Лариса Соболева

Бриллианты на пять минут

Глава 1

Ювелир упал в обморок. Ксения Николаевна, сухая старушка, одетая в приличествующую современной горожанке среднего класса одежду, удивленно приподняла тонкую бровь, линия которой была подчеркнута черным карандашом. Она не поняла, что случилось. Пожилой ювелир, милый и полненький, встретивший ее так вежливо, рассматривал старое колье, хранившееся в потертом – времен нашествия Наполеона – ридикюле вместе с любимыми фотографиями и документами. И вдруг этот славный человек – бух со стула! И ни слова. Приподнявшись на цыпочки, Ксения Николаевна просунула, сбив набок шляпку, голову в окошко на стеклянном щите, отделявшем ювелира от клиентов, и заглянула вниз. Кроме тучного зада ювелира, ничего не рассмотрела.

В мастерской никого не было. Ксения Николаевна прошла к дверце стойки, тронула ее, но та была заперта. Тогда она громко позвала:

– Ау! Кто-нибудь! Человеку плохо!

На зов старушки вышел высокий, спортивного вида молодой человек лет двадцати семи. Она призывно замахала руками, затем указательным пальцем показала вниз, взволнованно сообщив:

– Посмотрите, мастер упал.

Едва увидев распростертое на полу тело, молодой человек побелел и кинулся к ювелиру, а Ксения Николаевна принялась сбивчиво объяснять:

– Он рассматривал мое колье и упал… Наверное, гипертонический криз. Надо вызвать неотложку. Да откройте дверцу, в конце концов! Я могу помочь – я работала когда-то медицинской сестрой.

Молодой человек торопливо открыл дверцу, и Ксения Николаевна прошла за прилавок. Работник мастерской вызвал охранника, затем кинулся к телефону – звонить в «Скорую».

Ксения Николаевна определила по пульсу на шее, что ювелир жив. В левом кулаке он сжимал ее колье. Она попробовала разжать пальцы, но они как приросли к украшению. Подоспел охранник, Ксения Николаевна сказала, что ювелира нужно положить так, чтобы голова его была приподнята. Растерянный охранник уложил корпус ювелира к себе на колени, а молодой человек уже спешил к ним с мокрым полотенцем. Обмотав голову ювелира, поднял глаза на Ксению Николаевну:

– Я правильно делаю?

– Да, – ответила она. – Кажется, и на грудь следует положить что-нибудь мокрое…

– Быстро сбегай в подсобку, принеси… – попросил он охранника, который аккуратно переложил голову ювелира на колени молодого человека и тут же умчался. – Папа! Ты меня слышишь? Потерпи. Сейчас приедет «Скорая»…

– Молодой человек, – обратилась к нему Ксения Николаевна, – а как же мое колье?

– Ах, да… извините… – Он с трудом разжал побелевшие пальцы ювелира и, не глядя на клиентку, протянул ей украшение, взглянув на него мимоходом. – Возьмите… Как-нибудь в следующий раз…

Он осекся, так как ювелир глубоко вздохнул, приходя в себя. Ксения Николаевна взяла колье, постояла еще некоторое время, подумала: зачем она соврала, что работала медицинской сестрой? И видя, что в ее помощи не нуждаются, вышла из мастерской.

На скамье в сквере, напротив мастерской, ее ждала внучка Софийка. Завидев бабушку, она поднялась, но Ксения Николаевна махнула рукой, мол, сиди уж. Перейдя проезжую дорогу, она присела рядом с озабоченным видом.

– Ну что? – нетерпеливо спросила Софийка.

– В городе еще есть ювелирные мастерские? – в свою очередь спросила бабушка.

– Полно. Но у меня только три адреса. Это крутые мастерские.

– Крутые! – фыркнула Ксения Николаевна и небрежно бросила колье в ридикюль. – В первой вообще от ворот поворот дали: «Мы занимаемся только золотом и серебром». Тоже мне, ювелиры… Значит, остался еще один адрес?

– И здесь не определили стоимость? – расстроилась внучка.

– Ювелир не успел оценить, с ним случился обморок. Я всегда говорила, что полные люди склонны к апоплексическому удару. Кстати, официальная медицина согласна с моей точкой зрения.

– Ксюша, – пропела Софийка, прижимаясь к ней, – это твое мнение совпадает с официальной медициной.

– Какая разница? – отмахнулась Ксения Николаевна. – Уф, вот невезение!

– Может, оно ничего не стоит? – предположила внучка.

– Не думаю… Пойди, купи мне сигарет, дорогая.

– Тебе каких? – встала Софийка, взяв деньги у Ксении Николаевны.

– Как будто не знаешь! Для учеников третьего класса средней школы, – буркнула бабушка, сосредоточившись на своих мыслях.

София убежала, размахивая сумочкой, а Ксения Николаевна глубоко задумалась, пристально глядя на вход в ювелирную мастерскую, к дверям которой подкатила «Скорая». Затем перевела взгляд на ювелирный магазин рядом. Довольно легко для своих лет поднявшись с лавочки, Ксения Николаевна решительно направилась туда.

В магазине было пусто. Впрочем, здесь ведь не колбасой торгуют, простым гражданам в этом выставочном зале делать нечего. Ксения Николаевна медленно шла вдоль стеклянного прилавка, изучая лежащие в витрине кольца и серьги, вытянув губы трубочкой. За ней наблюдала продавщица с короткой стрижкой типа «тифозная эпидемия», с покрытыми черной помадой губами и темно-синими тенями на веках.

– Что вы хотите? – тягуче, будто сонная, промямлила вампирскими губами продавщица, когда старушка поравнялась с ней.

– Скажите, милая… – И Ксения Николаевна положила локотки на стеклянный прилавок. – Где у вас бриллианты?

Последовали несколько секунд паузы. Тоскливый взгляд продавщицы, красноречиво говоривший посетительнице: тебе, мол, пора в бюро ритуальных услуг интересоваться катафалками, а не бриллиантами, – нисколько не смутил Ксению Николаевну. Она терпеливо ждала ответа на свой вопрос. Тогда продавщица убийственно выговорила, почти не раскрывая рта:

– Уберите локти с прилавка! – Ксения Николаевна послушно убрала руки и выжидающе смотрела на «тифозную» девушку. Та лениво кивнула в сторону, едва выдохнув: – Бриллианты там.

Ксения Николаевна долго рассматривала ювелирные изделия, которые, как ей показалось, ничего общего с ее колье не имели. Вздохнув с прискорбием, покинула ювелирный магазин, чувствуя на себе презрительный взгляд продавщицы.

– Куда ты пропала? – вопросом встретила ее внучка, вновь сидевшая на той же скамье. – Я волновалась.

– Давай сигареты, – требовательным тоном сказала Ксения Николаевна, усаживаясь рядом с Софийкой. Закурила. – Я анализировала ювелирный магазин.

– Ты случайно не собираешься грабить ювелирный? – с опаской спросила София.

– О, нет! Если грабить, то только банк. А их фуфло, – кивнула она в сторону магазина, – попробуй продай. Послушай, что за дерьмо ты купила? В моем возрасте столько никотина не употребляют.

– В твоем возрасте вообще не курят, – парировала Софийка. – Это даже неприлично – курить старушке.

– Не учи жить, – флегматично осадила внучку Ксения Николаевна. – Сколько там натикало?

– Без пяти одиннадцать.

– До прихода на обед наших волкодавов мы успеем посетить еще одну ювелирную мастерскую. Лови такси, прокатимся.

– Ты транжира, – полушутя упрекнула ее София и пошла к дороге.

Казимир Лаврентьевич очнулся, водил ничего не понимающими глазами вокруг. Он лежал на стареньком диване в комнате сторожей, два человека в белых халатах что-то собирали со стола. Сквозь туман увидел знакомое лицо, узнал сына, застонал:

– Генрих… Генрих…

– Папа, лежи спокойно, тебе нельзя волноваться, – склонился над ним сын.

Казимир Лаврентьевич, прикрыв отяжелевшие веки, восстанавливал в памяти утро. Он отчетливо помнил начало сегодняшнего дня: позавтракал с сыном, потом они приехали в мастерскую. Но сначала проследил, как в соседнем магазине готовятся к открытию, выкладывают на витрины украшения. Так начиналось каждое утро Казимира Лаврентьевича. А что было после? Мастерская… Он открыл и закрыл сейф, взял на шлифовку кольцо. Он давно мог не корпеть над поделками из золота, но это так увлекательно, когда из-под твоих рук из куска желтого и бесформенного металла выходит изысканная вещица, очаровывающая душу, радующая глаз. Казимир Лаврентьевич мастер своего дела, поэтому у него всегда есть заказы. Часто клиенты приносят камни, чтобы… Вспомнил!

В волнении старый ювелир приподнялся на локтях, лицо его перекосила страдальческая гримаса:

– Генрих! Где она? Где…

– Папа, успокойся, тебя сейчас отвезут в больницу…

Услыхав про больницу, Казимир Лаврентьевич догадался, что люди в белых халатах не кто иные, как врачи. Зачем они здесь появились – не знал, но отправляться с ними никуда не собирался. Он резко сел, хотел вскочить на ноги, однако сердцебиение не позволило.

– Будьте благоразумны, – сказала ему женщина-врач. – У вас высокое давление…

– Плевать на давление! – проговорил Казимир Лаврентьевич, тяжело дыша. – Я никуда не поеду. Где она, Генрих? Где она?!

– Да кто, папа, кто?

– Старуха! – нетерпеливо выкрикнул тот. – Маленькая худая антикварная старуха! В антикварной шляпке! С антикварным ридикюлем! Она была у меня в мастерской… Постой, а что случилось?

– Пожалуйста, не волнуйтесь, – снова вмешалась врач. – В вашем состоянии это опасно.

– Ты, папа, потерял сознание, – начал объяснять сын, пытаясь уложить отца. – Старуха позвала меня, я вызвал «Скорую». Сейчас принесут носилки…

– А она? Куда она делась? – закричал ювелир, побагровев.

– Ушла.

Казимир Лаврентьевич упал на диван – ему снова стало плохо.

Мужчина с миндалевидными глазами, к одному из них он приставил монокль, перебирал пальцами колье. Ксения Николаевна с напряжением следила за его длинным лицом, а оно находилось в полном покое, лишь раздувались ноздри большого крючковатого носа. Но вот ювелир положил колье на стол, долго смотрел на него, еще раз вставил монокль, изучал подвески с крупными камешками. Взглянув на старушку, сначала развел ладони в стороны, а потом дополнил жест словами:

– Мне кажется, это высококачественная подделка.

– Вам кажется или вы убеждены? – уточнила Ксения Николаевна.

– Простите, как вас зовут?

– Ксения Николаевна.

– Понимаете, Ксения Николаевна, я боюсь ошибиться. Нужна тщательная проверка, а для этого мы вынимаем камни…

– Э, нет. – И она протянула руку в окошко за колье. – Я не позволю вынимать камни. А примерную стоимость вы можете назвать?

– Послушайте. – Ювелир взял тон, каким разговаривают с недоумками, а колье отодвинул, дабы костлявые пальцы старушенции до него не достали. – Чтобы оценить ваше колье, нужно сначала убедиться в подлинности камней. Если это подделка, то стоимость будет одна. Если камни настоящие, то… стоимость определить будет еще сложнее. В природе существуют похожие камни, при искусной огранке они могут выглядеть как драгоценные, что способно ввести в заблуждение даже опытных ювелиров. Диагностика – сложный процесс.

– А вот эти бесцветные камешки разве не бриллианты?

– Не берусь сказать с ходу.

– Вы же ювелир! Кому как не вам определять подлинность камней?! – разволновалась Ксения Николаевна, ее задел тон мужчины.

– Это заблуждение, – усмехнулся тот снисходительно, что дополнительно оскорбило владелицу колье. – Ограненные бриллиантовой гранью хрусталь и кварц почти невозможно отличить от настоящего алмаза. Кроме того, сейчас искусственно выращивают кристаллы очень высокого качества…

– Ну, уж вы хватили! – раздраженно сказала старушка-посетительница, сама чувствуя, что ведет себя, как девочка. – Этому колье лет сто пятьдесят, не меньше. В те времена искусственно не выращивали камни, насколько мне известно.

– А как попало к вам колье, Ксения Николаевна?

Двадцать лет назад

Кто бы мог подумать, что обычную простуду не удастся вылечить? А может, так было надо, всего-то подошел срок, как подходит ко всем людям в определенный час, независимо от возраста?

Ксения Николаевна задремала за столом, положив на руки голову, сквозь дрему услышала:

– Ксеня! Ксюша…

Она присела на край кровати и взяла мать за кисть руки:

– Что ты хочешь, ма?

– Я умираю, Ксюша…

Матери исполнилось восемьдесят три года. Но она была крепкой – даже в таком возрасте отличалась хорошим здоровьем и светлым разумом. Ксения Николаевна, тогда пятидесятилетняя женщина, которой никто не давал больше тридцати семи, склонилась над матерью:

– Не говори так, ты сильная… поправишься…

– Ксюша, у меня мало времени, помолчи, – хрипло сказала мать. Она все время хрипела, что тревожило Ксению Николаевну. – Я стара, мне умирать не страшно. Дом оставляю тебе. Но не вздумай пустить сюда своего зятя, останешься на улице…

Дочь Ксении Николаевны давно была замужем, а никак не могла родить, что сердило зятя. Своего жилья у Ариадны не было, они жили в общежитии, но мать Ксении Николаевны наотрез отказывалась поселить внучку и ее мужа в доме.

Лежащая женщина приподнялась, вынула из-под подушки старый ридикюль, открыла его:

– Возьми вот… Это очень дорогая вещь.

На ладонь Ксении Николаевны легло ожерелье, сверкавшее даже при тусклом свете. Она с удивлением рассматривала украшение, а мать говорила:

– Не показывай его никому. Но если будет туго… не жалей, продавай, хотя… от него трудно избавиться. Это колье унесло много глупых жизней, оно выбирает тех, кому хочет принадлежать. Когда-то выбрало меня… Теперь оно твое. Еще здесь, – прижала она ридикюль к груди, – есть вещица… ты поймешь… после, когда я уйду. Прости меня, я была плохой матерью. Но ты была прекрасной дочерью. А теперь позови священника.

– Где ж я возьму его, мама? – сквозь слезы проговорила Ксения Николаевна.

– В церкви. Иди. Там всегда кто-нибудь есть… подскажут, где живет священник… Поторопись, я не хочу умереть без покаяния и отпущения грехов…

Ксения Николаевна боялась оставить мать одну, но воля умирающей – закон. Ночь только-только начала переход к рассвету, еще не погасли звезды. На улице было тихо и безлюдно, а она бежала к церкви – это далеко – со всех ног. Когда уставала, переходила на шаг, чтоб отдышаться. Весна выдалась холодная, но Ксении Николаевне было жарко, она расстегнула пальто, сняла шарфик и бежала, плохо видя перед собой дорогу – мешали слезы. Она горько плакала, ведь уходила ее мать, навсегда уходила…

– Хм, – поджала губы Ксения Николаевна, глядя на ювелира с высокомерным негодованием. – Надеюсь, вы не думаете, что я его украла? Нет? И на том спасибо. Колье мне передала моя мама перед смертью. Это ее вещь. В советское время она не показывала украшение никому, потому что его могли… э… экспроприировать. Ну, отнять. Я хотела бы знать, сколько сейчас стоит эта вещь.

Ювелир снова задумался. Едва касаясь кончиками пальцев камешков колье, лежащего на полированном столе, отдергивал их, будто от небольшого тока, пальцами второй руки потирал тяжелый подбородок и рассеянно смотрел на ювелирное изделие. Ксения Николаевна отметила, что пальцы у него аристократичные – тонкие и очень длинные, с заостренными кончиками. Удивилась: пальцы аристократа, а лицо грузчика… И манеры люмпена…

– Здесь не хватает трех камней, – наконец сказал он. – Куда они делись?

– Выпали, наверное. Ко мне колье попало в таком виде.

– Я вот что думаю… Если вам не срочно, то подождите немного. Ко мне приедет друг, он работает на ювелирном заводе. Уж он не ошибется.

– А сколько ждать?

– Неделю, может, две. У вас есть телефон? Давайте, я запишу и позвоню вам. Мне самому любопытно, что это за камни. – Ксения Николаевна колебалась. Тогда мужчина, усмехнувшись, сказал: – В нашем городе нелегко определить истинную ценность колье. Эта вещь очень старая, так? Значит, если камни настоящие, при оценке будет учитываться и историческая ценность изделия. Возможно, придется выяснять имя мастера. Это уже должны делать эксперты, а не просто ювелир. Так что оценка вашего колье – сложный процесс. Вы понимаете?

– Думаете, я идиотка? – отбрила его Ксения Николаевна.

– Я не хотел вас обидеть. Вот, возьмите мои телефоны. Рабочий и домашний. Позвоните сами через неделю.

Ксения Николаевна взяла визитку, поблагодарила и вышла из мастерской.

Переступив порог собственного дома, старушка и ее внучка носились со скоростью вентилятора. Ксения Николаевна снимала одежду и бросала там, где сняла. София подбирала вещи и засовывала их в шкаф в комнате бабушки, одновременно переодевалась в домашнюю одежду.

Надев ночную сорочку, Ксения Николаевна запрыгнула в постель, натянула одеяло до подбородка:

– Уф, успели.

– Ба! – взвизгнула Софийка. – Лицо! У тебя накрашено лицо!

Послышался звук мотора – это въезжал во двор автомобиль.

– Чего стоишь? – рявкнула Ксения Николаевна. – Быстро неси лосьон!

София умчалась, тут же прибежала с лосьоном и ватой, бросила бабушке:

– В твоем возрасте краситься необязательно! А ты куришь, пьешь коньяк, неприлично выражаешься, еще и красишься! Сейчас застукают…

– Зеркало! – скомандовала бабушка. – И не читай мне нотаций!

Ксения Николаевна вытерла губы, брови и веки, бросила ватку под кровать, схватила книгу, вперилась в нее глазами… И вовремя это сделала. В комнату заглянула дочь Ариадна:

– А вот и мы. Как ты себя чувствуешь, мама?

– Как можно чувствовать себя в семьдесят два года? – проворчала Ксения Николаевна. – Конечно, плохо.

– Сейчас обедать будем, – сообщила дочь.

Этот диалог происходит между ними постоянно, только меняются слова, обозначающие время суток: «Сейчас будем завтракать… обедать… ужинать…» После дочь приносит еду на подносе, затем уносит. И все. Никаких разговоров по душам, общих интересов. Как будто Ксения Николаевна зверушка, которой, кроме еды, ничего не надо.

– Знаешь, Ариадна, – сказала она дочери, – ты наверняка устала, пусть София принесет обед, а потом уберет.

– Да? Ты так думаешь? Хорошо.

Ариадна закрыла дверь, а Ксения Николаевна буркнула:

– Кажется, я подала ей идею спихнуть заботу обо мне полностью на тебя, дорогая. Черт меня дернул за язык!

– Тише, услышат, – предупредила девушка, подсаживаясь на кровать к бабушке. – Они давно спихнули тебя, ты разве не заметила?

– София! – позвала Ариадна. – Обедать!

– Мне принесешь, когда они уберутся, – бросила бабушка, надевая очки. Как это дочь не заметила, что книжку она якобы читала без очков? – Терпеть не могу есть в одиночестве.

– Хорошо, – улыбнулась Софийка и ушла.

Ксения Николаевна прикрыла веки, задумалась.

Судьба часто щекотала ей нервы разнообразием. Первый муж Ксении Николаевны погиб на границе. Второй умер от туберкулеза, с третьим она развелась, четвертый… С четвертым не расписывалась, а потом сбежала от него с красавцем, но шулером, который вскоре сел в тюрьму. Пятый… или шестой? Мужчин в жизни Ксении Николаевны было много, и все безумно любили ее. Она была хороша собой, легка в общении, умела подать себя. Да, пожила она на этом свете, хорошо пожила! Однако подходит время, когда хорошее кончается и следует подумать о будущем. Нет, Ксения Николаевна умирать пока не собирается. Вот устроит она счастье Софийки, тогда, может быть, подумает о переходе в вечность. А пока – извините, госпожа смерть, у нее есть еще дела в этом мире, они более важны, чем вы.

Звук мотора возвестил, что зять и дочь уехали. В комнату с подносом вошла Софийка, осторожно поставила его на стол. Ксения Николаевна словно не заметила ее, отрешенно смотрела в книгу и не видела там ни строчки.

– Ба, я принесла обед, – окликнула ее Софийка, усевшись на стул.

– Прости, дорогая, я задумалась.

Ксения Николаевна спустила ноги с кровати, сунула их в тапочки, набросила махровый халат, сняла очки и пододвинула к себе поднос с тарелками.

– А можно я посмотрю на колье? – спросила внучка.

– Конечно, – ответила она, приступая к обеду. – Ридикюль под подушкой.

София взяла сумочку, осторожно открыла. Ридикюль – настоящая сокровищница, только бабушке известно, что хранится в нем. София до недавнего времени о его существовании и не подозревала, а в руки взяла впервые, поэтому, приоткрыв, с затаенным дыханием смотрела внутрь минуту-другую, будто оттуда вот-вот выпрыгнет некая тайна. Но внутри не было ничего особенного, кроме фотографий и документов, парочки коробочек и колье. Его София вынула двумя пальчиками, разложила на одеяле.

– Красиво, – сказала внучка. – Неужели оно ненастоящее?

– Его не так надо рассматривать. Дай сюда. А теперь присядь и повернись ко мне спиной. – Она застегнула колье на шейке Софийки и слегка оттолкнула ее. – А теперь посмотрись в зеркало.

София подскочила к круглому зеркалу на стене, чуточку спустила с плеч кофточку и, поворачивая голову то вправо, то влево, залюбовалась переливами камней. При дневном освещении они сияли скромно, вздрагивали от поворотов, дрожали от дыхания девушки. Но стоило попасть на колье солнечному лучу, как камни вспыхивали резким стальным огнем и слепили глаза. Ксения Николаевна перестала есть, завороженно следя за внучкой.

– Ты прекрасна, ангел мой, – проговорила она.

– А какая она была, прабабушка? – спросила внучка, не отрывая взгляда от зеркала.

– Потрясающе красива, мужчин с ума сводила. К сожалению, ни я, ни твоя мать не унаследовали ее божественной красоты. Разве что ты чуточку похожа на нее. Но красота, милая, это не только губы, глаза и нос. Это еще что-то такое… неуловимое, идущее изнутри… нечто колдовское. Кстати, у меня есть ее фотографии. Хочешь взглянуть?

– Ну конечно! – обрадовалась Софийка и запрыгнула на кровать, уселась по-турецки. – С твоей стороны, это бессовестно – до сих пор не показать мне прабабушку.

– Да все недосуг как-то было, – сказала Ксения Николаевна, снова надевая очки. – Я занималась твоим воспитанием – личным примером показывала, какой не надо быть.

– Уж точно, – шутливо вздохнула девушка. – Если б я брала пример с тебя, давно бы курила, пила и неприлично выражалась.

– Хватит, хватит! – недовольно всплеснула руками Ксения Николаевна. – Иногда мне кажется, что это я – твоя внучка, а ты – моя занудливая бабка. К старости невыносимой станешь.

– Ну, до старости мне еще далеко, – отмахнулась Софийка.

– Так только кажется. Годы, ангел мой, летят, как чокнутые. И куда, спрашивается, несутся? Вот, взгляни. Здесь ей тридцать.

На пожелтевшей фотографии София увидела сидящего мужчину в форме белогвардейского офицера, с маленькими усиками, а рядом с ним стояла потрясающе красивая статная женщина с огромными глазами и великолепными волосами, уложенными в пышную прическу. На обратной стороне фотографии надпись: «Харбин. 1929 год».

– Харбин? – удивленно вскинула глаза внучка. – Где это?

– В Китае. Куда ее только не забрасывала судьба. Харбин был прибежищем белой контры, как говорили в советское время. На самом деле это были несчастные люди, изгнанники, которые хотели жить и мечтали вернуться на родину.

– Поэтому папа говорит, что ты и твоя мать – недорезанная контра?

– Твой отец болван! – взорвалась Ксения Николаевна. – Хам и невежа. Природа надежно защитила его мозг от ума, а душу от нравственных изысков. Да он попросту свинья! Так говорить о моей маме и обо мне…

– А это мой прадед? – спросила Софийка, оставив возмущения бабушки без реакции. – Значит, мои предки дворянских кровей? Ух ты!

– Нет. Твой прадед вот, – протянула бабушка фотографию. – И перестань говорить про дворянскую кровь! Противно, честное слово. Иногда видишь чье-нибудь милое крестьянское лицо, и вдруг это лицо начинает утверждать, будто оно – княжеских кровей. Глупо!

Снимок неплохо сохранился. Люди на нем были запечатлены крупным планом – по пояс. На фотографии та же женщина, только постарше, а рядом с ней плечистый мужчина со спокойным, открытым лицом, с шевелюрой кудрявых волос.

– Ба, расскажи мне о них…

– Не сейчас, дорогая. Это тяжелый рассказ. И сказочный одновременно. А связан он с нашим колье. Потом как-нибудь. Знаешь, что я сделаю? – вдруг хитро сощурилась бабушка. – Пока не приехал специалист по камням, попытаюсь продать картину.

София перевела глаза на стену и покачала головой:

– Ба, ее не купят.

– Отчего же? Это настоящий шедевр, а сейчас много любителей старины. Завтра же понесу ее в банк. Их должна заинтересовать тематика.

Софийка унесла поднос, а Ксения Николаевна взяла колье, легла на кровать и, перебирая камешки, всматривалась в отстреливающие искры…

Ариадна родила единственного ребенка – Софийку. Зять ждал сына, но больше детей не получилось. Единственную дочь отец держал в ежовых рукавицах, не выказывая к ней любви. Как это ужасно – не давать любви ребенку!

Ксения Николаевна в душе презирала зятя, человека нелюдимого, плохо воспитанного и жадного. Только из-за внучки она предложила дочери поселиться в ее доме, не послушав совета умирающей матери. Она полагала, что при ней зять постесняется третировать Софийку, но ошиблась. Он не стал относиться к девочке мягче, а только поделил свою ненависть между дочерью и тещей. Правда, на Ксению Николаевну открыто не наезжал, но ведь далеко не всегда тираны действуют открыто. Как человек низменный, зять действовал исподтишка, настраивал Ариадну против матери, а Ксения Николаевна не из тех, кто сносит хамство. Она не давала в обиду не только себя, но и внучку.

В конце концов в подлой голове зятя зародилась идея продать дом, купить квартиру в центре города, а Ксению Николаевну определить в дом престарелых. С годами и дочь Ариадна стала под стать мужу, правда, пока она не решалась избавиться от матери. И тогда у Ксении Николаевны родилась мысль о мести – она прикинулась немощной, якобы слегла, давая понять зятю, что вот-вот умрет и поэтому незачем сдавать ее в дом престарелых.

Но время шло, а она не умирала. Практичный зять привозил врачей, которые должны были засвидетельствовать документально, что у его тещи расстроен умишко, – хотел свободно распоряжаться ее имуществом. Однако Ксения Николаевна умела расположить к себе врачей, выдавала каскады остроумия, после чего у тех не поднималась рука поставить требуемый диагноз. Но она понимала: однажды зять попросту раскошелится и даст взятку, тогда ее определят либо в дурдом на веки вечные, либо в дом престарелых, а это – смерть для нее.

Ситуация осложнилась еще и тем, что Софийка провалила экзамены в институт. Девушка теперь постоянно выслушивала унизительные попреки отца, и Ксения Николаевна уже не могла защитить себя и внучку. Оставалось ей одно – уйти из дома, забрав с собой единственную внучку. Но уходить ведь надо куда-то, то есть в другой дом… Еще лучше было бы уехать отсюда подальше, чтоб родственнички не нашли их. Тогда-то она и вспомнила, что в ридикюле ее матери лежит колье.

Свечерело. Ксения Николаевна положила колье на стол, потянулась, расправляя плечи. Взглянув на часы, решила выйти во двор подышать свежим воздухом, ну и покурить заодно. Как человек, тонко чувствующий атмосферу вокруг себя, она вдруг ощутила спиной чей-то взгляд. Ксения Николаевна замерла, затем, будто о чем-то глубоко задумалась, повернулась лицом к окну. Взгляд ее рассеянно прошелся по окну, но за стеклом ничего, а вернее, никого она не увидела. Однако уверенность, что в кустах сирени притаился человек, не пропала.

Ксения Николаевна вышла во двор, набросив на плечи пальто, заглянула за угол дома и крикнула:

– Кто здесь?

Кусты сирени зашелестели, потом все стихло…

Глава 2

Казимир Лаврентьевич отказался от госпитализации наотрез, и два последующих дня он рылся в личных архивах вместо того, чтобы лежать в покое. Старый ювелир превратился в одержимого некоей идеей человека, но не посвящал домашних в тайну того, что он ищет.

На третий день вечером Генрих вошел в кабинет, опустился в кресло и долго наблюдал за отцом. Тот сидел за столом, благоговейно листал желтые страницы потрепанной тетради в твердом переплете, останавливая внимательный взгляд на каждой. Генрих слегка привстал и вытянул шею, стараясь рассмотреть, что в тетради так интересовало отца, но практически ничего не увидел, кроме выцветших строк, написанных мелким почерком. Он снова устроился в кресле, закинув ногу на ногу, затем мягко сказал:

– Папа, может, ты объяснишь, что с тобой происходит?

– А что со мной происходит? – не отрываясь от страниц, пробубнил Казимир Лаврентьевич.

– После приступа ты на себя не похож. Скажи, в чем дело? Мать волнуется, считает, что у тебя наблюдается некоторое расстройство рассудка. Извини, но, похоже, она права.

– Чепуха! – раздраженно бросил через плечо Казимир Лаврентьевич. Потом откинулся на спинку стула, запрокинул голову и, глядя в потолок, прошептал: – Это потрясение. Всего-навсего потрясение.

– И что же тебя так потрясло? Папа, ответь, пожалуйста.

Казимир Лаврентьевич взглянул на сына, затем опустил голову и признался:

– Колье. Колье, которое приносила старуха.

– А что было в том колье странного? Ведь оно тебя чем-то поразило?

– Странно то, что оно существует. Видишь ли, сын… – Казимир Лаврентьевич поднялся, медленно заходил по комнате. Голос его дрожал, и вид был несчастный. – Это колье – уникум, неповторимое создание мастера, воплотившего творческую мысль. Поток искр и переливов, фейерверк отшлифованных граней, завораживающее глаз колдовское сияние… Взяв его в руки, я сразу обратил внимание на центральный камень. Я узнал его по описаниям, хотя никогда ранее не видел. Свет, падающий на него через коронку, отражается от граней павильона и сияет божественно. Ты испытываешь потребность созерцать, не выпускать его из рук. Этот камень как бы переселяет твою душу в себя, он отнимает… тебя у тебя. И когда переводишь взгляд на подвески, потом на оправу, на цепочки из камней – сомнения уже летят прочь. Да, это те камни…

– Папа, – осторожно выговорил сын, испугавшись, что отец действительно слегка тронулся, – какие камни?

– Бриллианты, – бросил как-то осуждающе Казимир Лаврентьевич, словно не понимать, о чем идет речь, может только совсем недалекий человек.

– Ты меня удивляешь! – поразился сын. – У нас один из лучших ювелирных салонов в городе, бриллиантами завален прилавок…

– Глупый мальчик! – с жалостью усмехнулся Казимир Лаврентьевич. – В магазине лежат скромные осколки настоящих шедевров природы. Это ширпотреб, который покупают разбогатевшие выскочки и радуются, что приобрели ценность. А истинно ценный камень… он неповторим.

– Насколько я помню, ожерелье старухи из цветных камней.

– В этом как раз его прелесть! – Старый ювелир вдруг подлетел к сыну с вопросом: – Ты видел его?

– Даже в руках держал.

– И что ты чувствовал? – У Казимира Лаврентьевича загорелись глаза, задрожал голос. – Ты почувствовал магическую силу, обволакивающую твой мозг, когда от граней отстреливают переливы? Ощутил желание обладать этими сверкающими искристыми камнями?

– Я ничего не чувствовал. Мне вообще тогда показалось, что старуха принесла стекляшки, – сказал сын, плохо скрывая негативное отношение к одержимости отца. – Ты лежал без сознания, я занимался только тобой.

– Жаль, – вздохнул Казимир Лаврентьевич. – Тогда ты не поймешь, почему это колье стало причиной смерти нескольких человек.

– Папа, ну кто же не знает, что не только ювелирные украшения, но даже необработанные драгоценные камни представляют собой источник и благ и бедствий? Они стоят немалых денег, поэтому их воруют, из-за них убивают, предают. Так было, и так будет.

– Чепуха! – воскликнул Казимир Лаврентьевич, заходив в возбуждении по кабинету. – Это только одна сторона медали, но есть страсть посильнее. Сейчас… – Он вернулся к столу, надел очки и с особым трепетом взял в руки тетрадь, затем упал в кресло. – Чуть позже расскажу, почему я еще много лет назад заинтересовался этим колье. А сейчас, если желаешь, прочту тебе кое-что… Датируются эти записки тысяча девятисотым годом. Ты готов? Тогда слушай…

Больше века назад.

«В ту пору мне было тридцать пять лет. В марте месяце, третьего числа, 1877 года, едва вернувшись из Москвы в Петербург, я получил записку:

«Милостивый государь, Влас Евграфович! Однажды Вы меня выручили, проявив великодушие и щедрость, достойные уважения и восхищения. С моей стороны, обращаться к Вам в том положении, в коем я оказался, было бы бестактностью, однако меня вынудили к тому трагические обстоятельства. Нижайше прошу Вас навестить меня в тюрьме, где содержусь под стражей. С искренним уважением Арсений Сергеевич С.».

Надо ли говорить, что меня крайне удивило послание Арсения Сергеевича Свешникова, род которого ведется от столбовых дворян? Он не написал своего титула, как пишут люди его происхождения, не поставил росчерка подписи, стиль письма был по-мещански униженным – очевидно, таким образом он приравнивал меня с собой. Тем более было странным его обращение к купцу и фабриканту, не имеющему, кроме денег, ничего. Впрочем, деньги уже тогда открывали двери в общество людям неблагородного происхождения, каковым являлся и я. И только скрытое, брезгливое презрение изредка замечалось мною в глазах высокой знати. Однако знать нищала, ибо привыкла к праздности, а купечество, привыкшее к труду, обогащалось. Знать была вынуждена с нами считаться, а некоторые с удовольствием породнились бы.

Из записки мне стало ясно, что Арсений Сергеевич нуждается в помощи, но в чем она должна состоять, я, разумеется, не представлял. Признаться, меня насторожило заключение его в крепость, я заподозрил, что он связан с тайной организацией, коими наводнился Петербург, да и Москва кишела революционно настроенными людьми. Все это были весьма занятные люди – неопрятные, грубые, с больными лицами. Они жили прячась, распространяли листовки, надрывно кричали о социализме, о всеобщем братстве, время от времени бросали бомбы в тех, кто, по их мнению, был источником зла. Я не понимал: как при помощи одного зла – бомбы – можно искоренить другое зло? Почему дорога к всеобщему счастью должна пролегать через кровь? А именно к этому призывали социалисты. Я не понимал, в чем должно состоять равенство. В том, чтобы князь сморкался в пальцы, а не в платок? Или чтобы графиня выплясывала трепака с рабочим? Или знать должна поменяться местами с низшими сословиями? Смешно, ей-богу. С детства я привык к труду. В поте лица своего трудились мой дед и прадед, в труде я видел свое счастье. А когда дело поставлено крепко и процветает, с тобой считаются и высшие и низшие сословия. Вот тебе и равенство! Так зачем социализм? Чуждые мне идеи о социализме и равенстве никак не увязывались и с Арсением Сергеевичем Свешниковым. Но я сел в экипаж и поехал к нему.

Знакомство наше состоялось за карточным столом в октябре месяце. К тому времени я обосновался в Петербурге, купил дом. Фабрику приобрел много ранее, подумывал выкупить и завод, но, дабы не сотворить ошибки, решил вначале изучить дело. Посему и отправился за границу, где по этой части имелся богатый опыт. С полгода я отсутствовал и вернулся в Россию в августе.

Я сразу обратил внимание на молодого человека за ломберным столом. Он был хорош собой, высок и строен, одет по моде, но излишне азартен. Играл я недолго. Собственно, мои походы в игорные дома имели целью завести полезные знакомства и приучить свет к новому лицу из низов. Надо сказать, я был не первым фабрикантом, сунувшим свою бороду в высший свет, оттого ко мне быстро привыкли, а мой капитал проложил дорогу в либеральные дома. Я отсел от стола, читал газету, когда за ломберным столом произошли обычные события – кто-то выиграл, кто-то проиграл. Молодой человек проигрался, а денег у него не было. Он горячился, клялся, что заплатит долг через две недели, но тот, кому посчастливилось выиграть, отказывался ждать. Молодой человек был в отчаянии. А мне известны случаи, когда проигравшийся игрок пускал себе пулю в лоб иногда прямо в зале. Я полюбопытствовал у господина, сидевшего подле меня, кто этот молодой человек. Он ответил:

– Граф Свешников, двадцати пяти лет от роду. Богат, однако состояние принадлежит его отцу. Получил военное образование, но служить не стал, проматывает деньги, которые дает ему отец на содержание. Азартен без меры, к тому же дуэлянт.

Не могу объяснить, чем была вызвана моя мгновенная симпатия к графу Свешникову, но мне вдруг стало жаль его. Я подошел к столу и спросил, сколько он должен. Оказалось – семьсот рублей. Я достал ассигнации, положил на зеленое сукно стола со словами:

– Я уплачу долг.

Молодой человек искренно поблагодарил, представился и заверил, что долг непременно вернет – отец выдает ему раз в две недели некоторую сумму. Далее мы разговорились, его не смутило мое крестьянско-купеческое происхождение. Казалось, он даже пришел в восторг от этого, притом не фальшивил, не старался угодить по причине того, что я выручил его. Он положительно нравился мне: в суждениях обнаружил ум, в нем угадывалось редкое достоинство, не оскорбляющее собеседника. Пожалуй, его единственным недостатком была азартность заядлого игрока, оттого он являлся постоянным должником.

Затем раза три мы виделись в опере, где я купил ложу, встречались на прогулках в воскресные дни. Долг он вернул. По моим наблюдениям, граф Свешников вел праздную жизнь, но месяца два назад он сообщил мне, что уходит из-под опеки родителя и поступает на военную службу – намерен участвовать в турецкой кампании под начальством Цесаревича, великого князя Александра Александровича. Немногим позже я встретил его в форме офицера, он был удивительно хорош, жизнерадостен. Вот, пожалуй, и все.

Каземат, где содержали графа Свешникова, произвел на меня самое удручающее впечатление. Этот красивый молодой человек казался инородным телом в каменном застенке, рассчитанном на одного заключенного. Глядя на его благородные черты – прямой и тонкий нос, большие и светлые глаза, высокий лоб, чуть заостренный сильный подбородок с ямочкой, любострастные губы, – я вынужден был признать, что подобные лица редки даже среди знати, а уж в народе вообще не встречаются.

– Арсений Сергеевич! – воскликнул я. – Что привело вас к такому униженному положению? Неужто вы политический…

– Полноте, Влас Евграфович, – сказал он, опустив голову. – Я так же далек от политики, как и вы. – И вдруг тихо проронил: – Я убил человека… троих.

Его признание было диким и нелепым, никак не вязалось с ним. Но тот факт, что он очутился в тюрьме, подтверждал признание. Полагаю, он вызвал меня, чтобы облегчить душу и услышать слова утешения, но таковых слов у меня не находилось. Да и что я мог сказать? Убийство оправданно в одном случае – на войне. Здесь же, в Петербурге, убийство – чудовищное преступление.

Тем временем граф Свешников скоро ходил по каземату от стены к стене, сложив руки на груди. Наконец он стал напротив меня:

– Не согласитесь ли выслушать меня, Влас Евграфович?

– Да-да… – закивал я, обрадовавшись, что он избавил меня от лживых слов утешения.

– Помните, мы были в опере? Я представил вам тогда баронессу фон Раух…

Как же не помнить! Баронесса Агнесса фон Раух прибыла в Петербург в конце сентября, окружила себя тайной и представляла собой эдакий манфредовский тип. Когда мужчина ведет себя с высокомерным превосходством, это сносно, он дает понять обществу, что независим и бунтует против сложившихся традиций. С возрастом это проходит, а коль не проходит, то такому человеку стоит выразить сочувствие, ибо он развивался однобоко. Но Манфред в юбке с турнюром и декольте – это никуда не годится. А баронесса была такова: независима, горда, эпатирующе презрительна. Наверняка прочитала все порочные книжки Поля де Кока! В свет она выходила в сопровождении постоянного спутника – толстопузого низкорослого старика на тонких ногах. Он не был ее мужем, что всячески подчеркивалось баронессой, хотя и звался барон фон Раух. Поговаривали, будто родом оба из Германии, но уж больно хорошо она говорила по-русски. Спутник ее картавил и произносил слова очень плохо, впрочем, он чаще говаривал по-французски или по-немецки, считая, видимо, русский язык грубым и варварским. По мне, так варварством являлось его отношение ко всему русскому – воспитанный человек не должен презрительно говорить о стране, которую имеет честь посетить.

Кстати, он мне показался даже вовсе придурковатым – невпопад хихикал, напевал под нос, не договаривал мысль, а то и сердился без причин. Разве подобное поведение достойно барона? Сложилось мнение, что Агнесса фон Раух красавица, но я этого мнения никогда не разделял. Черты ее лица были излишне остры, волосы излишне черны, глаза смелы, ну а фигура… фигура легко исправляется корсетом. Впрочем, то, что о баронессе ничего не было известно, и еще ее свободное поведение, очевидно, и украшали эту даму. Лет ей было тридцать с небольшим, но влюблялись в нее юнцы.

Представил меня баронессе Арсений Сергеевич в антракте. Обычно она не удосуживалась снизойти до беседы с малознакомыми мужчинами, но со мной говорила охотно…

– Разумеется, помню, – сказал я графу Свешникову.

– Она принесла мне несчастье! – воскликнул он нервически.

Я человек земной, лишен романтики и не верю, что женщина способна принести несчастье. Оттого воспринял фразу Арсения Сергеевича как проявление слабости, как жалкую попытку переложить свое разочарование на даму. А он тем временем продолжил:

– Из-за нее я расстался с Машей, и теперь вот… я здесь… Вы тогда, в тот вечер в опере, ничего мне не сказали, что дало право думать о вас как о порядочном человеке… А ведь я поступил дурно: представил вас баронессе, а сам ушел, потому… потому что назначил свидание в вашей ложе…

Я припомнил тот вечер. Войдя в ложу после антракта, я застал странную картину: Арсений Сергеевич и юная фея в розовом платье собирали с пола жемчуг. Думаю, порвалась нитка, жемчуг посыпался на пол. Меня тогда удивило, что эта девушка очутилась в моей ложе, но я действительно ничего не сказал по сему поводу, а помог собрать жемчуг. Я пересыпал его в ладошку Мари Белозерской, и меня поразила ее рука, которая дрожала даже через перчатку. Но ее глаза поразили еще больше – они были прекрасны и полны слез. Мари поблагодарила меня и убежала. Все это было очень странно. Вспомнив тот случай, я подумал: «Неужели любовная история привела этого человека к убийству? Как глупо».

– Меня околдовала Агнесса, я готов был ради нее на все, – тоном раскаяния говорил между тем Свешников. – Но Агнесса не способна любить. В ней живет другая страсть. Когда она увидела на княгине Юсуповой бриллиантовое колье, с ней едва ли не случилась истерика. Она потребовала сопроводить ее домой и всю дорогу о колье лишь и говорила. Я воспринял ее болтовню капризом, который легко удовлетворить, и на следующий день подарил булавку с прекрасным солитером, доставшимся мне от деда. Она приняла дар, долго любовалась камнем, но сказала, что бриллианты хороши, когда их много. Тогда я понял: ее настоящая страсть – камни. Я сам азартен в игре, поэтому принимаю в других людях недостатки. Выигрывая в карты, непременно хочется выиграть еще. Так и в данном случае – привыкнув к блеску драгоценностей, человек начинает ощущать жажду иметь вещь бесподобной красоты. Страсть баронессы погубила меня.

– Вы хотите сказать, что ограбили… – Не верилось мне.

– Нет-нет, как вы могли подумать! Агнесса задалась целью получить колье, превосходящее по красоте бриллианты княгини Юсуповой. Я пытался отговорить ее от безумной затеи, ведь состязаться в роскоши с княгиней глупо. Агнесса обиделась на мои слова и заявила, что, ежели у меня не хватит денег, барон добавит, сколько потребуется. Но колье у нее должно быть непременно. Главное – найти мастера.

– Простите, что перебиваю вас, а ее… спутник… Как он смотрел на капризы баронессы? Насколько мне известно, они проживают в одном доме…

Я не посмел высказать мысль вслух, но подозревал, что барон фон Раух не просто спутник баронессы, а содержит ее. Содержанка, живущая за счет любовника, подвергалась всеобщему презрению и порицанию: продавать тело и потворствовать похоти – это грязно. Да, я почему-то пришел к такому мнению, но мне не хотелось оскорблять даму предположениями, да еще в присутствии человека, неравнодушного к ней.

– Он весьма странный господин, – помрачнел Арсений Сергеевич. – Я ведь имел намерение жениться на Агнессе вопреки воле родителей…

– Помилуйте, она же много старше вас!

– Да… – Свешников потер грудь, словно у него защемило сердце, и присел на кровать. – На меня нашло помутнение рассудка. Верил бы я в могущество чар и в колдовство, не было бы сомнений, что она околдовала меня.

– И чем же был странен этот господин? – отвлек я молодого человека от тяжелых воспоминаний, но, оказалось, сделал только хуже.

Он поднял голову и вдруг с отчаянием произнес:

– Потому что он был ее мужем. Вы удивлены? Зачем Агнессе лгать… И ему… Но так я думаю сейчас, а тогда был потрясен. Она уверяла, что ее замужнее положение не помеха нашим встречам, что это было ее условие, когда выходила замуж за барона, – свобода. И по приезде в Россию она просила мужа оставить их брак в тайне.

– Я, признаться, не понимаю…

– Я тоже. Очевидно, Агнессе нравится шокировать свет, который она глубоко презирает. Однажды, когда мы были с ней близки… Влас Евграфович, не сочтите мои откровения за недостойные и порочащие честь женщины… но… рассказывая вам, я хочу разобраться… возможно, с вашей помощью. Мне больше не к кому обратиться! Отец отказался от меня… я остался один.

– Слушаю вас, – сказал я как можно мягче, подозревая, что произошло нечто исключительное. Собственно, об этом говорило поведение графа и то, с каким трудом давались ему признания.

– Так вот. В ту ночь мне показалось, что кто-то прячется за шторой… – проговорил он хмуро. – Это был барон. Я пришел в бешенство и едва не убил его на месте. Меня удержала Агнесса – она прогнала старика, тогда же и призналась, что он ее муж. Кстати, недавно он умер, вам это известно?

– Нет. Я был месяц в отъезде, еще не успел узнать последние новости. По приезде нашел вашу записку и сразу приехал к вам.

– После его смерти Агнесса сокрушалась, что долго не сможет выезжать в свет по причине траура. Ну а я, не скрою, обрадовался смерти барона, ведь теперь ничто не связывало Агнессу. Но на мое предложение она ответила отказом. Снова отказом! Я был раздосадован. Агнесса мне в утешение сказала, что пока не намерена выходить замуж, может быть, позже, когда-нибудь… Радость ей доставляли лишь украшения. Она брала шкатулку и раскладывала на столе ожерелья, серьги, браслеты… Так я увидел замечательный камень – совершенной красоты и чистоты, примерно в сто карат и прямоугольной формы. В отдельной коробке лежали еще три чудесных камня. Как утверждала Агнесса, эти три камня – части одного очень крупного алмаза, найденного в Голконде. Принадлежал камень правителю Хайдарабада. Не так давно, во время индийского восстания, он был разбит, части его похищены, затем проданы путешественнику из Европы, три крупных осколка огранили, и в таком виде их купил муж Агнессы, но оправить не успел. Она горела желанием соединить четыре бриллианта в колье, притом не ограничиваться только этими камнями – вокруг них она видела сияние цветных алмазов. Я спросил, есть ли у нее на это деньги. Мой вопрос был неприятен ей, я понял, что допустил бестактность, и попытался найти другую тему. Но Агнесса сказала, что должна со дня на день получить деньги из Германии, и тогда можно будет вплотную заняться колье. Кстати, она любила рисовать. И знаете, что рисовала?

Возможно, я не слишком умен, оттого не догадался, что могла рисовать праздная женщина из высшего света. Я отрицательно качнул головой.

– Она рисовала ожерелья, – усмехнулся Арсений Сергеевич. – Да-да, различной формы ожерелья. Она располагала камни, мастерски изображала переливы и грани. Агнесса пером создавала ювелирные шедевры. Не забавно ли?

– Ежели ее занятие отвлекало от идеи…

– Нет, не отвлекало, – вздохнул мой собеседник. – Она часто рвала рисунки, затем заново бралась за перо… Я подошел к главному. Агнесса была возбуждена, нервна, просила меня порекомендовать мастера, который бы воплотил ее идеи, так как она наконец придумала, как должно выглядеть колье, а денежный перевод получен. Я дал совет заказать его в мастерских Фаберже, чьи мастера выполняют работы для императорского дома, прославились за пределами России. «Да, – сказала она, – они умеют создать великолепие. Но в их работах вокруг камней слишком много отвлекающих деталей, их изделия слишком вычурны. Я же хочу простоты, в глаза должны бросаться только камни. Хочу, чтобы все, кто смотрел бы на колье, удивлялись, как оно держится на шее. И непременное мое условие – чтобы мастер не претендовал на славу. Хочу, чтобы мое колье окружено было тайною». Мне не понятна была ее прихоть, однако такого мастера разыскать вскоре удалось. Мастерам золотых дел живется туго, сбыть драгоценности становится все трудней, а затраты на них огромны, оттого он и согласился на все условия Агнессы.

Арсений Сергеевич замолчал, будто забыв, о чем шла речь. Его напряжение выдавали лишь движения тонких пальцев – они то сжимали край тюремной кровати, то распрямлялись и застывали, словно не знали, за что бы еще уцепиться.

– Мастеру удалось воплотить мечту баронессы? – осторожно спросил я, напоминая графу Свешникову о себе.

Вздрогнув, он очнулся:

– О, да. И знаете, что решил он? Оправить камни в белый металл. Платина не отвлечет взгляда, ее стальной цвет подчеркнет сияние камней. Идея привела в восторг Агнессу. Она словно обезумела, ездила к мастеру через день, дабы взглянуть, как идет работа. Случалось, я сопровождал ее и был поражен мыслью мастера. Он, как и хотела Агнесса, нашел применение цветным бриллиантам, которые, казалось, держались действительно будто бы сами по себе. От центрального камня в стороны отходили по две цепочки из бриллиантов, начинавшихся с крупных, по десять карат, а далее все уменьшавшихся. Но цвета он расположил потрясающе – нежно-голубые находились возле главного камня, затем цвет сгущался до синего, переходил в зеленый, яблочный, лимонно-желтый, канареечный, коричневый и так далее. Получалась радуга из алмазов! Внизу главного камня он закрепил три подвески из Голконды. Работа подходила к концу, Агнесса все больше нервничала, похудела от ожидания. Неделю назад… я провел ночь у Агнессы. Ранним утром меня разбудила горничная, сообщившая, что баронесса ждет меня в гостиной. Агнессу мучила бессонница. Когда я вошел в гостиную с тяжелой головой, ибо не выспался, она пила кофе. Именно в этот день мастер должен был отдать колье. Агнесса попросила меня забрать колье, поскольку у нее нет на это сил. Она действительно была бледна, казалось, вот-вот упадет в обморок. Я взял извозчика и поехал к мастеру…

Арсений Сергеевич прервал себя, прикрыл веки, а между бровей у него пролегла складка. Я понял, что он подошел к концу своей истории. Мне было крайне любопытно, что же произошло, почему он стал убийцей. Тем временем Арсений Сергеевич глубоко вздохнул, посмотрел мне в глаза и заговорил быстро, будто осталось совсем мало времени, а ему нужно сообщить мне важные сведения:

– Я приехал к мастеру на дом, позвонил в колокольчик, но никто не вышел. Как же так, думалось мне, ведь позавчера он обещал, что отдаст колье сегодня утром, и я тому свидетель. Постояв в нерешительности и представив, как будет огорчена Агнесса, если я вернусь без колье, я в сердцах схватился за ручку двери. Она подалась, то есть образовалась щель. Странно, что ко мне никто не вышел, ведь дверь была закрыта изнутри на цепочку! Я звонил еще и еще – безрезультатно. Тогда я, немало раздосадованный, вынул перочинный ножик и поддел цепочку. Она упала, я вошел. В квартире мастера стояла полная тишина. Я заглянул в кухню на первом этаже – никого. А дверь черного хода распахнута настежь… Я поднялся в комнаты. Первая комната – столовая, далее ведет дверь прямо в кабинет мастера, а налево, очевидно, в спальню. И тут…

Рассказчик вдруг вскочил, испугав меня резкостью движения, заметался от стены к стене. Я наблюдал, как в нем бушевали смешанные чувства, которые он всячески скрывал, но их, ввиду его нынешнего положения, скрыть было невозможно. Но вот он замер у стены, спиной ко мне. Послышался его хриплый голос:

– Со свету я плохо видел в темном помещении, ведь шторы на окнах были задернуты. И вдруг… нога моя задела что-то мягкое и в то же время упругое. Я слегка наклонился, чтобы посмотреть, обо что споткнулся… На полу лежала кухарка мастера…

Мое воображение рисовало все картины, которые описывал граф Свешников. Я переживал вместе с ним, будто сам побывал в доме мастера. Арсению Сергеевичу было трудно говорить, посему он иногда на длительное время замолкал, затем вновь, набравшись духу, продолжал повествование:

– В ужасе я отпрянул… разглядел, что передник кухарки намок от крови. Мне бы бежать оттуда, но я кинулся в кабинет мастера. В глаза бросился беспорядок, словно мастер решил срочно бежать, доставал ящики из стола, бросал на пол бумаги… Ювелир сидел, упав корпусом на стол, голова его была повернута в сторону. Я увидел его волосы, закрывающие лицо, и подумал, что он без чувств. Я кинулся к нему, поднял его за плечи и тут же отскочил. Лицо и грудь мастера были залиты кровью… Он был мертв. Я повернулся, чтобы бежать, но у входа заметил еще одно тело. Приблизившись, разглядел жену мастера – она сидела, упираясь спиной в стену. Сразу я не заметил бедную женщину, потому что, открыв дверь в кабинет, тем самым отгородил ее от своих глаз. Я кинулся к ней, надеясь, что она все же жива… Но увидел на груди женщины страшную рану. И снова кровь… кровь… кровь…

Свешников отчаянно ударил по стене ладонями, но стены каземата не прошибешь, они крепкие. Я терпеливо ждал…

– Не буду описывать мое состояние, у меня помутилось в глазах. Вдруг рядом с женой мастера я заметил револьвер, взял его в руки. Каково же было мое удивление: я держал в руке мой собственный револьвер! Уж свое-то оружие невозможно не узнать… Внезапно я заслышал торопливые шаги. В той обстановке они показались мне несообразно громкими и страшными. Я выбежал из кабинета, заметался в поисках выхода, но тщетно. Сквозь туман я видел, как в квартиру вошли полицейские. У меня был в руке револьвер, на моем платье следы крови… следовательно, я и убил.

Арсений Сергеевич замолчал, повернулся лицом и выжидающе посмотрел на меня. Его история была невероятной. Я видел переживания молодого человека, и во мне зрела уверенность, что он был не способен совершить столь жестокое преступление. Но чем я мог ему помочь?

– Вы мне не верите? – спросил граф.

– Отчего ж… – ответил я. Невыносимо было глядеть на его лицо, перекошенное страданием. Я отвел взгляд, затем подумал, припоминая рассказ, и спросил: – Как же попал ваш револьвер в дом мастера?

– Не знаю, – вздохнул он, опустив голову. – Накануне я играл в карты, там был брат Машеньки, который искал со мной ссоры. Я намеренно избегал стычки с ним, ведь, случись дуэль, я непременно убил бы его.

– Дуэль… – с осуждением покачал я головой. – Это мальчишество.

– Не нами установлены правила, – сказал в оправдание молодой граф.

– Вы скомпрометировали Марию Павловну?

– Мы знакомы с детства. Ее считали моей невестой, хотя официально я не просил руки Маши. Слухи я не опровергал, танцевал с ней на балах, делал визиты к ее родителям. Должно быть, я женился бы на Маше, дело шло к тому, если б не Агнесса. Я бросил Машу, тем самым нанес оскорбление ей и ее семье.

– Жаль. Княжна – прекрасная девушка. Но вернемся к пистолету.

– Мне думается, Дмитрий Белозерский не из-за сестры ввязывался в ссору, а причина тому Агнесса. Он и еще Сосницкий преследовали баронессу, домогались ее… Ну а я стал более удачливым соперником. В последнее время я ходил в военной форме, револьвер держал при себе. В тот вечер, когда брат Маши искал со мной ссоры, то есть перед роковым утром, револьвер был со мной, я точно помню. Но когда он исчез… не могу сказать.

– А что баронесса? Вы виделись с нею после всего?

– Она добилась свидания со мной. Рыдала и умоляла вернуть колье. Послушайте, Влас Евграфович… – Свешников вновь принялся ходить по каземату. – Моя участь предрешена. Пусть не повесят, но каторги мне не миновать. В моем положении… порядочные люди… Вы не могли бы принести пистолет?

– Бог с вами! – замахал я руками. – Что вы такое говорите? И думать не смейте! Следственные приставы непременно разберутся…

– Если б вы знали, как мне тяжело… – проронил он со слезами в глазах. – Никто не верит, что я невиновен, даже мой отец. Агнесса полагает, что я украл колье, что с этой целью убил ювелира, его жену и кухарку. Но ведь при мне не нашли колье! Хорошо, допустим, случится чудо и мне вынесут оправдательный приговор. Но мое имя опорочено, гордость уязвлена… Как мне жить с этим?

– Не стоит так отчаиваться, – сказал я. – Обещаю вам, что переговорю с приставом, который рассматривает ваше дело, и постараюсь убедить его расследовать это тройное убийство тщательнейшим образом.

Я встал. Граф Свешников горячо пожал мне руку, а напоследок высказал просьбу:

– Не соблаговолите передать записку Маше?

– Я не представлен этому семейству, поэтому обещать – обещаю, а вот когда удастся передать… не могу знать.

Мы простились. Тотчас я пошел в следствие, но нужных людей не застал. Потом стал искать предлог нанести визит баронессе. Зачем? Меня тронула печальная история молодого человека, несправедливо будет, если он безвинно пострадает. В его рассказе основное место отводилось баронессе, следовательно, она, как заинтересованное в возврате колье лицо, должна принять участие в судьбе графа Свешникова и помочь ему, а заодно и себе. Предлога не нашлось, ну да я все равно отправился к ней. Откажет – я не гордый человек, поеду домой.

Я прибыл по адресу. На звонок вышел лакей, важно сообщил:

– Барыня не принимают-с.

– А все же доложи, любезный. – И я протянул ему карточку. – Скажи, у меня к ней неотложное дело.

Лакей взял карточку и замер, не мигая, словно мраморный истукан на кладбище, забыв опустить руку с визитной карточкой. Я, признаться, едва не рассердился и не дал ему тумака, но вдруг вспомнил, что передо мной не просто слуга, а слуга баронессы-иностранки. Я усмехнулся, сунул ему целковый, после чего лакей заискивающе заулыбался и попятился задом к двери. Что за противная порода!

Баронесса согласилась принять меня. Я спешно отдал шляпу и трость лакею, бросил ему перчатки, а шубу скинул с плеч прямо на пол – слишком торопился увидеться с баронессой фон Раух. Она встретила меня в домашнем платье, а не в трауре, приветливо улыбнулась, протянув руку для поцелуя, и спросила:

– Что привело вас ко мне, сударь? Признаться, удивлена. Прошу вас, садитесь. Чаю выпьете? – Она позвонила в колокольчик, приказала вошедшей горничной: – Грушенька, чаю!

– Не откажусь, – ответил я, стараясь блюсти приличия и не рассматривать ее, как потешку на ярмарке. Думаю, получилось это плохо. Сам же я был удивлен до крайности. Баронесса не походила на женщину, убитую горем, а ведь у нее, во-первых, муж умер, во-вторых, колье пропало, а втретьих, любовник очутился в тюрьме. Чтобы замять свою неловкость, я сказал: – Простите, баронесса, вы так хорошо говорите по-русски…

– Так ведь я русская. И давайте без титулов, я же, как и вы, из простых – мещанка. А баронессой стала в Германии. Меня воспитывала богатая дальняя родственница, уехавшая с дочерьми и со мною в Германию, чтобы удачно выдать нас замуж. И выдала. Муж умер…

– Да-да, знаю, – придал я своему голосу печали. – Он умер совсем недавно…

– Бог с вами! Муж мой умер четыре года тому назад.

– Но… ваш спутник… барон… разве он не умер? И разве он не муж вам?

– Барон? – рассмеялась она. – Муж? Бог с вами! Барон Фридрих – брат моего мужа, любезно согласившийся сопровождать меня в Россию. И с чего вы решили, что он умер? Слава богу, он жив и чувствует себя превосходно.

Надо ли говорить, какие смешанные чувства заполнили меня? Я был сражен и ничего не понимал, лишь вымолвил извинительным тоном:

– В свете говорят…

– Да, только свет способен сочинить такие сплетни! – рассмеялась она. – Барон хворал, некоторое время не выезжал, вот вам и причина сплетен. От безделья все. И, наверное, оттого, что я мало кого принимаю, а визитов вообще не делаю. Скучно с ними. Вас вот приняла с удовольствием. Вы не из общества, и лицо у вас человеческое, а не маскарадная маска. Вы мне интересны.

– Благодарю вас, сударыня.

– А давайте по-простому: Агнесса Федотовна. Надеюсь, и вы не станете возражать, ежели я буду по имени-отчеству вас звать?

– Я только рад… Скажите, Агнесса Федотовна, вам известно, что граф Арсений Сергеевич попал в крайне тяжелые обстоятельства, что он…

– В тюрьме, – закончила она, слегка огорчившись, но не более. – Да, знаю. И ходила навестить его, отнесла смену чистого белья, кое-что из еды.

– Неужто он убил тех несчастных людей?

– Трудно об этом говорить. Мне он был симпатичен, хотя и горяч без меры, вспыльчив, фрондер. Но его застали на месте преступления, что уж тут поделаешь.

– Я только что от него. Состояние Арсения Сергеевича внушает мне опасения. Вы полагаете, что человек прекрасного воспитания способен убить? К тому же колье не нашли при нем.

– Не понимаю, о чем вы ведете речь, – вроде бы удивилась баронесса, и взор ее был действительно непонимающим.

– Как же! – воскликнул я, находясь в растерянности. – Ведь Арсений Сергеевич пошел к мастеру забрать ваше колье, которое вы заказывали…

– Что вы! Я забрала его накануне тех ужасных событий, то есть вечером. – Поскольку лицо мое наверняка выдавало потрясение, она встала. – Погодите…

И ушла. Горничная принесла чай, варенье и мармелад. Я чувствовал, что попал в щекотливое положение, оттого испытывал неловкость и вспотел. Я отер лицо и шею платком, принялся разглядывать гостиную, дабы отвлечься от неловкости. Заметил, что квартира у баронессы скромная, мебель старая. Впрочем, она приехала в Россию погостить, так зачем тратить лишнее, а потом все бросить? С моей точки зрения, подобный подход вполне разумен. Я признал, что для женщины это редкое качество – экономия, как вдруг заметил шевеление шторы.

Вошла Агнесса Федотовна, неся в руках черный футляр.

– Мне кажется, за шторой кто-то есть, – сообщил я тихо.

– Вот скверный старик, – без раздражения сказала она и повысила голос: – Мон ами, тебя разоблачили, выходи уж! Чаю хочешь, Фридрих?

– Я… я… – смущенно проговорил барон в знак согласия, выходя из-за шторы.

– Барон безумно любопытен, я поначалу сердилась, прогоняла его. Но без него мне совсем тоска. Он очень забавен и абсолютно безвреден, простите ему шалость. Садись, Фридрих, и слушай открыто, раз тебе интересно, у меня от тебя секретов нет. Грушенька, принеси еще чашку для барона!

– Агнесс, я хотель кофе! – брюзгливо проворчал барон.

– Тебе нельзя кофе, – строго сказала она. – От кофе у тебя повышается сердцебиение. Чаю выпей. Знаете, Влас Евграфович, родственники не любят барона из-за его любопытства, хотели из него сделать сумасшедшего, а я не дала. Он никому не делал худа. А мне завещал свое состояние, да только я люблю получать подарки, вот и берегу его здоровье. А то, не дай бог, помрет – мне с его родственниками не управиться. Но взгляните, Влас Евграфович.

Она передала мне открытый футляр… и я ахнул. На черной поверхности бархата лежало дивное колье, не похожее на те украшения, которые мне доводилось видеть. Даже человек, мало сведущий в камнях, определил бы, что это редчайшее сокровище необыкновенной красоты. Сразу в глаза бросается крупный камень прямоугольной формы и три подвески потрясающей прозрачности и чистоты. В обрамлении белого металла с цепочками из разноцветных алмазов по сторонам, точь-в-точь по описаниям графа, эти четыре камня сверкали поистине волшебно. Думаю, бриллиант невозможно спутать ни с каким другим камнем. Только бриллиант имеет такую способность околдовывать.

– Великолепно, – произнес я, легонько наклоняя футляр в разные стороны, отчего колье сказочно сверкало. – Толк в камнях я знаю, как-никак имею дело на Урале, где и алмазы добывают. И скажу со всей ответственностью: это необыкновенные камни. Наверное, ваше колье баснословной стоимости?

– Да уж, недешевая вещица… – горделиво улыбнулась Агнесса Федотовна, довольная произведенным на меня впечатлением. – Четыре камня мне подарил барон, за то и люблю его, он щедр… Остальные подобрал мастер.

– Простите мое любопытство, Агнесса Федотовна, – не мог я скрыть волнения, – но в чем же причина убийства? Арсений Сергеевич давеча говорил, будто бы поехал за колье и нашел в доме мастера три трупа, а его арестовали…

– Но колье вот, – указала она глазами на футляр в моих руках. – Вечером, накануне убийства, я забрала его, тому свидетель сам Арсений Сергеевич. Право, я не понимаю, зачем ему обманывать вас? Я расплатилась с ювелиром, забрала колье и приехала домой.

– Но как же так? С какой же тогда целью Арсений Сергеевич зашел к ювелиру?

Она повела бровью и позвонила в колокольчик. Когда прибежала горничная, Агнесса Федотовна приказала позвать Созона. Пришел тот самый лакей, встречавший меня на входе, и в миг окаменел, вытянув по швам руки и приподняв подбородок.

– Созон, – обратилась к нему Агнесса Федотовна, – расскажи-ка, когда и как я забирала у ювелира колье.

– Барыня соизволили… – медлительно начал тот.

– Созон! – со скукой в голосе протянула она. – Как меня следует называть?

– Ее милость барыня Агнесса Федотовна велели заложить карету тому восемь ден назад, – отрапортовал тот. – И поехали-с… ее милость барыня…

– Просто – «ее милость», без «барыня», дуралей, – поправила его она. – Или «госпожа баронесса».

– Ага… – Созон нахмурил лоб, очевидно, вычеркивая слово «барыня» из памяти. – Ее милость баррр… Агнесса Федотовна приказали-с везти ее к золотых дел мастеру, что живет недалече от Большого Гостиного двора, за Садовой улицей…

– А кто со мной в карете ехал? – направляла его Агнесса Федотовна.

Созон закатил глаза к потолку, припоминая:

– Ехали-с его сиятельство граф Свешников и господин барон фон Раух.

– Я… я… – закивал барон то ли своим мыслям, то ли подтверждая слова лакея.

– И приехали, – степенно продолжил Созон. – Бары… Ой! Ее милость баронесса передали-с мне шкатулку и велели идти за нею. Его сиятельство граф Свешников, его милость барон и ее милость… Агнесса Федотовна вошли к мастеру, я следом нес шкатулку. Мастер отдал ее милости вон тую… черную… что господин держит…

– Футляр, – подсказала баронесса.

– Футляр, – повторил он. – А я передал мастеру шкатулку.

– Ступай, Созон, – недовольно махнула баронесса ручкой с платочком.

– Слушаюсь, барыня, – поклонился Созон, развернулся и степенно вышел из гостиной.

– Видали ли вы, Влас Евграфович, подобного болвана? Никак не приучу его к манерам, все норовит по-деревенски…

– Я… я… – снова закивал барон. Он меня порядком раздражал. Будто бы и причин не было, а раздражал, уж не знаю, чем!

– Как видите, – говорила баронесса с большой грустью, – ювелир получил крупную сумму золотом и ассигнациями. И произошло это при Арсении Сергеевиче.

Каково, а? Я выслушал две различные истории, ничего не имеющие между собой общего, кроме… колье. И этого мало: при более близком знакомстве с Агнессой Федотовной уменьшилась моя неприязнь к ней. Это была женщина, не похожая на ту, которую я представлял себе, слушая рассказ графа Свешникова. Я понял, чем она привлекала молодых людей, да и не только молодых, – простотой в общении и кажущейся доступностью, а еще изменчивостью. Подобные женщины редкость, они не похожи на большинство, не скучны. Но разве это не коварные ухищрения умной женщины, имеющие цель завлечь в сети?

А граф Свешников? Неужто он искуснейшим образом лгал мне? Да как же это возможно? А слезы, а блуждающий взгляд отчаявшегося человека? Я был потрясен и растерян, не мог собрать мысли. С моей стороны, задавать следующие вопросы было бы неуместной бестактностью, а они готовы были слететь с языка. Но баронесса сама заговорила о том, о чем я не решался спросить напрямую:

– Арсений Сергеевич – блестящий молодой человек. Однако у него много долгов, а долги кого угодно сведут с ума. Может статься, это и послужило причиной. Граф Свешников-отец дает сыну деньги на содержание, но, очевидно, ему этих денег не хватает, он ведь много играет. Не скрою, мне он очень симпатичен, и однажды Арсений Сергеевич даже сделал предложение… Но я не хочу замуж. К тому же граф Свешников моложе меня, да и невеста у него есть. Ему требовалось удовлетворить честолюбие, после победы он заскучал бы и доставил мне много страданий. А я не люблю страдать. Настрадалась в детстве, отрочестве и в юности. Родственница, воспитавшая меня, отличалась самодурством, плохо мне было у нее. Да и замужество мое нельзя назвать счастливым. Теперь хочу жить вольготно, не связывая себя обязательствами. Это предосудительно?

– Думаю, каждый человек волен поступать в соответствии со своими представлениями, – сказал я, отдавая колье и смелее глядя на собеседницу. По изменениям в лице баронессы я надеялся определить, насколько честна она со мною. – Арсений Сергеевич, кажется, любит вас… мучается…

– Да мне-то что за дело до его мук! – вдруг легко подлетела она с канапе и неторопливо заходила по гостиной, но футляр держала открытым в руке и смотрела лишь на свою драгоценность. – Коль Арсений Сергеевич совершил преступление, пусть ответит.

– А ежели не он совершил?

– Но зачем-то он пошел к мастеру! – возразила Агнесса Федотовна. – Должна же быть причина? По мне, так она ясна. Он часто ездил со мной к ювелиру, прекрасно знал о сумме, полученной мастером… Вот, наверное, и решил воспользоваться ею. Другого объяснения у меня нету. Право, мне очень жаль, но каждый человек должен отвечать за свои проступки, здесь не должно быть различий между князем и бакалейщиком. Разумеется, я не стану свидетельствовать против Арсения Сергеевича, хотя это и дурно. Но, любезный Влас Евграфович, не довольно ли все об одном? Хотите взглянуть на мои рисунки?

– С превеликим удовольствием! – сказал я.

Она убежала. Весьма занятная женщина – то придиралась к лакею, то сама понеслась за рисунками, вместо того чтобы приказать горничной. Я заскучал. Ничего не оставалось, как понаблюдать за бароном, который медленно пил чай, закусывая мармеладом. На его мизинце сверкал перстень – великолепный сапфир в окружении бриллиантов. Очевидно, и барон не равнодушен к камням. Выйдя из-за шторы, он потерял всякий интерес к теме нашей с Агнессой Федотовной беседы. Барон не поддерживал разговора, вел себя так, будто находился один в гостиной. Он пил чай с мармеладом, а я все думал: кто же мне лгал – баронесса или граф Свешников? Не верить Агнессе Федотовне не было оснований, тем более что лакей подтвердил ее слова. Но и Арсений Сергеевич был убедительно правдив. Где же истина? Ведь кто-то из них говорил неправду!

Баронесса принесла папку с рисунками, я наскоро посмотрел великолепные виды Петербурга, выполненные карандашом и пером. Изображений ожерелий среди них не было. Я выразил свой восторг, заметил, что у нее несомненный талант к рисованию, чем она осталась довольна, затем распрощался с Агнессой Федотовной и бароном. На прощание она сказала, что я могу бывать у нее запросто.

И все же мне не давало покоя беспокойство за судьбу графа Свешникова. Я принял решение добиться свидания с приставом следственных дел.

Никодим Спиридонович согласился принять меня через день. Я вошел в кабинет, который показался мне несколько мрачным из-за единственного и притом маленького окошка, расположенного высоко, из-за чего света проникало в помещение мало. В самом темном углу сидел писарь с длинными бакенбардами, подле писаря стояли два шкапа. Стол Никодима Спиридоновича находился у противоположной стены, сам он сидел и заводил карманные часы. Делал он это медленно, словно больше и заняться ему нечем. Когда я вошел, он всего-то поднял на меня скучающие глаза, затем снова опустил их на часы. Это был крепкий на вид человек лет пятидесяти с небольшим, с умным лицом, полный, одетый в штатское платье.

Пристав предложил мне стул, я сел напротив него. Некоторое время Никодим Спиридонович еще уделил часам – закончил заводить, послушал тиканье, с удовлетворением захлопнул крышку и отложил их на край стола. Между этими занятиями он бросал на меня ничего не значащие взгляды. Но наконец настал момент, когда он переплел пальцы рук, сложив их на столе перед собой, и спросил довольно приятным низким голосом, но вяло:

– Вы изволили прийти по делу графа Свешникова? Он вам родственник?

– Нет, Арсений Сергеевич не является моим родственником, – ответил я. – Но мне не безразлична его судьба. Я хотел бы узнать, что вы думаете по этому делу?

– Сразу видно – вы впервой у нас, – улыбнулся он. Улыбка его мне не понравилась, она была кислая и неискренняя. – Мы своих тайн не разглашаем.

– Я не прошу рассказать тайны, только то, что вы посчитаете возможным…

– А в чем ваш интерес? – на удивление живо спросил он, а глаз его подозрительно прищурился. Всего-то прошло минуты две от начала нашей беседы, а мне уж он казался весьма несимпатичным.

– Вы полагаете, человек, получивший прекрасное воспитание и образование, способен убить троих? К тому же среди жертв две беззащитные женщины… – сказал я, надеясь, что объяснение моего интереса он поймет из вопроса. – Я пришел просить вас разобраться в этом деле самым тщательным образом. Ведь ваша ошибка может дорого стоить графу Свешникову.

– Простите, запамятовал ваше имя с отчеством…

– Влас Евграфович, – подсказал я.

– Видите ли, любезнейший Влас Евграфович, безвинно к нам не попадают. Граф Свешников очень уж не ко времени явился к ювелиру. И револьвер графа странным образом очутился у него в руке в момент совершения преступления.

Он достал из ящика стола револьвер, положил его на стол. Как странно мне было видеть этот предмет, созданный для убийства… Странно было думать, что такая маленькая вещица способна лишить человека жизни.

– Вы хорошо знакомы с подобным оружием? – спросил он.

– В общих чертах, я ведь не военный человек.

Никодим Спиридонович, потирая руки, как от холода, вкрадчиво заговорил:

– Это револьвер системы Смита-Вессона, русская модель образца 1872 года. В Вене данная модель получила золотую медаль. Каково? Весьма, весьма совершенная система, с высокими боевыми качествами. Наповал сражает и надежен в обращении. Официально именуемая 4,2-линейным, а ежели проще – калибр 10,67 мм. Ударно-спусковой механизм простого действия. Оружие – моя страсть. Я испытываю восторг, беря в руки воплощение человеческого гения. А знаете ли, у этого револьвера есть две особенности. Первая – курок. Спущенный курок особым вырезом захватывает выступ застежки ствола и не позволяет ей непроизвольно расстегнуться. Устройство застежки и курка является надежным предохранителем от выстрела при не полностью закрытом револьвере. Несовмещение выреза застежки с вырезом на курке как раз и не позволяет бойку достигнуть капсюля патрона. Разве это не чудо?

Я не понимал, зачем он прочел мне целую лекцию. Мне было глубоко безразлично устройство револьвера, но из чувства такта я слушал его, стараясь не показать недовольства. А Никодима Спиридоновича не занимало мое явное равнодушие к предмету убийства – он взял в руки револьвер, вертел его, разглядывая со всех сторон.

– Но есть более ценная особенность, – проговорил он будто бы самому себе, так как даже не посмотрел на меня. – Это защелка экстрактирующего приспособления! Она позволяет отключать экстрактор при раскрывании револьвера. Очень удобно при разряжении, ежели стрелку не нужно, чтобы извлекаемые из револьвера патроны выбрасывались на землю. При отключенном экстракторе патроны остаются в каморах. Их можно извлечь по одному или же вытряхнуть все сразу.

– К чему мне знать особенности устройства револьвера? – не хватило у меня терпения.

– А к тому, – наконец, он устремил свой взор на меня, – что в этом револьвере остались три патрона. Револьвер держал в руках граф Свешников, когда его арестовали. Не мог же револьвер графа сам выстрелить в ювелира, его жену и кухарку? Следовательно, стрелял граф, и он же отключил экстрактор, дабы патроны остались в револьвере, но не успел их после убийства заменить.

– Вы не допускаете, что некто украл револьвер графа, выстрелил в несчастных людей, а револьвер подбросил?

– Возьмите его в руки, сударь, – пристав протянул револьвер мне. Я взял. – Вам не кажется, что данная вещица весьма тяжела? Все ж таки два фунта! Как же граф Свешников не заметил пропажи?

Я отдал ему револьвер со словами:

– Порой люди не замечают и более тяжелую пропажу.

– Сударь, вы так печетесь о графе Свешникове, что вызываете у меня уважение, – сказал он, положив револьвер рядом с часами. – Только ведь граф не отрицает убийства.

Это было новостью! Я положительно не знал, что делать и говорить в данном случае, лишь вымолвил с удивлением:

– Как! Он не отрицает? Он сознался в убийстве?

– Напротив. В убийстве он не сознался. Но и не отрицает.

