруг расположилась охрана.

Оставляю Торбина следить за обстановкой, сам хитрым ужиком подгребаю к ближайшей постройке.

Осматриваюсь…

Нормально. Я лежу под дальней от лодок и костров стенкой. Сараюшка неплохо меня скрывает от дозора и патрулей. Конечно, если самые дотошные из них не решат проверить сараи со всех сторон.

Стенка жиденькая – трудились местные таджики. Тяну на себя угол фанеры и едва не отрываю весь лист. О как! Видать, в отсталой и дикой Африке за воровство наказывают должным образом, раз доступ к стратегическим запасам открыт любому. Это вам не Российская Федерация с ее парадоксами: чем больше украл, тем меньше вероятность быть пойманным.

Отгибаю лист, просовываю руку, ощупываю пространство внутри…

Деревянный ящик. Рядом в песке торчит лопата. Дальше что-то массивное, круглое… Бочка! Холодная металлическая бочка. Холодная – значит, наполнена жидкостью.

Осторожно подсвечиваю зажигалкой (вдруг бензинчик!), прищурившись, заглядываю внутрь.

– Не то, – прячу зажигалку, пристраиваю на место фанерку. – Двигатели нам не нужны. А в бочке… Хер их знает, что в этой бочке. Наверное, отработанное масло.

Смотрю влево, вправо. Какой из следующих сарайчиков ближе?

Оглядываюсь на Валерку. Он показывает: все путем.

Ползу к левому…

Это сооружение мало чем отличается от первого. Правда, отгибать на сей раз приходится не фанеру, а лист ржавого железа. Щелкаю зажигалкой, заглядываю внутрь…

Чую сильный запах бензина и тороплюсь затушить пламя, успев разглядеть бок пластиковой канистры.

Очередной рывок по-пластунски. И первое разочарование – третий сарай сделан на совесть.

* * *

Беззвучно ржу, представляя себя со стороны. Сейчас я похож на большую собачку, интенсивно работающую передними лапами, перед тем как сходить в туалет по-большому.

Валерка, наверное, тоже ржет. А что делать, если стены этого чертового сарая на совесть обшиты тонким металлом? Вот и копаю… Благо, лачуга нетяжелая, и возведением фундамента под нее строители не озаботились. Просто врыли в песок угловые столбы, соорудили на них каркас, обшили деревом, а поверх нахерачили листы дюраля, срезанные с корпусов стареньких лодок.

После двадцати минут интенсивной собачьей работы мне удается сотворить подкоп. Сначала втискиваюсь в узкую щель и тяну вперед руку – изучаю пространство на ощупь.

Изучил. Ничего хорошего – подкоп сделан точно под нижней полкой стеллажа. Изогнувшись, принимаю крайне неудобную позу и углубляю щель до тех пор, пока мое тело не протискивается под полкой.

Ура. Я внутри сарая.

Бензином здесь не пахнет, поэтому смело достаю из кармана зажигалку. Щелчок, и я восторженно осматриваю приличный арсенал.

Да-да, я стою посередине настоящего арсенала: одну стену занимает пирамида с винтовками, автоматами, устаревшими моделями гранатометов и парочкой не менее старых пулеметов. У двух других обустроены стеллажи, полки которых основательно забиты зеленоватыми ящиками, патронными цинками и непонятными коробками. Последняя стена, с дверным проемом посередине, почти пуста. На нескольких крючках сиротливо висят каски, бронежилеты, деревянные заготовки прикладов.

Поднимаю крышку ближайшего ящика и натыкаюсь на всевозможный хлам: боевые пружины, стволы, детали ударно-спусковых механизмов, разобранные пистолеты, винты, гайки, шпильки, шайбы…

В следующем – инструменты и мотки веревок. Роюсь в них, пытаясь найти бикфордов шнур. Бесполезно.

Подхожу к третьему. Автоматные и винтовочные магазины. Некоторые снаряжены патронами, какие-то пусты.

В пятом и шестом ящиках – коробки для пулеметных лент и сами ленты. Целые, обрывки, отдельные звенья…

– Оп! – замер я, приоткрыв крышку седьмого или восьмого. – Наконец-то, милые, я вас нашел!..

Гранаты. Полный ящик гранат без запалов. Немецкие «DM-51», штатные британской армии «L2A2», австрийские «Hg78», наши «РГД-5» и «Ф-1». И какие-то дешевые поделки кустарного производства, похожие на советские гранаты времен Отечественной войны из консервных банок, кажется, они назывались «РГ-42». Запалы обнаружились в ящике полкой выше.

Всего на изучение арсенала ушло минут пятнадцать.

Чего тут только не было! Сигнальные и осветительные патроны, пистолеты и револьверы, тысячи различных патронов, заряды для гранатометов, десяток противопехотных мин неизвестной мне конструкции…

В общем, много чего, кроме того, что нужно. В довесок к гранатам я искал любую хрень, способную отсрочить момент их взрыва хотя бы на тридцать-сорок минут. Иначе терялся всякий смысл задуманного нами отвлекающего маневра.

Стою в темноте, чешу репу, думаю. Пытаюсь вспомнить химический состав пороха, бензина или моторного масла… Но как можно вспомнить то, чего никогда не знал?

Нажимаю кнопки электронных часов, пялюсь на горящий экранчик и гадаю, как можно использовать в военных целях крохотный заряд их батарейки. Но и в этой области мои познания стремятся к нулю.

В конце концов, меня осеняет.

Хватаю несколько мотков тонкой крепкой веревки и выбираю с десяток хороших гранат с запалами. В одну гранату ввинчиваю запал здесь же, привязываю к кольцу конец веревки и возвращаю ее в ящик к собратьям. Осторожно разматывая веревку, выбираюсь с трофеями наружу.

Подползаю к Торбину.

– Как обстановочка?

– Дебильная. Темнокожие враги бродят небольшими группами. В основном по берегу вдоль костров, но иногда уходят и дальше – с факелами. Какие новости у тебя?

– Кое-что разыскал. Держи, – передаю ему гранаты, несколько мотков веревки и распутанный конец. – Займись растяжками вокруг сараев. А с этой веревочкой поосторожнее.

– Заминировал боеприпасы? – догадывается Валера.

– Точно. Ну, я пошел.

– Далеко собрался?

– Наведаюсь на склад ГСМ, – смеясь, показываю последнюю гранату. И добавляю: – Валера, главное – не забудь оставить проход в минном поле…

В сарайчик с густым запашком бензина я намереваюсь попасть без вскрышных и подземных работ. Подползаю, нахожу знакомый лист ржавого железа; хорошенько отгибаю, дабы пролезть с комфортом. И замираю, ощутив уткнувшийся в затылок ствол.

«Мля, – проносится в голове, – вот же не повезло!..»

Следом за этой умной мыслью один за другим раздаются щелчок с глухим ударом, и на песочек рядом со мной укладывается местный абориген с разбитой башкой.

– Испугался? – спрашивает Торбин, обыскивая жертву.

Смотрю на автомат сомалийца. Флажковый предохранитель находится в верхнем положении и закрывает паз ствольной коробки. Понятно. Ударом ладони Валера включил предохранитель, спасая меня от случайного выстрела. Ну а второй удар покончил с этим любопытным балбесом.

– Рад бы описаться со страху, да вот беда – организм обезвожен, – выглядываю за угол сарайчика. Вроде спокойно – убиенного негра пока никто не ищет. – Как же ты его усек, Валера?