– Помилуйте, а что же Арсений Сергеевич говорит в свое оправдание?

– Ничего-с. На выдвинутые обвинения он молчит.

– Простите, а в чем вы видите причины столь безрассудного поступка?

– Отчего же безрассудного? Мне часто доводится иметь дело с убийцами, и причина в большинстве случаев известная – деньги. Граф задолжал огромные деньги, кредиторы его преследуют, а тут ювелир получил весьма крупную сумму. Соблазнительно, не правда ли? Долги ведут к преступлению даже людей высокого происхождения, ведь долговая яма – это скандал, позор. Есть еще один способ избежать позора, но… не всякий имеет смелость застрелить себя. Оттого граф Свешников ничего и не может сказать в свое оправдание – нечего ему сказать. Да и сознаться в тяжком преступлении нелегко. Поймите, сударь, вы хлопочете за недостойного человека, хотя и родовитого. Наша знать лишь толкует о чести, на самом деле – сплошное лицемерие. Мол, человек чести не пойдет убивать из-за денег.

Мне нечего было сказать в ответ, я согласился с ним. Вслух согласие не высказал, что-то удержало меня, однако я поинтересовался:

– А как полицейские догадались зайти к ювелиру? Ежели Арсений Сергеевич сознательно пошел на убийство, он должен был позаботиться о себе, не так ли?

– Убийство случилось в десять часов. Квартал к тому времени кишит народом. К околоточному прибежал мальчонка и отдал записку, а в ней писалось, что по такому-то адресу слышались выстрелы.

– Простите мое любопытство, – вдруг вспомнил я, – при графе обнаружены деньги, которые он забрал у ювелира?

– Нет-с, к сожалению. Граф не успел найти деньги. Но искал. В кабинете ювелира царил большой беспорядок.

– Значит, деньги целы? Вы нашли их?

– Нет-с, деньги нами тоже не найдены.

– А куда ж они делись? – Вновь одолели меня сомнения, что в убийстве повинен граф. – Коль Арсений Сергеевич пришел к ювелиру средь бела дня за деньгами, стало быть, он знал, где они лежат. Почему же при нем не найдено денег?

– Думаю, ювелир спрятал их в тайник. Сумма ведь огромная! Потому графу и пришлось задержаться в доме – он искал деньги. Однако не нашел. Не нашли и мы.

И вновь ответ Никодима Спиридоновича был убедителен. Сопоставив некоторые факты из рассказов графа и баронессы, я сделал вывод, что Свешников лгал. И самым главным доказательством его лжи была смерть барона фон Рауха. Зачем ему понадобилось придумывать нелепость? Без того в его рассказе полно оригинальностей.

Вышел я от Никодима Спиридоновича с намерением больше не заниматься делом графа. Но у меня осталась записка к Мари Белозерской. Как человек обязательный, я решил выполнить обещание и отдать записку ей.

Случай не заставил себя ждать.

На следующий вечер, решив развеяться, я поехал в оперу. Признаюсь, я не любитель оперы, хотя, впрочем, музыку слушаю с удовольствием. Но всяческие речитативы и долгие арии на меня наводят уныние, особенно в античных сюжетах.

В ложе от скуки я приставил бинокль к глазам и принялся изучать зрителей. Первой заметил Агнессу Федотовну. Вернее, сначала блеск драгоценных камней на ее шее, а потом уж ее. Она смотрела прямо в мою ложу с лукавым вызовом. Очевидно, тоже скучала. Рядом с баронессой сидел барон, едва не вываливаясь из ложи – настолько его занимало действие на сцене. Он даже подпрыгивал от удовольствия и невпопад бил в ладоши.

Я кивнул баронессе, она улыбнулась. Разумеется, в антракте я подошел к ней, хотя мне и не хотелось. Черт возьми, на Агнессе Федотовне было ожерелье, которое сразу же вернуло мои мысли к графу Свешникову. Мы гуляли по фойе рука об руку, и я заметил, что многие господа обращали внимание на колье баронессы. Оно было слишком прекрасно и необычно, чтобы остаться незамеченным, – создавалось впечатление, будто камни висят сами по себе, будто они ничем не скреплены меж собой. Баронесса, довольная вниманием, победоносно взирала на всех и нашептывала мне:

– Поглядите, сударь, на этих раздувшихся от важности индюков. Они блюдут внешние приличия, кичатся своим происхождением, хранят традиции. А попади им на язык, так от вас буквально пух и перья полетят. Кстати, многие из этих господ давно потеряли состояния, однако с честью надевают штопаное платье и полны гордости.

– Вы не любите свет, – сказал я с улыбкою.

– А за что их любить? Никогда толком ничего не делали, а людей труда презирают. Разве вы не заметили, как все эти старинные мощи воротят от вас нос?

– Я слышал, будто бы скоро сословия отменят.

– О, не надейтесь! – рассмеялась она. – А коль отменят, придумают вместо сословий еще что-нибудь… разделяющее. Мы без вражды не можем жить. Ах, как жаль, что теперь все знают мастера, который сделал колье! А мне хотелось подразнить этих снобов, они ведь завистливы. Смотрите – вон идет невеста графа Свешникова. Хороша… но перчатки на ней старенькие. Это унизительно для молодой девушки княжеских кровей!

Мари шла нам навстречу под руку с братом – ровесником Арсения Сергеевича. По слухам, Дмитрий Белозерский занялся государственной службой. Держался он с большим достоинством, хотя семья Белозерских значительно обеднела. Тем не менее за Дмитрия Павловича многие согласились бы отдать дочерей. Женщин нынче развелось много, на всех не хватает женихов, а князь, хоть и обедневший, все же князь. Он встретился со мной взглядом, перевел глаза на баронессу, слегка кивнул и прошел мимо.

В дальнейшем мои мысли были заняты одним – как передать записку Мари. И придумал. Возможно, неудачно, но больше ничего не пришло в голову. Я завернул записку в свой кружевной платок и намеренно потянул баронессу в сторону, куда ушли Мари и ее брат с родными.

Наконец Белозерские снова появились. Когда они прошли мимо, я уронил платок, поднял его и догнал Мари:

– Прошу прощения… вы обронили платок.

Я протягивал ей платок и умолял взглядом взять его. Мари растерянно рассматривала мой платок и меня, не решаясь протянуть руку.

– Прошу вас… – настойчиво сказал я.

Она несмело взяла платок. Нащупала в нем посторонний предмет, вскинула на меня испуганные глаза, но я извинился и вернулся к баронессе. Все, дело было сделано. Я со спокойной совестью поболтал еще с Агнессой Федотовной, получил приглашение на ужин и поспешил в свою ложу, так как начинался второй акт. Я чувствовал несказанное облегчение, слушал оперу и радовался, что скоро она закончится.

Внезапно в ложе моей произошло движение, я хотел обернуться, но вдруг услышал робкий девичий голос:

– Не оборачивайтесь! Я не хочу, чтоб меня заметили…

Все же я сел боком к бордюру ложи, дабы увидеть, что за таинственная незнакомка рискнула прийти в мою ложу. Прячась за бархатной шторой, стояла княжна Белозерская.

– Простите мне мою смелость… – опустила она глаза. – Вы видели его?

– Да, – ответил я шепотом, повернув лицо к сцене. – Мне довелось встретиться с Арсением Сергеевичем в тюрьме, тогда он и передал для вас записку.

Признаюсь, я был сражен. И ее смелостью, и ее самостоятельностью. Она компрометировала себя, войдя ко мне. Последствия подобного поступка для юной девушки могли оказаться самыми ужасными – свет жесток в таких случаях, ставит клеймо: женщина легкого поведения.

– Как он? – спросила Мари озабоченно.

– Не скрою, состояние его плачевное.

– Это я поняла из записки, – быстро заговорила она. – Что с ним будет?

– Не могу сказать, какое решение вынесет суд… но дела его плохи. Арсений Сергеевич убил…

– Нет, он не мог этого сделать!

– Поймите, Мария Павловна, против Арсения Сергеевича буквально все.

– Я не верю. Это все та женщина… с которой вы гуляли в фойе. Из-за нее все. Она и моего брата околдовала. Она дурная женщина, вам не следует с ней встречаться… Простите, я говорю дерзости… а ведь пришла не за этим. Влас Евграфович, не согласитесь ли вы передать ему письмо? Прошу вас, не отказывайте мне!

Встречаться снова с графом Свешниковым у меня не было ни малейшего желания. Но я не мог отказать этому чудному созданию, которое страдало и любило. И позавидовал графу Свешникову. Если б меня любила женщина столь сильно, я бы, не задумываясь, отказался от холостяцкой жизни и бросился бы к ее ногам. Как он мог оставить Мари?!

– Постараюсь, – пообещал я, повернувшись к ней. – А теперь идите, Мария Павловна. Ежели вас хватятся… будет скандал.

– Вы боитесь скандала? – удивилась она. – Вы же образованный, умный человек…

– Я боюсь за вашу репутацию, – уточнил я. Мне-то скандалы глубоко безразличны.

– Завтра в пять я приду в Зимний сад, там передам письмо. А это… прочтите.

Она упорхнула из ложи, оставив нежный аромат духов. На моих коленях лежал мой платок, в нем лежала все та же записка. Я развернул листок и прочитал: «Милая Машенька! Стоя у края пропасти, я осознал, как неосмотрительно поступил, разорвав наши отношения. Бог наказал меня более, чем накажут люди, но ты прости. Моя жизнь кончена, я хочу уйти со спокойной душой, зная, что ты простила меня, ибо виноват я только перед тобой. Не бойся Власа Евграфовича, это редкой порядочности человек. Передай ему на словах все, что посчитаешь нужным. Прости и будь счастлива. Арсений».

Надо ли говорить, что у меня в мозгу все переставилось? Что значило «я хочу уйти со спокойной душой»? Покуда суда еще не было, приговор не вынесен. Впрочем, даже за дуэли наказывали строго, но дуэль – это защита чести, посему наказание не смертельно, разве что в ссылку отправят или на войну. А что ждет графа Свешникова за тройное убийство? Наверняка страшная кара.

Я перечитал записку, остановился на словах: «…виноват я только перед тобой». А это что означало? Он в действительности не виновен в совершенном преступлении или же лгал Мари, дабы выйти в ее глазах чистым? И я начал рассуждать. Положим, он не виновен. Следовательно, некто с ним сыграл подлую шутку. Граф провел ночь у Агнессы Федотовны, затем по ее просьбе поехал к ювелиру забрать колье. Кто же украл у него револьвер? Ежели баронесса лгала, то зачем? Нет ей интереса интриговать против графа, колье-то при ней. И кто подкинул револьвер в дом ювелира? В который раз я убедился, что рассказ графа выглядит фантастически неправдоподобно. Но вдруг меня осенило: а не замешан ли в этой истории кто-то третий? И еще я поймал себя на том, что всячески ищу доказательства невиновности графа Свешникова. Отчего?

В пять я прогуливался в Зимнем саду. Часы показывали десять минут шестого, когда я наконец заметил Мари Белозерскую – она торопливо шла по аллее. Но девушка не подошла ко мне, лишь кивнула в знак приветствия, затем положила конверт прямо на землю под деревом и быстро убежала – ее позвали. Я дошел до того места и забрал конверт. Свидания с Арсением Сергеевичем я добился через день, употребив при этом все способы, вплоть до взяток. Молодой граф был бледен, но спокоен и холоден. Прочитав письмо Мари, он настрочил ответ, отдал мне:

– Это последняя моя просьба. Не приносите мне больше от Мари писем, довольно. Я искренно признателен вам, но… мне не хотелось бы использовать вашу доброту. А теперь давайте простимся.

– Погодите, Арсений Сергеевич, – пробормотал я, удивленный его поведением. Граф Свешников на прошлом свидании и сейчас – как будто это были два разных человека. – Мне удалось кое-что выяснить… я бы хотел поговорить с вами…

– Да о чем же? – усмехнулся он грустно. – Давеча меня вызывали на допрос и сообщили, что скоро суд. Я обвиняюсь в убийстве… Дело мое безнадежное.

– Но почему, почему вы молчите на допросах? – разошелся я, пораженный его внезапным смирением. – Отчего не хотите рассказать все, что рассказали мне?

– Не могу, – сказал он твердо. – Вам я рассказал, потому что хотел через вас передать записку Маше, а также хотел разобраться… Впрочем, неважно. Я не могу задеть честь женщины.

– Агнессы Федотовны? – понял я.

– Именно. Представляете, какой разгорится скандал? А она ведь женщина! К тому же я ничего не выиграю, лишь уроню себя.

– Допустим, вы правы. А теперь ответьте, почему вы так уверенно заявили, будто барон Раух умер? Вы присутствовали на его похоронах?

– Нет. Едва он преставился, Агнесса тотчас отправила его тело на родину…

– Так вот, милостивый государь, – не без удовольствия перебил его я. Чего там греха таить, меня терзали сомнения, и нужна была ясность. – Барон жив и в превосходном здравии. Я виделся с ним и Агнессой Федотовной после нашего с вами свидания.

Новость произвела на Свешникова большое впечатление: Арсений Сергеевич с минуту смотрел на меня с превеликим изумлением. Я видел, в каком он затруднительном положении, и подумал, что мне удалось уличить его во лжи.

– Как это понимать, ваше сиятельство? – спросил я не без иронии.

Граф лишь покачал головой, выражая тем самым недоумение. Но мне очень хотелось получить ответ, и я настаивал:

– Ну же, граф, смелее. Скажите, как вам удалось обмануться?

– Я поверил ей… – выговорил он с трудом. – Да и в свете, кажется, об этом говорили. Осуждали Агнессу, что она не поехала сопровождать тело барона.

– Поверили! – возмутился я. – А колье? Оно ведь у баронессы! Я видел эту вещь, она действительно великолепна. И баронесса утверждает, что вы солгали мне, когда говорили, будто Агнесса Федотовна просила вас забрать колье у ювелира. Вы с ней ездили к мастеру накануне вечером, забрали колье, лакей при вас отдал шкатулку с деньгами ювелиру. С вами был барон фон Раух. Это подтвердили лакей и барон. Вы и сейчас не хотите защититься?

Я действовал, как провокатор, надеясь, что граф либо сознается во всем, потому как ложь его вышла на поверхность, либо станет убеждать меня в обратном. Он не сделал ни того, ни другого, а сказал, скрестив на груди руки:

– Тем более не хочу. Мне это не поможет. Мне вообще ничто не поможет! Вижу, Влас Евграфович, даже вы не верите мне. Как же поверят другие люди, которым помимо моих слов нужны доказательства? А доказательств у меня нет.

– Вы не правы, – возразил я, сердясь на него, ибо меня поражало упрямство графа. – Есть службы, призванные разбирать такие дела. Коль не виновны, вы обязаны защитить свою честь и честь вашей семьи.

Мои слова не произвели на него должного впечатления, он смотрел в одну точку на полу, глубоко задумавшись. Тот покой, в котором он находился, пугал меня. Я решительно не понимал этого человека и пришел к выводу, что лишь вина заставила его смириться с обстоятельствами. На прощание он сказал мне:

– Честь, Влас Евграфович, защищать не надо. Она сама защищает. Раньше я этого не знал, теперь знаю. В том, что со мной приключилось, вина лишь одного человека – моя собственная. Мне и ответ держать. С честью.

Мы простились. Я не знал, что то была наша последняя встреча.

На этот раз я передал записку от графа спустя две недели. Пришлось съездить в Москву по неотложным делам – там у меня тоже фабрика, к тому же я вел строительство дома. Петербург – город чопорности и напыщенности, отчего мне быстро становится одиноко. Другое дело Москва, где проще завести знакомства и либеральности поболее. Я склонялся переселиться в первопрестольную.

В Петербурге я бывал у Агнессы Федотовны, познакомился с некоторыми молодыми людьми свободных нравов, отчего не пришел в восторг. Пару раз я выезжал с ней и ее окружением на верховые прогулки. Не скажу, что я заядлый наездник, после верховой езды устаю. Но Агнесса Федотовна чудо как хороша верхом на лошади. Кстати, баронесса окружила себя одними мужчинами, вызывая ревность в дамах. Очевидно, она сознательно дразнила свет. Бывал у нее и Дмитрий Белозерский, брат Мари. С ним мне не удалось найти общий язык, князь отличался дремучей спесью.

Однажды баронесса просила сопровождать ее на бал, потому что занемог барон фон Раух. Поскольку я был вхож в тот дом и тоже получил приглашение, ничего предосудительного в предложении Агнессы Федотовны не усмотрел. Хозяин дома время от времени устраивал балы с целью выдать замуж одну из пяти дочерей. Полагаю, и мне отводилась роль жениха. Пять дочерей, невообразимо толстых и глупых, отец мечтал выгодно сбыть с рук и не хотел давать за ними хорошее приданое. Мне же вместо приданого можно было подсунуть честь породниться с титулованными особами. Не смешно ли?

На балу были и Белозерские. Передать записку Мари во время танца – что может быть лучше? Да вот беда, танцевальные па – эту обязательную светскую премудрость – мне не удалось освоить. Я мучился, как отдать записку, и не придумал ничего, кроме как повторить прежний трюк: «Вы обронили платок».

Мари взяла платок, не раздумывая, и пробормотала «мерси». Но когда я отходил от нее, услышал, как Дмитрий Белозерский презрительно бросил по-французски:

– Ты намеренно роняешь платки, Мари? Хочешь обратить на себя внимание этого плебея?

Я вернулся и подошел очень близко к князю Белозерскому.

– Вы получили плохое воспитание, ваша светлость, – сказал я ему по-французски тихо, дабы меня не услышали. – Скверный характер, необоснованное высокомерие, какими отличаетесь вы, и подлые слова за спиной – это и есть плебейство. Хотите дуэль?

– Я не дерусь с простолюдинами, – заявил он тоже тихо, но уже по-русски.

– Дмитрий, как ты можешь… – залепетала Мари.

– Чтобы доставить вам удовольствие, я куплю титул, какой вы пожелаете, – зло процедил я. – Кроме императорского. Впрочем, мне удалось создать свою империю. А что создали вы?

Белозерский побагровел, схватил Мари за локоть и отошел. Признаться, я был удовлетворен своей мальчишеской выходкой и повеселел.

В кулуарах шептались о графе Свешникове и о его родственниках, которые давно не выезжали в свет по понятным причинам. Скоро должен был состояться суд…

В день суда мне не сиделось на месте. Я приказал заложить карету и отправился к зданию, где вершилось правосудие. Меня поразила толпа у входа, сплошь состоявшая из представителей высшего света. Дамы закрылись вуалями, а мужчины стояли группами, обсуждая меру будущего наказания для графа Свешникова и… делая ставки. Это было варварством, недостойным цивилизованных людей, – делать ставки на меру наказания. Все ждали, когда привезут графа, жаждали видеть его унижение. Мне неприятно было глядеть на толпу, алчущую чужого позора. Каково же будет графу Свешникову идти мимо этих людей?

Но вот показалась арестантская карета, сопровождаемая всадниками. По толпе прокатилась волна возгласов, я выскочил из своей кареты. Дальнейшее происходило так быстро, что я не успевал опомниться.

Арсения Сергеевича вывели из арестантской кареты. Одет он был легко – в сюртуке и с непокрытой головой, руки у него были свободны, а не связаны. Он остановился на миг и оглядел толпу, словно кого-то искал. Граф не смутился под взглядами сотен глаз, держался хладнокровно, в нем не чувствовалось ни сожаления, ни страха. Зато собравшиеся замерли, жадно следя за каждым движением Свешникова. Толпа перед зданием суда превратилась в одного азартного игрока, ждала чего-то небывалого, скандального. И это небывалое случилось.

Когда графа повели в суд, внезапно из толпы вырвалась женщина и кинулась к Арсению Сергеевичу. Она через вуаль поцеловала его в губы, тесно прижавшись к нему телом. Я узнал ее. Это была Мари Белозерская. Тотчас к ней ринулся полицейский, грубо схватил со спины за руки и беспардонно потащил в сторону. Ну тут уж я не выдержал, бросился на помощь Мари.

– Убери руки, скотина! – рявкнул я на полицейского, вырвал Мари и втолкнул ее в свою карету, сел рядом. – Что вы наделали, Мария Павловна! Это безрассудство! Вас наверняка узнали.

Она молчала, опустив голову, нервно перебирая пальцами муфту…

И тут до нас докатился глухой звук, очень похожий на… выстрел.

Я обмер, прислушиваясь к крикам, доносившимся из здания суда. Ахнула Мари, закрыв лицо руками в перчатках. Что случилось? Ведь это действительно прогремел выстрел, спутать его с другими звуками невозможно. Я опрометью кинулся в здание суда, расталкивая всех, кто попадался мне на пути. Вбежав внутрь, увидел спины. Полиция теснила толпу, но мне удалось прорваться – я имел достаточную силу! – к Арсению Сергеевичу.

Граф полулежал на полу у стены. Рубашка на его груди была окровавлена, кровь продолжала сочиться сквозь пальцы руки, которой он зажимал рану. Во второй руке Свешников сжимал дуэльный пистолет. Стоял страшный шум, кто-то требовал доктора, визжали дамы, некоторые падали в обмороки. Склонившись над Арсением Сергеевичем, я потрясенно выговорил:

– Как же так… друг мой… Зачем?!

– Честь… я доказал… не виноват…

Он умер. Что я испытал, стоя над его телом? Стыд. Огромный, непередаваемый. Защемило сердце, я чувствовал себя виноватым, а самое страшное – теперь я верил графу.

Кто-то тронул меня за плечо, крикнув:

– Посторонись!

Я сбросил чужую руку, отдернув плечо, обернулся и прорычал в ответ:

– Пошел вон, дур-р-рак!

– Где женщина? – послышался громкий и командный голос. – Та, что подходила к арестанту… Кто-нибудь знает эту женщину?

Я поспешил к Мари, запрыгнул в карету, крикнув кучеру:

– Гони, Прошка!

Карета понеслась по улицам Петербурга. Я запрокинул голову назад и ехал некоторое время, закрыв глаза. А видел окровавленную грудь Арсения Сергеевича, его пальцы, сквозь которые сочилась кровь, перекошенное болью лицо… Боль застряла и в моей груди.

– Он застрелился? – услышал я несмелый голос Мари.

– Да, – ответил я.

– Господи, прости нам наш грех, – сказала она и перекрестилась.

– Постойте, постойте… – Я уставился на Мари, которая тихо плакала. – Мария Павловна! Вы… вы передали ему пистолет?

– Да, – созналась она. По щекам ее бежали одна за другой слезы.

– Но как?! Как вам это удалось?!

– В записке, что вы мне отдали, Арсений Сергеевич просил найти человека, который бы передал ему пистолет, когда его поведут в суд. А кого я найду? Где? Я взяла пистолет у папа€ в кабинете… с ковра сняла… зарядила… спрятала в муфту. А потом… потом сунула пистолет ему за сюртук, когда целовала. Я не могла поступить иначе. Влас Евграфович, не осуждайте меня… прошу вас…

Она упала мне на грудь и горько зарыдала. Я же обнял ее за плечи, поражаясь самоотверженности этой девушки. Но что теперь предстояло стерпеть ей!

– Ах, Машенька, Машенька… – сетовал я. – Натворили вы…

Потом я велел кучеру ехать к Белозерским, где передал Мари с рук на руки его светлости князю-отцу, сказав:

– Что бы ни случилось, рассчитывайте на мою помощь.

Он поблагодарил, хотя ничего не понял.

Долго я не мог прийти в себя от потрясения, связанного с самоубийством графа. Ничем не занимался, казнился тем, что не сделал все возможное для его спасения. К тому же я ведь нечаянно стал участником заговора против графа, который он сам изобрел против себя же. Ввечеру я отправился к Никодиму Спиридоновичу, желая высказать ему накипевшее.

Пристав принял меня безотлагательно. Выглядел он усталым и разгневанным.

– Ну вот, – сказал я ему, – вы удовлетворены? Теперь-то граф Свешников доказал вам, что невиновен?

– Кому и что он доказал? – зарычал тот, подскочив. Затем бросил писарю: – Подите вон, любезный. – Тот мигом сбежал, а пристав снова повернулся ко мне: – Граф совершил глупость! Непростительную глупость!

– Граф Свешников решился умереть, доказывая свою невиновность, – отстаивал я покойного. – В его нынешнем положении это был единственный достойный выход, как ни жестоко с моей стороны так говорить. Однако человек, желающий избежать позора путем смерти, разве не заслуживает уважения? Помнится, вы сами говорили…

– Я дурак был-с! – развел в стороны руки Никодим Спиридонович, исполнив шутовской поклон. – А знаете ли, сударь, что графа должны были отпустить из зала суда?

– Как! – изумился я его словам. – Что вы такое говорите!

– Да-с! Нашлись свидетели, которые видели, как он заходил в дом ювелира после выстрелов. После! Мальчонка, что отнес околоточному записку, очень быстроногий. Он вернулся к дому ювелира, ибо работает напротив в трактире половым, и видел графа Свешникова, как тот вошел к ювелиру. А записку мальчишка получил сразу же после выстрелов, которые тоже слышал! И соседка ювелира, мещанка Колтунова, заслышав выстрелы, глядела из окна на улицу. Она подтвердила, что граф Свешников приехал на извозчике после выстрелов в доме ювелира. После! Следовательно, граф не стрелял. Каково, а?

Я был сражен. Я ощущал в сердце пулю, которая убила Арсения Сергеевича. Красивого, молодого и благородного человека не стало, и кого в этом винить?

Никодим Спиридонович ходил по кабинету, заложив руки назад и нахмурив брови.

Несмотря на потрясение, я все же полюбопытствовал:

– Но почему все-таки должен был состояться суд? Разве вы не обязаны были отпустить Арсения Сергеевича, имея такие факты? Вы сказали ему о свидетелях?

– Нет-с! – всплеснул он руками и снова заложил их за спину. – Не успел. Да и свидетели нашлись накануне, суд уж никак нельзя было отменить. Это вам, сударь, чудится, будто разбирательство легкое дело. Ан нет! Покуда околоточный отыскал мальчонку… Он ведь не знал его имени, не знал, где искать мальчика! К тому же на основании показаний ребенка подозреваемого освобождать нельзя. Покуда опросили всех, кто живет поблизости… А там народу много. Мещанку Колтунову вообще нашли только позавчера. У сестры гостила, в Туле. Роковое стечение обстоятельств! Ко всему прочему, имена свидетелей мы храним в тайне до нужного часа. И час этот должен был пробить в суде. А девчонка… Думаете, мы не знаем, что это княжна Белозерская передала графу Свешникову пистолет? Ишь, удумала: поцелуй герою подарила! А вместе с поцелуем пистолет подсунула! Да-с, нам все известно. Поступок ее аморален!

– Что будет с княжной? – испугался я за Мари.

– А вот этого я не знаю! – вновь он развел руки в стороны и наклонился ко мне. – Не знаю-с! Да такого сроду не бывало, чтоб княжна… Нет, это скандал, какого еще не знавали в свете! Княжна… Собственными руками… Вот что теперь с ней делать, а? Задрать бы ей юбку да выпороть розгами!

– Я прошу вас, оставьте княжну в покое.

– Отчего ж я должен оставить ее в покое? – Никодим Спиридонович оперся о стол руками и навис надо мною. – Барышня совершила проступок, пускай теперь и отвечает. Княжна, маркиза, мещанка – мне все равно-с. И на допрос обязательно вызову.

– Да как можно? Молодую девушку, княжну… на допрос?! Вы окончательно погубите ее репутацию.

– Простите, сударь, но она сама погубила свою репутацию.

– Не сама, а с моею помощью.

Я рассказал Никодиму Спиридоновичу все, что мне стало известно со слов графа Свешникова, рассказал, как служил почтальоном между ним и Мари, о своих сомнениях и подозрениях. Он упал в кресло и прикрыл ладонью глаза, задумался, затем произнес:

– Ежели б вы мне рассказали все с самого начала…

– Да, граф Свешников остался б жив, – вынужденно признал я. О, как больно было сознавать, что и я повинен в его смерти! – Теперь-то вы не вызовете княжну? Умоляю вас…

– Я должен подумать, – раздраженно бросил пристав.

– Никодим Спиридонович, я желаю загладить вину. Все, что хотите, сделаю, но истинный виновник должен быть найден.

– Полагаете, мы не знаем, что нам делать? – рассердился он. – Есть у меня один свидетель, главный. Но об этом умолчу покуда. И помощь ваша, возможно, понадобится.

На том мы расстались.

Прошло две недели со дня гибели графа Свешникова, однако свет не терял интереса к этой истории. Впрочем, о несчастном графе упоминали лишь в связи с именем княжны Белозерской. Уж для нее не жалели ни слов осуждения, ни ядовитых насмешек. Я не понимал людей, откровенно порочивших прекрасную девушку. Да кто им дал право на это? Белозерские не выезжали, никого не принимали – переживали скандал, закрывшись на все замки. Пару раз я пытался добиться свидания с Мари, но мне сказали, что она больна, а князь и княгиня не принимают. Да и кто я такой, чтоб меня принимать? Виделся я только с Дмитрием Белозерским у баронессы, но он всячески игнорировал меня. Впрочем, я тоже не горел желанием говорить с ним. За дневными делами я, конечно, забывал об Арсении Сергеевиче и о Мари, но вечером… Вечером я ехал туда, где мог услышать последние новости о княжне, или навещал Агнессу Федотовну.

Меня интересовала эта дама. Что же она за человек? Поскольку Никодим Спиридонович не связывался со мной, а желание узнать истинного виновника теперь уже четырех смертей было огромным, я посвящал свободные минуты попыткам разгадать загадку. Я чувствовал, что баронесса связана с трагическими событиями, но какова ее роль – не находил ответа. Либо она была сообщницей в грязном деле, либо жертвой (то есть, возможно, ее кто-то использовал). Я наблюдал за нею и ее окружением, стараясь замечать малейшие подробности. Двое молодых людей решительно мне не нравились – князь Белозерский и штабной офицер Юрий Васильевич Сосницкий. Оба отличались спесивостью, оба постоянно нуждались в деньгах, оба соперничали за благосклонность баронессы. На обоих пало мое подозрение. Однако баронесса не отдавала никому из них предпочтения, во всяком случае на людях. Разве что я пользовался ее особой благосклонностью, но то, что выделяла меня среди прочих, не очень-то волновало. Изредка Сосницкий занимал у меня деньги, и я давал ему ссуды, желая расположить к себе и надеясь, что он как-нибудь проболтается. Просила денег и Агнесса Федотовна, обещая вернуть через две недели, когда барон получит перевод. Я не дал, сказав, что не одалживаю денег красивым женщинам. Она рассердилась, но на следующий день простила меня.

Однажды я нанес визит одной даме, славившейся либеральными взглядами. Славился и ее салон, где можно было встретить разнообразных людей – от поэтов и музыкантов до подозрительных субъектов. На мое счастье, там оказалась княгиня Белозерская – бабка Мари и Дмитрия по отцовской линии. Поговаривали, будто бы ей лет сто, однако живости в ней наблюдалось завидно много, а картежница она была, каких свет не видывал. Я попросил знакомого представить меня ей. Кто как не она расскажет мне о Мари?

– Наслышана, наслышана… – сказала она одобрительно, протянув руку для поцелуя. – Примите мою благодарность, сударь, ведь это вы спасли Машу от всенародного позора, увезли ее. В свете говорят, у вас баснословное состояние…

– У нас принято говорить – капитал, – улыбнулся я. – И свет на сей раз прав, у меня фабрики, заводы, рудники на Урале.

– Женаты?

– Нет, ваше сиятельство.

– Э, так вы завидный жених! Глядите, чтоб вас не окрутили недостойные люди, а таких нынче развелось множество и среди знати. Садитесь, сударь, подле меня. А не сыграть ли нам партию в карты?

– Извольте, с удовольствием, – ответил я, садясь напротив нее.

Нам принесли карты, пододвинули столик. Некий молодой поэт, собрав вокруг себя небольшую толпу, завывал стихами и размахивал руками, будто отбивался от невидимого неприятеля. Я тасовал карты.

– В какую игру предпочитаете играть, ваше сиятельство? – поинтересовался я у старой княгини.

– В азартную, разумеется. В гальбик. И на деньги! О, как несносно он читает! Эти юнцы вообразили, что пишут лучше Пушкина. Пф! Хе-хе!

Я старательно проиграл партию, княгиня захотела сыграть еще. Схватила карты, перетасовала, а я невзначай позволил себе поинтересоваться, как здоровье Марии Павловны.

– Худо, друг мой, – ответила она, не придавая значения моему вопросу. – Взаперти сидит, плачет. Сама виновата. Натворила. Ах, какой скандал изобрела!

– Простите, ваше сиятельство, – осторожно проговорил я, – но, думаю, все скоро забудут о сем скандале, едва появится новый. А он появится.

– Ошибаетесь, сударь, – пронзила меня бусинами глаз княгиня. – Такое не забывается. Маша показала верх бесстыдства. Кидаться на шею арестанту… преступнику! Это недостойно. Князь употребляет все свое влияние, чтобы замять скандал. Ну, положим, судейские простят ей пистолет… а вот свет… не простит. Ей теперь на люди не выйти до конца дней.

– Вам не кажется, что свет слишком жестоко обходится с нею? Это пошло – в наш век так поступать.

– Отчего же? Без общественного порицания дурным поступкам никак нельзя. Законы света не глупцами придуманы, а честь – это великое изобретение! Человек обязан беречь ее, ибо, ежели он порочит свою честь, страдают его близкие, их ведь тоже накажут презрением. Так вот именно, неся ответственность за честь семьи, не желая причинить ей неудобства, следует быть осмотрительным в своих решениях, поступках и словах. Не о себе следует думать, а о тех, кому принесешь страдания. Что же тут пошлого?

В общем-то, княгиня была права. Кстати, не только знать блюла свои порядки, среди крестьян и мещан существовали те же правила и принципы, та же строгость.

– Простите, ваше сиятельство, вы не ту карту положили, – сказал я, заметив, что она намеренно обманывает меня.

– Право, я не нарочно, – не смутилась она, забирая карту и кладя другую.

– Что же ждет Марию Павловну? – допытывался я.

– Князь человек строгий – он добивается ее согласия принять постриг, как встарь.

– Да это же варварство! – не удержался я от возмущения. – Все равно, что в могилу живьем положить.

– Так ведь и она не хочет, противоречит отцу. Да никуда не денется!

– И что, нет никакого другого способа восстановить ее доброе имя?

– Отчего же, есть. Замуж выйти. Да только кто ж ее возьмет после такого скандала? Было б приданое солидное, тогда… Э, сударь! Вы не ту карту положили!

– Простите, я не нарочно, – соврал я. – А вам не жаль Марии Павловны?

– За все нужно держать ответ, друг мой. В мое время наказывали куда страшней. Из дому выгоняли без всяких средств. И согласия не спрашивали, когда в монашки определяли.

– А не устроите ли мне встречу с князем? Он меня не принимает.

– За Мари хлопотать удумали? Пустое. Князь не послушает вас, он никого не слушает. Но коль желаете, я поспособствую вам. О! Я выиграла! Еще партию?

Я согласился, играл без желания, проиграл пятнадцать рублей. А думал о Мари – еще об одной загубленной судьбе.

Наутро сам поехал к Спиридону Никодимовичу.

– Сделайте же что-нибудь! – взывал я к нему. – Так же нельзя! Погибли люди, а убийца до сих пор не найден.

– Сядьте, сядьте, – кисло предложил он. – Вовремя приехали – я уже хотел послать за вами. Вы часто бываете у баронессы фон Раух?

– Разумеется, часто. Я вел наблюдения за ее окружением.

– Похвально, – недовольно покривился он, не поинтересовавшись результатами моих наблюдений. – Не представите ли меня ей? В знатные дома просто так не проникнуть, а мне хотелось бы непринужденности. Не вызывать же благородную даму в нашу канцелярию, какая уж тут непринужденность! А с вами мое появление в ее доме будет уместно и непринужденно. И хорошо бы попасть в день приема.

– Да хоть сегодня, – сказал я. – А как мне вас представить?

– Как есть, так и говорите. А что баронесса, не просила ли у вас денег?

– Просила. К злополучному колье она желает заказать серьги. Я не сумасшедший – отдавать даме двадцать пять тыщ…

– А вы дайте. Коль не жаль.

– Боюсь, не отдаст.

– Ну, не давайте. А то бы взяли расписочку… Это весьма приятно – поставить обольстительную даму в зависимость. Глядишь, и она уж смотрит благосклонно, сахарно улыбается, дает повод… Ух, Влас Евграфович, в молодости я со многими женщинами… кх, ммм…

Признаюсь, он меня раздражал недосказанностью. Разумеется, не по поводу женщин в его молодости. Но, предположив, что Никодим Спиридонович что-то замыслил и что, может быть, дело сдвинется с мертвой точки, я решил во всем ему помогать и заехал за ним вечером.

У Агнессы Федотовны гостей было немного – человек пять. В общем, те, кто обычно бывал, и среди них Сосницкий и Белозерский. Барон фон Раух отвратительно музицировал, стуча ногтями по клавишам, благо хоть тихо. Новое лицо вызвало неподдельный интерес, так как всем стало любопытно, из-за чего же застрелился граф Свешников и виновен ли он в убийствах. Один Белозерский не проявил интереса – наверняка из-за сестры, но Никодим Спиридонович ни разу не упомянул ее имя.

– Я понимаю ваш интерес к данному делу, – говорил он. – Граф Свешников для многих остался загадкой. Но открою один секрет. Он не убивал семью ювелира. К сожалению, мы слишком поздно узнали об этом и не смогли предотвратить его смерть.

– Да что вы! А кто же убил? – заговорили гости хором. Оторвался от рояля и барон.

– Неизвестно покуда, – ответил он, отпивая чаю. – Да не волнуйтесь, господа, полагаю, скоро нам удастся отыскать настоящего преступника.

– Вы напали на след? – спросила Агнесса Федотовна.

– Почти, – хитро улыбнулся он ей. – Видите ли, сударыня, рано или поздно преступление перестает быть тайной. Как бы умно ни построил интригу преступник, он всегда сделает ошибку. Одну. Но роковую. Так и с графом Свешниковым случилось. Арсений Сергеевич зашел в дом ювелира после выстрелов, и тому есть два свидетеля.

– Что вы говорите! – обрадовалась Агнесса Федотовна. – И кто же свидетели? Да скажите же, ведь графа Свешникова уж нет на свете, теперь-то чего их скрывать?

– Графа-то нет, – лукаво сказал Никодим Спиридонович, – а убийца есть. Ежели он случайно прознает про свидетелей, что он с ними сделает?

– Вы хотите сказать, свидетели видели убийцу? – спросил Сосницкий.

– Нет-с, этого я не скажу, – ответил загадочно Никодим Спиридонович, по очереди останавливая взгляд на каждом из присутствующих. По его тону и поведению я сразу предположил, что свидетели убийцу видели. – Но кое-что мы имеем из показаний свидетелей, доказывающих невиновность графа Свешникова.

– Жаль, как жаль, что он застрелился, – огорчилась Агнесса Федотовна. – В душе я не верила, что граф Свешников злодей и убийца. А что он сам говорил? Ведь Арсений Сергеевич должен был доказывать свою невиновность?

– Ничего-с, – ответил так же загадочно Никодим Спиридонович, хитро поглядывая на всех. – На допросах он молчал. Однако, господа, перед смертью он доверился одному человеку. К сожалению, мы узнали обо всем уже после его смерти, но… как раз из рассказа доверенного лица графа мы обнаружили ту роковую ошибку преступника. Впрочем, в данном деле со стороны убийцы допущен даже ряд ошибок. Простите, больше сказать не могу-с.

– Как интересно… – капризно надула губы баронесса. – Надеюсь, вы будете держать нас в курсе событий, когда посчитаете возможным еще что-то рассказать? Как-никак, а трагедия случилась из-за моего колье… вернее, из-за денег, которые я отдала мастеру.

– Непременно, сударыня, непременно, – елейно пообещал он. – А не позволите ли взглянуть на ваше колье?

Агнесса Федотовна опять сама принесла футляр, снова с удовольствием выслушала комплименты по поводу камней и работы мастера. Я, честно сознаюсь, был зол на Никодима Спиридоновича, который непонятно зачем нанес визит баронессе, да еще указал на меня. Кто был у Свешникова в тюрьме? Конечно, я. Значит, я и был тем доверенным лицом графа, которому он поведал некую тайну. Зачем пристав так сделал? Этот вопрос я задал ему, когда повез его в своем экипаже домой.

– Из рассказа графа, – ответил он, – я понял, что баронесса играла некую роль в данном деле. Но покуда не пойму – какую: первостепенную или ничтожную. Так или иначе, а она права: граф пострадал из-за колье.

– А ежели она ни при чем? – буркнул я.

– Видите ли, чтобы быть уверенным, надо знать наверняка. А точных знаний недостает. Ежели взять за основу то, что рассказал вам граф Свешников, выходит неприглядная картина: кто-то, как говорится, подставил графа. И мне думается, баронесса помогала убийце, возможно, не желая того. Если бы сознательно, то не ясна ее цель, ведь колье она забрала у мастера. Следовательно, некто просто воспользовался Агнессой Федотовной.

– Ваша мысль не нова для меня, – сказал я. – В таком случае Агнесса Федотовна должна знать, кто убийца. Почему бы вам не допросить ее?

– О, вы не знаете, на что способна влюбленная женщина! Она всячески будет защищать предмет своего обожания. Но вы поторопились меня прервать. Также я допускаю другую версию произошедшего: граф Свешников нарочно ввел вас в заблуждение, а когда понял, что ложь ему не поможет, застрелился. Разве нет логики в моих рассуждениях? Однако я должен все проверить, чтоб не допустить ошибки, довольно одного самоубийства. Сегодня гости баронессы узнали много любопытного, посмотрим, какие действия предпримет убийца. Ежели убил не граф, убийца сегодня был в гостиной баронессы.

– Благодарю вас, – буркнул я с досадой. – Мне что же, теперь каждую минуту ждать пулю из-за угла?

– А вы не ходите пешком, сударь, – дал мой собеседник глупейший совет. – И не гуляйте ввечеру. Авось обойдется… Однако будьте начеку.

У меня не было слов!

Я вернулся домой, лег и не мог заснуть – все время думал о баронессе и ее окружении, вспоминал рассказ графа Свешникова. И пришел к выводу, что Никодим Спиридонович хитрит, не посвящает меня в свои планы. Досадно!

Дальнейшие события разворачивались скоро. Следующим вечером в меня стреляли!

Значительно потеплело, домой я возвращался в открытой коляске. Кучер остановился перед воротами, ждал, когда их откроют. И в тот момент, когда мы въезжали во двор, сзади нас промчалась пролетка – из нее и выстрелили. Не могу похвастать, что я вел себя геройски; отнюдь, я страшно испугался и упал на дно коляски. К счастью, меня не убили, а слегка задели – пуля скользнула по щеке. Не мешкая, я велел кучеру развернуть экипаж и ехать следом за пролеткой. Догнать злодея нам не удалось, впрочем, что я мог сделать, безоружный?

Вскорости я велел ехать на дом к Никодиму Спиридоновичу. Встретил он меня по-домашнему – в халате и с трубкой. И он не удивился, заметив кровь на моей щеке, а, потирая руки, пробасил:

– Прекрасно! Теперь я не сомневаюсь, и это главное. Значит, убийца действительно был у баронессы. Он напуган. Прекрасно!

– Вам это кажется прекрасным?! – негодовал я, глядя на его очевидный запал. – Да меня едва не убили! Довольно! Либо вы посвящаете меня в свои планы, либо я иду к баронессе и требую ответов. А у меня имеется много вопросов к ней!

– В вас стреляла баронесса? – Кажется, он делал из себя дурака. Или из меня.

– Я не видел, кто в меня стрелял, – прорычал я, намереваясь уйти.

– Стойте, Влас Евграфович, – остановил он меня. – Прошу вас сесть и выслушать. Дело в том, что сегодня произошел еще один курьез. Мальчонку, что работает в трактире и отнес записку околоточному, тоже пытались убить. Да-с! На него ехала… пролетка! Каково, а? – рассмеялся пристав. Тут уж я пришел в полное недоумение: на ребенка ехала пролетка, а он радуется! – Но я приставил к мальчонке своего человека, тот его спас.

– Не пойму, при чем тут мальчишка?

– Записка, сударь! Записку к околоточному ему дал мужчина. Полагаю, это и есть убийца. Вышел он от ювелира черным ходом и сразу же, зная, что вот-вот должен прийти граф Свешников, вручил мальцу записку. Или он дождался, когда приехал граф, и отдал записку. Мальчишка успел отнести ее, вернулся, увидел Свешникова, ведь тот долго не мог проникнуть в дом ювелира. Так вот, сударь: убийца боится, что половой опознает его. Кстати, мой человек сказывал, что управлял пролеткой мужчина, только лица его он не разглядел. Возница укутал лицо в шарф и натянул на нос кепку. Мда, не бесполезный визит мы нанесли баронессе… Значит, пролетка… Это великолепно! Я полон уверенности, что на полового ехала та же пролетка, из которой стреляли в вас. Завтра распоряжусь, чтоб опросили всех извозчиков в Ямских, от ванек до лихачей, – кто из них продал пролетку хотя бы на сутки. А скажите, кто еще знал, что вы посещали графа в тюрьме?

– Я говорил Агнессе Федотовне и барону. Разумеется, знала княжна Белозерская.

– А брат княжны вхож в дом баронессы… – рассуждал он.

– Мария Павловна не могла рассказать брату о моей дружбе с графом, – заверил я. – Она переписывалась с ним тайно.

– До суда, возможно, и не рассказывала, а после самоубийства Свешникова домашние могли принудить ее рассказать. Ах, какая жалость…

– О чем вы жалеете?

– Да есть еще один свидетель, сударь, однако бесполезный на данный момент. И этот свидетель единственный видел убийцу. Видел, как тот стрелял.

– Так пускай он укажет на убийцу, – воскликнул я. – Мы повезем его к баронессе, когда там все соберутся…

– Это невозможно, – вздохнул Никодим Спиридонович.

– Отчего же? – не понимал я.

– Свидетель – сын ювелира, десяти лет. Его нашли полицейские, когда делали обыск, под кроватью в спальне родителей. Мальчик весьма плох – не говорит, всего боится. Потрясение пережил сильное. А вот убийца его не заметил, иначе тоже убил бы.

– Где же сейчас сын ювелира?

– Спрятан. Его лечат, да только… толку пока мало.

– Я дам сколько угодно денег на лечение…

– Вы великодушны, это похвально. Но доктора и так делают все возможное. Так что, милостивый государь, придется без мальчика обойтись. А жаль, жаль… Я откровенен с вами, потому что доверяю вам и хочу теперь попросить, чтоб вы не лезли на рожон. Мой совет: посидите некоторое время дома, не ходите к баронессе. Или поезжайте отдохнуть… на воды. Весьма полезная вещь.

Я воспринял его совет как издевку, ибо советы не дают столь вкрадчивым тоном, словно мое присутствие в городе помеха. Раздосадованный, я уехал домой.

По счастью, в меня больше не стреляли. Но с утра я купил револьвер, точь-в-точь такой же, из какого убили ювелира, решив постоянно держать его при себе.

Рано утром следующего дня меня разбудил слуга, протягивая письмо. Я прочел: «Умоляю вас, срочно приезжайте ко мне. И позовите Никодима Спиридоновича. Случилось ужасное, я в отчаянии». Под письмом стоял знакомый росчерк Агнессы Федотовны. Не мешкая, умылся и оделся, сел в закрытый экипаж – я теперь опасался ездить в открытой коляске. Прежде чем поехать к Агнессе Федотовне, отправил слугу к Никодиму Спиридоновичу с просьбой незамедлительно ехать к баронессе.

Меня впустил перепуганный лакей Созон.

– Барыня плачут в своей комнате-с. Ох, у нас тут… – прошептал он.

Я взбежал наверх, не слушая причитаний лакея, нашел Агнессу Федотовну в ее спальне. Она стояла на коленях, упав лицом на кровать, и горько рыдала.

– Агнесса Федотовна! – закричал я с порога. – Что случилось?

Она тотчас обернулась ко мне, вид ее был ужасен – растрепана, с красными заплаканными глазами, бледная. Она едва выговорила:

– Фридрих… убит…

– Как! – воскликнул я. – Что вы такое говорите! Где? Когда?

– Я вошла к нему… утром… Я всегда первая захожу к нему, даю микстуру, он ведь забывает пить капли… а на его лице… подушка… – И она снова залилась слезами. – А еще… еще… мое… колье…

– Да что с вашим колье?

– Его… нет… Боже мой! Колье… его украли!

На мое счастье, вскоре приехал Никодим Спиридонович, ибо я не знал, что делать с женщиной, с которой случилась истерика. Мы вместе помогли Агнессе Федотовне перейти в гостиную, усадили ее на диван, позвали горничную. Грушенька тоже ревела, как белуга, но принесла нюхательной соли и воды для баронессы. Кое-как удалось успокоить Агнессу Федотовну, и она повторила то, что успела рассказать мне.

Никодим Спиридонович держался на редкость спокойно и сразу же приступил к допросу:

– Где хранилось ваше колье?

– В комнате Фридриха, – всхлипывала Агнесса Федотовна. – Эта комната далее всех, поэтому мне показалось надежным держать драгоценности у барона. Колье стоит безумных денег… Второй раз мне не заказать такую вещь! Боже, я разорена! Я нищая…

– А что, сударыня, все драгоценности похищены? – спросил он.

– Только колье… оно лежало отдельно… в ящике бюро.

– Ну, значит, вы не полностью обнищали, – вывел Никодим Спиридонович. – Сударыня, кто знал, где вы держите колье?

– Да, почитай, все знали, кто бывал у меня. Я показывала его всем, ведь мое колье неповторимо! Другого такого нет! Всем хотелось рассмотреть его ближе, подержать в руках. А когда Фридрих занемог, его навещали. Собираясь выехать, я брала колье из бюро при тех, кто сопровождал меня и был в это время у Фридриха.

– И кто же вас сопровождал?

– Да все, кто вхож в мой дом… Вон и Влас Евграфович сопровождал…

– А вчера у вас кто-нибудь был?

– Были… как обычно… разошлись за полночь.

– Простите, сударыня, а… на ночь никто не остался?

– Вы не смеете! – разгневалась она.

– Значит, не остался, – поспешил заключить Никодим Спиридонович. – А теперь, сударыня, проводите нас к барону.

Она поднялась с трудом, мы прошли анфиладу комнат и коридор, вошли к барону. Он лежал на кровати под одеялом, лицо его было накрыто большой подушкой. Я остался стоять в дверях. Признаюсь, мне такие зрелища не по нраву. Агнесса Федотовна облокотилась спиной о стену рядом со мной, она едва держалась на ногах. Тем временем Никодим Спиридонович, взявшись пятерней за подбородок, ходил взад-вперед, осматривая комнату. Осматривал долго, выдвинул по очереди ящики бюро и комода, проверил окно, только потом подошел к кровати с балдахином, оглянулся на нас и снял подушку с головы барона.

Агнесса Федотовна закрыла лицо руками и сползла по стене на пол. Позади – из коридора – взвизгнула горничная, а я кинулся к баронессе, помог ей сесть в кресло. Взгляд мой упал на посиневшее лицо барона, и я тут же отвел глаза. Барон живым-то был пренеприятным внешне, а удушенный… никаких сил недоставало смотреть на него.

Никодим Спиридонович закончил осматривать труп, вышел и посоветовал Агнессе Федотовне прилечь отдохнуть.

– Да-да, – бормотала она в слезах. – Теперь мне придется отвезти тело барона в Германию, он хотел покоиться в родной земле. Господи, его родственники будут меня корить… Зачем я взяла его с собой?! Груша, пошли за старухами, чтоб позаботились о бароне. Надеюсь, Никодим Спиридонович, вы найдете мое колье и сообщите мне? Такая вещь не может пропасть бесследно.

– Разумеется, сударыня. А когда вы намерены выехать в Германию?

– Не знаю… Как все ужасно! Закончу дела – так и отправлюсь.

Внизу Созон подал нам наши пальто, и Никодим Спиридонович шепнул ему:

– Проводи-ка нас, любезный, до экипажа.

Когда мы сели в мой экипаж, Никодим Спиридонович приказал залезть и Созону. Тот отказывался, мол, не положено с господами лакею сидеть, но пристав прикрикнул на него:

– Лезь, каналья, не то в острог упеку!

– За что-с? – заныл Созон, залезая в коляску.

– Ну-ка, отвечать мне правду! – грозно начал Никодим Спиридонович. – Кто ночевал у баронессы сегодня?

Созон воровато поглядывал то на меня, то на Никодима Спиридоновича, и вдруг лик его перекосила жалобная гримаса, он собирался разрыдаться. Я достал бумажник, вынул десять рублей и положил ему на колени. Мигом жалобная гримаса сменилась на алчную, слезы у лакея высохли, руки задрожали, когда потянулись к деньгам. Однако его опередил Никодим Спиридонович – схватил ассигнацию и поднес к круглому лицу Созона. Тот, уставившись на ассигнацию, покраснел от напряжения, находясь между тяжелым выбором, и шепотом скороговоркой выговорил:

– Вашество, не губите. Коли прознает барыня…

– Не прознает! – рявкнул Никодим Спиридонович. – Слово даю.

– Их светлость ночевали-с, князь Белозерский. Ушли-с на рассвете, барыня еще спали-с. А больше никого не было-с.

– Угу, – промычал Никодим Спиридонович, но, когда Созон пожелал взять деньги, отвел руку назад. – А скажи-ка, граф Свешников тоже ночевал у баронессы?

– Ночевали-с, – не отводил взгляда от ассигнации Созон, хотя и мучился предательством, однако деньги для него были большие, они брали верх. – Его сиятельство граф Свешников часто оставались у барыни.

– Так она одновременно спала с Белозерским и Свешниковым?

– Нет-с, как можно! Одновременно – нет-с. Только по очереди. Одну ночь – граф, вторую – князь, опосля опять граф…

– А ну-ка, признайся: кто-нибудь еще пользуется благосклонностью баронессы? Я имею в виду – ночует у нее? – разъяснил Никодим Спиридонович.

– Ну, так да, – состроил Созон кислую мину, слова предательства застревали в его горле. – Господин Сосницкий ночевал-с. Редко. Все, более у нее никого нет, вот вам крест!

На этом, он думал, допрос закончен, и снова протянул руку к ассигнации. Только Никодим Спиридонович опять не отдал, задал новый вопрос:

– Говори, как на духу: с кем баронесса ездила к мастеру забирать колье?

– С его милостью бароном и с его сиятельством графом Свеш…

– Лжешь, каналья! – ухмыльнулся Никодим Спиридонович.

– Не лгу-с…

– Крестись!

– Не могу-с… – захныкал Созон, состроив преомерзительную рожу. – Барыня накажут…

– Да не узнает твоя барыня, – забавлялся Никодим Спиридонович, помахивая ассигнацией. – Правду говори! И получишь десять рублей. Ведь какие деньги, а Созон?

– Ездили-с к мастеру баронесса и барон. Ну и я. Все.

– А граф Свешников говорил, что барон умер…

– Так это ж шутку барыня придумали-с. Хотели-с представить барона, ну, будто бы он с того света с ими говорит на спириктическом сеянсе. Всем домашним было велено говорить, будто барон умер. Мы и говорили. А барыня сделали так: однажды устроили спириктический сеянс, говорили с господином бароном, а потом он взял и вышел к гостям. Ох и напугал всех! А потом господа смеялись и пили вино, говорили, шутка получилась славная. А я б умер, ей-богу, ежели б со мной так обошлись…

– Больно много шуток… Гляди, каналья, – погрозил он пальцем Созону, – барыне ни слова! А также ни князь, ни господин Сосницкий не должны узнать о нашем разговоре.

– Да как можно-с! – всплеснул тот руками. – Нешто я враг себе!

– Пшел вон, – бросил Никодим Спиридонович, отдав ассигнацию. Созон вылетел из коляски и низко поклонился нам несколько раз. Мы отъехали. – Едемте со мной, Влас Евграфович. Что задумались?

– Несчастная Мария Павловна. Что с ней будет, когда узнает?

– Думаете, ее брат убил барона и забрал колье?

– А кто же? – вздохнул я. – Кстати, он тоже в долгах как в шелках.

– Не пойманный – не вор, – хихикнул Никодим Спиридонович. – Вот кабы с поличным поймать… Однако будьте покойны, поймаем. Послушайте, сударь, вам что же, княжна приглянулась? Так ведь не отдадут ее за вас.

– А мы поглядим! – запальчиво заявил я и вдруг осекся. Что за бредовая мысль посетила меня? И с чего Никодим Спиридонович решил, что я собираюсь жениться на Мари? Глупо. А впрочем… чем черт не шутит… когда бог спит.

– Ну, дерзайте, дерзайте, – пробасил он. – Да только на свадьбу не забудьте позвать. Ох, и люблю я погулять! Вы положительно нравитесь мне, Влас Евграфович. Хваткий вы человек.

Приехали к нему в канцелярию. Мигом забегали люди, приносили сведения. Я не вслушивался в их слова, так как занят был мыслью о княжне. А что, чем в монастырскую тюрьму ее определять, почему за меня не отдать? Лучший способ замять скандал. Я так вдохновился этой идеей, что совсем забыл о недавней цели разоблачить преступника, который был опасен и для меня.

– Влас Евграфович, едемте! – вывел меня из мечтаний Никодим Спиридонович.

По дороге к экипажу он доложил:

– Нашли извозчика, который отдал на двое суток пролетку, получив за это двадцать пять рублей. Каково? Экая щедрость! И для чего, спрашивается? Уж не в вас ли стрелять из той пролетки? А вон тот извозчик. По сведениям, пролетку брал господин, похожий на князя Белозерского.

Хозяином пролетки был лихач, аккуратно одетый по тогдашней моде первых извозчиков, с чубом завитых волос, выбивающимся из-под козырька щегольской фуражки. И пролетка у него была знатная, такие пролетки нанимали только господа, чтоб их прокатили с ветерком, наезжая на зазевавшихся прохожих. Никодим Спиридонович махнул лихачу, чтоб следовал за нами. Затем заехали за мальчиком-половым лет двенадцати, посадили к извозчику и направились к дому князя.

Господа вставали поздно, в двенадцать, а то и в час-два дня. Никодим Спиридонович попросил меня под каким-нибудь предлогом выманить князя Дмитрия на улицу.

– Помилуйте, как же я его выманю? – возражал я. – Мы с ним в ссоре.

– Так вот и предлог – помириться приехали. Сударь, это необходимо сделать. Я хочу, чтоб извозчик и половой незаметно поглядели на него. Сделайте одолжение.

Я выпрыгнул из экипажа злой, как черт знает кто, позвонил. Когда ко мне вышел лакей, я сказал ему, чтоб вызвал князя Дмитрия по спешному делу, которое не ждет. Тот удивился – видимо, не приходилось ему приглашать князей на улицу – и удалился.

Князь Дмитрий вышел ко мне, остолбенел:

– Влас Евграфович? Чем обязан? – И насмешливая, высокомерная улыбка тронула его губы.

Как же, как же! Этикет не соблюден! Я ведь должен был униженно просить, чтоб меня соизволили принять. Но кто же из этих знатоков этикета и приличий стреляет в людей и душит спящих? Уж не князья ли?

– Вас ждет в экипаже Никодим Спиридонович, – без извинений сказал я и отошел.

Каюсь: таким образом я отомстил Никодиму Спиридоновичу. Чего это я должен расшаркиваться перед князем? Честь есть и у меня. Я отошел в сторонку, а князь скрылся в экипаже. Пробыл он там недолго и вышел с потрясенным лицом – значит, узнал о безвременной и насильственной кончине барона.

Мы отъехали на расстояние от дома Белозерских, и Никодим Спиридонович велел моему кучеру остановиться. Потом жестом подозвал извозчика-лихача и, когда тот поравнялся с нами, спросил:

– Он?

– Не он, – ответил извозчик. – Ростом тот был чуток пониже да крепче на вид.

– А тебе записку к околоточному этот человек давал? – повернулся Никодим Спиридонович к мальчишке-половому.

– Не-а, – дернул головой мальчик. – Тот не такой был. Кажись, постарше. И толще.

Следующим выманили на улицу Сосницкого. Это сделать было проще, потому что вызывал его сам Никодим Спиридонович, очевидно, опасаясь с моей стороны нового сюрприза.

– Все в точности! – сказал извозчик, когда Никодим Спиридонович переговорил с Юрием Васильевичем, а после спросил извозчика, не этот ли человек брал пролетку. – Он! Вернул аккурат час в час, как обещал.

– А тебе этот человек дал записку? – обратился Никодим Спиридонович к половому.

– Не-а. Тот совсем не такой был.

– А какой? – теперь уж раздраженно спросил Никодим Спиридонович.

И мне было забавно смотреть, как он досадует на неудачу.

– А не помню, – ответил мальчик, подняв плечи к ушам. – Лицо у него закутано было по самый нос, я ж сказывал. И шляпа на глаза надвинута. А шинель старая, такие уж не носят господа, до пола спускалась. Я не разглядел его.

– Ну, а что-нибудь в нем было приметное? – донимал он расспросами мальчишку. Тот задумался, нахмурив лобик. – Может, он вел себя по-особенному?

– Не-а, не вел. Сидел у окошка, газету читал, потом меня позвал. Отдал записку и сказал, чтоб бегом отнес ее околоточному. Пять копеек дал!

– А что за газету читал? Да ты, поди, неграмотный.

– Отчего ж, я всю азбуку назубок знаю, – обиделся мальчик. – Да только в газете буквы были ненашенские.

– Ненашенские, говоришь? – заинтересовался Никодим Спиридонович.

– Ага, – мальчишка утер нос рукавом, – ненашенские. А на пальцах у него ногти длинные и чистые-пречистые. И на мизинце кольцо синее…

– Погодите, Никодим Спиридонович, – остановил я пристава, когда он хотел задать следующий вопрос. – Ты сказал: кольцо синее. Камень какой был – круглый, квадратный?

– Квадратный, – важно сказал тот. – И вокруг махонькие камушки.

– Никодим Спиридонович, похоже, это был барон, – сказал я. – Он носил на мизинце перстень с сапфиром, усыпанный бриллиантами. И ногти у него были длинные. Когда барон играл на рояле, они отвратительно постукивали по клавишам.

– А говорил, ничего нет приметного… – удовлетворенно крякнул Никодим Спиридонович, расплатился с извозчиком, велел ему отвезти мальчишку по адресу, затем долго сидел, сложив на животе руки, и думал, выпятив вперед губы.

– Не странно ли? У Агнессы Федотовны ночевал князь Дмитрий, после чего барона нашли удушенным… Пролетку для убийства взял Сосницкий, а записку к околоточному половому отдал барон… – высказал я мысли вслух. – Шайка разбойников?

– Не думаю, друг мой, – проворчал тот. – Кто-то кого-то подставляет, как графа Свешникова. Занятно, занятно… Послушайте, батенька, поезжайте к себе, а я еще раз переговорю с Сосницким. Встретимся вечером, я приеду к вам на дом.

Позже стало известно, что Сосницкий купил на двое суток пролетку… по просьбе Агнессы Федотовны – у нее якобы сломался экипаж. Стало быть, это она взяла пролетку, но… не она же стреляла в меня! Коль Сосницкий не отрицал, что взял пролетку в аренду, значит, ему нечего скрывать, и значит, он тоже не стрелял в меня. Остался – страшно подумать – князь Дмитрий Белозерский! У меня голова пошла кругом.

– Неужели князь совершил все эти подлости? – негодовал я.

– Вы слишком доверчивы, – усмехнулся Никодим Спиридонович. – Верите на слово то Свешникову, то Сосницкому, то баронессе. А если все они лгут?

– Агнесса Федотовна не выдала князя, что он ночевал у нее, а ведь она наверняка догадалась, кто задушил барона, – доказывал я. – Хотя это и глупо – выгораживать злодея. Он подставляет ее, Сосницкого, даже покойного барона. Представьте, едва она потребует объяснений от князя… Надобно предупредить ее, а то как бы она не стала очередной жертвой…

– Непременно, Влас Евграфович, непременно, – произнес Никодим Спиридонович. – Завтра же. А не дадите ли мне письмецо, которое писала вам Агнесса Федотовна сегодня утром? К отчету приобщу, на службе-то я сегодня не был, а начальство строгое.

– Извольте.

Я отдал ему письмо, он изучал его некоторое время, затем положил во внутренний карман сюртука и подмигнул мне:

– Я оповещу Сосницкого и Белозерского, чтоб с утра навестили баронессу. И вы приезжайте. В конце концов, мы были знакомы с бароном, нам надлежит проститься с ним перед отправкой на родину.

Я проводил его, но полночи не мог заснуть, чувствуя, что развязка близка.

У Агнессы Федотовны было тихо и мрачно – мебель в чехлах, зеркала занавешены, горели свечи, дом наполнился ароматом ладана, прислуга ходила на цыпочках. В прихожей были приготовлены саквояжи, а в гостиной стоял тяжелый гроб с телом барона фон Рауха. Сама баронесса была одета во все черное, ее усталое лицо прикрывала вуаль, лишь белый платок мелькал, когда она отдавала распоряжения, взмахивая рукой.

Князь Дмитрий прибыл одновременно со мной, Сосницкий не приехал. Агнесса Федотовна сообщила, что сегодня же отправляется в путь, плакала, сетовала, что ей придется ехать в Германию, которую она не любит. Я вышел на воздух покурить, полагая, что князь ничего не сделает с Агнессой Федотовной при таком количестве людей, и с нетерпением ждал Никодима Спиридоновича. Стояла промозглая и холодная погода, густой туман обволакивал улицу, от влажности нечем было дышать. Наконец из тумана вынырнул крытый экипаж, за ним ехали верхом несколько полицейских. Никодим Спиридонович тяжело ступил на мостовую, отдышался и подошел ко мне:

– Все собрались?

– Вы имеете в виду Сосницкого и Белозерского? Явился только князь, Сосницкого нет. Подождем?

– Не стоит.

Он сделал знак рукой, двое полицейских спешились, вошли за нами. У тела покойного Никодим Спиридонович постоял недолго, повздыхал. Странный он человек – ничем не выдавал своего отношения к происходившему. Казалось, его не трогали и убийства, а являлись заурядным делом, которому он мало придавал значения. Мне не терпелось покинуть этот дом, но я опасался за Агнессу Федотовну, с князем ее нельзя было оставлять до самого отъезда. Никодим Спиридонович должен был предупредить ее насчет князя, но он почему-то не делал этого. Я уж хотел подтолкнуть его и тем самым напомнить о нашей цели, как вдруг он наклонился к баронессе и шепотом попросил:

– Сударыня-матушка, не прикажете ли подать чаю? Замерз я, однако.

– Пройдемте в столовую, господа, – печально сказала она, поднявшись со стула. – Груша, прикажи подать чаю на четыре персоны.

Расположившись у стола, Никодим Спиридонович огляделся, спросил:

– А что Сосницкий, виделись вы с ним вчера, сударыня?

– Я никого не принимаю, – ответила баронесса.

– А вы, князь, виделись с ним?

– Мельком, – мрачно произнес князь. – На улице.

– И ничего он вам не говорил, ваше сиятельство?

– Да нет. Озабочен был, мы скоро распрощались…

Груша и пожилая женщина принесли чай, чашки, поставили самовар. Никодим Спиридонович, взяв чашку, которую ему подала горничная, придвинул сахарницу и бросил несколько ложек в чай, размешал. Остальные, как и я, не притронулись к своим чашкам. Вдруг в этой тишине он сказал ужасную новость:

– Должен сообщить, что Сосницкий застрелен ночью.

– Что?! – воскликнули мы с князем одновременно.

– Не смотрите на меня, будто Юрия Васильевича убил я, – поморщился Никодим Спиридонович. – Да, его убили. Подло выстрелили в спину и наповал.

– Боже мой, – поднесла платок к глазам Агнесса Федотовна. – Я не могу поверить… Меня окружают одни смерти… мне страшно…

– За что же убили Сосницкого? – взволнованно спросил князь.

– Всему виной колье баронессы. – Никодим Спиридонович был, кажется, доволен произведенным впечатлением. – А помните, сударыня, я обещал вам убийцу назвать и колье отыскать?

– Что? – оживилась она. Да и я был потрясен, ведь Никодим Спиридонович дал понять, что знает имя убийцы. – Мое колье… найдено? Неужели! И где оно? У вас?

– Полагаю, сегодня оно найдется, – сказал Никодим Спиридонович.

– Кто же убийца? – нетерпеливо спросил князь.

– Сударыня, а вы ведь хорошо знакомы с убийцей, – доложил Никодим Спиридонович, жадно отхлебывая чай и проигнорировав князя.

– Я знакома? Это кто-то из моих… друзей? – не верила она. – Кто?

– Немного терпения, – улыбнулся пристав своею неприятной улыбкой, достал помятую бумажку и письмо баронессы, развернул и протянул мне оба листа. – Взгляните, сударь. Не кажется ли вам, что обе записки писаны одной рукой?

Я внимательно изучил буквы и признал, что обе записки написаны одним человеком, то есть Агнессой Федотовной. Во второй было сказано, что по такому-то адресу слышались выстрелы.

– Значит, вы, баронесса, знаете, кто стрелял в ювелира? – ужаснулся я.

– Безусловно, – кивнул Никодим Спиридонович, поглядывая на всех. – Баронесса, безусловно, знает. А вот вы как думаете, какова цель всех произошедших событий? Колье Агнесса Федотовна от ювелира получила, а дальше… Кто разыграл спектакль и подставил графа Свешникова? Кто задушил барона? Кто украл колье? Кто стрелял в вас, Влас Евграфович, и едва не наехал на мальчишку-полового? И наконец, кто застрелил семью ювелира и Сосницкого? Ответьте, друг мой.

Он обращался ко мне, и у меня был один ответ: князь Белозерский. Но я не высказал мысль вслух, лишь перевел на князя взгляд, чем немало смутил его. Никодим Спиридонович торжествующе покивал и сказал очень просто, словно в его обвинении нет ничего сверхъестественного:

– Вся интрига принадлежит баронессе.

В столовой воцарилась на некоторое время тишина. Я ничего не понимал. Растерян был и князь Дмитрий, но он первый подал голос:

– Изволите шутить?

– Помилуйте, голубчик, с чего бы мне шутить? – вздохнул Никодим Спиридонович и протянул мне свою пустую чашку. – Сделайте одолжение, налейте мне еще чаю.

У меня тряслись руки, когда я держал чашку под струей горячей воды. Агнесса Федотовна, потрясенная, кажется, более всех, с трудом выговорила:

– Это чудовищно – так думать. И что же, я украла у себя колье?

– Да никто его у вас не крал, сударыня, – махнул рукой Никодим Спиридонович. – Оно у вас. Сами достанете или нам искать?

– Ищите! – бросила она, закрыв ладонями лицо. – Боже мой! Как вы смеете меня обвинять… Это несправедливо!

– А ведь вы, сударыня, не зря окружали себя молодыми людьми, – болтал чайной ложкой в чашке Никодим Спиридонович. – Вы отбирали самых достойных, для кого понятие чести на первом месте. Человек чести не затронет ваше имя, так? Вот из-за этого и погиб граф Свешников. Вы намеренно принимали у себя графа и князя, узнав, что они слегка враждовали. Намеренно притянули к себе Сосницкого. Слабая женщина среди стольких влюбленных – это ли не хитрость? А влюблять вы умеете. И вы из них выбирали кандидата на роль убийцы. Один не попался в ваши сети – Влас Евграфович, а он вам нужен был до крайности, ведь он богат, его тоже можно обокрасть. Так что, Влас Евграфович, вы верно поступили, не дав баронессе денег взаймы, назад вы бы их не получили. Кстати, Влас Евграфович единственный не верил в виновность графа. Но как раз ему граф Свешников рассказал, как было дело на самом деле, а затем застрелился, не желая позора. Мне грустно.

Я не в силах был сидеть, вскочил, ослабил узел галстука и заходил по столовой. Я не верил, что Агнесса Федотовна способна на такие изощрения. Сама она не могла этого совершить. Будто угадав, о чем я думаю, Никодим Спиридонович сказал, снова обращаясь к баронессе:

– Но сами вы не могли провернуть все эти дела, вам помогли-с.

После этих его слов мой взгляд ненароком остановился на князе. Однако следующая произнесенная фраза удивила меня.

– И помогал вам барон фон Раух, – спокойно пояснил пристав.

– Барон застрелил семью ювелира? – поразился князь.

– Барон отдал записку половому из трактира, – не ответил прямо Никодим Спиридонович. – А записку написала Агнесса Федотовна. Помните, Влас Евграфович, мальчишка говорил, что человек с запиской не похож ни на князя, ни на Сосницкого? Записку отдал мальчишке человек постарше, толще, он прятал лицо, был в шинели до пят. Барон боялся, что его заметит и узнает граф Свешников, когда приедет к ювелиру. Сидел-то он у окна, посему старательно прятал внешность. Ну а потом мальчик вспомнил о перстне, о ногтях, вы же и сказали, Влас Евграфович, что это был барон. А помните, граф говорил, будто барон умер? И поначалу слух такой ходил, да только все это было сделано для графа Свешникова. Агнесса Федотовна и распустила слух, а потом изобразила шутку с воскрешением барона на спиритическом сеансе. И револьвер у графа забрала она же, когда он ночевал у нее. Все было продумано, чтоб граф попался с поличным. Даже мнимая смерть барона должна была пойти на пользу. Кто бы графу поверил? Барон жив, колье у баронессы, денег, полученных ювелиром за колье, нет. Граф вышел бы лжецом, если б оправдывался. Но он, к сожалению, не оправдывался.

– Так кто же застрелил ювелира и женщин? – тихо спросил князь.

– Вы не догадались? – улыбнулся ему Никодим Спиридонович. Противная черта наблюдалась у него – улыбаться в самые неподходящие моменты. – Это сделала Агнесса Федотовна. Да-с, господа, она дала графу снотворного, встала раньше и поехала с бароном к ювелиру. Тот, разумеется, пустил ее, а барон остался на улице. Баронесса застрелила всех, кто был способен указать на нее, и убежала, воспользовавшись черным ходом. А после, когда она вернулась домой, горничная разбудила графа Свешникова, который встал с тяжелой головой, – он ведь так и говорил. Правда, он объяснял свое состояние тем, что не выспался, а на самом деле чувствовал себя неважно, потому что его напоили снотворным. Так вот, баронесса попросила его забрать колье у ювелира…

– Но с какой целью? – воскликнул князь, перебив Никодима Спиридоновича и опередив меня. – Колье ведь было у баронессы.

– Вот! – торжественно потряс чайной ложкой Никодим Спиридонович, обнаруживая тем самым отсутствие манер. – Мы добрались до цели. Цель! У баронессы было четыре камня. Прекрасных, дорогих, но… всего четыре. Остальные подобрал мастер. И подобрал камни редкие, огромной стоимости, как того желала баронесса. А денег у нее не было-с! Потому и не могла сразу заказать колье, как только приехала. Но она заняла их. Однако для этого сначала нужно было войти в доверие, показать себя истинной богачкой. А квартирка-то у вас, сударыня, скромная для вашей милости. Побывав у вас, я и задумался, отчего ж это баронесса и барон довольствуются двумя этажами в скромном доме, а не сняли дом где-нибудь на Мойке? И прислуги у вас маловато. Вот я и стал разведывать, не занимали ли вы деньги. Занимали-с! И у Власа Евграфовича просили-с. Но долги-то следовало вернуть… Убив ювелира, баронесса не только оставалась владелицей громадной ценности колье, но и вернула назад деньги. Потому мы и не нашли денег у ювелира. Убив, она вернулась домой. По словам графа Свешникова, в то утро баронесса была страшно бледна, едва не падала в обморок. Ну, разумеется, тройное ведь убийство только что совершила! К тому же волновалась, как обернется дело с графом. А барон ждал Свешникова в трактире, читая иностранную газету. Помните, Влас Евграфович, мальчонка-половой говорил, будто в газете буквы были «ненашенские»? Едва появился граф, барон отдал записку половому. По времени все совпадает до минуты, я лично сверял, повторив маневры баронессы.

– А барон? Ежели он сообщник, то кто же задушил барона? – спросил я. – И зачем?

– Сударыня, – взглянул на нее Никодим Спиридонович, – вы правильно поняли мое первое появление у вас. Вы не могли рассчитывать на придурковатого барона – он мог выдать вас – и принялись срочно уничтожать свидетелей. Для сего воспользовались Юрием Васильевичем Сосницким и попросили его купить вам на два дня пролетку, сказав, что ваш выезд не на ходу, будто бы сломалась рессора и требуется починка, а без выезда вы не можете обходиться. Вы, переодевшись в мужское платье, попытались убить тех, о ком я говорил. Вы прекрасная наездница, следовательно, умеете управлять и запряженными лошадьми. Да только не получилось у вас убить ни Власа Евграфовича, ни мальчишку-полового, который относил околоточному записку. Тогда вы оставили у себя ночевать князя Дмитрия, ночью задушили барона подушкой и сообщили, будто колье украдено. Вы были уверены, что я дознаюсь, кто ночевал у вас. Следовательно, подозрение падет на князя. А вы тем временем с покойным мужем и колье благополучно покинете Россию. Ведь барон ваш муж, не так ли? В данном случае вы сказали графу Свешникову правду. У барона был слабый ум, потому вам и удавалось вертеть им. А Германия прекрасное убежище для вас. Кстати, вы приехали с определенной целью в Россию – сделать колье и расплатиться с ювелиром его же жизнью. План придумали загодя. А Сосницкий вчера вечером был у вас и наверняка потребовал объяснений, почему я подробно выспрашивал о пролетке. За ним и за князем следили мои люди. Вам пришлось застрелить Сосницкого, ведь, по логике всех преступников, лучший свидетель – мертвый. И вы ловко это сделали, к сожалению, мой человек вас не догнал.

– Да как вы смеете обвинять меня… – вознегодовала Агнесса Федотовна.

– Смею-с. Больше-то некому убить, – пожал плечами Никодим Спиридонович. – Вы старались избавиться от тех, кто способен удостоверить ваши хитрости. Неумно, сударыня.

– Послушайте, – подскочил князь Дмитрий. – Вы наговорили всего столько… А где доказательства? Эдак каждого порядочного человека можно обвинить черт знает в чем!

– Не каждого, – мягко возразил Никодим Спиридонович. – А того, у кого есть мотивы. Вон две записочки лежат, а почерк-то один. Кстати, сударыня, а где вы собирались захоронить барона?

– В Вестфалии, – ответила она холодно и встала. – Простите, господа, но я больше не желаю слушать бездоказательные обвинения в свой адрес. Покиньте мой дом.

– Разумеется, сударыня, мы покинем ваш дом, но чуть позже, – поднял указательный палец Никодим Спиридонович. Он повернулся к выходу, у которого стояли двое полицейских. – Приведите и начинайте.

Пару минут царило молчание. Агнесса Федотовна даже не присела, сложила руки перед собой и ждала, что еще приготовил Никодим Спиридонович, глядя на него холодно. Ждали и мы с князем. Полицейский ввел женщину, одетую по-мещански просто, и мальчика лет десяти – худого, бледного, с испуганными глазенками. Никодим Спиридонович подошел к ним, взял мальчика за плечи:

– Посмотри на этих людей.

Мальчик взглянул на меня, затем на баронессу и вдруг затрясся, покраснел и кинулся к сопровождавшей его женщине, закричав:

– Тетенька убьет меня! Тетенька убьет меня!

Женщина присела перед ребенком, обняла за плечи:

– Что ты, милый! Не бойся. Никто тебя не тронет…

– Уф, – с облегчением выдохнул Никодим Спиридонович, обмахивая себя салфеткой. – Заговорил-таки! Вот и ладно. Уведите их. – Полицейский увел женщину и мальчика, а он повернулся к баронессе: – Как видите, сударыня, свидетель вашего преступления есть. Он видел, как вы убили его родителей, спрятался от вас, да от потрясения перестал говорить. Доктор посоветовал показать ему убийцу. И получилось!

Обессилев, баронесса упала на стул, ей стало дурно.

– Боже мой… – говорила она. – Кто-то нарочно натравил вас на меня. Вы не боитесь, что произойдет ошибка, как с графом Свешниковым?

– Только, умоляю, сударыня, не падайте в обморок, терпеть этого не могу! – покривился Никодим Спиридонович. – Правда, вы не из тех, кто падает в обмороки… да и не поможет это. Ну-с, осталось найти колье…

Три часа шел обыск, мы все находились в столовой. Сначала обыскали саквояжи баронессы, затем комнаты, затем личные вещи барона. Не нашли.

– Может, и меня обыщете? – развела в стороны руки Агнесса Федотовна, мол, извольте. Никто из полицейских не решился прикоснуться к ее милости. Никодим Спиридонович был чернее тучи, а баронесса полна гнева, однако говорила с достоинством: – Где же колье? Ведь из-за него вы обвинили меня в чудовищных преступлениях. Мальчик вам не поможет. Мало ли что показалось больному ребенку! Да и записки… почерк легко подделать! Вы разве этого не знаете?

Никодим Спиридонович смерил ее тяжелым взглядом и поплелся к выходу. Он потерпел крах. Медленно спускался он по лестнице, будто не хотел уходить. За ним шел я, за мной – князь и полицейские. Агнесса Федотовна, оставшаяся стоять наверху, выкрикнула напоследок:

– Я обязательно распишу во всех заграничных газетах, как в России унижают и оскорбляют достойных людей. Ужасная страна! Ноги моей больше здесь не будет!

Никодим Спиридонович остановился, постоял немного, вперив в негодующую баронессу пронизывающий взгляд, затем внезапно пошел назад, приказав полицейским следовать за ним. Он вошел в гостиную и распорядился:

– Обыщите покойного.

– Это кощунство! – воскликнул князь.

– Помолчите, ваше сиятельство! – брюзгливо отмахнулся Никодим Спиридонович и снова повернулся к своим подчиненным: – Обыщите покойного! Это приказ.

Под подушкой барона нашли футляр, а в нем… колье.

– Мда… – Никодим Спиридонович торжествующе улыбнулся, беря в руки футляр. – Полагаю, барон не доехал бы до Вестфалии. А дело-то, Влас Евграфович, простое.

День бы потерян. Я ступил на ступеньку экипажа, не зная, куда податься, как вдруг меня окликнул князь Белозерский. Я задержался, ожидая его.

– Влас Евграфович… – мялся он, подойдя ближе. – Вы на меня сердиты?

– Нисколько.

– Я прошу простить меня за недостойное поведение. И давно хотел поблагодарить вас за Мари, вы поступили тогда благородно.

– Не стоит благодарности. Садитесь, князь, подвезу.

Мы сели в экипаж, ехали молча. Да и о чем было говорить?

– Что Мария Павловна? – нашел я тему.

– Мари воюет с отцом. У него новая идея – отправить ее в деревню навечно. Трудно сестре будет.

– Я бы хотел нанести визит вашей бабушке, – пошел я на хитрость, собираясь любыми путями проникнуть в дом князя. – Не доложите ей обо мне прямо сейчас?

– Непременно.

Старая княгиня, конечно же, приняла меня. Впрочем, по-другому и не должно было случиться, ведь я проиграл ей, а княгиня любила выигрывать. Она тут же предложила партию, но я напомнил ей:

– Ваше сиятельство, помнится, вы обещали мне устроить встречу с князем…

– Ну, обещала, – проворчала она. – А коль он не захочет принять вас?

– А вы позовите князя сюда.

– И то верно, – согласилась она с моей идеей и позвонила в колокольчик. Прибежавшей девушке сказала: – Пригласи князя Павла Андреевича.

– Да и княгиню неплохо бы, – подсказал я ей на ухо.

– Ну и княгиню пригласи. Скажи, я желаю их видеть. – Девушка убежала, а старушка посмотрела на меня оценивающе. – В старину такого не бывало, чтоб купец… простите, капиталист требовал князя. Впрочем, капиталистов тогда не было. А по какому делу?

– Вы забыли? О Марии Павловне…

– Вот еще выдумали! Я решила, вы не всерьез… Сын мой слышать о ней не может. Из-за Маши все дома сидят. А это так скучно и так стыдно.

Вошли шестидесятилетний князь с женой. Я встал с кресла, и, сознаюсь честно, у меня задрожали колени. Павел Андреевич был худой, статный, со строгим лицом. Он с изумлением уставился на меня, старая княгиня поспешила объяснить:

– Это Влас Евграфович, друг мой. Он спас Машу и желает говорить с тобой.

– Слушаю вас, – сухо сказал князь, глядя на меня неприязненно. Очевидно, ему были неприятны воспоминания о проступке дочери.

– Разрешите мне увидеться с Марией Павловной, – выпалил я.

– Да разреши уж, – махнула рукой старая княгиня, видя, что ее сын замер, наполняясь гневом.

– Только в моем присутствии, – бросил он.

Думаю, ему самому стало любопытно, чего это я вздумал встретиться с его дочерью. Но он и не представлял, с какой наглой целью явился я в его дом.

Пригласили Мари. Как она похудела! Одни глаза и остались. Только когда она вошла, я понял, чем вызван мой поступок, – я любил ее. Да, я любил ее с тех пор, когда впервые увидел у себя в ложе и собирал ее рассыпавшийся жемчуг, когда дотронулся до ее дрожащей ладони. Мне неприятно было говорить при всех то, что нужно было сказать ей наедине, но я нашел в себе силы, ибо отступать было некуда, другого случая не представится:

– Мария Павловна, я знаю, в каком вы очутились положении, знаю отношение к вам ваших родных. Я не нахожу ваш поступок безнравственным, считаю, что вы поступили правильно. Ежели вы не сочтете мое предложение за недостойное… я предлагаю вам свое покровительство, свой дом, свое честное имя.

– Погодите, сударь, – всплеснула руками старая княгиня. – Так вы что, сватаете Машу за себя? Ах-ха-ха-ха! Вы мне нравитесь, сударь!

– Да как вы смеете! – прошипел князь.

– Слово за вами, Мария Павловна, – требовал я ответа.

– Вы слишком великодушны… – произнесла Мари, растерявшись.

– Вы отказываете мне? – расстроился я, ведь именно так, с любезностей, начинается отказ.

– Нет, но… знаете ли вы, что и вас будут презирать…

– Я богат, Мария Павловна, – заявил я не без удовольствия, хотя говорил я это больше для князя, зная, какие он испытывает материальные затруднения. – Моего капитала хватит, чтоб всем рты закрыть. Никто не посмеет презирать меня и вас, не то что не посмеет сказать, но даже и подумать худое. Решайте. В конечном счете вы будете вольны располагать собою, а не чахнуть в тюрьме. А коль не привыкнете ко мне, я дам вам свободу и приличное содержание.

– Маша, а ведь он, кажется, покупает тебя, – веселилась старая княгиня.

– Что?! – От гнева князь менялся цветом: то краснел до черноты, то бледнел до белого. Его жена плакала. – Не сметь! Какой-то фабрикант без роду, без племени…

– Да что ты так раскричался, батюшка, – махнула на него платком старая княгиня. – Это все твои предрассудки! Нынче на сословия не смотрят. Ты вон и Машу готов сгноить из-за предрассудков. Влас Евграфович нашу честь спасает, ты благодарить его должен.

– Я? Благодарить? – разорялся князь. – Благословения не дам! И приданого не дам!

– Помилуйте, князь, – рассмеялся я, так как, похоже, уже выходил победителем. – У меня без вашего добра капитала хватит. Мария Павловна…

– Я… да… – несмело пролепетала Мари, а на глаза ее навернулись слезы. – Я буду вам верной женой и постараюсь полюбить вас… Влас Евграфович, заберите меня отсюда сейчас же.

Это был новый скандал, свидетелями которого стали князья: Маша ушла из дома в чем была, под хохот старой княгини (кто знает, может, перед смертью она немного помешалась, но я ей благодарен). Никто не посмел помешать мне увезти Машу, даже ее брат махнул рукой. А у меня дома… Матушка моя – женщина простая, но с Машей нашла общий язык. Через неделю мы обвенчались. Князь смирил свою гордость и явился на свадьбу. Так ведь не приди он – в свете возникли бы новые разговоры. Спустя месяц я увез жену в Италию. У Маши расшаталось здоровье из-за всей этой истории, на ее и мое счастье, мы вовремя спохватились. Впоследствии я ни разу не пожалел, что женился на княжне. Да и Маша не жалела, о чем мне не раз говорила. Она родила мне двух девочек и наследника, дела мои шли в гору. С тех пор прошло двадцать три года…

Сейчас, находясь с женой и дочерьми на выставке в Париже, я посетил павильон, где представлены лучшие образцы русского ювелирного искусства. Каково же было мое изумление, когда я увидел… колье баронессы! Имя мастера осталось неизвестно. После разоблачения баронессы колье передали в казну и, видимо, надолго о нем забыли. А потом, когда решили выставить, не вспомнили имя мастера. Так ведь в России мастеров уйма, разве ж всех упомнишь?

Но это еще не все. Дочери и жена уже отвлеклись на другие экспонаты, а я все стоял, как прикованный, глядя на колье, не в силах оторвать взгляд от этой великолепной и уникальной вещи, ставшей причиной ужасной трагедии. И тут к витрине подошла пожилая женщина в черном. Она была худа, морщины испещрили ее жесткое лицо. Она смотрела только на колье. Протянула дрожащие руки и коснулась стекла, будто хотела вырвать ожерелье с витрины. В ее глазах сверкал непередаваемый блеск, из глаз струились слезы, прячась в морщинах. Я узнал эту женщину, приблизился к ней:

– Баронесса? Агнесса Федотовна?

Она дернулась, нервно огляделась по сторонам, затем устремила колючий взгляд на меня.

– Не узнаете? Влас Евграфович…

– Вы ошиблись, месье, – сказала женщина по-французски и стремительно ушла, ни разу не обернувшись.

Как она очутилась в Париже, что с ней приключилось – я не представлял. Полагаю, она либо сбежала с каторги, либо окрутила кого-то и получила наказание меньшее, чем заслуживала. Баронесса хитра и ловка. Но одно я угадал: она до сих пор не смирилась с утратой колье, из-за которого погубила стольких людей.

После выставки я купил колье и преподнес Маше. Жена долго рассматривала ожерелье, мы вспомнили связанные с ним давние события. Только на следующий вечер, когда мы гуляли по набережной, Маша подняла глаза к небу и сказала:

– Они такие же, как у нас дома. А ты знаешь, что самым красивым звездам дали имена еще в древности?

– Машенька, я не силен в астрономии. А к чему ты это говоришь?

– Не знаю… наверное, к тому, что я смотрю на них, а вижу колье баронессы. Между камнями в колье и звездами есть что-то общее, не находишь? Может быть, это вечность, а может, власть над человеком. И от камней невозможно отвести взгляд, и от звезд тоже. Я думаю, почему одну звезду назвали – Алголь?

– Что это значит?

– Алголь – так древние арабы называли оборотня, дьявола. А звезда эта в созвездии Персея горит на небе то ярче, то слабее. Алголь – звезда обманчивая и переменчивая. Тебе не кажется, что люди древности были правы, дав именно это имя недоступной звезде? Она на небе и сверху словно смеется над нами, меняя лик. Алголь сверху ищет слабые души, ему так удобней смотреть на нас и посылать нам искушения. Возможно, он бросает на землю частицу себя, и тогда люди сходят с ума, губят друг друга из-за пустяков, не подозревая, что все это происки Алголя. Не обижайся, дорогой, но я не стану носить колье. Мне почему-то кажется, в тех камнях притаился Алголь, он будет душить меня.

Моя Маша чудо. Сейчас она спит, а я сижу за столом, и передо мной лежит колье баронессы. Не думал, что еще раз мне придется взять его в руки, не думал, что эта вещь меня найдет. Колье лежит передо мной, загадочно сверкая, как сверкают звезды в ясную ночь. А я пишу свои записки, надеясь, что мои потомки, когда прочтут их, сделают правильные выводы. Ничто из материальных благ не стоит того, чтобы платить за него жизнью. Своей или чужой. А за эту вещь заплачено намного дороже, чем она заслуживает. Завтра мы возвращаемся в Россию, скоро свадьба старшей дочери, я подарю колье ей. Она не знает его трагической истории, участниками которой были ее отец и мать, надеюсь, дочери колье понравится. И не дай господь, чтобы она увидела в сиянии этих камней или почувствовала в себе коварную силу Алголя…»

Шел четвертый час ночи. Казимир Лаврентьевич снял очки, помассировал пальцами глаза и вздохнул.

– И сколько же сейчас стоит «Алголь»?

Он так увлекся чтением, что забыл о сыне. Поэтому, когда Генрих задал вопрос, Казимир Лаврентьевич вздрогнул, подумал, затем сказал:

– Нисколько.

– Папа, ты говоришь чушь. Как это – нисколько? У всякой вещи есть цена…

– Посчитай сам, Генрих. За последние годы цены почти не изменились, значит, оптовая цена на бриллиант в 0,01 карата долларов шестьдесят, а бриллиант уже в один карат будет стоить больше пяти тысяч долларов. Розничная цена бриллианта в изделии – это тройная оптовая цена. Следовательно, один карат идет за пятнадцать тысяч долларов. А теперь вычисли квадрат веса и стоимости и попробуй определить, сколько стоит только один камень баронессы – центральный, который весит девяносто семь карат. Но какую бы цифру в денежном эквиваленте ты ни назвал, она будет недостаточной. Потому что чем крупнее и чище камень, тем больше его цена, а крупных камней в колье много. Панделок в форме груши весит тридцать пять карат, два бриолета в форме капли по двадцать девять. А редчайшие цветные бриллианты? Четыре цепочки! Каждая начинается с камней в десять карат! Как подсчитать их стоимость?

– Папа, но это же цифры из области астрономии…

– А я и говорю: колье баронессы бесценно.

– Да откуда у старухи столько бриллиантов?

– И мне интересно знать. Безумно интересно!

– Ну, хорошо, хорошо. – Генриху никак не верилось в подлинность колье. – Но почему об этой вещи ничего не известно? Камни-то редкие. Почему об ожерелье нигде нет упоминаний, кроме как в этой тетради, которая у меня, скажу честно, вызывает сомнения.

– Видишь ли, в прошлом такие камни редкостью не были. То есть встречались очень крупные камни, например, в несколько сот и более карат. Многие не только не получили личного имени – ты же знаешь, что камням, как людям, дают личные имена, – но и бесследно исчезли. Да, алмаз самый твердый минерал, но его легко расколоть. Помнишь, в этой тетради граф Свешников рассказывает об истории камня из Голконды? И такой камень был, он назывался «Низам», потому что принадлежал правителю Хайдарабада, его разбили во время восстания в Индии. Куда исчезли осколки, до сих пор неизвестно. Алмаз при высокой температуре сгорает, поэтому, когда в детективе ты читаешь, будто дом сгорел, а бриллианты остались, – это милая выдумка автора. Алмаз уязвим, потому-то судьба многих ювелирных изделий с уникальными камнями неизвестна.

– А как к тебе попала тетрадь?

– Ах, да, я забыл. Тот мальчик… из семьи ювелиров… который остался жив… Так вот это мой и твой пращур. Его взяла на воспитание семья другого ювелира. Они дали ему свою фамилию, научили мастерству. Легенда о колье передавалась в нашей семье из уст в уста. А мой дед заинтересовался колье всерьез, потому что ему приносили его в ремонт. Во время создания колье только начинали работать с платиной, ювелир оправил камни в платину, но не смог качественно сделать фермуар, и он вышел из строя. Застежку-фермуар и ремонтировал дед, который уже знал о колье со слов родственников. А тетрадь случайно купил мой отец в Киеве, когда собирал антиквариат. Вот, пожалуй, и все.

– Мда… – ударил себя по коленям Генрих. – Я понимаю твои чувства, когда ты увидел эту вещь. Но объясни, почему ты так разволновался? Ты хочешь купить колье?

– Что ты! – беспомощно взмахнул он руками. – У нас и на один камень из него денег не хватит, даже если я отдам за колье ювелирный магазин…

– Тогда мне не понятны твои переживания. Что ты хочешь?

– Не знаю… В сущности – ну подумай сам – ведь это колье должно быть нашим…

Глава 3

Ксения Николаевна сидела в приемной управляющего банком сорок минут. Сорок минут она постукивала пальцами по картине, обернутой в серую бумагу. Это был уже третий банк, в двух предыдущих дали от ворот поворот. Рядом маялась Софийка, время от времени тяжко вздыхавшая и со скукой рассматривавшая потолок с вульгарной лепниной.

– Черт знает что! – тихо проворчала Ксения Николаевна. – Сто лет назад к царю, наверное, легче было пробиться. Милая, – обратилась она к секретарше, чувствуя себя уже на пределе, – нельзя ли ускорить наше свидание с управляющим?

– Раз сказал, что примет, значит, примет, – ответила та, даже не посмотрев в ее сторону. Но вдруг что-то на ее столе запищало, послышался неразборчивый голос, и она сказала: – Проходите.

Ксения Николаевна вошла в сверкающий чистотой и современностью кабинет. За столом сидел важный мужчина, в кресле еще один – помоложе, но тоже важный.

– Я долго вас не задержу, – сказала Ксения Николаевна, разворачивая картину. Поставив ее на стул перед директором, она принялась расхваливать шедевр живописи: – Это знаменитая работа Маковского. Передвижников знаете? Он из них. Это уменьшенная копия, но копию делал автор, внизу стоит его подпись. Я предлагаю вам приобрести картину в собственность. Ее сюжет полностью отвечает вашему профилю.

Управляющий уставился на картину с подозрительностью в глазах. К нему приблизился второй мужчина, в его лице сразу обнаружилась смешливость. А на картине была изображена плотная толпа вкладчиков, потерявших деньги, что читалось по их растерянным и потрясенным лицам и позам, по их отчаянию и возмущению. Среди персонажей выделялась старуха, которая, выбросив вперед руку и явно обвиняя, указывала на банкиров, спрятавшихся за спинами жандармов.

– Как называется? – спросил управляющий, нахохлившись.

– «Крах банка», – торжественно сказала Ксения Николаевна. – Она удачно будет смотреться как раз над вашим креслом.

– Не надо! – замахал тот руками. – Уберите крах!

– Вы немного не по адресу, – весело сказал второй. – Знаете что, отнесите картину в налоговую инспекцию. Крах банка – это их мечта.

– Думаете, купят? – усомнилась Ксения Николаевна.

– С руками оторвут. Смотрите, не продешевите.

Ксения Николаевна вышла с внучкой из банка и заявила, что намерена продолжить попытки реализации картины.

– Угу, и здесь не купили, – констатировала Софийка. – А я ведь говорила! Позоримся только. Ба, кому нужно смотреть на крах?!

– Налоговой инспекции! Лови такси…

Вечером резко потеплело. Люди спешно открывали окна, желая вдохнуть свежести после зимы. Открыл окно и Валерий Иванович, едва зайдя домой. Он встретил друга в аэропорту, привез к себе, где на столе уже стояли закуски и дорогая выпивка. Слово за слово, и Валерий коснулся темы, которая его волновала:

– У меня тут случай недавно был… Старуха приносила колье, хотела узнать стоимость. Понимаешь, в самой работе нет ничего особенного, кроме камней. С первого взгляда они потрясают, но оправлены нетипично для старой вещи. Четыре камня совершенной прозрачности, бесцветные, необыкновенно крупные. По центру расположен камень прямоугольной формы, от него отходят по две цепочки в каждую сторону, сделанные по типу ривьеры, – так называемая река из самоцветов, сочных по насыщенности, но прозрачных. А внизу три подвески…

– Погоди, погоди… – загасив сигарету, прервал взбудораженный Никита. – Значит, камень посередине прямоугольной формы и, если не ошибаюсь, огранки «изумруд», то есть ступенчатой? Внизу этого камня три подвески, центральная – панделок «груша», а по бокам – бриолеты «капли»? Панделок располагается чуть ниже, а бриолеты чуть выше? Цветные камни по бокам крупного камня на цепочках, начиная с нежно-голубого, близко друг к другу. Оправлены камни в белый металл?

– Откуда ты знаешь? – поразился Валерий.

– Фантастика! – взмахнул руками Никита, затем взял коньяк и налил его в рюмки, чему-то ухмыляясь. – Мир тесен не только для людей, для камней тоже!

– Ты что, видел колье? Где? Я, честно говоря, думал, это подделка…

– Нет, – вздохнул Никита, беря рюмку. – Я не видел. Видели мой дед, бабка и отец, он тогда маленький был, но колье запомнил. Его принесла женщина и отдала моей бабке. Та целый день и ночь проплакала, сидя над колье. Правда, бабка вернула его женщине и утверждала, что это фальшивка, но она жестоко ошибалась. Знаешь, дедом я не могу похвастать, грешный был человек, предводитель банды, потом стукач НКВД. Хотя особо осуждать его не могу – время тогда было смутное, белые, красные, репрессии… Так вот отец рассказывал, что дед погиб в тридцать шестом году из-за колье, его убили. Как думаешь, за дешевые камешки убьют? То-то и оно. А моему отцу удалось кое-что разузнать об этой вещи. Жили мы всегда неплохо, от деда осталось наследство – золото, камни. Короче, я с детства заинтересовался ювелирным искусством. Так вот, отец потратил уйму времени, рылся в архивах – он был историк, имел доступ к документам – и отыскал описание аналогичного колье, которое выставлялось в Париже в 1900 году. Это было бриллиантовое колье. После выставки его купил русский капиталист-промышленник за сумасшедшие деньги. Потом оно всплыло во время Гражданской войны. Думаю, колье попало к бандитам во время какого-то грабежа. Кстати, отец приезжал сюда несколько раз – по слухам, именно в этот город переселилась та женщина, которой бабка вернула колье. Он очень хотел знать, что стало с украшением и почему убили его отца. Но женщину не удалось разыскать – бабка запамятовала ее фамилию. Если тебе попалось это колье и ты выпустил его из рук, то сильно промахнулся.

– Да я остолбенел, когда его увидел! – оправдывался Валерий. – Камни потрясающе красивы, но оправа… Она меня ввела в заблуждение. Как утверждала старуха, колье старинной работы, а у оправы вид современный, раньше ведь практически не использовали белый металл. Да и сейчас мало найдется изделий с натуральными камнями не из золота, та же платина служит лишь в качестве вспомогательного материала, для закрепки камня. Я ведь и с имитациями знаком, а ты знаешь, сколько сейчас подделок, которые распознаешь лишь под ультрафиолетом… А тут – в одном колье такая тьма камней, просто не верится, что они не фальшивка. Ну, откуда у старухи такое богатство?

– Протестировал бы камни самым примитивным способом – опустил бы в воду. К алмазам вода не пристает, а прозрачные камни в воде будут чуть заметны. Или вообще пропадут, тогда их с полным основанием можно назвать «камни чистой воды». Значит, старушка пришла оценить колье?

– Не только. Она пришла узнать, что это за камни.

– С ума можно сойти! Извини, но ты полный болван. Надо было вывалить все, что у тебя имелось, и купить колье. Она бы отдала колье, да еще и благодарила бы тебя. А ты потом уж разбирался бы, что там за камни. Ведь даже подделки порой стоят ого-го сколько!

– Ты не видел бабку! Она похожа на лазутчицу мафиозной структуры, которая загоняет стекляшки. Ну какая дура придет одна с бриллиантами офигенной стоимости? Но я дал ей телефоны, сказал, что скоро ты приедешь и сможешь точно определить, что за камни в ее ожерелье. Надеюсь, позвонит.

– Любопытно взглянуть на эту вещь… А если поискать старуху?

– Где ж ее искать? Как? Я не знаю о ней ничего, кроме того, что зовут ее Ксения Николаевна. В городе с таким именем и отчеством сотни женщин. Это ж не деревня.

– А возраст? Методом исключения можно попробовать…

– Что я говорила! – торжествовала Ксения Николаевна, выйдя на следующий день из налоговой инспекции. – Купили! И денег отвалили двадцать тысяч рублей!

– Ба, да картине цена тысяч двадцать баксов! – не разделила радости бабушки София. – А может, и больше. Это же Маковский! Передвижник! Тебя надули.

– Ты зануда! – вскипела Ксения Николаевна. – Скажи на милость, кто купит картину за двадцать тысяч баксов? Где ты сейчас найдешь таких болванов?

– Это тебе кажется, что тысяча баксов баснословные деньги, – спорила с ней София. – Мы за эти деньги никуда не уедем. А даже если уедем, то на что купим жилье?

– А колье? У нас есть колье.

– Если ты и его реализуешь так же «удачно», то мы пропали.

– Ну, нет уж. Колье я продам… за границей.

– Ты думаешь, нам хватит денег уехать за границу? – рассмеялась внучка. – Ксюша, ты хуже, чем я. Потому что безнадежно наивная.

– Хватит меня пилить! Сама бы и продавала.

Продолжая пикироваться, Ксения Николаевна с Софией вернулись домой на троллейбусе, времени было достаточно – зять и дочь должны приехать часа через два. Зять торгует на рынке, до самого его закрытия, бакалейными товарами, потом заезжает за женой, которая торгует в магазине на окраине города, и они едут обедать. Место на рынке и магазин принадлежат зятю. Он предпочитает обедать дома, а не в кафе, считая, что дешевле на бензин потратиться.

На пороге Ксения Николаевна и Софийка разом притормозили, не решаясь войти в дом. Их смутила приоткрытая дверь.

– Мама с папой вернулись! – тихонько пробормотала девушка, представляя, какой удар хватит родителей, когда они увидят бабушку не просто на ногах, а разгуливающей по городу. Тогда уж точно сдадут ее в психушку за обман.

– Машины нет ни во дворе, ни рядом, – возразила Ксения Николаевна. – Кто из нас закрывал дверь?

– Я, – шепотом ответила Софийка. – Ты что, забыла?

– Просто проверяю, не начался ли у меня маразм, – в тон ей сказала Ксения Николаевна. – Ты закрыла, а ключ положила…

– Под коврик, как обычно. Ба, мне страшно. Вдруг там бандиты? – И тут у Софийки выкатились глаза: ее бабушка, старушка преклонных лет, достала из кармана пиджака… нечто похожее на пистолет, только допотопный. – Откуда?

– Это? – мельком взглянула на оружие в своей руке Ксения Николаевна и снова уставилась на дверь. – Потом расскажу. Войдем?

– Ба, эта штука хоть стреляет?

– Понятия не имею, – отозвалась бабушка, осторожно открывая дверь. – Я регулярно его чищу, как меня учили. Во всяком случае, напугает.

Она первая вошла в прихожую, потом толкнула дверь, подождала минуту и вошла в первую комнату. В доме стояла тишь. Обошли еще две комнаты, но никого не обнаружили. Остановившись у двери своей комнаты, бабушка потрясла штуковиной:

– Этот револьвер называется «бульдог». Принадлежал он моей маме в молодости, но мне его подарил мой воспитатель. А ты думала, я буду таскать по городу картину и колье без защиты? Я не идиотка, знаю, в какое время живу. Пойди, посмотри, на месте ли ключ.

Внучка бросилась к входной двери, а Ксения Николаевна распахнула дверь своей комнаты, да так и обомлела.

– Ба, я растяпа, ключ на месте… – доложила вернувшаяся Софийка и осеклась на полуслове, остановившись за спиной бабушки. В комнате явно кто-то побывал – все здесь было перевернуто вверх дном. На кровати лежал открытый ридикюль. Софийка кинулась к нему, пошарила рукой внутри и подняла на бабушку несчастные глаза: – Ба, колье нет!

Ксения Николаевна с хладнокровным спокойствием вошла, взяла в руки ридикюль, чтобы лично удостовериться в пропаже. Положив его на стол, она в задумчивости опустилась на стул.

– Ба, давай вызовем милицию? – захлюпала носом София.

– Нет! – живо пресекла порыв внучки Ксения Николаевна. – Этого делать нельзя. Твой отец меня со свету сживет. Нет, задушит, когда узнает, что я хранила бесценную вещь, а об этом даже Ариадна ни гу-гу.

– Все пропало, – разревелась София, упав лицом в подол бабушки.

– Не плачь, дорогая, – гладила ее по волосам Ксения Николаевна, – мы что-нибудь придумаем. Хорошо, что нас не было дома. А колье… оно любит путешествовать и проверять, сколько в людях дерьма накопилось. Оно вернется… если захочет…

1919 год, январь.

Мест, где не стреляли бы, не существовало. Шальную пулю можно было поймать не только в городе или в деревне, но и в поле, и в лесу. Потому что полем возвращались в свое логово многочисленные банды, а логово располагалось чаще всего в лесах. Россия задыхалась от банд, голода, Гражданской войны, грабежей, эпидемий. Ничего понять было невозможно, кроме того, что наступил конец света. А в Апокалипсис поверили самые ярые атеисты. Люди рвались к границам, к морю, надеясь покинуть умирающую страну навсегда. Кое-как работала железная дорога, но поезда были переполнены, ходили плохо, сословия в них смешались, в вагонах часто завязывались драки на почве социальных разногласий, а убийства вообще стали обыденным явлением.

Из голодного и кровавого Петрограда Анастасию увез муж. Как истинный патриот Серафим Родионович поначалу не собирался покидать родину, надеясь, что разум в народе все же возобладает и что дикая бойня прекратится. Женился он до кошмара – до революции, о которой так мечтали лучшие умы России, но которая породила разбои, нравственное разложение и безысходность. Жена не принесла в его дом ничего материального, только неземную красоту и молодость. Он был старше Анастасии на тридцать лет, но любил ее, как безусый юнец.

Три недели уже они пересекали страну, а преодолели половину пути. По дороге к ним примкнул пожилой профессор Иннокентий Тихонович, врач из Смоленска. Решив, что вдвоем легче защитить женщину, Серафим Родионович принял его в компанию и делился с ним добытым пропитанием, а в часы бесконечных ожиданий поездов мужчины дискутировали. Но Анастасия занемогла. Пришлось сделать незапланированную остановку уже на территории Украины и напроситься на постой к станционному смотрителю. Тот выделил комнату с одной кроватью, на которую легла Анастасия, а мужчин снабдил матрацами. Расплатился Серафим Родионович кольцом с рубином и ушел на поиски пропитания. Поезд ушел, а когда будет следующий – никто не мог сказать.

– Безобразие, – ворчал он, поставив на стол кипяток в чайнике и котелок с варевом. – Это все, что удалось достать. Продукты не добудешь и за мешок золота.

– Сейчас все можно достать, надо лишь знать места, – возразил Иннокентий Тихонович. – Раньше все можно было купить, а революция принесла новую форму товарно-денежных отношений – доставание.

– Товарно-денежные отношения вообще отменили, – запальчиво заявил Серафим Родионович. Развал в стране – это была его больная тема. – Попробуйте купить что-нибудь, даже если достанете. Нынче господствует натуральный обмен. И красный террор. Все отменили – бога, законы, ценность личности. Культивируется классовая ненависть и террор. А знаете ли, профессор, я приберег пачку чая! Настоящего китайского чая. Думаю, Анастаси не откажется выпить чашечку… кружечку чая.

Он достал из кофра маленькую пачку и торжественно высыпал в чайник. Моментально по комнате разнесся чарующий аромат.

– Ммм… – прикрыл веки профессор. – Чудо! А насчет террора… Вспомните Великую французскую революцию – Робеспьер тоже организовал террор…

– Оставьте, профессор! – неучтиво перебил Серафим Родионович. – Я все знаю про французскую революцию. Она далека от меня так же, как нашествие Чингисхана. А последствия нашей революции я испытал на собственной шкуре. Знаете, сколько было расстреляно в сентябре? Тысячи. Тысячи умных, достойных и невинных людей. Это же массовое убийство! И причина того, что они погибли, в их происхождении, как во времена Великой французской революции. Только масштабы куда значительней. Что ж нам так не повезло?

Иннокентий Тихонович тем временем забрал градусник у дремавшей Анастасии, поднес его к лампе на столе, надел пенсне и долго изучал шкалу термометра. Затем осмотрел больную, заставил высунуть язык, вернулся к столу.

– Как она? – обеспокоенно спросил Серафим Родионович.

– Лишь бы не тиф…

– Вы же врач, профессор, – побелел Серафим Родионович. – Вы не можете поставить диагноз?

– Температура повышается, но одни только изменения температуры без сопоставления клинических исследований не могут служить диагностическим признаком на первых порах болезни. Надо ждать. А пока сделаем холодный компресс и дадим жаропонижающее средство. У меня имеется небольшой запас, как у всякого эскулапа.

Серафим Родионович присел на кровать, поднес руку жены к губам:

– Анастаси, как ты себя чувствуешь?

– Голова болит, – с трудом ответила она. – Не волнуйся, милый, пройдет.

– Чаю выпьешь?

– Чаю? – недоверчиво спросила она. – Настоящего? Откуда?

Он лишь загадочно улыбнулся, налил в жестяную кружку чая и принес жене. Анастасия села, обхватила кончиками белого пухового платка кружку и стала неторопливо пить. И мужчины приступили к скромному ужину с чаепитием.

– Не ту дорогу мы избрали, – посетовал профессор. – Надо было прямиком на Царицын ехать. Там, говорят, генерал Краснов, а оттуда на Дон, а там и до Екатеринодара рукой подать. Корнилов надежно держит Екатеринодар.

– Ошибаетесь. Во-первых, Краснову не удалось взять Царицын, – вздохнул Серафим Родионович. – Во-вторых, казаки отказались поддержать Белое движение. По слухам, генерал Алексеев ездил к атаману войска Донского Каледину с целью набрать добровольческую армию, просил помощи. Но атаман сказал Алексееву, что до казаков революция не дойдет. Поразительная недальновидность. Надо было не либеральничать, а ставить всех под ружье, как это делают большевики! И вот результат: красные донимают казаков, ведут так называемую политику «расказачивания» и, разумеется, расстреливают. Что касается Корнилова… весной он погиб в бою как раз под Екатеринодаром.

– Что вы говорите! – печально покачал головой профессор. – Я не знал. В Смоленске только слухами приходилось довольствоваться, зачастую они противоречивы и лживы. Выходит, красные везде? Это же… саранча, право.

– В общем, через Украину быстрее добраться на юг. Правда, тут свое национально-освободительное движение, банд полно, опять же красные лютуют, но и белые есть. Все друг с другом в контрах – кошмар! Будем надеяться на лучшее, авось удастся попасть в Одессу, там у меня сестра с племянниками…

Внезапно раздалась тяжелая поступь. Все трое замерли, в ожидании глядя на дверь. И точно, требовательный стук нарушил напряженную тишину.

– Не открывайте, – с ужасом вымолвила Анастасия.

– Успокойся, Анастаси, нам нечего бояться, – сказал Серафим Родионович и сбросил крючок.

В комнату ворвались трое мужчин. Один молодой и высокий, в папахе набекрень, в казакине с портупеей и в бурке. Папаха и бурка – непременный атрибут главарей военизированных шаек что красных, что бандитов. Двое других были с пролетарскими и небритыми рожами, одетые кто во что горазд. Они остановились по бокам входа, вооруженные до зубов. Серафим Родионович заметил, как в коридорчике промелькнула тень станционного смотрителя. Сдал, сволочь, только вот кому – красным или бандитам? На белых эти трое никак не походили. Профессор механически поднялся.

– Кто такие? – по-хозяйски спросил парень в бурке.

– Мы беженцы, – пролепетал профессор и попытался спасти положение: – Вам нельзя здесь находиться, Анастасия Львовна больна… у нее тиф. Я как врач это утверждаю.

– Тиф не чума, – усмехнулся парень в бурке, сделав пару шагов к Анастасии. Он остановил на ней тяжелый взгляд, от которого она поежилась и опустила голову.

– А коль беженцы, выньте да положьте награбленное, – пробубнил один из бандитов. То, что к ним пожаловали бандиты, у беглецов уже не вызывало сомнений.

– Анастасия, говоришь? – не спускал с нее алчных глаз парень в бурке. – Значится, Настя… Чья будешь дочь?

– Это моя жена, – встал перед ним Серафим Родионович, закрыв собой Анастасию. – Мы отдадим все, что у нас есть… а что получим взамен?

– Живым оставлю, – презрительно бросил парень в бурке, потом обошел его, остановился у кровати. – И ее отдай.

– Это… это неслыханно… это произвол! – позволил себе возмутиться профессор.

Серафим Родионович решительно подошел к кофру, открыл… и достал пистолет. Он едва успел направить его на главаря, как разом грохнули два выстрела. Стрелял главарь и один из членов банды у двери. Серафим Родионович замер, затем рухнул на пол.

– Серафим! – закричала Анастасия, бросившись к мужу. Она ощупывала его руками, а он оставался недвижимым. Вдруг ее пальцы коснулись чего-то влажного на черном жилете. Анастасия поднесла руку к лицу, рассматривая красные потеки. Кровь. Она подняла полные слез глаза на главаря в бурке, выдавила из себя, сдерживая рыдания: – Вы убили его… Убили! За что?

Главарь с недоуменным удивлением следил за ней. Очевидно, убийство было для него делом привычным, а озадачился он тем, что молодая и красивая баба так убивается по старому мужу. Анастасия подскочила и кинулась на главаря с кулаками:

– Негодяй! Мерзавец!

Он перехватил ее руки, сжал запястья в кулачищи и прошипел:

– Не кричи, барышня. Николка Стрижак берет все, что ему понравится. А ты ему шибко приглянулась.

Силы оставили Анастасию, а может, болезнь подкосила, но она охнула и без памяти повалилась на главаря. Тот подхватил ее под спину, крикнув:

– Левка, бурку сыми!

Белобрысый Левка, стрелявший в Серафима Родионовича, подлетел к нему, развязал шнурки. Одним движением Николка Стрижак завернул Анастасию в бурку, поднял на руки.

– А с ентим чего делать-то? – вяло спросил третий.

– Врач, говоришь? – усмехнулся Николка, взглянув на потрясенного профессора. – С собой заберем. Одевайся, господин врач.

На улице мело. Там троих бандитов ждали еще двое, держа под уздцы лошадей. Профессору помогли сесть на лошадь позади Левки, а бесчувственную Анастасию, завернутую в бурку, усадили впереди Николки. Он свистнул, и понеслись всадники навстречу ночи, опережая метель…

Глава 4

Щукин остановился у ног трупа, закурил. Рассматривая рукоятку ножа, торчащую из спины трупа, он ощутил всеми фибрами души одно, но страстное желание – очутиться на пенсии. Рыбалка, охота… и никаких тебе трупов, только дичь и тушки рыбы… Но до пенсии лет десять.

Что за работа пошла! Крутые дела, связанные с риском и загадками, ему не достаются, а как бомжа грохнут, так обязательно Щукину подсунут разгребать. И возблагодарил Архип Лукич бога, что избрал профессию следователя. Вот уж кому не позавидуешь – эксперту, который обязан изучить труп, как любимую женщину, и даже больше.

Щукин смотрел на нож в спине, на запекшуюся кровь, на посиневший профиль. Огляделся. Комната запущена, обои менялись лет тридцать назад, тогда же красились и полы, с потолка штукатурка обсыпалась, на столе бардак, под столом полно бутылок. Явно убитый мужик пил с кентами, поцапался, ему и воткнули нож в спину. Заурядная бытовуха. Дело, может быть, и не дохлое, но опять неинтересное.

Щукин отошел от трупа, возле которого возился эксперт, мельком взглянул на свидетелей – мужчину и женщину средних лет, приблизился к стене с фотографиями. М-да, из украшений интерьера – только фотографии в рамочках, и очень много. Он стал внимательно рассматривать каждую фотографию, заодно заговорил со свидетелями:

– Значит, вчера вечером у Пушко была пьянка. Собутыльников вы не видели. А до которого часа продолжался… банкет?

– Где-то в десять уже все стихло, – сказала женщина, живущая по соседству. – Они ж быстро напиваются, и компания известная. Как деньги у кого из них заводятся, так пьют несколько дней подряд, пока не пропьют. Потом побираются.

– У Пушко завелись деньги? – повернулся он к свидетелям.

– Раз пили здесь, то завелись у него, – ответила женщина. – У них так положено: у кого деньги, тот и ставит, чтоб лишнего не бегать… ну, сначала за деньгами, потом за самогонкой. А самогонку покупают у Дубины. Это фамилия у нее такая – Дубина. Вы б привлекли ее, а? Мало того, что людям житья нет от алкашей, ходят тут днем и ночью, гадят на всех углах, так она остатки горячей браги в общественный туалет сливает! Знаете, какая тут вонища стоит? Задохнешься.

– Да ладно тебе… – проворчал мужчина, толкнув ее в бок.

– А чего – ладно? Я имею право жить в чистой среде, а не метан вдыхать пополам с сивухой! Не у всех жильцов провели удобства в квартирах, поэтому и стоит этот памятник испражнениям, а то б я сама снесла сортир. Вы же, милиция, и прикрываете ее, она вас бесплатным самогоном снабжает. Надоело.

– Хорошо, хорошо, проверим, – бросил Щукин. – А шум здесь вы слышали? Может, дрались они? Или ссорились…

– Да поначалу шумели. Так они всегда шумят, – ответила свидетельница. – Спорят на политические и моральные темы. Вы у Грелки спросите, она наверняка была здесь вчера.

– Кто такая Грелка? – заинтересовался следователь.

– Да есть тут одна, – сказал мужчина, – тоже алкашка. Всех пригревает, кто нальет, потому и Грелка. А вообще-то ее зовут Ева, живет на соседней улице. Только дома вы ее не застанете, она вечно по мужикам шляется. Грелка работает уборщицей, а вот этот, – кивнул он на убитого, – нигде не работал, перебивался случайными заработками. Раньше фотографировал, неплохо зарабатывал, машина у него была. Потом спился. А еще с Пушком… то есть с Пушко постоянно пьет Батон, тоже помоечный элемент. Но где живет Батон, я не знаю.

Щукин записывал адрес Грелки, и в это время вбежал молодой опер Гена:

– Архип Лукич! Идемте со мной.

Поднялись на второй этаж – дом был из двух этажей, старый, вот-вот, казалось, развалится. Их впустила в квартиру симпатичная женщина лет тридцати.

– Расскажите, что вам продавал Пушко, – попросил опер.

– Позавчера он позвонил и предложил купить часы за пятьсот рублей. Хорошие, мужские, импортные. Цену не сбавлял. Но мне не для кого их покупать.

– Говорите импортные? – произнес Щукин. – На фирму не обратили внимания?

– Ше… Ше… – начала сосредоточенно вспоминать женщина.

– «Шеппард»? – подсказал он.

– Кажется… Да, именно так. Там с обратной стороны еще гравировка была на русском… «Роману от мамы», если не ошибаюсь. Когда я отказалась купить часы, он предложил ожерелье за тысячу рублей. Я опять отказалась, тогда он начал сбавлять цену, дошел до шестисот, а потом сказал, что за меньшую сумму не продаст, так как ему уже обещали шестьсот рублей. Я все равно не купила. Во-первых, ожерелье наверняка краденое, во-вторых, на что мне оно?

– У кого, интересно, он украл ожерелье и часы? – произнес Щукин. Глупый вопрос, но задал его просто так, обдумывая следующий. Женщина мотнула головой, мол, не знаю. – Понятно. А что за ожерелье?

– В общем-то, ничего особенного, сейчас в магазинах какой только бижутерии не продают, причем дорогой, дороже, чем то ожерелье, что Пушко мне пытался продать, есть и красивее. А это состояло из одних стекляшек, довольно массивных, особенно по центру… Да я нарисую вам. – Женщина принесла листок из тетради и карандаш, быстро нарисовала ожерелье. – Вот так приблизительно оно выглядит.

– А не говорил Пушко, кто ему обещал шестьсот рублей за ожерелье? – опять задал довольно глупый вопрос Щукин. Задал в надежде, вдруг Пушко намекнул в разговоре с соседкой что-нибудь конкретное про покупателя, мол, не тебе чета, занимается тем-то и тем-то. А это была бы уже ниточка…

– Нет. Думаю, врал, лишь бы краденое сбыть. Ему ведь давно никто не дает денег в долг, потому что он не возвращал никогда.

Щукин дал задание Гене опросить всех граждан, проживающих в двух подъездах дома-развалюхи, не пытался ли он загнать еще кому-нибудь ожерелье и часы. Затем спустился на первый этаж, вошел в квартиру Пушко, снова занялся изучением фотографий на стене. По фотографиям здорово читается жизнь человеческая. Вот Пушко выпускник школы – снимок с классом и снимок отдельный, и ничто в нем не выдает будущего алкаша. А вот с молодыми парнями на реке, держат здоровенного сома. Видать, отличная рыбалка была. Застолье. Свадебный снимок. Жена наверняка ушла от него. А вот и детишки, двое… Еще застолье. Пушко в рабочей робе с мотком кабеля на плече. И еще застолье. С друзьями и рюмками… пейзажи… Несколько фотографий не имели рамок, были приколоты к стене кнопками. Ну, а снимков, где Пушко в последние годы, нет. Ясно, не до того было мужику.

Часов и ожерелья не нашли при обыске, так что вполне возможно, что алкаша Пушко грохнули свои же собутыльники из-за бижутерии и часиков, они и за десять рублей пришьют, недорого возьмут. Что ж, дело не безнадежное. Главное – часы дорогие, к тому же на них «адрес» есть. Обыск и опрос жильцов дома ничего не дали. Единственное, что еще выяснилось, так это время смерти: приблизительно два ночи. Ну, и кровоподтеки обнаружены на теле и лице – значит, Пушко били. И били жестоко. Щукин отправился на поиски Грелки-Евы. А на улице стемнело…

Ева стояла у зеркала с сигаретой в зубах и любовалась отражением. Не своим, конечно, а тем, что сияло сейчас на ее шее. Правда, синяк на весь левый глаз может затмить любое сияние, даже солнечное, из-за него Ева и устроила себе «отгулы за прогулы». Ничего, перебьются на работе, скажет, что болела. Впрочем, похмелье было тяжелым, какая уж тут работа. Дубина совсем обнаглела, точно гонит самогон из дерьма, в которое брагу сливает после выгонки. Ева поморщилась: блин, подбитый глаз и правда «светит» больше, чем ожерелье. Фингал получился – мрак! Над скулой все сине-фиолетовое, а белок глаза кровавый. Такой пройдет нескоро. Батон приревновал к Пушку и вмазал кулаком напрямую.

– Вот сволочь! – сказала Ева, подразумевая Батона. – К кому ревнуешь, тому и бей харю. Ну погоди, приползешь ко мне за сексом, я тебе покажу такой секс…

Но если представить, что фингала нет, то почти красавица. Лицо Евы удлиненное, с выступающими вперед зубами и большим ртом, с ввалившимися щеками. Все равно она считала себя красавицей. Да и модны сейчас большие рты и тощие фигуры. Если б не фонарь! Изгибаясь на выпирающих ключицах, на груди Евы висело ожерелье, выглядевшее массивным по сравнению с тонкой жилистой шеей и костлявыми плечами. Вчера она купила его у Пушка за двести рублей. И еще отдалась ему. Короче, в глаз получила заслуженно. Но Батон-то их не застукал, а только предположил, что Пушок отдал ожерелье за секс с ней, ну и вмазал кулаком. А потом пили сообща, Батон прощения просил, когда Пушок клятвенно заверил, что между ним и Евой ничегошеньки не было. А она обиделась. Ева спустила халат на локти, осталась в бюстгальтере и снова повертелась перед зеркалом.

– Ой, переплатила… – произнесла она, присматриваясь к ожерелью. Только сейчас заметила, что на ожерелье не хватает трех стекляшек. Это расстроило ее. – Ну, перепихнулась с Пушком – полбеды, а вот двести рублей… надо было полтинник сунуть в пасть, пусть бы подавился. Почти всю зарплату вывалила! А вообще, чего там, красиво. Ладно, назад он денег все равно не отдаст, так что… буду носить, а то сроду украшений не надевала за все тридцать шесть лет. Вот куплю сарафан джинсовый в секонде… да как с этой штукой на шее выйду… А то все: Грелка, Грелка… Пройдусь, как дама из Амстердама.

Пепел с сигареты упал на пол, и Ева разогнала его ногой. Сегодня она уже убирала квартиру, так что ж, теперь заново за веник браться? Убирать дома она не любит. Ева профессиональная уборщица, метет и моет в трех местах. Было и четвертое, но она послала хозяйку той забегаловки на три буквы. Слишком много требовала и слишком мало платила. Осталось три рабочих места – улица, кафешка и длинный коридор с двумя сортирами в государственном учреждении, где лежит трудовая книжка Евы. В общем, хватает спину горбатить.

Загасив сигарету в жестяной крышке от банки с помидорами, лежавшей на столе, Ева отпила пива из бутылки-огнетушителя, заела помидором и снова подошла к зеркалу. Полюбовавшись сиянием ожерелья, рассмеялась:

– Как настоящее! Не, не переплатила. Это Пушок дурак. Протрезвеет – припрется забирать, если вспомнит… А я ему вот!

Она повертела фигой перед зеркалом… Раздался звонок.

– Легок на помине, – пробормотала Ева, вынув по очереди ступни из драных тапочек.

На цыпочках она подкралась к двери и прильнула к «глазку». Увидела незнакомого мужика, одетого прилично, инстинктивно схватилась за ожерелье ладонью, словно защищая его, и так же на цыпочках отошла. Он звонил несколько раз.

– Нету меня дома, нету. А свет забыла выключить, когда уходила, – произнесла она тихонько. Прислушалась. Мужик звонить перестал, наверное, ушел. Может, это хозяин ожерелья приходил? – Лично я отдавать сверкание не намерена, хоть и украл его Пушок, наверняка украл.

Ева вернулась к столу, взяла в руки часы. А часы она стырила у Пушка. Пили-то на ее деньги. Нет, сначала выставил Пушок, накупил всего на вырученные за ожерелье бабки, так не хватило же. Пришлось Еве выпотрошить карман. Получилось: она заплатила за ожерелье, еще и поила всех! Завтра надо будет постараться продать часики…

Щукин вышел из подъезда и глянул на окна. Свет горит, а Евы нет дома?

Ксения Николаевна уже час слушала, как зять отчитывал Софийку. Пропали часы, которые он положил в гостиной на музыкальный центр. Разумеется, куда делись часы, должна дать объяснение дочь.

– Я не брала… – доносились всхлипывания Софийки. – Честное слово.

– Ты бессовестно лжешь! – говорил он так, чтобы слышала Ксения Николаевна. – Негодяйка! В доме остаешься ты и твоя бабушка. Как видишь, София, больше взять некому. Или кто-то был здесь? Значит, ты пускаешь в дом посторонних людей без моего разрешения? Кто к тебе приходил? Отвечай правду.

– Никто. Никто не приходил.

– Я специально положил часы вот сюда, потому что их следовало отдать в ремонт. Такие часы ремонтируют не в каждой мастерской, поэтому я не отвез их сразу. Где они?

– Роман! – крикнула Ксения Николаевна, устав слушать одни и те же вопросы в течение часа. – Будьте добры, зайдите ко мне.

Дверь распахнулась.

Давненько она не видела зятя, давненько. Он не навещает ее, разве что в день рождения просунет голову в щель и выплюнет поздравление, словно застрявшую кость, ну да еще на Новый год… Выражение «новый русский» ассоциируется у нее с зятем. Правда, он небогат, сам пашет, как вол, нет у него наемных работников и телохранителей, потому что платить не хочет людям, но «новый русский» – это зять. Рожа у него круглая, аж лоснится. Выдающийся хам, невежа и невежда. Ни одной порядочной черты в зяте отыскать невозможно. Во всяком случае, таким он виделся Ксении Николаевне. А был милый мальчик, скромный, стеснительный, когда ухаживал за дочерью. Потом его будто подменили, значит, прикидывался порядочным.

Зять распахнул дверь комнаты тещи, весь красный от злобы.

– Роман, – сказала она ледяным тоном, – вы не допускаете, что хотели положить часы на музыкальный центр, но забыли это сделать?

– Не допускаю! – процедил он. – Потому что у меня отличная память. Часы мне дороги, это подарок моей мамы. Она два года копила, чтобы купить их. Они стоят сумасшедших денег. Поэтому «забыть» я не мог. Я аккуратный. А ваша внучка стала воровкой или впустила в дом посторонних, а вы покрываете ее. Интересно, кого это она приводит в дом? Хахалей?

– Сбавьте тон, друг мой, – презрительно бросила Ксения Николаевна. – Почему вы не верите мне и дочери? Разве вы никогда и ничего не забываете? Так и с часами получилось. Завтра вы найдете их, и вам будет стыдно… Впрочем, вам никогда не бывает стыдно.

– Вот это не надо, Ксения Николаевна! – погрозил он толстеньким пальцем. – Не надо меня воспитывать. И не мешайте мне воспитывать мою дочь. Это моя дочь! И пока ей не исполнилось восемнадцать, никто не в праве лезть ко мне с советами. Так вот, больше никаких подружек, никаких гуляний и развлечений. Дома будет сидеть. До восемнадцати. А с завтрашнего дня пойдет работать. Ко мне на рынок. Я покажу ей – институт! Я больше не буду кормить дармоедок и воровок. И в милицию обязательно заявлю. Милиция дознается, кто украл часы, и, если это сделала моя дочь… она в тюрьму сядет, это будет урок ей.

– Дерьмо, – тихо протянула Ксения Николаевна, когда он захлопнул за собой дверь. – Кто же выродил такое дерьмо? Неужели женщина? А виновата Ариадна, позволила наступить на себя. В нашем роду рабынь не было!

Софийка прибежала к ней, когда отец и мать улеглись спать и из их спальни послышался раскатистый храп. Бабушка не спала, читала журнал.

– Ба, как ты можешь читать в такой обстановке? Подвинься. – Софийка скользнула под одеяло, улеглась с бабушкой, тесно прижавшись к ней. – Как же нам быть? Ксюша, я ужасно его боюсь. Когда папа кричит, мне кажется, что он еле сдерживается, чтоб не избить меня до смерти. У него манера размахивать перед моим лицом то вилкой, то руками… Я патологически его боюсь.

– Детка, надо учиться себя защищать. И потом мы вдвоем, справимся. Заешь, а я кое-что придумала. Ведь безвыходной бывает только одна ситуация – смерть. С завтрашнего дня срочно займусь завещанием. Во-первых, пройду всех врачей и добьюсь заключения, что я не идиотка. Во-вторых, напишу завещание на тебя. И если твой папаша все-таки припаяет мне маразм, то… тебе скоро восемнадцать, ты возьмешь надо мной опекунство, и мы будем жить здесь. Ну, как? По-моему, я здорово придумала.

– Не забудь проконсультироваться у юриста. Боюсь, твой план потерпит крах.

– Не потерпит! А ты посмей только после моей смерти отдать дом в руки папочке!

– Не говори так, ты никогда не умрешь.

– Конечно, умру, детка, и не надо этого бояться. В-третьих, пусть попробует нас пальцем тронуть, я ему устрою Варфоломеевскую ночь. Мы хотели мирно покинуть этот дом, а с какой стати? Это мой дом, и теперь я без боя не отдам его. Не бойся. Ты уже взрослая, должна понимать: есть законы…

– …которые легко обойти с помощью денег, – закончила Софийка. – Папа сто раз так говорил. Он в отличие от нас знает, кому и сколько нужно дать. Даже если убьет меня, ему ничего не будет.

– Глупости! – От возмущения Ксения Николаевна заерзала в постели. – Так нельзя думать. На это он и рассчитывает. Хочет получить еще одну бесплатную рабыню, какой стала твоя мать.

– Но ты ведь тоже его боялась.

– Я? Ну, немножко… может быть. Кому приятно, когда приезжают врачи и задают массу глупейших вопросов с тайной целью? Потом, он сильнее меня физически. Это мерзко, когда не можешь дать негодяю отпор. А я не могу позволить себе даже ударить его по лицу, потому что он ударит меня в ответ, после чего моя душа расстанется с телом. Но когда украли колье, я много передумала. Все, нам больше не на что уповать, а в результате… я его больше не боюсь. Хочешь, докажу? Завтра встану и буду ходить.

Софийка уткнулась в подушку и рассмеялась. Очевидно, представила реакцию отца с матерью. Смех девушки длился недолго, она вновь перевернулась на спину и вздохнула:

– Кто же узнал о колье, ба? Мне так жалко…

– Его видели два ювелира, а еще сын ювелира, охранник… Кто-то из них, наверное… Я тебе забыла рассказать, но однажды… в тот день мы с тобой как раз вернулись от ювелиров… так вот… кто-то следил за мной в окно вечером, а колье я держала в руках.

– Правда?! – наполнились ужасом глаза Софийки, она приподнялась на локте, заглядывая бабушке в лицо. – Значит, тот человек пробрался к нам во двор?

– Да. Я вышла, крикнула: «Кто там?» В ответ послышался шум в кустах сирени. Это и был вор. Я так думаю. Но нам его не найти.

– А если обратиться к частному сыщику? У нас есть деньги.

– София, где же он будет искать вора? Сама подумай. Город огромный, каждого не обыщешь. А нам нужны деньги, ведь неизвестно, как все обернется. Наши предки были сильными людьми, мы должны соответствовать им, а не быть лапшой, поняла? Спи.

1919 год, январь.

У нее случались мимолетные проблески в сознании, но большую часть времени все плавало перед глазами. Какая-то старуха подносила питье… затем снова наступала долгая темнота. И вот, наконец, болезнь отступила, явь перед глазами предстала полностью. Анастасия снова могла мыслить. Она огляделась. Где находилась – не понимала. Комната маленькая, темная, бревенчатые стены… значит, это изба. Какова же была ее радость, когда за грубо сколоченным столом она увидела Иннокентия Тихоновича, читающего газету у лампы.

– Профессор… – слабо позвала его Анастасия.

Он услышал, быстро подошел, склонился над ней и улыбнулся:

– Анастасия Львовна… Слава богу…

– Где мы?

– В землянке, милая. Тсс… ни слова больше, вам необходим отдых. Шесть суток в беспамятстве – шутка ли? Я уж боялся, что начался менингит…

– А я… больна? Чем?

– Корью. Счастье, что это не тиф, пришлось бы побрить ваши прекрасные волосы. Взрослые люди тяжело переносят корь, а ваше положение осложнилось пневмонией. Так-то, милая Анастасия Львовна, у вас завидный организм. А я тут газетку почитываю за апрель восемнадцатого года. Перечитал уж раз сто, больше нечем заняться. Ну, вас лечу… Как я рад, как рад…

– Где Серафим? – прервала она Иннокентия Тихоновича и попыталась подняться.

– Лежите, лежите, – уложил он ее назад. – Ваш муж… Неужели не помните?

Анастасия сосредоточилась на последних днях, которые помнила. Ехали, ехали… станция… ждали поезд… толпы людей… почувствовала себя плохо. Затем каморка… чай… бурка…

– Его убили! – всхлипнула Анастасия, припомнив, как это случилось.

– Успокойтесь, – вздохнул печально профессор. – Главное, вы живы…

– Зачем? – тихо заплакала она, отвернувшись к стене. – Что я буду делать без Серафима? Кто они, те люди? За что они убили его?

Он не отвечал, лишь по-отечески гладил ее по волосам и щеке, смахивая слезы.

Болезнь долго не уходила: ухудшения не наблюдалось, но и признаков улучшения не появлялось. Анастасия словно прекратила всякую борьбу за жизнь. Стрижак постоянно захаживал в землянку, садился на лавку и надзирал за обитателями. Анастасия при его появлении покрывалась холодными каплями пота и старательно изображала, что спит. Здесь же то пряла, то шила старуха-сиделка, помогавшая профессору, который ее терпеть не мог и называл «старая ведьма». На ночь она уходила по его настоятельному требованию, а утром появлялась.

В подчинении Стрижака находилось около ста человек. Банда была не самая маленькая, по просторам России и Украины делали налеты куда меньшие числом шайки. Чем крупнее банда, тем существеннее добыча. Крупные банды ввязывались в бои с белыми и красными, грабили поезда, налетали на города, воевали меж собой. Мелкие шайки занимались мелкими набегами. В основном их добычей становились деревни и села, а там и без них царило разорение. Одна продразверстка чего стоила! «Поделись с ближним» означало – отдай все, так что мало чем можно было поживиться. Случалось, банды начинали воевать, а потом братались, объединялись или расходились по своим углам. Главари или атаманы некоторых банд даже дружили, но их дружба зиждилась на взаимной выгоде, такая дружба не гарантировала взаимовыручки. Банда Стрижака действовала дерзко и нагло – внезапно нападала, внезапно уходила, и где прятались головорезы, никто не знал. Посему Стрижак прослыл умным и хитрым атаманом, его дружбы искали многие. Многие мечтали попасть в его банду, да не всякого брал Николка. Он отбирал людей по каким-то своим канонам, о которых никто понятия не имел.

Однажды Николка посидел в землянке недолго, выпроводил старуху, встал и сказал, повернувшись к Иннокентию Тихоновичу:

– Послушай, дед, не вылечишь Настю – расстреляю.

– А теперь вы меня послушайте, Стрижак, – вскипел профессор. – Я лечу Анастасию Львовну не потому, что боюсь ваших угроз, а потому, что это мой долг. Но людям вашего склада этого не понять. И запомните, смерти я не боюсь, видел ее немало.

– У меня покуда долгов нет, – набычился Стрижак. Человек он был вспыльчивый, в запале запросто мог уложить одним выстрелом, чем и держал дисциплину в банде. Но в тот момент, хоть и чувствовал силу на своей стороне, воли себе не дал.

– Да нет, батенька, у вас куча долгов, – не унимался профессор. – Перед теми, кого вы убили и ограбили. Перед Анастасией…

– Умоляю вас, Иннокентий Тихонович, прекратите эту бессмысленную перепалку, – взмолилась она. – Стрижак, прошу вас… не трогайте профессора. Он устал…

– Так ты не спишь, Настя? – усмехнулся тот и направился к выходу.

– И впредь прошу мне не тыкать! – вслед ему крикнул профессор, но Стрижак что-то проворчал под нос и ушел. Профессор сел на топчан, на котором лежала Анастасия, взял ее за руку: – Этот хам, кажется, влюблен в вас.

– Я хочу умереть, – устремив глаза в низкий потолок, пробормотала она.

– Сколько вам лет, девочка моя?

– Двадцать. В мае двадцать один исполнится.

– А где ваши родители?

– Не знаю. Они уехали к папиной сестре в Кенигсберг сразу после революции. А мы задержались, Серафим надеялся, что… Как глупо все!

Ночью она попыталась стащить лекарства с намерением отравиться, профессор поймал ее за руку. Усадив на топчан, он прижал к груди плачущую Анастасию, слегка качал ее, словно ребенка, и приговаривал:

– Я знаю, вам страшно и одиноко. Запомните, Настенька, жизнь – главное сокровище, берегите ее, берегите, чего бы это ни стоило. Милая моя девочка, все пройдет… Вы молоды, красивы… а красота – это наказание с испытанием, не только радость. Вы не должны умереть. Живите, Настенька, живите, моя хорошая…

Глава 5

Когда домашние уходили из дома, Казимир Лаврентьевич быстро одевался и мчался в город. Он ездил по улицам, казалось, бесцельно, а на самом деле вглядывался в лица прохожих, надеясь случайно встретить владелицу колье. Он не забывал подъехать к ювелирным мастерским и магазинам, захаживал туда, бродил мимо прилавков и вздыхал. Если б его спросили, зачем он это делает, Казимир Лаврентьевич оказался бы в тупике. Он до сих пор не знал, с какой целью ищет старуху, чего хочет. Может, еще раз взглянуть на реликвию, всего лишь взглянуть?

Ксения Николаевна не давала о себе знать, поэтому Валерий Иванович и Никита Евдокимович, не мешкая, обратились в «справку». Старуха может отнести колье еще кому-то, в городе полно ювелирных салонов и мастерских, и, если кто-то из их работников окажется более предприимчивым, чем Валерий, когда он впервые держал в руках ее колье, оно снова канет в неизвестность, поэтому следовало поторопиться. Никита сам отправился в «справку» на машине Валерия, который занимался работой в мастерской. Ему выдали огромный список женщин с именем и отчеством Ксения Николаевна. Разумеется, обошелся ему список недешево, в городе жителей более миллиона, это была трудная работа, но результат того стоил. Приехав к другу, Никита развернул исписанные листы и положил перед Валерием.

– Фью! – присвистнул тот, глядя на длинный перечень одинаковых имен. – Безнадежное дело.

– У меня противоположный взгляд на проблему, – возразил Никита. – Для начала давай из списка вычеркнем всех женщин, кому меньше шестидесяти пяти.

– Ну и что? – по-прежнему был полон скепсиса его друг. – Останется человек двести, пусть меньше. На поиск уйдет масса времени. И как, интересно, ты собираешься действовать, когда мы найдем бабку?

– Сначала нужно ее найти. Ты ведь помнишь, как она выглядит?

– Очень хорошо помню. И что?

– Посмотрим по обстоятельствам.

– Надеюсь, у тебя нет намерения пришить старушку? – разволновался Валерий Иванович. – Извини, но на мокрые дела я не гожусь.

– Почему обязательно – пришить? – усмехнулся Никита. Но в его усмешке обнажились признаки человека, который не слишком щепетилен в средствах. – Она продаст колье. Предложим ей тысяч двадцать долларов, от такой суммы она сама отойдет в мир иной.

– Думаешь, она поверит, что колье стоит двадцать тонн? Если она увидит меня, сразу догадается, зачем мы пришли. После чего твоя сумма ее не устроит.

– Я придумаю, как ей тебя не показывать. Пойми, чудак, на аукционе в том же Лондоне колье спокойно можно выставлять за миллион фунтов, но я уверен, эксперты оценят его много дороже. И это начальная цена. Колье может уйти за сумму, превышающую стартовую цену в несколько раз! И я уже знаю, как перевезти его через границу.

– Давай не будем делить шкуру неубитого медведя, – угрюмо проворчал Валерий. – Пока поезжай домой и отсортировывай молодых бабок. У меня много работы, довольно редко случается, а надеяться, что мы отыщем старуху, я не могу. Машину оставь, она мне нужна.

Никита собрал листы и выбежал на улицу.

Батон – он работал на рынке грузчиком – вертел в руке с грязными ногтями часы, выпятив вперед посинелые губы. Вид у него при этом был знатока или часовых дел мастера, а по роже Батона не скажешь, что он закончил хотя бы среднюю школу. Грелка от нетерпения пританцовывала на тощих ногах, поглядывая вокруг. На рынке держи ухо востро, тут повсюду шныряют такие же любители легкой наживы, отберут часы, еще и отметелят. Синяк она замазала тональным кремом и запудрила, однако замаскировать фингал полностью не удалось.

– Где взяла? – поднял Батон на Грелку мутные глаза.

– По случаю достались, – хихикнула Ева.

– Я тебе щас второй глаз распишу, – пригрозил он, предположив, что в его руках щедрая плата за секс.

– Ты чего?! – округлила Ева один глаз, второй плохо открывался. Впрочем, сегодня она смотрела на Батона с обожанием. Раз бьет, значит, ревнует, а раз ревнует, значит, крепко любит. – Я ж ни с кем… Забрала часы из сортира, когда мыла там полы. Мужик какой-то забыл, оставил на раковине. Мне что, на всех углах теперь орать: кто забыл в сортире часы? Я не дура.

– Гляди, если брешешь…

– Не-не, не брешу. Ну и сколько за них дадут?

– Рубликов двести… – протянул тот.

– Еще чего! – фыркнула Ева. – Скажешь тоже! Ты глянь, какой корпус – красоты неописуемой! Сплошной импорт. Вот погляди, погляди… – Она взяла часы в руки, перевернула и указала на надпись. – Видишь, крупно написано? Это фирма. Буквы иностранные? Значит, часы иностранные. Я такие часики только на крутых пацанах видела в кафешке. Станут они носить тикалки за двести рублей! Не, Батон, им цена не меньше пятисотки. Загонишь? Бабки пополам.

Она знала, что Батон не обманет, сдачу он до копейки приносит, поэтому спокойно отдавала часы. Все равно деньги на выпивку пойдут, и ему достанется.

– Тут еще надпись… – сказал он, забрав часы назад. – «Дорогому сыну Роману от мамы». Ох, залетим мы с этими тикалками, Грелка.

– Ну, как хочешь, – пожала она плечами. – Давай, сама загоню.

– Да ладно, – отвел он руку с часами в сторону. Видимо, легкий заработок его прельстил. – Тока тот чувак, который забыл часы в гальюне, заявит в милицию.

– Из-за пятисот рублей? – покривилась она, выражая тем самым сомнение. – Да он новые купит. Знаешь, сколько такие крутые парни в кафе просаживают? Тыщи! За один вечерок! А тут какие-то часы. Давай, шуруй, а то мне на работу пора, и так вчера не ходила.

Пока возила шваброй по коридору в государственном учреждении, Ева все думала: а что, если ожерелье тоже стоит рублей пятьсот? Пятьсот рублей – мрак! А если стоит дороже? И на фиг ей такие бабки на шее носить? Вчера-то она ожерелье и не снимала, спала в нем. И сейчас оно на Евиной груди. Ну вот, вроде как поносила и хватит. Теперь бы продать его выгодно, тогда можно гулять до бесчувствия, жизнь-то одна…

После уборки в учреждении у Евы осталось время, которое она посвятила выяснению стоимости ожерелья. Зашла в универмаг, походила, поглядела, чего продают и чего покупают, позавидовала людям, кто покупал. Похожего ожерелья в витринах не нашлось, пошла далее. В фирменном магазине, где торгуют разными ненужными разностями – украшениями, дорогущей парфюмерией, посудой, которую и на стол-то ставить нельзя, только на полках магазина ей и место, – она двинула к витринам с украшениями. Стеклянные пеналы изобиловали бижутерией от известных фирм, у Евы аж глаза разбежались. Дойдя до ожерелий, она ахнула: три тысячи… две… четыре с половиной… пять! Дальше и смотреть не стала, от цен чуть в обморок не хряпнулась.

– Ни фига себе! – прошептала, едва не касаясь носом стекла, а пальцем подсчитывала, сколько камешков в ожерельях. – И кто ж такое покупает? Не, мое лучше. И стекляшек на моем больше. Кому б его толкануть? Пусть не за пять тыщ, а… за две с половиной? Это ж какие бабки! Мяса куплю, колбасы копченой и… коньяк! А потом как сядем с Батоном и Пушком… Но им не скажу, где деньги взяла, а то Пушок взбесится, половину потребует…

Воодушевившись планами, она торопливо семенила по улице к собственному дому. И вдруг сердце у нее екнуло: если ожерелье так дорого стоит – аж тысяч пять! – то его же ищут менты! И залетит Ева как воровка… Нет, сначала она выяснит, у кого Пушок стырил ожерелье, чтоб не вляпаться случайно, потом подумает, где и как его сбыть. И Ева дворами побежала к Пушку, купив чекушку. Под чекушку Пушок все разболтает…

Утром Щукин получил сообщение, что в одном из отделов милиции появилось заявление о пропаже часов фирмы «Шеппард» с дарственной надписью «Дорогому сыну Роману от мамы». Он сразу же отдал распоряжение, чтобы задерживали всех, кто будет продавать с рук часы. Любые часы – женские, мужские… хоть напольные! А потом поехал по адресу заявителя.

Встретила его девушка, которая сказала, что часы действительно пропали, но отца нет дома, появится только вечером. Она затруднялась назвать точное место, где мог в какой-то определенный час в течение дня оказаться отец, поэтому Щукин отправился на поиски Грелки. Уж та должна ему сообщить, где обитает Батон. Но сколько ни звонил следователь в дверь Грелки, в квартире стояла тишина.

Он вышел из подъезда и закурил.

Ева била по двери ногой. У Пушка долгий отходняк, после пьянки он дня три не выходит, ему иногда приносят еду и выпить по доброте душевной. Но когда с бабками труба, то сидит Пушок на голодном пайке во всех смыслах. Звонка у него нет, так что кулак или нога – единственные орудия, с помощью которых можно разбудить его.

Вдруг приоткрылась дверь напротив, и в щель пролезла голова соседки-бабки.

– Чего тарабанишь? – гаркнула она. – Людям спокоя не даешь. Нету Пушко, тебе не понятно?

– А где он? – осведомилась Ева.

– Убили его, – доложила бабка, и при этом на ее сытенькой рожице нарисовалось: ты сама, мол, все знаешь, а прикидываешься незнайкой.

– Как это – убили?! – У Евы отвисла челюсть.

– Ножом. В спину втыкнули нож по самую рукоятку.

– И когда ж… это… случилось?

– Да вчера труп нашли. А убили, значит, ночью перед вчерашним днем. Милиция приезжала. Из ваших, из алкашей, его кто-то зарезал. Ступай отсюдова, ступай!

Ева выскочила во двор и в замешательстве остановилась. В ее полутрезвой голове роились вполне трезвые мысли. Значит, вчера нашли Пушка, а позавчера до десяти вечера они пили втроем. И кто же, получается, зарезал Пушка? Ева или Батон! Но ушла она от Пушка вместе с Батоном. Ева не «втыкала» нож в спину собутыльнику, значит… Батон? Он что, рехнулся? Из ревности приятеля зарезал? Вот дурак! Ох, затаскают теперь Еву, а Батон будет на нее сворачивать, еще и посадят… Ой, как хреново!

Ева не стала заходить домой, хоть и чувствовала голод, а медленно шла к кафе, где работала. Убирает зал она после закрытия, до которого еще несколько часов. Теперь домой страшновато идти, вдруг там менты поджидают? Убийство – шутка ли! От такого у кого угодно шкура мурашками покроется и конечности затрясутся, как у кролика перед закланием.

В подворотне Ева открыла чекушку, хлебнула водки и начала крутить шариками, как быть. Вот что хорошего в водке – так это мгновенная концентрация мозгов. Когда принимаешь сразу грамм двести, мозги сбиваются в кучу и покидают голову, но сто грамм всегда дают нужную концентрацию, отсюда появляется несколько вариантов решения проблемы. Итак, первое: пусть-ка ментяры докажут, что это она хлопнула Пушка. Второе: Батону не отвертеться, она сама его прижмет и выведает, зачем он укокошил друга. Третье: ожерелье срочно надо продать, а то менты станут делать обыск у нее, найдут и себе заберут.

Придя в кафе, Ева сразу же отправилась к директрисе, видной женщине средних лет. Она умная, одинокая и даже добрая. Другая бы выгнала Еву, а эта жалеет.

– А… заходи, заходи, – протянула Вера Антоновна, увидев ее в дверях. Ева робко вошла, всем своим видом давая понять: «Ох, придавила меня жестокая судьбинушка». – И что вчера случилось? Почему не явилась на работу? А, вижу…

– Не подумайте, Вера Антоновна, ничего такого… – начала оправдываться Ева, сложив на груди руки в знак подтверждения чистейшей правды. – Я шла на работу, честно. А на меня напали… двое… избили… деньги отняли… – И из Евиного здорового глаза выкатилась слеза.

– На тебя каждый месяц нападают, – скептически сказала директриса. – В день зарплаты. Ты не заметила?

– Почему? И два раза в месяц случается, – возразила Ева.

– Выгоню я тебя, Ева, – вздохнула директриса. – На кого ты похожа? Тебе же тридцать шесть, а выглядишь на все пятьдесят.

– Не надо! Ну, пожалуйста… не выгоняйте… – канючила Ева.

– Ладно, иди, – отмахнулась та, не желая слушать очередное вранье.

– Вера Антоновна, купите у меня… ожерелье, – выпалила Ева.

– У тебя? – усмехнулась директриса, не поднимая на нее глаз. Видно, не верила, что у Грелки имеется вещь, способная ее заинтересовать. – Ну-ну…

– Вот, смотрите! – Ева распахнула шерстяную кофту, затем блузку, расстегнула замочек и положила ожерелье перед директрисой, приблизившись к ней, та от Грелкиного перегара поморщилась.

– Ева, где ты украла эту вещь? – нахмурилась директриса.

– Я не крала, – обидчиво поджала губы Ева. – Скажете тоже! Это мое. Моя бабушка подарила мне перед смертью и сказала…

– Про бабушку не заливай, – строго прервала ее Вера Антоновна. – Где взяла?

– Честно, мое! Тут самые настоящие камешки, честно. Хрусталь… сапфиры и рубины… – Ева решила ограничиться этими названиями, поскольку других камней не знала. Ну, еще, конечно, про алмазы с брильянтами слышала, но алмазы все-таки чересчур круто. – В серебре.

У директрисы заинтересованно приподнялись брови, а глаза она не отводила от ожерелья. Видимо, украшение ей понравилось. Наконец, взяв его обеими руками, Вера Антоновна поднесла ожерелье ближе к глазам, повертела…

– И сколько ты хочешь?

– А… десять тысяч! – выдохнула Ева, едва не поперхнувшись собственной наглостью. Но так заведено: просишь десять, дадут пять. – Вы поглядите, какое красивое! Такого сроду не купите за эти деньги.

– Да я вообще-то не ношу подобные вещи, – задумчиво обронила Вера Антоновна, но не отдала ожерелье, а продолжала рассматривать. – Оставить можешь? Я проконсультируюсь у знатоков… Если ожерелье стоит десять тысяч, куплю дочери.

– Я, конечно, вам доверяю, только… вы расписочку напишите. Для моего спокойствия. Все ж таки единственная дорогая вещь у меня. Память от родной бабули…

– Ладно.

Ева взяла расписку, отправилась на кухню побазарить с поварихами. Иногда клиенты оставляют на тарелках почти нетронутую еду, Ева складывает все в целлофановый пакет и приносит домой, а всем говорит, что собакам во дворе отдает. Ага, щас! Она сама вечно голодная, как собака. А экономия должна быть во всем, только так можно выжить в условиях рыночной неразберихи!

– Странно, что у вас украли только часы, – сказал Щукин, осматривая комнату. – Обычно выносят технику, ценности. Неужели больше ничего не взяли?

– Зато какие! – ответил Роман Семенович. – «Шеппард». Мать два года копила, и еще я добавил. Очень дорогие часы. Они спешили на десять минут, и я собирался их в ремонт сдать.