– Спроси лучше, как я его проглядел, – виновато говорит он.

– Ладно, дружище, – шлепаю его по плечу, – пора браться за дело…

Глава пятая

Африка

Сомали, район городка Эйл

Обратно бежим так, словно пираты нас вычислили и преследуют с прайдом голодных африканских львов. Вся фигня заключается в том, что изготовленное мной приспособление ввиду «исключительной сложности» не имеет градуированной шкалы временной задержки. То есть технология столь высока, что… Короче, задержка взрыва выставлена на глазок.

Я остался без футболки – пришлось пожертвовать ради общего дела. Бегу налегке и наслаждаюсь прохладой.

Позади почти километр рыхлого песочка. Осыпаемся в знакомое пересохшее русло, ползем вверх. Прежде чем выскочить на дорогу, притормаживаем: осматриваемся, отдыхаем и делаем по глотку воды из драгоценной пластиковой бутылки, случайно найденной у двери склада ГСМ. Понятия не имеем, зачем в хранилище бензина понадобилась вода: ополаскивать руки после заправки моторов или утолять жажду. Мы даже не знаем, какого она цвета и насколько чиста. Вкус обычный. А запах – дело третье.

Странное дело – на грунтовой дороге ни одного пикапа, ни одного грузовичка с солдатами. Впрочем, странного мало – сюда уже съехалось все взрослое мужское население гребаной Республики Сомали.

За дорогой стелется так называемая равнина, на которой мы опять спотыкаемся и проваливаемся в ямы. До холма бежать около двух километров, значит, с нашей невеликой скоростью потребуется минут восемнадцать-двадцать. Я периодически зажигаю экран часов и контролирую время, а назад мы с Валерой оглядываемся еще чаще – ведь если рванет раньше, то… Нет, о катастрофах лучше не думать.

Почти добежали. Преодолеваем овражек, вскарабкиваемся на верхушку холма. И падаем без сил.

В чувство приводит иронично-радостный голос Стасика:

– Здорово, пацаны! Мы тут без вас скучали.

На всякий случай интересуюсь, где черный шайтан.

– Шайтан связан, накормлен подзатыльниками и уложен спать. Вы склад заминировали? Кстати, где твоя футболка?..

– Распустил на повязки для одноглазых пиратов. В остальном у нас полный порядок.

– Когда жахнет?

Расстегиваю ремешок, в последний раз смотрю на освещенный экран часов и возвращаю вещицу хозяину.

– Скоро. На, попей водички. И Хайеру оставь.

– Вода?! Откуда? – хватает он бутыль, отвинчивает крышку и жадно глотает раз, другой, третий… Потом спохватывается: – А вы сами-то напились?

– Пей-пей…

* * *

В жопу эти импортные гранаты! А вместе с ними и бензин всех африканских нефтеперерабатывающих заводов!

Прошел час с момента нашего возвращения, а пиратская база так и не озарилась вспышкой взрыва или заревом пожара. Мы не сводим глаз с освещенного кострами побережья и ждем, ждем, ждем…

Не сдерживает эмоций даже Торбин с вытесанным из скальной породы терпением:

– Чухня какая-то, ей-богу! Я знаю, Глеб: внутри склада ГСМ ты пользоваться зажигалкой не мог, а в кромешной темноте легко ошибиться. Но почему до сих пор не сработала ни одна растяжка?! Их там вокруг сараев – целый десяток!

Я тоже этого не понимаю. Когда мы закончили установку «сюрпризов», у обоих была абсолютная уверенность в благополучном исходе дела, а сейчас… Сейчас я оцениваю оставшееся до рассвета время и лихорадочно ищу выход из кучи дерьма, в которую нас угораздило вляпаться…

Заканчивается второй час. От базы вдоль берега шагает очередное факельное шествие. Нацистский парад из конца 30-х, ей-богу. Дойдут до мыса, венчающего северную оконечность бухты, и, разделившись, повернут обратно. Половина пойдет тем же берегом, другая… для другой половины имеются варианты.

Надежда испаряется, и я все реже смотрю на западную окраину пиратской базы. Что произошло? Почему моя задумка не сработала?..

Суть ее примитивна до безобразия. Обычное «народное творчество», о котором армейский люд вспоминает в лихие времена – когда все кончается, пропивается или теряется. Короче, не остается ни черта, кроме одной гранаты и долгов по ипотечным кредитам. Берутся две наполненные легковоспламеняющейся жидкостью бочки, ставятся на расстоянии полутора метров, наклоняются и упираются друг в дружку ребордами. С первой отвинчивается крышка (чуток бензинчику прольется – не беда), внутрь пихается конец длинной тряпки, другой конец свободно свисает за край металлической тары. Под вторую бочку укладывается граната с выдернутой чекой – так, чтобы спусковой рычажок был аккуратно прижат донышком. Вот и вся популярная механика. Летучий бензин замечательно впитывается тряпочкой и отнюдь не каплями, а тонкой струйкой стекает с ее свободно болтающегося конца. Масса этой бочки становится меньше, и через какое-то время равновесие нарушается: вторая емкость, вес которой остался неизменным, побеждает в «бочковом армрестлинге», валится на проигравшую «сестрицу» и отпускает на волю спусковой рычаг. Тот, в свою очередь, освобождает ударный механизм… В общем, через три секунды воспламеняются сто семьдесят граммов адской смеси тротила и гексагена. Взрыв гранаты воспламеняет бензин, а тот запускает в ближний космос бочки, и все то, что неподвижно скучало рядом.

Я все сделал согласно этой схеме, использовав две (из пяти!) бочки бензина, подаренную мамой новую футболку и ручную оборонительную гранату «L2A2» английской разработки. Да, придуман сей девайс на Британских островах, однако производится где попало. Даже в Китае, Индии и Пакистане.

«Понятно. Видимо, задумка с бочками сорвалась из-за отказа гранатного запала. Других причин не вижу», – вздыхаю и отворачиваюсь мордой к морю.

Как же быть? Тут и без дешевых пакистанских гранат проблем было – ковшом не измерить. Допустим, срабатывает моя адская машина – отвлекает пиратов взрывом; мы затаскиваем Хайера в воду и плывем к «Тристану». А дальше-то что? На танкере нас ждут и встречают соратники? Ага, как бы не так! Старпом, боцман, радист, электромеханик. И с десяток сомалийцев, готовых стрелять по любому плывущему предмету, если за него не заплачен выкуп.

В тяжелые мгновения жизни я всегда вспоминаю мудрую немецкую пословицу: «Если стоишь по горло в дерьме – негоже опускать голову!» Но сейчас и она не помогает.

Часа через полтора начнет светать. Утром или днем обязательно сработает одна из растяжек – не могут же все гранаты оказаться «левыми»! И тогда нам придется…

– Смотрите!! – оглушает восторженный рев Стасика.

Мы одновременно поворачиваем головы, вскакиваем. И завороженно любуемся сумасшедшими завихрениями растущего над пляжем огненного гриба.

– Получилось! – трясет меня за плечи Торбин. – Сработала твоя фиговина, Глеб!!

Сработала. Я и сам вижу.

Вытираю мокрый лоб, расслабляю напряженные мышцы. Мое простенькое устройство все-таки привело в действие гранату. Много позже ожидаемого часа, но привело.

– Фух, – резко выбрасываю из груди лишний воздух. И, решительно направляясь к Хайеру, поторапливаю друзей: – Погнали, парни! Сейчас самое время организовать заплыв.