– Говорите, дома были… кто?

– Дочь София с тещей. Теща не встает. А София… вы допросите ее хорошенько…

– Роман! – позволила себе укорить мужа Ариадна. – Софийка не могла…

– Молчать, я сказал! – рявкнул муж, покрывшись пятнами. – Если только взяла дочь, она получит по заслугам! И не перечь!

– Вам знакома фамилия Пушко? – спросил он.

– Пушко? – почесывая затылок, промямлил Роман Семенович. – Не припомню… нет, такого не знаю… А что?

– Да так… – живо сказал Щукин, поднимаясь. – Я должен переговорить с вашей дочерью и тещей наедине.

Глупо, конечно, но он надеялся, что и ожерелье, о котором рассказывала соседка, Пушко украл из этого дома, а возможно, и еще что-нибудь здесь стащил. Но заявлено было только о часах. Зря потрачено время. По элементарным расчетам, вор, забираясь в дом, должен хорошо знать, что и где лежит. Но то, что он стащил одни часы… странно. А ожерелье тогда у Пушко откуда? Впрочем, кражи совершаются в городе каждый день, далеко не все граждане заявляют о пропаже. Тем не менее Щукина заинтересовало, как из дома, где находились две женщины, вор унес часы, – чисто профессиональное любопытство, не более.

Он вошел в комнату. Теща заявителя лежала на кровати, а на стуле рядом сидела хорошенькая девушка, испуганно хлопая глазищами.

– Меня зовут Архип Лукич, я следователь, – представился Щукин.

– А меня Ксения Николаевна, – слегка наклонила голову пожилая женщина. – А это моя внучка София. Садитесь.

Девушка уступила следователю место, пересела на кровать к бабушке. Она явно волновалась.

– Вы обе были дома десятого апреля. В тот день из дома украли…

– Ой, да знаем мы, что украли! – перебила его старушка. – Но мы ничего не слышали и не видели. И никто нас не навещал.

– Как же вор проник в дом?

– Я уходила… – робко подала голос внучка. – Бабушка попросила купить кое-что… Дверь закрыла, ключ положила под коврик на пороге. Мы всегда так делаем.

– Но тогда вор прекрасно знал, где лежит ключ, – сказал Щукин. – А почему вы не слышали, Ксения Николаевна?

– Доживете до моих лет, узнаете, – буркнула та. – Во-первых, я спала, не слышала даже, как Софийка уходила. Но она уходила, потому что принесла мне из магазина крекеры. Во-вторых, у меня со слухом нелады. И потом, – понизила она голос до шепота, – я сомневаюсь, что часы пропали. Роман куда-то положил их и забыл.

– Фамилия Пушко вам знакома?

– Впервые слышу.

Он извинился, что нарушил их покой, вышел. Софийка схватилась за красные щеки ладонями и с облегчением вздохнула. Бабушка тут же погрозила ей пальцем, мол, тише, следователь не отошел еще от двери, а ты выдаешь себя вздохами. Обе прислушались к словам, произносившимся в прихожей, но они доносились неясно.

Щукин сел в машину и тихо рассмеялся. Бабка с внучкой явно что-то скрывают. Во всяком случае, обеих выдавала нервозность, скованность, обе переглядывались и, как показалось Щукину, прекрасно понимали друг друга без слов. Невиноватый человек не станет нервничать. Только в чем их вина? Наверное, часы взяла девочка, продала, а бабка знает об этом и покрывает внучку. Ну и ладно, мало ли какие причины подвигли их на такой поступок. Роман Семенович человек крутой нравом – невооруженным глазом видно. Возможно, он плохо кормит тещу, вот девочка и решила украсть часы, чтоб подкормить бабку… Да, вполне могло быть именно так. Хотя… Надпись на часах, которые продавал Пушко, и надпись на часах, пропавших из этого дома, одна и та же. Значит, все-таки Пушко побывал здесь. Но почему он ограничился только часами? И где взял Пушко ожерелье? Что скрывают Ксения Николаевна и ее внучка, а также зачем? Не стоит торопиться с выводами, надо все хорошенько обдумать и прийти сюда, когда зятя не будет дома. Собственно, о краже ожерелья никто не заявлял, видимо, дешевку стащил алкаш, но часы он точно украл здесь.

Щукин поехал к Грелке.

В половине двенадцатого ночи сторож кафе защелкнул за Евой замки, она поправила платок на голове и пошла по направлению к дому. Ночью становится холодно, но весна есть весна, воздух мягкий, даже ветерок ласкает, а не продувает насквозь. Сначала она к Дубине забежит за алкоголем, потом домой. Столько за один день событий и переживаний… необходимо срочно принять двести грамм, чтоб мозги покинули голову и одолел сон. Сядет Ева одна перед ящиком, жахнет самогоночки, плотно покушает, потом завалится в кроватку, завтра сегодняшние ужасы страшным сном покажутся. А в авоське закус классный лежит из кафе: котлетки, колбаска, сырок… Ух, и зажирели люди – оставляют жратву, будто простое мясо им уж и в пасть не лезет, а питаются одними омарами!

Таким образом рассуждая, Ева торопливо шагала по тротуару к Дубине, предвкушая приятный вечер. Но когда она вспоминала о Пушке, из груди ее непроизвольно вырывался стон. Ведь затаскают менты, затаскают… Осталось одно – насладиться напоследок жизнью. Только бы Верка купила ожерелье! Ева все спустит до копейки, а там хоть трава не расти.

Внезапно подвернулась нога, Ева чуть не упала.

– Ай, зараза…

Она согнулась, потирая ногу, попробовала наступить на нее – нормально, вывиха нет. И тут заметила человека… мужчину… Он шел прямо на нее. Шел энергично, поспешно… Отчего-то екнуло сердце. Ева выпрямилась и продолжила путь, часто поворачивая голову, чтобы краем глаза взглянуть на мужчину сзади. А он шел за ней все быстрей и быстрей. Вне сомнений, хочет догнать Еву! «Насильник!» – подумала она и неожиданно свернула в проулок, отбежала, спряталась за деревом…

Мужчина показался в световом пятне. Какие уж тут сомнения! Точно, этот мужик преследует Еву. Хоть она и Грелка, а с мужиками ложится по согласию, изнасилованной быть не желает, это противно. Еще больной какой попадется – лечись потом. А вдруг это маньяк? Убьет зверски!

Ева выскочила из-за дерева и понеслась дворами к Батону. Теперь ее потянуло в общество, а больше пойти не к кому. Она перескакивала все препятствия, которые помнила наизусть, кошки шарахались от нее в стороны, издавая вопли и дополнительно леденя душу…

1919 год, февраль.

Чтобы быть в курсе событий – знать, что в миру делается, Стрижак не отказывался являться на сходку атаманов. Однажды в начале февраля верный человек сообщил ему, что встречи с ним ищет Мартын Кочура.

Банда Кочуры насчитывала более ста человек, была самая крупная в округе, орудовала на Украине и на территории России, но со Стрижаком Мартын считался. Обоим главарям было по двадцать пять лет, оба славились крутым нравом, только Кочура пил без меры, не знал меры и в карточных играх, а особую страсть он питал к лошадям.

Встретились они на хуторе, который Кочура отбил у красных и в котором объявил себя единственным законным правителем. Стрижак взял с собой десяток всадников и поскакал к нему. В назначенный час сели за стол вдвоем, хлопцы пили в другой хате. Четверть мутного самогона, картошка и соленая капуста, яйца и курица – вот и вся снедь, однако по тем временам это был царский пир. Выпили по полстакана самогона и приступили к делу. Кочура грубо выпроводил вон двух баб, прислуживавших за столом, заговорил:

– Чего к Махно не пошел, Николка?

– Не приглашал, – ответил тот, очищая картошку от кожуры.

– Он всех звал. Сила – когда хлопцев много, тады никто не страшен: ни белые, ни красные. Атаманам почет у батьки.

– Я сам себе почет.

– Оно-то так… Да одному скоро будет не выжить. Краснопузые лютуют, казаки бунтуют, белые силу набирают. Посекут краснопузых – как пить дать. А там и нам достанется.

– Как посекут, тогда и подумаю, где колено преклонить. Зачем звал?

– У меня такое понимание: ты ничью сторону не берешь, так? Ну, и я пока не стану ни на чью сторону. Оно ж как – атаманы поскубутся, опосля за кордон дунут. – Мартын придвинулся к Николке и заговорил шепотом: – Я тут вот что слыхал… Махно налаживает дорожку за кордон, а казна у него… нам не привидится.

– Ты никак батьку решил потрясти? – ухмыльнулся Николка.

– Да ты послушай! – Мартын приставил губы к уху Николки. – Казну батька держит в разных местах, а чтоб не прознали, где хранится золото, батька енти места меняет. Верный человек меня доподлинно известит, когда перевозить станут. Ты подумай, Николка, батька-то грабил почище нашего, отчего ж и его не потрясти? Нынче куды все бегут? За кордон. А мы, как дело сладим, в Сибирь подадимся, а оттудова куды хошь лети, звенело б золотишко в кармане…

– Ну, ты хватил! – хмыкнул Николка. – В Сибирь! Чего это тебя аж туды потянуло?

– А нету в Сибири ни белых, ни красных. И банд нету. Мы первые будем.

– Сомнение меня берет. Я слыхал, этого добра и в Сибири полно, и на Дальнем Востоке. И красные и белые. Газеты попадали в руки…

– Враки в тех газетах, – заявил Мартын, наливая из бутыли самогон. – Мне доподлинно известно – нету никого. Тама одни леса непролазные, дремучие. Сибирь вона какая! А Дальний Восток ишо дальше, потому как он дальний. Мы сидим здеся и думаем, будто, окромя ентого места, других и нету. А как обложат со всех сторон, енто место станет могилой. Ну, берем у махновцев казну? Поделим поровну.

Николка задумался. Пальцами брал капусту из миски, клал ее в рот и медленно жевал. А подумать было о чем. Мартын правильно обрисовал обстановку – земля под ногами горит, пора драпать. Но ввязываться в бой с махновцами – почти безнадежное дело… Почти! Значит – есть махонький процент удачи. И все же Николку хранила судьба только потому, что он был осторожен и мало кому доверял.

– Чего сам взять казну не хошь? – спросил он Мартына.

– А Махно не дурак, чтоб везти ее без охраны. Человек сто назначит. У меня чуток более сотни – маловато, ить дерутся махновцы, сам знаешь как. А вот када числом мы их перевесим, тады и возьмем. Я не тороплю, подумай.

– Хлопцев положим, – все же сомневался Николка.

– А мы их и так положим. И сами головы сложим, ежели останемся здеся. А так – кто в живых останется, с большим барышом будет.

– Когда повезут?

– Покуда не знаю. Но сообщение получу, будь уверен.

– Ну, добро. Просьбу мою не исполнишь?

– Отчего ж… Коль смогу – помогу.

– Дедок у меня имеется, переправить его следует через кордон. Ну, там… пристроить к кому, чтоб не один мыкался. В долгу не останусь.

– Я слыхал, ты не тока дедка держишь – кралю заимел, – хитро сощурился Мартын.

– Так оно ж без крали скука гложет, – криво усмехнулся Николка, а сам в уме высчитывать начал, кто из его людей заложил. – Так переправишь деда?

– Покуда дорожка одна имеется, но скоро закроется, – сказал Мартын. – Я и сам давно ушел бы отсель, да без золота что здеся, что тама – все едино. Лады, вези его.

Они пили еще долго, а под утро Стрижак ускакал в лес.

Анастасия окрепла – кормили ее хорошо, выходила на прогулки с профессором. Но за ними неотлучно ходили люди Стрижака. Николку она боялась до смерти, а из его людей особенно не нравился ей Левка – белобрысый и замкнутый мужик. Да, за ней следили, но ведь из леса не убежишь – дороги надо знать. Выводил ее на прогулки и Стрижак, шел рядом и молчал. Или сажал на лошадь впереди себя и ехал шагом, придерживая Анастасию. Она содрогалась от его прикосновений, понимала, что когда-то он перейдет в наступление, а противопоставить ему нечего. Профессор всячески отвлекал от тягостных дум, даже осторожно настраивал, чтобы Анастасия благосклоннее принимала ухаживания бандита.

– Я не девка, – однажды сказала она напрямую, – я не смогу…

– Анастасия Львовна, – смутился Иннокентий Тихонович, – простите меня. Я только хотел помочь вам… пережить… Этот человек способен хотя бы защитить вас, ведь вы одна. Мы с вашим мужем плохой защитой оказались. Простите, если я вас оскорбил.

В землянку вошел Стрижак, как обычно – не постучавшись.

– Собирайтесь, господин хороший, – приказал профессору.

– Куда? – задрожала Анастасия. – Куда вы хотите увести профессора? Прошу вас… не убивайте его…

– Вас переправят в Польшу, профессор, – сказал Стрижак, не глядя на Анастасию, из глаз которой хлынули слезы. – Польша сгодится?

– Сгодится, – пролепетал тот и растерянно взглянул на подопечную. – А как же Анастасия Львовна? Отпустите ее со мной.

– Она останется, – тоном, не терпящим возражений, заявил Стрижак. – Дед, собирайся, а то передумаю.

Он закрыл за собой дверь, вскоре перестали слышаться и его шаги.

– Не бойтесь, Анастасия Львовна, я не уеду, – решительно сказал профессор.

– Я уже ничего не боюсь, – пробормотала она, глядя в пол. – Чему быть – того не миновать. Поезжайте, Иннокентий Тихонович. Если он надумает взять меня, вы не поможете. Он убьет вас, как убил Серафима, а я буду казниться виной. Да и привыкла я к мысли, что… Поезжайте.

Она вышла проводить профессора, его усадили в сани, накрыли тулупом. Анастасия, кутаясь в пуховый платок, без слез смотрела вслед саням. Падал дивный снег, но он не занимал ее, она думала о том, что ночью придет Стрижак, а дверь изнутри закрывается лишь на крючок. И он пришел. Крючок вылетел вместе с загнутым гвоздем от удара Стрижака. Анастасия сидела с ногами на топчане, забившись в угол, и думала, что вот сейчас умрет. Не умерла. А наглый гость поставил табурет возле буржуйки, подбросил поленьев в топку и невзначай сказал:

– Чего закрываешься, Настя? Окромя меня, никто к тебе не войдет.

– Что вам нужно? – нашла в себе силы спросить Анастасия.

– А чего нужно мужику от бабы? – простодушно признался Николка.

– Вы пришли за моим согласием? – догадалась Анастасия. – Зачем оно вам? Вы можете делать все, что хотите…

Внезапно он подскочил с табуретки, которая перекувыркнулась в воздухе и шмякнулась на попа. Николка подлетел к Анастасии, навис над ней, упершись руками в бревенчатые стены, и выпалил:

– Я ж к тебе со всей душой, а ты… Хочу, чтоб и ты так же ко мне… Не думай, я понимание имею, ты из благородных, я – нет. Подожду… но не будь такой…

– Я не могу, – закрыла лицо ладонями Анастасия, напуганная свирепой страстью этого человека. – Вы убили… я не могу…

Николка тяжело опустился рядом, отвернувшись от нее, поставил руки на колени и заговорил тихо, натужно:

– Убил? Да. Долги возвращаю. Я из деревни родом. И дом у меня был, и хозяйство большое. На деревне лентяи плохо живут, а мы из зажиточных, потому как работали все от зари до зари. Отец умный был, учиться заставлял, земле ведь тоже наука нужна. Нанял он двух учителей, два раза в неделю ездил я к ним в город. Все путем было, покуда… не пошло наперекосяк. Я в город ускакал, а когда вернулся… Дом спалили, отца зарубили, мать застрелили. А сестренок, младшей тринадцать исполнилось… в овине нашел… растерзанных. Говорили, будто красные грабить приходили. А другие говорили, будто то белые были, а представились красными, чтоб народ запугать. Только отец мой встретил их с винтовкой. Вот и считай, кто кому должен. Не хочу ни красных, ни белых, ни синих. Все они на одно обличье…

Анастасия слушала его вполуха, сама же соображала, что делать. Ее пугала страстность Стрижака, в обществе, к которому она принадлежала, не принято было выставлять напоказ свои чувства, сдержанность – признак хорошего воспитания. Когда мама узнала, что у отца есть любовница, на которую он истратил и без того скромное их состояние, она приняла удар стойко, плакала только в одиночестве. За Серафима Анастасия пошла от безысходности – отец разорился вконец, было стыдно за него, а тут посватался состоятельный и хороший человек. Серафим любил ее, но так открыто никогда не говорил, а про страсть она только в книгах читала. Близость с мужем переносила, потому что в том видела свой долг. Почему же сейчас не стерпит? Ведь все равно кончится одним. Надоест Николке игра в благородство, либо силой ее возьмет, либо отдаст своим головорезам. Бабка, что за ней смотрела, рассказывала, как ведут себя бандиты «с девками».

Анастасия пересилила отвращение, чуточку придвинулась и тронула за плечо Николку. Не знала, что легкое прикосновение вызовет в нем такую бурю. Она лишь закрыла глаза, чтобы не видеть пламени в его глазах, которое, казалось, способно было сжечь. Она думала, что ее обнимает и целует убийца мужа, мысленно просила у Серафима прощения и понимания. А Стрижак вперемешку с поцелуями шептал:

– Настенька… я для тебя, что хошь, сделаю… Настя… не бойся меня. Любить тебя буду, как никто другой. Бить не буду, клянусь! Настенька… Настенька моя…

Глава 6

Батона разбудил стук, как будто кто-то безжалостно барабанил по его неприкаянной головушке. Недовольно проворчав «иду», он поплелся в прихожую, собираясь задать взбучку полуночникам. Не успел Батон открыть, как некто навалился, потеснил его и вихрем ворвался в коридор, рявкнув:

– Закройся! Быстро!

Батон спросонок ничего не понял, только, подчиняясь приказу, захлопнул дверь. Тем временем некто влетел в комнату, он поплелся следом. Щурясь от света, Батон наконец разглядел Грелку. Ева, тяжело дыша, плюхнулась на табурет, облокотилась о стену спиной и выдала скороговоркой:

– Учти, я знакомой сообщила, что у тебя буду. Так что ты со мной ничего не сделаешь. А если сделаешь, тебе крышка.

Но разве способны сонные мозги, пропитанные самогоном, вычленить из длинной белиберды мысль? Батон мотнул головой, прогоняя остатки сна, выговорил членораздельно:

– Повтори, че ты вякала?

– Где Пушок? – угрожающе пискнула Ева.

– Тю! Дома… Где ж ему быть?

– Вот тебе! – Ева выбросила вперед руку. Батон разглядел сначала кулак, потом дулю и выпятил нижнюю губу, соображая, какое применить наказание к стерве за оскорбительный жест. Но Грелка огорошила его вторично: – Нету дома Пушка, нету! Убит он. Ножом в спину убит прямо у себя дома!

Батон, как был в семейных трусах и в грязной майке, плюхнулся на табуретку, шумно вдохнул воздуха, словно новость его убила, затем застыл, выкатив глаза. Ева поняла, что он сильно тормозит и должен переварить услышанное, а это, видимо, произойдет нескоро, поэтому приступила перебирать бутылки на столе. Выпивки – ноль, все вылакал один.

– Я так делюсь с тобой, – зло упрекнула его Ева, – а ты один, да? У, скотина…

– Повтори, че ты вякала? – очнулся он.

– Ты – скотина! В одиночку пьют последние алкаши.

– Раньше че вякала! – гаркнул Батон, приобретя от напряжения свекольный цвет.

– А, про Пушка? Убили его. Ножом зарезали. Интересно мне знать, это ты его приголубил? Признавайся, я никому не скажу, но знать желаю!

– Ты че?! Долбанулась? Дура! Че несешь?

– Ага, думаешь, я тебе поверила? Мы пили с ним, а потом его кто-то ножичком… А днем нашли Пушка… Да ни одна рожа ментовская тебе не поверит!

– Не, че… правда? – растерялся Батон. – А за что его?..

Взглянув на потрясенного дружка, Ева сбавила обороты:

– Я так думала, ты его из-за ревности…

– Я?! Его?! – выкатил Батон без того круглые глаза. И вдруг заходил по комнате, шлепая босыми ногами и взмахивая возмущенно руками. – Чокнулась, да? Да что б я… из-за тебя… Не, придумает же!

Видя, что Батон распаляется, отчего последствия для нее могут быть самые непредсказуемые, Ева пошла на попятную:

– Так это не ты его?

– Не я! – дико заорал тот в ответ.

– А кто? – округлила она один глаз, до конца, правда, не веря ему. – Кто ж тогда его завалил? А ведь будут думать на нас…

Батон бухнулся на кровать в полном изнеможении, по его красной роже катился пот – значит, труханул до последнего нерва.

– Бабки есть? – спросил он надрывно.

Ева достала потертый кошелек, отсчитала деньги, протянула:

– Две возьми, чтоб зазря не бегать. И смотри, чтоб Дубина не надурила, а то подсунет пойло, закрашенное собственной мочой, травись потом…

Батон быстро оделся и слинял. Ева осталась наедине с мыслями, достала пачку сигарет без фильтра и закурила. Это сначала ее накрыло, что убил Батон, но, сопоставив его поведение и вообще характер Батона, поняла: не он. Чтоб замочить приятеля, да еще подло – в спину, надо иметь по-настоящему сволочную натуру. Батон не такой. К тому же он трус. Нет, в драки-то он частенько спьяну да сдуру лез, но чтоб за нож схватился… На нарах париться никому неохота, разве что бомжу какому, которому крыша нужна на зиму.

К возвращению Батона у Евы созрел план. Когда выпили с ним по полстакана самогона, она выложила:

– Будем говорить, что ушли вдвоем…

– Так мы и ушли… – возмущенно вставил он.

– Ты сначала выслушай, а потом пасть разевай! – стукнула по столу ладонью Ева. Иногда, когда была права на сто процентов, она позволяла себе покровительственный тон с ним. – Мы ушли вместе, пришли к тебе. Ночь провели у тебя. И на том стоять насмерть!

– Ага, ты ментов не знаешь, – обхватил Батон руками голову, поставив локти на стол. – Сцапают нас и убийство нам пришьют. Им лишь бы перед начальством выслужиться, разбираться особо не станут.

– А ты не знаешь, за что могли Пушка, того… Он с тобой делился?

– Ты раньше меня пришла к нему, – тоном, полным упрека, сказал Батон. – Тебе он и должен был растрепаться.

– И мне ничего…

– А где бусы стеклянные, что тебе Пушок дал?

– Не дал, а продал! – ехидно поправила его Ева. – Я их загнать надумала. На фиг они мне? Никакой пользы. Хозяйка моего кафе заинтересовалась. Ох, и женщина! Бизнесменша, богачка и диетическая дама… То есть не пьет. У нее в кафе всякой выпивки полно, а она не пьет. За те бусы триста мне обещала, взяла у меня их, чтоб со знающими людьми посовещаться. Отчего ж не продать?

– Я вот чего думаю: его не за бусы пришили, а? Их не было – Пушок был жив. А как стырил бусы – так его и кокнули. А?

– Да не… – с сомнением протянула Ева. – Из-за бус не убивают…

Встал вопрос: кто же завалил Пушка? Ни один забулдыга из их знакомых не способен был это сделать. Ева думала так: какой дурак станет убивать из-за бус и часов? Их же еще продать надо, а это всегда дешевле выходит истинной стоимости. К тому же у Пушка уже не было этих вещей. И Ева категорично отмела мысль, что Пушка кокнули из-за ожерелья и часов. Пушка не вернешь, а им с Батоном туго придется.

– Слышь, давай свалим отсюда? – предложил вдруг Батон. – В деревне у меня тетка, у нее домик, места хватит…

– Вали сам, а у меня работы полно, все ж таки заработок. Да и найдут нас, куда б ни спрятались. Лучше сделать, как я сказала. Мы не прячемся, значит, не виноваты.

– Вот влипли, бля…

Так и просидели они до утра, гадая, кто и за что убил Пушка.

Никита Евдокимович при помощи Валерия Ивановича объединил пожилых женщин по своему списку – возможных обладательниц колье – в группы по районам, что должно было сократить время поисков. И все равно ему за день удалось объехать немного – семь адресов. Представляясь сотрудником пенсионного фонда – фальшивую ксиву он срочно приобрел на рынке, – Никита якобы проверял условия жизни пенсионерок и затем фотографировал их «для личного дела». Валерий в поисках не принимал участия по причине занятости, ограничивался советами. Один из его советов состоял в том, что на одну пленку следует заснять как можно больше старух, чтобы не тратить деньги впустую. Никита не воспользовался его рекомендациями, а сразу отпечатал фотографии семерых, которых посетил, в надежде, что ему повезло. Но… Ксении Николаевны на них не было. Это закон: когда очень нужно отыскать кого-то, человек как будто прячется, однако Никита не терял надежды. Он усматривал знак Провидения в том, что легендарные камешки, ставшие причиной смерти его деда, вдруг обнаружились в этом городе, когда он сюда приехал. Следовательно, камни сами идут к нему в руки. И обязательно придут…

Зажглись фонари, бессмысленное катание по городу следовало прекратить, но Казимир Лаврентьевич бороздил улицы в автомобиле, не задумываясь, что жена и сын, придя домой, начнут волноваться. Наверное, каждый человек переживает периоды, когда непреодолимая тяга к одиночеству гонит его прочь от близких, которые, случается, становятся хуже недругов. Ну вот у Казимира Лаврентьевича как раз и появилась потребность в одиночестве. И, возможно, в переосмыслении собственной жизни.

Всю жизнь он занимался камнями. В молодости ездил в геологические экспедиции, и сейчас у него дома великолепная коллекция необработанных кристаллов. Он знает химический состав минералов, как они формировались и выкристаллизовывались из кипящей магмы в недрах земли, сам добывал их, но… До сих пор не понимает, чем объяснить, что в безжизненном, казалось бы, камне есть нечто, туманящее сознание и захватывающее в плен душу. В этом смысле колье Агнессы обладает просто магической притягательностью.

Вообще, есть нечто, живая и притягательная плоть в самом алмазе, который на свет выходит с тайной целью, известной только ему, есть что-то мистическое. Одни алмазы радуют красотой, другие приходят на землю, чтобы сломить человека, низвергнуть его с пьедестала царя природы. И как подумаешь, что алмаз – всего-то разновидность прозаичного углерода, так весь романтический флер, связанный с камнем, должен по идее рассыпаться. Но у кого хватит ума сравнивать алмаз с углем? Сама такая мысль смешна и нелепа.

До сих пор Казимир Лаврентьевич считал, что знает об алмазе практически все, но теперь он был готов поклясться, что знания его ничего не стоят. Обнаружил он это недавно – когда старуха принесла колье. Тогда-то он и понял, что в его руке не просто кристаллы, образованные адской температурой и высоким давлением, а сам дьявол Алголь, облачившийся в грани и переливы. Именно тогда Казимир Лаврентьевич понял: он заболел. Нет, не в том смысле, что у него подскочило давление, в результате чего он упал в обморок. А совсем в другом смысле…

Звонок сотового телефона вывел ювелира из задумчивости. Управляя машиной одной рукой, он достал мобильник и поднес к уху.

– Это Вера Антоновна. Здравствуйте, Казимир Лаврентьевич.

– А, здравствуйте, – улыбнулся он, хотя видеть улыбку она не могла.

Верочка не только сама заказывает у него изделия из золота, в основном колечки, но и приводит новых клиентов. Казимир Лаврентьевич создал несколько настоящих шедевров и дал им названия: «Императрица» – прозрачные камни в оправе из листиков, «Смарагд» – с обязательной вставкой из камней зеленых оттенков, «Симфония» – сочетание цветных кристаллов. Эти его перстни великолепны, и местные богатые дамы своим долгом считают заказать хоть один перстень из трех, чему постоянно способствует Верочка. Поэтому старый ювелир очень ее ценит.

– Я вас целый день разыскиваю, потеряла номер сотового телефона! Но ваш сын, к счастью, сообщил номер, – стрекотала Верочка.

– Рад вас слышать и весь – внимание.

– Казимир Лаврентьевич, сделаете анализ одной вещице?

– Душа моя, анализы делают в поликлинике, – пошутил он.

– Я не так выразилась. Ну, проверить надо… У меня есть одна штучка, я хочу знать, сколько она стоит, а то боюсь обмана. Но вещь симпатичная.

– Разумеется. Привозите в мастерскую. Я сейчас же еду туда.

– Через час я буду.

Да, работа есть работа. Не всегда ее бывает достаточно, и Казимир Лаврентьевич дорожит клиентурой. Он развернул автомобиль и поехал в мастерскую. Сын как раз закрывал салон и пожурил отца, что тот не лежит, как предписано врачами, а ездит по городу.

– Належался, – отмахнулся Казимир Лаврентьевич. – Ты поезжай домой, я хочу поработать немного.

Генрих покачал осуждающе головой, но спорить с отцом не стал.

В восемь часов вечера Вера Антоновна нагло заехала на тротуар, остановив машину носом к двери мастерской, позвонила. Казимир Лаврентьевич впустил ее, предложил стул, а сам уселся в рабочее кресло за стол:

– Ну, показывайте, что там у вас?

Она достала косметичку, затем выудила оттуда… Бросив один-единственный взгляд на «симпатичную штучку», как выразилась Вера Антоновна, Казимир Лаврентьевич уже понял, что привезла клиентка. У него учащенно забилось сердце…

Три дня недели Ева обожает, потому что эти дни относительно свободны. В субботу и воскресенье она не метет улицу и не убирает коридор с сортирами, остается только кафе. А в понедельник кафе не работает, значит, весь вечер гуляй, сколько влезет.

Сидели они с Батоном до семи вечера, выпили чуточку – по полбутылки. Понадобилось продолжить, а денег нет. Ева и надумала домой сбегать.

Она заглянула в подъезд – темнотища. И людей никого, хотя еще не поздно. Последнее время Ева не переносит темноту, а раньше ей наплевать было – день или ночь. После убийства Пушка, в общем-то, безобидного ханурика, Ева познакомилась со страхом.

Особенно страшно бывает, когда не знаешь, чего ждать и от кого. Вроде бы и причин нет бояться, а страшно. Жизнь, оказывается, так легко обрывается, но она все равно любимая, несмотря на материальные трудности и презрение окружающих. Собственно, окружающих и боялась Ева, потому что среди них есть некоторые – зверье натуральное! – убивающие людей из спортивного интереса. Ну, вот подумать – за что грохнули Пушка? Брать у него нечего, врагов не было… Да и какие враги у забулдыги? Значит, из спортивного интереса грохнули. Так и ее могут…

Ева заглядывала в подъезд и никак не решалась войти, чтобы подняться к себе. Зря не взяла с собой Батона… Сказала ему, что сбегает за деньгами и шмотками и вернется через пять минут, потом они купят ампулу самогона и еще раз помянут Пушка. Подумала, что Батон и так-то занудливый и вредный, а сейчас еще, выпивши, только мешать сборам будет. Желательно с ним поменьше общаться, а то опять на кулак нарваться можно. Но жить Ева намерена у него. Так сказать, вместе веселей, опять же – не страшно. Однако домой сейчас попасть обязательно надо. Белье взять, сменную одежду, деньги и еду, а то пропадет жратва, она ж денег стоит. Еву все клянут, как хотят, а она, между прочим, чистюля, гигиену любит… когда трезвая.

Ева наконец решилась и вошла в подъезд. Глянув вверх, обрадовалась: на верхнем этаже горит свет. Ступив на лестницу, она на секунду задержалась, а потом взмыла на третий этаж одним махом. Ключ уже держала в руке, но сразу не попала в замочную скважину…

Внезапно ей на рот легла тяжелая рука. Ева забилась, вырываясь из тисков неизвестной силы, но незнакомец держал ее крепко и прошипел в самое ухо:

– Тсс… Отдай ключ…

Ева не давала, выворачивала руку с ключом, однако мужчина сзади, прижимавший ее к себе, перехватил руку и забрал ключ, чуть не сломав пальцы. Бешено забилось сердце у Евы! И дрожало все тело. Просто колотилось о человека сзади, как от электрического тока! Ева почувствовала тепло, исходившее от него, и ей стало вдруг холодно. Так странно: от тепла человеческого тела – холодно. Но сзади был не человек, а сатана, Ева и это чувствовала, потому-то его тепло и обдавало смертельным морозом.

Он торопливо вставил ключ, повернул его два раза – каждый поворот отозвался внутри Евы: смерть, смерть! Мужчина открыл дверь и оторвал Еву от пола – она же легонькая, весит мало. «Не хочу!» – закричала она, но послышалось одно мычание, он сжимал ей скулы вмертвую. Ева выпрямила колени, раздвинула ноги и уперлась ступнями в дверной проем. Мужику никак не удавалось пропихнуть ее внутрь квартиры, он шипел ругательства, применяя силу. И вдруг Еву пронзила резкая боль – он ударил по ее лодыжке ботинком. Мигом от боли ослабли колени, он втащил ее в квартиру и швырнул в стену, после чего захлопнул дверь и произнес раздельно, чтоб в вечно хмельной головке Евы отпечаталось:

– Не ори, иначе убью!

Настала тишина. И темнота. Душа Евы сжалась до маленького комочка, опустилась в низ живота, будто хотела убежать, но застряла где-то в… мочевом пузыре. А сердечко увеличивалось и увеличивалось… Ему не хватало места в груди, каждым ударом оно обжигало, да так, что невыносимо было дышать, словно Ева попала в ад. Одной ладонью она сама зажала себе рот, чтоб не закричать, а второй судорожно утирала слезы. Она не всхлипывала – до того боялась нашуметь. И вообще, все происходящее казалось ей невсамделишным: ведь Ева безвредная, даже не воровала никогда – ну, у Пушка часы стащила, и все, – она честно зарабатывает деньги и пропивает их. Кому от этого плохо? Только ей.

А он не делал никаких движений и молчал. Наверное, ждал, когда Ева оправится от шока. Значит, ему что-то нужно. Но его не было видно в темноте, лишь по холодящему теплу Ева чувствовала, что он здесь, в коридоре, напротив стоит…

От напряжения у Казимира Лаврентьевича выступил на лбу пот, участилось дыхание – явно подскочило давление. Ему потребовалось собрать всю волю, чтобы не очутиться на полу в бесчувственном состоянии, как прошлый раз.

На столе, прямо перед ним, лежало колье Агнессы. Казимир Лаврентьевич опустил ладони на стол по бокам ожерелья, боясь дотронуться до него. Что это? Почему оно так просто пришло к нему? Бес принялся водить хоровод вокруг бриллиантов Агнессы или это та случайность, которая обязательно станет роковой?

Существуют камни, обладающие живой силой, они будто нарочно попадают человеку в руки, провоцируя его присвоить их любыми путями. Еще в древности считалось, что алмаз, добытый неправедным путем, приносит несчастье не только тому, кто присвоил его, но и всем близким этого человека. Таков «Французский синий», имеющий второе название – «Несчастливый». За ним тянется шлейф из смертей, несчастий и разорений, в результате чего он переходил от одного владельца к другому. Достаточно вспомнить Людовика XVI и его супругу Марию-Антуанетту – обоих обезглавили. Впоследствии бриллиант приносил одни несчастья своим владельцам – сумасшествие, финансовый крах, смерть. Так что за сила в камнях? Божественная или дьявольская? Или то и другое вместе, как неразделимо добро и зло, жизнь и смерть?

Еще час назад Казимир Лаврентьевич носился по городу… Зачем? Ответ прост: мечтал завладеть колье. И вот оно, лежит перед ним.

Он сделал открытие и испугался. Себя. Да, колье перед ним, оно «нашло его», как писал Влас Евграфович в своих записках. Зачем оно нашло Казимира Лаврентьевича? Провоцирует? Он и Верочка одни в мастерской… Какое искушение! Сколько бы ни смеялись умники над суевериями, а магия в камнях существует. Могущественная, поражающая душу и мозг, доводящая до того, что человек перестает владеть собой. Но как страшно взять в руки эти камни! Все равно, что прикоснуться к дьяволу…

– Где вы взяли это колье? – поднял на Верочку опьяневшие глаза Казимир Лаврентьевич.

– Одна женщина предложила мне купить, – беспечным тоном ответила та. – Я хотела бы знать: это стекляшки, или ожерелье стоит тех денег, которые она запросила?

– А какова цена? – хрипло выдавил он.

– Десять тысяч рублей.

Десять тысяч рублей! Это безумие. Всего десять тысяч – и колье могло бы стать его собственностью! Вещь, забравшая жизни его предков, должна была вернуться к нему, но попала к Верочке. Алголь смеется над ним.

– Я понимаю, сумма смехотворная, но… – слегка смутилась Вера Антоновна, понимая паузу, которую завесил Казимир Лаврентьевич, как укор в жадности и неумении дорожить чужим временем. – Но я деньги не рисую. Вещь красивая, только… Скажу честно, я бы не хотела приобрести стекляшки. Если это хрусталь и серебро, то заплачу, так и быть. Но стекло… чересчур пошло.

– А что за женщина продает колье? Кто она? Чем занимается?

Очевидно, он задал сразу много вопросов. Потому-то насторожилась Вера.

– Почему вас это интересует?

Казимир Лаврентьевич опустил веки, чтобы она не заметила искушения, горевшего в его глазах. Но искушение стало сильней, когда взгляд поневоле устремился на колье. Дьявольское сияние чего-то живого, притаившегося за отшлифованными гранями, вползало внутрь Казимира Лаврентьевича и скручивало все органы. Нет, перед ним не камни – отрава. Даже кровь по его жилам текла сейчас отравленная этим сиянием. Нельзя смотреть. Ювелир отвел взгляд в сторону и ровным голосом сказал правду:

– Дней десять назад мне приносила это колье старая женщина… Я почувствовал себя плохо… она ушла… и мне теперь хочется знать…

– Старая? – перебила Вера Антоновна. – Мне предложила ожерелье уборщица, которая работает в моем кафе. Ее зовут Ева, а прозвище Грелка, ей тридцать шесть лет…

– Что? – на этот раз перебил ее он. – Колье продает не старуха?

Казимир Лаврентьевич моментально вспомнил, что старушка приходила узнать приблизительную стоимость колье. И вдруг эту вещь продают за десять тысяч рублей? Нереально! Значит, уже началось. Алголь пустился в путь: будут обманы, смерти, разбитые судьбы… А он, Казимир Лаврентьевич, готов принять участие в цепочке фатальностей? Или не готов?

– Как оно попало к вашей Еве?

– Ева сказала, что ожерелье передала ей бабушка на смертном одре. Да и какая разница, как попала к ней эта вещь? Мне она нравится, я хочу…

– Большая разница, – возразил Казимир Лаврентьевич, выгоняя изнутри подступившую волну искушения. Но как же трудно было ему бороться с самим собой! – Вы не подумали, что ваша Ева украла колье? В результате вы можете лишиться и денег и колье.

– Ой, это все лабуда! – недовольно махнула она рукой и закурила. – Вы только скажите, сколько стоит ожерелье, остальное не ваша забота.

– Хорошо, – прекратил спор Казимир Лаврентьевич – ему на ум пришло неожиданное решение, и оттого он почувствовал некоторое облегчение. – Сразу я не могу этого сделать, вы должны понимать. Оставьте у меня колье, через несколько дней я определю стоимость. Возможно, эта вещь дороже той цены, которую запросили, а возможно, ей красная цена тысяча рублей. Я должен каждый камень протестировать.

Сейчас он жаждал одного – избавиться от Верочки и остаться с Алголем наедине.

У него была прекрасная репутация, Вера Антоновна не сомневалась, что Казимир Лаврентьевич не обманет, посему покинула мастерскую.

Оставшись один, старый ювелир подскочил на ноги и заходил по небольшому пространству мастерской. Он ходил с воодушевлением, радуясь и смеясь. Ему давно не было так хорошо, так легко. Казимир Лаврентьевич анализировал себя. В какой момент он ощутил, что колдовская сила Алголя отпускает его? О, это был самый тяжелый момент, ибо внутри его раздирали сомнения, терзало искушение. Он уже видел страшные картины, которые сейчас казались мимолетным наваждением больного рассудка. И это происходило с ним? Невероятно! Так когда открылись шлюзы и бесовщина вытекла из него? Это произошло, когда начал говорить правду о старухе. С каждым словом ему становилось легче дышать, потому что он дал себе установку: не мое и моим не будет. Казимир Лаврентьевич задержался у стола, глядя на колье с поразительным спокойствием, и усмехнулся:

– А я победил тебя.

Генрих, прячась за косяком, заглядывал в мастерскую через дверное стекло. Он видел возбужденного отца, который разглядывал какую-то вещь на столе. Пришлось подняться на цыпочки и вытянуть шею, чтобы разглядеть, чем вызвано столь нервное состояние отца. В это время внимательный глаз Казимира Лаврентьевича уловил отсветы камней на полировке, он наклонился к ожерелью…

– О, боже! – проговорил, упал в кресло и схватил колье.

Генрих ушел на цыпочках.

Ева проглотила ужас, подкативший к самому горлу, а ладонь, закрывавшую рот, сжала в кулак и опустила к горлу. Глаза чуточку привыкли к темноте, она уже отчетливо видела очертания мужской фигуры. Но кто это, каков он из себя? Перед ней как будто стоял черный столб и больше ничего. А ведь «столб» наверняка вперился в нее своими бельмами. И чего-то хочет. Ну что может дать ему простая Грелка? Любовь неземную? Так это – пожалуйста, сколько угодно и даром. Но зачем же было нападать?

Оправившись от первоначального ужаса, Ева уж открыла рот, чтоб спросить: миленький, чего тебе? Но мужчина заговорил первым:

– Отдай колье.

– Чего? – не поняла Ева.

И тут она сообразила, что надо бы двигаться в кухню. Там хоть свет из окна проникает, может, рассмотрит налетчика, а то говорить с тенью очень страшно. Или удастся позвать на помощь…

– Отдай колье, – повторила тень. – Оно у тебя.

– Какое колье? Я дам, я все тебе дам… но у меня нету… – поняла Ева слова, а сама тихонько переставляла ноги по направлению к кухне.

– Колье у тебя. Пушко продал его тебе, – сказал мужчина.

Ева едва не умерла – вторая волна ужаса сковала руки-ноги. Она вдруг позвоночником и затылком, низом живота, где в мочевом пузыре спряталась душа, кишками и всеми частями тела поняла: этот человек убил Пушка! Вот, значит, за что убил – из-за колье, которое стоит пять тысяч. Убийца в ее квартире, перед нею! И пришел он убить Еву-Грелку!

– Колье, да? Ожерелье, да? – лепетала Ева вялым ртом, язык отказывался ворочаться. – У меня его нету… честно… клянусь мамой и папой…

– Колье у тебя, дешевка!

Он наотмашь ударил Еву кулаком. Она отлетела аж до кухни, шмякнулась на пол, и… в этот момент в ней проснулась дикая тигра. Резво подскочив на ноги, понимая, что спасение в ее собственных руках, Ева кинулась к окну. Схватив со стола первое, что попало в руки – а это была пустая кастрюля, – Ева запустила ею в дверной проем. Мужик охнул, чертыхнулся, значит, кастрюля попала в цель, а она схватила следующий предмет – бутылку – и бабахнула ею по стеклу. Раздался оглушительный звон, стекла посыпались, а Ева заверещала изо всех сил, голой рукой сбивая осколки:

– Спасите! Убивают! Помогите! Люди!

Она ступила на табурет, чтобы выпрыгнуть из окна, но почувствовала, как сильные руки сцапали ее за пальто и отшвырнули к противоположной стене. Еву все били, она привыкла к побоям с детства и не видела в этом ничего запредельного. По ее мнению, мужики бьют абсолютно всех баб, и хороших и плохих, а бабское дело – терпеть. Но этот человек месил ее, как тесто. Он бил ее жестоко и больно, бил с упоением, какое рождает лютая злоба, и одновременно с ударами произносил:

– Колье! Где колье! Колье! Колье…

– Я отдала его… Вере Антоновне… Вот! Не бейте! – Извернувшись, Ева достала расписку и протянула ее садисту, одновременно закрывая голову второй рукой. – Расписка… Я отдала… ей… Не бейте меня! Не надо!

1919 год, март.

Мартын Кочура сообщил в первых числах марта, что пора седлать коней. Да, видимо, пришла пора делать выбор. На Дону против Советов поднималось казачество; на Украине свирепствовали большевики, полыхала настоящая крестьянская война, орудовали многочисленные банды; на Восточном фронте готовилось наступление Колчака, Юденич подступал к Петрограду, не дремали Врангель и Деникин. А люди, как ошалелые, пытались добраться до границ. Самое время прорваться хоть в Европу, хоть в Азию, лишь бы убраться подальше от кошмара. Очевидно, батька Махно тоже налаживал мосты к отступлению, посему собирал награбленное в одно место.

Николка оставил с Анастасией Левку, наказал: в случае его смерти не бросать барышню, а пробираться на юг, потом – куда получится. Левке примерно тридцать, он белобрысый, молчаливый и беззлобный. Трудно представить, что Левка делал налеты, грабил и убивал. Но это было. Хлопцы называли его в шутку адъютантом атамана. Впрочем, они были правы – ему Николка доверял, как себе.

Место, которое выбрали Стрижак и Кочура, было как нельзя более удобным для того, что они задумали. Из засады, как на ладони, открывался обзор на большое поле, через него простиралась наезженная дорога, ведущая к хутору, где, по сведениям, станут на ночь махновцы. А окружено поле пригорками и смешанными лесами. Обоз должен был подойти к вечеру. Махновцы создали себе лихую славу, посему ничего не боялись, часто выступали в походы днем, а ночью становились на отдых. Они полагали, что напасть на них ни у кого духу не хватит.

Смеркалось. Ждали в самом узком месте, где лес с одной и с другой стороны подходил к дороге. То Николка, то Мартын, сидя на лошадях, смотрели в бинокль, а махновцы не появлялись. Мартын время от времени снимал с веток снег, сжимал его в комок и прикладывал к голове – накануне готовился к атаке, явно подкрепляя себя изнутри самогоном. Но вот Николка приставил к глазам бинокль и тихо сообщил:

– Едут.

– Сколько? – хрипло спросил Кочура.

Остальные заволновались, вскочили в седла и ждали приказа к атаке.

– Погодь, – бросил через плечо Николка. – Сосчитаю… А, черт!

– Чего там? – нетерпеливо спросил один из хлопцев Николки.

– Тачанка. А на ней, так думаю, пулемет. Нет, три тачанки и сани.

– Махновцы завсегда на тачанках ездят, – сказал всадник Кочуры. – Это ж сила какая – тачанка! Куды хошь, туды ее и развернешь.

– Всадников около сотни, – сообщил Николка, передавая бинокль Кочуре.

– А на шо им богато ездоков, когда тачанки е? – высказался еще один.

– Хлопцы, наказ помните? – обратился Николка к всадникам, но негромко. – В атаке молчать. Ни гиков, ни криков чтоб я не слыхал! Ждем, покуда не подойдут ближе.

При налетах банды частенько использовали психическую атаку, то есть не только размахивали шашками и наганами, а и визжали, кричали, улюлюкали, чтобы противник запаниковал, тогда его легче уложить. На этот раз задумка Стрижака всем понравилась, ибо махновцы не из пугливых, панику посеять можно среди них обратным путем – нападать молча. Но сначала по ним ударит пулеметчик, который залег с напарником за пригорком недалеко от дороги. Это будет единственный шум со стороны атакующих, ведь пулеметчик сразу положит десятка два человек, если повезет.

Обоз ехал неторопливо, шагом. Заметно было, что люди подустали, некоторые дремали прямо в седлах. Тем неожиданнее для них прозвучала пулеметная очередь. Одновременно с ней к дороге с трех сторон вылетели всадники. Стрижак и Кочура с пятью десятками всадников понеслись прямо в лоб обозу. Среди махновцев произошла заминка, затем возницы стеганули лошадей, разворачивая тачанки. Снег таял, но было его много, перемешанного с землей, тачанки вязли. Бойцам Кочуры и Стрижака хватило времени добраться до обоза, но с потерями. Пулеметы махновцев затарахтели на две стороны, покосить людей и лошадей успели. В самом выгодном положении оказались те, кто нападал в лоб, – первую тачанку не удалось развернуть, огонь она вела в сторону.

И началось. Звякали сабли и шашки, грохали выстрелы, ржали лошади, кричали люди. Быстро наступала темнота. Стрижак и это предусмотрел. Накануне велел всем хлопцам нашить на рукава по белой тряпице, чтоб не ошибиться и не завалить сгоряча своего. Махновцы сражались отчаянно, оно ж и понятно: умирать никому неохота.

Через полчаса все закончилось, ведь Стрижак и Кочура превосходили числом махновцев. Но и у них были серьезные потери, такие, которых не ожидали. Кочура лично из «нагана» расстреливал раненых и оставшихся в живых махновцев, а осталось их немного. Стрижак наблюдал за ним, сидя в седле, не выказывая своего отношения к расстрелу. Затем своих раненых погрузили на сани и тачанки, выпрягли убитых лошадей, собрали оружие и поскакали в стан Стрижака, оставив поле боя как есть.

Дорога была длинная, до места добрались к утру. Двое раненых по дороге скончались. Стрижак ехал хмурый – у него осталось сорок три человека, потери Кочуры были куда значительней, но у него осталось шестьдесят всадников с небольшим. «Добыча не стоила того», – думалось Николке.

Распределились по срубам и землянкам, всем необходим был отдых. Никто не интересовался, что имеется ценного в тачанках и санях, ведь и так добыча знатная – лошади, оружие, провиант. Только когда члены банд улеглись, Кочура и Стрижак обыскали тачанки и сани. То, из-за чего полегли хлопцы, нашли. Это был вещмешок, доверху набитый золотом – украшения, монеты, портсигары, часы. Рассматривали атаманы добычу уже в землянке Стрижака. Мартын Кочура хохотал, как полоумный, запускал пятерни в мешок, затем выплясывал и тихонько напевал.

– Рано у тебя корчи начались, – вяло осадил его Стрижак. – Довезть надобно, а дорога длинная предстоит. Да и батька Махно не обрадуется. Догадается, кто его потряс.

– До батьки ехать двое суток с привалами, – возразил счастливый Кочура. – Очухается он через пяток суток, када не придет обоз. Опосля пошлет узнать, где его хлопцы… А мы уж далече будем!

Вдруг Кочура выудил из мешка плоский, прямоугольный футляр черного цвета. Как ни крутил, открыть не смог. Не получилось открыть и у Стрижака.

– Чего эта коробка тута затесалася? – недоумевал Мартын. – Однако раз лежит, стало быть, место ей здеся, а, Николка?

– Отнесу человеку одному, может, он откроет, а ты спать ложись, – сказал тот, забрал футляр, набросил казакин и папаху, вышел.

Анастасия не спала, разбуженная шумом, лежала, прислушиваясь к звукам снаружи. Услышав шаги, приближающиеся к землянке, тревожно приподнялась на локте. Вошел Стрижак, выглядел он утомленным и хмурым.

– Не спишь? – бросил, раздеваясь. – На, глянь. Открыть сможешь?

Анастасия взяла футляр, повертела его, и то, что не получилось у Стрижака вместе с Кочурой, сделала в два счета, всего-то вынув маленькие гвоздики с боков.

– Как красиво! – прошептала она.

– И чего там? – заинтересованно приблизился Стрижак.

На черной бархатной поверхности, в углублении по кругу, лежало ожерелье.

– Это колье, – пояснила Анастасия. – Какие интересные камни…

– А что за камни? – спросил он. На Николку колье не произвело того впечатления, какое произвело на Анастасию.

– Странно, – сказала она, трогая камешки пальцем. – Похоже, это бриллиантовое колье, но… я таких камней не встречала. Понимаешь, бриллиант ценится, когда он чистой воды, прозрачный. Такой бриллиант опустишь в воду, он и растворится в ней…

– Насовсем? – удивился Николка.

– Нет, что ты, – слегка усмехнулась Анастасия. – Когда его вынешь, он снова станет видимым. Здесь много цветных камней, и я их не знаю. Правда, я видела окрашенные бриллианты, но эти совсем другие, цвета густые и прозрачность поразительная. А вот, видишь? – указала она на самый крупный камень в центре. – У него изумрудная огранка, но это… Да, кажется, это бриллиант! Странно, и оправа из белого металла… Хотя на серебро не похоже. Я видела бриллианты, оправленные только в золото.

– Значит, ненастоящие?

– Вот эти камни точно бриллианты, – указала пальчиком Анастасия на прозрачные подвески и центральный камень. – И прекрасного качества. Да и остальные камни… я не знаю их названия, но они драгоценные. Очень дорогая вещь, стоит целое состояние. Если хочешь убедиться, опусти их в воду, сам увидишь.

– Завтра опущу, – забрал он футляр и бросил его на стол. А потом потянул к себе Анастасию. – Иди ко мне… До чего ж ты красивая, Настя… краше тех камней.

Она постепенно привыкала к этому человеку, но трудно. Днем, когда бандиты не делали вылазок, он учил ее ездить верхом и стрелять из револьвера. Иногда даже находились темы для бесед с ним. При хлопцах Николка вел себя с ней сурово, как и подобает главарю шайки, чтобы бандиты ненароком не заметили в нем слабину. Он должен был постоянно внушать к себе уважение пополам со страхом, иначе с бандой не совладать. Но наедине с ней это был другой человек – чуткий и простодушный. Ночью неотесанный мужлан, полуграмотный хам и бандит, мало того – убийца! – обрушивал на нее столько искренней любви, что зачастую она забывала, кто с ней в постели. С законным мужем, с которым венчалась в церкви, ничего подобного не было ни разу. И самое ужасное – ей нравились ласки бандита и убийцы, и оттого днем ее мучил стыд. Анастасия считала себя порочной женщиной, достойной самой страшной кары, поэтому ночи ждала, как тяжелой повинности. Но наступала ночь, приходил Стрижак, и все повторялось. Если б была хоть маленькая возможность, она бежала бы без оглядки. Днем она обдавала Николку холодом, чем обижала его. Бывало, он даже бесился. И так прошел целый месяц.

К четырем часам дня члены двух банд стали просыпаться. Анастасия пришла в ужас, увидев новых и неприятных людей, которых было много, а численность банды Стрижака значительно уменьшилась. Хлопцы Стрижака относились к ней вообще никак, а эти скалились и отпускали в ее адрес… наверное, комплименты, но у нее от них уши вяли:

– Ух, ты, краля… И кто ж такую отхватил? Кабы меня б поцеловала… я б ее…

И так далее. Анастасия вбежала в землянку и к двери придвинула стол, ведь крючок Стрижак выбил.

Тем временем Стрижак пошел к ручью, пробившемуся из-под снега. Он достал футляр, неумело открыл, вынул колье и опустил его в воду. Странное явление – подвески и прямоугольный камень пропали. Да и другие выглядели под водой не камешками, а некими цветными сгустками, только металл и виделся четко. Он вынимал и опускал колье несколько раз, поражаясь чуду. Затем вытер ожерелье о казакин и уложил в футляр. Придя к Анастасии, сказал:

– Проверял. Пропадают.

– Где ты взял колье? – спросила она, вид ее был напуганный.

– По случаю досталось, – отговорился он. – Собирайся. Завтра в ночь отправляемся.

– Куда?

– Далеко. В Сибирь подадимся.

– Что?! – вышла из себя Анастасия. – Кто эти ужасные люди? Ты с ними собрался ехать в Сибирь? Я не хочу. Мне они противны. И ты мне противен! Ненавижу!..

Она зажмурилась, так как разъяренный Стрижак подлетел к ней с явным намерением ударить. Но не ударил, а прошипел зло, побагровев:

– Ты, зеленоглазая пиявка, высосала из меня всю кровь! Я ж люблю тебя, а ты… Видать, не получится у нас ладу. Ну, будь по-твоему! – выговорил он с угрозой и вылетел из землянки, оставив Анастасию одну.

Глава 7

Пока эксперт готовился к обследованию трупа, Щукин, не торопясь, обошел комнату. Бедно, но чисто. Обычно алкаши не следят за порядком в доме, однако Грелка следила. Очевидно, еще не дошла до той стадии, когда становится глубоко плевать на чистоту и порядок, а также на общественное мнение. Но в этой чистоте нелепо выглядели выдвинутые ящики из шкафа и старинного комода, словно кто-то делал обыск. Такой же беспорядок, помнится, царил и у Пушко.

Щукин постоял посередине комнаты несколько минут, думая о Грелке, жизнь которой прокатилась бесследно. Ни детей, ни семьи, ни уважения – ничего. Один пьяный угар и грязные мужики, которых наутро она наверняка и в лицо не помнила. Щукин вышел в коридор. У входа толпились люди – соседи Грелки по этажу. Он попросил милиционера потеснить публику, тот выбрал двух в качестве свидетелей и отвел в комнату, остальным приказал не переступать порога квартиры, оставаться на лестничной клетке.

Щукин вошел в кухню. Эксперт надевал перчатки, одновременно диктовал милиционеру, как расположен труп и что в нем примечательного. Тот записывал в протокол слово в слово, усевшись на табурет у разбитого окна, которое загородили фанерой. Щукин, став близко к трупу, смотрел сверху на то, что лишь по очертаниям и одежде напоминало женщину.

Грелка, или Ева Кучевская, тридцати шести лет от роду, закончила жизнь на собственной кухне, но не сама, о чем говорили следы побоев на ее лице и теле. Первоначально она сидела, потом – умирая – Ева упала на бок, а ноги так и остались лежать прямо. Лицо Евы представляло собой сплошное месиво. Конечно, экспертиза выдаст заключение, что конкретно послужило причиной смерти, хотя она и так ясна – избиение. А последний смертельный удар убийца сознательно нанес в область лица, Щукин и без эксперта это подметил. Зачем ее так жестоко избивали перед тем, как убить? Ведь убийца пришел убить Еву. Точно так же убит Пушко – обоих убийца жестоко избил перед смертью. Он – садист с маниакальными задатками? Или что-то выпытывал, а жертвы отказывались говорить?

Щукин был недоволен собой – плохо искал Грелку, в результате она вслед за Пушко погибла. Наверное, причина двух убийств одна, потому что так не бывает, чтоб из одной теплой компании фактически с разницей в пять дней убили двух человек почти одинаково. Почти, но не совсем. Пушко зарезали, а Еву явно добили кулаком. Впрочем, Грелка состояла из одних костей, такую одним щелчком на тот свет отправить можно. Однако неизвестный постарался сделать ее последние минуты адом. Да, это один почерк. В чем же причина? Она должна существовать – причина.

– Смерть наступила приблизительно два часа назад, – сообщил эксперт.

Следовательно, убили Еву около девяти вечера, а в милицию сообщили об убийстве сорок минут назад… Щукин вышел в узкую прихожую с открытой на лестничную клетку дверью. Несколько любопытных толпились в проеме и негромко обсуждали происшествие, выдвигая собственные, в основном бредовые версии.

– Кто обнаружил Еву в квартире? – спросил он.

– Никто, – вышла вперед женщина. – Я… мы услышали крики. Дверь побоялись открыть. Вдруг слышим – стучат к нам, да так сильно… А ведь звонок есть. Ну, вот. Мужчина стучал…

– Это был Батон, – заявил мужчина с лестничной клетки, – его голос. Я точно знаю, что орал Батон.

– И что же он орал? – полюбопытствовал Щукин.

– «Помогите» орал, – вспоминал мужчина. – Потом: «Кто-нибудь, вызовите «Скорую». Ну и матом крыл безбожно.

– А когда я открыла дверь, – воспользовалась паузой еще одна женщина низенького роста, – на площадке уже никого не было, хотя стучались и ко мне. Потом я присмотрелась к двери, а на ней пятна. Кровь. Вот пойдите, посмотрите.

– Все же, граждане, – обратился ко всем Щукин, – как вы догадались, что именно с Евой беда, а не с кем-то другим? Кто вошел в ее квартиру первый? И как?

– Ну, я вошел, – выступил вперед здоровенный мужик. – Батон или не Батон – не знаю, а орал мужик на весь подъезд. Все правильно вам говорили. А еще он кричал: «Помогите Грелке». Жутко орал, будто ему пузо режут пилой. А Грелка у нас в подъезде одна. Да и на весь район одна. Ну, я оделся… вышел… смотрю, все носы высунули. Ну, мы с мужиками и пошли к Грелке. Квартира открыта была, мы вошли и нашли… Вот и все. Ну, вызвали милицию, потому что «Скорая» ей уже не нужна была.

– Ой, как жалко Еву, – вздохнула низенькая женщина. – Она ведь хорошая была и неглупая. Правда, пьяница… Так ведь некоторые трезвенники хуже пьяниц. Еву что ни попросишь, всегда откликнется. Когда меня радикулит разбивал, она убирала у меня. Ничего не стащит, все вылижет, а платила я копейки, символически. Ой, как жалко…

– Я так понял, панику поднял Батон, да? – уточнял Щукин.

– Точно, он, – подтвердил первый мужчина. – Я его голос знаю, как свой собственный. Он орать начал, а потом смылся. Думаю, Грелку избил до смерти, после чего труханул, потому и смылся. Он часто ее метелил.

– А как его зовут? Я имею в виду не кличку.

– Кто ж его знает, – развел руки в стороны первый мужик. – Батон и Батон.

– Ну, а работает где? Кто-нибудь знает?

– Нигде. Его отовсюду гонят за пьянку, – сказала первая женщина. – Кому надо алкашей держать? Но однажды я видела его на рынке нашего района, он грузил мешки… кажется, с сахаром.

– Кто-нибудь знает, где он живет?

– Ну, я знаю, – ответил все тот же мужчина. – Он еще плотничает в свободное от пьянки время, сантехнику может исправить, я его нанимал иногда. Показать, где живет?

– Достаточно адрес назвать, – сказал Щукин.

– Адреса я не знаю. Ну, улицу – да, а дом и квартиру только показать могу.

Щукин отправил с мужчиной двух милиционеров…

Батон стоял за стволом дерева и ждал. К груди он прижимал некоторые вещи, которые забрал из дому. А решил так: если придут к нему, значит, его подозревают, тогда Батон сразу смоется. А не придут – можно жить спокойно, его не подозревают в убийстве Грелки. Он простоял часа три, замерз – как назло похолодало. Или от нервов его дрожь пробирала? Он бил ступней о ступню, чтоб разогнать в ногах кровь, не спуская глаз с подъезда.

Так и кончается сладкая жизнь – по глупости. «Вот дурак! – сокрушался Батон. – Надо было продать квартиру, ведь недавно хорошие деньги предлагали». Не продал, побоялся, что обманут. Сейчас ведь квартирных мошенников как вшей развелось. А продал бы, не пришлось бы стать участником чертовщины с убийствами. Теперь докажи, что Грелку не он грохнул. И Пушка тоже.

…Батон ждал ее дома примерно с час. А потом оделся и пошел к Дубине, полагая, что Грелка у нее не только самогон покупает, но и базарит не по делу. К Дубине Грелка еще не заходила, тогда он помчался к ней домой, намереваясь намылить сожительнице шею за проволочку. Надо же, ни самогона, ни Грелки! Принесла бы пойло и – катись восвояси. Батон ворвался к подружке и заметался в поисках Грелки, не понимая, почему она оставила открытой квартиру. Включил свет в прихожей, в комнате, затем…

На кухне Батон обнаружил Грелку с разбитой рожей, кинулся к ней, затряс. Она пришла в себя не сразу, замычала что-то, в щелочках глаз сверкнули слезы.

– Грелка, кто тебя? – До Батона еще не доходило, что подружка доживает последние минутки. – Кто, а? Я ему харю…

– Он… десь… – едва выговорила Грелка. У нее не было голоса, не было сил говорить. Ева только чуть сжала пальцы Батона, которые случайно схватила. Батон не понял, о ком она говорила, Грелка тряслась и силилась сказать еще что-то важное, да не получалось. Она еще раз пошевелила разбитыми губами: – Здесь… он…

– Кто? Ты про кого? Я щас «Скорую»…

– Коле… он… коле… – говорила Грелка.

– Какой Коля? Его Коля зовут? А фамилия?

– Скажи… ей… он коле… – шептала Грелка.

И вдруг Батон сжался от ужаса – хлопнула входная дверь. Сюда вошли или отсюда вышли? Он напряг слух – донеслись шаги, будто кто-то торопливо сбегал с лестницы. Значит, садист был в квартире, когда зашел Батон, и спрятался!

– Скажи ей… он… коле… – выдавливала из себя слова Грелка.

– Подожди! – бросил он и рванул за неизвестным.

Батон заметил мужчину в темной одежде, он сбегал по лестнице. Не раздумывая, Батон помчался за ним, перелетая по нескольку ступенек за раз. Уже во дворе он увидел, как мужчина бежит к улице, Батон помчался вдогонку, крича:

– Ты! Падаль! Стой! Я тебя все равно… Стой, сука!

На улице мужчина подбежал к машине, сел в нее, завел мотор. Батон – кто бы мог подумать, что он на такое способен! – прыгнул на капот, схватился за «дворники» и дико расхохотался, глядя в усатое лицо гада. Но тот сразу дал по газам, машина сорвалась с места, проехала несколько метров, потом водитель резко на полном ходу развернул ее… А Батон не эквилибрист, он, разумеется, не смог удержаться, соскользнул с капота и упал на асфальт. Пока соображал, что надо встать, кряхтел от боли… и вдруг услышал шум приближающегося мотора. Интуитивно Батон повернул голову на звук мотора – прямо на него неслась машина, с которой он только что свалился, глаза слепили фары. Дальше произошло, как в кино. Батон перекатился в сторону – автомобиль проехал мимо. Едва успел увернуться! А мог погибнуть под колесами. Но тот гад, в автомобиле, не стал добивать его, умчался. Кажется, он испугался криков людей, бросившихся на помощь Батону. Но тот поднялся сам, отмахнувшись, мол, все в порядке, и поспешил к Грелке.

Не найдя в ней признаков жизни, он страшно испугался. Сначала того, что Грелка умрет, поэтому кинулся барабанить во все двери на лестничной клетке, звать на помощь и просить вызвать «Скорую». Она ж говорила с ним, значит, жива! И только чуть позже, когда вернулся к Грелке и понял, что подружка мертва, только после этого его накрыл настоящий ужас: обвинят в убийстве Грелки его, Батона. Он оставил мертвую подругу и кинулся домой. Там схватил самые ценные свои вещи, хотя плохо соображал, когда собирался, что на самом деле ценное. Поэтому набрал всякого тряпья, забыв положить его в сумку, а, прижав к груди, выбежал из квартиры.

Теперь, стоя за толстым стволом дерева, Батон не знал, что ему делать и куда идти. Он был растерян, жалел подругу, ругался. Матюги вылетали сами по себе, просто других слов не находилось, но они способствовали укреплению духа. Батон решал: куда податься ночью? Пока он не представлял, где сможет найти пристанище, поэтому решил подождать – придут к нему менты или нет.

Они пришли. Значит, Батона подозревают в убийстве.

На следующий день Щукин лично обошел рынок с двумя оперативниками – Геной и Вадимом. К тому времени он уже знал настоящее имя Батона, выяснив его через паспортный стол. Наконец Щукин понял, кто ратует за отмену прописки – преступники. Не будь у Батона прописки, как бы Архип Лукич узнал, что зовут его по-королевски величественно – Рауль, а фамилия у него Куракантуров – язык сломаешь, пока выговоришь.

Хозяева торговых точек на рынке категорично отказывались признать, что грузчик по кличке Батон когда-нибудь работал у них, а слова «Рауль Куракантуров» воздействовали на предпринимателей, как сигналы из космоса – таинственно и непонятно. Это продолжалось до тех пор, пока один из оперативников не сообразил незаметно для хозяина отозвать одного грузчика в сторонку и расспросить его.

– Есть такой, есть, – признался тот. – Батон, да. Пашет на разных точках. Как по-настоящему его зовут, не знаю. Думаю, никто не знает.

– А почему торгаши отказываются дать о нем сведения? – спросил Гена.

– Во вы даете! – хмыкнул грузчик. – Мы ж не значимся у них в бумагах! Ну, нет нас, понял? Бабки получаем наличкой за каждый отработанный день, и все. За нас не платят налоги, нас не вписывают в ведомости, понял? Вдруг вы доложите налоговой, а? Те накроют хозяина и задушат штрафами.

– Мы не доложим, – успокоил его Гена. – Значит, Батон работал на рынке.

– Угу. Только сегодня не пришел чего-то. Квасит, думаю.

– Слушай, мужик, а сообщишь мне, если Батон появится?

– Не, я не стукач.

– А за премию?

– Много дашь?

– За сообщение дам две сотни, а если поможешь отыскать убежище Батона… Архип Лукич, сколько выдадим премии?

– Штуку, – пообещал Щукин.

– Ну, лады, – согласился тот. – Я узнаю, где он таится.

Собственно, Щукин не рассчитывал легко найти Батона, или как его там – Рауля Куракантурова. В отличие от вчерашних свидетелей Архип Лукич не считал Рауля убийцей. Раз Батон звал на помощь, стучался во все двери, значит, не он убил Еву. Судя по всему, он труханул, что его загребут и навесят на него убийство, поэтому и смылся, что довольно разумно с его стороны. Разумеется, случается, что в пьяном угаре алкаши не только дерутся, но и убивают собутыльника, но после этого не зовут на помощь, не просят вызвать «Скорую». Нет, не Батон убил Еву, но он может оказаться важным свидетелем. Троица – Пушок, Грелка и Батон – пила постоянно вместе, и были они – не разлей вода. Отсюда проистекает, что компашка знала друг о друге все, и Батон должен располагать хотя бы приблизительными сведениями, что явилось причиной таких жестоких расправ. Возможно, смертельная опасность грозит и ему, и он знает об этом. Да, Батона необходимо разыскать, и как можно скорей…

А Батон, «не жрамши, не спавши», до утра прокантовавшись под трубами завода и окончательно протрезвев, пришел к неутешительному выводу: кранты ему. Во всем его теле отзывалось: навесят на него не только Грелку, но и Пушка. Он даже не задумался, из-за чего убили обоих, потому что своя шкура горела. Надо было смываться из города. Куда? Конечно, к тетке. Но, понимая, что менты будут искать его повсюду, Батон не мог себе позволить сесть в электричку и ехать зайцем. К тому же от станции к деревне ходит только автобус, и уж там-то билет придется покупать. А денег – ни копейки. Но есть часы, которые дала ему Грелка! Продать бы их… И Батон задумался: где, в какой точке города безопасней толкануть часы…

Ксения Николаевна собралась на выход и, стоя перед зеркалом, напудрила лицо, затем аккуратно провела по тонким губам помадой. Оценив свой внешний вид, она еще раз провела помадой, увеличивая линию губ. Ну вот, теперь как будто ничего. Но она недовольно фыркнула своему отражению:

– Вот именно: ничего. Старую рожу утюгом не разгладишь, косметикой не украсишь…

– Ба, а к тебе пришли, – заглянула в комнату Софийка, которую сегодня отец не взял на рынок, а оставил дома убраться, постирать и приготовить обед.

– И кого же черт принес так не вовремя?

– Из пенсионного фонда. Он документы показал…

Ксения Николаевна закатила глаза к потолку, вычисляя, успеет она переделать запланированные дела или не успеет, если примет чиновника.

– София, а не послать ли его? – вдруг спросила она внучку.

– Ба, – натянула та на личико осуждающую гримасу, – к тебе на дом человек пришел узнать, как ты тут живешь, а ты его посылать вздумала. Это неприлично.

– А прилично будет, когда твой папочка законопатит меня в дом престарелых? И этот… из пенсионного фонда пальцем о палец не ударит, чтобы помочь. Уж я-то знаю…

– Ну, тогда выйди к нему и посылай сама. Я не буду.

– Ой, – недовольно взмахнула руками Ксения Николаевна. – Придется принять. Погоди, в постель лягу, а то для всех я лежачая рухлядь… – Она сняла верхнюю одежду, юркнула под одеяло. – Зови.

Вошел Никита Евдокимович, поздоровался, достал удостоверение:

– Я должен выяснить ваше содержание…

– Молодой человек, – улыбнулась Ксения Николаевна, которой посетитель понравился – очень симпатичный, поэтому она решила немного с ним пококетничать, – вам не кажется, что я вышла из того возраста, когда дам берут на содержание?

– Простите, не понял… – поднял он на нее недоуменные глаза.

– Мда… – разочарованно протянула она. – Видимо, мой юмор безнадежно устарел. Итак, что же вам нужно от прикованной к постели старой женщины?

– Я бы хотел знать, каков за вами уход, довольны ли вы медицинским обслуживанием, хватает ли пенсии…

– Пенсии не хватает, – заявила она. – Остальное терпимо.

– Кто за вами присматривает?

– Мне еще далеко до того времени, когда старики превращаются в детей и за ними необходимо присматривать, – фыркнула Ксения Николаевна.

– Простите, но вы, я вижу, болеете…

– Ну и что? – пожала она плечами, потом вспомнила о времени. – Ой, ну ладно, ладно. Внучка присматривает. Вас это устраивает?

– Не совсем, – улыбнулся Никита. – А кто еще живет в доме?

– Дочь и зять. Этого достаточно?

– Да, – опять улыбнулся он. – Ну, а теперь разрешите вас сфотографировать? Фото пойдет в ваше дело.

– А на меня завели дело? Ну, снимайте, снимайте.

Он сделал пару снимков и распрощался. Ксения Николаевна тут же подлетела с кровати, надела пальто и скомандовала:

– София, у нас по плану психиатр. Ловим такси, а то не успеем!

– Ты проматываешь наше скромное состояние, – ворчала Софийка, закрывая дверь на ключ и кладя его под коврик. – Такси! Это роскошь. И перекусить тебе надо обязательно в дорогом кафе, потерпеть до дома ты просто не можешь!

– Деньги, дорогая, – это тлен, – философски заявила бабушка. – Они делают людей либо несчастными, либо счастливыми. Я предпочитаю второе, потому что счастлива, когда их трачу.

– Ух, ба, ты невозможная! Как маленькая! Без колье у нас ничего не получится.

– Нужно уметь смиряться с потерями, а то чокнешься. Едем.

1919 год, март.

Ночью Стрижак не спал с ней. Анастасия не знала – радоваться или готовиться к страшным событиям. А утром он ворвался в землянку такой же бешеный, словно ссора произошла только что, схватил кофр Серафима и небольшой саквояж с вещами Анастасии, бросил на выходе:

– Собралась? Поехали.

Левка держал трех оседланных коней, помог сесть в седло барышне, взлетел сам на коня, взял под уздцы лошадь Анастасии, ибо она еще плохо справлялась сама, и поскакали они к станции. Приехали, когда погрузка шла полным ходом. Подобного столпотворения Анастасия давно не помнила – давка ужасная. Бабы, мужики, дети, солидные люди и много разного народу лезли, отталкивая друг друга, в поезд, кричали, хрипели, стонали. Стрижак помог Анастасии сойти с лошади, взял ее за руку и потащил к вагону. Она ничего не понимала, семенила за ним, следом плелся с ее вещами Левка. Стрижак беспардонно растолкал людей всех сословий, забрался, таща Анастасию за собой, в вагон, прошел по узкому проходу до середины, однако свободных мест уже не было. Тогда он подошел к парню с простецкой физиономией, сидевшему у окна, и приказал:

– Пшел отсель!

– Шо? А ты хто такой! Да я тоби враз по харе…

Парень в порядке устрашения выдвинул вперед челюсть и начал медленно подниматься, угрожающе растопырив пальцы. Стрижак без объяснений цапнул его за загорбок и легко отшвырнул назад. Тот кубарем свалился в проход, подскочил, завопив:

– Ты шо? Хиба ж так можна? Я тоби шо зробив?

Но на всякий случай отступил. Стрижак грубо усадил Анастасию на его место, саквояж забрал у Левки и сунул под ноги, кофр поставил ей на колени.

– Ну, вот и все, Настя. Поезжай, как хотела, на юг, авось доберешься. Это последний поезд, говорят, больше не будет. Дура, ты, Настя, хоть и благородная. Прощай… Э-эх!

В сердцах Николка махнул рукой и… ушел. Анастасия настолько опешила, что только открывала и закрывала рот да таращилась по сторонам.

Напротив сидела баба с гусем в корзине, замотанная в несколько платков, верхний – шаль – покрывал ее плечи. Она лузгала семечки, а шелуху сплевывала в подол фартука. Рядом с бабой сидел прыщавый мужик с сальными волосами, затем ребенок с висевшими под носом зелеными соплями и учительского вида мужчина с неприятно бегающими глазками. Сверху болтались ноги в вонючих, грязных портянках и норовили стукнуть Анастасию прямо по голове. Возле портянок – юбка, из-под нее торчали ботинки на стоптанных каблучках. А напротив сверху свесилась харя, достойная пера Диккенса. И смотрела харя на Анастасию многообещающе. Рядом с ней уже дремал толстый господин, возле него примостилась худенькая девушка с чахоточным лицом.

Анастасия была больше не в силах рассматривать окружение, с которым предстояло проделать путь в неизвестность, отвернулась к окну. Внезапно со всей неприглядной очевидностью она почувствовала, что осталась одна в этом страшном мире, населенном страшными людьми. Что с ней сделают по дороге, да и куда ехать? В Кенигсберг? Но это в другую сторону. Да и там ли родители? Тогда куда? Просто некуда. Ее охватил панический ужас, даже волосы зашевелились.

В окно она увидела, как Стрижак и Левка вскочили в седла, развернули коней мордами к поезду и так стояли, не трогаясь с места. Наверное, Николка решил дождаться, когда поезд тронется. Николка… Он один дорожил ею, как не дорожил никто. Он любил ее искренно и нежно, не стесняясь показать своих чувств. Он заботился о ней, и только он способен защитить ее. И только он нужен ей…

– Господи, что я делаю! – пробормотала она, опомнившись.

Внезапно, действуя совершенно бессознательно, подчиняясь исключительно панике, Анастасия бросилась к выходу. Все загромождено – ноги, мешки, тюки, корзины, чьи-то головы в шапках, платках и шляпах… Она перескакивала все это, подхватив юбку…

– Куды прешь? – орали вслед. – Юбку спусти, срамота!

Заскрипели тягуче колеса, поезд медленно тронулся. А выход перекрыла толпа. Кровь бросилась Анастасии в голову, окатила горячей волной – все, назад пути нет! Анастасия метнулась к окну… схватилась за стекло руками… Да как же его открыть? Как выбраться из этого кошмара? В панике рванула снова к выходу, расталкивая мужиков, баб и рыча:

– Пропустите меня! Пропустите!

Какой-то мужичок попытался ее удержать: мол, поезд уже едет. Анастасия, с виду воспитанная барышня, так его огрела, что мужичок отлетел, выпучив глаза. А она расталкивала народ локтями, телом, ногами, пробираясь к выходу. И прорвалась. На подножке сидели двое мужиков, свесив ноги, и курили. Анастасия схватилась за железные поручни, перегнулась через мужиков и закричала, что было сил:

– Николка! Николай! Коля!

Он услышал. Лошадь его сорвалась с места, как вихрь подлетела к идущему поезду. Анастасия плакала, потому что поздно, с поезда не сойти – проехали перрон. Стрижак подогнал лошадь очень близко к вагону, скакал на одной скорости с поездом, крикнул:

– Настя! Прыгай!

А мужики и не думали отодвинуться, раскрыв рты смотрели то на всадника, то на барышню. И чертов поезд ехал все быстрее. Анастасия пнула одного в спину коленом:

– Пусти, скотина!

– Полоумная! – взревел мужик, едва не выпав.

Она не решалась сделать шаг, между поездом и Стрижаком было все же большое расстояние и высоко. Но за спиной ужасные люди…

– Прыгай! Я поймаю! – заорал Стрижак, протягивая к ней руки.

Больше не раздумывая, Анастасия стала на ноги мужиков и прыгнула к Стрижаку, закрыв глаза.

Это был прыжок, отсекавший прошлую жизнь. Да и что там было ценного? Скука, однообразие, дни, похожие друг на друга, потому что все было спланировано еще до рождения Анастасии. Она бы прожила ту жизнь, как проживали предки, и даже не попыталась бы ничего изменить. Но налетел ураган, разгромил все, оставив руины, которые невозможно восстановить. Значит, нужно идти вперед. Но не одной.

Стрижак действительно ее поймал. Сначала она повисла, схватившись за плечи Николки, затем он рывком усадил ее перед собой. Вслед неслись ругательства, свист и хохот. Но все это было уже позади. Анастасия смеялась и плакала, прижимаясь к Стрижаку. Он развернул коня и отъехал от поезда. А потом долго целовал ее лицо.

– Переломил я тебя, Настя, переломил, – торжествовал Николка.

– Коленька, прости меня, – бормотала она. – Я дура… прости…

Обратно ехали, не торопясь. Анастасия сидела впереди Николки, она улыбалась, потому что в душе разом наступили мир и покой. Когда рука Николки сжимала ее за плечи, поднимала голову, и тогда долгий поцелуй останавливал сердце.

Лошадь Анастасии Левка вел в поводу, ехал сзади. Когда достаточно углубились в лес, конь под Левкой захрапел, дернулся.

– Погодь, атаман, – крикнул Левка, слез с лошади, осмотрелся, затем сделал несколько шагов и внезапно остановился. Поправил папаху, глядя в ложбину между небольшими елками. – Николка, подь сюды. А ты, барышня, не ходи, не надо.

Николка спрыгнул на землю, подошел к нему. Анастасия видела только спины мужчи. Заинтересовалась – что их там так привлекло – и тоже спрыгнула с лошади. Подбежала и ахнула, прикрыв рот ладонью. Николка схватил ее за плечи, прижал к себе.

В ложбине лежало несколько трупов, наскоро присыпанных талым снегом. Это были люди Стрижака и Кочуры. Те, которых ранеными привезли в лес, в стан Стрижака, после боя с махновцами. Тогда они были живы и умереть разом не могли.

– Как енто понимать? – произнес Левка.

А что мог ответить Николка? Он спустился вниз, осмотрел трупы. Поднявшись назад, поставил руки на бедра, некоторое время находился в раздумье.

– Их застрелили, – сообщил он Левке.

– Как?! – широко распахнула глаза Анастасия.

– О находке в лагере ни слова, – сказал Николка. – Поглядим, что будет.

– Коленька, мне страшно, – пролепетала Анастасия. – Ты связался с очень плохими людьми. Может, уйдем от них?

– Куда? – возразил он. – Вот вырвемся из котла… там видно будет. Не бойся, Настенька, им ведь тоже нужны люди. Прорываться придется, а людей без того мало. Левка, ты потихоньку вызнай, кто приказал порешить хлопцев.

– Вызнаю, – пообещал тот.

Дальнейшую дорогу ехали молча.

Мартын Кочура встретил их первый:

– Куды ездили?

– Да так, гуляли, – отговорился Николка, глядя, как к ним походкой вразвалочку приближаются двое людей Кочуры. – Раненые как?

– Хлопцы отвезли раненых в деревню, – доложил Мартын. – Нам они обуза, а в деревне их на ноги поставят.

– Добро, – криво улыбнулся Николка, затем скользнул глазами по Остапу и Гавриле, которые ухмыльнулись с чувством превосходства, что заметил Стрижак.

– Вона какую кралю фильдеперсовую ты заимел, – глядя вслед Анастасии, удалявшейся к землянке, прокурлыкал Мартын. Пожирали ее глазами и Остап с Гаврилой. – Хороша. Тока тоща, подержаться не за что.

– Сойдет, – отмахнулся Николка.

– Да! – вспомнил Мартын. – Коробку открыл?

– Не-а, – соврал Стрижак.

– Все ж положь на место, шоб не потерлася.

– Когда делить будем?

– Я вот чего думаю, Николка… – Мартын приобнял его за плечи и доверительно зашептал: – Покуда делить не станем, пущай все в одном мешке лежит. Сколько нас дойдет – неизвестно, так? Прибудем на место, так и разделим меж тех, кто останется, а?

– Добро, – и на этот раз согласился Николка.

Численный перевес был на стороне Мартына, и Стрижак вынужденно соглашался.

В поход решено было отправиться через день. Николка пришел в землянку, достал из футляра колье и застегнул на шее Анастасии со словами:

– Пущай на тебе будет. Не сымай его никогда. – В футляр кинул золотую цепочку с подвеской, позже бросил в мешок с золотом. А еще Анастасии дал сверток, сказал: – Переоденься, Настя. Твоя одежа не наша, а эта в самый раз будет.

Она надела широкую крестьянскую юбку темного цвета, блузу и телогрею. Одежда болталась на фигуре, потому что была сильно велика, к тому же и не нравилась Анастасии. Она расстроилась – не привыкла одеваться кое-как.

– Ничего, ничего, Настя, – повязывая ей на голову платок, чтоб тот закрывал лоб и обматывал шею, уговаривал Николка. – Так-то лучше, меньше на тебя заглядываться будут. А отсюдова нам край как надо выбраться…

Глава 8

Вечером Вера Антоновна сложила бухгалтерские бумаги стопкой, пересчитала листы, затем положила их в папку. Документы были в порядке, но она скрупулезно просмотрела их два раза, боясь неточностей со стороны бухгалтера. На предпринимательском поприще всякое случается, посему Вера Антоновна предпочитала лично проверить документы и исключить недоразумения, чем платить штрафы и взятки. Положив папку в сейф, ответила на стук:

– Войдите!

– Вера Антоновна! – начала на высоких нотах краснощекая повариха, разведя в знак возмущения руками и вытаращив глаза. – Эта чертова Ева опять не пришла! Я мыть полы не буду, у меня своя квалификация…

– Ну, попроси кого-нибудь из девочек, – сказала Вера Антоновна, слегка раздражаясь, так как тема не нова, повторяется минимум два раза в месяц. – Я вычту из зарплаты Евы и заплачу.

– А никто не хочет тряпкой возить вместо этой… Надоело!

– Хорошо, я уволю Еву и дам объявление, что нам нужна уборщица, – сдалась Вера Антоновна. – А сегодня уж сами…

Повариха покинула кабинет, громко ругая Еву, а Вера Антоновна, надевая на ходу пальто, закрыла дверь на ключ, вышла во двор, где всегда оставляла машину.

Двор – типичная глухая площадка между общественными зданиями, среди которых и кафе. Заасфальтированная площадка загромождена всяческим хламом, начиная от деревянной тары времен совдепии и кончая картонными ящиками из-под фруктов, грудами прогнивших досок, пустыми бутылками и кипами связанных бумаг. В общем, отовсюду сносят во двор все, что не нужно, оставляют здесь до времени, когда у кого-то сдадут нервы и этот человек вызовет мусорщиков.

Вера Антоновна, осторожно ступая, так как темень во дворе жуткая, шла к машине и на ходу набирала на мобильном телефоне номер Казимира Лаврентьевича. Ах, как замечательно, что повариха напомнила о Еве! Нажав на пульт, Вера Антоновна открыла дверцу авто, бросила в салон сумочку и услышала в трубке голос ювелира.

– Это Вера, – назвалась она. – Казимир Лаврентьевич, миленький, простите мою назойливость. Как там ожерелье? Я помню, вы говорили, чтоб я позвонила через неделю, но так сложилось… я не могу ждать. Можно подъехать к вам?

– Душа моя, вы хотите знать, платить вам или не платить, так?

– Ну, в общем-то, да. – Вера Антоновна села за руль, вставила ключ в замок зажигания. – Так покупать?

– А вы обещаете мне устроить встречу с дамой, которая продает вам колье? Верочка, я хочу с ней поговорить, для меня это важно.

– Ну, хорошо, устрою… Не томите! Это стекляшки?

– Ну, раз вам так не терпится… Платите, милая, платите. Колье того стоит. И забирайте его… если не боитесь неприятностей.

– Вы считаете? Значит, эта вещь… А!..

Коротко вскрикнув, Вера Антоновна потеряла сознание от удара по голове.

– Верочка! Алло! – говорил в трубку Казимир Лаврентьевич, не понимая, что случилось, почему вскрикнула клиентка. – Алло! Душа моя… вы меня слышите?..

Мужчина, нанесший удар Вере Антоновне, переместил ее бесчувственное тело на место пассажира, сам же занял место водителя и завел мотор.

– Верочка, ответьте! Да что произошло, черт возьми?! – уже не на шутку волновался Казимир Лаврентьевич.

Мужчина поднял с пола трубку, которую выронила Вера Антоновна, посмотрел на табло с высветившимися на нем цифрами набранного номера, затем отключил телефон и засунул к себе в карман. Он развернул «Ситроен» и помчался за город.

Казимир Лаврентьевич какое-то время послушал неожиданно раздавшиеся гудки, пожал недоуменно плечами и положил трубку. Посидев некоторое время, внезапно подскочил, схватил шляпу, пальто, вернулся к столу за сотовым телефоном, затем выбежал на улицу. Выезжая с места стоянки на своем автомобиле, бубнил:

– Странно… очень странно… Что случилось?

Он приехал в кафе, справился, на месте ли хозяйка, но получил ответ, что ее давно нет – уехала минут сорок назад. Как раз сорок минут назад она ему звонила. Казимир Лаврентьевич попросил разрешения посмотреть, где стояла машина Веры Антоновны, и официантка проводила его во двор. Он оглядел темное место, не решившись выйти из здания, и догадался, что с Верочкой случилась беда. Поблагодарив официантку, Казимир Лаврентьевич бегом кинулся к своему автомобилю. Следующий визит он нанес милиции.

– Видите ли, я разговаривал с одной знакомой женщиной по телефону… – рассказывал Казимир Лаврентьевич дежурному в отделении. – А потом она вскрикнула и замолчала. Потом в трубке послышался звук мотора… Я думаю, она сидела в машине. Потом кто-то отключил телефон, но не Верочка. Она так никогда не поступала…

– Напишите заявление…

– Уважаемый! – воскликнул Казимир Лаврентьевич, негодуя. – Промедление смерти подобно. Вы разве не понимаете? Верочка предприниматель, а сейчас это опасная профессия…

– Что случилось? – раздался за спиной ювелира густой баритон.

Казимир Лаврентьевич резко обернулся, увидел перед собой мужчину в штатском и снова повернулся к дежурному:

– Поймите, следует срочно послать на поиски машины…

– Вы мне докладывайте, – сказал мужчина сзади. – Здесь я посылаю направо, налево и прямо. Что у вас, гражданин?

Казимиру Лаврентьевичу пришлось повторить.

– А вы домой вашей знакомой звонили? – спросил мужчина в штатском, представившийся майором милиции. Видя, что Казимир Лаврентьевич растерялся, майор попросил у дежурного трубку и протянул ее паникеру: – Звоните.

Казимир Лаврентьевич достал записную книжку, смущаясь, словно напрасно потревожил людей, набрал домашний номер Веры Антоновны… еще раз набрал…

– Видите! – воскликнул он, протягивая трубку майору. – Дома никого нет. Дочь в отъезде, я точно знаю, приедет завтра, а Верочка уж час как покинула работу! Я попробую еще позвонить ей на сотовый. Она звонила мне из машины… я уверен… сейчас попробую… – Но сотовый Веры Антоновны тоже не отвечал, что дало право Казимиру Лаврентьевичу более настойчиво требовать от милиции срочно заняться ее поисками. Он очень разволновался, говорил невнятно: – Я прошу вас… Понимаете, она вскрикнула. Говорила со мной, а потом на полуслове вскрикнула… Странно, да? Потом заработал мотор автомобиля… С ней что-то случилось! С ней… кто-то был… Прошу вас, сделайте что-нибудь… у меня предчувствие… Я помню номер ее машины. Вы же люди!

Майор давал распоряжения по телефону, а Казимир Лаврентьевич написал заявление – без этого, оказывается, нельзя, – тяжело опустился на стул и гадал, что с Верочкой. То искушение, которое он пережил, когда та принесла колье, давило на совесть сейчас. Некая вина за то, что не произошло, а могло случиться, стоило ему только поддаться искушению, тяготила Казимира Лаврентьевича. Совесть и заставила его пуститься на поиски Верочки, а не оставить все, как есть, забыв про неожиданно оборвавшийся разговор с ней.

– Вы поезжайте домой, – обратился к ювелиру майор. – Все равно местонахождение гражданки или ее машины выяснится нескоро.

– Нет-нет, – устало произнес Казимир Лаврентьевич, – я уж подожду…

– Ну, как хотите. Да только вы напрасно потратите время.

Казимир Лаврентьевич ждал, ждал… да так и задремал, сидя на неудобном стуле. Разбудил его дежурный:

– Гражданин! Мобила звонит.

– Что? – пролепетал Казимир Лаврентьевич.

– Труба зовет! – произнес дежурный еще одну странную фразу. Потом, видя, что тот не понял, растолковал: – Ваш сотовый трезвонит.

Казимир Лаврентьевич достал трубку. Звонил сын:

– Папа, в чем дело? Ты где?

– Генрих? А я в милиции.

– Где?! Что ты там делаешь? – оглушил его сын криком. Очевидно, в его представлении папа никак не увязывался с милицией.

– У меня здесь дела, – отчеканил Казимир Лаврентьевич. В это время по коридору забегали люди в штатском и в милицейской форме, появился майор. Казимир Лаврентьевич поднялся ему навстречу, бросив сыну: – Позвоню позже.

– Нашлась машина вашей знакомой, – сообщил майор.

– А Верочка? То есть Вера Антоновна?

– Кажется, и она нашлась, – почему-то нахмурился майор. – Едемте с нами.

Батон бродил вокруг железнодорожного вокзала. Во-первых, здесь полно мест, где легко спрятаться, во-вторых, можно добыть жратву. А у него во рту маковой росинки не было со вчерашнего дня! Батон перерыл урны с мусором в поисках пропитания, кое-что выудил, сложил в пакет, который кто-то бросил, и двинул по перрону, выискивая место для ночлега. Кишки колотились друг о друга, издавая громкие стоны, требовали хотя бы водички.

Что за жизнь пошла – бесплатно тебе даже воды не нальют. Простой, не газировки! А денег – ни шиша. Часы толкал, толкал – никто не берет. Цену снизил с пятисот до трехсот, а все равно не берут. Правда, Батон осторожничал: как замечал морду, которая предположительно могла бы оказаться ментовской, так сразу и деру давал. Возмущению Батона не было предела: как смеют менты не надевать ментовскую форму! Это ж безобразие, да и только! Им форму выдают даром, Батон точно знает, носи себе на здоровье государственное имущество, а они не носят. И как в такой обстановке продать часы? К тетке с пустыми руками стыдно приехать, да и на билеты деньги нужны, к безбилетникам особое внимание проявляют кондукторы и прочая шушера, готовая перед ментами выслужиться. Не любил ментов Батон, а теперь и вовсе возненавидел, потому что от них прятался.

Бубня под нос слова возмущения, он дошел до конца перрона. Повезло: нашел два окурка, выкуренных до половины, и еще сигарету со сломанным фильтром. За вокзалом Батон обнаружил уголок – не то свалка, не то склад контейнеров, – там и обосновался. Не дует, и ладно. Вытащив из пакета картон, бросил его на землю, сел. Перво-наперво съел куски булок, пахнущие сосисками, запил колой, которой хватило на два глотка, и закурил. Нет, не нравилось Батону его положение, но… уж лучше бомжевать, чем в тюрягу угодить. Может быть, завтра повезет с часами?

Преступник даже не удосужился спрятать машину в укромном месте, оставил ее прямо у трассы на окраине города, скатив только с проезжей дороги в кювет. Казимир Лаврентьевич следовал за операми, ехавшими на своей машине. Едва те остановились, он выскочил из автомобиля, не глуша двигателя, сбежал с пригорка и в растерянности замер. Здесь уже стояла милицейская машина, освещая фарами «Ситроен». Водительская дверца была распахнута настежь, на пассажирском месте с запрокинутой назад головой лежала Вера Антоновна без признаков жизни. Вполне вероятно, что преступник пригнал сюда машину с уже убитой Верой Антоновной и сразу же бросил, не удосужившись закрыть дверцу.

– Это ваша знакомая, которую вы разыскивали? – спросил майор. Казимир Лаврентьевич только утвердительно закивал, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота и как подкашиваются у него ноги. – Вам плохо?

– Нет… я… в норме… не беспокойтесь…

– Вы были в курсе ее дел? Из-за чего могли убить эту женщину?

Но Казимир Лаврентьевич не мог дальше говорить. Собственно, он не знал ответов на вопросы майора. Он не отрывал глаз от Верочки – милой, умной, удачливой женщины, которая заботилась о своем здоровье и внешнем облике, умела обеспечить себя, была независима. А теперь она лежит на сиденье… все то же самое, но это уже не она. Это просто тело, некогда принадлежавшее Верочке, одетое в дорогую одежду. Холеное тело, но Верочки в нем нет. Его скоро закопают, а где же Верочка? Вот что значит смерть: ты есть, но тебя одновременно нет. Твоему телу все равно, что с ним сделают, ему ничего не нужно – ни благ, ни здоровья, ни одежды.

Казимир Лаврентьевич был потрясен. Он давно знал, как всякий человек на земле, что жизнь коротка и обманчива, что призрачно в этом мире абсолютно все – богатство, красота, положение в обществе. Что все проходит, а со смертью вообще уходит. Но раньше он не понимал это так отчетливо, как в тот момент, когда смотрел на убитую Верочку. И нелепый, а может, вполне закономерный вывод напросился сам собой: кто так издевается над людьми, даря им на краткий миг жизнь? Кто устраивает над ними эксперименты, давая одним – болезни, уродство, нищету, слабоумие, а другим – богатство, здоровье, красоту? Кто провоцирует одних отнять источник благ у других? Кто придумал смерть – страшное орудие наказания за право жить на земле? Как же надо ненавидеть человечество, чтобы пустить его в этот мир, соблазнять его на протяжении жизни, а потом наградить небытием! О каком спасении или наказании за гробом может идти речь, когда здесь, на земле, сплошное несовершенство? Кто же так коварен – бог или сатана? Если это они играют человеком, то люди правы, когда берут у этой жизни все, не оглядываясь на мораль, придуманную ирреальными существами.

В затылке Казимира Лаврентьевича застряла боль, захватывающая и виски. Он добрался до своего автомобиля, упал на сиденье и лихорадочно проглотил таблетку. Спустя полчаса позвонил сыну. Тот приехал с приятелем и забрал отца, а автомобиль Казимира Лаврентьевича перегнал к дому приятель сына. К тому времени стало известно, что Веру Антоновну сначала избили, потом задушили.

Валерий Иванович перебирал снимки, которые снова привез ему Никита. Всего пятнадцать фото самых разных старушенций. Разумеется, он сразу узнал среди них ту самую Ксению Николаевну, которая приносила колье. Однако не подал виду, а отложил стопку фото, затем скрестил руки на груди и спросил друга:

– Никита, ответь, что ты хочешь сделать?

– Получить колье.

– А если Ксения Николаевна откажется продать его? Что ты тогда предпримешь? Только не юли. Что ты намерен делать?

– Не знаю! – нервно буркнул тот, вскочил со стула и отошел к окну. Никита сунул руки в карманы брюк, спина его была напряжена, некоторое время он молчал. Потом заговорил, повернувшись лицом к Валерию Ивановичу, и вид у него был решительный и непреклонный: – Я собираюсь забрать колье любыми средствами. Любыми, это значит – всеми известными. Надеюсь, не надо расшифровывать?

– Даже так? Ого! – скептически ухмыльнулся Валерий.

– Пойми, денег, которые мы сможем получить за эти камни, хватит не только нам двоим, но и нашим правнукам. Ты со мной или нет? С тобой или без тебя, но я осуществлю замысел. И меня ничто не остановит.

– Я вижу, – прискорбно вздохнул Валерий. – А процент неудачи ты не допускаешь? Он может быть очень маленьким, но благодаря ему ты очутишься на нарах, а не в фешенебельном отеле в Англии, где собираешься загнать колье.

– Колье принадлежало моему деду. И оно, само собой, должно принадлежать мне. Это моя вещь. Почему я должен уступать? У моего деда украли колье, но добыл его он, пусть даже отобрал у кого-то во время Гражданской войны. Тогда были свои правила…

– А сейчас другие правила! – спокойно возразил Валерий. – Слушай, Никита, тебе не кажется, что с этими камешками связана мистика? Смотри, колье по какой-то странной закономерности вертится вокруг одних и тех же людей. Владел им твой дед, у него, как ты говоришь, его украли, потом какая-то женщина вернула колье твоей бабке, бабка отдала его назад. Вопрос: почему она это сделала? Ответа у тебя нет. Далее. Деда твоего убили из-за колье! Твой отец искал эту вещь. И вдруг ты приезжаешь ко мне, а тут снова выплывает колье, будто специально подталкивает тебя на безумный шаг. Это не к добру.

Никита расхохотался, откинув голову назад. Он походил по комнате, потом подсел к столу, разлил коньяк по рюмкам, выпил. Валерий не прикоснулся к своей рюмке.

– Ответь, Валера, только честно, – проговорил Никита, закуривая. – На этих снимках ты узнал старуху?

– Сначала ты мне ответь.

– Значит, она здесь. – Никита взял фотографии, принялся рассматривать каждую старуху очень внимательно, словно пытался угадать, у которой из них находится драгоценное колье. – Мистика, говоришь… А я несуеверный. Это всего лишь мертвые камни. И мистическое в них одно: это редчайшие камни. А стоят они баснословных денег. Вот скажи, зачем старухе, которая вот-вот перейдет в иной мир, бриллианты? Почему она раньше не воспользовалась ими? У нее ведь была такая возможность. И если уж говорить о мистике… Значит, эти камни ждали меня, ждали, когда я приеду сюда, чтобы стать моими. Вот и все. Итак, старуха на этих снимках. Покажи ее.

Валерий медленно, но твердо и отрицательно покачал головой.

– Ты ненормальный! – взвился Никита, швырнув снимки на стол. – Сначала предложим ей деньги. Я думаю, она согласится, и все проблемы, которые мы с тобой без толку перетираем, отойдут сами собой. Валерка, послушай, – и он оперся руками о стол, подавшись телом к другу, – она же пойдет к другому знатоку, и он вряд ли предложит ей деньги. Пойми, это наш шанс, который дается раз в жизни и далеко не всем.

– Я не хочу стать соучастником убийства, – отрезал Валерий.

– А я не имел в виду убийство. Помимо убийства достаточно средств.

Валерий взял фотографии в руки и стал отбрасывать один за другим снимки старух. Наконец остановился на фото Ксении Николаевны. Той самой Ксении Николаевны, которая приносила к нему колье на оценку.

– Как ты намерен предложить ей деньги? – спросил.

– Не знаю пока. Давай вместе подумаем.

– Ну, что ж… Вот она. – И положил на стол фотографию.

– Неужели мне так дивно повезло? – расхохотался Никита. – Почти сразу напал на нужную старуху! Вот тебе и подтверждение моей правоты. Колье ждет меня!

1919 год, август.

Пять месяцев пробирались они в Сибирь. Чудом пересекли линию фронта, пробивались с боями, теряли людей, но и пополняли банду. Мир сошел с ума – на протяжении всего пути не было мест, где по очереди не побывали бы красные, белые или бандиты. Правда, Сибирь большая, спрятаться есть где – в тайге, но без людей нельзя, да и в тайге сгинуть проще простого, особенно непривычным к этому краю людям. Добыть хлеб, отбить скот, отобрать одежду – стало главной заботой банды. Они все еще надеялись добраться в спокойное место и потому продвигались все дальше на восток.

К тому времени Николка выяснил, что расстрелять раненых после схватки с махновцами отдал приказ Мартын втайне от него и ото всех. Отвозили раненых Остап и Гаврила, значит, они же и расстреляли их. Эти двое вообще отличались наглостью – места для ночлега выбирали лучшие, прогоняя тех, кто занял ранее, забирали лучших коней, лучшие куски. Их не любили свои же – бандиты Кочуры, тем не менее с ними считались, потому что их побаивались. Николка пожалел, что связался с Мартыном, да было поздно. Сибирские дебри – это вам не средняя полоса России и не Украина.

Кочура частенько предлагал бросить подстреленных на верную гибель, чему противился Николка, объясняя, что раненым может стать всякий, включая атаманов. Если в банде будут царить волчьи законы, то может так случиться, что и атаманов не пожалеют. Мартын не спорил, лишь недовольно ворчал, очевидно, опасался Стрижака, не хотел иметь рядом открытого врага. А Николка ненавязчиво старался проявляемой справедливостью привлечь хлопцев на свою сторону. Люди справедливость любят, на этой страсти Стрижак и играл, пытаясь уравнять силы Мартына и свои. Только и Кочура не был дураком. Он хитро строил политику на ошибках Стрижака, ведь справедливость часто однобока, обидна и жестока. Мартын заглядывался на Анастасию, что замечал Стрижак, но откровенно не приставал, имея «свою бабу» – Лушку, примкнувшую к ним на Урале. Помимо Лушки в банде появились еще две женщины. Вели они себя свободно, получив полное право выбора, потому переходили от одного бандита к другому. Еще Первая мировая война принесла свободу нравов, а революция и Гражданская война повернули пуританское сознание вспять. Люди долго жили под запретами, ограничивающими права до дикости, томились ожиданием перемен, которые реализовались в приоритет животного начала. Никого уже не удивляло, что женщины бросали дома, а то и детей, и скитались вместе с приглянувшимися мужчинами без цели, живя одним днем.

Анастасия привыкла к походной жизни, научилась перевязывать раны и не падать от вида крови в обморок, научилась носить мужскую одежду, когда необходимо было много времени провести в седле. Чтобы не подцепить вшей, срезала волосы и, когда облачалась в мужскую одежду, с папахой на голове походила на хлопчика. Научилась варить картошку и похлебку, стрелять, не бояться опасностей, мыться в холодных реках. Она многому научилась. Одно не удавалось – наматывать портянки, а в сапогах без них никак нельзя. Но тут Николка приходил на помощь, упаковывал ноги Анастасии в куски материи, терпеливо объясняя, как это делается. Им редко удавалось побыть наедине, но когда выпадали такие дни и ночи, Анастасия не жалела, что спрыгнула с поезда. В какой миг она полюбила Николку? В поезде или раньше? А может, всегда любила, еще до замужества, только не знала? Одно понимала – это навсегда.

Август стоял теплый, хотя ночи были уже холодные. Банда подошла к небольшой деревне. Послали разведчиков разузнать, есть ли там кто из белых или красных. Вернулась разведка скоро, сообщила, что в деревне красная власть, но представителей власти немного – человек шесть, хотя есть и сочувствующие из местных. Когда красные брали деревню, перевешали зажиточных мужиков, оказавших сопротивление, поэтому имеются в ней и противники новой власти. Деревню заняли за полчаса. Из красных, включая сочувствующих, в живых осталось три человека. Их избили, связали и вывели на середину деревни. Собралась толпа, тесным кругом окружившая взятых в плен.

– Люди! Чего с ентими гадами делать будем? – выкрикнул Мартын, обращаясь к деревенским.

– Повесить, как они наших мужиков вешали! – завизжала какая-то баба из толпы.

Вдруг к пленным выскочила женщина с вилами. Не успели опомниться, как она проткнула вилами крайнего. Анастасия закрыла глаза, чтоб не видеть крови и озверелую бабу. Двоих повесили, как того требовала толпа, затем ограбили тех, кто не пострадал при красных, тут уж Кочура вел правильную политику – озлоблять всех не стоит. Расположились на отдых, Николку с Анастасией взяла к себе одна старуха, там же нашлось место и Левке, а Мартын с Лушкой поселились у бабы с вилами.

Помывшись в бане, Николка с Анастасией улеглись на настоящей перине.

– Коленька, тебе не надоело по свету бродить? – спросила она.

– А то! – буркнул он. – Погоди, Настя, дойдем до тихого места, из банды уйдем. Я дом построю, хозяйство заведем… Ты чего смеешься?

– Боюсь, хозяйка из меня никудышная будет. Я ничего не умею.

– Не бойся, научу всему, – притянул он ее к себе.

– А ты веришь, что где-то есть еще тихое место?

– Уж не знаю, Настя… не знаю…

Отдыхали неделю. Как-то прискакал паренек и сообщил, что красные идут прямо на деревню, их «видимо-невидимо» – человек сто. А с другой стороны белогвардейцы наступают. Банда Стрижака и Кочуры спешно собралась, взяли проводника и по тропкам в тайге ушли скитаться дальше.

Однажды стали на привал прямо в лесу. Анастасия и Лушка надумали искупаться в речке, нашли место укромное и берег пологий. Лушка сразу же разделась донага, кинулась в воду, взвизгнула:

– Ух, и студеная водица… Настя, а ты чего ж?

– Расхотелось что-то, холодно, – сказала она, садясь у кустов на землю.

Раздеться не могла из-за колье на шее, решила подождать, когда Лушка уйдет. А та плавала, разгребая воду руками, издавая стонущие звуки. Наконец вышла.

– Тебе с Николкой одним не скучно? – лукаво спросила Лукерья, отжимая волосы.

– Да нет… как будто, – пожала плечами Анастасия.

– А мне таперича долго с одним мужиком не усидеть. Натерпелась, довольно. Муж бил меня, опостылел, а я все терпела. Оно ж муж навсегда тебе даден, оттого он и куражится. Потом его на войну забрали. А мне-то хочется… Так вот скажу тебе, как на духу, любить тебя не муж будет, а тот, с кем сойдешься по обоюдному согласию. А как надоест, бросай, иди к другому. Я таперича разных хочу попробовать, чтоб не жалеть, что жисть прошла скучно. Ну, пойдем?

– Ты иди, а я посижу еще. Хорошо здесь.

Лушка схватила вещи, которые не успела надеть, и унеслась. Анастасия посидела некоторое время, вслушиваясь в журчание воды и шелест листвы. Затем разделась, тронула пальцами колье, удостоверившись, что оно на шее, вошла в воду. Вода действительно была холодная до жгучести, но после купания в такой воде разносится по телу тепло, восстанавливаются силы. Анастасия выбежала из реки, взяла кусок ситцевой материи и вытирала тело. Она стояла возле кустов, касаясь спиной веток, и не видела, как сзади из чащи к ее шее тянулась рука. Потом почувствовала прикосновение чьих-то пальцев, и вдруг накрыла темнота…

Глава 9

Прокуратура заполнялась обычными звуками, какие сопровождают суету перед началом рабочего дня. Затем наступит короткое затишье, как это случается перед грозой, а после атмосфера будет представлять собой накаленный сгусток, который, чудится, вот-вот лопнет, однако никогда не лопается. Все это подмечено Щукиным давным-давно, изо дня в день повторяется, поэтому напоминает заевшую пластинку, оттого надоевшую.

Щукин дымил в отведенном для курения месте, дымил и все больше наполнялся неуверенностью – а ну как удача не улыбнется ему? Частенько в последнее время госпожа удача при встрече со Щукиным делала крутой вираж и говорила: адье! Вдруг так случится и на этот раз? Мимо пробегал юный следователь, окончивший юридический институт год назад и благодаря влиятельному папе попавший в прокуратуру.

– Здравствуйте, Архип Лукич. Как там ваши бомжи? – спросил он.

– Не бомжи, а горькие пьяницы, – поправил его Щукин, здороваясь за руку. – Пока никак, но всему свое время.

– А я тоже буду расследовать убийство. – Он прямо-таки раздувался от гордости. – Это мое первое серьезное дело.

– Да? – без любопытства вымолвил Щукин. – И кого грохнули?

– Директора кафе «Казачка». Ее вчера обнаружили в собственном автомобиле на выезде из города. Следов никаких, видимо, преступник опытный. У меня сразу возникло две версии: либо заказное убийство, либо братки устранили за нежелание платить дань.

– Понимаешь, Слава, – снисходительно усмехнулся Щукин, – братки наказывают неплательщиков другими действенными способами. Например, устраивают разгром точки или поджигают ее. Короче, наносят огромный материальный ущерб, чтоб в следующий раз, если неплательщик возродится из пепла, он был более сговорчив.

– Думаете? – огорчился тот.

– Угу. А как убита твоя директриса?

– Ее сначала избили, потом задушили. Я и подумал, что сделали это братки, они ж зверюги. Получается, у меня пока одна версия.

– Погоди, в ходе следствия версий появится штакетник, – пообещал Щукин, гася сигарету о край урны. Хорошо себя ощущать докой перед зеленью, поэтому он снизошел до советов, а то вчерашние студенты неизвестно чем занимались в альма-матер. – Ты опроси всех, кто знаком с твоей директрисой, глядишь – выплывет большой круг подозреваемых. Наверняка она крутила бабки через кафе или занималась незаконной деятельностью, в результате чего стала кому-то поперек дороги. Не списывай и бытовое убийство, например, на почве ревности или на почве давнишней вражды и так далее.

– Спасибо, Архип Лукич, – воодушевился Слава и умчался, наверное, чтобы упорядочить версии в голове.

«Зеленому» следователю поручают серьезное дело, а Щукин вынужден разгребать пьяные разборки. Самое паршивое, что у него-то вообще нет версий. Ну, положим, Пушко пришили из-за часов и стекляшек, в среде алкашей такое случается, особенно если в компании прижились бывшие зэки. А за что жестоко убита Грелка? Опросы соседей ничего не дали – алкаши живут в замкнутом мирке, куда не вхожи посторонние. Отбросы общества никому не нужны, потому частная жизнь Грелки и Пушко, а также Батона ни для кого не представляла интереса. Как вакуум, эти два убийства. И с чего начинать – Щукин понятия не имел. Отловить бы Батона… Да где его ловить? Этот паршивец умудрился ни разу не залететь в милицию, так что снимков в фас и в профиль Рауля Куракантурова нет. Правда, соседи составили фоторобот… Да что толку от этого!

Щукин пришел на рабочее место, уселся за стол и… Ни одной дельной мысли не приходило ему в голову!

Вчерашние потрясения и открытия погнали Казимира Лаврентьевича прочь из дома ранним утром. Его захватили новые идеи, которыми он не делился ни с кем, и для начала ювелир помчался в кафе Верочки, не предупредив домашних, куда и зачем едет. Кафе оказалось закрыто. Он расстроился, однако, взглянув на вывеску, на которой были обозначены часы работы, усмехнулся: только в одиннадцать должны открыть зал для посетителей. И ведь откроют, несмотря на трагическое событие… У Верочки осталась дочь, на паях с матерью она тоже занималась бизнесом.

Казимир Лаврентьевич вынужденно проторчал в машине полтора часа, но не потратил это время бездарно, а обдумывал план действий. Когда кафе открылось, он ринулся внутрь. Сев за столик, нетерпеливо оглядывался, словно был страшно голоден. Подошла опечаленная официантка.

– Девушка, я приятель Веры Антоновны… – начал он.

– Веру Антоновну вчера убили, – всхлипнула официантка, но собралась и произнесла стандартную фразу: – Что закажете?

– Ничего. Я хотел бы увидеть Еву… она работает у вас уборщицей…

– Ева не является на работу.

– А как мне ее найти? Мне очень нужно встретиться с ней.

– Я не знаю. Но раз вам так нужно, я позову одну из поварих…

– Прошу вас, позовите. Это важно.

Минуты через две в пустой зал вплыла дородная бабища в белом. Поскольку из посетителей в кафе находился один Казимир Лаврентьевич, она и подплыла к нему:

– Вы меня спрашивали?

– Если вы знаете, как мне найти Еву, то вас.

– А на что она вам?

«Вот ведь настырная! – подумал ювелир. – Не скажу, зачем ищу Еву, эта повариха и не назовет ее адрес».

– Мне попали в руки ее документы, я хочу их отдать, но только лично Еве, – придумал он на ходу.

– Ну, я скажу адрес, да только она наверняка в запое. Наша Грелка запойная, потому на работу частенько не приходит. Вера Антоновна, царство ей небесное, собиралась уволить ее за прогулы. Я раньше жила по соседству с Грелкой, потом переехала. Я и помогла ей устроиться сюда, а она подводит меня.

– Так какой адрес? – поторопил ее Казимир Лаврентьевич.

Повариха назвала улицу, дом и квартиру, он подхватился, поблагодарив на бегу, сел в машину и направился по адресу.

В дверь звонил долго. По всему видно, Ева ушла. Намереваясь дождаться ее во что бы то ни стало, Казимир Лаврентьевич облокотился о перила, как вдруг из соседней квартиры на площадку вышла женщина, вставила ключ в замочную скважину, с любопытством оглядываясь на чужака. Он ринулся к ней с вопросом:

– Не скажете, где я могу найти Еву?

– Да нигде, – пожала та плечами, повернувшись к нему лицом.

– Как это? Вы хотите сказать, она уехала?

– Нет. Еву убили на днях. В ее же квартире.

– Да что вы! – Новость сразила Казимира Лаврентьевича.

– Ага, убили. Ой, видели б вы! Измочалили Еву, как я не знаю что! Места живого на теле не оставили. Допрыгалась. Попойки до хорошего не доводят. А пила она со всяким отребьем.

– Кто убил? Это известно?

– Пока нет. Батона ищут, думают, он ее забил насмерть.

– Кто такой Батон? Где живет?

– Алкаш местный, сожитель ее. Где живет – никто не знает.

– А за что ее?

– Откуда ж мне знать! Да и милиция не знает. Наверное, не поделили чего-то.

Казимир Лаврентьевич вышел во двор, сел за руль, но мотор не завел. Удача ходит под руку с неудачей! «Не поделили чего-то», – звучали в ушах слова соседки. Что не поделили алкаши? Где взяла колье алкашка Ева? Наверняка украла вместе с Батоном, потом втайне от него попыталась продать колье Верочке. А Верочку убили… И Еву убили… не странно ли?

Казимир Лаврентьевич примчался в мастерскую, из сейфа достал расписную шкатулку, выдвинул ящик рабочего стола, поставил туда шкатулку и поднял крышку. Он долго смотрел на камни, не притрагиваясь к ним и даже не сев в кресло. Мысли копошились, как черви. Интересно, Верочка показывала кому-нибудь еще эту вещь? Он не поинтересовался, а надо было. Это очень важно. Если докопаются до штуковины в шкатулке, ему могут предъявить серьезные обвинения. Впрочем, он легко разобьет любые обвинения, а все же Казимиру Лаврентьевичу было неспокойно, нехорошие предчувствия закрались в его душу. Да и с правоохранительными органами лучше не связываться. Но, с другой стороны, если он не заявит следователям о наличии колье, где гарантия, что они сами не выйдут на него? И тогда будет трудно убедить следователей, что Казимир Лаврентьевич к убийству Верочки не имеет отношения. А возможно, и Еву ему припишут. Надо что-то делать…

– Папа, я хочу с тобой поговорить.

Сын вошел, а он не услышал. Казимир Лаврентьевич живо задвинул ящик в стол и опустился в кресло. Руки его шарили по поверхности, будто он искал некий документ.

– Не сейчас. Мне некогда… – пробормотал он, не глядя сыну в лицо.

– Все же удели мне немного времени, – настойчиво сказал Генрих, подходя ближе. – Объясни, как ты очутился там, где убили Веру Антоновну? Почему вчера попал в милицию?

– В милицию я приехал сам, – раздраженно бросил Казимир Лаврентьевич. О, как сегодня мешает сын! – Я и заявил, что с Верочкой произошло ЧП. Они искали ее… я ждал… вот и все.

– Как ты узнал, что с Верой Антоновной ЧП?

– Мы разговаривали по телефону, – вперился отец в сына недовольным взглядом. – Она вскрикнула, потом завелся мотор, и отключили телефон. Этого было достаточно, чтобы обратиться в милицию. Теперь иди работать, у меня дела…

– Больше ничего не хочешь рассказать?

– Больше нечего.

– А мне кажется, что ты от меня что-то скрываешь…

– Послушай, Генрих, чего ты добиваешься? – повысил голос сразу на несколько тонов Казимир Лаврентьевич. – Мне странно! Ты будто подозреваешь меня в чем-то!

– Папа, я знаю, что Вера Антоновна привозила тебе колье. Где она взяла его? И где оно сейчас? У тебя?

Слова Генриха не на шутку встревожили Казимира Лаврентьевича.

– И с чего, интересно, ты это взял? – тихо выговорил он с подозрением, не сводя глаз с Генриха, словно пытался просканировать его мозг и узнать то, что тот скрывает.

– Вера Антоновна сказала мне по телефону, что хочет узнать стоимость ожерелья, которое собралась купить. И она приезжала к тебе вечером. А позже я видел, как ты прятал какое-то колье, и оно было очень похоже на то, что приносила старушка. Ты плохой конспиратор. Потом Веру Антоновну убили…

– Ты подглядывал за мной? – ужаснулся отец. – Да как ты смел? Это… это отвратительно! Это грязно. Мой сын! Сын подсматривал за отцом!

– Пойми, твое поведение последнее время ниже всякой критики. – Генрих не оправдывался, напротив – тон его был с нотками обвинения. – После того как старуха принесла колье и затем исчезла с ним, ты, папа, стал на себя не похож. Я не подсматривал, а приглядывал за тобой, чтобы снова не случился припадок. У меня прекрасная память, я запомнил колье, а после записок Власа Евграфовича эту вещь узнаешь, даже ни разу не видя. Как оно оказалось у Веры Антоновны? И где оно сейчас?

Казимир Лаврентьевич упрямо наклонил голову, глядя на сына исподлобья. Еще недавно он не верил ни в бога, ни в черта, а сегодня… Сегодня он несколько иначе смотрит на мир, на то, что находится в непосредственной близости к человеку. Это и вода, и земля, и небо, и камни… Все, что его окружает, полно неразгаданной таинственности. Да и сам человек не познан. Сегодня Казимир Лаврентьевич понял, что есть мозг и есть душа, и они находятся в постоянном конфликте друг с другом, значит, это отдельные материи, и правят ими отдельные субстанции вне человека. А сам человек – пешка в руках этих субстанций. Иначе как объяснить совершаемые им глупейшие поступки, когда он рискует собственным положением, честью, даже жизнью? Как объяснить его тягу к насилию? Или одна из материй в подобных людях отсутствует? Когда Верочка принесла колье, в нем происходила страшная борьба. Что в нем сдвинулось тогда? Как он мог допустить подобные мысли? Да, да, да! Он чувствовал, что способен… убить. И виной тому камешки, волшебные, дьявольские камешки, которые провоцировали на безумный поступок. Но вчера тоже произошло переосмысление. Поэтому сегодня Казимир Лаврентьевич знал, что способен…

– Папа, где колье? Оно до сих пор у тебя? Скажи…

– Нет, – сказал Казимир Лаврентьевич. – Верочка забрала его.

– Ну и хорошо, – вздохнул сын, потупившись. – Я искренне рад…

– Постой. – Свой хриплый голос Казимир Лаврентьевич не узнал. Ему вдруг стало страшно… снова страшно оттого, что даже сын читает его мысли. – Ты считаешь, я способен… да?

– О чем ты? – не понял сын. Или притворился, что не понял.

– Ты думал, я не случайно очутился с Верочкой… думал, что Верочку я убил? Ты так подумал? Почему?

– Я разве так сказал?

– Но ты так подумал! Я вижу, что ты так подумал. Почему?

– Папа, я не знаю, что тебе показалось, но я так плохо о родном отце не мог подумать. Просто мне кажется, что ее убили из-за колье. Черт возьми, откуда взялась эта старуха со своими бриллиантами?! Если колье сейчас у тебя…

– У меня его нет! – спешно бросил Казимир Лаврентьевич.

– Я очень рад, – сказал сын, но при том выражение его лица ясно говорило: не верю.

Казимир Лаврентьевич не стал придираться к мимике сына, нарочито погрузился в изучение бумаг, а Генрих выжидающе смотрел на него.

Генрих высказал то, что мучило Казимира Лаврентьевича глубоко внутри, но он сознательно отгонял тяжкие думы. Почему? Потому что ему было страшно. Ева отдала колье Верочке, Верочка принесла ему. Теперь обе убиты, и напрашивается вопрос, нет, рождалась уверенность: обеих убили из-за бриллиантов. И второе пришло старому ювелиру в голову: не станет ли следующим убитым он? Да, колье сейчас у него, это не меняет дела, а усугубляет. Безусловно, есть нечто невидимое, нематериальное, но способное вытащить из человека низменные инстинкты, один из которых – желание отнять. А чтобы отнять, надо убить, потому что никто не отдаст сокровище по доброй воле. Есть ли бог на свете, Казимир Лаврентьевич не сказал бы и сейчас, но Алголь существует. Это он убивает. Когда Верочка принесла колье, старый ювелир думал, что успешно победил Алголя… Смешно теперь! Нет, борьба продолжается, но на данный момент Казимир Лаврентьевич собрался уложить всех – ангелов и бесов, потому что его жестоко обманывали они же. И если уж суждено ему встретиться с Алголем, то он встретит его один и обманет…

– Может быть, – проговорил тихо Казимир Лаврентьевич, продолжая разговор с самим собой.

– Все же ты что-то скрываешь, – упрекнул его сын.

– Мне скрывать нечего. Просто не могу отойти от смерти Верочки… Я хотел бы не думать о ней, но она так и стоит перед глазами. Генрих, я не знаю, за что ее убили… возможно, причина в колье… Да из-за чего бы ни убили, это страшно и жестоко!

– А ты спросил, где взяла она колье? Ты должен был спросить ее.

– Конечно, спросил. Не ответила. Знаешь, это не мое дело – где она взяла колье.

– И так говоришь ты? Прости, но я не верю тебе, – вырвалось наконец у Генриха.

– Придется поверить, – строго сказал Казимир Лаврентьевич, давая понять сыну, что другого ответа он не услышит. – Иди в салон, мне надо поработать.

Генрих ушел, обидевшись. А Казимиру Лаврентьевичу необходимо было время.

От голода у Батона скручивались кишки и голова звенела, будто внутри миллион колоколов. Но голод – куда ни шло, а вот без алкоголя и сигарет вообще невозможно. Кожа Батона покрывалась липким потом, который, когда остывал, морозил до костей, а стоило зайти в помещение, как снова пот становился липким. Батона мучила жажда. А заходил он исключительно в здания вокзалов. То на пригородный двинет, то главный обойдет, то на автовокзал заглянет – все три недалеко друг от друга. И везде, как назло, витают запахи жратвы. Тут мясо жарят, там сосиски дымятся, в другом углу пирожки продают… Буквально на каждом шагу еда, еда, еда… недоступная и необходимая.

Батон предлагал часы чуть ли не бездомным шавкам! Снизил цену до двухсот, а потом и до ста рублей. Не берут! Какого рожна им всем надо? Классные импортные часы не покупали даже за сто рублей! Им что – даром отдать? А не облезут?! Батон решил ехать к тетке зайцем, а потом до деревни пешком добираться, да только на пустой желудок дороги не вынести. Как же добыть еду? Он настолько измучился, что уселся на корточки – ноги не держали – в людном месте и… протянул руку к прохожим. За тридцать три года Батон впервые просил милостыню. Ему не стыдно было пить сутками, дебоширить, а просить милостыню – стыдно. Но куда деться?

Он не знал, что его, помимо милиции, разыскивает тот человек, который выскочил от Грелки и едва не задавил на улице. Этот человек оказался более сообразительным, нежели милиция, потому искал Батона среди бомжей и вокзальных оборванцев. И нашел. Остановился вдалеке от Батона, опасаясь, что тот узнает его…

Стемнело рано, ветер пригнал черные тучи, уплотнился воздух, должен был вот-вот пойти дождь. Батон насобирал три рубля сорок копеек, как вдруг к нему подкатили два чмошника: один с поцарапанной харей, в заношенной одежде, грязный, а второй выглядел приличней. Только одного их вида достаточно, чтоб сделать вывод: бичи. Или косят под бичей и таким образом зарабатывают на хлеб и водку.

– Дави винта! – прохрипел поцарапанный, что означало «уходи отсюда».

– Не, че басишь? – опасливо промямлил Батон, поднимаясь на ноги, которые страшно затекли.

– Плевальник закрой! – сказал второй. – На сидельниках наши бомбисты хрякают, то есть «на вокзалах наши попрошайки работают». Настучим вертухаям, те закоптят тебя в обезьянник.

Батон понял угрозу сдать его милиции. Он не стал лезть в бутылку – все же их двое, а он к тому же от голодухи обессилел. Пересчитав мелочь, тяжко вздохнул: даже в сортир не войти, чтоб водички попить из-под крана, туда за бабки пускают, а их не хватает. Батон пошел в здание автовокзала, долго приценивался в кафетерии к продуктам, обливаясь слюной, затем положил монеты на тарелку и сказал:

– Два куска хлеба. И воды. Простой. Из крана. – Буфетчица положила на салфетку хлеб и два куска заветренной вареной колбасы. Батон запротестовал: – Не, я только хлеб…

– Бери уж, – махнула рукой буфетчица. – Все равно выбрасывать.

Он взял колбасу и хлеб, отошел всего на пару шагов и с жадностью проглотил еду, даже не заметив, как она провалилась в желудок. На столиках стояли пластиковые стаканы с остатками кофе, Батон допил, после чего вышел на улицу. Накрапывал дождик, и окончательно стемнело. Он постоял, раздумывая, куда же деться. В зал ожидания пойти? Нельзя. Там фараоны террористов вылавливают, обязательно и к нему прицепятся, а как паспорт покажет, так и амба, его ж наверняка ищут.

Все же он двинул к железнодорожному вокзалу, застегнув куртку до подбородка и натянув кепку. Пакет с вещами нес в левой руке, заодно изучал асфальт на предмет окурков. Поднял штуки три на пару затяжек, повеселел. И шел-шел… прошел железнодорожный вокзал, пригородный… Дошел до запущенных зданий непонятного назначения с пустыми проемами окон.

Батон остановился у входа, заглянул внутрь. Ну и темнота, хоть глаз выколи. Раньше дождь накрапывал, а тут – как даст, словно небо прорвало. Дождь и загнал Батона внутрь дома. Он перешагнул порог – здесь было тепло и сухо, только сильно воняло. Внезапно Батон услышал быстрые шаги сзади… оглянулся…

1919 год, август.

– Как же так, Настя, – разволновался Стрижак, когда Анастасия прибежала в лагерь и рассказала, что случилось на речке. – Я думал, на тебе надежно…

– Коленька, я сама так думала, но колье украли, – всхлипнула Анастасия, упав ему на грудь. – Кто-то передавил мне сонную артерию, я упала… Пришла в себя… а колье нет. А лежала в беспамятстве недолго… всего, наверное, с минуту…

– Ну-ну, будет, – гладил он ее по плечам и спине. – Найдем. Лушка с тобой была?

– Да. Я подождала, пока она не уйдет… Сколько раз так делала…

– Ладно, Настенька, не горюй. Виду не подавай, пущай при ней хранится, никуда твое колье не денется. А настанет час, я сам возьмусь за Лушку. Она мне не только колье отдаст… Ух и сука! И вот еще что, Настенька… ежели со мной чего случится…

– Не говори так!

– Настя, всякое бывает. Так вот, у меня в казакине за подкладкой зашито кой-чего. И знай, у Кочуры мешок с золотом, что мы у махновцев отбили, там и моя часть имеется. Ну, чего ты сразу в слезы? Это я так…

– Коленька, не пугай меня… – Она провела ладонью по его щеке, поцеловала в губы. – Без тебя мне ничего не нужно… ничего…

Лушка вела себя так, словно ни в чем не виновата. И Анастасия старалась не изменить к ней своего отношения, хотя теперь с трудом переносила присутствие хитрой бабы Кочуры. А тот все косился на Анастасию, раздевал глазами. Лушку не терзала ревность, она, кажется, присмотрела себе мужика из вновь прибывших в банду, заигрывала с ним. А может, дразнила Мартына. Только однажды ему надоели заигрывания Лушки с мужиками, и он, подвыпив, залепил ей оплеуху, после чего она вообще отлучила его от тела. Тут уж Кочура ничего сделать не мог: в банде царило равноправие, и каждый бандит имел виды на Лушку, поэтому они скопом встали бы на ее защиту. А Николка все думал, где она держит колье, и в конце концов решил, что на шее носит, как Анастасия. Однажды вечером он шепнул Анастасии, чтоб пошарила в вещах Лушки на всякий случай, а сам он ее отвлечет.

– Как ты ее отвлечешь? – забеспокоилась она.

– Это уж мое дело… – хмыкнул Николка.

– Николай, – свела она брови в одну линию, – если тебе нравится Лушка, то так и скажи. Незачем меня обманывать.

– Ох, и дуреха ты, Настя, – рассмеялся Стрижак, обнимая ее. – Ну, сама подумай, разве ж Лушка сравнима с тобой?

Он вышагивал кругами вокруг бойкой бабенки, та прекрасно поняла намеки и была не прочь попробовать второго главаря. Он удалился в чащу, подавая ей знаки, туда же вскоре прибежала Лушка. Разумеется, Стрижак облапил ее, ощупал руками грудь, бедра, живот. И когда Лушка изнывала от страсти, готовая отдаться ему стоя, он вдруг пригнулся:

– Тише! Идет кто-то…

– Да показалось… – тянула его на себя Лушка. – Ну, что ж ты…

– Погоди! – одернул ее руки Николка. – Мартын, кажись… Иди, я задержу его.

Она пришла в себя, подхватилась и, все же побаиваясь Мартына, побежала в обход к лагерю, а Николка закатился от смеха. Одно не смешно – колье при ней не было. Не обрадовала и Анастасия – в вещах Лушки колье она не нашла. Николка задумался, рассуждая:

– Ежели в вещах нет и на ней нет, то… где ж оно?

– А ты что, раздевал ее? – взвилась Анастасия.

– Нет, ощупывал, – сознался Стрижак без всякого смущения. – Тогда, значит, не Лушка тебя придушила, кто-то другой…

– Ты ощупывал эту… бабу? Да как ты смел! А что еще ты с ней делал?

– Перестань, Настя, – отмахнулся он. – А ведь пережать шею быстро и ловко да оставить тебя живой, надобно знать, как и чего делать. Нет, не Лушка то была, хлопец…

Анастасия всхлипнула, раздосадованная бессовестным поведением Стрижака. Он перевел на нее удивленный взгляд, затем догадался, какие чувства терзают Настю, расхохотался и обхватил ее руками.

– Пусти! – вырывалась она. – Не смей ко мне прикасаться!

Стрижак впился в ее губы. Когда Анастасия обессилела, оторвался:

– Люблю я тебя. На веки вечные, помни. Вот посмотришь, Лушка меня возненавидит, потому что ничего не было меж нами.

И точно. Лушка всячески старалась завлечь Стрижака, но он прямо сказал ей:

– Слабина взяла. Не хочу ссоры из-за бабы с Мартыном. Забудь.

Она обозлилась. Переменила отношение и к Анастасии – придиралась к ней, насмехалась при всех, однажды «нечаянно» плеснула кипятка на руку, за что Кочура еще раз заехал ей кулаком по роже, и Лушка присмирела.

А Стрижак продолжал гадать: кто же подсматривал за Анастасией во время купания? Кто передавил ей сонную артерию? Открыто заявлять о краже нельзя было, Кочура не дурак, сразу заподозрит, что колье из черной коробки. Следовало действовать хитрее, но как?

Глава 10

Он оглянулся. В дверном проеме, заливаемом дождем, показалась мужская фигура, и Батон обрадовался – еще один бездомный. Одному-то надоело мыкаться. Вдруг у бомжа выпить найдется и курева? И так хочется душу раскрыть перед кем-нибудь, просто спасу нет! Батон приветливо сказал:

– Заходи, гостем будешь.

Человек рванул к нему так живо, что Батон не успел ничего подумать. Но когда его обожгло выше локтя – даже не понял чем, – он отскочил прыжком назад и сообразил: пацан пришел с плохими намерениями. В другой бы раз он показал, почем место под крышей, но сегодня силенок у него явно не хватит. Однако и уходить без сдачи – не по-людски.

Мигом Батон сгруппировался и лягнул ногой в пространство темноты, ведь ничего не видно, да и гость действовал наугад. Попал, человек ойкнул. Батон ринулся к дверному проему, но человек прыгнул на него, повалил на пол. Еще раз Батон ощутил ожог, но уже в плечо. Тут-то и понял, что вновь прибывший его убивает. Батон заорал, собрав все силы, смог перевернуться на спину. Понимая, что на помощь никто не придет, он, почувствовав смертельную угрозу, замахал кулаками, натыкаясь на острый предмет, жаливший руки. И попал в шею незнакомца кулаком. Тот на секунду прекратил нападать, что-то прохрипев, этого времени Батону хватило, чтобы сбросить противника с себя. Он подскочил и кинулся к выходу. Человек поймал его за ногу, Батон снова упал, стукнувшись челюстью и едва не откусив язык. Второй – свободной – ногой он отбивался, лупил наглеца, как мог. Наконец, освободился, выполз из дома и бросился наутек.

Ливень укутал землю мощными потоками. Батон основательно промок, но это его не трогало. Очнулся он уже на перроне железнодорожного вокзала, несколько раз оглянулся, не гонится ли за ним тот тип. Преследователя не было, значит, Батон заехал ему основательно. Подойдя к фонарю, где обычно останавливаются последние вагоны, Батон исследовал раны, сняв куртку, свитер и обнажив полностью половину туловища. Порезы. Глубокие и кровоточащие… Дошло: незнакомец орудовал ножом.

– Не, че я ему сделал-то? – бубнил Батон, немало сейчас перепугавшись, в то время как тогда, в момент борьбы, страха не было. – У, паскуда… попадись мне второй раз, мурло недобитое!

Из ран сочилась кровь, а перевязать было нечем, пакет с вещами остался в том здании. Батон снял ветхую футболку, разорвал ее, кое-как перевязал раны, затем натянул рубашку, свитер и куртку, стуча зубами от холода. Руки тоже были в порезах и в крови. Лоскуты от футболки он обмотал вокруг ладоней, при помощи зубов завязал в узлы. Кровь сочилась все равно.

– Так и заражение получить можно… – бормотал Батон с обидой.

Ему просто необходимо принять грамм триста и продезинфицировать раны! Где взять самогон? Ну, хоть немного… Страшно хотелось спать. И жрать. Батон поплелся в город. Он шел, еле переставляя ноги, но шел целенаправленно – к Дубине. И ему было уже плевать, загребут его менты или нет. Он больше не хотел побираться, голодать и попасть под нож. Пусть будет, как будет.

Самогонщица Дубина жила в таком же старом доме, как и Пушок. Это район натуральных трущоб, где проживают неимущие, старики и алкаши. Однажды эти дома хотели выкупить предприниматели, потому что квартиры здесь большие, хотя и необустроенные, помещения им подходили для офисов, клубов и магазинов. Но заартачился то один хозяин квартиры, то другой, мол, мало даете, не хочу жить со всеми удобствами и на выселках… Предприниматели плюнули, нашли более сговорчивых домовладельцев. Государство ремонтировать дома отказывается, так и доживают здесь те, кто не нужен ни стране, ни людям, ни себе.

Батон постучался к Дубине, в любое время суток готовой налить. Эту старую бесформенную кривую и хромую каргу можно было показывать в качестве Бабы Яги, желательно за деньги, тем, кто любит ужасы. Увидев заросшего, мокрого и грязного Батона, она испуганно взвизгнула, попятилась. Он вошел.

– Давай под записку, – сказал Батон.

– Ты… ищут тебя…

– Знаю. Давай быстро. И пожрать… дай.

Дубина достала готовую поллитру, сунула в целлофановый пакет хлеба и соленых огурцов, протянула Батону. Тот взял, открыл дверь, но через плечо предупредил:

– Настучишь – сыграешь в ящик.

– Ой, что ты! – замахала на него Дубина. – Я клиентов не…

– Понятно, – прервал он ее, желая поскорее убраться.

Он приплелся домой. Квартира у Батона в обычном доме, сталинской постройки. Это единственное его богатство, доставшееся от матери. Батон только сейчас понял, как здорово иметь жилье и деньги. В картонной коробке нашел пузырек с зеленкой, замазал раны. Ни пластыря, ни бинта у него не оказалось, и он оставил раны открытыми. Потом налил в стакан самогона, выпил, съел огурцы и хлеб, оставив немного на завтра. Все, это последняя пьянка. Если повезет и он останется на свободе, пить бросит. Батон, шатаясь, добрел до кровати, рухнул и мгновенно выключился.

Казимир Лаврентьевич допоздна сидел в мастерской и думал, думал… В пожилом возрасте делать кардинальную переоценку жизни тяжело и опасно, вместо ожидаемого эффекта может нагрянуть умопомешательство. А старый ювелир сейчас шарахался из стороны в сторону, мог буквально за час изменить суждения на противоположные, затем вернуться к прежним выводам. Словно опасаясь возможного помешательства, мозг Казимира Лаврентьевича находился в постоянном конфликте с душой. Но вот что любопытно: низменные страсти постепенно завоевывали сознание Казимира Лаврентьевича, с каждым часом больше и больше, а это и есть в некотором роде помешательство. Он боролся с собой, не знал, как быть с вещицей в столе, на которую он время от времени смотрел, и всякий раз смотрел мучительно долго. Конечно, разумнее всего отнести колье в прокуратуру и рассказать все, что ему известно. Но так говорил разум. Душа противилась. Казимир Лаврентьевич жаждал отыскать старуху и спросить: почему?! К сожалению, цепочка оборвалась. Кто мог привести к старухе? Ева. Ева убита, как убита и Верочка. Это произошло не случайно. Не случайно – данная мысль оставалась единственно неизменной. Бывало, он подходил к столу, выдвигал ящик и качал головой. Или хохотал до слез. Или произносил вслух:

– Невероятно! Это знает только она.

Потом он в сотый раз мерил шагами мастерскую, а если не ходил, то брал тетрадь Власа Евграфовича и читал некоторые страницы.

Пошел дождь. Пора бы и домой ехать. Казимир Лаврентьевич переложил коробку с украшением в сейф, запер его, подержал ключ в руке. Он не оставил ключ в мастерской, как обычно это делал, а положил во внутренний карман пиджака. Постоял, сунув руки в карманы брюк. Домой ехать не хотелось.

– Мда… Камни, начавшие жизнь с крови, без крови не живут, – рассуждал он сам с собой. – Почему-то я уверен, что Верочку и Еву убил один и тот же человек. Он ищет колье. И он придет ко мне. Боже мой! Я ведь жду его! – Открытие разволновало ювелира. – Почему? Почему я его жду? Он убьет меня, а я хочу жить. Так в чем дело? А… понял! Он знает старуху… Но, может, он убил ее и я напрасно надеюсь? Все это глупо. Я веду себя, как мальчишка-экстремал. Но я жажду знать… знать… Ладно, пора домой.

Казимир Лаврентьевич выключил свет, запер мастерскую и проследовал к черному ходу, дверь которого вела во двор, а там стояла машина. У двери застыл, прислушиваясь к шуму дождя снаружи. Он вспомнил, в каком темном месте находился автомобиль Верочки в тот роковой вечер, вспомнил, что напал убийца на нее именно во дворе. Казимир Лаврентьевич решил сегодня не испытывать судьбу. О нет, ведь он хочет выйти победителем, следовательно, должен стать осторожным и хитроумным, ведь ему предстоит сойтись с Алголем один на один. Завтра он купит пистолет, вот тогда и можно попытаться бросить вызов року, или убийце, или самому сатане! Да, так!

Посмеиваясь, Казимир Лаврентьевич развернулся и вышел через вход в мастерскую с улицы. Поймав такси, он радовался: сегодня ему удалось обмануть Алголя. В такси Казимир Лаврентьевич смеялся, отчего водитель пожимал плечами и поглядывал на клиента с опаской.

Казимир Лаврентьевич приехал домой, и его встретила жена с упреком:

– Наконец-то! Ужин давно остыл.

– Где Генрих? – спросил ювелир довольным тоном, ибо планы его казались вполне реальными, а сам он в своих глазах выглядел смельчаком.

– Не знаю. Не звонил.

Он поужинал с женой в полном молчании, так как за ужином Казимиром Лаврентьевичем завладели сомнения вперемежку со страхом, что ничего у него не выйдет. Да, словно бес водил им, то давая надежду, то отнимая ее! Генрих появился к концу трапезы, вытер полотенцем намокшую под дождем голову, сел за стол, потирая руки.

– Где ты был? – поинтересовался Казимир Лаврентьевич.

– Папа, у меня своя жизнь. Ты забыл? Мне двадцать семь. Наверное, я имею право даже не ночевать дома.

– Имеешь, имеешь, – проворчал отец. – Предупреждать надо мать…

– А ты разве ее предупреждаешь? – справедливо упрекнул его сын. – В последнее время ты не разговариваешь ни с ней, ни со мной.

Казимир Лаврентьевич встал из-за стола, раздосадованный, ушел в кабинет.

В этот же поздний вечер Никита Евдокимович приготовил полуфабрикаты, сварил макароны и ждал Валерия Ивановича. Тот вернулся домой хмурый, уставший, упал на стул и протер лицо ладонями.

– Почему не в духе? – поинтересовался Никита, ставя на стол тарелки и еду. – И почему так долго? Ты гулял под дождем?

– Вымок, когда бежал от гаража, а злой, потому что клиентка попалась стерва, – процедил он. – Задолбила претензиями. Принесла массивное кольцо на переделку. Сын женится, обручальные кольца дешевле сделать, а не покупать. И все-то ей не так: вес не тот, кольца не такие… Обещала жалобу накатать в организацию по защите прав потребителя! А суть совсем в другом: платить не хочет. И таких полно. Надоело.

– Добудем колье, кончатся мучения, – утешил Никита. – Давай ужинать?

– Кусок в горло не лезет. Настроение испортила.

– Выпей. Помогает пережить неприятности.

– Это идея, – встрепенулся Валерий, достал водку и рюмки.

– Ну, а у меня день не прошел даром, несмотря на скверную погоду.

– Придумал, как забрать у бабки колье?

– Есть неплохая мысль, чуть позже расскажу. Я вел наблюдения за домом, видел зятя и дочь. И вот что думаю… Ксения Николаевна приходила к тебе одна… Как ты думаешь, почему она не взяла с собой зятя? Ведь она пришла к ювелиру оценить колье, значит, прекрасно понимала, что вещь дорогая. Почему она была одна?

– Не знаю.

– Ты бы рискнул разъезжать по городу с сокровищем?

– Обязательно нанял бы охрану.

– А она одна поперлась… или не догадывается о стоимости колье…

– Исключено. Она меня так и спросила: «А эти прозрачные камешки разве не бриллианты?» Думаю, она просто сомневалась, поэтому пришла узнать, что за камни в ее колье.

– Значит, она подозревала, что колье бриллиантовое? Что-то тут не то.

– Ну, может, она не доверяет зятю. Обычно зять и теща живут на одной территории как кошка с собакой. Вероятно, она втайне от него и всей семьи решила загнать колье.

– Кстати! – вспомнил Никита. – Я не придал значения сначала, но внучка говорила, что бабушка никуда не выходит, лежит, прикованная к постели, да и меня Ксения Николаевна встретила лежа под одеялом. А к тебе приходила на «своих двоих». И сегодня, когда я вел наблюдения за домом, она покинула дом, довольно бодро дошла до проезжей дороги, поймала тачку…

– И поехала по ювелирам?

– Отнюдь. Она ездила в поликлинику, потом к юристу.

– Странный маршрут. Погоди! Так она дома прикидывается развалиной, а сама занимается какими-то делишками? – рассмеялся Валерий. – Ай, да бабка!

– То-то и оно, – задумчиво произнес Никита. – Выходит, бабка морочит домашних. Мне кажется, они не знают о колье. Это упрощает дело.

– Не понимаю, в чем ты видишь упрощение проблемы?

– А на нас не поступит заявлений со стороны зятя и дочери, на нас не подадут в розыск и так далее. Представь, если бабка втайне от домашних хочет загнать колье, значит, они понятия не имеют, что у нее есть бесценная вещь. Старуха будет довольна той суммой, которую предложим ей. Мы сначала дадим небольшую сумму, а если старуха будет артачиться, предложим больше.

– Угу, – скептически хмыкнул Валерий. – Осталось только, чтоб она снова обратилась ко мне, а она не обращается.

– Если Магомед не идет к горе, гора идет к Магомеду… – загадочно улыбнулся Никита и предложил выпить.

– У тебя есть план?

– И великолепный! – торжественно поднял рюмку Никита.

В это же время Ксения Николаевна волновалась – десять часов, а члены «счастливой семейки» еще не вернулись с работы. В сущности, на зятя и дочь она давно махнула рукой, но Софийка… Вдруг с ними случилось происшествие, в результате чего пострадала и внучка? Сегодня зять забрал девочку работать на рынке, потом в магазине. Если так пойдет и дальше, Софии некогда будет готовиться в институт.

Ксения Николаевна без девочки не мыслила существования. Только София – истинная, несравненная ценность у нее. Еще когда она была маленькой, Ксения Николаевна делала все, чтоб между ними не образовалось пропасти. Она посвятила себя девочке, старалась не отстать от жизни, ведь Софийке должно быть интересно с бабушкой. Да и в чем радость на склоне лет? Конечно, во внуках! Именно с Софией Ксения Николаевна намеревалась доживать остаток дней. Но она не просто мечтала устроить старость, а следила и следит за своим здоровьем, чтобы не стать внучке обузой. Ксения Николаевна регулярно делает зарядку, много читает – чтоб мозги не слиплись! – старается понять современную жизнь, а не брюзжать: вот в наше время было… Ну, курит немножко, ну, слегка выпивает. Это не преступление, а удовольствия, от которых отказаться невозможно и которые, по ее мнению, вреда не приносят.

Послышался шум мотора, Ксения Николаевна с облегчением вздохнула. В комнату заглянула Ариадна:

– Как ты себя чувствуешь, мама?

– Я всегда чувствую себя плохо, могла бы запомнить, – проворчала старушка.

– Сейчас будем ужинать…

После ухода дочери Ксения Николаевна возмущенно всплеснула руками:

– Как кукла заведенная!

Вошла бледненькая Софийка, присела на кровать.

– Ангел мой, ты очень устала? Почему так поздно? – забросала ее вопросами бабушка.

– У папы сломалась машина. Он ремонтировал ее прямо на дороге, весь вымок. И винил меня. Сказал, что я приношу одни неприятности. Бабуль, давай уедем? Хоть в деревню, а? Там на наши деньги можно домик купить, еще и останется.

– У нас есть дом, родная.

– У нас не дом, а тюрьма, – всхлипнула Софийка. – Папа говорит, что ты меня испортила и что он больше не желает жить под одной крышей с тобой.

– Ну и пусть катится к черту!

– Ба, он не собирается уходить, он тебя с завтрашнего дня будет оформлять в дом…

Софийка разревелась, а Ксения Николаевна прижала ее к груди:

– Ну-ну, детка, не плачь. Недееспособным человека признает только суд, он же устанавливает опекунство после соответствующей экспертизы мозгов… или консилиума врачей… в общем, я забыла, как это называется, да не в том дело. Короче, милая, не так-то просто сделать из человека идиота…

– Ба, а у меня другие сведения. Сейчас это делают запросто, стоит обратиться к врачу. Человеку, которому стукнуло семьдесят лет, умственную отсталость приписать разрешается без всяких судебных разбирательств.

– Такого быть не может! – возразила бабушка.

– Еще как может. Иначе суды завалят делами такие же люди, как мой папа. Думаешь, сейчас мало таких? Очень много…

– Я не сдамся, – заверила бабушка. – Твоему папочке останется меня убить.

Батон проснулся поздно, в двенадцать. Постель была выпачкана зеленкой и кровью, тело ныло, раны болели, все еще слегка кровоточили. Батон припомнил вчерашний день и вечер, огляделся. Свинарник. Когда мама была жива, здесь царил порядок, всегда была приготовленная еда, а он этого не ценил. Взгляд остановился на бутылке с самогоном, и нутро привычно потребовало: дай! Но… Полбутылки вчерашней мечты сегодня ввергли Батона в раздумья, что ему вроде бы не было свойственно. А размышлял он вот по какому поводу: пить или не пить? Вчера его жизнь висела на волоске! Какая же сволочь пыталась его зарезать, как Пушка? Значит, если будет пить, ослабнет морально и тогда… его прирежут. Вчера он спасся благодаря тому, что был трезв, как стеклышко.

– Не буду больше пить. Ни за что!

Батон решительно встал, схватил бутылку и хотел вылить содержимое в унитаз, но передумал. Пусть стоит для гостей. Хотя, собственно, гостей у него не бывает. Грелка приходила, Пушок да еще парочка алкашей. Вот тебе и все гости. Эх, на что тратится жизнь?! Батон спрятал бутылку в кухонный шкаф, вымылся в ванной, не переставая рассуждать вслух:

– Что же получается? Если не менты схватят, то зарежут. И где лучше? Конечно, в тюряге. Как-нибудь отсижу, зато доживу до старости, заодно отвыкну пить. Квартира приватизированная, сдам ее, а когда отсижу и вернусь, бабок будет куча, начну новую жизнь. А пока не сцапали менты, пойду на рынок, еще не поздно.

Он, жуя хлеб с огурцом, оделся, закрыл дверь. Но пришлось вернуться, потому что в грязной одежде забыл часы. С часами в кармане и наполеоновскими планами в голове Батон пришел на рынок, решив продать часы за сколько-нибудь, поесть напоследок, а там… видно будет.

Щукин консультировал Славу, что ему надо сделать в первую очередь по делу директора кафе «Казачка». Советы раздавать хорошо, а вот убийцу найти куда труднее. Сам Щукин так и не нащупал ниточку, которая помогла бы ему выйти на след в своем деле, зато с уверенностью поучал в чужом.

Зазвонил телефон, Щукин снял с аппарата трубку.

– Архип Лукич! – доложил в трубку оперативник Гена, приставленный ему в помощь. – Есть! Только что звонил грузчик с рынка – Батон там… Едем брать?

– Да! – закричал Щукин, подскочив, как ошпаренный.

– Архип Лукич… что случилось? – растерялся Слава, наблюдая, с какой скоростью старший коллега носится по кабинету в поисках пиджака, сигарет и куртки.

– Извини, Слава, мне некогда! – выкрикнул Щукин, уносясь из кабинета.

1919 год, конец ноября.

Зима наступила в начале октября, что для многих членов банды, жителей Украины и юга России, было непривычным явлением. Банда значительно поредела – осталось человек сорок, а конца пути не было видно. В банде постепенно нагнетались упаднические настроения, а то у кого-то вдруг сдавали нервы, и он принимался бунтовать: сколько можно ехать, куда и зачем? В таких случаях Стрижак действовал заодно с Кочурой – расстреливал смутьяна. По-другому нельзя – малой кучкой не выживешь, а дисциплину требовалось держать. Чем? Страхом.

И все они скакали, ехали, шли, не зная конечной цели. Иногда на сотни километров не встречали ни одной деревни. Ели что придется. Попадались и заброшенные деревни, тогда становились на отдых, забивали одну из лошадей, половину мяса замораживали, пряча от зверя, половину съедали. Затем шли дальше. Хлеб был дороже золота.

«Зачем?» – этот вопрос задавали себе и Анастасия и Стрижак. Ведь проблеска не было видно, тайга, казалось, никогда не кончится. Летом продвигаться по тайге – куда ни шло, но без проводника не обходились. А зимой дорога стала невыносимой, приходилось еще и через горы переходить, что создавало дополнительные трудности. Теперь банда не ввязывалась в бои, а обходила столкновения стороной. И все равно теряли людей, часто голодали. Если б не прибившиеся к банде сибиряки, умевшие добыть пропитание, наверное, перемерли бы все.

Стало очевидным, что пора примыкать к какому-то лагерю. К какому – не вопрос. Слишком много было в банде людей, пострадавших от красных, значит, следовало либо вступить в местную банду, либо примкнуть к белогвардейцам, которые постоянно набирали солдат в добровольческую армию. Но были в банде Кочуры – Стрижака и такие, кто пожелал вообще уйти.

Полный крах наступил, когда добрались до Байкала и напоролись под вечер на красный партизанский отряд. Завязался бой. Изможденная банда оказывала отчаянное сопротивление, но красный отряд побеждал, перевешивая численностью. Кончались патроны, Николка посадил Анастасию на коня, запрыгнула на коня и Лушка.

– Скачите! – приказал Стрижак.

– Куда? – вскрикнула Анастасия. – Коленька, я не хочу… я с тобой…

– Скачите! – заорал он в ответ, сбросил казакин и положил его на колени Анастасии. – Мы задержим их! Живы останемся, отыщем вас.

Обе женщины поскакали, стегая лошадей. Однако лошади проваливались в сугробы, ржали от натуги, с трудом выбираясь из снега, затем пускались галопом по ровным местам. Вскоре шум боя утих, Анастасия остановила коня и вслушалась в звуки леса.

– Чего стала? – придержала коня и Лушка. – Едем, а то по следу найдут.

– Сама езжай, – огрызнулась Анастасия.

– Совсем ополоумела? – испугалась Лушка, одной-то страшно.

– Тихо! – шикнула на нее Анастасия, вслушиваясь в тишину. А звуки выстрелов действительно смолкли. – Едем назад.

– Дура! – рявкнула Лушка. – Попадемся красным, не пожалеют. От тебя за версту несет беляковским духом. Хочешь, чтоб растерзали? Коль наши отбились, найдут нас.

Видя упрямство и одновременно нерешительность Анастасии, Лушка подъехала ближе, взяла ее лошадь за повод и повела за собой. Они ехали шагом, не разговаривали, вокруг сгущались сумерки. Вдруг обе замерли – раздался вой.

– Волки, – произнесла Лушка тихо. – Человека за версту чуют… Но!.. – крикнула лошади.

Поскакали быстрее, Лушка всматривалась в сумерки, ища прибежище на ночь. Анастасия понуро сидела в седле, думая о Николке и слушая голодный волчий вой. А волки выли все ближе и ближе, леденя душу и обещая мучительную смерть. Страшно…

– Гляди! – оживилась Лушка, указывая на скалу.

Анастасия рассмотрела черную дыру, но не поняла, что это такое. Зато поняла Лушка, стегнула лошадей по крупам. Доскакали до скалы и что же? Грот! Только немного высоковато. Лушка спрыгнула с лошади:

– Живо в пещеру иди с лошадьми, а я покуда валежника насобираю. Поторопись, Настя! А то придется коней отдать волкам, а без них мы сгинем здеся.