* * *

Тащим пиратского лидера под руки и радуемся, что приходится спускаться, а не лезть в гору. Хайер никакой. Амеба. Пьяный бомж с заплетающимися ногами. Мозг должен командовать мышцами тела, а его мозг лишился командных функций и превратился в мозг дауна, пускающего счастливые пузыри.

Спуск с вершины хребта закончен. Пересекаем неширокую песчаную косу, заходим в воду и радостно подмечаем опустевшую от огней прожекторов бухту. Все катера после взрыва разом приостановили патрулирование акватории и ринулись к берегу, наивно полагая, будто мы атакуем базу.

Когда вода доходит до колен, Хайер частично приходит в себя: что-то выкрикивает неприятным гортанным голосом, дергается, вырывается…

– Заткнись, блаженный! – хорошенько встряхивает его Величко и освобождает руки от веревок. – Еще раз пикнешь – прикус вывихну. И доживать будешь с рожей Псюши Косяк.

– Держите его крепче. Валера, давай автомат…

После короткого совещания бросаем все оружие, за исключением «беретты» и одного автомата с двумя последними магазинами. В противном случае рискуем не доплыть до танкера.

Сначала Хайеру помогают двое; убедившись в его адекватности, доверяем грести самостоятельно. Водичка ласкает нас теплыми волнами, и плыть поначалу легко и приятно. Валера лидирует в нашем заплыве; Стас держится рядом с пленником; я тащу на себе автомат и замыкаю группу.

Темно. Зарево на берегу дает слабые отблески на невысоких волнах. Стараемся не упускать друг друга из вида. Силенок от голодной диеты маловато – плыть тяжело. Часто переворачиваюсь на спину, даю отдохнуть рукам и посматриваю на берег. Оттуда с интервалом в несколько минут раздаются хлопки – пираты пытаются тушить пожарище и топчутся по растяжкам Торбина.

Мы почти посередине. Вдруг слышим со стороны берега взревевший лодочный мотор. Снова ложусь на спину, работаю ногами, всматриваюсь вдаль.

Дистанция около километра. На фоне горящих костров и пожарищ невероятно сложно определить детали.

Через некоторое время понимаю: по меньшей мере одна лодка отошла от берега и возобновила патрулирование. Прожектор настойчиво ощупывает акваторию, а сама посудина ходит галсами, постепенно приближаясь к танкеру…

Лодочный мотор тарахтит на низких оборотах метрах в двухстах, обшаривая лучом поверхность моря в опасной близости от нас.

Беспокойство нарастает с каждой минутой. Откуда-то появляются силы (видимо, последние), и мы гребем с удвоенной энергией. Не сговариваясь, поглядываем туда, где затих звук мотора – катер ушел слишком далеко. Мы с опаской ждем его возвращения; сознание рисует четкую картину, как он плавно разворачивается и ложится на обратный курс.

Оружие чертовски мешает плыть. Ремень сковывает движения, тяжелый автомат тянет вниз. Жаль, что Михаил Тимофеевич Калашников в конструкции своего детища использовал так мало древесины. Вначале пути он не беспокоил, а сейчас желание его бросить приходит все чаще. Мы преотлично знаем первейшую заповедь бойца на войне: пропей, продай, потеряй все что угодно, но оружие и боеприпасы сохрани. Это правильно. Согласен исполнять каждое слово. Но когда силы закончатся, мне придется его бросить…

Справа опять доносится шум – лодка приближается. Она идет точно на нас.

Прожектор слабоват. Его мощности хватает на то, чтобы осматривать пространство в радиусе сотни метров. Но нас это не спасет. Ветра нет, волна низкая. Спрятаться некуда, а надеяться на чудо бессмысленно.

Мы в растерянности. Что делать?

Поднимаю над водой автомат, вытряхиваю из коробки воду. Его механизмы исправны, а вот патроны… Патронам советского производства купание не страшно – тогда за брак в оборонке били долго и больно. Российским боеприпасам контакт с морской водичкой не рекомендуется – до тридцати процентов придется выкинуть. А вот китайской дряни прописан исключительно сухой режим.

Готовлюсь принять последний бой. Намереваюсь передергивать затвор и, прицеливаясь, нажимать спусковой крючок, покуда не прогремит выстрел. Уложу напоследок хотя бы одного.

Мы преодолели немногим больше половины пути – за спиной километр, до «Тристана» почти столько же. Катер идет точно на нас, и шансов разминуться нет…

И вдруг бухту озаряет короткая яркая вспышка. Настолько яркая, что отчетливо виден оранжевый борт и белая надстройка танкера.

Одновременно оборачиваемся, и в тот же миг до нас докатывается звук взрыва.

– Боеприпасы! – отплевываясь, хрипит Торбин. – Глеб, сарайчик с боеприпасами взлетел! Сработала твоя граната!..

– И твоя растяжка. Мы хорошо потрудились, Валера. Очень хорошо!..

Рядом Стас рубит рукой воду и приглушенно кричит:

– Он уходит! Смотрите, эта сука уходит!

Не дойдя до нас метров двести, катер резко поворачивает к берегу. Слава богу! Смертная казнь через утопление в соленом Индийском океане откладывается.

Мои друзья подталкивают Хайера и снова принимаются грести к танкеру. Я же с минуту завороженно смотрю вслед пиратской лодке. Показалось, будто в желтом свете прожектора на носовой части я заметил фигуру капитана Кравца.

– Ну и ночка, – спешу догнать друзей. – Тут в самого черта, пожалуй, поверишь…

Глава шестая

Африка

Сомали; район городка Эйл – борт «Тристана»

Несколько долгих последних часов из головоломной эпопеи мне не дает покоя один и тот же вопрос: как подняться на борт «Тристана»? Как?!

Штатными металлическими трапами пираты не пользуются и не позволяют командам захваченных судов их опускать. Так что, подплыв к борту высотой шесть метров, мы не отыщем ничего похожего на лестницу. В лучшем случае посчастливится увидеть болтающийся веревочный трап. Но при этом сверху, клацая затвором, будет скалиться охрана в виде тупых и беспощадных парней из африканской деревни. Вот и приходится плыть лягушачьим брассом и мысленно разговаривать с Богом. Вся надежда только на него.

Четверть часа плывем медленно, но размеренно и спокойно. Я нарочно подвернул вправо, чтобы группа приблизилась к судну на уровне бака. Туда народец забредает редко – вся корабельная жизнь теплится вокруг кормовой надстройки.

Увы, но последние триста метров стайерского заплыва вновь приносят проблему: Хайер совершенно выбился из сил и начал тонуть. Меняясь, тащим его на себе. При этом скорость упала до смехотворной: корпус танкера с редкими огнями по периметру высится темной громадой невдалеке и не желает приближаться.

В глазах темно, в ушах звон, грудная клетка раздувается кузнечными мехами, а сердце норовит из нее выпрыгнуть… Немудрено, что в таком состоянии мы прохлопали появление моторной лодки. Торбин ненароком замечает скользящие по борту «Тристана» блики, оглядывается и, смачно сплюнув, извещает:

– К нам гости.

Катерок неспешно выписывает замысловатые фигуры метрах в четырехстах от захваченного судна. То идет по прямой, то разворачивается; прожекторный луч хищно рыщет по воде…

– Нас ищет. Что за надоедливая сволочь! – устало шепчет Велик. И вдруг срывается на хриплый крик: – Смотрите, братцы!..