Анастасия взяла лошадей под уздцы, повела в грот. Кони храпели – их копыта скользили на камнях, – но послушно взбирались по склону, видимо, чувствуя смертельную опасность позади. Пещера оказалась большая, но темно в ней было – хоть глаз выколи. Анастасия не решилась углубиться внутрь, держала лошадей, выглядывала Лушку. Та появилась с ворохом веток, бросила их на землю. На ощупь женщины насобирали сухого мха, а когда удалось разжечь его, стали загораживать вход пещеры камнями, какие нашлись, но прежде Лушка набрала в котелки снега. Кое-как дрова разгорелись, женщины чувствовали себя в относительной безопасности, грели руки над костром. Еды не было, вскипятили воду, выпили. Лушка вздремнула, прислонившись к большому камню, Анастасия не сомкнула глаз всю ночь, заодно следила за костром.

Весь день они не покидали пещеру. Погода стояла тихая, их следы не замело, следовательно, Николка и Мартын должны их найти, если остались живы. Постоянно топили снег, чтоб не только самим напиться, но и лошадей напоить.

– Коль завтра мужики не подойдут, будем с тобой вдвоем пробираться, – сказала Лушка.

– Куда? – без интереса спросила Анастасия.

– В город. А там поглядим.

В какой город, где он? Карты нет, она осталась у Николки.

Внезапно обе затаили дыхание – выстрел! Первой ринулась наружу Анастасия. Отвалила камни, высматривала в полумраке людей. Наконец заметила нескольких человек. Заметила их и Лушка, но не дала кинуться навстречу неизвестным всадникам:

– А коль не наши? Уйди, я сама уж.

Лушка отправилась вниз. Наконец Анастасия услышала ее крики: «Мы здеся! Э-э-э-й!» – и поняла, что приехали свои. Она тоже быстро побежала вниз…

С лошади спешился Мартын Кочура, Лушка кинулась ему на шею:

– Нашли нас! Миленький! Мартын!

Анастасия искала взглядом среди остальных восьмерых всадников Николку. Впрочем, он бы давно сам увидел ее и уже держал бы в объятиях… если б был здесь. Она подошла к Мартыну:

– Где Стрижак?

Тот опустил голову, нахмурился, давая понять, что Стрижак в беде.

– Где он? – разволновалась Анастасия. – Его в плен взяли?..

– Погиб Стрижак, Настя, – выдавил Мартын. Видя, что она недоверчиво относится к дурной вести, рассказал: – Я сам то видал. Граната упала аккурат под ноги Николки. Снег так и взметнулся вверх… опосля спустился, а Николки уж и не было. Ну, а мы отходили. Када пальба смолкла, собралися, кто уцелел, по вашим следам нашли вас. Стреляли, чтоб вы услыхали.

Она не плакала, потому что не верила. Переночевали в пещере, места хватило всем, кроме лошадей, их караулили по очереди, разведя костер снаружи.

Утром Анастасия настояла съездить на то место, где был бой, это же недалеко. Сначала бандиты отказывались, но она припомнила им, что Николка не бросал в беде хлопцев, и тогда мужики решили вернуться.

Место, где проходил бой, было истоптано, залито застывшей на морозе кровью. Анастасия обошла все, наткнулась лишь на человеческие останки. По одежде определили, что это были члены банды, но ни Стрижака, ни Левку не нашли. Зрелище было страшное – обглоданные кости и окровавленные лоскуты.

– Волки подмели, – сказал один из бандитов.

– Всех? – тоном возражения спросила Анастасия. – Такого не может быть!

– Волк, он и сытый добычу не бросит, – сказал сибиряк. – А человек или лошадь, ему едино, зароет остатки. Да и другого зверья полно, что мясом лакомится.

– Граната у Николки под ногами взорвалась, – сказал хмуро Мартын. – Не осталось от него ничегошеньки. Раненых, наверно, краснопузые забрали, остальные… незнамо где. Да тут одна дорога – к волкам в пасть. Все, поехали.

– И я видал, как убило Стрижака, – подтвердил Остап. – Война – дело такое…

– Это точно, – согласился еще один. – Хороший атаман был, а погиб. Я ж недалече стоял, когда граната та сразу троих накрыла.

Анастасия села на лошадь. Вот теперь хлынули из глаз слезы, жгучие, обидные. Ну почему погиб Николка? Несправедливо. Она плакала тихо, однако Лушка заметила, поставила лошадь вровень с лошадью Анастасии, тронула ее за плечо:

– Не убивайся ты так, Настя. Горе пройдет, оно завсегда проходит. А ты девка красивая, найдешь себе такого, кто крепче Николки любить будет.

Только зачем Анастасии другой?

Глава 11

Ксения Николаевна, объявившая подпольную войну зятю, столкнулась с потрясающим равнодушием, проволочками и бюрократией. Хуже, чем при совдепии! Где же спрятался хваленый капитализм, который обещал искоренить тупых чиновников и бюрократов, а также прийти на помощь простому человеку? Документы не были готовы, ибо одна справка не такая, другая просрочена, третья устаревшей формы. Помимо справок нужно было завизировать документы в разных учреждениях. Старушку посылали из одного кабинета в другой, из учреждения в учреждение, находя мелкие ошибки в бумагах. А главное – никто ни за что не отвечал, вот что бесило Ксению Николаевну больше всего. Она решила: все это сделано для того, чтоб людей превратить либо в сумасшедших, либо в покойников. А может быть, чтоб человек, устав ходить по инстанциям, плюнул на все и оставил бюрократов в покое, не мешал им жить. Если б не желание одержать верх над зятем, Ксения Николаевна – с ее-то характером! – обязательно чего-нибудь бы натворила и угодила бы в милицию на пятнадцать суток.

Вот она вышла из очередного административного здания злая, как сто чертей, но полная решимости не останавливаться на своем пути – назло чиновникам.

– А вот и наша бриллиантовая бабка, – сообщил Валерий дремавшему Никите и завел мотор. Машиной управлял он, у Никиты с утра трещала голова.

– Двигаем за ней. Гляди-ка, а бабка крутая, на такси постоянно ездит.

– Загнала колье и прожигает деньги, – бросил лениво Валерий.

– Тьфу, тьфу, тьфу! – поплевал через плечо Никита. – Пессимизм – плохое качество и путь к ранним заболеваниям не только нервной системы, но и вообще… организма. Пессимисты если и живут долго, то благодаря тому, что сосут кровь у окружающих – наукой доказано, причем авторитетной. Я предпочитаю оптимистичные ноты. Ага, выходит… Куда это она? Юридическая фирма. Продвинутая бабка. Ну, Валерка, твой черед. Не оплошай.

Валерий Иванович нехотя вылез из машины. Он до сих пор был уверен, что авантюра Никиты обречена на провал, о чем постоянно говорил ему. Но тот оставался непреклонен, одержим идеей завладеть колье, и его другу приходилось уступать.

В приемной юридической фирмы на стуле сидела Ксения Николаевна, выпрямив спину и сложив руки на коленях. На вошедшего Валерия она не обратила внимания, и тот понял, что бабушка витает в облаках. Валерий сел на соседний со старушкой стул, помолчал, затем обратился к ней:

– Простите, вы к кому из юристов…

Она повернула к нему голову, он мастерски изобразил на своем лице изумление пополам с искренней радостью:

– О, это вы? Ксения Николаевна…

– Я. А вы, простите, кто?

– Не узнаете? – улыбнулся он. – Вы приносили мне колье…

– А! Вспомнила, – явно не обрадовалась старушка случайной встрече.

– Ну и почему вы не звонили? Или проконсультировались в другом месте?

– Не до консультаций мне, – буркнула она.

– Что так? – участливо спросил Валерий.

– Проблем куча. А с бюрократами проблемы удваиваются!

– Все же, Ксения Николаевна, найдите время и приезжайте в мастерскую с колье. Мой приятель пока еще здесь. Я рассказывал ему о колье, он обещал сделать диагностику бесплатно. Возможно, даже купит его у вас…

Ксения Николаевна взглянула на него с подозрительным любопытством, несколько секунд рассматривала Валерия, и в этот миг он понял, что имеет дело далеко не с дурочкой. А старушка, отведя глаза в сторону, вздохнула без тени сожаления:

– Продавать, к сожалению, нечего.

– Как это? Вы же хотели знать точную стоимость колье. Разве не для того, чтобы продать его?

– Совершенно верно, – величественно кивнула Ксения Николаевна. – Я хотела продать, но… колье ушло погулять.

– Простите, что сделало колье?

– Какой вы недогадливый! Нет у меня колье. Его украли.

– Да что вы! Не может быть.

– Но это так. Вор проник в дом и украл колье.

– А милиция что? Вы заявили в милицию?

– Зачем? Если это подделка, вор, думаю, от злости вырвет на себе волосы.

– Но колье… возможно… из драгоценных камней! Пусть не бриллиантов, но… даже качественная подделка стоит дорого…

– Пусть тогда вору будет хорошо. Извините, мне к адвокату…

Ксения Николаевна встала, так как ее действительно пригласили в кабинет, а Валерий Иванович некоторое время посидел в приемной, затем вернулся в машину, упал на сиденье и закатился от хохота, прикрыв лицо ладонью.

– Чем вызвано такое веселье? – настороженно осведомился Никита. – Бабка подарила тебе колье прямо в юридической конторе?

– Нет, – качая головой и смеясь, сказал Валерий. – Колье украли.

Наверное, пару минут Никита сидел молча, глядя на друга с неописуемым ужасом. А тот, видя его потрясение, закатился от нового приступа смеха. Немного успокоившись, он пересказал свой диалог с Ксенией Николаевной. Никита повесил голову, устремил тоскующий взгляд перед собой. Постепенно его глаза мутнели, губы сжимались. Понаблюдав за ним, Валерий подтрунил:

– Где же твой оптимизм? А, Никита? Куда пропал оптимизм?

В это время из юридической фирмы вышла Ксения Николаевна, огляделась и бодро двинула к проезжей части – снова ловить такси. Старушка чуть ли не пританцовывала, наверняка зарядилась положительными эмоциями в консультации.

– Посмотри на нее, – сказал Никита, выпрямившись. – Что-то не похожа она на человека, у которого украли бриллианты. Послушай, а почему она не заявила в милицию?

– Ну и что? В ее возрасте маразм закономерен.

– В ее возрасте людей отличает жадность. По-моему, в психиатрии даже существует определение такое – «старческая патология жадности». Возможно, на самом деле это звучит несколько иначе, но смысл тот. – Никита наблюдал, как Ксения Николаевна садится в такси, затем повернулся к Валерию Ивановичу. – Что-то тут не то. Я почему-то уверен: она врала тебе. Тебя ее поведение не наводит на мысль…

– Что колье у старухи в целости и сохранности? Значит, она передумала продавать. И, видимо, у нее есть на это причины. А тебе советую не горевать по поводу чужих бриллиантов, иначе сдвинешься.

– Разреши совет не принять. Мои предки, как очумелые, охотились за этим колье, я не имею права его упустить. Это дело чести. Едем, у меня появилась идея, ее нужно обмозговать.

– А я верю, что колье у нее и правда уже нет. Просто для одних потерять даже сто рублей катастрофа, а для других – неприятность, не более.

Щукин якобы проходил мимо Батона, но в последний момент устремил заинтересованный взгляд на часы в его руке, как будто только сейчас их заметил. Тот стоял в оживленном месте на рынке, часы предлагал не всем, а только хорошо одетым людям, которым, по его мнению, не жалко ста пятидесяти рублей. Заметив, что очередной прохожий аж шею вытянул, разглядывая часы, Батон на всякий случай объяснил, а то тупых тут бродит до отвала:

– Продаю.

Щукин приблизился, в руки часы не взял, а спросил:

– Сколько?

– Сто с полтинником.

Архип Лукич взял часы, послушал тиканье, перевернул… а там знакомая надпись. Но он сделал вид, что не надпись его заинтересовала, а фирма:

– «Шеппард»? Ого! Что-то дешево. Небось Юго-Восточная Азия наштамповала.

– Пф! – возмущенно фыркнул Батон. А Щукин широко и дружелюбно улыбался, видя, как со спины к продавцу краденых часов заходят два оперативника. А продавец заливался соловьем: – Натуральные! Век воли не видать! Мамин подарок. Но тяжелые материальные обстоятельства… Не, а че это вы так смотрите на меня?

– Видишь ли, Рауль, часики действительно подарила мама, но не тебе… А где их украл Пушко, ты в курсе? – Батон мигом смекнул, что за кент его донимает расспросами, и рванул вперед… но его подхватили под руки оперативники. – Не надо делать ноги, Батон, мы ж тоже умеем бегать. Смотри, какие орлы тебя под крылья взяли, эти догонят.

– Понял, – сник тот. – Ну и ладно. Я готов.

Батона привезли в прокуратуру, завели в кабинет Щукина. Не дожидаясь приглашения, он бухнулся на стул, развалился, показывая всем своим видом: плевать мне на вас. Тем временем Архип Лукич в предвкушении удачи уселся за столом, оперативники расположились позади подозреваемого.

– Чистосердечное? – ехидно спросил Щукин.

– А че ты скалишься? – обиженно надулся Батон. – Думаешь, мокрушника сцапал? Ну, и пиши, чего хочешь. Я все подпишу. Пиши, пиши…

– И что, по-твоему, я должен написать? – спросил Щукин. Батон смерил его пренебрежительным взглядом и отвернулся к окну. Щукин ухмыльнулся. – Значит, я должен написать, что ты убил Пушко и Еву? А ты подпишешь? Точно?

– Подпишу, – с вызовом согласился Батон.

Щукин откинулся на спинку стула, любуясь Батоном, как не любовался бы королевой красоты. Честно сказать, его занимал этот проспиртованный экземпляр уж только тем, что еще не было задано по существу ни одного вопроса, а он соглашался подписать все, что угодно. В практике Щукина такого не бывало, да и вряд ли вообще кто-нибудь из преступников вел себя аналогично Батону. Конечно, накатать можно любую «грамоту», а Батон на суде от всего откажется… И потом, Грелку убил не он, но кто? Интересно, как Батон сам преподнесет смерть Пушко и Евы? Однако к разговорам по душам он не настроен, и это не поза.

Щукин перешел на добродушный тон:

– Слышь, Батон, тебе действительно все равно, что мы напишем?

– Ну…

– Тогда расскажи, как было дело. Утоли любопытство, будь другом.

– Тоже мне друг нашелся… – буркнул Батон тихо, а затем быстро сообразил, что перед тюрьмой неплохо бы поесть. – Пожрать дадите? Расскажу только за хавку. – Щукин достал портмоне, протянул сто рублей Вадику.

Батон уточнил меню:

– Колбасы пусть купит. И кока-колы! И батон.

– Купи, – кивнул Щукин помощнику, а затем повернулся к задержанному. – Ну, давай, рассказывай.

– А покурить? – не кончались условия Батона. Щукин кинул ему пачку сигарет и зажигалку. Батон затянулся несколько раз подряд, потом спросил: – А про че вякать-то?

– Начни с Пушко. Как его убили?

– Ха! Если б я знал! Ну, слушай, а там твое дело. Пришел я к Пушку, а у него сабантуй. И закус, и самогона аж две ампулы. Квасили они вдвоем с Грелкой без меня. Ну, я тоже приложился… А денег у Пушка не было, я точно знаю. А Грелка: хи-хи да ха-ха. Жмется к Пушку, и он тоже ее так вот… рукой оглаживает, но чтоб я не заметил. Мне это не понравилось, ливер давил я за Грелкой, а она… как последняя… Но я ничего, еще ж трезвый был, сдержанность имел. Потом смотрю – на ней бусы… стеклянные… большие…

– Которые Пушко загонял соседям?

– Ну, кому и че он загонял, я не знаю. Тока бусы были на Грелке, а раньше их не было. Да они на ней как на корове седло! Я ее спрашиваю: откуда? Она мне: Пушок продал за двести рублей. И Пушок клянется, что продал бусы, на эти бабки гуляем. Тут я… совершенно случайно… поворачиваю голову и вижу: на спинке кровати ее лифчик висит. Я ж не какой-то там… чтоб мне вот так! Ну, вмазал сто пятьдесят, а потом кулак мой сам возмутился и вписался Грелке в глаз. Бабу учить постоянно нужно, без учения у нее поведение снижается.

Оперативник Гена за спиной беззвучно ржал, Щукин бросил в него укоризненный взгляд, достал рисунок и протянул Батону:

– Скажи, такие бусы были на Грелке?

Батон лишь слегка на листок покосился, даже в руки не взял. Кивнул:

– Ага, похоже.

– Где они сейчас? – осторожно спросил Щукин, чтоб не сбить настрой Батона.

– Хрен их знает! – пожал тот плечами. – Грелка продать их надумала.

– Значит, ты заехал Грелке в глаз, – решил Щукин сначала выяснить обстоятельства смерти Пушко. – Ну, и что было дальше?

– Дальше мы опять квасили. Потом ушли с Грелкой. Она к себе, а я к себе. Потому что оба злые были. Она на меня, я на нее и Пушка. Моя обида больше была в два раза! Ну, я не виделся с Пушком день, я ж не совсем пропащий, работаю. И вечером мы не виделись. А ночью принеслась Грелка, как угорелая. Лепить стала горбатого, будто Пушка пришили ножом в спину в тот вечер, когда мы у него квасили. Я сначала не поверил, а потом… убедила. Мы с Грелкой сдрейфили, что на нас подумают. Она у меня осталась и дала эти тикалки, чтоб я продал их за пятьсот рублей.

– Где же она взяла часы?

– Сказала – в гальюне, который мыла. Мужик какой-то забыл на умывальнике. – Заметив недоверчивый глаз Щукина, Батон поклялся: – Да чтоб мне сдохнуть, если брешу! Грелка божилась, что тикалки в гальюне нашла!

Щукин сопоставил факты: часы Пушко загонял до пьянки, значит, первоначальный владелец он. Грелка, возможно, выдурила у него часики, а Батону наврала, чтоб не бил ее.

– Так ты не знаешь, за что Пушка убили? – уточнил он.

– Не-а, не знаю. И Грелка не знала, клянусь!

– Хорошо. Что потом?

– Ну, вот. А на следующий день у нас бабки кончились и жратва. Грелка побежала домой, чтоб взять бабки и купить пойла у Дубины. Было это вечером. Я жду-жду, а ее нет. Час прошел, полтора… Я погнал к Дубине, а Грелка к ней не приходила. Я к Грелке… и нашел ее на кухне… Она живая была и говорит мне: «Он здесь». Я не понял, чего она буровила. Спрашивал, кто ее измочалил, а она повторяла: «Коле… Коле…» Какой-то Коля, я так думаю. А, да! Еще так говорила: «Скажи ей, он Коле…» – и не договаривала. Но повторяла все время. Я не понял ни хрена! И тут слышу – дверь входная – бах! Короче, тот мужик – Коля, я так думаю, – был еще у Грелки, когда я пришел. Я выбежал из квартиры, гляжу – мужик вниз метет на всех парах. Я за ним. Он в машину сел, а я прыгнул на капот, за дворники ухватился. А он руль крутанул, я и свалился. А потом на меня прямо ехал… Задавить, сука, хотел! Веришь, я еле увернулся! А потом… к Грелке прибежал, на помощь звал, а она… дуба дала. Я и нарезал винта, чтоб меня не загребли. Хотите – верьте, хотите – нет.

– И где ж ты пропадал все это время?

– На вокзалах, – буркнул Батон. – К тетке хотел уехать.

– Почему не уехал?

– А бабок не было. Часы загонял – никто не брал.

– Что у тебя с руками?

Батон взглянул на перевязанные тряпками руки, взял сигарету и, прикурив, бросил:

– Придурок какой-то напал, ножом поранил.

– Ты с ним поссорился?

– В глаза его не видел! – возмущенно выкрикнул Батон. – Не, пошел дождь, я крышу искал. И нашел дом за пригородным вокзалом. Только вошел туда, а он – тут как тут, нарисовался. И сразу меня ножом пырнул! Я ему ничего не сделал, а он ножичком тыкает! Не убил, потому что темно там было, только поранил, а то б… Короче, я винта от него нарезал. К Дубине зашел, взял ампулу и домой вернулся.

Щукин завесил паузу, во время которой перебирал в памяти рассказ. Прибежал оперативник с едой, отдал Батону, тот принялся жадно пожирать колбасу с сайкой и запивать колой, пропихивая еду в желудок.

– А кому хотела продать ожерелье Ева? – спросил Щукин.

– Бусы? – едва выговорил Батон набитым до отказа ртом. – Этой… как ее… Верке… хозяйке ее. Она забрала бусы, чтоб проверить, стоят они триста или Грелка дурит ее.

– Какой хозяйке?

– Грелка работала в кафе уборщицей…

– Погоди, – остановил его Щукин. – Какое кафе? Ева работала дворничихой и в статистическом управлении уборщицей…

– Точно. А халтурила в кафе. Хозяйка ей просто платила, как у нас на рынке, ну, чтоб налоги государству не давать.

– Ну-ну… И что за кафе? Название знаешь?

– Название? А то. «Казачка».

– Что?! – округлились глаза у Щукина. – Как ты сказал?

– А че я сказал? – недоуменно вытаращился Батон, заметив, какое сильное впечатление произвели на следака его слова.

– Как называется кафе? «Казачка»? Точно? – допытывался Щукин.

– Ну! Я сто раз туда заходил. Не в само кафе, а рядом стоял, Грелку ждал после работы. Хозяйка обещала дать Грелке за бусы триста рублей. А че такое?

Щукин оперся подбородком о руки, сцепленные в замок, понимая, что дело ему попалось не такое уж и простое. Информацию следовало переварить, а для этого требовалось немного времени. Он поднял на Батона глаза:

– Все, что рассказал, напишешь? Только очень подробно.

– Как это – подробно? – недоверчиво прищурился Батон.

– А так это: кто и что говорил, фразу за фразой, где и во сколько ты был, желательно до минуты расписать…

– Не, минуты я не помню…

– А ты вспомни, – ласково сказал Щукин. – Вспомни, что ты Рауль Куракантуров, а не Батон, вспомни, что тебе не хочется на нары, причем на долгие-долгие годы, заметь: за чужое преступление. Пиши все, что с тобой приключилось с тех пор, как вы пили у Пушко, вплоть до сегодняшнего рынка. Час за часом, минута за минутой. Какая погода стояла, запахи, что ты думал, что ел, где стоял, с кем встречался. Пиши, это нужно для тебя. Понял? А я пойду и покурю.

– Да кури здесь, – разрешил Батон. – И дай кляузник.

Щукин сунул ему авторучку, положил перед ним несколько листов бумаги и вышел. Выкурил лихорадочно две сигареты подряд, сопоставляя и сравнивая. А ведь хозяйку кафе сначала тоже избили, потом убили! Три похожих убийства… Так, так…

Когда Щукин вернулся в кабинет, Батон еще не закончил писать. Следователь терпеливо ждал, продолжая про себя рассуждать по поводу трех несовместимых убийств. Двое из убитых были на последней, самой нижней, ступеньке социальной лестницы: дружили или пили вместе – не в том суть. Между ними и хозяйкой кафе огромная дистанция. Но Ева работала в кафе «Казачка»… А директор кафе убита. Случайность? Пушко, Ева и директриса… Щукину показалось, что эти три убийства крепко связаны между собой, в таком случае и на Батона нападение тоже не случайно. Но это всего лишь показалось, следует много фактов собрать воедино, чтоб сделать окончательные выводы, прийти к уверенности и понять главное – причину. Кажется, тут не совпадение, не бытовуха, а закономерность и спланированные убийства. Но что связывает данные три убийства? Пока только «бусы», как говорит Батон, успевшие побывать у каждого убитого. Бусы? Смешно… Но почему директрису заинтересовали бусы за триста рублей? До того заинтересовали, что она взяла их и собиралась узнать, стоят ли они триста рублей или нет? Полный абсурд. А раз абсурд, значит, следует заняться и директрисой.

Прочитав безграмотные каракули, начерканные Батоном, Щукин заострил внимание на одном эпизоде:

– Слушай, Рауль, ты, выходит, видел убийцу в лицо?

– Ну, вроде.

Вот и объяснение нападения на Батона!

– Фоторобот составить сможешь?

– Портрет? А как это? Нарисовать, что ли, его надо? Я ж не умею.

– Нет, подобрать черты лица на компьютере.

– Не, не получится. Темновато было, я подробно – подчеркнул последнее слово Батон – не вспомню.

– А если увидишь его, узнаешь? Ты не заметил в нем что-то особенное?

– Я ж говорю: темно было, а я сильно психовал. Ну, представьте – мою подругу измочалили, этот урод удирает… До того мне было, чтоб запоминать его рожу?

– Значит, не вспомнишь?

– Хрен его знает… Не запомнил я… но может быть… не знаю.

– Ладно… – проговорил Щукин, складывая листы. – Иди.

– В камеру? – уточнил Батон.

– Домой.

– Куда? – офонарел Батон.

– Домой. Я сейчас выпишу пропуск… – Когда Батон, немало потрясенный, выбежал из кабинета, Щукин приказал оперативникам: – Установите дежурство и глаз не спускайте с Батона. Возможно, его пасет убийца. Живо, ребята, за ним!

Сам же Архип Лукич поспешил в кабинет заместителя прокурора с просьбой:

– Мне срочно нужно дело по убийству директора кафе «Казачка»…

1919 год, конец декабря.

В общем-то, жить стало незачем. От банды остались крохи, не было еды, холод пробирал до костей, а морозы стояли жгучие. Анастасия лишилась Николкиной опеки и заботы, попала в равное со всеми положение, тогда-то и узнала трудности, когда никому до тебя нет дела, мало того – когда ты в тягость. Ко всему прочему она находилась в растерянности, доходившей до прострации, не зная, что делать. Разве что добраться до океана, пуститься вплавь и плыть, пока не утонет… А тут еще Мартын донимал грубыми приставаниями, считая себя неотразимым. Лушка окончательно обиделась на Кочуру, перешла к другому бандиту и только изредка бросала на «бабу Стрижака» хищные взгляды. Анастасия не позволяла себе расслабиться, спала, не раздеваясь и держа в руке револьвер, спала чутко, от малейшего звука мигом просыпалась и тихо плакала, вспоминая Николку. Однажды ночью, когда расположились на ночлег в пещере, Мартын попробовал взять ее, навалился, рот закрыл ладонью. Она сунула дуло пистолета ему под подбородок. Почувствовав холодное дуло, Мартын убрал ладонь с ее рта, усмехнулся:

– Выстрелишь?

– Выстрелю, – твердо и спокойно сказала Анастасия.

– А чего ты кочевряжисся? Чем я хуже твово Стрижака?

– Объяснять долго, а я спать хочу. Слезай…

– Ну, гляди, Настя… – угрожая, сполз с нее Мартын. – Как разозлюся, так тебе ничто не поможет. Хлопцы изголодались по бабам, кину клич, скопом тебя возьмем.

– Перестреляю всех, сколько патронов хватит, – заверила она.

– Пыхти покуда, моею все едино будешь, – пообещал он и убрался.

– Коленька… – уткнулась она в казакин Стрижака, который всегда клала под голову. – Если б ты со мной был… я б все стерпела.

Она прекрасно сознавала, что чужая в этой компании. Чужой был и Стрижак, но как сильный и умный человек он взял верх над озлобленными людьми. Да, он был противоречивой натурой, грабил и убивал, но не отнимал последнее, не обманывал товарищей. Впрочем, слово «товарищ» приобрело теперь совсем другое значение, «товарищами» называли друг друга красные, которых ненавидела Анастасия, ведь они убили Стрижака.

Но жизнь берет свое, она все меньше хотела умереть, и постепенно в ее голове формировались планы побега из банды. Только одной в этом краю делать нечего, одна она погибнет, вот если б с кем-то… Да и без денег что делать? Подпоров подкладку казакина Николки, Анастасия обнаружила пришитые изнутри золотые украшения, но их было немного, надолго не хватит, а вот колье могло бы обеспечить ее… Она все чаще задумывалась: кто же снял с нее ожерелье? Почему-то ее не покидала мысль, что оно не пропало бесследно с теми, кто погиб в том страшном бою.

За время, проведенное в банде, Анастасия пришла к странному выводу – что погибают чаще люди неплохие, а выживают далеко не лучшие. Хороший человек, попав в банду по досадной и нелепой случайности, относится к остальным членам как к порядочным людям, даже если они того не стоят. Он всячески старается сберечь товарища, иногда ценой собственной жизни. А мерзавец всячески уходит от опасности ценой жизни друга. Грабеж – дело преступное, а кража у «своего» вообще не подлежит обсуждению, за это расстреливали даже в банде. Так где же колье, у кого?

Сопоставив все, она уверилась, что колье у кого-то из бандитов. А может быть, просто хотела в это верить. Анастасия принялась анализировать каждого члена банды. Всего девять человек, не считая Лушку и саму Анастасию. Украдкой она обыскивала вещевые мешки бандитов – не на шее же они носят женское украшение! – понимая: если поймают, будет плохо. Поэтому действовала наверняка, чтобы не попасться, поэтому обыскать хотя бы двух сразу не рисковала. Так обшарила четверых, остались пятеро. Из пятерых больше всего подозревала троих – Мартына, Остапа и Гаврилу, но они не выпускали вещмешки из рук, куда бы ни отправлялись. У Мартына вообще было два мешка, один он бросал где ни попадя, а второй все время носил на плечах, а когда ложился спать, клал его под голову. Очевидно, в этом мешке и лежали сокровища, отнятые у махновцев. Анастасия не выпускала их троих из виду, но подобраться к личным вещам никак не могла. Наверное, ее одержимость помогла не сойти с ума после гибели Николки.

Двадцать пятого декабря уставшие, изможденные, неспособные к сопротивлению бандиты, которых уже и нельзя было таковыми назвать, наткнулись на другой отряд – семеновский. О бывшем есауле Первой мировой войны Семенове ходили легенды, он держал в страхе огромную территорию, с ним считался сам Колчак. Отряды Семенова наносили сокрушительные удары по войскам большевиков, славились беспощадностью и кровавыми расправами. Добровольцы им были нужны, и малочисленную банду Кочуры семеновцы забрали с собой.

Бандитам выдали обмундирование, разместили в казарме, выделив для двух женщин небольшое помещение. Анастасия с Лушкой долго мылись в бане, наслаждаясь теплом, квасом и покоем. Давно Анастасия не чувствовала себя в безопасности. После бани ее разморило, даже есть не стала, а улеглась в постель. После длительных недосыпаний сон одолел сразу же.

Она проснулась оттого, что кто-то схватил ее за ноги, зажал рот. Ничего не поняла в темноте, страшно испугалась. Когда же на нее навалился мужчина, Анастасия поняла: насилуют. И пришел насильник не один. Сразу в голове мелькнуло – где же Лушка? Анастасия задергалась, вырываясь из сильных рук, удалось освободить рот, закричала:

– Лукерья!..

Тут же тяжелая шершавая ладонь сдавила рот, больно сжав скулы.

– Тихо… тихо… – зашептал голос у самого уха. – Ух, сучка, не дается…

Она узнала голос Мартына, который взял ее первым. Потом был еще один – Остап. Следующего тоже узнала – Гаврила. И завершил дело опять Мартын.

– Ну, будя, – произнес он, слезая с Анастасии. Она тут же почувствовала, как ее отпустили, но двинуться или закричать не было сил. А Мартын, натягивая штаны, шепнул: – Бабе положено уступать.

– Скажешь кому – убью! – наклонился к ней Остап.

Они шмыгнули за дверь, наступила адская тишина. Эта тишина давила на тело, ввинчивалась в виски, проникая в мозг. Тишина невидимыми руками разрывала грудь, истязала сердце, отчего оно нестерпимо ныло. А в воздухе остался запах перегара, затруднявший дыхание. Постепенно Анастасию заполнила гадливость до такой степени, что начались рвотные позывы, но спать она легла голодная, поэтому ее мучали только спазмы. Потом ее охватило отчаяние, когда кажется, что дальнейшая жизнь не имеет никакого смысла, а видится уродливой, искореженной, когда думается, что по-другому уже не будет. И зачем такая жизнь?

За окном первые проблески утра возвещали о начале нового дня. Анастасия встала и тут увидела на кровати… спящую Лушку. Она что же, не слышала? Такого просто не может быть! А потом дошло: это Лушка оставила открытой дверь, а потом делала вид, что спит. Какая гадость! Мерзость! Анастасия вынула револьвер, приставила его к виску, взвела курок…

Глава 12

– Вы отпустили Кара… Кура… черт… – Прокурор опустил глаза в лист и прочел почти по слогам: – Куракантурова? На каком основании?

Щукин хотел сказать: на основании опыта и внутреннего чутья, но не посмел, ибо такой довод неубедителен, а слово «интуиция» прокурор вообще не выносит, он признает только факты. Осталось долбить одно:

– Я считаю, что Батон… то есть Рауль Куракантуров не убивал. Его самого хотят убить.

– На основании чего вы так думаете? – Опять тот же вопрос, на который у Щукина нет четкого ответа, одни догадки.

– Потому что он видел убийцу Евы в лицо.

– А вы верите на слово ханурику? – Прокурор изобразил брезгливую мину. Попробуй, убеди такого, если он не желает убеждаться!

– Я приставил к нему двух оперов, в любом случае они не упустят Рауля. Должен сказать, что Ева работала уборщицей еще и в кафе «Казачка». Директрису и Еву сначала избили, затем убили. Ева была не до конца добита, по утверждениям Рауля, она успела сказать несколько слов перед смертью. Пушко тоже вначале избили, только потом убийца нанес удар ножом. Я полагаю, что непосредственно перед убийством преступник выбивал из своих жертв какие-то сведения.

– На основании чего вы так думаете? – С ума можно сойти от этого вопроса.

– Убийца не садист и не маньяк, а человек, которому от жертв было что-то нужно. Он действовал быстро и жестоко. А маньяк, получая удовольствие от истязания, тянет время со смертью, ему нужно, чтоб жертва мучилась долго. Помимо этого, в квартирах Пушко и Евы убийца делал обыск. Отсюда вывод, что убийца избивал жертвы с целью выбить признание, после чего он убивал свидетелей. Помимо всего сказанного, на Рауля было нападение. Он не врет, потому что на его теле имеются глубокие порезы, явно от ножа. Я считаю, что убийца в лице Рауля видит опасного свидетеля, способного опознать его. Но сам Рауль не представляет, что явилось причиной нападения на него. Человек возник внезапно…

– Довольно, – бросил прокурор. – А где мотивы? Где улики? Подозреваемые?

Щукин готов был послать его во все известные места. Но пошлешь – лишишься работы. Чем тогда заниматься? Поэтому Архип Лукич решил основываться на том, что ему было известно:

– Ну, в общем-то, есть одна вещь, объединяющая эти три убийства. Ожерелье. Понимаете, и свидетели, и Рауль говорят об ожерелье. Пушко пытался продать его соседям, потом якобы продал Еве за двести рублей. Ева решила продать ожерелье хозяйке кафе «Казачка», которая обещала триста рублей и взяла украшение…

– Архип Лукич, вы считаете, что подобное истребление людей связано с ожерельем стоимостью в триста рублей? – обалдел прокурор. Просто глаза выпучил.

– А если оно стоит гораздо больше? – ляпнул Щукин первое, что пришло в голову, надеясь, что в процессе следствия выяснится истинный мотив. – Если б Ева не работала уборщицей в «Казачке», я бы никогда не связал эти три убийства…

– Где сейчас ожерелье?

– Пока неизвестно. Дайте мне время, я попробую разобраться.

Щукин ясно прочитал на лице прокурора, что тому не хочется давать время. Все предельно просто: Батон убийца, дело закрыто. Но Щукин находится на том этапе, когда большая часть жизни прожита, выдающихся заслуг нет, а желание доказать самому себе, что ты на что-то годен, есть. Потому он и решил стоять до конца, из упрямства, замешанного на тщеславии. Запутанные дела ему попадались в молодости, позже он терпел фиаско по всем статьям, потому что слишком доверял начальству и поступал, как от него требовали. В результате Архип Лукич Щукин чуть ли не ноль, а ноль – это ничто, бездарь. Ну нет, сейчас Щукин будет отстаивать свою позицию! Даже если проиграет, уйдет со словами: «Сделал, как умел; кто может, пусть сделает лучше». Хотя доказать правоту будет трудно, он это понимал. Но нечто неопределенное, заставляющее трепетать в предчувствии удачи, вдруг родившееся в груди Щукина, подсказывало: стой насмерть, не прогадаешь.

– Хорошо, – с видимой угрозой произнес прокурор. Ясно: он не верит в счастливый исход. – Я дам вам время. Месяц. Если по прошествии месяца у вас не будет доказательств… пеняйте на себя.

Вот так-так… Щукина поставили в экстремальные условия. Некоторые убийства расследуются годами, десятилетиями, а ему дали срок, как зэку за проступок. Видимо, на место Щукина уже нашелся перспективный молодой следак, а его за ненадобностью вышвырнут вон, был бы мотив. Ладно, месяц так месяц. И на том спасибо. Он поблагодарил прокурора.

Юный следователь Слава ждал его в кабинете вместе с делом об убийстве директрисы кафе. Щукин настолько устал после диалога с прокурором, что не въезжал в строчки протоколов допросов. Он отложил бумаги и спросил Славу:

– Скажи, пожалуйста, что ты успел сделать?

– Допросил работников кафе.

– И что они рассказали интересное?

– Ничего существенного. Криминальных связей у директрисы не было. В кафе ошивались две проститутки…

– Обыск в кабинете Веры Антоновны делали?

– Конечно. Ничего существенного…

– А не находили ожерелья?

– Ожерелья? Нет… никаких ожерелий не нашли ни при обыске потерпевшей, ни при обыске ее кафе, ни при обыске в квартире.

– Ты прощупал личные связи Веры Антоновны?

– Нет, – виновато сказал Слава.

– Тогда вперед, выясняй. И бери на заметку все.

Отослал парня, чтоб не мешал. Щукин достал часы. А какую роль в истории с убийствами играет этот механизм? Поначалу Пушко пытался продать часики, потом они очутились у Евы. Наверное, он отдал ей, чтоб продала, все же Ева имела большой круг знакомых, но после его смерти она посчитала часы своими. Батону сказала, будто нашла их, только потому, чтоб он не подбил ей второй глаз из ревности. Короче, часы в логику вписываются. Теперь ожерелье… Что ж это за ожерелье такое? Где его взял Пушок? Ожерелье от Пушка перешло к Еве, потом к директору кафе… Где оно сейчас? А если оно было у директрисы в момент убийства? Значит, убийца забрал его… Снова тупик. Но в этом, видимо, виновата головная боль.

Щукин выпил таблетку, после чего взял в руки листы с делом об убийстве директора кафе.

Пистолет лежал в кармане, торговец оружием показал, как им пользоваться. Казимир Лаврентьевич постоянно доставал его, рассматривал, вспоминая мысли Власа Евграфовича по поводу револьвера, из которого убили семью ювелира. О, если б сейчас Влас Евграфович нечаянно ожил, он бы умер заново от потрясения. Что там пистолет! Создано такое оружие, которое способно уничтожить целый земной шар в один миг, а не то, что одного человека. И все же маленькая пуля имеет достаточно силы, чтобы убить наповал. Данный факт самого Казимира Лаврентьевича, человека современного, ввергал в трепет. Но только лишь потому, что, может быть, ему придется это сделать – выстрелить. Слыша выстрел в своем воображении, Казимир Лаврентьевич вздрагивал, будто пуля уже попала в него, потом понимал, что это всего лишь его фантазии. Пока фантазии.

Но все равно страшно. Щекочет в горле, замирает сердце, стоит представить, как палец надавливает на курок, после раздается резкий хлопок и… человек мертв. Казимир Лаврентьевич сделает это, если потребуется. Он представил себе лицо Власа Евграфовича, если б тот минуту назад слышал его мысли, и тихо засмеялся. Этот господин, шагнувший из девятнадцатого в двадцатый век, имел слишком доверчивую и нежную душу, он бы не выжил в современных условиях. А Казимир Лаврентьевич усвоил уроки, он знает, чего хочет, и добьется желаемого.

Старый ювелир решительно щелкал предохранителем, проверяя, насколько легко у него это получается, а после клал пистолет назад в карман и смотрел на часы. Однако его тревожила будущая встреча…

Конечно, он придет, когда никого не будет ни в магазине, ни в мастерской, ни поблизости. Конечно, он придет под покровом темноты, так как знает, что темнота – надежный друг убийцы. Конечно, Казимир Лаврентьевич боится его, но… надеется на собственную выдержку, самообладание и готовность к схватке. Одно ему не ясно: кем себя мнит убийца? Сильной личностью, способной перевернуть Вселенную, или он тоже наделен всеми присущими человеку страхами и сомнениями? И еще его волновало: каков он, стар или молод, красив или уродлив? Почему-то это было для него важным. Казимир Лаврентьевич хотел, чтоб это был пожилой человек, с которым легче договориться, и тогда не будет выстрела. А молодость эгоистична, безжалостна, надменна и цинична. Но нет, убивал все же молодой человек. К такому выводу приходил Казимир Лаврентьевич. Следовательно, ему предстоит трудная встреча.

Смолк шум, Генрих заглянул к отцу, спросил, не нужно ли чего. Казимир Лаврентьевич отмахнулся от сына, как от назойливой мухи, и остался один.

Один… Он не боялся оставаться один в мастерской, всегда засиживался здесь допоздна. В тишине приятней работать, ничто не отвлекает, приятно думать обо всем на свете. Да, а еще – жить, становясь самим собой. Казимир Лаврентьевич заметил, что люди в основном играют какие-то придуманные ими самими роли. Играл и он. Но в мастерской, особенно оставаясь в одиночестве, становился собой, потому и любил это место, как никакое другое на земле.

Он проверил сигнализацию, которая соединяла магазин с мастерской. Казимир Лаврентьевич знал все места, откуда подается сигнал. После того как он будет подан, уже через десять минут здесь должна быть милиция. Ювелир вычислил все возможные варианты появления пришельца и был готов к неожиданностям. В сущности, неожиданностей не должно случиться, потому что сквозь стены этот человек не пройдет. Хоть он и воплощение Алголя, но, чтобы войти, ему понадобится одна из дверей – их всего две – или окна, а они в крепких решетках. Значит, остаются двери.

И вдруг холодный пот прошиб его с головы до пят. Одну деталь не предусмотрел Казимир Лаврентьевич, одну, но важную. Что, если он не выйдет победителем? Что, если сегодня будет попросту убит, как убита Верочка и глупая Ева, а убийца свободно уйдет? Ну, уж нет! Казимир Лаврентьевич должен позаботиться об убийце. Он подскочил, запихивая пистолет в карман:

– Я не умру по твоей воле… нет. И ты не уйдешь легко и просто. Я достану тебя после смерти… если так случится, что я проиграю… но я надеюсь…

Он ринулся на улицу. Лихорадочно закрывая двери мастерской, постоянно оглядывался, так как боялся, что убийца застигнет его врасплох. А улица темная, сырая, безлюдная… и ветер поднялся…

Было около одиннадцати часов утра. На полном лице Романа Семеновича, вызванного по телефону в прокуратуру, обозначилось крайнее удивление. Он держал в руках собственные часы, которые считал уже потерянными безвозвратно, и то взглядывал на следователя, то вновь опускал глаза на часы. А Щукин спокойно наблюдал за ним.

– Так быстро нашли… – наконец приподнял в недоумении плечи Роман Семенович. – Я, честно говоря, уж и свыкся с пропажей. А кто их украл?

– Один гражданин без определенных занятий, фамилия его Пушко. Помните, я спрашивал вас, не знакомы ли вы с ним?

– Нет, не помню.

– Скажите, после того как я побывал у вас, вы случайно не обнаружили еще одну пропажу? У вас все вещи на месте?

– Мы в доме проверили все, но украли только часы. Даже деньги не тронули, они у меня в палехской шкатулке лежат, а шкатулка на видном месте стоит. Там же и золотые украшения жены хранятся. Их, правда, немного, но их тоже не тронули.

– Странно… – произнес Щукин задумчиво, глядя на злополучные часы. – «Шеппард», конечно, крутые часы… но они с дарственной надписью. В вашем доме достаточно дорогих вещей, например, тот же музыкальный центр. Он компактный, дорогой, к тому же без дарственной надписи…

– Вот-вот, я, кстати, положил тогда часы на музыкальный центр, – внес уточнение Роман Семенович. – Но вы ошибаетесь, часы дороже центра, и вор наверняка это знал.

– Вполне возможно, – согласился Щукин. – Значит, Пушко продвинутый товарищ… хотя я в этом сомневаюсь. А будь вы вором, разве взяли бы вещь, которая легко вас разоблачит?

– Я ж не вор, вы лучше спросите у этого… Пушка.

– Не могу, – покачал головой Щукин, отметив про себя, что зять Ксении Николаевны назвал Пушко по кличке. Оговорился? Или все же знал его лично? – Его убили.

– Да ну! – вытаращился Роман Семенович. – Из-за чего?

– И на этот вопрос не отвечу, потому что ответа не знаю, – удрученно проговорил Щукин, после чего надел маску отчужденности. – Вам вернут часы после соответствующего оформления бумаг в отделении милиции. До свидания.

– Я выражаю благодарность, – вставая, сказал Роман Семенович. – Честно сказать, не думал, что наши органы так хорошо работают. Спасибо.

Щукин после его ухода взял часы в руки, долго рассматривал, словно они должны были рассказать, что и как происходило в доме Романа Семеновича. Он вызвал Славу, с которым ему теперь по указанию прокурора полагалось работать вместе, в результате придется тянуть за уши молодую следственную поросль, которая понимает в следствии, как свинья в апельсинах. Впрочем, где-то Щукин читал, что свиньи с удовольствием едят апельсины и от них у хрюшек улучшается кровеносная система. Только эта информация не имеет никакого значения. Значение имеют лишь факты, улики. А их нет. И вообще – ничего у Щукина нет, кроме разговоров про какое-то ожерелье. Очень дохленькая улика, но приходится за нее цепляться. Он вызвал также оперативника, приставленного к Батону, – в данное время за Раулем следил Вадик.

Слава сел скромно у окошка, а оперативник Гена – напротив Щукина.

– Ну и что скажешь? – спросил Щукин опера.

– Тишина, – развел руки в стороны Гена.

– Где сейчас Батон?

– На рынке мешки таскает.

– Ребята, помогите все упорядочить, а? Дело, как в чемодане: куда ни ткнись – везде стенка. Может, я что-то упускаю? Итак, что нам известно?

– Пушко где-то взял часы и ожерелье, – принялся перечислять Гена.

– Украл, – поправил его Щукин.

– Вы так думаете? А если…

– Без «если», – вздохнул Щукин. – Украл он, сомнению этот факт не подлежит. Часы пропали десятого апреля, в этот же день Пушко пытался продать их, а ночью с десятого на одиннадцатое его убили. Вопросы: как он узнал, где лежит ключ, почему его выбор пал именно на этот дом, а также почему его не слышали бабка и внучка – пока отложим.

– Как скажете, – пожал плечами Гена. – Пушко загонял часы и ожерелье двум соседкам, потом ожерелье продал Грелке. Та решила наварить стольник и предложила купить ожерелье директрисе кафе, а часы отдала Батону…

– Да это я знаю, – недовольно поморщился Щукин.

– Тогда что вы хотите?

– Что нам известно из свидетельских показаний?

– Ноль. Никто ничего не видел и не слышал.

– Странно. Два убийства произошли в квартирах, а никто ничего не видел и не слышал, кроме Батона. Только он видел убийцу, но описать его или составить фоторобот не может. Ладно. Что у тебя, Слава?

– И у меня ничего, – насупился тот.

– Плохо, плохо, – вздохнул Щукин. – Составил список знакомых Веры Антоновны?

– Нет. А надо?

Щукин вперил в него полный тоски взгляд. Нет, с этим юным дарованием далеко не уедешь, лучший способ – удалить его, чтоб не путался под ногами.

– Вопрос не корректен, – сказал он. – Не только надо, а необходимо! Поезжай к дочери убитой и к концу дня привези список знакомых, даже умерших в прошлом веке. А еще лучше – привези записные книжки директрисы. В прошлый раз этого не сделали, а надо было сделать. Иди. – Слава без энтузиазма покинул кабинет. – А вот теперь, Гена, давай прикинем, как же так случилось, что в доме Романа Семеновича воришка Пушко не взял дорогих вещей, кроме часов? А часы лежали на музыкальном центре запредельной стоимости… Кроме центра, в этой же комнате имелись и другие дорогие вещи: например палехская шкатулка с деньгами и золотыми украшениями, кстати, на видном месте. Из воров только кретин не заглянул бы в нее. Там же стояли серебряные кубки в количестве шести штук с… барельефами царей – наверное, это так называется, – тонкой работы, антикварные. Не берусь определить их стоимость. Импортный телефонный аппарат не забрал… Почему?

– Не знаю, Архип Лукич. Может, потому что места много занимают? Часы сунул в карман и делай ноги…

– Поэтому я не спрашиваю, почему он не унес дорогую кухонную технику, телевизор и видеомагнитофон. Эти вещи на плечах не утащишь. Но почему он не взял шкатулку с деньгами и бокалы… то есть кубки? Все это поместится в обыкновенной сумке или пакете. Почему?

– Времени не было… – предположил Гена.

– Раз он залез в дом, значит… Вот! Мы подошли к одному из главных вопросов. Старушка утверждает, что спала, а внучка ушла в магазин. Видимо, в это время Пушко и проник в дом. Как он это сделал?

– Ну, раз бабка спала… ключом открыл. Ключ ведь лежал под ковриком.

– А теперь ответь, ты бы рискнул войти в дом, будь там люди?

– Я – нет. А мокрушник запросто войдет, для него бабка не представляет опасности. В случае чего он добил бы ее, чтоб зря не мучилась.

– Пушко не мокрушник, за ним нет ни одного привода в милицию, кроме как по пьяни. Как же он рискнул пробраться в дом, где есть люди?

– Послушайте, Архип Лукич, – вдруг улыбнулся Гена. – Значит, он знал, что бабка не поднимается с постели. Подождал, когда внучка…

– Ага! – подпрыгнул на стуле Щукин. – Вот это уже близко. Он знал, в какой комнате лежит бабулька, думаю, заглянул в окно, удостоверился, что она спит… Он знал расположение комнат и где лежит ключ… Интересно, откуда он это знал?

– Я бы все равно не рискнул войти. И любой вор не рискнет. Смотрите, что получается: Пушко ни разу не залетал за воровство, а тут сразу домушником стал! Что-то много не сшивается.

– В том-то и дело. А если допустить, что в доме никого не было?

– И старухи?

– И ее. Понимаешь, Гена, старушка на вид крепенькая, розовощекая. А если учесть ее довольно теплые отношения с внучкой, почему бы не допустить мысли, что они обе ушли погулять, а в это время Пушко и проник в дом?

– Но она же не встает, – возразил Гена.

– Я немного знаю стариков: они часто морочат голову мнимыми заболеваниями, чтобы обратить на себя внимание близких людей. Ну, им хочется повышенной заботы, опеки, хочется постоянно держать родных в напряжении. Когда я разговаривал с Ксенией Николаевной, она не показалась мне немощной. Напротив, она была энергичной!

– А что это меняет?

Щукин задумался, выпятив нижнюю губу. А действительно, что это меняет? Он еще и еще раз представлял Пушко, как тот забирается в чужой дом…

– Поехали к бабуле, – решительно поднялся Щукин.

Они приехали к дому Романа Семеновича, поднялись на крыльцо. Но… на звонок никто не отозвался.

– Старуха и не может нам открыть, она же лежит, – сказал Гена.

Они двинули к машине, Щукин завел мотор, отъехал и вдруг резко развернул автомобиль. У дома остановилось такси, из которого вышла Ксения Николаевна. Щукин выскочил из автомобиля и бегом ринулся к дому, будто на двух ногах быстрее, чем на колесах. За ним мчался Гена. Старушка как раз входила во двор, когда ее окликнули:

– Здравствуйте, Ксения Николаевна…

1919 год, конец декабря.

Она взвела курок, собираясь выстрелить себе в висок. Не было страха перед болью и смертью, одна нестерпимая жажда закончить все разом. Вдруг в полумраке возникло перед нею лицо Иннокентия Тихоновича. Он по-доброму улыбался и тихо говорил, почти как тогда, на прощание:

– Я знаю, вам страшно и одиноко. Но запомните, Настенька, жизнь – главное сокровище, берегите ее чего бы это ни стоило. Милая моя девочка, все пройдет. Вы не должны умереть. Живите, Настенька! Живите, моя хорошая…

Анастасия оглянулась на Лукерью – слышит ли она профессора? Но та даже не шевельнулась. Анастасия повернулась к профессору, чтобы рассказать, что с ней сделали, а его не стало. Куда он пропал, она не задумалась, но его слова врезались в память. Анастасия положила револьвер, легла. Нет, она будет жить. И долги вернет.

Забывшись на некоторое время, она не услышала, как встала и оделась Лушка, как убралась. Внезапно проснувшись, Анастасия обнаружила, что наступил день, солнечный и морозный. Она достала платье, которое туго свернула и провезла через всю страну. Одевшись, вышла во двор. Перед казармой было полно мужчин, одетых в форму семеновцев. К ней подлетел бандит из банды Николки, которого она сразу не признала, и предложил пойти поесть, но Анастасия отмахнулась, мол, не хочу. Она только выпила ледяной воды, а глазами искала… И отыскала. Лушка стояла в окружении троих мужчин и заливисто хохотала. Сердце Анастасии забилось от ненависти. Ненависть – страшная сила, требующая немедленного удовлетворения. Анастасия подошла к офицеру, постукивающему кнутом по голенищу сапога, и попросила одолжить кнут. Тот пожал плечами и протянул. Анастасия спрятала кнут за спиной, приблизилась к Лушке:

– Лукерья, можно тебя на минуту?

– Чего тебе? – повела та бровями, но подошла.

Собрав всю свою ненависть воедино, Анастасия хлестанула ее кнутом. Лушка вскрикнула и схватилась за окровавленное лицо руками. Следующий удар пришелся ей по плечу и груди – Лушка согнулась. Следующий по спине, следующий…

– Эй! Ты чего творишь?! – кинулись к ним мужчины со всех сторон.

– Не трогать меня! – свирепо заорала Анастасия и продолжала наносить по Лушке удары кнутом. – Получай, гадина! Сука!

Она впервые произносила грязные слова, но то, что с ней сделали, еще грязнее. Кто-то схватил ее со спины… Но откуда взялись силы? Разъяренная Анастасия оттолкнула человека, тот упал на снег. А она хлестала Лушку, не чувствуя ничего, кроме ненависти и удовлетворения. Удары наносила точные, хотя специально и не целилась. Семеновцы собрались вокруг, не рискуя подойти к бешеной девке. Однако нашлись такие, кто кинулся на помощь Лушке, и Анастасию скрутили.

– Пустите меня! Пустите! – рычала она, вырываясь.

– Совсем ополоумела баба! – выкрикнул кто-то из толпы.

– Видать, мужика не поделили, – высказался еще один.

– Да ты что?! Искалечишь ведь! – уговаривали Анастасию третьи.

А она шипела и рвалась к Лушке:

– Я убью ее! Пустите!

Когда у нее вырвали кнут, Анастасия ослабла, перестала сопротивляться, видя, что Лушка катается по снегу и дико воет, закрыв окровавленное лицо ладонями…

– Анастасия Львовна? Вы ли это?!

Оглянувшись, она увидела… бывшего своего поклонника. Был он кадетом, теперь же поручик. Он подбежал к ней, явно обрадованный, приказал державшим ее мужчинам:

– Отпустите! Идите, Анастасия Львовна, за мной.

Бросив в сторону Лушки, которой помогали подняться, ликующий взгляд, она последовала за поручиком.

– За что вы ее? – спросил он.

– Она знает, – зло заявила Анастасия. – Только не вздумайте корить меня за плохой поступок, я разругаюсь с вами. Как вы очутились здесь, Петр Ильич?

– Я-то воюю, – усмехнулся он. – Под непосредственным началом генерал-лейтенанта Семенова Григория Михайловича.

– Он разве генерал? – без интереса спросила она.

– Не только. Двадцать четвертого декабря Александр Васильевич Колчак назначил Семенова главкомом над всеми силами Белой гвардии в тылу с подчинением ему командующих военными округами. Готовится масштабное наступление на красные банды, меня прислали сюда с проверкой… А вы как очутились здесь? Просто не верится.

– Долго рассказывать. Вы надолго?

– Нет. Послезавтра уезжаю. Ах, Анастаси, зачем вы тогда вышли замуж? Я долго не мог забыть вас. А где ваш муж?

– Его убили.

– Простите…

– Пустое, это давно случилось. Я рада вас видеть, Петенька. Вы не изменились, разве что чуточку возмужали.

– А вы такая же красивая, как раньше. Анастаси, не хотите поехать со мной в Читу? Вам здесь нечего делать среди… В общем, народ тут – не самое приличное общество.

– Вы серьезно? – ожила она. – Я… конечно… с радостью!

– Ну, тогда ждите, я заеду за вами. А сейчас прошу извинить, мне надлежит ехать в соседний полк. Не бойтесь, вас никто не тронет, не накажет за… инцидент, я позабочусь.

– А я и не боюсь, – вызывающе вздернула она нос.

Он поцеловал ей руку и ушел. Анастасия задумалась, времени у нее было мало.

На чем поймать мужика? На потребностях плоти. Долгое воздержание приводит к глупости. К тому же в эти времена каждый час мог оказаться последним, посему мужчины использовали малейшую возможность пуститься в разгул.

Анастасия надумала ловить ублюдков на себя. Отыскать Гаврилу было нетрудно, а поскольку он набитый дурак, не составило труда и завлечь его в заброшенный бревенчатый дом на окраине, который она намеренно отыскала после истязания Лушки. Чего баба хочет, Гаврила понял однозначно: понравилось ночью. Потому шагал за ней с большим энтузиазмом, обещая, что Мартыну ничего не расскажет, ведь Кочура не велел трогать Настю без особого его позволения. Они вошли в дом, было в нем холодно, что огорчило Гаврилу. Однако Анастасию холод не пугал, она посмеялась над Гаврилой:

– Ты что, холода боишься? Я согрею. Иди ко мне…

– Тока шинельку сыму, – засуетился Гаврила. – На пол кинуть?

– Кидай, – разрешила она.

Он снял портупею, сбросил шинель, расстелив ее, облапил Анастасию, противно целовал, завалил на шинель. А она шарила по нему, будто сгорая от страсти, сама же вторую руку тянула к кобуре. Нащупала. Притянула к своему бедру, достала «наган».

– Погоди, спина застыла, – сказала ему. – Ты теперь ложись на спину.

Он охотно лег, расстегивая галифе. Тут-то и приставила она наган к его груди:

– Ну, вот и все, Гаврилушка. Смерть твоя перед тобой.

– Ты чего? – хотел он вскочить, но Анастасия выстрелила в него.

Она выстрелила и наблюдала, лежа сверху, как он корчился от боли, умирая. Наблюдала, как из глаз Гаврилы уходила жизнь, затем они вовсе потухли. Ни сожаления, ни ужаса, что впервые убила человека, ни жалости Анастасия не испытывала. Когда Гаврила умер, она встала с него, обыскала, но в вещмешке нашла всего-то серебряный портсигар и часы в золотой оправе. Не густо награбил бандит. Оттащив труп в угол, Анастасия завалила его чем попало, затем выбежала на улицу, огляделась, не заметил ли ее кто. Улица была пуста, вечерело, а следовало заманить второго. Она поторопилась в казарму…

Глава 13

Ксения Николаевна сжала губы, свела брови к переносице и подозрительно прищурилась. А тело ее приняло оборонительную позу, будто она только и ждала, когда подойдет Щукин, чтобы пустить в ход кулачки, даже ридикюль повесила на локоть.

– Я бы хотел с вами поговорить, – довольно миролюбиво сказал Щукин.

– А если я не хочу? – начала с отказа она.

– Не стоит мне отказывать, Ксения Николаевна. Иначе вы попадете в сообщники. – Разумеется, он не собирался ей клеить сговор с вором, просто решил взять старушку на арапа, да не тут-то было.

– Куда я попаду? Что вы несете? – фыркнула она.

– Бросьте, вы прекрасно меня понимаете, – промурлыкал Щукин. Ему было чертовски приятно, что раскусил старушку.

– Будь по-вашему, заходите. Только не подумайте, что вы меня испугали. Я ничего не боюсь, запомните это хорошенько.

Она провела милиционеров в свою комнату, села на кровать, а им предложила стулья.

– Слушаю вас, – надменно улыбнулась Ксения Николаевна.

– Теперь я понимаю, почему вы не видели вора, – начал Щукин. – Вас не было дома.

– Правильно. Не было.

– Почему вы от меня это скрыли?

– Потому что я не хочу, чтоб мой зять догадался о моем истинном самочувствии. Да, я его обманываю, но на это есть причины. Он мечтает избавиться от меня, сдать в дом престарелых. Думаете, мне туда хочется? А что вас привело ко мне? Или вы приехали к зятю, а со мной встретились случайно?

– К вам, Ксения Николаевна, к вам. Я надеюсь на вашу помощь.

– На мою помощь? С ума сойти! Ну, давайте, выкладывайте.

– Меня мучит один факт: к вам проник вор, а взял только часы…

– Часы-то дорогие, – сказала Ксения Николаевна, потупившись.

– А почему он не взял больше ничего?

– У него спросите.

– Спросил бы, да не могу. Убили вашего вора.

– Неужели? – искренно огорчилась Ксения Николаевна. – Надо же! Бедный человек. А вы уверены, что это именно тот вор, который забрался к нам в дом?

– Уверен на сто процентов, – тоном, каким разговаривают с маленькими детьми, сказал Щукин, при этом умильно улыбаясь.

– Ой, не надо со мной говорить так, будто я маразматичка, – одернула его она. – Почему с пожилыми людьми позволительно вести себя, как с недоумками? Доживете до моих лет и поймете, как это противно.

– Ксения Николаевна, я не хотел…

– И это слышу по сто раз на дню! – отрезала она. – Ближе к делу.

– Ну, тогда, пожалуйста, не перебивайте меня, – попросил Щукин, признав про себя правоту старушки. – Итак, Пушко взял только часы. Украл он их утром, случилось это десятого апреля. В тот же вечер он продавал по соседям часы и ожерелье, что и дало право подозревать его в краже. Часы мы обнаружили у его друга, а оже…

– Вы нашли и мое колье? – перебила его она.

Щукин так и остался с открытым ртом. Наконец-то кое-что прояснилось, поэтому глаза его заискрились радостью. Надо же, как повезло!

– Как? Колье? – спросил он. – У вас пропало колье, я правильно понял? И это произошло в тот день, когда украли часы?

Ксения Николаевна смутилась. Видимо, вопрос о колье у нее вырвался нечаянно.

– Как вас зовут? – спросила она.

– Архип Лукич.

– Мне нравятся старые имена. Архип Лукич, мои отношения с зятем нельзя назвать добрыми. У нас большой конфликт, переросший во вражду…

– Я не выдам вас зятю, клянусь! – с жаром заверил ее он. – Прошу вас рассказать мне все, что вам известно. – Увидев, что старушка колеблется, он добавил с нажимом: – Поймите, убито несколько человек…

– Что?! – дернулась та. – Убито? И виной тому мое колье?

– Я не знаю, в чем причина, – поспешил Щукин смягчить новость, – но люди действительно погибли. Пушко продавал две вещи: часы и ожерелье. Ожерелье купила его подружка за двести рублей… – Ксения Николаевна хмыкнула. – Подружка отдала ожерелье директрисе кафе, в котором работала уборщицей. И Еву, то есть подругу Пушко, и директрису убили…

– Хватит! – подняла Ксения Николаевна руки вверх. – Я не хочу знать, кого еще убили. Видите ли, молодой человек, стоило мне достать эту вещь, как произошли ужасные события.

– Значит, у вас украли ожерелье? Оно так выглядело?

Поскольку Архип Лукич не захватил с собой рисунок соседки Пушко, он нарисовал сам ожерелье на листе блокнота и протянул Ксении Николаевне.

– В общих чертах похоже, – сказала она. – Да, у меня украли колье. Но умоляю вас, если вы порядочные люди, не говорите зятю. Он мне не простит…

– Ксения Николаевна, мы не фискалы, а…

– Ой, да знаю я, кто вы такие, – раздраженно прервала она. – Зять мечтает не только от меня избавиться, но и терпеть не может собственную дочь. Нам плохо здесь, мы решили уехать… В общем, это длинная история. Если вы не торопитесь…

– Мы в вашем распоряжении, – воскликнул Щукин, заметно волнуясь.

– Тогда слушайте, черт с вами!

Батон сбросил мешок крупы на расстеленный брезент, тут же опустился на него, дыша, как загнанная лошадь. Пот катил градом по его телу, в глазах рябило. Ослаб Батон за последние дни. Мало того, что недоедает, так еще все это время не пил. А ведь в шкафу стоит она – бутылка с прозрачной, как слеза, но вонючей гадостью, которая дарит расслабление и спокойствие, дарит крепкий сон и элементарную радость. Радости-то и не хватает, не хватает общения.

Пара алкашей зарулила вчера к нему на квартиру, но Батон погнал их, боясь сорваться. Если б кто-нибудь знал, чего стоило Батону не притронуться к бутылке! Да он только как глаза закроет, так и видит только ее, любимую и родную! Но не пил. Все, что случилось, никак не увязывалось в голове, оттого он оставался трезвым.

Нет, вдуматься: Пушка и Грелку укокошили, за малым не грохнули и Батона, он пустился в бега, менты его арестовали и отпустили на все четыре стороны! Кто способен это понять? Не понимал и Батон. Лишь проспиртованной своей шкурой чувствовал: опасность ходит за ним по пятам, стоит дать слабину, и он окажется на том свете. А вот в чем эта самая опасность, он понятия не имел, просто чувствовал ее. Таская мешки, Батон постоянно анализировал, чего это менты отпустили его, почему не воспользовались выгодой сделать из него убийцу? От напряжения извилины в его мозгу выпрямлялись и сходились в пучок на одном: выпить бы. Поэтому все силы Батон положил на яростную борьбу со слабостью.

Отдохнув, он получил деньги за проработанный день, аккуратно сложил их и сунул во внутренний карман куртки. Купил на рынке картошки, сметаны, сливочного масла, колбасы и пять яиц. Сейчас как придет домой, как нажарит картошки на сливочном масле да с лучком да зальет яйцами… шикарно! А что, мама когда-то жарила ему картошку на сливочном масле, и он давно такой вкуснятины не ел. Раз он не пьет, стало быть, имеет право побаловать себя картошечкой. А все же хорошо – не пить, вон и деньги остались, и люди уважают за то, что не с бодуна явился, работал нормально. Батон тщательно уложил продукты в пакет, сверху положил яйца – каждое отдельно, чтоб не разбить, – и пошел домой, напевая. Конечно, он не замечал, что за ним шел опер Вадик.

Возле парадного подъезда Батон выкурил сигарету, сидя на скамейке, потом взял сумку и перешагнул порог.

Сталинские дома – это что-то с чем-то. Есть нормальные, заходишь – и все, как в современных строениях: коридор, лестница, квартиры на площадке… Но Батон жил в доме, где запросто заблудиться можно, не зная катакомб, придуманных архитектором. Это не дом, а большая казарма, выстроенная квадратом, с глухим двором посередине, с отдельными выходами на улицы и во двор. Батон вошел в подъезд, поднялся по лестнице, затем свернул по коридору, затем еще раз свернул, прошел к следующей лестнице, которая вела на противоположную сторону дома, то есть во двор. Здесь-то и случился инцидент. В считаные секунды.

Эта лестница даже средь бела дня темная. Только Батон очутился на площадке и ступил на первую ступеньку, как вдруг шкурой – именно шкурой, а не чем-то иным! – ощутил, что сзади кто-то притаился. Батон молниеносно развернулся и, подчиняясь интуиции, одним рывком поднял пакет, прикрыв грудь.

В пакет с картошкой вонзился нож. Вернее, Батон сначала неясно разглядел фигуру мужчины, почувствовал толчок и только потом понял, что в пакет вошел нож.

Мужчина вырвал нож и… в следующий миг Батон ловил лезвие ножа пакетом с картошкой и продуктами. Он защищал себя. Кроме руки и ножа, он ничего не видел, боялся глянуть в лицо мужчине и потерять время, которое может помочь убийце. Видя со стороны незнакомца упорное намерение зарезать его, Батон сообразил, наконец, сипло заорать во всю глотку:

– Убивают! Помогите! Люди! А!

– Батон, ты орешь? – крикнул кто-то непонятно откуда.

– Я-а-а-а! – заорал в ответ Батон, окрыленный надеждой на спасение.

А этот – нападавший – все бил и бил ножом по Батону, да попадал в пакет, пока топот ног не заставил его броситься вниз. Обессиленный, потрясенный, Батон разом обмяк и рухнул на ступеньку.

Прибежал опер Вадим, кинулся к нему:

– Чего орал?

– Он… он… в меня… ножом… а я…

– Где он? Куда побежал?

– В-в-вниз…

Опер схватился за перила и перелетел лестничный пролет… А Батон дрожащими руками достал сигарету, да никак не мог попасть ею в рот – дрожали руки.

Вадик вылетел во двор – пусто. В каком из подъездов скрылся нападавший на Батона – неизвестно. На всякий случай Вадик сбегал в подъезды, расположенные справа и слева – ноль. Он взбежал на третий этаж к Батону, который так и сидел на ступеньке, безуспешно пытаясь попасть сигаретой в рот.

– Что тут стряслось? – спросил он.

– Напал на меня… – выговорил Батон. – Ножом бил… А я картошкой…

Больше он не в состоянии был говорить, но Вадик все и так понял. Осмотрел изрезанный пакет, затем спросил:

– Попал в тебя? Ты ранен?

– Я? Нет… кажется.

– Ну, вставай, помогу тебе домой дойти. – Батон с трудом поднялся, опираясь на опера, добрался до двери квартиры. – Ты запомнил его?

– Я смотрел… на нож только…

– А ведь он попал в тебя.

Батон мельком бросил взгляд на себя, рубашка и правда была в крови, но он махнул рукой:

– Мелочи. Чего он ко мне прибодался?

– Слышь, я поеду, доложу начальству, а ты пока не выходи из дома, ладно? Я сам скажу, когда можно будет выйти. И вот, держи мобилу, в случае чего – звони.

– Я ж не умею… – поднял на него жалостливые глаза Батон. – Куда тут нажимать?

Вадим объяснил, потребовал, чтоб Батон повторил комбинации с кнопками, посоветовал записать, в какой последовательности нажимать, а также приказал никому не открывать дверь. Вообще никому, даже знакомым. Тот покивал и скрылся в квартире.

– Я сказал: нет! – рявкнул Валерий Иванович. – Ты хоть немного соображаешь? Ну хоть чуть-чуть? Ладно бы пацан это говорил, но взрослый человек… Чего тебе не хватает? У тебя прекрасная работа, и денег тебе платят достаточно…

– Ты действительно не понимаешь или прикидываешься? – оставался спокойным Никита. – Я предложил два варианта…

– Знаешь, я жил без старухиных бриллиантов и проживу еще.

– Ты не жил, а прозябал, это разные вещи. Я тебе предлагаю жизнь! Настоящую, полную. Не в этой забытой богом стране, а в любом уголке мира. Хочешь – на острове, который омывают прозрачные волны океана, где в лагуне всегда покой, где песок золотой и крупный, а солнце круглый год. А хочешь – поселись в мегаполисе, занимайся тем, чем и сейчас занимаешься, но уже не добывая деньги на бензин и пропитание, а получая от работы удовольствие. Здесь это недостижимая мечта. Здесь человек обречен пахать до глубокой старости на государство, пока не выдохнется, а государство его потом оставит подыхать без помощи. Время не поворачивается вспять, впереди старость, болезни, затем смерть. Тогда стариком ты оглянешься назад и задашь себе вопрос: а что было в моей жизни ценного, интересного, прекрасного? И поймешь – ничего. Кроме вечной погони за уровнем, который не стоил тех усилий, что ты затратил.

– Браво! – вяло произнес Валерий, так же вяло захлопав в ладоши. – Блестящая речь. А другой отдых тебе не видится? Сырая камера, решетки на окнах, редкие посылки от родственников, которые тут же делят сокамерники?

– Я уверен, до этого дело не дойдет.

– Завидная уверенность.

– Понимаешь, Валера, богатство само в руки не приходит. Его берут. Посмотри на наших олигархов – они были смелы, брали уверенно, не считаясь ни с чем и ни с кем, шли по головам. Я уважаю их, потому что только так действуют умные, смелые люди. А подавляющее большинство – шушера. Да, бесполезная шушера, жалкое подобие людей. Эти лишь ноют, почему-то решив, что кто-то обязан проявлять о них заботу, кормить их, лечить. Они живут прошлым, и по сути это живые мертвецы. Лично я их за людей-то не считаю, мне их не жаль. А когда они подыхают, в мире становится свободней. Мы с тобой принадлежим к средней прослойке, потому что достигли некоторых успехов. Но относительно чего нас можно считать успешными? Вот вопрос! – Никита торжествующе поднял указательный палец вверх. – Относительно западного середняка мы достойны занять место внизу, то есть среди шушеры. Далась тебе какая-то старуха с ее семейством! Она – ноль, шушера, одной ногой в могиле стоит…

– В данном случае я забочусь не о ней, а о себе. Я не хочу за решетку.

– И я не хочу. Мы все сделаем и в тот же день улетим отсюда.

– Без меня.

– А все же подумай. Задумайся хотя бы над перспективами. Что тебя ждет здесь? Так что думай, но времени у тебя мало. А я, со своей стороны… Я гарантирую успех.

Шел девятый час вечера, Казимир Лаврентьевич оставил гореть настольную лампу, которая должна была подсказать пришельцу, что он в мастерской. Сам сел в кресло за стол, положил на колени пистолет и смотрел на дверь. Он испытывал судьбу, да. Но эта встреча должна стать для него моментом истины.

Прошел еще час. Казимир Лаврентьевич сидел на своем законном месте и терпеливо ждал. В этом кресле он провел практически всю жизнь. Сейчас существуют кресла великолепного дизайна, на колесиках, с удобными сиденьями, но ему только в этом кресле работалось с вдохновением, в нем удобно. На данный момент кресло казалось и самым безопасным местом на земле, как дзот во время войны.

Казимир Лаврентьевич предусмотрительно оставил открытыми двери обоих входов в мастерскую. Дверь, ведущая в ювелирный салон, закрывается со стороны магазина, она сейфовая, ее только взорвать можно, да и сигнализация сработает. Все самое ценное из своего сейфа он перенес в сейф магазина. Итак, он ждал, иногда поглядывая на часы.

Теперь, когда Казимир Лаврентьевич был во всеоружии, он испытывал внутренний подъем, потому что намеревался заставить пришельца играть по своим правилам. Пистолет покоился на коленях. Кнопка вызова подведена к столу, стоит протянуть руку – и пришельцу не уйти. Старый ювелир приготовил еще одну вещь, которую надежно замаскировал, пришелец о ней не догадается. Приготовил и колье.

Без пяти минут десять вечера раздался звонок мобильника, отчего Казимир Лаврентьевич содрогнулся. Звонил сын.

– Ты в мастерской теперь будешь жить? – спросил он.

– У меня работа. Срочная, – отрезал Казимир Лаврентьевич, отключился от связи и похолодел…

Черт возьми, он так мощно подготовился к встрече психологически, а шаги, осторожные шаги в коридоре, заставили дрожать – все равно оказались неожиданными. Учащенно забилось сердце, но Казимир Лаврентьевич глубоко вдохнул воздуха, выпрямил спину.

Ручка на двери повернулась… И вдруг Казимир Лаврентьевич осознал свою глупость, граничащую с детским капризом. Ведь если сейчас войдет воплощение Алголя, все хитрости полетят к черту, и Казимиру Лаврентьевичу настанет конец. Мечта, проклятая мечта подчинила его. Но времени на раскаяние и на отступление уже не было.

Дверь, издав скрип, приоткрылась…

Казимир Лаврентьевич собрался с духом, преодолевая животный страх, положил одну руку на пистолет и крикнул:

– Входите!

Пауза. Наверное, пришелец огорошен, услышав неожиданное приглашение. «Что он там думает? – гадал Казимир Лаврентьевич. – Боится засады? Может, хочет уйти?» Странно, пять минут назад он жаждал увидеться с ним, но теперь, когда встречи не избежать, стало страшно. А назад дороги нет. Нет ее, и все!

Пауза затягивалась, и Казимир Лаврентьевич повторил:

– Входите, я жду вас.

Он вошел. Всего лишь переступил порог, не достигнув светового пятна. Казимир Лаврентьевич вгляделся в силуэт, и ему показалось, что фигура этого человека хорошо знакома и что от лица пришельца, оставшегося в тени, шел холод. Но как хочется заглянуть в его лицо, в глаза…

– Вы пришли за колье? – спросил Казимир Лаврентьевич. Затем достал из ящика ожерелье, положил перед собой на пустой стол. – Вот оно…

1919 год, конец декабря.

Анастасия вызвала Остапа во двор казармы. Он опасливо поглядывал на нее, прекрасно понимая, за что она разделалась с Лушкой, ждал подвоха. Этого так просто не завлечь, этот осторожный, но Анастасия не сомневалась в себе. Бросившись на шею Остапу, чем обескуражила громилу, она заплакала:

– Защити меня от Мартына.

– Ты чего это? Увидят… меня Мартын со свету сживет.

– Ты боишься его? – слегка отстранилась Анастасия, глядя ему в лицо испуганно и наивно. – А Стрижак не боялся.

– Так то ж Стрижак…

– Остап, зачем ты это сделал? Почему не подошел ко мне, раз я нравлюсь тебе? Ведь я тебе нравлюсь?

– А то! – хмыкнул он. – Так нельзя ж было. Мартын…

– Я не хочу быть с Мартыном, – залилась она вновь слезами, настоящими слезами. – Уж лучше с тобой.

Остап совсем растерялся, несмело обнял ее, опасливо оглядываясь, но все же утешая:

– Так он же атаман… сама виновата. Дала б ему…

– Ни за что! Больше он ко мне не прикоснется. Только ты. Хочешь, докажу? Прямо сейчас? Скажи, хочешь?

Кто ж из мужиков ответил бы «нет»? Столько времени без женской ласки… А мимолетное насилие истинного удовольствия не приносит. Остап очутился перед серьезной проблемой выбора. Анастасия взяла его за руку, потянула за собой.

– Идем. Я место одно знаю. Там нас никто не увидит. Я докажу тебе… – жарко шептала она.

Едва вышли за пределы казармы, Анастасия обхватила его шею руками, прильнула губами к его губам. Вот и все, с нерешительностью Остапа было покончено. Он шел с ней рядом, обнимая за плечи и предвкушая усладу. Остап раздувался от гордости, что обскакал самого Мартына. А она думала, что он такой же безмозглый тупица, как и Гаврила.

– Ты прости, Настя, не хотел я так… – не забыл извиниться он. – И Гаврила не хотел… Нас Мартын заставил. А сознайся, тебе понравилось, когда я тебя…

– Потом скажу, – кокетливо потупилась она. Затем спохватилась: – Ты разве не понял? Я же не отбивалась от тебя…

– Верно, – осклабился он, прижимая ее к себе. – А Мартына не бойся, я скажу, что ты таперя моя баба. Вот так прямо и скажу.

Она завела его в тот же дом, только вот целовать себя больше не дала, сразу выстрелила из «нагана» Гаврилы Остапу в грудь.

– Это от меня тебе благодарность. Тут и Гаврила, тоже с благодарностью лежит.

Он упал, матерясь. Не получилось у Анастасии наповал убить его, но Остап стал беспомощным. Анастасия достала его пистолет из кобуры, освободила тело Гаврилы от завала, выстрелила в труп. Остап, не теряя надежды, полз к выходу. Она перевернула его на спину, рассмеялась:

– Силен ты. Мучить не стану. Война – дело такое, ты так сказал однажды.

И всадила еще одну пулю из его же пистолета в грудь. Он дернулся, затем затих. Два трупа, в обоих по две пули из разного оружия. Если и найдут трупы, вряд ли заподозрят ее, а будут гадать, из-за чего эти парни порешили друг дружку. Бросив «наган» и пистолет к трупам, Анастасия покинула дом, побежала к казарме, чувствуя, что ее отпускает напряжение, до сих пор державшее, как в тисках. О, как хороша месть!

Лушка лежала в лазарете. Анастасия закрыла дверь на задвижку, легла в постель, чувствуя потрясающее удовлетворение и ни грамма раскаяния. Остались в запасе день и ночь.

Утром обнаружилась пропажа Гаврилы и Остапа. Разумеется, никто не заподозрил Анастасию. Кроме Мартына. Он явился к ней в комнату:

– Где хлопцы?

– Какие? – последовал вопрос от нее.

– Гаврила и Остап? – вперился Мартын мутными глазами в Анастасию – видимо, вчера пил до бесчувствия, оттого выглядел помятым.

– Я за ними не хожу, как и за тобой, – сухо сказала она, ибо со сна не была еще морально готова встретиться с Кочурой. И вдруг нашлась: – Уж не думал ли ты, что они у меня ночь провели? Ха-ха-ха-ха… А ведь у тебя есть причины так думать…

– Чего? – не дошло до него, но Мартын насторожился. – Об чем речь-то?

Анастасия припомнила уроки Лукерьи, когда та подробно высказывалась о достоинствах мужиков. А Лушка при каждой возможности красочно описывала, как ей было с «ентим» и с «ентим», чем они отличались и что мужику хуже смерти. Она метнулась к Кочуре, стала близко, чтоб ее дыхание касалось его лица, и буквально уничтожила самолюбие Мартына:

– О том, что ты послабее Гаврилки с Остапом. Уж я-то сравнила вас за один раз, друг за дружкой. Нет в тебе силы той, что баб захватывает без угроз.

Он скрипнул зубами, не имея воли стерпеть оскорбление, схватил ее за плечи, притянул к себе и яростно прошипел, обдавая перегаром, от которого ее замутило:

– А вот поглядишь зараз, какой я мужик. Так отхожу тебя… до смерти! На карачках ползать будешь…

– Ай, как испугал! Чего ж прошлой ночью не отходил? – провоцировала она. – Своим ублюдкам меня отдал, а не подумал, что ты в сравнении с ними никто! А уж с Николкой вас всех троих рядом не поставить. Этим ты и хуже Стрижака, понял?

Кочура стал похож на разъяренного быка с налитыми кровью белками глаз. Из груди Мартына вырывались не то стоны, не то хрипы, как от простуды. Он сжимал плечи Анастасии, и казалось, что он вот-вот растерзает ее. Наверняка ему впервые пришлось слышать в свой адрес нелестное мнение о его мужских достоинствах. Анастасия поняла, что перестаралась с оскорблениями, теперь ей не заманить этого мерзавца в тот дом. Она оттолкнула его, отошла:

– Запомни, Мартын, я не Лушка. Это ее ты берешь даром. А мне нравится, когда меня любят, ухаживают за мной, дарят подарки. А теперь убирайся вон!

– Ведьма! – Мартын вылетел, как ужаленный змеей.

Она же опустилась в изнеможении на кровать. А ведь струсила, испугалась, что Кочура убьет ее на месте. И все испортила! Досада на себя привела к слезам, Анастасия плакала от бессилия – самого главного врага ей не удалось убить.

Досада не проходила весь день. Праздно шатаясь среди семеновцев, едва завидев Кочуру, Анастасия заговаривала с кем-нибудь из мужчин, ну а те тут же распускали хвосты перед ней. Мартын зверел, а она подметила, что он не просто одержим похотью, а, видимо, в самом деле присох к ней. Но времени обработать Мартына не было.

Готовясь ко сну и почти смирившись с мыслью о невозможности убить Кочуру, она услышала тихий стук в дверь. Открыв ее, ахнула: на пороге стоял Мартын, хмуря брови и глядя на нее исподлобья. Не убивать же его в казарме! Куда после этого деть труп?

Молчание Анастасии Мартын воспринял по-своему, поэтому втолкнул ее внутрь комнаты, зашел и задвинул дверь на задвижку. Она уже не боялась этого зверя, понимая, что победила, только зачем он ей здесь? Тем временем он сбросил вещмешок с плеча, поставил у ног.

– На неделе нас перебросят… – доложил. – Семеновские полки сбирают в место одно… Здеся никого не останется… так, малый отряд…

– А мне до всего этого какое дело?

– Согласная ждать меня? Забудем старое, а?

«В мешке золото… – просигналило в мозгу Анастасии. – Прогоню ублюдка – к золоту не подберусь, а добровольно он не отдаст Николкину долю». Подняв на Мартына глаза, она раздумывала, как быть. А если ограбить? Тогда придется принять предложение чудовища и лечь с ним в постель, ведь Кочура за этим пришел. Золота полный мешок… А завтра обещал заехать Петя…

– В жены меня надумал взять? – тянула она время.

– Ну, так… да! Я ж тебя с самого начала приметил. И опосля того боя тебя искал… не Лушку. Настя, виноват пред тобой… Помутился рассудком, всенепременно хотел тебя получить…

– Неси водку.

– Так имеется… – Он лихорадочно полез в мешок, достал бутылку мутной жидкости, от одного вида которой Анастасию перекосило. – Ты ж не пьешь.

– Выпью. Обиду залью.

Выпили. Анастасию едва не вывернуло наизнанку, однако она проглотила тошноту и отвращение к Мартыну. А потом не давала ему отлежаться, мол, давай, доказывай, что ты есть мужик, а не ошметок. И пришлось Мартыну доказывать до изнеможения. В перерывах она не забывала наградить его стаканом самогона, а сама не пила. Наконец, он окончательно выдохся, заснул мертвецки и, как Анастасия ни тормошила его, не проснулся.

Она тихонько слезла с кровати, взяла мешок и поднесла к лампе. Внутри был еще один мешок, из плотной ткани. Открыв его, задохнулась: монеты, ювелирные изделия, все из золота и с камнями. Она рылась в сокровищах, отбирая самое ценное и столько, чтоб Кочура не хватился сразу. Рука коснулась плоского предмета, Анастасия достала футляр. Вспомнила, как Николка положил туда цепочку с подвеской. Хоть и не представляла особой ценности цепочка с подвеской, Анастасия решила забрать ее – все же память о Николке. Открыла… Колье! Так вот кто снял с нее колье… Как же она ненавидела этого спящего мерзавца, воспылавшего к ней дикой страстью! Вынув колье из футляра, Анастасия завернула его вместе с украденными украшениями в платок, завязала узлы и бросила в свой мешок. Потом оделась, во дворе отыскала камень, соответствующий весу украденного золота, положила на дно вещмешка Кочуры. Села на стул и, не отводя ненавдящих глаз от него, прошептала:

– Ничего, Мартын, жизнь длинная, встретимся.

К полудню приехал Петя. Анастасия мигом собралась, села на лошадь. Из казармы выбежал Мартын, крича:

– Настя! Куды ж ты? Настя, постой!

Она усмехнулась, сдерживая гарцующего коня, и, когда он почти добежал к ней, пустила лошадь галопом, поравнялась с Петей и ни разу не оглянулась.

Жизнь ее немного изменилась. К Анастасии относились уважительно, она стала работать при штабе одного из полков Семенова секретаршей – пригодилось знание языков, умение занимать гостей, особенно иностранцев. Вдобавок она взялась за изучение японского языка, так как войскам Семенова существенную помощь оказывали японцы. Поселилась в хорошей квартире, сменила походную одежду на обычную, которая удивительно шла ей.

Петя часто навещал ее, разумеется, ухаживал, но… Она не хотела романов, ничего, что могло бы потревожить ее душу и принести новые переживания. Да и Николку не могла забыть. Однако тревоги наступали.

В начале января 1920 года Колчак передал Семенову всю полноту военной и государственной власти на территории восточной российской окраины, но это не спасло Белое движение. Красные наступали, уже летом японцы спешно предприняли эвакуацию своих войск из Забайкалья. Лишившись поддержки японцев, семеновцы отступили к границам. Наконец, в ноябре двадцатого года, потерпев крупное и последнее поражение, остатки семеновцев бежали в Маньчжурию и Монголию. С ними Анастасия.

Глава 14

– Дерзко орудует, средь бела дня, – сказал утром Щукин, выслушав рассказ Вадика о нападении на Батона. – Ну, ребята, подведем итог. Итак, главное – колье. Мне теперь понятно, почему Пушко взял только часы. Он пришел за колье, сначала нашел его, а потом уж прихватил то, что лежало на виду и само просилось в карман, то есть часы. Но! – Щукин встал, оперся руками о стол. Ему не сиделось. Он был в ударе. Госпожа удача наконец-то осчастливила и его. – Вопрос: как узнал алкоголик без определенных занятий, что у Ксении Николаевны имеется ценность?

– А колье действительно ценное? – спросил Вадим, следивший за Батоном и потому ничего не знавший из новых сведениий. Вчера Щукин и Гена допоздна были у Ксении Николаевны, после этого разъехались по домам.

– Ксения Николаевна говорит, что четыре камня в колье должны быть бриллиантами, – сказал Щукин. – Значит, и остальные камни драгоценные. Далее следует вывод: колье и явилось причиной убийств, так как стоимость его должна быть огромная, фантастическая. Ребята, я задал вопрос. Соображайте.

– Может, Пушко кто-то навел на дом Ксении Николаевны? – робко предположил Слава. С его мнением не очень-то считались, поэтому он старался прежде всего расположить к себе членов следственной группы.

– Почему ты так думаешь? – подхватил Щукин.

– Видите ли, Архип Лукич, вы сами подчеркивали не раз, что Пушко… как бы поточнее выразиться… Хоть он и алкаш, но ни разу не залетал с кражами, а тут проник в дом Ксении Николаевны. Опять же… его выбор странный… – Слава мельком оглядел присутствующих.

– Ну-ну! – подбодрил его Щукин.

– Я хотел сказать – выбор не случайный. Ксения Николаевна живет в другом районе, в частном секторе. Почему же он не нашел для ограбления дом или квартиру поблизости? И потом, он как-то уж очень вовремя явился в дом, когда там никого не было, легко проник… то есть открыл дверь ключом. Короче, я думаю, что его кто-то попросил взять колье, и этот кто-то знал, что Ксения Николаевна уйдет, знал, где лежит ключ…

– Попросил убийца, – подвел итог длинной речи юного следователя Щукин. – Да, в этой версии есть логика. Кстати, соседка Пушко, которой он пытался продать колье, сказала, что будто бы Пушко обещали за колье шестьсот рублей…

– Ага, а продал Грелке за двести, – прыснул Вадик.

– Ну, правильно, – повел плечами Щукин. – Они выпили, он показал ей колье, она стала просить продать его, отдалась ему, о чем свидетельствовал Батон, за что и получила в глаз. Когда женщина просит, да еще наливает, как тут не послать прежний договор к черту? Пушко украл колье и посчитал себя вправе распоряжаться им. Ну, что с него взять? Пьянь, этим все сказано. А убийца в тот же день, вернее, ночью пришел за колье. Но колье у Пушко уже не было. Так?

– Точно! – воскликнул Гена. – А когда у Пушко колье не оказалось, убийца от ярости начал избивать его, требуя ответить, где находится колье!

– И Пушко сдал Еву, – закончил Вадим.

– Алкоголик не может быть надежным партнером, поэтому убийца избавился от него, – продолжил Щукин. – Далее убийца выследил Еву, ворвался к ней домой… – Вдруг Щукин открыл папку с делом и принялся лихорадочно что-то искать в ней. Наконец отыскал нужные листы, быстро пробежал глазами, затем лукаво взглянул на ребят. – Слушайте, что пишет Батон. «Ева повторяла без конца: «Коле… Скажи ей… он Коле…Коле…» Я так решил, что избил ее Коля, но знакомых по имени Коля у меня нет». Бессмыслица?

– Ну, она, наверное, хотела кого-то предупредить об опасности… – неуверенно произнес Слава. – А кого?

Щукин обвел взглядом своих помощников. Усмехнулся, заговорил:

– А вот смотрите, что получается. Ева решила продать колье директрисе, по словам Батона, и даже отдала его ей. Так? Далее. Ева была страшно избита, следовательно, говорила невнятно. Я думаю, она просила Батона предупредить директрису, что и ей грозит опасность. А «Коле» – это не имя убийцы, а слово «колье». Она не могла произнести его четко, у нее выходило «коле». То есть убийца требовал отдать колье. Он знал, как правильно называется это ожерелье – колье. Отсюда следующие шаги преступника, с его точки зрения, вполне оправданные: он убил директрису кафе и покушался на Батона. Он убирает всех, кто способен его опознать, слишком велик выигрыш.

– Где сейчас колье – вот в чем вопрос, – вздохнул Гена.

– Либо он забрал его у Веры Антоновны и оно у убийцы, либо… колье находится еще в чьих-то руках, – сказал Щукин. – Раз директриса хотела узнать стоимость колье, она могла отдать его на экспертизу. Что, если действительно отдала?

– Тогда будет еще одно убийство, – вывел Гена.

– Сто процентов, – утвердительно кивнул Щукин. – Знаете, что меня наводит на эту мысль? Опять же избиение жертвы. Явно он выпытывал у директрисы, где колье. Если б оно было с ней, она, полагаю, отдала бы его, чтоб сохранить жизнь. Тогда он не стал бы ее избивать, а убил бы сразу. Но он избил ее, только потом задушил, значит, колье при ней не было. В сущности, логика его поведения ясна, к тому же других мотивов нет. Значит, мы на верном пути.

– Как просто, – улыбнулся Слава. – Вся цепочка выстроилась.

– Ага, – скептически прыснул Вадим. – Только не ясно, кто убийца.

– Вот! Мы подошли к кругу подозреваемых лиц, – с долей торжественности сказал Щукин. – Двадцать лет колье пролежало в сумочке Ксении Николаевны. Достала она его, когда решила узнать стоимость. И показала двум ювелирам! Помимо ювелиров, колье видели сын одного из мастеров и охранник. Но! Первый ювелир упал в обморок, его сын и охранник приводили ювелира в чувство. Значит, на первом месте у нас второй ювелир. Думаю, у него была возможность проследить за Ксенией Николаевной, когда она ушла от него. Короче, он должен четко расписать, где был в тот день, а также во все остальные дни и часы, когда совершались убийства.

– Я бы не стал выкидывать из списка подозреваемых ни первого ювелира, ни его сына, ни охранника, – возразил Гена. – Лис, он и в Африке лис. Сыночек мог послать за Ксенией Николаевной кого-нибудь, это же мог сделать и охранник. Но лично я действовал бы по более надежному плану. Ксения Николаевна с внучкой долго находились у ювелирного салона и мастерской, потом обе сели в такси. Запомнив номер такси, я бы выловил таксиста и узнал бы адрес. Ксения Николаевна – запоминающаяся личность, да и внучка девушка красивая, их обеих таксист наверняка запомнил.

– Верно, – согласился Щукин. – Будем крутить всех четверых.

– А у меня есть еще один подозреваемый, – раздался робкий голос Славы.

– Кто? – в унисон спросили все трое.

– Зять Ксении Николаевны.

– Понимаешь, в принципе мы, конечно, можем внести в список и его, – сказал Щукин. – Даже дочь Ксении Николаевны можем внести. Но за Ксенией Николаевной некто неизвестный следил в окно, причем в тот день, когда она обратилась к ювелирам, то есть третьего апреля. И позже ей казалось, что кто-то подсматривает за ней в окно. Зятю это делать незачем, он прекрасно знает свой дом. Потом, и это важно, он ведет кампанию против тещи, хочет добиться признания ее недееспособной, чтоб завладеть ее имуществом, в частности домом. Зачем ему нужна была суета с кражей, если у него и так есть прекрасная возможность получить колье без всяких усилий? К тому же, судя по всему, зять и не знал ничего об этой драгоценности. Если бы зять узнал о существовании колье, он бы просто прижал тещу и потребовал: отдай. Или просто забрал. Сам, не нанимая алкаша. Третье. Надо очень хорошо знать ювелирные изделия, драгоценные камни, чтобы вот так идти напролом. Убийца прекрасно понимает, за что косит свидетелей.

– А мне кажется, разбираться в ювелирных тонкостях необязательно, и без этого видно дорогая вещь или дешевка, – возразил Слава.

– Да брось туфту гнать, Славик, – усмехнулся Гена. – У моей девчонки бриллиантовые серьги. Да я б в жизни не догадался, что у нее в ушах бриллианты. На вид – стекляшки, даже не очень блестят. Вон и Батон колье называл «стеклянные бусы». Из троицы алкашей ни один не догадался, что это драгоценные камни. Я думаю, Архип Лукич прав.

– Все же давайте внесем зятя в список? – упрямо настаивал Слава.

– Отлично, – кивнул Щукин. – Вот ты и начинай с ним работать. Поезжай к нему и выясняй алиби. Ну, что такое алиби, ты знаешь. На все дни и часы, когда совершены убийства, у него должно быть алиби. Если нету, он наш. А мы поедем к ювелирам. Значит, три перевешивают одного? Едем к первому.

Подъехав к ювелирному салону, все трое переглянулись – у двери мастерской стояла милицейская машина и «Скорая».

– Кажется, нас опередили, – буркнул Вадим.

– Интересно – кто? – произнес Щукин, вылезая из машины.

– Во всяком случае, коллеги точно опередили, – захлопнув дверцу, сказал Вадим.

Они вошли в мастерскую и остановились у порога, где столпились несколько человек. Щукин протиснулся сквозь немногочисленную толпу, представился старшему из милицейской группы и остановил тоскливый взгляд на человеке за столом.

Казимир Лаврентьевич лежал грудью на столе, голова его была повернута в сторону, одна рука свесилась вниз, вторая безжизненно покоилась у лица.

– Опоздали, – пробубнил Щукин под нос, оглядываясь.

В углу сидел молодой человек с опущенной головой, в руке он держал стакан с водой – очевидно, ему было плохо. В это время медики перенесли тело ювелира на носилки. Грудь Казимира Лаврентьевича была в запекшейся крови.

– Когда его убили? – спросил Щукин эксперта.

– Примерно в половине одиннадцатого – в одиннадцать ночи, может, чуть позже, – ответил тот, снимая латексные перчатки, – он уже закончил работу. – Здесь достаточно тепло, тело остывало медленно.

– Кто в углу? – спросил Щукин, кивнув назад.

– Сын. Он и обнаружил тело.

Щукин подошел к молодому человеку:

– Понимаю, у вас горе, и все же я хочу с вами поговорить.

– Да, конечно… – тяжело сказал сын. Он задержал взгляд на отце, которого накрывали простыней. – Он погиб, как в той тетради…

– В какой тетради? – заинтересовался Щукин.

– Вон в той, – указал Генрих на тетрадь, лежавшую на краю стола. – В девятнадцатом веке убили ювелира, он был наш родственник, как утверждал отец. Один фабрикант описал эту историю. Пройдемте в мой кабинет, я не могу здесь…

Они вошли в глухой кабинет без окон, Генрих включил вентиляцию, поставил пепельницу на стол, достал зажигалку и сигареты, предложил следователям:

– Курите. – И закурил сам.

Гена расположился у стола, взяв на себя обязанность вести протокол. Вадим встал у входа, прислонившись к стене. Щукин некоторое время думал, с чего начать. Решил, что лучше с простого вопроса, чтоб завязать разговор:

– Когда вы виделись последний раз с отцом?

– После закрытия магазина. Я уехал, а отец остался. В последнее время он постоянно оставался в мастерской.

– У него были серьезные причины находиться здесь?

– Он говорил, будто у него много работы. Но это неправда.

– Так… У вас здесь огромные ценности. Где же охрана?

– У нас были и ночные охранники. Но двое уволились, третий заболел. Мы не успели нанять людей, ведь с нашим товаром не доверишься первому встречному. Но сигнализацию мы поставили современную, поменяли двери на сейфовые… В общем, меры приняли. А охрана пока дежурит только днем. В салон заходят разные люди, оставлять продавщиц один на один с покупателями опасно.

Щукин вернулся к предыдущему вопросу:

– На ваш взгляд, почему Казимир Лаврентьевич оставался в мастерской? Убили его часов в одиннадцать… Почему он задержался здесь допоздна? Мне непонятно, а вам?

– Не знаю. Он вообще вел себя странно. Стал замкнутым, даже грубым, время проводил в одиночестве. Его поведение огорчало маму.

– А в чем причина? Если человек, тем более отец, внезапно изменился, вы наверняка с ним разговаривали об этом.

– Причина? Думаю, она в колье…

– Колье? Что за колье? – сыграл незнайку Щукин.

– Однажды какая-то старушка принесла в мастерскую колье – хотела оценить его. Папе сразу стало плохо, у него повысилось давление. С того времени он стал сам не свой. Его потрясло, что это колье существует на самом деле. Потом он прочел мне тетрадь, в которой описывалась история создания колье и гибель нескольких человек. Я, честно скажу, не поверил, что у обыкновенной старухи есть вещь безумной стоимости. Да, отец так и сказал: колье не имеет цены.

– Да что ж это за колье такое? – встрял Вадим.

– По описаниям в тетради, колье состоит из редких бриллиантов. А сделал его наш далекий предок, в результате чего погиб… его убили…

– Я прочту тетрадь, – перебил его Щукин. – И что с этим колье?

– Не знаю. Но не так давно мне позвонила одна наша клиентка, попросила номер сотового отца. Он тогда, наоборот, в мастерской редко находился, зато постоянно ездил с неопределенной целью по городу. Она не могла его отыскать, а телефон потеряла. Тогда же она сообщила мне, что у нее есть ожерелье и ей нужно узнать стоимость. Она приехала к отцу вечером, я видел, как она входила, а потом видел похожую вещь у отца, он прятал ее. Потом эту женщину убили…

– А как ее зовут? Чем она занималась?

– Она была директором кафе «Казачка», звали ее Вера Антоновна.

Щукин опустил голову от стыда. Он допустил грубейшую, непростительную ошибку. Ведь читал дело, в котором фигурировало имя Казимира Лаврентьевича! В протоколе достаточно подробно были изложены факты, как было найдено тело директрисы, кто бил тревогу, Архип Лукич их хорошо помнил. А вот встретиться с Казимиром Лаврентьевичем не додумался. Потому-то его и считают бездарным следователем, что не умеет сделать вовремя правильный шаг. Ай, как нехорошо, ай, как стыдно!

– На момент убийства колье было у вашего отца? – спросил он.

– Он сказал, будто бы Вера Антоновна забрала его.

– Будто бы? Вы сомневаетесь?

– Сомневаюсь, – признался Генрих, закуривая вторую сигарету подряд. – После того как Вера Антоновна привезла ему колье или похожее ожерелье, он стал торчать в мастерской. Я требовал у него объяснений, но отец отказывался со мной говорить, отрицал, что колье у него. Возможно, оно было у него до вчерашнего дня. Но я также допускаю, что он сказал правду.

– Скажите, Генрих, а почему вы вчера не били тревогу, когда ваш отец не приехал домой? Вы же обнаружили его утром? Так почему?

– Я звонил ему, спросил, когда он придет, а он грубо ответил, что у него много работы. Я разозлился и не стал больше звонить. Да и дома потом меня не было. После разговора с отцом я уехал… В общем, вернулся домой рано утром, поспал часа два, а когда проснулся, мать меня огорошила: отец не ночевал дома. Она, разумеется, подумала, что отец ходит на сторону. Ну, а я, естественно, помчался сюда… и нашел отца… вызвал милицию и «Скорую помощь».

– А где вы были ночью? – поинтересовался Щукин.

– У женщины.

– Имя, фамилия, адрес?

– Я не могу вам назвать ее имя, – заупрямился Генрих. – Она замужем… и пока наши отношения не хочет раскрывать перед мужем.

– Придется назвать, – сухо сказал Щукин. – И желательно вспомнить еще одного свидетеля, который бы видел вас у нее.

Генрих поднял на него растерянные глаза, затем лихорадочно перевел взгляд на одного оперативника, на второго и выдавил с трудом:

– Простите… вы меня подозреваете… что я своего отца… Вы в своем уме?

– А мы обязаны проверять местонахождение всех родных и знакомых на момент убийства, – отчеканил Щукин. – Так положено.

– Ну, знаете ли… – Генрих был в шоке, даже пот покатился по вискам. – Это… да делайте, что хотите, но имени я не назову.

– Не кипятитесь, – приструнил его Щукин. – Наше дело найти убийцу, ваше – рассказать нам, где вы находились. И еще припомните, где вы были в ночь с десятого на одиннадцатое апреля примерно в час-два ночи.

– А что случилось в это время? – ощерился Генрих.

– Ничего, нам просто хотелось бы знать, где были вы.

– Я не помню. Да и кто вспомнит, что делал хотя бы три дня назад? Я не веду дневник, не записываю, где и во сколько я был. Извините, я не могу больше с вами разговаривать.

Генрих, не дожидаясь, когда троица выйдет из кабинета, ушел.

– Перебрали вы, Архип Лукич, с парнем, – заметил Вадик.

– Чего только на свете не бывает, и отец сына убивает, и дочь мать, – оправдался тот. Впрочем, подумал, что Вадик прав: поторопился он, но теперь уж поздно об этом сожалеть. – Ему придется доказывать свое алиби, придется. Зови, Вадик, охранника.

Охранник явился незамедлительно и при полной экипировке, как положено. Он не производил впечатления амбала, но был коренастый, накачанный и серьезный, важно хмурился. Щукин приступил к допросу:

– Вас, кажется, зовут Михаил… Скажите, где вы были третьего апреля?

– Не помню. По графику надо посмотреть.

– Я напомню. В тот день Казимиру Лаврентьевичу стало плохо, ему вызвали «Скорую». Вы же тогда дежурили? – допытывался следователь. Та дата интересовала его, потому что в тот день вечером Ксения Николаевна заметила, что за ней кто-то наблюдает в окно.

– Ну, да. При мне и случился приступ.

– Где вы были? Меня интересует не только день, но и ночь.

– Днем был в магазине, я же дежурил здесь. Этот день я запомнил хорошо. А вечером отсюда поехал в казино.

– Зарплата позволяет в казино гулять? – полюбопытствовал Вадик.

– А я не гуляю там, – через плечо бросил охранник. – Работаю.

– Сутками? – вытаращился Вадик. – А спишь когда?

– А я там посменно работаю, не каждую ночь.

– Спасибо, – закончил допрос Щукин.

Охранник Михаил пожал плечами, не понимая, с какой целью его спрашивали, где он проводит ночи, и ушел.

– Поверим на слово? – осведомился Гена.

– Посмотрим… – протянул Щукин. – Ему нет резона врать, в казино охранник на виду. Подъем, ребята. Едем ко второму ювелиру.

– А я думаю, справиться в казино все равно надо, – сказал Вадик. – Он мог прийти, а потом подмениться на пару часов и вернуться сюда.

– Вот ты и справишься, – усмехнулся Щукин, выруливая на дорогу.

1930 год. Харбин.

Утро в Харбине начиналось задолго до первых лучей солнца. Анастасия жила в престижном районе, который назывался Пристань, – он тянулся от набережной до железной дороги. Район деловой, потому и улицы здесь звались по-деловому – Коммерческая, Биржевая, Аптекарская, Пекарная и так далее. А пересекались они от пристани с Китайской улицей, которая многим русским напоминала Петербург. Здесь жили и работали в основном русские, тем не менее улицы района Пристань кишели разнообразнейшим народом.

Анастасия жила за Китайской улицей на Офицерской. Тихо здесь никогда не бывало. Казалось, весь мир устремился в Харбин. Постоянно, днем и ночью, слышен был скрип колес да босоногое шлепанье рикш. От этого с ума можно было сойти. Иногда Анастасия думала, что китайцы вообще не нуждаются во сне, а русские здесь превратились в китайцев – такие же непоседливые. Так и хотелось всех усыпить снотворным, чтоб спали неделю. Заодно самой выспаться. Возвращаясь с работы, она пила таблетку снотворного и ложилась, надеясь не проснуться от шума. Надежды были тщетными, Анастасия хронически не высыпалась. Вполне вероятно, что это всего лишь ее обостренные нервы бурно реагировали на шумы, даже на шорох листвы.

На этот раз Анастасию не ветер разбудил, не дождь и не рикши. А муж, черт его возьми. Если она чуть ли не до утра барабанила на пианино в русском ресторане, который посещали исключительно бывшие белые офицеры, то Петенька благополучно просиживал в ресторанах деньги, строя грандиозные планы по уничтожению Советов. Как это надоело! Петя вошел на цыпочках, стал раздеваться. Анастасия повернулась, вздохнула.

– Не спишь, Анастаси?

– В этом городе заснуть невозможно, – пробубнила она, решив про себя: если сейчас полезет с любовью – вылетит в окно.

– Закрывай окна, будет меньше шума.

Она пропустила совет мимо ушей. Ее давно раздражала его мнимая забота, советы, которые ничего не стоили. Тем временем он сел на кровать спиной к ней, безмолвствовал, значит, собирался клянчить денег.

– Настя… мне нужны деньги.

Она знала его, как собственную расческу. Последние года два он доводил ее прямо-таки до бешенства этой фразой. Остатки сна мгновенно испарились, а внутри заклокотало негодование пополам со жгучей обидой. Анастасия уставилась в низкий потолок, тягуче выговорила:

– Деньги всем нужны, дорогой.

– Настя, – повернулся он к ней, – пойми… это для дела…

– Для какого дела? – подлетела она с кровати, стараясь оставаться сдержанной, как воспитывала мама. Но сегодня ее прорвало. Она схватила чулки и стала тщательно натягивать их на ноги, бросая ледяным тоном: – Ты называешь делом бандитские налеты на территорию Советов? Это смешно. У вас были армии, военные специалисты, оружие, иностранная поддержка. Тогда надо было дело делать, а не сейчас. Вы столько лет готовите операции, а они проваливаются с треском и позором.

– Анастаси! – прикрикнул он. – Если ты где-нибудь неосторожно скажешь то, что сказала мне, тебя уничтожат.

– Тогда чем вы отличаетесь от красных? Такие же озлобленные и жестокие. Не пора ли признать поражение, Петруша? Проигрывать надо с честью. Не пора ли тебе заняться чем-нибудь полезным, а не наносить мелкие укусы стране, которая нас вышвырнула? Когда открылся политехнический институт, тебе предлагали место преподавателя, но ты отказался! Для тебя главное – стрелять, а не то, как мы живем. Кстати, тех денег, что я отдала тебе, хватило бы на безбедную жизнь где-нибудь под Парижем! А в результате мы сидим в этом… ужасном Харбине. И здесь мы никто!

– Чем тебе не нравится Харбин? Это русский город, наш район точная копия Васильевского острова в Питере, а Новый город напоминает Москву…

– Это Китай! – выпалила Анастасия зло. – И мне не нравится этот город, потому что за пределами Харбина нет наших деревень и лесов. Каждый камень здесь чужой!

Поставив локоть на колено, Петр прикрыл ладонью лицо, помолчал. Анастасия надела розовую блузку и серый костюм и начала укладывать волосы в прическу, стоя перед зеркалом. Петр процедил:

– Я буду давить их до последнего вздоха. Безграмотное быдло захватило мою Россию. Плебс, хамы… Они лишили нас всего, уничтожили наши семьи, ограбили. Всю эту красную сволочь я буду убивать даже голыми руками. В этом вижу свой долг.

– В таком случае делай это без меня. Я устала от твоей ненависти, устала влачить полунищенское существование, устала выхаживать тебя после ранений, устала от всего. И больше не проси денег. У меня нет философского камня, превращающего рис в золото. Я работаю, потому что не хочу подохнуть с голоду. А ведь ты мужчина, это я должна просить у тебя денег.

– Анастаси, ты очень изменилась, – сказал он тихо. – Где то неземное создание, которое я знал? Ты огрубела и стала похожа на пошлую мещанку.

– Так ведь и вы, господин подполковник, претерпели изменения. Неблагородно сидеть на шее у дамы, да еще попрекать ее бандитским прошлым.

Она приладила на волосы шляпку, взяла ридикюль.

– Куда ты? – подскочил он.

– Туда, где не услышу твоего голоса.

– Стой, Анастаси! – Он загородил выход. – Ты была у ювелира, индуса. Зачем ты ходила к нему? Не отрицай, мне сказал Ли Бо.

– Вот как! Ты приставил ко мне шпиона? Да, я ходила к индусу. Потому что хочу купить чулки и туфли. И ты не смеешь требовать у меня отчета! Уйди с дороги!

– Значит, у тебя остались золотые вещи? – не отступил он. – Настя, нашему движению нужны деньги. Тебе все вернут… – Анастасия оттолкнула его и выбежала из квартиры, слыша крики мужа: – Настя, вернись! Черт возьми! Ты пожалеешь!

Она шла скорым шагом в сторону английской экспортной компании, бормоча под нос ругательства, которые выучила в свою бандитскую бытность. Ссора поставила точку на замужестве. Хоть и венчаны они с Петром, а выносить его больше она не в состоянии. У нее ничего не осталось, кроме колье, но не здесь же его продавать. Вот накопит она немного и уедет в Европу.

– Добрый день, господин Чотхай, – поздоровалась она по-английски с индусом-ювелиром. – Мой заказ готов?

– Прошу вас, леди, – с достоинством поклонился он, приглашая ее в маленькую комнату за ювелирной лавкой.

Господин Чотхай предложил ей стул, достал колье. Анастасия разложила на столе украшение, рассматривая каждый камень, не смогла удержаться от восторга:

– Изумительно. Вы блестящий мастер, господин Чотхай.

– Индия с древности славилась ювелирами, – слегка поклонился он, принимая восторг русской леди. – Как вы будете расплачиваться? Желательно не китайскими.

Денег не было ни китайских, ни английских, а предложение было. Анастасия вынула из ридикюля коробочку, извлекла из нее камешек и положила на стол рядом с колье:

– Если вас устроит, господин Чотхай, то этого хватит, чтобы оплатить вашу великолепную работу.

Он взял розовый камешек, поднес к глазам, улыбнулся:

– Из вашего колье? Эти камни не спутаешь. Хотите, я сделаю такой же?

– Не стоит.

– Здесь пять карат, этого много. В таком случае разницу я возвращу вам в фунтах. Кстати, будьте осторожны, Харбин наводнен грабителями.

Она поблагодарила, все сложила в ридикюль, вышла на улицу. Теперь Анастасия не торопилась, ощущая полнейшую свободу. За английской компанией начинался китайский район, за ним трущобы. Как раз на границе между трущобами и благополучием Анастасия сняла квартиру, дала задаток – последние деньги. Осталось перевезти вещи, но делать это придется ночью, когда уйдет Петр. Предварительно нужно договориться с княгиней Анной, работающей в том же ресторане певицей, чтобы подменила ее у рояля на пару часов. Русские не селились в китайских кварталах, но Анастасия решила, что Петр не догадается искать ее здесь. Конечно, прежде следовало бы позавтракать, но ходить по улицам Харбина с сокровищами и в одиночестве опасно.

Сокращая дорогу, Анастасия очутилась в пустом квартале, неподалеку от которого сняла квартиру. Собираясь зайти туда и спрятать ценности, она вдруг остановилась. Трое молодых китайцев явно с недобрыми намерениями окружили ее. Анастасия лихорадочно открыла сумочку, где лежал револьвер «бульдог», но в сумочке столько всего… нужное отыскать невозможно, особенно когда торопишься.

Она огляделась, продолжая рыться в ридикюле, – поблизости никого, кто был бы способен помочь. Отнимут сумочку – все, она пропала! Нет-нет, этого допустить нельзя. Не успел первый наброситься на нее, как Анастасия, намотав ремешок ридикюля на кисть и крепко зажав сумочку пальцами, пнула его ногой в живот, отчего расползлась по шву юбка, и одновременно закричала:

– Помогите! На помощь!

Второй свалил ее на землю, третий разжимал пальцы, в которых она держала сумочку. Китаец ударил по лицу, Анастасия кричала, но ридикюль не выпускала, она готова была бороться до последнего вздоха, но не отдать сумочку. Внезапно почувствовала некоторую свободу и услышала голос:

– Мать вашу! Пшли отсель! На женщину! Втроем!

Раздался удаляющийся топот ног. Анастасия открыла глаза, увидела, как над ней склонился человек, но солнце слепило. А он сказал:

– Мадама, поднимайтеся…

– Благодарю вас.

Опираясь на руку невысокого русского мужичка, Анастасия поднялась и открыла ридикюль, чтобы отблагодарить деньгами нечаянного спасителя.

– Настя? Анастасия Львовна?

Она вглядывалась в лицо, заросшее белобрысой щетиной, в белесые глаза…

– Боже мой… – вскрикнула. – Левка! Не может быть!

– Он самый! – воскликнул тот радостно. – Как же…

Анастасия кинулась ему на шею, обняла, прослезилась, а он смущенно трогал ее спину одной рукой, тут же одергивал, лепеча и стеснительно улыбаясь:

– Да что ж вы… Я ж грязный… в пыли…

– Левушка, милый… Как я рада! Боже мой! Ну, пойдем, пойдем… – Она заметила, что у него одна рука, правой нет по локоть. – Почему?

– Да тады… в бою с красными… руку оторвало.

– Знаешь что… давай зайдем куда-нибудь… я ужасно хочу есть. А ты, Левка?

– Так ить, да… Тока денег нету…

– Ну, что ты, милый Левка, я заплачу. У меня есть. Идем?

Она взяла его под левую руку, всю дорогу тарахтела без остановки, рассказывала, как очутилась в Харбине, попав сюда в разгар чумы, а он помалкивал, изредка вставлял пару слов, выражая удивление. Но, опомнившись, что болтает без умолку, она спросила:

– А ты? Как ты здесь оказался? Чем занимаешься?

– В извозчиках я. Лошадь свою имею. Тады краснюки постреляли нас и бросили, думали – мертвые… А мы ить тока без памяти. Опосля буряты от волков отбили, выходили. Хороший народ буряты… добрый, да. А Стрижак-то, Анастасия Львовна…

– Знаю, Левка, знаю, – перебила она, и вновь глаза ее наполнились слезами. – Он мне часто снится. Представь, лучше Николки я не встречала. Вот странно, он убил моего мужа, был бандитом, а без него мне… До сих пор сердце давит. Любила я его, Левка.

– Так ить…

– Не будем о грустном, – улыбнулась она, смахивая выкатившиеся слезы. – Сегодня праздник. Я словно родного человека повстречала. А помнишь, как ты меня сторожил?

– Так ить…

– У, как я тогда тебя ненавидела! А потом поняла, какой ты замечательный. Вот разбросала нас судьба, а? Но она же и свела! Как ты живешь? Бедствуешь?

– Так ить…

– Ой, да что я спрашиваю! Русским всем здесь плохо. У нас в ресторане княгиня поет, а пьяное офицерье донимает ее хамскими любезностями. А она все же княгиня, но терпит. И ко мне пристают, но я кое-чему научилась, умею постоять за себя.

– Анастасия Львовна, я…

– Потом. Вот сядем в ресторане, ты расскажешь о себе, а я буду слушать и плакать. Давно не плакала. Как странно – от счастья хочется плакать. – И Анастасия рассмеялась.

Глава 15

Мало сказать, что Валерий Иванович удивился появлению следователя с двумя спутниками, он попросту был ошеломлен.

– Следователь? А… простите… по какому поводу?

– Поговорить, – кратко сказал Щукин, садясь на стул. Сопровождавшие встали вокруг него, ни дать ни взять – мафиози пожаловал. Щукин спросил, считая, что редкого имени с отчеством будет вполне достаточно: – Вы знакомы с Казимиром Лаврентьевичем?

– Кто это?

– Ювелир, как и вы.

– Но… всех ювелиров в городе знать невозможно.

– А я думал, что у вас своя гильдия. Или нечто вроде профсоюза. Вы же должны общаться по роду деятельности, обсуждать новинки?

– Может быть, и есть такая гильдия, но я работаю отдельно. У меня свои поставщики из Питера и Москвы, мне профсоюз не нужен.

– Понятно, – кивнул Щукин, не спуская с ювелира пристальных глаз. – Собственно, я вот по какому поводу. К вам обращалась одна пожилая женщина, приносила на экспертизу колье…

– Ксения Николаевна?

– Вы ее знаете? – подхватил Щукин.

– Абсолютно не знаю. Но она представилась, когда принесла колье. Однако я не рискнул определить стоимость.

– Почему?

– Видите ли… сейчас камни не так-то просто диагностировать, слишком много качественных имитаций, оттого процесс диагностики и усложнился. А я не приобрел пока современного оборудования. Мелкие камни, разумеется, оцениваю, но крупные да в таком количестве… Колье Ксении Николаевны показалось мне… неправдоподобным.

– Я что-то не пойму, – усмехнувшись, произнес Щукин. – Вы ювелир и не смогли сразу определить, что за камни в колье? Это… тоже кажется неправдоподобным.

– Ксения Николаевна принесла мне не один камешек, а… образно говоря, мешок. Но чтоб вам стало понятно, я немного расскажу, что такое современная диагностика. Важнейшими свойствами, определяющими ценность ювелирного камня, являются прозрачность и цвет. Ну, прозрачность можно определить при помощи лупы, так сказать, на глазок. А цвет… В колье Ксении Николаевны много цветных камней, и следовало элементарно выяснить, к какому виду они относятся. Так вот, для объективной оценки цвета используют спектроскопические методы. Для исследования спектров поглощения ювелирных камней желательно использовать спектрофотометр, оснащенный интегрирующим шаром с дифракционным устройством. Можно получить точные характеристики цвета и колориметрическими методами, а также при помощи дихроматических светофильтров. С тридцать четвертого года эти светофильтры в основном использовались для диагностики изумрудов. Изумруды одних месторождений при рассмотрении через фильтр имеют, например, зеленый цвет – это изумруды из Индии и России. А изумруды из Колумбии имеют под фильтром ярко-красный цвет. Видите, какие тонкости существуют в диагностике? Таким образом, устанавливается не только подлинность камня, но и его происхождение. Соответственно определяется и цена.

– Уф! – выдохнул Вадик. – Отпад полный.

– Далее, – подчеркнул произнесенное слово Валерий Иванович, давая понять, что он только начал лекцию для идиотов. – Большое значение имеет плеохроизм, связанный с различием спектров поглощения лучей, имеющих разное направление и поляризацию. Для этого исследования проводятся под поляризационным микроскопом или дихроскопом Хайдингера. Сейчас применяются фильтродихроскопы с двумя поляризационными фильтрами. Важная константа ювелирных камней – показатель преломления. Для этого используют иммерсионный метод, эффективно применение геммологических рефрактометров…

– Пожалуй, хватит, – ужаснулся и Щукин.

– Но это же не все! Определяется твердость камня, спайность, плотность, теплоемкость и, наконец, вес каждого камня в отдельности. Делаются рентгеноструктурный, рентгеноспектральный анализы. Кстати, при применении рентгенографии алмаз остается прозрачным. Но существует ряд камней, которые тоже под рентгеновскими лучами прозрачны, в этом как раз и…

– Я понял, – прервал его Щукин. – Это сложный процесс.

– Да ничего вы не поняли, – буркнул Валерий Иванович раздраженно. – Если в колье Ксении Николаевны настоящие камни, то стоимость определять должны квалифицированные специалисты. А почему вас заинтересовало колье?

– Его украли.

– Неужели? Какая жалость.

– Скажите, где вы были вчера с десяти до двенадцати ночи?

– Вчера? Я был дома.

– Кто это подтвердит?

– Мой друг. Он гостит у меня. В девять мы поужинали и легли спать.

– Почему так рано?

– А я должен ложиться по вашему расписанию? – задиристо спросил ювелир.

– Не буду отвлекать вас от дел, – поднялся Щукин, доставая сложенный лист бумаги и кладя его перед Валерием Ивановичем. – Здесь даты и часы. Будьте добры, напишите, где вы были в это время. Желательно составить список тех, кто вас видел.

– Я не понимаю… – разворачивая лист, пролепетал тот.

– Тут и понимать нечего. Колье украдено, Ксения Николаевна показывала его очень небольшому кругу людей, мы проверяем всех, кто видел колье. Да, кстати, вам знакома фамилия Пушко?

– Пушко… Пушко… не припоминаю…

– Что ж, до свидания.

Когда следователь с компанией очутились на улице, Гена полюбопытствовал:

– Ну и как он вам, Архип Лукич?

– Подкованный, – ограничился короткой характеристикой Щукин. В машине он набрал номер на сотовом: – Слава, что там у тебя? – Выслушав ответ, положил в карман трубку и сообщил своим помощникам: – Алиби у зятя Ксении Николаевны нет ни на один день и час.

– Будем брать? – с готовностью спросил Гена.

– Конечно, будем, – ответил Щукин. – Только сначала давайте-ка тетрадку почитаем, проанализируем новые факты, связанные с убийством ювелира. – Оглядев ребят, Щукин подмигнул им: – А дело-то движется успешно!

– Поплюйте через левое плечо три раза, а потом скрестите указательный и средний палец, а вторую руку сожмите в кулак, – посоветовал Вадик. Заметив насмешливые взгляды, дополнил: – Чтоб не сглазить. Верное средство, сам проверял.

Читали до позднего вечера, так как почерк Власа Евграфовича был мелкий, к тому же изобиловал ятями, что для современного человека осложняет чтение. Читал Слава, как в первом классе, чуть ли не по слогам. Остальные попросту не смогли осилить тест, поэтому претензий к чтецу не предъявляли. Закончив чтение, Слава откашлялся и с наслаждением замолчал.

– Ну и ну! – потрясенно выговорил Вадик. – А колье-то выходит, бриллиантовое! Сколько ж оно стоит? Посмотреть бы на эти «бусы», как назвал его Батон.

– У этого дядьки, я имею в виду Никодима Спиридоновича, завидный аналитический ум, – высказался Гена.

– Но ему было проще, – возразил Вадик. – Узок круг подозреваемых, и они были страшно далеки от народа. Крестьянка не закажет бриллиантовое колье, подозрение пало на высший свет. А в наше время многие граждане соображают, где ценная вещь. Вон и Грелка сообразила, что «бусы» красивые, аж за двести рубликов купила.

– Не юродствуй, – осадил его Гена. – Это нам сейчас кажется, когда прочли, что Никодиму Спиридоновичу было проще расследовать убийства. Тогда оснащения никакого не было, своим умом человек дошел, кто и почему убивал.

– Брось, – отмахнулся Вадик. – Мы, кстати, идем по его стопам. У нас есть оснащение, а толку от него? Чем оно помогает в данном случае? Ни улик, ни отпечатков, ни связей, ни следов… Ничего мы не имеем в наличии. Мы тоже своим умом доходим, правильно, Архип Лукич?

– Зато теперь есть неоспоримый мотив, – вывел Щукин, до того сидевший в глубокой задумчивости. – Сильнее этого мотива не придумаешь. А вам не кажется, что наш убийца тоже идет по стопам, но Агнессы Федотовны?

– Как это? – сипло спросил Слава и снова закашлялся.

– Она убирала всех, кто мог хоть чем-то помочь Никодиму Спиридоновичу раскрыть ее преступления. Кстати, он не прав, ее ошибка состояла не в том, что она после его визита слишком активно принялась заметать следы, а в том, что, во-первых, поторопилась убить ювелира, во-вторых, послала Свешникова за колье. Сделай она это пару дней спустя, да если б оставила пистолет и не посылала графа, то все обернулось бы иначе. Мне так кажется. Видимо, она не знала, что уже тогда по личному оружию легко нашли бы Свешникова. Поэтому ей нужно было, чтобы револьвер обнаружили вместе с графом.

– Да зачем нам какие-то графы и князья с баронами? – просипел Слава. – Давайте наше дело обсуждать.

– Не скажи, не скажи, – снисходительно улыбнулся Щукин. – У нас ведь очень похожее дело. В чем схожесть – объясняю популярно. Агнесса хотела получить бесплатно много бриллиантов, некто тоже хочет получить их бесплатно. Агнесса расплатилась за колье убийствами, и наш убийца платит за него убийствами. Ну, ее ошибки понятны, а в чем ошибка нашего душегуба? Он ведь где-то допустил ошибку, я не думаю, что он мечтал замочить столько народу. Что-то не так поехало, не по его плану.

– Да что тут думать? – пожал плечами Слава. – Ему не стоило обращаться к Пушко, чтоб тот выкрал колье у Ксении Николаевны.

– Вот! – указал на помощника пальцем Щукин. – Это действительно ошибка, но я пока не знаю, как она приведет нас к убийце.

– А у нас подозреваемых тоже немного, – заявил Вадик. – Из них…

– Да погоди, не мешай выстраивать логику! – воскликнул Гена. – Архип Лукич, я вот что думаю. Раз убийца не рискнул сам зайти в дом, а доверился алкоголику, значит, у них были теплые отношения, дружеские.

– Ну… – протянул Щукин, – в общем-то, ты прав. Первому встречному в таком деле не доверишься. Тогда выходит, что убийца знал Пушко задолго до его падения. По-другому быть не может. Каким бы ни был Пушко алкоголиком, а не воровал. Во всяком случае, не попадался на воровстве. Так? А тут вдруг забрался в чужой дом. Видимо, его уговорил убийца. Пушко ему доверял, потому что знал давно, поэтому и рискнул. Но не выдержала душа, денег не было, а выпить хотелось, вот он загнал колье Грелке, так как не получилось продать часы…

– И не предполагал, какие будут последствия, – закончил Вадик.

– О последствиях он, конечно, не думал. А вот приятель Пушко наверняка завалил бы его в любом случае. Даже если б получил колье, – заявил Щукин. – Ведь это куча бриллиантов! Лет пятнадцать назад из-за бриллианта в десять карат творилось нечто подобное, а тут… Трудно вообразить, сколько это колье стоит. Оно пошло ходить по рукам, чего убийца не ожидал, и в результате ему пришлось отсекать хвосты сразу же, едва он выяснял, у кого находятся бриллианты. У Казимира Лаврентьевича колье не нашли. Интересно, оно снова перешло в следующие руки или убийца забрал его у ювелира? Еще мне непонятно, почему Казимир Лаврентьевич торчал в мастерской?

– Как царь Кощей, над бриллиантами чах, – пошутил Вадик.

– Ну и забрал бы их домой, положил бы под подушку и чах себе на здоровье, – проворчал Гена. – Я думаю, Архип Лукич, над этим вообще не стоит голову ломать, так как это несущественно. Ювелир убит, колье было у него, сын это подтвердил. Ему принесла колье Вера Антоновна… Стоп! Значит, Грелка сообразила, что «бусы» дорогие! Наверняка она заломила цену, поэтому директриса решила установить точную стоимость у ювелира. Архип Лукич, я думаю, сейчас колье у преступника.

– Хорошо, будем считать, что убийца получил колье. Каковы его дальнейшие планы, действия?

– Ну, здесь его продавать он не станет, – уверенно заявил Гена. – Поедет в Москву, в Питер или…

– Мне кажется, вы ошибаетесь, – просипел Слава, потерявший голос после непривычно длительного чтения. – Обычно такие вещи везут за рубеж.

– А что, у нас некому купить горку брюликов? – скептически заметил Вадик. – Дворцы и замки покупают наши граждане, отели и острова…

– У нас есть кому купить, – согласился Слава, хотя в тоне его прозвучало возражение, – но достойную цену не дадут. Наши богачи жадные, привыкли к халяве. А за границей… выставил на аукцион, и, если какой-нибудь миллиардер выпадет в осадок от безделушки, он заплатит любую астрономическую сумму. Вторая причина, по которой только псих станет загонять колье здесь, – опасность попасть в руки органов. Колье же в розыске…

– А ты, Слава, молодец, – похвалил Щукин. – Значит, убийца постарается улизнуть за границу. Я завтра же с утра дам список фамилий в ОВИР, чтобы сразу, как только появятся оные граждане, сообщили нам.

– А если у него уже есть загранпаспорт? – предположил Вадик.

– Тогда возьмем под особый контроль кассы аэрофлота и аэропорт… – Видя, что тот собрался и дальше строить предположения, Щукин упредил его: – И железнодорожные кассы предупредим, и все посты ГИБДД.

– А он уедет на автобусе, – не унимался Вадик. – На автобус билеты дают без паспорта и не вносят фамилию в компьютер. Все автобусы и личные автомобили останавливать не станут. А он доедет до ближайшей границы и…

– Из города этот товарищ не выедет, – пообещал Щукин.

– Пешком уйдет, – закончил Вадик. – Я бы так и сделал. Сел бы на велосипед, доехал бы до ближайшего городка…

– Слушай, хватит базар разводить! – возмутился Гена.

– Не надо, Гена, – пресек дальнейшие споры Щукин. – Вадим правильно ищет контрдоводы. Мы должны предусмотреть все возможные варианты, но он не должен уйти даже пешком, даже ползком!

– Кто – он? – осведомился Слава.

– Круг подозреваемых мы определили, – сказал Щукин. – Это те, кому показывала колье Ксения Николаевна.

– А зять? – напомнил Слава. – У него нет алиби.

– Кроме охранника, ни у одного подозреваемого нет алиби. Пока нет.

– И зять входит в это число. Итого: без Казимира Лаврентьевича четверо, – подытожил Щукин. – Но как раз зять вызывает у меня большие сомнения.

– А у меня не вызывает, – сказал Слава. – И я докажу…

Раздался звонок мобильника Гены. Он поднес трубку к уху и услышал тихий голос:

– Это я… Батон… Он открывает замок…

– Батон? Кто и где открывает замок? – не понял Гена.

– Дай трубу! – кинулся к нему Вадик. – Батон? Что там?

– Замок… – шепотом говорил Батон. – У меня простой… не английский…

– Толком базарь! – рявкнул Вадик.

– Кто-то дверь открывает…

– Жди нас! – крикнул Вадик. – К Батону лезут. Это он!

1930 год, Харбин.

В китайском ресторане не было ни души. Разместились за столиком на воздухе. Анастасия настроилась на большой кутеж:

– Ну, Левка, закажем все самое лучшее?

– Анастасия Львовна, а Николка вас искал. Много лет искал.

Сначала остановилось сердце, хотя Анастасия еще не осмыслила в полной мере слова Левки. Но именно потому, что смысл его слов был прозрачно ясен, он и врезался в сердце. И оно остановилось. Потом перед глазами Анастасии пронеслись десять лет. Десять серых, скучных, без светлых проблесков, без любви лет, которые она прожила по инерции. А все могло быть иначе… Слова Левки казались невозможными.

– Что ты сказал? Как это – искал? Он же погиб…

– Та не, не погиб. Я ж сказывал: буряты нас подобрали… Год мы у них были, опосля стали вас искать. Слухи дошли, что вы в Монголию подались с семеновцами и калмыковцами. Ну, мы в Монголию… а оттудова в Китай… Вам плохо?

Анастасия сидела оглушенная. Все закачалось, как на чаше весов, – немногочисленные столики, Левка, люди, стены. Она закрыла лицо ладонями, чтоб не упасть. И сердце отстукивало: неправда, так не бывает, не верь. Сердце не верило, а в голове трубило: искал, много лет искал… Она убрала с лица руки, уставилась на Левку так, будто собиралась убить его.

– Он жив? Где он? Нет! Не говори! Если скажешь, что он здесь, я умру.

– Тады не скажу, – насупился Левка.

– Николай в Харбине?! – Анастасия поднялась, глядя на Левку с ужасом.

– Здеся Стрижак, уж три года мы в Харбине… Куды вы?

Анастасия, как ошалелая, понеслась к дороге, заметалась по улицам, точно не зная, что делать и куда бежать. Левка носился за ней и мямлил что-то, только Анастасия не вникала в его слова – они не имели значения. Конечно, она хотела безотлагательно увидеться с Николкой, убедиться, что он жив. Наконец остановилась, спросила:

– Как его найти? Где?

– Дык на Сунгари, у китайцев грузит…

Анастасия остановила пролетку.

– Рикшу возьмите, дешевше станет. Ноги человечьи ничего не стоят, а на лошади дорого… – забормотал Левка.

– Садись! – рявкнула Анастасия.

Она подгоняла кучера, только по узким, заполненным народом улицам ехать быстро невозможно, но кучер старался, потому что плата обещалась двойная. А Левка упрекал ее в неразумности, мол, деньги даром не достаются и Стрижак «никуды» не денется. Анастасия не слушала. Она никак не могла поверить, что чудеса все-таки случаются на свете. Это была самая длинная дорога, длиннее, чем переход от Украины на Дальний Восток.

Реку загромоздили суденышки и бесчисленные лодки, народу тьма, да и Левка точно не знал, где найти Николку. Раза два он останавливал китайцев, спрашивал их о чем-то по-китайски, потом делал знак рукой, и Анастасия следовала за ним.

Он слишком отличался от щуплых и маленьких китайцев, которых под мешками на горбу и не заметишь – казалось, это у мешков выросли человеческие ноги. Но Стрижак был похож на Голиафа – огромный. Анастасия, как только увидела его, стала, как вкопанная, не имея сил окликнуть, только губами прошептала: «Николай!» Но разве мог он услышать шепот?

Левка свистнул, Стрижак с мешком на плечах обернулся… увидел… выпрямился, сбросив с плеч мешок, и ринулся к Анастасии. Он остановился в трех метрах от нее, смотрел во все глаза и… не решался приблизиться. Очевидно, думал, что перед ним мираж. Стрижак изменился: еще больше раздался в плечах, отрастил усы. Но, собственно, все это было несущественным. Перед Анастасией стоял Николай Стрижак и никто другой.

К нему подбежал толстый китаец, начал грозить, что не заплатит, а Николка бросил ему, не глядя, по-русски:

– Катись к… Настя…

В следующий миг она целовала его лицо, рыдала чуть ли не в голос:

– Коленька… любимый… родной…

– Да что ж ты плачешь, дурочка? – прижимал ее к себе Стрижак, прижимал так сильно, что перебивалось дыхание. – Я уж отчаялся тебя искать… Настенька…

Левка стоял в сторонке и отгонял хихикающих китайцев, которые не проходили мимо целующейся пары, а останавливались и потешались, указывая на них друг другу пальцами. Покрикивал:

– Пшли, пшли отсель. Экий народ! Людей не видали?

Оказывается, и в Харбине можно отыскать спокойное место. Ночь стояла в квартале на удивление тихая. Здесь жили трудяги, днем они работали, не разгибая спины, а ночью валились с ног. Левка, сидя на пороге новой квартиры Анастасии, держал в руке бутылку водки, тут же на блюде рядом с ним лежала еда. Как верный страж, он охранял покой Стрижака и Анастасии, разговаривая с бездомным псом, которому бросал кусочки. Изредка до уха Левки долетали стоны, тогда он втягивал голову в плечи, ставил бутылку у ног и прикладывал палец к губам:

– Тсс! Ты как есть не понимающая псина. Люди устретились, им полюбиться охота, а ты скулишь. Мешаешь! Экая любовь промеж ими, а? Ты встречал такое, а? И я не встречал. Ну, на, ешь и молчи. А я выпью чуток. На радостях. Им хорошо… и мне хорошо…

В комнате горела керосиновая лампа. Слишком нереальной казалась встреча, поэтому Анастасия хотела все время видеть Николая, знать, что это он с ней. Время от времени она принималась плакать от счастья, тогда он ласкал ее, и снова комнату наполняли стоны, вылетавшие наружу. Так прошло полночи. Обнимая Анастасию, Николка произнес:

– Искал, искал… а ты так легко нашлась. Не отпущу теперь.

Анастасия приподнялась, заглядывая в лицо Николки, рассмеялась:

– Это я тебя не отпущу.

– Правильно. – Он коснулся губами носика Анастасии, затем откинулся на подушку. – Эх, хорошо бы отсюда уехать… Да только денег нужно много.

– Постой! – Она спрыгнула с кровати, взяла ридикюль. – Угадай, что у меня есть?

– Не мастак я загадки разгадывать, Настенька.

Она достала колье. Николка сел, взял его в руки, покачал головой:

– Так ты дозналась, кто снял его?

– Мартын Кочура. А я у него выкрала. Не хочу вспоминать, это была гадкая история. Твой Мартын мерзавец, негодяй, каких свет не видывал.

– Знаю. Ведь это Мартын в меня гранату бросил. Левка вовремя увидел, прыгнул на меня, ему руку оторвало, обоих нас контузило, ранило. Что смотришь? Не веришь?

– Верю. Ох, Коленька, родной… – И опять прижалась к нему, водя ладонью по груди. – Мы теперь не расстанемся, а прошлое… бог с ним. Уедем в Европу…

– Я, Настенька, домой хочу. В Россию.

– Мы же белая и бандитская контра. Нет, любимый, Россия для нас закрыта… – И вдруг схватила ридикюль. – Ой, сейчас покажу тебе еще кое-что… я специально…

Коротко вскрикнул Левка. Стрижак и Анастасия мигом сели, прислушиваясь. Минуту спустя дверь слетела с петель, в комнату ворвались трое. У Анастасии зашевелились волосы – как похоже на январь девятнадцатого года! Тогда ворвался Николка… Но сейчас она видела мужа и двух офицеров, которых прекрасно знала. Петр остановился напротив парочки, сидевшей нагишом на кровати, он широко расставил ноги и заложил руки за спину. Даже в полумраке были видны на его лице ходившие в неистовстве желваки и сверкавшие злобой глаза.

– Великолепно! – процедил он сквозь стиснутые зубы. – Грязная девка!

– Это кто? – спросил Николка.

– Мой муж, – выдавила она с ненавистью. Повернула голову к Петру: – Что тебе надо?

– Ты считаешь, мне ничего не нужно? – заговорил он спокойно, и оттого Анастасии стало страшно. – Я бы хотел завязать тебя в мешок с кошками и бросить в Сунгари, как на востоке поступают с беспутными женами. Но так я не увижу твоей мучительной смерти. Господа, уберите вонючее быдло от моей распутной жены.

Двое метнулись к Стрижаку, оттащили его в угол. Анастасия ничем не выдала истинных чувств, даже не посмотрела в сторону, где начали избивать Николая. Он сильный, справится. Помня, как тщательно Николка оберегал их отношения от бандитов, она взяла это на вооружение, иначе Петр получит огромное наслаждение, убивая человека, которого она любит. Отчеканивая каждое слово, Анастасия повторила:

– Что тебе нужно?

– Колье, – сказал он. – Я был у ювелира. Безусловно, он порядочный человек, но любит жизнь. Лучше отдай колье добровольно, в противном случае мы будем вас пытать, и ты все равно отдашь. Колье мне нужно для дела.

– Отдам, а ты оставишь меня в покое, – поставила она условие.

– Тебя? – усмехнулся Петр. – Хорошо. А твоего любовника заберу.

– Ладно, – согласилась она, беря сумочку.

В тот миг, когда ее рука опускалась в ридикюль, она хладнокровно прикидывала, что следует сделать в первую очередь. Слишком хорошо Анастасия знала своего обозлившегося мужа, чтобы рассчитывать на его снисходительность. Он фанатик, а фанатики люди безумные. Отдаст она колье или не отдаст, финал будет один: они убьют не только ее и Николку, но и Левку. Лишь краем глаза Анастасия видела драку – Стрижак не давал себя искалечить. Отыскав в сумочке револьвер «бульдог», взяла его в руку…

– Что ты ищешь? – спросил Петр.

– Колье, – сказала она спокойно.

– Дай сумку, я сам возьму.

Он приблизился к кровати… Анастасия молниеносно вытащила «бульдог» и выстрелила в мужа, затем сразу же развернулась, выстрелила в офицера, находившегося к ней спиной. Третьего Николка завалил кулаком, тот упал на стену, Анастасия выстрелила и в него. Три человека лежали бездыханные, только тяжелое и шумное дыхание Николки разрывало тишину. Анастасия медленно опустила «бульдог», покрывшись холодным потом. Утирая кровь с лица, Стрижак сказал:

– А я так мечтал сделать тебя вдовой второй раз.

– Надо убираться отсюда, – выговорила Анастасия. – Их привел китаец, шпион Петра. Я совсем о нем забыла…

Она подскочила, начала судорожно одеваться, не представляя, куда теперь деться. Николка оделся быстрее, выскочил на улицу и втащил Левку, который постепенно приходил в себя. Усадив его у стены, Стрижак тормошил друга, тот кисло морщился и не понимал, что случилось. Николка набрал в рот воды и брызнул в лицо Левке. Помогло, но не очень. А посреди комнаты стояла Анастасия, закрыв рот обеими ладонями и глядя на дело рук своих с ужасом. Пришло осознание, что она совершила тяжкое преступление. Анастасия смотрела на мужчин, которых в прошлом знала как прекрасных воинов, но так изменившихся в настоящем и так бесславно закончивших свою жизнь. Неужели не было другого пути?

А Стрижак все тряс друга:

– Левка… Очнись! Пригони коляску, Левка.

– А чего стряслось-то? – массируя шею, спросил тот. – Кто огрел-то меня, а?

– Левка, потом, потом поговорим, – поднимал его Николка. – Беги за коляской! До рассвета надо успеть избавиться от трупов. Живо, беги, я не могу Настю бросить.

Левка встал, огляделся и наконец все понял. Когда он умчался, Стрижак подошел к Анастасии, обнял ее:

– Не смотри на них, Настенька. Они бы нас убили, твоей вины нет.

– Боже мой! – плакала она, уткнувшись ему в грудь. – Ну, почему, почему сегодня… когда я так счастлива… Китаец… он обязательно доложит… нас поймают…

– Справимся, Настенька. Мы ж с тобой чего только не вынесли, помнишь? Не горюй, Настенька, ты себя и нас с Левкой защищала.

Трупы погрузили в пролетку Стрижак и Левка, затем отвезли за город на Сунгари и сбросили в реку. Анастасия все твердила о Ли Бо, что он обязательно доложит белоповстанческой организации, а эти карали за убийство офицера страшно, так как каждый, поднявший руку на белого офицера, считался красным шпионом. В общем, жизнь в Харбине закончилась для всех троих. Ближайшая граница – только с СССР.

– Вот, Коленька, и выйдет по-твоему, – печально сказала Анастасия. – Хотя я домой не хочу, боюсь.

– Да все уж забыли, кто мы такие. У нас нет в России ни друзей, ни врагов, ни родных. Не бойся, Настя, дома и смерть не страшна.

На старой квартире Анастасии забрали вещи, в том числе Николкин казакин, который она сохранила, но он теперь не налез на него, зато пригодился Левке. День отсиделись в китайских трущобах, где жили Николка с Левкой. А под покровом темноты, имея знакомства с людьми, умеющими достать любые документы, Анастасия занялась бумагами. Эти люди не принадлежали к организации мужа, хотя продавали и им советские документы, поэтому заложить ее не могли. Денег не хватило, Левка продал лошадь с пролеткой. Пришлось встретиться и с княгиней Анной. Во-первых, княгиня Анна знала, кто купит бриллиант из колье и заплатит золотом, к Чотхаю Анастасия не рискнула зайти. Во-вторых, у нее были знакомые, которые могли свести с проводниками, которые помогли бы беглецам перейти границу. Княгиня Анна помогла нескольким семьям вернуться на родину, почему бы ей не помочь Анастасии?

Анна, красивая и умная женщина, удивилась ее просьбе и предупредила:

– Милая Настенька, да, я помогла нашим соотечественникам вернуться домой, но о них с тех пор ничего не известно. Боюсь, в беду они попали. В России сейчас нелегко, коммунисты не умеют прощать прошлое. Там рабство, Настенька. Лучше быть свободным в Харбине, чем униженным рабом в России.

– Аннушка, я встретила любимого человека, он искал меня десять лет, теперь хочет вернуться домой. А я уж с ним, куда ни поведет.

– А как же Петенька? Ведь он твой муж.

– Петр пропал в очередной раз. И ты же знаешь мое отношение к нему, я никогда его не любила. Помоги, прошу тебя!

Анастасия продала второй бриллиант, получила все нужные бумаги, в которых теперь значилась женой Стрижака. Вскоре китаец перевел всех троих через границу…

Глава 16

Батон не выходил из квартиры, как и приказал ему Вадик. Он, конечно, догадался, что его хочет убить неизвестный злодей. А за что – это было недоступно пониманию. Он съел всю принесенную еду, жалко – яйца разбились во время обороны. Нашел в кухонном столе крупу с жучками, варил кашу и ел. Страшно тянуло выпить, но, понимая, что только трезвым он останется в живых, Батон взял бутылку с самогоном и вылил в раковину на кухне. Лил самогон медленно, чуть ли не рыдая, лишь с наслаждением вдыхая запах сивухи. Желание выпить усиливалось, а не проходило. Но Батон вылил самогон, потому что не желал держать в доме искушение, с которым все трудней бороться. А когда вылил – делать нечего: терпи, хоть лопни. За новой порцией к Дубине не побежишь – вдруг где-то по дороге поджидает придурок с ножом.

Только потому, что Батон был трезвым – отсюда обострился слух, – он не смог уснуть крепко и услышал скрежет в замочной скважине. Что это означало? К нему лезет психопат с намерением убить.

Батон в секунду покрылся ледяным потом, подкрался к прихожей и уже более отчетливо различил скрежещущие звуки. А если убийца пришел не один? Батон бросился к столу, схватил мобильник и листок с телефонным номером, который ему оставил Вадик, и начал, сверяя с записями на листе, набирать номер. Когда ему ответили, сообщил, что к нему пытаются войти, и кинулся назад в прихожую. Что это за пытка – смотреть на замок, который, чудится, вот-вот повернется, и в квартиру войдет убийца!

Батона трясло. В такой ситуации затрясет кого угодно. Но он лихорадочно соображал, что делать, как защититься. Рванул в ванную, включил свет и стал искать предмет для обороны. Вантуз? Не подойдет, он бросил его. Кинулся на кухню, где хранились инструменты. Бобка? Тяжелая, но маловата. Молоток! Батон схватил молоток, выключил свет и вернулся в прихожую. Все старался делать бесшумно, чтобы не спугнуть человека за дверью. Теперь Батон стоял напротив входной двери и молился, чтобы менты приехали как можно скорее. В данный момент милиция была дорога его сердцу, он любил ее, как маму родную. Мама дала ему жизнь, а менты должны спасти ее же, жизнь.

Но минуты тянулись медленно, и Батону уже казалось, что прошел час. Он услышал характерный щелчок, когда язык замка поворачивается на один оборот. Значит, не успеют менты спасти его. И тогда у него сдали нервы. Не в силах больше выносить эту пытку, Батон кинулся к двери и заорал, барабаня по ней кулаком и молотком:

– Бомба! В доме бомба! Спасайся, кто может! Люди! Спасайтесь!

Из-за собственного крика он не слышал, что делает тот, за дверью. Только в мозгу просигналило: если он сам разобьет дверь, то убийца беспрепятственно войдет. И Батон принялся колотить молотком по железкам дверных петель, продолжая орать:

– Бомба! Бомба! В доме бомба! Спасайся, кто может!

Сколько времени он так колотил и орал – не представлял. Но наконец услышал, как на площадке раздались женские и мужские голоса:

– В чем дело? Что стряслось? Кого режут? Кто орет?

И вдруг раздался знакомый, долгожданный голос Вадима:

– Рауль! Это мы. Открой.

– Граждане, мы из милиции, – громко говорил Гена. – Не беспокойтесь, все под контролем. Паника ложная. Прошу всех вернуться в квартиры.

Дрожащими руками, под хор ругательств соседей, Батон открыл дверь и впустил четырех человек. Он упал на старый-старый, ободранный диван и едва не забился в истерике. Разумеется, от страха. Сбивчиво рассказал, что произошло, причем сильно раздосадовал ментов сообщением о придумке с бомбой и молотком.

– Какого черта орал?! – наехал на него Вадим. – Спугнул убийцу.

– Да? – ощерился Батон. – А ты бы что делал на моем месте, а? Ждал бы, когда он войдет, да? Что ему надо? Чего он прибодался ко мне? Кто он такой?

– Это убийца Евы, – сказал Щукин, который тоже был разочарован. – Убийца думает, что ты запомнил его, поэтому хочет убить тебя.

– Я его не запомнил! – взвыл Батон.

– Но он-то этого не знает! – ехидно заметил Вадик. – Подождал бы несколько минут, мы б его тепленького…

– Ага, подождал бы… – передразнил его Батон. – А он бы меня перышком – чик! Замок почти открыл… На один оборот уже открыл!

– Ладно, не спорьте, ребята, – сказал Щукин, поднимаясь со стула. – Что сделано, то сделано. А мы поступим так: с завтрашнего дня по очереди у Батона будете дежурить…

– А сегодня? – струсил Батон.

– Сегодня он не придет.

– Да? А если придет?

– Вадик, останься у него, – приказал Щукин.

– Почему я? – вскипел тот.

– Потому что ты нашел с Раулем общий язык, – отрезал Щукин. – Остальные за мной, и быстрее.

Щукин, Гена и Слава ушли, а Вадик огляделся и поморщился:

– Ну и свинарник у тебя. Где прикажешь мне спать?

– Кровать тебе уступлю, – негостеприимно сказал Батон.

– А белье у тебя чистое имеется? – поставил руки на бедра Вадим, злясь не меньше Батона. – Я, как все нормальные люди, привык…

– Имеется, – буркнул Батон. – Я мамино белье не трогал.

– И давно она умерла? – смягчил тон Вадим.

– Год назад.

– Ну, ладно, стели.

Батон постелил гостю, который в это время брезгливо рассматривал интерьер, затем жалобно спросил:

– Курить есть?

– Может, тебя еще и накормить? – хмыкнул Вадик, но пачку сигарет протянул.

– Я б не отказался, – жадно прикуривая, сказал Батон. – У меня даже хлеба нет.

– И нравится тебе такая жизнь?

– Не-а. Я больше так не хочу, честно. Если меня не убьют… я переменюсь. Я много умею. Пойду на постоянную работу. Слышь, у вас там, в ментовке, место найдется?

– Сколько угодно. В вытрезвителе.

– А я не пью! – с вызовом похвастал Батон. Вспомнив сегодняшний кошмар, он опустил голову и уже виновато пролепетал: – И не буду пить. Жить охота…

– Не убьют тебя, – пожалел его Вадик. – Обещаю.

Щукин примчался к дому Ксении Николаевны, выбежал из машины первым, на ощупь открыл калитку и взбежал на крыльцо. Проанализировав кандидатуры подозреваемых, он остановился на Романе Семеновиче, потому и приехал сюда. В доме горел свет. На стук вышла женщина, дочь Ксении Николаевны.

– Где ваш муж? – спросил он.

– Его нет. Я жду его. А что случилось?

– Где он сейчас находится?

– Получает товар…

– Какой может быть товар, – хмыкнул за спиной Щукина Слава, – в двенадцать ночи?

– Разрешите войти? – оборвал его Щукин. – Мы тоже подождем вашего мужа.

– Только, пожалуйста, потише. Мама и дочь уже спят…

Она заметно разнервничалась, но проводила незваных гостей на кухню, плотно прикрыла дверь и снова задала тот же вопрос:

– Да объясните, что случилось?

– Что за товар получает ваш муж в двенадцать ночи и где? – вместо ответа спросил Щукин.

– На железнодорожном вокзале. Поезд приходит в одиннадцать. Роман заберет коробки, отвезет к нам в магазин, на склад…

– Послушайте, – вступил Слава. – У вас же бакалея, так? Макароны в упаковках, бульонные кубики, конфетки на палочках… Да у нас в городе складов с таким товаром – завались, и все мелкие предприниматели берут товар на здешних складах. Берут даже на реализацию, в долг, а ваш муж…

– Мы торгуем не только бакалеей, – робко возразила Ариадна. – Специями тоже. А в магазине у нас большой ассортимент продуктов. Роману поставляет специи производитель напрямую, это дешевле, чем взять на складе, а продается по той же цене, что установлена в городе.

– Он поехал один? – поинтересовался Щукин.

– Да. А что там делать толпой? Пять коробок забрать. Они легкие.

– В таком случае ждем вашего мужа, – сказал Щукин.

Прошел час. Наконец, звук мотора возвестил о прибытии хозяина. Гена сразу же поднялся, встал у двери, дабы отрезать Роману Семеновичу пути к отступлению. Хозяин вошел шумно, не заботясь о спящих, с порога скомандовал жене:

– Пожрать дай… – И осекся, испуганно глядя на двух мужчин.

– Здравствуйте, Роман Семенович, – поздоровался Щукин, приглашая его жестом присесть. – Где вы были?

– Товар получал… – пролепетал тот. – А что вы тут делаете?

– Вас дожидаемся, – сказал за спиной Гена.

Роман Семенович вздрогнул, оглянулся и еще больше растерялся, увидев третьего гостя.

– Где вы получали товар? – осведомился Щукин.

– На вокзале. Железнодорожном.

– У кого вы получали товар?

– Почему вы задаете мне странные вопросы? – вскипел Роман.

– Отвечайте, – флегматично сказал Щукин.

– У проводника, – рявкнул Роман. – Какое ваше дело?

– Не хамите, – одернул его Слава. – И четко отвечайте на поставленные вопросы. Назовите фамилию проводника, имя, адрес.

– Откуда я могу знать его адрес? Поезд проходящий. Мне позвонил поставщик, сказал, к какому поезду я должен подъехать, назвал вагон, и все. Я забрал коробки, их немного, расплатился с проводником, отвез товар на свой склад.

– Значит, подтвердить, что вы были на вокзале, никто не может? – продолжал задавать каверзные вопросы Щукин.

– А зачем? – не понимал Роман.

– Повторяю: кто может подтвердить, что вы были на вокзале?

– Не знаю… наверное, никто…

– Пройдемте с нами, – вздохнул Щукин.

– Куда? – всполошилась Ариадна. – Куда вы его забираете?

– В следственный изолятор, – проговорил Гена, надевая наручники на руки потрясенного Романа Семеновича. – Слава, посмотри на «дворники». Новые они или старые?..

Софийка, проснувшись от шума, пробралась к бабушке.

– Бабуль… – позвала она шепотом.

– Иди ко мне, я не сплю, – отозвалась та из темноты.