На правом борту танкера болтается веревочная лестница, отбрасывающая узкую живую тень на оранжевый металл. Сверху темнеет чья-то фигура, но не у лееров на краю палубы, а подальше – в глубине.

* * *

Мы у борта. Слабая волна то поднимает нас, то опускает. То норовит «нежно» приложить о нависающую над головами махину.

Я вцепился одной рукой в лестницу, другой поднял автомат безо всякой в нем уверенности. Валера поддерживает чуть живого Хайера.

«Беретта» у Стаса за поясом. Киваю: «Действуй!»

Он судорожно хватается за веревки, карабкается наверх, но… последние силы отнял океан. Пальцы скользят, мышцы не способны поднять отяжелевшее тело. Уцепившись за третью перекладину, Велик остается висеть, едва вынув из воды задницу.

Подбадриваю как могу:

– Все нормально, Стас. Не торопись – лодка далеко. Отдохни. Мы просто все устали…

Он висит без движения. Мне кажется, что его тяжелые надрывные хрипы слышны всем – даже пиратам на палубе «Тристана».

Даю немного времени на отдых, но катер держит курс прямо на нас. Поторапливаю народ:

– Не ссать, парни, все будет кренделем! Прижали животы к борту и ползем! Кто сорвется – не орать. Падать молча.

– Ага. И брызг со шлепками не производить, – отзывается Стас.

Это здорово. Мы с Торбиным при любых капризах погоды старательно прячем эмоции, а Стасик этого не умеет – что чувствует, то и говорит. Его сарказм означает для нас многое: желание жить, бороться, побеждать.

Трижды глубоко вздохнув, он тихо матерится и начинает энергично взбираться по трапу.

– Двигай вторым, Глеб, – шепчет Валера, – поможешь ему расчистить плацдарм. А я шайтана подержу.

Он прав – так будет лучше. Нащупываю ногой перекладину трапа. Карабкаюсь вверх…

* * *

На быстрый подъем не хватает силенок. Тем не менее я достиг середины, Величко на метр повыше. На палубе слышатся шум, беготня. А прямо над нашими головами кто-то есть – слышны шаги, какая-то возня…

Суета и паника на «Тристане» не удивляют. Еще бы! Похищен главный координатор пиратского движения – Мухаммед Абди Хайер по кличке Большой Рот. На берегу взрываются склады, горит база, гибнут сообщники пиратов. Акваторию прочесывает катер в поисках устроивших весь этот цирк русских моряков… Тут поневоле задергаешься, занервничаешь.

Ладно, черт с ними, – Стас держит пистолет наготове. Еще две ступеньки, и он займется расчисткой пути на палубу. Лишь бы не подвели патроны!

Однако, как это часто бывает, беда приходит с другой стороны. По борту танкера стучат пули; сзади с небольшим опозданием долетает звук выстрелов.

«Не успели!» – проносится в башке.

Нога соскальзывает с перекладины; скриплю зубами, зависая на левой руке. Ощущаю себя распятым Иисусом – абсолютно беззащитным перед большим и коварным Злом.

Однако мне проще, нежели Иисусу. Я не убежденный пацифист, и справедливость с бескрайней добротой в схватке со злом не отягощают. Да и руки мои к кресту не прибиты.

Разворачиваюсь и поднимаю автомат. Ствол гуляет, но я стараюсь направить его в яркое пятно прожектора.

Вместо очереди раздается одиночный выстрел.

Патрон или переводчик огня? Жму на спусковой крючок. Бесполезно.

Пули опять бьют по металлу рядом.

– Давай-давай! – тороплю друга и нащупываю ногами опору. Велик спешит – ощущаю это по рывкам трапа.

Передергиваю затвор. Просовываю для удобства руку меж поперечных перекладин лестницы – так легче вести прицельный огонь.

Автомат стреляет дважды и замолкает. Зато оппонент с катера отвечает полноценной очередью. Одна из пуль проходит рядом с моим лицом и больно обдает щеку крошкой отлетевшей от обшивки краски.

Слышу приглушенный стон.

– Стас!

Молчит.

– Стас! – отчаянно зову друга и одновременно выбрасываю затвором просравший патрон.

Снова пытаюсь выстрелить. Осечка.

Упрямо дергаю затвор. Выстрел. Осечка…

Поднимаюсь на ступеньку выше.

– Стас, куда тебя?

Не отвечает. Я на уровне его ног и вижу, как тело друга потихоньку оседает вниз. Обессиленно падает правая рука, мимо пролетает какой-то предмет и хлюпает в воду. «Беретта»! Он держится за веревку левой ладонью, но и она постепенно ослабляет хватку.

С горем пополам стреляю еще раз. Все – магазин пуст. В сердцах тащу из кармана запасной – последний. И… о, чудо! Прежде чем капризно замолчать, автомат выпускает в цель пять пуль. После чего стрельба с борта катера прерывается.

Неужели попал?

Чувствую, как на мое лицо капает кровь.

– Стас, держись!

Забрасываю автомат за спину и подставляю плечо – поддерживаю Велика, чтоб не упал. Очень тяжело так висеть. И неудобно. А главное – невозможно стрелять.

Смотрю вниз на Валеру. Черт лица в темноте не разобрать, но точно знаю: он растерян и до крови кусает губы от безысходности, от бессилия что-либо изменить…

Внезапно над нашими головами раздается три пистолетных выстрела, следом по палубе скачут пустые гильзы. Отчетливо слышу неторопливые шаги – кто-то подходит к леерам…

Смотрю вверх и тащу из-за спины автомат. Медленно загоняю в патронник вместо негодного патрона новый; поднимаю ствол, нахожу пальцем спусковой крючок…

Давай, сука, покажись! И мы посмотрим, кто из нас успеет выстрелить первым. Только бы не подвел патрон…

Над нами нависает огромная темная фигура.

Я узнаю появившуюся над леерами рожу и в первое мгновение теряюсь. В следующее – давлю на спусковой крючок с такой неистовой силой, словно от нее зависит начальная скорость пули.

Осечка.

Стас оседает и буквально садится на мои плечи.

Кое-как дергаю затвор, перемещаю ладонь назад. Привычно обхватываю рукоятку и нащупываю указательным пальцем крючок. Плавно нажимаю…

И вдруг доходит: что-то не то. Боцман не стреляет, не рычит, не призывает на помощь темнокожих дружков. А тело Стаса становится легче…

* * *

Вдвоем с боцманом затаскиваем Велика на палубу: я толкаю снизу, Шмаль сверху тянет за шкирку.

В моей голове сумбур – не понимаю, откуда на палубе взялся этот человек и почему он взялся помогать. Однако раздумывать и выяснять некогда.

С трудом нащупывая ногами перекладины, ползу вниз – помочь Торбину поднять нашу темную личность. Заодно оглядываю бухту. По пятну яркого света нахожу катер, выписывающий круги на одном месте. Видимо, выпущенные мною пули задели сидевшего на руле человека, и я мысленно благодарю Бога за дарованную паузу в перестрелке.

Увы, но всякая пауза рано или поздно заканчивается. Закончилась и эта.

Пули защелкали по корпусу, леерам и надпалубным трубопроводам, когда худощавый Хайер неуклюже рухнул на палубу.

– Держите, – сипит Шмаль, протягивая автомат и подсумок с магазинами.

Забирая подарок, обращаю внимание на пистолет, что в руке у боцмана.

Он усмехается:

– Твой – не удивляйся.

– А этот? – киваю на мертвого сомалийца, сидящего в странной позе у основания погрузочного крана.

– Застрелил я его. А там второй лежит, – показывает боцман на левый борт. И уточняет: – С пулеметом.

Спешно отстегиваю магазин с отсыревшими патронами, вгоняю в приемное гнездо нормальный. Кидаю второй автомат товарищу:

– Пригляди за обстановкой, Валера. Я за пулеметом…

Метрах в двадцати нахожу «братишку с Авроры» – опоясанного лентами курчавого негра с аккуратной дыркой в груди.

Присаживаюсь рядом, забираю осиротевший пулемет, снимаю с тела пару полутораметровых патронных лент. Срываюсь обратно.

Катер интенсивно маневрирует в сотне метров от танкера. Стрелок на его борту чертовски хитер – постоянно слепит проклятым прожектором и без перерыва поливает свинцом. Боцман сидит в глубине около Стаса и Хайера, а Валера скупо отвечает одиночными выстрелами.

– Дай-ка попробую, – падаю рядом и пристраиваю у борта старенький «ПК».

Проверив ленту с затвором, прицеливаюсь… И от всей души всаживаю в осточертевшую лодку длинную очередь.

Порядок. Стрельба затихла – лишь монотонный гул двигателя нарушает тишину над бухтой. Плавно поворачивая, лодка приближается к танкеру. В отраженном от борта свете прожектора видны несколько человеческих тел, разбросанных меж низких бортов…

Смотрю вслед удаляющемуся суденышку.

– Кравца узнал? – тихо спрашивает Валера.

– Нет.

– Ближе к носу лежал. В белой рубашечке.

– Не обратил внимания…

Валера кивает в сторону надстройки:

– Пойду поищу знакомых.

– Погоди. Не нужно здесь шляться по одному. Палуба хорошо простреливается из рубки.

Подхватив пулемет, перемещаюсь к Стасу. В слабом свете горящей где-то сбоку лампы вижу на одежде кровь, но не могу определить, куда он ранен.

– Над ухом шибануло. Вскользь, – подсказывает боцман. – Очухается – это не опасно.

Склоняюсь над головой Велика. Осматриваю неглубокий след от пули… Шмаль прав: ранение не тяжелое. Крови много не потеряет, а в себя придет с минуты на минуту. Вон уж и губами начал шевелить.

Подозрительно смотрю на боцмана.

– Какими судьбами, Анатолий Васильевич?

– Моя судьба проста и предсказуема. Окромя «Тристана», меня искать негде.

– Само собой. Здесь-то вы как оказались?

– Это ты к тому, что всех держат взаперти в боковых помещениях первой палубы, а я, значит, разгуливаю?

Киваю и настойчиво жду ответа.

– Вот ёкало-палкало!.. – усмехается в пышные усы Шмаль.

Поглаживая лапищей бугристую лысину, он намеревается что-то сказать. Но выслушать его не успеваем – по правому борту короткими перебежками к нам приближается несколько фигур…

Глава седьмая

Африка

Восточное побережье Сомали – западная акватория Аравийского моря

– Ты как, Стасик? – заглядываю в свою каюту.

– Отлично. Мне бы водочки и к вам – в ходовую.

– Не выйдет, дружище, всю винно-водочную продукцию из кают выгребли пираты. И кончай врать насчет «отлично»! Я же знаю, когда ты врешь.

– Да, – искренне удивляется Величко. – Голос выдает? Или интонация?..

– Глаза.

– Ну-ка поделись секретом.

– Да какой, к чертям, секрет! – присаживаюсь на край постели. – Просто когда ты врешь, твои глаза становятся преданными, как у Чурова.

– Кому преданными?

– Тому, кому ты мозг сношаешь! В данном случае мне.

– Понял. Надо что-то делать с глазами. У врачей проконсультироваться…

– Дурачок, зачем же добровольно отказываться от дара божьего? Иди в политику!

– Я раненый, а он меня опять дальше жопы посылает…

Приходится признать, что Велик и вправду раненый: башка, как у Щорса, замотана бинтами; морда бледно-зеленая – словно с перепою; голос слабый – как у нищего актера на паперти.

– Рановато тебе бродить по судну – полежи чуток, окрепни. Марк Наумович заходил?

– Навещал, сердешный. С куриным бульоном и беляшами…

Оставляю приятеля и выхожу на палубу покурить. Признаться, соскучился по табачку и не смог отказаться от драгоценной пачки, изъятой боцманом из глубокой заначки.

Боцман… Усмехаюсь, выпуская в темноту дым. Это ж надо! Столько народу прошло через мое подразделение в бригаде спецназа; столько всего повидал, а в людях разбираться не научился. Взять хотя бы хитрого подлеца Рябова, коего принял за своего парня. Или того же боцмана, на поверку оказавшегося нормальным честным мужиком. Помощники капитана Скобцев, Ишкильдин, Липинский, электромеханик Сульдин тоже не имели к пиратам ни малейшего отношения. Как, впрочем, и кок с матросами. Не считая сгинувшего Рябова, подручным капитана Кравца на «Тристане» был один радист, расколовшийся сразу, стоило нам появиться в боковой подсобке первой палубы. Толком поговорить с ним, правда, не удалось – позеленев лицом, парень едва не потерял сознание. Пришлось отложить допрос и там же – в подсобке – его запереть. Остальные в авральном порядке заняли рабочие места, танкер поднял якоря и взял курс в открытое море.

Но все это случилось после короткой перестрелки с оставшимися на борту пиратами. Короткой она вышла потому, что этих самоуверенных товарищей на судне было ровно десять. С двумя из них разобрался боцман, пока мы висели на трапе по правому борту: одному прострелил из моего пистолета голову, «братишке с Авроры» продырявил грудину. Третий дежурил в надстройке у боковых помещений – охранял покой пленных. Четвертый торчал в ходовой рубке. Ну а шестеро отчаянных парней пошли широким фронтом в атаку. Вояками они были хреновыми – легли после первой же нашей очереди. Стреляли тоже на «троечку» – мы больше опасались шальных рикошетов от стальных железяк, нежели точных выстрелов. В общем, пяти минут хватило, чтобы навеки успокоить троих и стольких же изрядно покалечить. В течение следующих четырех-пяти минут командира пиратской группы выкинул из ходовой рубки старпом, а последний отважный сомалийский боец выскочил из надстройки и сиганул солдатиком за борт.

В данный момент в провонявшей подсобке, где еще недавно парились мы, квартируют четверо раненых пиратов. Рядышком в отдельной «келье» без окон отныне прописан большеротый Хайер. А пять трупов лежат парадной шеренгой вдоль левого борта. Как говорится, в назидание потомкам…

Бросаю окурок за борт и иду проверять посты. На баке дежурит матрос, а по юту с пулеметом расхаживает Торбин. На него возложена ответственная задача: при обнаружении преследования немедленно открывать огонь на поражение. Что он успешно и делает – за час хода над кормой «Тристана» трижды громыхали пулеметные очереди.

Да, наш танкер с максимальной скоростью чешет на восток, чтобы побыстрее и подальше отойти от опасного сомалийского побережья. Небо на востоке светлеет – скоро рассветет, и нам будет легче отбиваться от пиратских погонь, если таковые последуют. Хотя вряд ли: сообразно повадкам трусливого племени, сомалийские бандиты проявляют отчаянную смелость, атакуя безоружные суда. А плотная прицельная стрельба в исполнении Валеры невероятно быстро воспитывает в них уважение к Международному морскому праву…

* * *

Вахту в машине несет один из матросов. Командный состав во главе со старпомом толчется в ходовой рубке, где царит шумное воодушевление. Слишком много пережито за последние дни и хочется побыть вместе, выплеснуть эмоции. Отлучаются ненадолго и по одному – кто-то спускается в каюту принять душ, кто-то приводит в порядок одежду.

Брюхо сводит от голода, ноги заплетаются от слабости. Вспоминаю, что последний раз ел много часов назад в больничке, и решаю навестить замечательного человека по фамилии Литвак.

В кают-компании сидит хмурый боцман – цедит крепкий чай из голого стакана. Все подстаканники растащила сомалийская гопота.

Жму руку вышедшему навстречу коку:

– Рад вас видеть в добром здравии, Марк Наумович!

– А уж как мне на душе замечательно, Глеб Аркадьевич! – расплывается еврей в широчайшей улыбке. – Я ведь с самого начала подозревал, что вы – не совсем обычный человек. Подозревал и, знаете, очень в вас верил.

– Спасибо на добром слове, но я решал общие задачи не один.

– Знаю-знаю! И спешу заверить: раненый Станислав будет получать самую здоровую, калорийную и вкусную пищу.

– Это хорошо. И о пленных, пожалуйста, не забывайте.

– О пленных?! – хмурится Литвак. – Во-первых, эти темные личности таки сожрали весь наш рис. А во-вторых, как вам нравится «во-первых»?

– Это отвратительно, Марк Наумович, но кормить их все-таки надо.

– Хорошо. Вы меня уговорили.

– Скажите, а для здоровых и свободных у вас найдется, что-нибудь… пожевать?

– Конечно, Глеб Аркадьевич! Конечно! – срывается повар за «кулисы».

Присаживаюсь напротив боцмана. Настала пора просветлить некоторые темные пятнышки, но сделать это нужно деликатно – как ни крути, а на палубу мы прорвались благодаря ему.

С удовольствием откидываюсь на спинку стула и со спокойной доброжелательностью в голосе говорю:

– Насколько я понимаю, вас вывели из подсобки для того…

– Не меня одного, – очнувшись от раздумий, перебивает Шмаль.

– Да-да, я знаю. Еще старпома и двух матросов. Скажите, вас четверых было достаточно, чтобы поднять якоря и запустить машину?

Прихлебывая чай, он пожимает плечами:

– Проще простого. И поднять, и запустить. И отойти от берега.

– Пираты хотели выйти в открытое море?

– А я почем знаю?.. Мож, и хотели отойти от греха подальше, когда вы на берегу заварили кашу.

Из камбуза прибегает Литвак и ставит передо мной тарелочку с тремя беляшами, стакан чаю, сахар.

– Спасибо, Марк Наумович.

Бросаю в стакан сахар, неторопливо размешиваю ложечкой. Двигаю тарелку на середину стола.

– Угощайтесь.

Шмаль мотает бугристой лысой головой, трет ладонью воспаленные глаза. Устало вздыхает:

– Спасибо. Сыт по горло вашей подозрительностью.

– Послушайте, Анатолий Васильевич… – кусаю сочный беляш, – это не подозрительность. Это элементарное желание иметь предельно четкую позицию в отношении каждого члена экипажа. Вот и все. Согласитесь: будет честнее и лучше расставить все точки сейчас, а не ждать, когда это сделают за нас следователи. Помогите мне, если согласны.

Он долго сверлит меня взглядом, потом лезет в карман за сигаретами, закуривает. Дымок тянется к открытому иллюминатору, за которым начинается новый день…

– Чего ж ты хочешь услышать?

– Знаете… – глотаю кусок и запиваю чаем, – до недавнего времени я на девяносто процентов был уверен в том, что главными сообщниками пиратов являетесь вы, Скобцев, Ишкильдин и Сульдин.

Второй раз вижу смеющегося боцмана, поэтому замолкаю.

– Той ночью мы приходили разбираться по факту махрового вредительства. И ты на нашем месте поступил бы так же.

Он прав. Размышляя над причинами ночного визита, я и сам находил смягчающие обстоятельства для той четверки и оправдывал практически все их действия, кроме парочки сомнительных деталей.

– Наверное, так и было. Темпераментные, эмоциональные люди частенько теряют над собой контроль: лезут в драку, хватаются за ножи… Но помнится, кто-то из вас в спокойном рассудке пообещал выбросить меня за борт, а в этом просматривается параллель со смертью Плотника. Не так ли?

При упоминании покойного радиста боцман темнеет лицом, супит брови. И спрашивает осипшим голосом:

– Что тебе про него наговорили?

– Сказали, дескать, радист заболел где-то между Красным морем и Аденским заливом, – дословно передаю версию Рябова. – После захвата судна пиратами ему стало хуже, и команда потребовала поместить больного в отдельную каюту. А потом он попросту исчез. Поговаривают – выбросили за борт.

– Брехня! – рубит воздух Шмаль. – Слег он от какой-то болячки за день до нападения пиратов – это точно. Обязанности радиста, действительно, перешли к капитану. А на стоянке в бухте началась чехарда…

Настораживаюсь:

– Какая чехарда?

– Какая… Уводят, положим, тебя на работу – палубу драить иль отремонтировать освещение… А к вечеру возвращают в другую подсобку, к другим людям. И так каждый день.

– То есть… как бы нет вразумительной картины – кто и где сидит.

– Во-во. И сидит ли вообще. На третий день в голове каша и вообще перестаешь соображать…

– Постойте-постойте, я слышал, что и в этот раз вас постоянно тасовали.

– Точно – тасовали. Из-за этого было не понять, кто есть кто, покуда я этого гада на лодке не увидал под прожектором. Как увидал, так обо всем и догадался…

– Вы о Кравце?

– О нем, будь он неладен! На берегу-то вовсю пылало, когда нас вывели из застенков. Ведет меня, значит, их пиратский матросик вдоль правого борта к носовым якорям, а тут лодочка бормочет, лучиком по волне шарит. Смотрю – капитан наш, ну, форменное изваяние под бушпритом бригантины! Тут меня и прошибла догадочка. Подхожу я к щитку управления водяной палубной магистрали, достаю припрятанный там пистолетик и…

– Дальнейшее мне известно. Стало быть, пока весь экипаж держали взаперти и лишь изредка выводили на работы, господин Кравец с радистом Антиповым имели полную свободу?

– Во-во, ёкало-палкало!.. – повторяет боцман любимую присказку. – С нами иногда делили нары для видимости – шоб мы, значится, ничего не заподозрили. А в другое время творили свои черные делишки. Артема Андреевича – дружка маво сердешного – загубили!.. Ни дна им ни покрышки…

Ну, вот и развязываются последние узелки этой запутанной истории; теперь, по крайней мере, многое выглядит правдоподобно. Плотник был пожилым человеком, и его дружба с боцманом – явление более логичное, чем приятельство с молодым Рябовым. «Гибель при странных и невыясненных обстоятельствах» была, конечно же, устроена капитаном, которому требовалось заменить несговорчивого Артема Андреевича своим преданным человеком. Впрочем, скоро этому «преданному» человеку предстоит встретиться с сотрудниками ФСБ, и встреча эта снимет последние вопросы.

Посмеиваясь, задаю последний вопрос:

– Пистолет для чего украли?

– Не верил я вам. Покуда не увидел, как болтаетесь под пулями на трапе, – не верил.

– Стало быть, неплохие из нас вышли актеры…

Ранний завтрак и беседу с Анатолием Васильевичем прерывает шум в коридоре.

– Глеб Аркадьевич! – влетает в кают-компанию второй помощник Ишкильдин. – Там… Там матрос Торбин просит вас выйти на ют.

Оборачиваюсь:

– Что случилось?

– Катера. Три быстроходных катера на горизонте идут нашим курсом. Приближаются.

– Опять эти темные силы…

* * *

Устроив пулемет на леерах ютовой площадки, Торбин стоит рядом и спокойно наблюдает за катерами. Подхожу, протягиваю раскрытую пачку сигарет.

– Как аппарат?

– Дерьмо. Баобабы столько не живут, сколько лет этому пулемету.

Понятно. Если у оружия чрезмерно изношен ствол, то о кучности боя речи быть не может – пули разлетаются веером.

К нашей компании присоединяются трое: старпом, боцман и кок. Вышли покурить, однако на лицах читается беспокойство.

– Патронов маловато, – гудит Скобцев, кивая на огрызок ленты. – Автоматами-то отобьемся?

– Что-нибудь придумаем, – косит в мою сторону Валера. – Подпустим поближе и придумаем.

Это верно. Пиратские катера держатся на удалении полутора километров, а это максимальная дистанция для стрельбы из «ПК».

– А если они из этих штуковин в нас… – робко встревает Литвак, – которые взрываются…

– Из гранатометов?

– Да!

– Для этого надо подобраться совсем близко, а они побаиваются, – успокаиваю Марка Наумовича. Оборачиваюсь к Скобцеву: – Мне нужно в радиорубку.

– Пожалуйста, – безропотно отдает он ключ от корабельной святыни.

Интересуюсь координатами, курсом, скоростью «Тристана» и направляюсь к трапу. У входа в епархию радиста сталкиваюсь с Великом. Грозно интересуюсь:

– Какого черта встал?

– Надоело валяться, Глеб, – жалостливо канючит он. – У меня вправду башка не кружится – хочешь, на нижнюю палубу спрыгну?

Ну да. За последнюю неделю на «Тристане» мы не видели только больных на голову паркурщиков.

– Ладно, пошли. Все равно твоя помощь потребуется…

Заходим в рубку. Стас садится в привинченное к полу кресло, я занимаю место за рабочим столом, включаю одну из радиостанций, произвожу настройку частоты. Напялив на голову гарнитуру, произношу позывной абонента и слышу ясный ответ, словно он находится в зоне прямой видимости. На самом деле до встречи с ним в Индийском океане предстоит прошлепать полным ходом не менее трех часов. Я выкладываю общую информацию о положении дел на судне; мы уточняем координаты друг друга, курсы следования. И прощаемся – долгожданный сеанс связи закончен.

– И кто нас встречает? – интересуется Велик.

– Большой противолодочный корабль «Адмирал Пантелеев».

– Далеко?

– Сто сорок миль, или двести шестьдесят километров. Но он чешет навстречу очень быстро – почти тридцать узлов. Так что часа через четыре расслабишься по-настоящему.

– А я и не устал, – улыбается неисправимый оптимист.

В это время оживает корабельная трансляции.

– Внимание на судне! – хрипит в динамике голос Скобцева. – Старшего механика Говоркова Глеба Аркадьевича просят срочно пройти на ют. Повторяю…

– Не устал, говоришь? – поднявшись, направляюсь к выходу. – Тогда пошли вниз – в машину…

В машинном отделении колдует вахтенный матрос. Завидев меня, спешит доложить о состоянии двигателей, систем и агрегатов. Сдерживая усмешку, отмахиваюсь: продолжай работу. С тех пор как на палубе «красуется» шеренга из убиенных нами сомалийцев, команда танкера сделалась шелковой. Если раньше я с превеликим трудом добивался от вахтенных матросов элементарной информации по состоянию машины, то теперь они пашут как черти, бледнеют при моем появлении, вытягиваются в струнку и едва не отдают честь.

Веду Стаса прямиком к одной из подсобок с инструментарием и запчастями. Подсобку я намеренно не запирал – заходи кто хочешь и любуйся разносортным хламом. Ведь запертая дверь всегда будоражит фантазию, всегда притягивает и множит любопытство.

В углу бесформенной кучей высятся останки ящика от нового дизель-генератора, принятого на борт в акватории Новороссийского порта. Раскидываем доски и щиты, опоясанные металлической крепежной лентой, покуда не добираемся до лежащего на полу основания ящика.

Приглядевшись, внимательный человек непременно отметил бы его чрезмерную толщину. Но «отметить» – не означает «лезть» и «курочить». Как знать, может быть, усиленное деревянное дно – требование ГОСТа или другого регламентирующего документа, касающегося перевозки дорогостоящих, высокотехнологичных грузов.

С помощью нехитрых инструментов отрываем несколько верхних досок и собираем части припасенной посылочки в единое целое.

Готово! Мы вовремя заканчиваем сборку – трансляция вновь надрывается голосом старпома, умоляющего поскорее появиться на юте. Фоном к его словам в динамике дробно стучат пулеметные выстрелы – Торбин экономно расходует последние патроны.

Взваливаю на спину основную конструкцию весом в тридцать килограммов; Велик подхватывает два короба с боеприпасами – их масса в сумме немного меньше. И быстрым шагом топаем мимо обалдевшего матроса к выходу…

Подъем отнимает несколько долгих минут.

Наконец мы на юте. Пулемет стоит на сошках в сторонке, рядом – пустые ленты. Торбин и второй помощник Ишкильдин, отступив в глубину площадки, скупо бьют из автоматов по трем катерам, дистанция до которых здорово сократилась. Здесь же и отважный кок с полными магазинами и автоматом в руках, но его функции существенно ограничены Валерой до заряжающего и подносчика боеприпасов.

– Осторожнее, парни, они уже постреливают, – предупреждает товарищ.

«И так понятно, – пробираюсь на угол ютовой площадки и отчетливо слышу стук по кормовой плоскости судна. Устанавливая станок-треногу гранатомета, прикидываю дистанцию: – Метров шестьсот, не больше…»

Да, все верно – по договоренности с нами, фээсбэшники запрятали в ящике автоматический станковый гранатомет «Балкан» – более тяжелый, более мощный и более совершенный вариант давно известного армейскому люду старичка «АГС-30». С «Балканом» мы имели удовольствие познакомиться в одной из чеченских командировок; тогда он еще не имел собственного названия, а носил рабочий индекс «ГРАУ 6Г27». Несколько образцов новейшего гранатомета прислал в войска для испытаний завод «Прибор». Вот нам и подвезло. Калибр – сорок миллиметров, эффективная дальность – две с половиной тысячи метров, темп – четыреста выстрелов в минуту. С такой шикарной машинкой не страшна целая флотилия пиратских катеров.

– Цепляй! – командую Стасу.

Тот присоединяет с правого боку первый короб с лентой из двадцати гранат. А ко мне тем временем подбегает взволнованный старпом.

– Полюбуйтесь, Глеб Аркадьевич! – протягивает он мощный морской бинокль.

Рассматриваю один катер, второй, третий… Ничего особенного: на каждом по пять-шесть пиратов, все вооружены.

Скобцев подсказывает:

– На ближний смотрите.

Ага, вижу. Среди темнокожих товарищей выделяются две бледнолицые личности. К сожалению, мощности оптики не хватает, чтобы воскликнуть: «Ба, Кравец! А с ним и Рябов!..» Однако догадливому человеку не нужно иметь острого снайперского зрения.

– Похожи, – возвращаюсь к подготовке гранатомета.

– Нас преследует Кравец, да? – слышится робкий голос кока.

Никто не отвечает.

– Понимаю… – совсем тихо говорит Литвак. – Он хочет вернуть танкер в бухту. А потом отделаться от всей команды – мы же свидетели его подлых делишек…

Усаживаюсь на небольшом штатном сиденье стрелка, устроенном между задними опорами треноги, взвожу рычажной рукояткой тяжелую пружину открытого затвора, подворачиваю ствол…

И грубо ору:

– Залупу ему в позолоченной оправе!

Над кормой гулко ухает очередь из трех выстрелов – пристрелочные заряды по настильной траектории уходят в сторону катеров.

– Отлично, – вношу я поправку.

И снова давлю на гашетку…

Не было голливудских эффектов с повторами с пятнадцати ракурсов; или в замедленной скорости, при которой зритель препарирует и смакует каждое мгновение взрыва. Все произошло быстро и трагично, как удар гидравлического молота по удивленной морде любопытной мартышки. Бац – и всё. Длинная серия запоздалых хлопков; обломки катера, вылетающие за пределы дымного облака; расходящаяся кругом мелкая пенная волна…

Был катерок, и нету.

Эпилог

Аравийское море

Район острова Сокотра

Мы курим на юте «Адмирала Пантелеева». Над головами – вертолетная площадка; рядом дымят свободные от вахты матросы в тропической синей формяжке.

Подставляя лицо свежему морскому ветру, Велик чешет кривой шрам на носу и тоскливо затягивает:

– Э-эх… стало быть, скоро опять в бригаду, в нашу холостяцкую общагу с аристократическим названием «Серая лошадь».

– Точно, – соглашается Валера. – Снова торчать на построениях, бегать кроссы, воспитывать молодое пополнение…

Ухмыляясь, подхватываю тему:

– Регулярно мотаться по горам Кавказа, отлавливать отморозков и посылать в жопу заместителей министра.

– Во-во, – «возвращается мяч» к Стасику, – а между командировками считать мелочь до зарплаты и жрать пирожки с керамзитом в офицерской столовке.

Задираю голову вверх и любуюсь бесконечностью синевы.

– Слушай, Стас! Раз уж ты решил перенять у Валеры нехорошую привычку ловить в каждом бою пули с осколками, то…

– То что? – настороженно нюхает он воздух.

– То тебе по возвращении предложат подлечиться в госпитале. Верно?

Величко тоже возносит глаза к небу и ощупывает перевязанную рану.

– Да ладно, тут и лечить-то нечего! Пока доплывем до родных берегов – забуду, какого цвета кровь.

– Нет, ты все-таки не отказывайся. Договорились?

– Что-то я не пойму…

– Последнюю извилину бедному Стасику пулей разгладило, – лыбится Торбин. – Думаешь, он о тебе печется? К Ирине захотелось наведаться – к медсестре! Правильно я говорю, Глеб?

– И к ней тоже.

Валера громко смеется, а Стасик, испугавшись потерять друга-холостяка, пускается меня отговаривать:

– Глеб Аркадьевич, ты подумай хорошенько! Ведь настоящие женщины замуж за настоящих мужчин никогда не выходят.

– Ну-ка, ну-ка поподробнее. Этой теории в твоем исполнении я не припомню.

– Да все элементарно – как пересчитать честных депутатов в нашей стране! Настоящая женщина с первого раза не соглашается, а настоящий мужчина два раза не предлагает. Вот и вся философия, брат.

– С тобой не поспоришь, философ. Только жениться я до дембеля не собираюсь…

За непринужденным разговором не замечаем подошедшего сзади Иноземцева – одного из кураторов нашего секретного задания. Мы уже виделись с однокашником – успели крепко, по-мужски обняться. Не удержавшись, Серега шепнул: руководство ФСБ нашу работу оценило на «отлично».

А чего ж ее не оценить? Пираты деморализованы потерей своего лидера и мозгового центра. Бандам с берегов Сомали понадобится какое-то время для перегруппировки сил и поиска нового талантливого координатора. Захваченный нами Хайер и его сообщник Антипов сидят под охраной военных моряков; раненые сомалийцы тоже под охраной, но в корабельном лазарете. Трупы для предъявления следственному комитету – в холодильнике. Мы, слава богу, живы; наше и трофейное оружие пунктуально сдано под расписочку, а новенький и вполне себе исправный «Тристан» пыхтит за «Адмиралом Пантелеевым» в сторону порта назначения. Да, противник понес потери в лице капитана Кравца и моториста Рябова. Ну, так что ж с того? Нас же не в круиз снаряжали, а на войну. А войны без потерь не бывает.

Серега закуривает, шутит. Настроение у всех отличное – под стать яркому солнечному дню.

– А русской водочки у товарища подполковника не найдется? – жалостливо клянчит Велик.

– Как?! Бойцы элитного спецназа пьют водку?! – строит страшную рожу Иноземцев.

– Естественно! – не теряется наш обормот. – Жизнь ведь надо прожить так, чтоб было стыдно рассказывать, но приятно вспоминать.

Иноземцев ржет, потом хитро щурится:

– В нашей конторе, как известно, все есть. Найдется и хорошая водка.

– И сколько же?

– Литров двадцать. Устроит?

– Ого! – хором открывают рты Валера со Стасом.

Я подумываю о том, что под водочку неплохо было бы пообедать.

– Годится. А покушать чего человеческого?

– И этого добра сколько угодно. И вообще… В кают-компании для нас давно накрыт стол, а мы тут сопли жуем…

Часика через два мы возвращаемся на свежий воздух. Сытые, прилично пьяные, довольные. В общем, счастливые.

Покачиваясь, держимся за леера; курим молча – наговорились за столом. Смотрим на безоблачное небо, на тонкую нить горизонта, прерывающуюся оранжевым корпусом идущего в кильватере танкера.

Интересно, о чем думают мои друзья? Наверное, мечтают о настоящем отпуске. При этом поездка в Анапу к тетке Стаса теперь не рассматривается даже в качестве запасного варианта – впечатлений от вчерашнего купания нам хватит до конца жизни.

Я тоже думаю о паре месяцев заслуженного отдыха. О встрече с медсестрой Ириной, о поездке в родной город, о Юльке и о родителях. А еще о людях, с которыми довелось познакомиться, занимая должность старшего механика «Тристана». Кажется, мне удалось приметить кое-какие интересные детали, когда подошли два бота с «Адмирала Пантелеева» и настала пора прощаться.

Ей-богу, в глазах Литвака блестели слезы. Старпом долго и уважительно тряс нам руки.

Топтался рядом и боцман. Обнял меня, Торбина; подхватив Стаса с перебинтованной головой, помог ему спуститься по нормальному трапу в катер. На ступеньках что-то негромко говорил своим сиплым голосом – похоже, извинялся за тот давний инцидент на палубе.

До чего же порой обманчиво первое впечатление о людях.

Доведется ли с ними свидеться?..

Content

Сергей Зверев
Аравийский рейд

Часть I Отпуск

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Часть II Круиз в машинном отделении

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Часть III Захват

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Часть IV Провал в столице Пунтленда

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Часть V Последнее плавание

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Эпилог