Софийка села к ней на кровать:

– Ты слышишь?

– Еще бы! Кто к нам пожаловал так поздно?

– Не знаю. Чш! – приложила девушка палец к губам. Хлопнула входная дверь, послышались рыдания Ариадны. – Мама плачет. Я пойду к ней, узнаю, что случилось…

– Иди.

Софийка выпорхнула, а Ксения Николаевна включила настольную лампу, щурилась от света и прислушивалась. В доме было тихо, только громко, хотя и невнятно, вперемежку с рыданиями, говорила Ариадна. Вскоре вернулась Софийка с вытаращенными глазенками, явно напуганная.

– Ну, что там стряслось? – нетерпеливо спросила бабушка.

– Ты представляешь, ба, – схватилась за щеку Софийка, – папу арестовали. Милиция.

– Не может быть! – приподнялась Ксения Николаевна. – За что?

– Мама не знает. Ба, я пойду к ней? Она так плачет…

– Конечно, дорогая, – согласилась Ксения Николаевна. Когда внучка ушла, она покачала головой, произнесла задумчиво: – Значит, он не только мерзавец, но еще и бандит…

Дочь Ксении Николаевне было жаль. Но она и пальцем не пошевелит, чтоб ее утешить. Кто знает, вполне возможно, завтра зятя отпустят, и Ариадна возьмет да расскажет, что ее мать, оказывается, их обманывала столько времени, притворяясь немощной. Обида на дочь застряла в сердце, Ксении Николаевне не удавалось избавиться от нее. Она легла, но свет не выключила, прислушивалась к рыданиям дочери. Какой уж тут сон…

К полудню в кабинет Щукина привели на допрос Романа Семеновича. Он был зол – хуже некуда. Что ж, это совсем неплохо, в таком состоянии человек плохо владеет собой, сгоряча выбалтывает много полезного. Гена поехал за Батоном, Архип Лукич надеялся, что Рауль опознает в нем убийцу Евы. Слава находился тут же, но не он и не Щукин начали допрос – первым заговорил Роман Семенович:

– За что меня арестовали?

– Задержали, задержали, – поправил его Щукин. – Вы пользуетесь устаревшей терминологией.

– Смысл один, – сквозь зубы прорычал Роман. – За что?

– Вы задержаны по подозрению в убийстве, – огорошил его Слава.

Щукин метнул в коллегу испепеляющий взгляд. Слава поторопился, но в этом вина и Щукина, не предупредил парня, чтобы тот не лез поперед батьки. Тем не менее слово сказано, подозреваемый в шоке, надо брать его тепленьким. Роман Семенович сгорбился, глаза его бегали впустую, не останавливаясь ни на ком из следователей.

– Вы меня обманули, – наконец прервал паузу Щукин, – вы отлично знали Пушко.

– Какого Пушка? – отчаянно взвизгнул Роман. – Не знаю я…

– Ага, не знаете, зато вы второй раз называете по кличке, – подловил его Щукин.

– Не знаю я никаких кличек! – визжал Роман. – Какое убийство? Где?

– И не одно, – снова невпопад встрял Слава.

– Не одно?! – перешел на шепот Роман. – А сколько?

– Четыре, – добил его Слава.

Роман Семенович чуть не свалился со стула. Допрашивать человека в таком состоянии жестоко, однако жалости в данном случае не место и допрос желательно продолжить. Щукин попросил Славу принести валерьянки, сам же налил воды и поднес арестанту:

– Выпейте. – Тот выпил всю воду, прислонился спиной к спинке стула и прикрыл глаза. – Легче? Тогда продолжим. Где колье?

– Какое колье? – выдавил Роман, не глядя на него.

– Колье вашей тещи. У нее украли колье тогда же, когда украли ваши часы. Это вы подговорили Пушко пробраться к вам, когда Ксении Николаевны не будет в доме, найти и забрать колье. Вы сказали, где лежит ключ от входной двери…

– Я не понимаю! – захныкал Роман Семенович и вдруг побагровел от ярости. – Это все теща, да? Она? Это она на меня… У, недорезанная контра!

– Эй, эй, потише на поворотах! Значит, Пушко украл часы по вашему указанию?

– Учтите, я буду жаловаться! – перешел на угрозы Роман. – Я так этого не оставлю! Вы не имеете права…

– Отвечайте на вопросы! – оборвал его Щукин.

– Я не знаю никакого Пушка! – злобно выкрикнул Роман. – Если я сказал ему украсть у меня часы, то зачем я это сделал? И зачем потом заявил в милицию?

– Чтобы отвести от себя подозрения. Пушко должен был взять колье и часы. Вы собирались убить Пушко после того, как заберете у него колье. А часы потом нашли бы у него в квартире, что указало бы на него как на вора, укравшего колье и часы. Но у Пушко к тому времени, когда вы пришли к нему домой, не было ни часов, ни колье. Тогда вы избили Пушко, и он признался, что продал колье Еве, сказал и ее адрес, после чего был убит вами кухонным ножом в спину. Он был опасным, ненадежным свидетелем, и вы устранили его…

– Вы больной! – прорычал Роман. – А, понял, вам все равно, кто убил Пушка. Вам лишь бы показать вашу паршивую работу! И какое еще колье? Что за колье такое?

– Очень дорогое. Бриллиантовое.

– Что?! – вытаращил глаза Роман Семенович. Кажется, он забыл, что его только что обвинили в убийстве. – У моей тещи есть бриллиантовое… что?

– Колье. Ожерелье. Но сейчас у нее нет этой вещи, она украдена.

– У нее были бриллианты? И она скрывала это от меня? А моя жена знала про бриллианты?

– Нет.

– И жена не знала? Ну, теща… – Роман Семенович раскачивался на стуле из стороны в сторону, как маятник, чем очень позабавил Щукина. – Стойте, стойте… вы сказали, что бриллианты украли, когда тещи не было дома? А где она была? Она ж не ходит…

– Впервые Ксения Николаевна достала колье, когда решила определить его стоимость, и носила его к ювелиру. Это было третьего апреля.

– Она носила к ювелиру… – повторил Роман, вдумываясь во фразу. – Она носила к ювели… На ногах носила?

– Именно, – едва не закатился от хохота Щукин. – Не прикидывайтесь, Ксения Николаевна выходила из дома, ее наверняка видели соседи, о чем вам рассказали…

– Так она ходит! – озверел Роман Семенович. – О каких соседях вы говорите? Они нас терпеть не могут, завидуют потому что. Ай, теща… Дурила меня, жену… Всех дурила! Бриллианты прятала от нас! Я пахал, как папа Карло, кормил ее, врачей к ней привозил, а она… Мы ж могли жить, как нормальные люди… У, зараза старая!

– Вернемся к убийству…

– Идите вы с вашим убийством… – пробормотал Роман Семенович, не имея сил отойти от более сильного шока. Вдруг он в третий раз переменился в лице и желчно выкрикнул: – Докажите, что я убил! А вот докажите! Ага, не можете! Ну, теща… я ей покажу!

– У вас нет алиби.

– Плевать мне на ваше алиби, – рявкнул Роман Семенович.

– Речь идет не о нашем, а о вашем алиби, – саркастически улыбнулся Щукин. – Если вы не представите свое алиби, вам предъявят обвинение в четырех убийствах. Кстати, когда вы заменили «дворники»?

– «Дворники»? – не сообразил с первого раза Роман. – «Дворники»… На машине, что ли? На днях заменил. Да идите вы с этими «дворниками», знаете куда… Ну, теща… Бриллианты! И много?

– Чего?

– Бриллиантов у тещи было много?

– Много. Ожерелье достойно царской шеи.

– Блин! – застонал, как раненый зверь, Роман Семенович. – Она ненормальная! Нет, контра! А за обман привлекают? Скажите, мою тещу можно привлечь к ответственности за то, что прикидывалась калекой? Сколько ей дадут?

Щукин задумчиво смотрел на задержанного. Видимо, мысли Романа Семеновича были направлены только на те деньги, которые можно было выручить за тещины бриллианты, и на саму тещу, как ее пострашней наказать, а убийства, судя по всему, были ему, как говорится, по фигу. Неужели произошла ошибка? Или Роман надел маску и умно разыгрывает перед Щукиным умопомрачительную жадность? Но «дворники» на машине Романа Семеновича новые… А Батон, кинувшись на капот, схватился как раз за «дворники», значит, когда падал, повредил их. Все-таки улики против Романа Семеновича есть. Осталась мизерная надежда на Батона.

– Валерьянки нет, – сообщил Слава, зайдя в кабинет.

– Уже не нужна, – пристально глядя на Романа, сказал Щукин. – Ребята приехали?

– Да. Позвать?

– Угу. Начнем с неформального опознания.

– А протокол?

– Если опознает, оформим тогда как надо. Зови, Слава, зови.

В кабинете появились четверо мужчин, сели у стены. Щукин приказал сесть на свободный стул Роману Семеновичу. Ввели Батона.

– Рауль, – обратился к нему Архип Лукич, – посмотри внимательно на этих людей и скажи, знаком тебе кто-нибудь из них?

Батон, закусив нижнюю губу, прошелся вдоль сидевших мужчин, рассматривая каждого в отдельности подолгу.

– Ну? Есть знакомый? – спросил нетерпеливый Слава.

Батон поднял плечи к ушам, затем повернулся к Щукину:

– Н-нет.

– Уверен?

– Этих никого не знаю.

Мужчины ушли, кроме Славы и Романа Семеновича, которому Щукин сказал:

– Подумайте, кто подтвердит хотя бы ваше вчерашнее пребывание на вокзале. Также вам необходимо вспомнить, где вы были в момент убийства Пушко, Евы и директора кафе. А также вспомните свидетелей, кто способен это подтвердить. Слава, объясни задержанному подробно, какие дни и часы необходимо вспомнить…

Щукин вышел из кабинета. В коридоре его ждали Гена, Вадик и Батон.

– Поехали! – скомандовал следователь.

Приехали они к ювелирному салону Казимира Лаврентьевича. Щукин, не поворачиваясь к Батону, сказал:

– Давай-ка, Рауль, двигай в магазин и попроси встречи с хозяином. Посмотришь на него, а мы посмотрим, что он будет делать.

– Как я позову хозяина? Зачем он мне? Че я ему вякать буду? – забросал вопросами Батон. – И кто я такой, чтоб он вышел ко мне!

– Жить хочешь? – усмехнулся Вадик, глядя на Батона. Тот потерянно кивнул. – Значит, придумаешь, как выманить хозяина. И обрати внимание на охранника, если он в магазине.

Батон без малейшего желания покинул машину, поплелся, оглядываясь на Щукина и ребят, к магазину. Посмотрев на вывеску, он присвистнул, оглянулся последний раз и вошел.

В магазине он подкатил к одной из продавщиц, надев улыбку:

– Девушка… мне бы хозяина… вызвать.

Та, смерив его оценивающим взглядом, не двинулась с места:

– Зачем?

– Поглядеть на него, – сказал правду Батон. Продавщица не поверила, только скривила красивые губы. – Не, че, трудно позвать? Очень нужен он мне. По важному делу. – Девушка отвела глаза в сторону: мол, не желаю я с тобой разговаривать. Батон разозлился, повысил голос: – А еще культурная… Позови, я сказал! Может, я родственник его, издалека приехал.

– Оно и видно! – фыркнула продавщица, но ушла за дверь.

Генрих вышел через минуту, оглядел зал, повернулся с вопросом к сотруднице:

– Кто меня спрашивал?

– Этот вот, – кивнула та на Батона и направилась к стойке.

– Что вам? – приблизился к нему Генрих.

– Мне… это… – замялся Батон. – Работа есть у вас? Я все могу.

– Извините, у нас нет вакансий.

– Ну, тогда ладно, – пожал плечами Батон и вернулся в машину.

– Виделся с хозяином? – встретили его почти хором.

– Виделся.

– Это он на тебя нападал? У Евы он был? – спрашивал Щукин.

– Я ж говорил: темно было, когда я гнался за ним от Грелки. А когда на меня напал тот козел в доме за пригородным вокзалом, я вообще ничего не видел. И в подъезде… не видел. Мне тогда защищаться надо было, я смотрел на нож.

– Охранника видел?

– Нет, в магазине только продавщицы были.

– Смотрите! – воскликнул Вадик, указывая пальцем на лобовое стекло. – Куда это Генрих Казимирович дергает?

Генрих выбежал из салона, подлетел к стоявшей невдалеке иномарке, сел в автомобиль и вырулил на дорогу. Щукин сразу же сорвал с места машину – вслед за ним.

– Ну, а машина похожа на ту, в которую сел убийца Евы? – доставал Батона Гена.

– Да я ж в марках не разбираюсь! – простонал Батон. – Не запомнил ни машину, ни цвет, ни урода. Ночью все кошки черные, а не серые.

Ехали по пятам за Генрихом, и каково же было их удивление, когда остановился он у прокуратуры. Вышел из автомобиля и вбежал внутрь. Не сговариваясь, Щукин с помощниками кинулись туда же.

– А мне че делать? – догнал их голос Батона, оставшегося в салоне машины.

– Жди! – не оборачиваясь, крикнул ему Вадик.

Встретились с Генрихом у кабинета Щукина, он с усилием дергал ручку и почему-то все никак не догадывался, что дверь заперта на ключ.

– Вы ко мне? – крикнул издалека Щукин.

– К вам, – сказал Генрих. Он был взбудоражен. – У меня есть кое-что…

– Проходите, – открыв ключом дверь, сказал Щукин, поглядывая с недоумением на сопровождавших его ребят. Вошли. – Что у вас есть?

– Вот! – Генрих, волнуясь до дрожи в руках, поставил на стол диктофон. – Здесь записан весь диалог отца с убийцей.

– Что? – воскликнул Щукин, схватив диктофон.

1936 год, Свердловск.

Сначала Анастасия с Николаем жили в Иркутске, потом перебрались в Свердловск. Но голод и холод, безрадостные лица, примитивные плакаты и лозунги о всемирной революции и об угрозе контрреволюции, призывы к индустриализации, всеобщая нищета, спекуляция и повальное пьянство угнетали. Кругом серо-кумачовые цвета, слухи о лагерях, в которые кидали «чуждые элементы». Закрывались церкви, из деревень выселялись кулаки и середняки, и в города хлынули крестьяне, уклоняющиеся от военно-феодальной эксплуатации, то есть коллективизации. Одновременно росла бюрократическая прослойка, зачастую малограмотная, но жила она неплохо, пользуясь льготами и получая пайки с продуктами, тогда как остальные в прямом смысле бедствовали. Партийная каста занималась тем, что выслуживалась перед вышестоящим начальством, беспардонно заискивала, интриговала друг против друга, не имея понятия об элементарных приличиях. Обещался рай, а наступило средневековье. Такой увидела Россию Анастасия, но Николай был счастлив, правда, рвался на родину, в свои места. Впрочем, она была тоже счастлива с ним, а на остальное не следовало обращать внимания, да только как не обратишь?

Анастасия не работала. Знание языков и умение играть на рояле в молодой Советской республике были не нужны. Стрижак поступил на завод, Левка жил с ними (куда ж его деть?), перебивался временными заработками – с одной рукой и неграмотному не заработаешь. Анастасия учила Левку читать и писать, разумеется, левой рукой. Денег едва хватало, чтобы не протянуть ноги. Когда совсем бывало туго, Анастасия продавала спекулянтам золотую монету из тех, что получила за камень из колье в Китае. В тридцать первом году Николай надумал переехать в центральную часть России, но… произошло чудо – Анастасия забеременела, и переезд отменился. Родилась девочка – Ксюша. Заботу о ней полностью взял на себя Левка. Чем мотаться без толку по временным заработкам, пусть уж лучше с Ксюшей сидит – так решили Николай с Анастасией. Тем более ей подвернулась работа – по протекции знакомой пожилой коммунистки, с которой подружилась Анастасия, она устроилась работать учительницей на курсах по ликвидации безграмотности.

Тридцать третий год принес ужас: голод в Поволжье, на Украине. Голодно было и на Урале. Не успела страна оправиться, еще одна беда: убит Киров, начались аресты и расстрелы. Однако Анастасия не теряла присутствия духа, всячески убеждала Николая бежать за границу. Но тучи сгущались. В тридцать пятом году летом вышел закон: каждый гражданин, бежавший за границу, заочно приговаривается к смертной казни. Это значило, что всемогущая рука НКВД достанет в любой точке планеты. Стало страшно.

Как специалиста, проявившего сознательность и старание, Анастасию перевели в школу. Николка тоже из кожи лез, стал ударником. Ударников любило начальство, но не любили простые работяги, считая их выскочками. Но Николай старался из-за семьи, ему также хотелось реабилитироваться в собственных глазах за бандитское прошлое. А ударника премировали хорошим жильем – дали квартиру в новом доме. Если учесть, что квартирный вопрос стоял остро, на человека полагалось четыре квадратных метра, то переселение в квартиру считалось верхом богатства. Комнаты были большие и светлые, в одной поселились Левка с Ксюшей, в другой – Николай с Анастасией. Это произошло в тридцать шестом году.

Собираясь в школу, Анастасия дала указания Левке, чем и когда кормить Ксюшу, когда уложить спать и погулять с ней.

– Иди уж, – отмахнулся тот. – Я получше твово знаю, чего делать.

– Ты балуешь ее, а следует воспитывать, – возразила она. – И воспитание начинается с дисциплины. До свидания, Левушка.

– Вам бы из дитя чурку сделать, – ворчал тот, закрывая за ней дверь. – А оно ж дите! И пошалить ей охота и напроказничать. Без этого нельзя.

Первым у Анастасии было занятие с новичками. Она вошла в класс, представилась, стала вести опрос, кого и как зовут. Дети вставали и называли фамилию с именем, а также возраст. И вдруг ее словно ударили:

– Евдоким Кочура. Восемь лет.

Тот же взгляд цепких и жестких глаз, тот же подбородок, губы… У Анастасии заныло под ложечкой и потемнело в глазах. Ошибки быть не могло. Но почему?! Почему именно в Свердловске? Страна огромная, а он не нашел другого места… Судьба, как нарочно, приготовила им встречу с Кочурой. Чем грозит эта встреча, которая еще не состоялась, но состоится обязательно? К вечеру она знала о Кочуре немного, но этого хватило, чтобы тревога усилилась.

– Чего ты, Настя, всполошилась? – усмехнулся Николай. – Нам ли бояться? Ты на хорошем счету, я тоже. Пусть он боится.

– Ну как же, – нервно говорила она, – Кочура работает в каком-то учреждении при НКВД, я узнавала. Мартын плохой человек, он не оставит нас в покое. Ты забыл? Я выкрала у него колье. Его сын обязательно скажет, кто у него учительница. А фамилия Стрижак редкая, не самая распространенная. Собственно, так же как и Кочура. Я боюсь. Умоляю, давайте уедем…

– Куда ж мы уедем, Настенька? – вздохнул Николай. Он был более практичным человеком, поэтому на доводы жены нашел убедительные аргументы. – Здесь у нас дом, работа. Вон и Ксюша маленькая, а на носу зима. Думаю, Мартын не рискнет нам пакостить, у самого рыло в пуху.

– И то верно, – поддержал его Левка. – А коли доложит… мы ж про него тоже имеем чего порассказать. Ты, Настя, не беспокойся… да.

А на сердце становилось все тревожней и тревожней. Аресты в городе не шли на убыль, людей забирали неизвестно по каким принципам и причинам.

Через месяц пришли в дом Стрижака. Левка ушел погулять с девочкой перед тем, как уложить ее спать, через десять минут раздался оглушительный стук в дверь. Этого стука Анастасия боялась больше всего на свете. Догадался и Николай, кто пришел.

– Как же вы без меня-то будете? – с беспокойством поднял он глаза на жену.

– Коленька! – бросилась к нему она. – Через окно, а?.. Невысоко…

Стук надрывал душу.

– Настя, ты же сильная… Ты не простая баба, не вздумай реветь. Иди, открой.

Вошли пять человек. Черные кожанки, сапоги, галифе… Впоследствии, видя так одетых людей, Анастасия замирала, словно ударенная током. Начался обыск. Но что они могли найти? Забрали мелочовку и кое-что из вещей, увезли Николая. Дверь оставили распахнутой, через нее проникал холод. Анастасия опустилась на край кровати, глядя на разгром в квартире. Пустота заполнила все нутро, даже слез не было. Осторожно вошел Левка, держа за руку четырехлетнюю сонную Ксюшу:

– А мне соседи снизу сказали, чтоб не шел… мол, приехали… Я у них обождал…

Он закрыл дверь, накормил девочку, уложил ее, затем сел на кровать рядом с Анастасией, обнял ее за плечи:

– Ничо, Настя. Как-нибудь обойдется.

– Это Мартын, – сказала Анастасия. – Это он.

– Отпустят Николку, – убеждал Левка. – Ударник он, показал себя…

Но «оттуда» не возвращались, она это знала. Знал и Левка.

Глава 17

– Эту запись сделал отец перед тем, как его застрелили. Правда, записано некачественно, голос отца хорошо слышен, а того… его неважно слышно, – извинился Генрих, словно виноват он, что Казимир Лаврентьевич плохо записал диалог. – Хотя отец повернул диктофон микрофоном в сторону убийцы…

– Где вы это взяли? – осведомился Щукин.

– Диктофон был приклеен скотчем к столешнице снизу. Туда, наверное, никто из ваших не заглянул, когда осматривали мастерскую. А сегодня его нашла уборщица, когда убирала там. Я не заходил пока туда. Но теперь мне предстоит заняться делами отца, я попросил ее убрать… Понимаете, он догадывался, что убийца придет к нему и… Вы послушайте, послушайте, сами поймете…

Щукин осторожно нажал на «Пуск». Сначала послышался треск, потом голос Казимира Лаврентьевича…

– Входите, я жду вас.

Он вошел. Всего лишь переступил порог, не достигнув светового пятна. Казимир Лаврентьевич вглядывался в силуэт. Показалось, что фигура этого человека ему хорошо знакома, а от лица пришельца, оставшегося в тени, шел холод. Но так хочется заглянуть ему в лицо, в глаза…

– Вы пришли за колье? – спросил Казимир Лаврентьевич, затем достал из ящика ожерелье, положил его перед собой на стол. – Вот оно. Я отдам его вам.

Пришелец не сдвинулся, фигура его была напряжена. Наверняка он озадачился поведением Казимира Лаврентьевича, поэтому осторожничал. Очевидно, подозревал, что ему приготовлен неприятный сюрприз.

Сжимая пистолет до боли в пальцах, Казимир Лаврентьевич вдруг ощутил, что этот человек тоже боится. Но разве Алголь боится? Такое просто невозможно. Значит, перед ним простой человек, которому он приписал свойства дьявола. Одновременно Казимир Лаврентьевич припомнил, как им самим завладевало дьявольское искушение. Как мощна она – иррациональная сила воздействия Алголя. Она страшна тем, что просачивается в тебя невидимой струей сквозь бреши, о которых ты не подозревал, но они в тебе есть. И просачивается очень быстро, стоит только позволить себе сказать: «Хочу». А чего хотел Казимир Лаврентьевич? Удовлетворить вожделение, которое он испытывал к камням Агнессы. Нет, неправильно поставлен вопрос. Разве хотел? Хочет! И ради этого он готов рискнуть, а также уничтожить того, кто пришел уничтожить его. Да, дьявольщина то берет верх над Казимиром Лаврентьевичем, то отступает, но с каждым разом Алголь становится сильнее, потому что обещает необозримо больше того, что есть сейчас.

Казимир Лаврентьевич смотрел на пришельца и видел в нем себя. Значит, они оба хотят одного и того же: иметь и уничтожить. Иметь камни – удивительные, неповторимые, потому что каждый камень – вкрапление волшебной песчинки в океан трухи и обыденности, неизмеримое счастье созерцания, доступное далеко не каждому. Вглядываясь в прозрачность такого камня, уносишься из повседневной реальности, из примитивного мира – ввысь, в космос. Без сомнения, из космоса камень и пришел на землю, потому не похож на все, что окружает. Он могуществен, так как вечен и велик, он совершенен, он имеет власть над людьми, а не они владеют им. Кто может оценить достоинство камня? Только Казимир Лаврентьевич, потому что чувствует его, любит его. Значит – иметь и уничтожить. Да, они оба нацелены уничтожить друг друга, а причина в камнях, и каждый надеется на продолжение жизни, но своей, а не того, кто сейчас напротив.

– Там что-то происходило? Почему они молчат так долго? – разрушил напряжение Слава.

– Да тихо ты! – шикнули на него разом Гена и Вадик.

– Сейчас… Папа сейчас заговорит… – сказал Генрих.

И вот пришелец шагнул навстречу. Заметно участилось биение сердца, но Казимир Лаврентьевич расчетливо направил пистолет на гостя:

– Стой! – Пришелец остановился, попав наконец в световое пятно. Казимир Лаврентьевич узнал его, разочарованно протянул: – А… так это ты… Хм!.. Все, что угодно, я мог ожидать, предполагать, но только… странно. Ты ведь знал, к кому идешь. И ты пришел. Хочешь меня убить? Молчишь. Понятно… Впрочем, я и без твоих ответов знаю: ты пришел убить меня. А я ждал почти призрака. Не двигайся! Я тоже не расположен к сантиментам. Ты этого не ожидал? Если приблизишься ко мне раньше, чем разрешу, я выстрелю…

– У него был пистолет, – догадался Вадик.

– Вообще-то, я никогда не видел у отца оружия, – шепотом сказал Генрих, – но по записи понятно, что он держал убийцу на мушке. В сейфе, куда мы складываем товар на ночь, у нас есть два пистолета, они зарегистрированы, но после убийства отца они лежали на месте. Он не брал пистолет из сейфа.

– Тогда приобрел… – начал Гена и сразу замолчал. Что-то сказал убийца. – Что он сказал? Вы расслышали?

– Нет, – ответил Щукин. – Неразборчиво…

– Потому что отец немного не рассчитал: звук натыкался на планку от стола, поэтому разборчивы лишь фразы отца, он находился ближе к диктофону. Но вы услышите и того, убийцу…

– А ты не сомневайся, – заверил Казимир Лаврентьевич. – Ты ведь уже убил… хладнокровно, жестоко, безжалостно. Убил к тому же двух женщин. Стало быть, это возможно – убить. Я тоже смогу. Но как странно, что это сделал ты… Не бойся, здесь никого, кроме нас, нет. Стой! – жестко приказал Казимир Лаврентьевич, когда пришелец шевельнулся, чтобы подойти поближе. – Не двигайся, я же предупреждал тебя. Колье ты получишь, не торопись. Дело в том, что мне тоже кое-что нужно от тебя. Взамен, так сказать. Но хочу предупредить: я подготовился к нашей встрече… Конечно, я не знал, что придешь именно ты, мне это трудно пережить, но дело не в этом. Я подготовился. Если ты меня убьешь, о тебе все равно узнают…

Неразборчивая фраза притянула слушателей к диктофону.

– Что он сказал? – спросил Гена, наклонившись к столу.

– Я же говорил, что запись… – не закончил Генрих.

– Да замолчите вы, в конце концов! – прошипел, негодуя, Щукин. – Сначала прослушаем всю запись, а после поделимся впечатлениями. Все, молчать!

– Как узнают? Это мое изобретение, тебе я его не открою, – улыбнулся Казимир Лаврентьевич. – Я отдам колье в обмен на ответ. (Снова неразборчивая фраза.) Скажу, обязательно скажу. Но, поверь, тебя ждет большое разочарование. Я не буду говорить, в чем оно, потому что ты все равно не поверишь сейчас, но оно придет – разочарование. И тогда… я не знаю, что ты испытаешь, потому что, оказывается, я тебя не знал. Но тебе будет плохо. Ты будешь хохотать над собой. Я к чему это говорю… да чтобы ты не наделал сейчас глупостей. Запомни, стоит тебе сделать неосмотрительное движение, я выстрелю в тебя. Ты не оставишь мне выбора. Это понятно? Отлично. Колье вот, перед тобой. Это то колье, которое ты так упорно, через трупы, искал. Я отдам его тебе. И ты должен уйти, а потом, если не доверяешь мне, уехать. Это разумно. И я обещаю молчать. Но… прежде чем забрать его, скажи одно: где хозяйка колье? Она жива? Или ее ты тоже…

Пришелец выдержал паузу, ибо к подобному приему не был готов. В некоторой степени он растерялся, что дало право Казимиру Лаврентьевичу надеяться на положительный результат от встречи.

– Жива. Зачем она тебе? – спросил он едва слышно.

– Видишь ли, колье сделал мой дальний предок, он погиб. Его убили, а причина убийства в колье. И сейчас оно снова стало причиной убийств, но это глупо. Если б ты знал, какую глупость совершил… Но ты узнаешь со временем. Я бы не отказался в этот момент находиться рядом с тобой, чтобы увидеть твое разочарование и раскаяние. Мне нужна старуха. Хочу знать, как попало колье к ней… и еще многое… многое хочу узнать.

– Ты лжешь… – сказал пришелец.

Казимир Лаврентьевич, не опуская пистолета, удивленно взглянул на него, ведь этот человек прочел его мысли. Да, он лгал.

– Скажи, как ее найти, и уходи, – выговорил Казимир Лаврентьевич, в тот момент мечтавший, чтобы этот человек ушел с миром. – Как ее зовут? Где живет? Только не говори, что ты не знаешь, я не поверю.

– Ее зовут Ксения Николаевна, – очень глухо зазвучал голос убийцы.

Он назвал и адрес. Казимир Лаврентьевич вздохнул:

– Надеюсь, не врешь. Бери то, что ты искал.

Пришелец подошел к столу, смахнул колье со стола и положил в карман плаща. Внезапно Казимир Лаврентьевич охнул от резкой боли, получив удар в грудь. Затем пришелец ухватил двумя руками его руку с пистолетом и стал пытаться забрать оружие.

– Ты не отважишься! – вырывались хриплые стоны из груди Казимира Лаврентьевича. – Ты… Мальчишка! Как ты смеешь…

Казимир Лаврентьевич не отдавал пистолет, кряхтел от усилий, стараясь удержать спасительное оружие в руке, понимая, что, как только выпустит его, тут же умрет. Из-за волнения и паники он напрочь забыл, что еще существует спасительная кнопка и стоит нажать ее, как через несколько минут здесь появится милиция. Впрочем, ему не хватило бы сил бороться даже пять минут. Казимир Лаврентьевич уже пожилой человек, обремененный болезнями и усталостью, сила не та, а тут еще боль от удара… Он яростно, отчаянно сопротивлялся, и ему даже удалось выстрелить, только пуля пролетела мимо убийцы, а в следующий миг пистолет очутился в руке противника. Казимир Лаврентьевич замер, тяжело дыша и глядя на крохотное черное пятно дула. Он не хотел умирать, не хотел боли… Он не предвидел, что противник окажется хитрее, более ловким. И не верил, что возможна его смерть.

– Ты пожалеешь… Я тебе не сказал… а это очень важно… – снова заговорил Казимир Лаврентьевич, пытаясь выиграть время, чтобы дотянуться до кнопки, о которой, наконец, вспомнил.

Раздался выстрел. По-другому и быть не могло. Конец наступил так быстро, так нелепо, что Казимир Лаврентьевич не успел опомниться. Он только чувствовал адскую боль, подаренную рукой Алголя.

Они услышали размеренные шаги, какой-то щелчок…

– Это он выключил настольную лампу, – пояснил Генрих.

Затем звук шагов удалился, заскрипела дверь, захлопнулась. Пленка еще шипела несколько минут, записывая мертвую тишину в мастерской, где остался лежать мертвый ювелир. В кабинете некоторое время царило тягостное молчание.

– Как глупо… – вырвалось у Вадика, после чего он извинился перед Генрихом: – Я не хотел… извините…

– Не стоит извиняться. Мой отец действительно погиб по глупости. Он знал, что к нему придет убийца, ждал его, а никому не сказал ни слова, даже мне.

– Да уж… – заерзал на стуле Щукин. – У нас был шанс взять убийцу, но ваш отец не предоставил его нам. Жаль. Генрих, вы узнали голос? Ведь этот человек хорошо знаком вашему отцу, значит, вы его тоже должны знать. Более того: я не могу отделаться от мысли, что Казимир Лаврентьевич дружил с убийцей. Кто бы это мог быть?

– Не знаю. Последние годы отец дистанцировался от друзей, у нас никто не бывал, он никуда не ездил, только на отдых с мамой.

– Вы оставите нам запись?

– Конечно. Я заинтересован, чтобы нашли убийцу.

– Спасибо, вы можете идти, – сказал Щукин, перематывая кассету на начало. – А мы еще и еще раз послушаем.

После ухода Генриха Щукин разрешил комментировать во время прослушивания. Но пока пленка крутилась, все молчали, напряженно ловя звуки, слова, стараясь запомнить их. А когда запись закончилась, он выключил диктофон и спросил своих помощников:

– И что скажете?

– Мне интересно, – первым вступил в диалог Гена, – зачем Казимиру был нужен адрес Ксении Николаевны? Что он хотел?

– Руку и сердце ей предложить, – хихикнул Вадик.

– Кончай паясничать! – прикрикнул на него Гена.

– Но именно в этом причина того, – не обратил внимания на их пикировку Щукин, – почему он не стал сообщать никому, что убийца обязательно придет к нему. Он решил выяснить, где живет Ксения Николаевна… А действительно, зачем?

– Значит, Казимир Лаврентьевич догадался, как этот тип убил Еву и за что, – сказал Слава. – Поэтому после убийства директрисы вычислил, что убийца придет к нему.

– Да, выходит так, – согласился Щукин.

– У меня еще есть вопросы, – сказал Гена. – Казимир сказал, что убийца испытает разочарование… Что он имел в виду? А это: «Если б ты знал, какую глупость совершил, но узнаешь со временем»? Что он имел в виду? Почему убийца должен разочароваться и раскаяться? И перед выстрелом он говорил: «Я тебе не сказал, а это очень важно». Получается, убийца готовился в него выстрелить, Казимир видел это и вдруг попытался о чем-то предупредить его?

– Может, на пушку решил взять убийцу, а тот уши не развесил? – предположил Вадик. – Одно могу заявить со всей ответственностью: Казимир сдвинутый. Был.

– Мне кажется, не стоит толочь воду в ступе: чего хотел, что подразумевал, чего не предусмотрел Казимир Лаврентьевич. Это бесполезно, – высказал мнение Слава. – Ну и чем нам поможет запись?

– Сегодня… сегодня уже не получится, поздно. А завтра с утра отдадим очистить пленку, – сказал Щукин. – Нам нужен голос убийцы. Подозреваемых не так уж много, следовательно, идентифицировать голос будет несложно.

– Короче, от записи пока никакого толку, – сокрушенно вздохнул Слава. – А время идет… По идее преступник должен смыться. Я так ждал, что Казимир Лаврентьевич назовет его по имени! Почему он не назвал его?

– Он честно давал ему шанс, – выложил версию Гена. – Мол, уйдешь, не тронув меня, – никто не узнает, кто убивал.

– Идиотизм! – вставил Слава. – А почему он не сказал, когда в него выстрелил убийца: это такой-то и такой-то? Он же наверняка именно затем и приладил диктофон под стол!

– Больно было, – вздохнул Вадик. – С пулей в груди забудешь и про диктофон, и про колье. Вообще про все забудешь.

– Я бы не сказал, что от пленки нет толку, – вступил в спор Щукин. – Во-первых, мы выяснили, что колье было у Казимира Лаврентьевича и что теперь им завладел убийца. Во-вторых, мы знаем, что этот человек был прекрасно знаком с Казимиром Лаврентьевичем, следовательно, пошерстим его бывших друзей…

– А Романа Семеновича отпустим? – полюбопытствовал Слава.

– Ни за что! – категорично заявил Щукин. – У меня нет уверенности, что это был не он. Вот предоставит свидетелей, видевших его во все часы убийств, пусть катится.

– А вдруг это был его сын? – подал идею Слава.

– А ты своего дедушку не подозреваешь? – отстранился от него корпусом Вадик, якобы желая получше рассмотреть. – Ага, Генрих убил папу, потом принес нам пленку с записью убийства… Ты здорово сказал. Я теперь знаю, где готовят шизофреников – на юрфаке.

– Я основываюсь на интонациях потрясения, которые слышатся даже в записи, – вскипел Слава. – Кого он мог называть мальчишкой?

– С таким же успехом в мастерскую мог прийти охранник Миша, – выставил контрдовод Вадик. – Он нашего возраста, по понятиям Казимира, мальчишка. Тем более что Миша прекрасно знает все ходы и выходы, наверняка умеет убивать, потому что прошел соответствующую школу, продумал пути к отступлению. Увидев его, разве не поразился бы Казимир Лаврентьевич? В ювелирный салон просто так, с улицы, не устроишься, только по рекомендациям.

– И Роман Семенович мог прийти, – согласился Гена. – По сравнению с Казимиром он тоже мальчишка. Мы не знаем, с кем и как дружил убитый. Колье видели четыре человека…

– Вот-вот! – подхватил Вадик. – Мы забыли еще Валерия Ивановича, а у них одинаковые профессии – ювелиры.

– Да никто не забывал про ювелира! – возразил Гена.

– Тихо, ребята! – призывая всех к порядку, поднял вверх руки Щукин. – Давайте сделаем так. Сейчас уже поздно, едем по домам. Вадик и Гена поедут к Батону. Батон остался последний, кого необходимо убрать убийце. Если убийца не зять Ксении Николаевны, то, возможно, он сегодня рискнет это сделать. Завтра с утра повезем Батона на опознание – авось он узнает среди оставшихся подозреваемых убийцу. Сначала двинем к Валерию Ивановичу. За ночь всем обдумать хорошенько все нам известное. У нас уже есть много зацепок… Короче, думайте, ребята.

Никите пришла в голову довольно смелая идея: проникнуть в дом Ксении Николаевны не ночью, а утром, часов в девять, когда зять и дочь отправятся на работу и в доме останутся старуха с внучкой. Под напором друга Валерий в конце концов сдался, но участвовать в разбое категорично отказался, ограничился лишь согласием сесть за руль. Он остановил автомобиль на улице частного сектора, но в тупике, у небольшой рощи акаций, немного не доезжая до дома Ксении Николаевны. Валерий Иванович не повернулся к Никите, а скупо сказал, глядя в противоположную сторону:

– Дальше сам. Я подожду здесь.

– Вдвоем – двойной шанс на успех, – сделал последнюю и слабую попытку уговорить друга Никита.

– Это называется разбойное нападение с целью ограбления. У тебя мания, бриллиантовая лихорадка. Тебе хочется пощекотать нервишки – пожалуйста, а меня уволь.

– Как знаешь, – сказал Никита и вышел из машины. – Попытка не пытка. В случае неудачи, то есть если у старухи не окажется колье, я свяжу их с внучкой, а сам улечу первым же рейсом в любую точку страны. Полагаю, времени хватит.

– Желаю удачи, – буркнул Валерий.

Никита постучал в дверь. Ему открыла женщина средних лет с печальным лицом.

– Я из пенсионного фонда, уже был у вас… – несколько растерялся он, но взял себя в руки, решив пока не паниковать, а войти в дом и посмотреть сначала, сколько людей здесь. – Вот мое удостоверение.

– Что вам нужно?

– Мне нужны члены семьи Ксении Николаевны.

– Дома только я и моя дочь, мужа нет.

– Отлично! – не смог скрыть радость Никита. Бабы не вояки, сколько б их ни было. – Давайте обсудим с вами некоторые вопросы. Можно пройти?

Женщина привела его в большую комнату.

– А где же ваш муж? – на всякий случай поинтересовался Никита, садясь на диван.

– Он… уехал. София! – позвала она дочь. – Выйди на минуточку.

Когда в комнату вошла София в домашнем халатике, Никита вынул пистолет из кармана и направил на женщин:

– Только без паники! Сядьте, сядьте. Девочка, иди ко мне.

– Боже мой! – пролепетала Ариадна, опускаясь в страхе на стул. – Что это? Вы кто? Прошу вас… не трогайте дочь.

– Я не трону ее, – процедил Никита. – Не вздумайте кричать. Вам ничего не грозит, если будете вести себя тихо, спокойно. Понятно? Девочка, иди ко мне.

Софийка, дрожа, подошла к нему, он усадил ее рядом и громко крикнул:

– Ксения Николаевна! Идите к нам!

– Но мама не может прийти… – подскочила Ариадна.

– Сидеть! – приказал он, направив на нее пистолет. – Ксения Николаевна! Не заставляйте меня ждать! Ваша дочь и внучка просят прийти вас.

Ксения Николаевна насторожилась – очень уж странно прозвучало приглашение. Она не слышала голосов ни внучки, ни дочери, только чужой мужской и повелительный голос. Ею овладело беспокойство: как проник в дом мужчина, с какой целью? Она встала с кровати, набросила халат, завязала пояс, после этого вошла в гостиную.

– Мама?! – вытаращилась Ариадна, видя мать на ногах.

Ксения Николаевна даже бровью не повела в ее сторону, ее взгляд остановился на пистолете, приставленном к виску внучки.

– Что здесь происходит? – выдавила она, отметив, какой ужас сковал девочку. Софийка беззвучно плакала. – Кто вы такой? Что вам нужно от нас?

– Колье, Ксения Николаевна, колье…

1936 год. Свердловск.

Десять дней Анастасия не могла выяснить, что с мужем, хотя все свободное время посвящала бегу по инстанциям. Через десять дней ее уволили.

– За что?! – Разумеется, она потребовала объяснений.

– Мы не можем допустить, чтобы жена вредителя портила детские души и их сознание, – с трудом произнес начальник школы, опустив низко голову.

– И это говорите вы? Образованный и умный человек?

– Уходите, Анастасия Львовна, – отвернулся он. Ему было стыдно, но он не мог сейчас поступить иначе, опасаясь, что, если не уволит жену арестованного НКВД, ему не поздоровится. Не уберегся, через два года начальника школы постигла худшая участь – его расстреляли.

Так Анастасия потеряла работу. А через неделю ночью ее с семьей выставили из квартиры, не дав возможности ни собраться, ни дождаться утра. Ночь они втроем провели на вокзале, хотя бы под крышей. Анастасия вынуждена была искать жилье, но никто не соглашался сдать квартиру, стоило ей сказать, по какой причине она осталась на улице. Анастасия впервые пала духом. И тут тихий Левка проявил завидную активность.

– Сиди здеся и жди, – сказал он, уходя.

Только вечером Левка вернулся – уставший и взмыленный. Взял чемодан с вещами, которые удалось забрать из дома, и привез ее на окраину города. Комнату он нашел в старом доме у одинокой бывшей купчихи, которая боялась оставаться в доме одна. Вход был отдельный, когда-то в этой части дома – коридорчик и комнатка с печкой – жили нянька и кухарка. Левка предупредил Анастасию:

– Я сказал, ты жена мне. Живем ентим… браком…

– Гражданским? – вяло поинтересовалась она. – Снимай, Левушка, казакин, день черный пришел. Плохо, когда в нашем положении у людей ничего нет.

Казакин Левка носил постоянно, так как в нем Анастасия хранила ценности. Вынув две последние золотые монеты, отдала одну:

– Продай, а то боюсь, что за мной следят.

Левке удалось найти работу – сторожем на складе, когда доказал, что способен зарядить ружье и выстрелить одной рукой. Он стал единственным кормильцем – Анастасию на работу не брали. Продолжив выяснять, где Стрижак и в чем его обвиняют, она обивала пороги, натыкаясь на черствость, хамство, равнодушие. Это был заколдованный круг, по которому ее гоняли – из одного кабинета в другой, из учреждения в учреждение, – заведомо зная, что ответов она не получит. В конце концов Анастасия поняла: добиться ничего не удастся.

Как-то Левка ушел на работу, и в дверь с улицы вдруг кто-то постучал. Анастасия подумала, что Левка что-то забыл и вернулся, открыла дверь, а на пороге… Мартын Кочура. Изменился он мало, но раздобрел. Лицо отечное, значит, часто и много пил. Одет был прилично, явно не бедствовал.

– Ну, здравствуй, Настя… – сказал он, осклабившись.

– Чего надо? – невежливо встретила она Мартына.

– В хату пусти, чего на морозе стоять?

Она подумала, что он должен что-то знать о Николае, только поэтому впустила.

Мартын вошел в маленькую комнату с одной кроватью, остановил хищный взгляд на Ксюше, старательно рисовавшей химическим карандашом праздник Первого мая, ухмыльнулся:

– Ты по наследству Левке перешла?

Она не ударила его, хотя руки чесались. А Кочура поставил на стол бутылку вина, положил сверток, видимо с продуктами. Снова уставился на Анастасию, заговорил:

– Мне хозяйка ваша сказала, что ты с мужем здеся живешь. И кто ж муж? Левка, что ли? Стаканы давай. А где ж он, сморчок трухлявый, безрукий? Где его носит?

– Зачем пришел? – не двинулась она с места. – Говори и уходи.

– А пришел, штоб сказать. Хошь, квартиру назад верну? И на непыльную работу устрою? Я все могу.

– Взамен что? – хмуро вела она диалог.

– А взамен… где монисто?

– Какое монисто?

– Монисто из камушков прозрачных, што ты у меня украла в тую ночь… када я драл тебя, как сидорову козу… Помнишь? Ага, помнишь.

– Погоди! – принялась разыгрывать удивление Анастасия. – Так это ты с меня снял колье на речке? Значит, тот вор ты? Колье принадлежало моей семье. Оно мое.

– Брешешь, Настя. Монисто у коробке лежало, а коробку у махновцев отобрали. Стрижак обманул меня, подложил туды цепочку. Думал, я дурак, да?

– Мне все равно, что ты по этому поводу думаешь, «монисто» мое. Впрочем, у меня его нет. Можешь обыскать здесь все. Разрешаю.

– А ты подумай, где оно, – хмыкнул Мартын. – Ты украла, ты… Больше некому. И булыжник подложила ты. Но я прощу тебя. Я ж и твому Николке пособить могу. – Она насторожилась. – Да, могу. Отпустят его. Но за то плата особая. Отдай монисто, моей полюбовницей стань, вот тада я все тебе верну.

– Был ты бандитом, бандитом и остался. Пошел вон!

– Гляди, Настя, я добрый, но тоже злость имею. Не одних мужиков хватают, баб тоже. И Левку твово, и тебя упекут в лагерь. А пацанку сдадут в воспитательную колонию. И забудет она мамку с папкой.

– А если я на тебя донесу? – зло процедила Анастасия.

– Про меня все известно. Я ж из крестьян, заблуждался. А нынче перевоспитался, искупил вину перед Советским государством. А ты из бывших, бывшим не верят. Так-то. Думай шибче, покуда Стрижак здеся, а то Николку твово упекут надолго.

Он убрался, самодовольно хихикая, а Анастасия затряслась, как от лихорадки. Левка, вернувшись с работы, выслушал ее, покачал головой:

– Вот гад… Настя, давай убью его?

– Николаю этим не поможешь, – вздохнула она. – Это не Гражданская война, тебя найдут. Они всех находят. Была у меня возможность убить его, да упустила я ее, побоялась. А надо было.

– Ты не вздумай с ним… того этого… Все одно обманет.

От безвыходности Анастасия решила использовать последнюю возможность разузнать о муже хоть что-нибудь. С этой целью отправилась к той знакомой коммунистке, которая помогла устроиться в ликбез. Знала, что дружба с женой вредителя могла принести ворох бед пожилой женщине, но как еще узнать? Та оставила ее у себя дома, сама же ушла. Через несколько часов вернулась и новости принесла хуже некуда:

– Стрижака через десять дней после ареста отправили в Сибирь. Его приговорили к пятнадцати годам исправительных работ.

– Как же так… – разволновалась Анастасия. – А суд? Не было суда!

– Сейчас при установлении вины без суда обходятся.

– Но какие-то обвинения были? Нельзя же просто так…

– Саботаж, – развела та беспомощно руками. – Стрижак вредитель, а то, что он был ударником, как раз и являлось его хитростью. Настя, я все узнала, а ты… прошу тебя, не приходи… Я не в том возрасте, чтоб по тюрьмам мыкаться, отсидела свое.

И она, эта старая коммунистка, боялась. Все боялись. В стране постепенно нагнетался страх. Он парил над улицами, над домами, над головами, казалось, пролезал во все щели. Но он только набирал силу, впереди Россию ждали годы еще более страшного мракобесия.

Когда Кочура явился второй раз, Анастасия выгнала его, окатив помоями. А через несколько дней – Левка снова был на работе – к ней вломились трое. Тройка тогда была модным числом. Тройки судили – казнить или в лагерь отправить (помилований не присуждалось), втроем Кочура изнасиловал Анастасию, втроем явился и в тот поздний вечер. На этот раз он ничего не сделал с нею, а забрал девочку, предупредив:

– Пикнешь – убью пацанку. Как отдашь монисто, так и верну дочку. И помни, Настя, со мной лучше в ладу жить.

Пешком, через весь город, Анастасия понеслась к Левке на склад, несмотря на опасность встретить хулиганов, которые по ночам становились хозяевами улиц и подворотен. Что-то исправить, помочь Левка, конечно, не мог, но хотя бы погорюет вместе с нею. Левка онемел, увидев ее, завел в склад, где был угол для сторожей. Усадив Анастасию на лежак, он сел на табурет весь в ожидании: по ее виду понял – случилось что-то страшное. Вперемежку с рыданиями она рассказала о беде. Белобрысый Левка сжал тонкие губы и бахнул кулаком по столу:

– Паскуда! А ты? Зачем открыла ему?

– Я… выносила ведро с водой – стирала, а они…

– Будет, не реви! – прикрикнул Левка, потом задумался, нахмурив белесые брови. – Слезами горю не поможешь. Не узнаю тебя, Настя. Ты ж наперед нас с Николкой всегда скакала. Неужто сломил тебя Кочура?

– Отскакала. Мне страшно, Левушка! Он убьет Ксюшу.

– Не убьет, забоится. Ты приляг, Настя, передохни малость… а я пойду… склады стеречь. Оно ж как заметят, что не хожу вокруг складов, так и вслед за Николкой отправят. Тады совсем одна будешь. Приляг.

Он оставил ее. Только какой же ей отдых! От тягостных дум гудела голова, перед глазами стояла напуганная дочка, когда ее подхватил на руки незнакомый дядька, перед глазами стоял Николай.

– Вот, не слушал ты меня, Коленька… – плакала она. – Эта страна – дом сатаны.

Глава 18

Ксения Николаевна мгновенно оценила, что бандит вломился один. В этой ситуации желательно держать себя в руках, но пистолет, направленный на внучку, ее растревожил. По всему видно, в дом ворвался ненормальный.

– Колье украли, – сказала она ровным голосом.

– Не плетите сказок, – скороговоркой говорил Никита. – Вы хитрая старуха. Колье у вас, я знаю. Короче, бабуля, не отдашь колье, я прикончу твою внучку и дочь.

– Мама! О чем он? – взвизгнула Ариадна. – Что он просит? Отдай!

– Дура! – бросила ей Ксения Николаевна и уставилась на бандита, лихорадочно соображая, что делать. – Значит, вы хотите колье?

– Быстро! У меня нет времени! – рявкнул он, отчего Софийка зажмурилась.

– Уберите пистолет! – спокойно попросила Ксения Николаевна и пошла к себе.

– Куда? – вскочил он, потянув за собой Софийку.

– А я на себе не ношу колье! – огрызнулась Ксения Николаевна, даже не оглядываясь. – Сейчас принесу.

В комнате она закрыла рот ладонью, чтоб не вырвался крик отчаяния. На склоне лет Ксения Николаевна впервые попала в положение между жизнью и смертью. Ладно бы она была одна, но дочь и внучка… И этот явно припадочный псих неизвестно что выкинет. Шепотом уговаривала себя, чтобы окончательно не растеряться:

– Спокойно… Выход всегда есть… надо только его найти…

Она достала ридикюль, открыла его и на секунду задумалась.

– Живо! – крикнул из-за двери бандит.

Когда Ксения Николаевна вернулась, Софийка связывала матери руки за спиной под прицелом пистолета налетчика. Он лишь краем глаза взглянул на старуху:

– Колье! И девочка свяжет вам руки. Не бойтесь, я ничего с вами не сделаю.

– Вы сами-то не психуйте, – подходя к нему, пробубнила Ксения Николаевна, стараясь держаться уверенно. – Колье… вот оно.

Ариадна и Софийка вздрогнули, услышав оглушительный хлопок, словно что-то взорвалось. Налетчик охнул, схватился рукой за грудь… выронил пистолет. Софийка отскочила в сторону от матери…

– Ой, я нечаянно, – пробормотала перепуганная Ксения Николаевна. В руке она держала «бульдог» и смотрела на него с любопытством. – Он стреляет?..

А Никита упал на пол рядом с диваном. Он стонал от боли, на его груди быстро расползалось пятно крови.

– Мама! Что ты наделала?! – закричала Ариадна.

От ее крика Ксения Николаевна встрепенулась, затем легко наклонилась и подняла пистолет бандита. Софийка кинулась развязывать мать.

– Звони, дорогая, в милицию, – сказала девушке Ксения Николаевна, держа под мышкой ридикюль и направив два орудия на истекающего кровью налетчика. – Или нет… позвони на сотовый Архипу Лукичу. Его телефон у меня на столе.

Софийка метнулась в ее комнату, через минуту набрала номер и отдала трубку бабушке. Ксения Николаевна тихо выдавила:

– Архип Лукич? Это Ксения Николаевна. У нас ЧП. Я убила человека. Приезжайте, пожалуйста… Нет, он еще жив. Ариадна! Что стоишь, как столб? Перевяжи рану!

– Мама! – суетилась дочь, носясь из комнаты в комнату. – Тебя посадят! Боже мой! Что за колье он требовал? Откуда у тебя пистолет?

– Револьвер, – поправила ее Ксения Николаевна, присев возле раненого на корточки. – Посадят так посадят, всякое случается, в тюрьме тоже живут. Зато мы живы. Поторопись, черт возьми! Может, он и не умрет…

…Услышав выстрел, Валерий дал по газам и умчался.

– Вадик! – подскочил Щукин с места. – Езжай с Батоном ко второму ювелиру, а мы едем к Ксении Николаевне, там что-то произошло.

– На чем я поеду? – растерялся тот.

– Тачку возьми! – рявкнул Щукин, вылетая из кабинета и нажимая на кнопки мобильника. – «Скорая»? Это из прокуратуры…

Вадик, недовольный тем, что его приставили к Батону и заставляют выполнять скучную работу, вышел на улицу. Рожа у Батона была довольная и сияла, как начищенный самовар. Его охраняли, катали на легковушках, кормили. Не жизнь, а малина!

Поймав такси, Вадик открыл дверцу:

– Лезь! Как ты мне надоел…

– А ты мне нет, – хихикнул Батон, садясь в машину. И небрежно, с королевским высокомерием, бросил водителю: – Шеф, нам к ювелирной мастерской.

– Откуда что берется! – буркнул Вадик.

Приехали. Вадик остался на противоположной стороне улицы, спрятавшись за киоском с прессой, а Батон направился к мастерской. Закрыто. Он оглянулся на Вадика, развел руки в стороны, мол, никого нет. Тот сделал жест ладонью, означавший: жди. Батон прогуливался по тротуару возле входа недолго – подъехал автомобиль, из которого вышел Валерий Иванович. Он начал торопливо открывать ключом дверь.

– А я к вам, – сказал Батон ему в спину.

Спина Валерия Ивановича сжалась, он медленно повернулся, удивленно вскинул брови. Батон понял, что мужик не въехал, чего от него хотят, поэтому подступил ближе:

– Я спросить… Работы не найдется?

– Напугал ты меня, – рассеянно смерив его взглядом, сказал тот. – Какой работы?

– Я все могу.

– У меня нет для тебя работы, хотя… уборщица нужна. Временно.

– Не, я ж не баба. Завинтить че, отвинтить…

– Тогда извини.

Довольный Батон вернулся к Вадику:

– Не похож.

– Значит, не он? – уточнил тот.

– Этого я не говорил, – пошел на попятную Батон.

– Что ты мне мозги компостируешь? Он или не он?

– Вспомнил! У того усы были! Точно, усы были у того гада, что забил Грелку. Я видел усы, когда держался за «дворники». У этого их нет.

– Усов нет ни у кого из подозреваемых, – прорычал Вадик.

– Тогда я не знаю… Вот если б с усами…

– Ладно, поехали, – двинул Вадик к дороге. – О чем бакланили?

– Работу он предложил: полы драить… Я отказался.

– Стоп! – Вадик отпустил остановившуюся тачку. – Иди, соглашайся.

– Лучше мешки буду таскать на горбу…

– Я сказал – копыта к ювелиру! – наступал на него Вадик.

– Ты че, озверел? – попятился Батон. – Ладно, пойду.

Он пропустил пожилого мужчину, как раз входившего в мастерскую, за ним и вошел.

– Извините, Валерий Иванович, я опоздал, – сказал мужчина.

Тот стоял у окна в задумчивости, обернулся на голос:

– Ничего, ничего, бывает… А тебе что еще? – увидел он Батона.

– Я согласен, – сообщил ему Батон. – Уборщицей работать.

– А… Ну, придешь к семи. Василий Гаврилович, расскажете ему, что надо делать? Уборщица болеет, я временно нанял уборщика. Деньги оставлю. А мне сегодня нездоровится, я поеду домой.

– Не волнуйтесь, Валерий Иванович, я прослежу за ним, – отозвался пожилой человек. – И закрою мастерскую…

Батон вышел вслед за хозяином, заверяя в своей честности, но тот его не слушал, сел в машину и укатил. Вернувшись к Вадику, Батон буркнул:

– Все, нанялся в уборщицы. Куда сейчас?

– К охраннику Мише. И если он предложит покормить тебя манной кашей с ложечки, только попробуй откажись… Тогда я тебя сам прикончу! Кстати, «дворники» на машине Валерия Ивановича старые… Я посмотрел, когда ты зашел к нему.

Охранник в ювелирном салоне не дежурил. В казино его работа начиналась вечером, и пришлось ехать к Михаилу на квартиру.

– Иди звони, – приказал Вадик.

– Не, а если он меня пришьет сразу? Если это он? – заартачился Батон. – Давай до вечера подождем, а? В казино он меня не замочит, там народу полно.

– Достал ты меня! – с угрозой выговорил Вадик.

– Иду, иду. Но предупреждаю: тебя совесть заест…

– Не заест, – развернул его Вадик лицом к подъезду и толкнул в спину. – У меня ее нет. Иди и внимательно смотри на Михаила.

Батон поднялся на пятый этаж, позвонил. Долго никто не открывал, и он уже обрадовался, что охранника нет дома. Но, чтобы удостовериться, позвонил еще раз и только собрался уйти, как дверь открылась. Сонный охранник в трусах и футболке недружелюбно уставился на Батона.

– Подайте… рубль, – нашелся Батон. – Кушать хочется.

– Работать не пробовал? – буркнул охранник и захлопнул дверь.

Батон сбежал вниз, где на скамейке его ждал Вадик.

– Не разглядел, – доложил он.

– В таком случае иди и смотри на него еще раз, – сказал Вадик. – Будешь ходить наверх, пока не разглядишь.

– А я ведь сбрехать мог, мол, это он, то да се…

– За брехню получишь срок, – с угрозой в голосе бросил Вадик, скрестив на груди руки. – В Уголовном кодексе как раз для брехливых есть статья. Вперед, Батон.

На этот раз охранник спустил его с лестницы. Батон, утирая кровь с лица, ибо разбил нос, присел рядом на скамью с Вадиком.

– Вроде… не он. Если б усы ему, так вылитый был бы… но я сомневаюсь. – Заметив зверское выражение на лице Вадика, Батон взорвался: – Ну, не могу я узнать, не могу! Меня за это убивать надо, да?

Вадик молча поплелся к дороге, Батон семенил следом.

Щукин не разрешил врачам подойти к раненому, как коршун навис над ним, допрашивая:

– Ваше имя, фамилия, адрес? А еще лучше – документы.

– Я истекаю кровью… – огласил комнату стоном умирающего Никита.

– Документы! – повторил Щукин. – Откуда вы знаете, что у Ксении Николаевны есть колье? Кто вам сказал?

– Да пустите к нему врача, а то помрет… – всплеснув руками, попросила Ксения Николаевна. – Потом будете допрашивать.

– Меня зовут Никита Евдокимович Кочура, документы в машине у друга… – Он потерял сознание.

– Кочура?.. – поднялась Ксения Николаевна с дивана. Она приблизилась к человеку с фамилией, которая отозвалась болью внутри. Нет, совпадений быть не может, это потомок того самого Кочуры, из-за которого Ксения Николаевна лишилась отца. Склонившись над ним, внимательно изучая его лицо, она скрипучим голосом, но четко выговорила: – Вот, значит, каков род Кочуры… бандитский. Чужое богатство им покоя не дает. А знаете, я не жалею, что выстрелила в него.

Щукин махнул рукой врачам, разрешая подойти к Никите Евдокимовичу. Его уложили на носилки и унесли. Архип Лукич взял стул, сел напротив Ксении Николаевны, вернувшейся на диван.

– Ну, и что мне с вами делать? – страдальчески произнес он. – Вы разве не знали, что огнестрельное оружие хранить дома нельзя, Ксения Николаевна?

– Что вы тут мне лекцию читаете? – возмутилась старушка. – Если б у меня не было «бульдога», он бы нас перестрелял. Я защищала свою семью.

– Понимаю. Но мне-то что делать? Я обязан завести на вас уголовное дело.

– За стрельбу или за хранение оружия? – уточнила она.

– За хранение оружия и за причинение телесных повреждений. Без соответствующего оформления вы не имели права держать дома пистолет!

– Револьвер «бульдог», – поправила она. – Да я вообще не думала, что он выстрелит! Хотела испугать его, держала «бульдог» крепко, чтоб не выпал. И нечаянно нажала на курок. Я волновалась, черт побери! Меня учили содержать револьвер в порядке, я неукоснительно выполняла правила… Ему сто лет, а он выстрелил. Почти сам.

– Где револьвер?

Она достала из кармана халата «бульдог» и протянула Щукину. Тот взял, повертел оружие, рассматривая и качая головой, потом уставился на Ксению Николаевну и вздохнул:

– Нечаянно… Однако в боевую готовность вы эту штуку привели…

– А как же! Извините, но у меня в доме был бандит, угрожавший внучке и дочери пистолетом. Конечно, я взвела курок… Сколько мне дадут?

– Чего? – устало проговорил Щукин.

– Лет! Я же убила…

– Он пока жив, – сказал Щукин и пошел к выходу.

– Вы забыли меня арестовать, – напомнила она.

Тот только махнул рукой, мол, отстаньте.

Щукин думал всю ночь, анализировал нескольких человек, включая Генриха, хотя сын Казимира Лаврентьевича числился в его списке подозреваемых на последнем месте, его вообще можно отставить. Но не отставлял лишь потому, что больше никто не мог видеть колье: Ксения Николаевна достала его один раз – в один день привозила двум ювелирам. Однако появилось новое действующее лицо – некий Кочура! Получается, четверо видели ожерелье. Казимир Лаврентьевич убит, значит, остаются трое, плюс Кочура, плюс зять Ксении Николаевны, который вполне мог узнать о бриллиантах. Итого – пятеро. И убито четверо, пятый пока выжил, итого – тоже пятеро. Откуда еще этого Кочуру черт принес, как он узнал о колье – неизвестно. Но раз он пришел в дом Ксении Николаевны с целью забрать колье, значит, не он убивал тех четверых. В таком случае на подозрении четыре человека. Сколько же еще людей знает о колье? Так или иначе, а оно у убийцы. По идее он, забрав бриллианты, должен смыться. А все подозреваемые на местах, кажется, даже не думают убегать. В чем дело? Неужели Щукин ошибся, неверно определил круг подозреваемых?

Приехав в прокуратуру, он встретил Вадика и Батона, задержался, глядя на них в задумчивости. Вполне вероятно, что убийца не покидает город из-за Батона, которого ему необходимо убрать. Так ли уж необходимо? Ведь колье у него, плевать на Батона, хватай ноги в руки и нажимай на все педали… Действительно неувязочка. Что-то тут не так. Причина в чем-то другом, а не в Батоне. Или все-таки убийца – зять Ксении Николаевны? Он сидит. Где же добыть хоть маленькую улику, которая укажет: вот он, убийца?

По дороге к кабинету Вадик рассказал, что Батон вспомнил важную деталь во внешности убийцы Евы – усы, также то, что «дворники» на машине Валерия Ивановича старые. Что отсюда следует? И ювелира исключить?

– Усы? – невесело усмехнулся Щукин. – Да приклеил убийца усы, и все, так что деталь неважная. И сломанные «дворники» умный преступник заменит не на новые, а на старые, найдет где взять. Но эксперимент мы на всякий случай проведем, с усами-то.

Батона оставили в коридоре. Щукин в кабинете даже не присел, а отдал распоряжения стоя:

– Слава, поезжай к ювелиру Валерию Ивановичу. Гена едет к охраннику ювелирного салона Михаилу, Вадик – к зятю Ксении Николаевны в изолятор. За ними обоими их алиби.

– Генриха вы исключаете? – спросил Слава.

– Нет. Его на закуску оставим. Если названные граждане предоставят алиби, возьмемся за него. Кстати, пригласите всех на завтрашнее утро ко мне. Скажите, что это неофициальный вызов, к примеру, чтобы подписать некоторые бумаги. Я собираюсь записать на магнитофон их голоса.

– Мне с Батоном ехать в изолятор? – съехидничал Вадик.

– Над Батоном я беру шефство, – ответил Щукин. – Ребята, быстрее. И пригласите ко мне Батона… то есть Рауля.

Когда в кабинет вошел Батон, Щукин кивнул ему на стул:

– Садись и жди.

Архип Лукич напряженно думал примерно час. Все это время Батон ерзал на стуле, наконец не выдержал, требовательным тоном высказал желание:

– Начальник, хоть бы покурить дал…

Щукин молча кинул на стол пачку сигарет и зажигалку. Батон подошел, взял сигарету, затянулся, вернулся на место и ворчал себе под нос:

– Вот у некоторых работенка… Сидят себе на стуле, в ус не дуют, а деньги капают. Небось ты, начальник, зарплату большую получаешь, а? Мне б так…

Поскольку Щукин не реагировал на его выпады, Батон уставился в окно, глубоко затягиваясь сигаретой.

Архип Лукич, не придя пока к дельным выводам, решил начать от печки. Итак, Пушко. Он проник в дом и взял колье с часами. Хотелось выпить, а тот, кто просил украсть колье, не приходил с обещанными рублями. Пушко надумал толкануть часы, их не покупали, тогда он предложил Грелке колье… А почему убийца не пришел за колье раньше? Ах, ну да, он не собирался оставлять в живых сообщника, ему нужна была глубокая ночь. Ночью он и явился к Пушко, чтобы забрать колье, а заодно убить приятеля. Сомнений быть не может: они давно знакомы, поэтому Пушко верил убийце, не боялся его. Любопытно устроена жизнь: никто не может дать гарантий, что друг останется другом до конца, а не окажется смертельным врагом и не занесет нож. Щукин вспомнил убитого Пушко, его неустроенный дом… Внезапно осенило:

– Послушай, Рауль, у Пушко я видел много фотографий на стене. Он фотографией увлекался или был профессиональным фотографом?

– Да вроде того. В смысле – работал фотографом. Фотки развесил, чтоб показать, какой он был классный пацан. А я так думаю: был да сплыл.

– Ты тоже вроде как не на гребне удачи, – подковырнул его Щукин. – Ну-ну, не злись. И давно он перестал работать фотографом?

– Я еще года два назад видел у него фотоаппараты, установку… ну, чтоб фотки делать. А потом он все продал и пропил.

– Ну-ка, поехали…

Щукин и Батон приехали на квартиру Пушко. Архип Лукич сразу прошел в комнату, а Батон не решался переступить порог, переминался с ноги на ногу, только заглядывая внутрь. А что там хорошего увидишь?

– Ты где застрял, Рауль? – крикнул из глубины квартиры Щукин.

– Здесь я, здесь, – отозвался Батон. – Можно, я останусь тут?

– А чего так?

– А… призраков боюсь. Вдруг припрется ночью?

– Насчет призраков – не знаю, а вот убийца запросто придет, а ты стоишь там один… Что он сделает?

Батон не стал представлять, что с ним сделает убийца, ринулся в квартиру, захлопнув за собой дверь. Архип Лукич рассматривал снимки на стене, скосил глаза на подопечного и рассмеялся:

– Страшно стало?

– А то! – сознался Батон, осматривая комнату, будто видел ее впервые. – Он на меня сколько раз нападал? Не, ну нате – наглый какой! Днем в подъезде напал. И ножом в меня, ножом… Слышь, начальник, Пушка точно из-за бус грохнули?

– Без сомнения. Ты не знаешь, у него много было фотографий?

– Полно. Как выпьет, так и лезет за чемоданом. Я ему: кончай мне совать свои фотки, надоело. А он все равно показывал. Мол, я и там снимал, и там, мол, меня везде приглашали, мои фотки печатали в журнале, я был лучший…

– Чемодан где?

– На шкафу.

Щукин приставил к шкафу ветхий стул, проверил, насколько он надежен, залез на него и снял фибровый чемодан. Батон вздохнул:

– А вообще-то, он нормальный мужик был. Не жадный. И душевный. Всегда слушал меня, когда тошно. А зачем тебе вдруг понадобились фотографии?

– Выставку устрою. – Щукин взял первые черно-белые снимки с великолепными пейзажами. – Ух ты! Здорово…

Прошло четыре часа. За четыре часа перед Щукиным открылся целый мир алкаша Пушка. Архип Лукич искал знакомые лица, ведь если Пушок дружил с убийцей, обязательно должен был снять его, обязательно. Так что особенно тщательно разглядывал Архип Лукич портреты людей, но и на коллажах, пейзажах, натюрмортах задерживал взгляд. Это были действительно прекрасные снимки, с редкой фантазией и умением подметить то, что обычно скрыто от глаз. По фотографиям Щукин определил, что Пушко имел не только редкое дарование, но и тонкую, артистичную душу. Одну фотографию он отложил в сторону, она его потрясла: сквозь листву березы просвечивают лучи солнца, а общий фон ненавязчиво перекрывают чистые девичьи глаза с блестящими в них слезами. Вроде бы несовместимо – солнце, листва и слезы, красота и печаль, а не оторваться.

– Эту фотографию я у себя в кабинете повешу, – сказал Щукин и взял следующую стопку снимков. – А он мастерски снимал. Эх, такой талант водкой загубил!

– Не, он водку не пил, – заверил Батон. – Самогон только. На водку денег надо много. А у Дубины постоянным клиентам на пару рублей скидка! Выгодно.

– Доберемся и до твоей Дубины, – пообещал Щукин.

– А мне что! Я не пью теперь. И не буду.

– Иди ты! – хмыкнул Щукин. – Похвально.

Прошел еще час. Пушко хранил и фотографии, не имеющие большой художественной ценности, а запечатлевшие множество людей за разными занятиями. Но и на этих снимках были зафиксированы интересные моменты, далекие от прозы.

– А вот это уже интересно… – держа одну из фотографий, присвистнул Щукин.

1936 год. Свердловск.

Как только Левку сменили, он проводил Анастасию домой и ушел, не сообщив, куда и зачем идет. А она… сдалась – взяла колье, прибежала домой к Кочуре.

Открыла жена – неприметная женщина с печальным умным лицом. Мартын был на работе, на что и рассчитывала Анастасия. Квартира у него была шикарная – из четырех комнат, заставленная старинной мебелью, явно чужой. Анастасия бросила на стол колье и сказала жене своего врага:

– Отдайте это вашему мужу. Он хочет, чтобы я спала с ним, передайте ему – я согласна. А он пусть вернет дочь, которую забрал. Вы мать, должны меня понять. Но если он не вернет ребенка, я уничтожу его.

Какая женщина захочет, чтобы муж спал еще с кем-то? Поэтому жена Кочуры и поможет вернуть Ксюшу – вот на что надеялась Анастасия. А дома она ждала Левку до ночи, с каждым часом все больше и больше тревожась за него. Удивительно было то, что он оставил казакин, надел ватник. Спустилась ночь. Как страшно остаться в одиночестве, когда ты вообще один, когда от тебя все отвернулись, а самые родные люди неизвестно где, и неизвестно, живы ли они. Анастасия выбегала на улицу, беспокойно всматривалась в темень, не идет ли Левка, замерзала и возвращалась в дом. Куда же Левка делся? Не хватало, чтоб и он попал в беду. Глаз она не сомкнула.

Он пришел на рассвете и вел за руку Ксюшу. Анастасия заплакала, обнимая дочь и Левку. Ксюша была вялая и напуганная, быстро заснула. Поставив перед Левкой похлебку – ведь не ел он со вчерашнего утра, – Анастасия присела напротив, подперла щеку кулаком и смотрела, как он ест. А ведь Левка незаметно стал членом семьи, без которого не обойтись и от присутствия которого в доме становится тепло и надежно…

– Левушка, как ты забрал Ксению? – спросила она.

– Кочура отдал, – коротко ответил тот.

– Просто так отдал? Странно.

– А чего ж странного? – хлебал похлебку Левка. – Мы с ним бандитами были, имеем общий язык. Потолковали. Он привел в место, куда Ксюху определил.

Анастасия не стала выспрашивать подробности, потому что измучилась от переживаний, легла на кровать, прижимая к себе дочь, заснула очень скоро. Левка расстелил матрац на полу, тоже завалился спать.

Через день – Левка еще не вернулся с работы – Анастасия приняла гостью. Это была жена Мартына. Надо ли говорить, сколько изумления вызвала у нее нежданная гостья, выглядевшая утомленной и жалкой? И откуда она узнала адрес? Женщина села на табурет, огляделась, улыбнулась Ксюше, тихо сказала:

– Вы удивлены? А я знаю о вас много. Мартын, когда хотел сделать мне больно, говорил о вас. Он говорил, что любил вас когда-то…

– Меня не интересует, кого любил ваш муж. Вы пришли устроить мне сцену?

– Нет-нет, вы неправильно меня поняли. Это Мартын сдал вашего мужа.

– Я знаю.

Женщина снова посмотрела на Ксюшу, опустила голову.

– Значит, он вернул вам девочку…

Анастасия молчала, так как не понимала, зачем эта женщина пришла к ней. А та продолжила:

– Я все знаю. Странно, ведь он так и не узнал, что вы принесли мне ожерелье.

– Почему вы говорите о нем в прошедшем времени?

– Мартына убили. Позавчера ночью, – сказала она тихо. – Застрелили.

– Вы что же, думаете, я его убила? – похолодела Анастасия, вспомнив, как с ее языка во время ее визита в дом Кочуры сорвались угрозы.

– Нет, что вы… Я не думаю… – Женщина вела себя так, словно услышала обвинения от Анастасии, – смущалась, оправдывалась, проглатывала волнение. – Мартын… он сам напрашивался… многим людям делал подлости. – Достав из сумочки колье, жена Кочуры положила его перед собой на стол. – Он рассказывал мне об ожерелье, думал, оно из драгоценных камней. Когда его убили… я показала ожерелье одному человеку. Вы только не подумайте, что я хотела его присвоить… нет-нет… я бы в любом случае отдала его вам. Просто мне было интересно, из-за чего он так озверел. Ювелир сказал, что камни замечательные, но не бриллианты. Вот, возвращаю его. Если из-за этой вещи он причинил вам горе, я не хочу, чтобы ваши проклятия пали на моих сыновей. – Жена Мартына встала, подошла к двери, оглянулась. – Он был очень тяжелым человеком. Я его боялась. Бог ему судья. А вы уезжайте отсюда. Может, где-то лучше, чем здесь. Булкин и Егоров знают об ожерелье, они не оставят вас в покое. Уезжайте. А я ничего не расскажу никому, не волнуйтесь.

А вечером…

– Ты что наделал? – ругала Анастасия Левку, когда тот хлебал пустые щи, вернувшись после дежурства. – Как ты убил Мартына? Одной рукой?

– Ага, – опустив голову к тарелке, ответил тот. – Для худого дела и одной руки довольно. Я устретил его, сказал, что ты дала мне монисто, чтоб я отдал ему. Сказал: давай Ксюху, опосля получишь монисто, мол, не со мной оно, в месте одном, а то я тебя знаю… Договорилися устретиться. Он привел Ксюху. Ты не думай, Ксюха не видала, как я его… Я за углом ее оставил, наказал с места не сходить, ну и…

– Где ты взял пистолет? – Он не ответил. – Отдай его мне.

– Не отдам, не проси, Настя, – набычившись, произнес Левка.

Вот так тихий! Анастасия была вне себя.

– Ну почему, почему ты не посоветовался со мной?

– Так ить…

– Молчи уж! Я ведь позаботилась, чтоб он вернул Ксюшу. И он бы вернул. А теперь подозрение падет на нас! Какие-то Булкин и Егоров знают о колье, они были с Мартыном, когда он забрал Ксюшу. Нам убираться следует из этого города, мне так и сказала жена Мартына. Срочно! Боже мой, завтра придут и арестуют нас… Куда ты?

– Так ить просили подежурить и сегодня…

– Не лги! Не пущу!

– Настя, меня с работы выгонят, как будешь жить? За колье нынче много не дадут, обдерут тебя, как липку. А мне хочь и немного, а платят. Пусти.

Он знал, где их искать. Как только Анастасия сообщила, что у нее в классе есть сын Кочуры, Левка в свободное время тайком выслеживал Мартына. Он не мог простить ему гранаты, которую Кочура кинул в Стрижака, в результате чего оторвало руку и ему. А все из-за чего? Из-за Насти и золота, которое отняли у махновцев, будь оно проклято. Левка нутром, привыкшим к опасностям, чуял, что от Мартына придет беда. Потому и выяснял, с кем тот дружбу водит, чем занимается. И беда пришла – забрали Николку. Левка не мог допустить, чтоб с Настей и Ксюхой случилась новая беда. И что тогда ему одному делать на этом свете? Он сжимал левой рукой «бульдог». Сначала револьвер забрал у Насти Николка, потом, уже в России, отдал Левке, чтоб тот кинул в реку. Еще чего! Вещь нужная, сгодится… И Левка прятал револьвер все эти годы. И час настал. Кругом царят бандитские законы, поэтому он шел защищать себя и близких бандитскими приемами.

Кочура, Булкин и Егоров дружили крепко. В основном сошлись на пьянстве и на бабах. Все трое часто захаживали в подпольный притон либо кутили на квартире у Булкина или Егорова. В общем, редко выдавались дни, когда б они не пили. Поэтому Левка не сомневался, что в одном из трех мест отыщет Булкина и Егорова. В притон не попасть, таких, как Левка, там на порог не пускают, но перво-наперво он двинул в притон. Это обычный дом, где «сознательные элементы», то есть руководящие работники, развлекались с «буржуазными элементами» женского пола. Левка перелез через забор, подобрался к окнам. В щель между шторами рассмотрел, что Булкина и Егорова там нет.

Он поторопился покинуть двор, направил стопы к Егорову. Оба жили одни и в отдельных квартирах. По дороге Левка думал, как их выманить на улицу, ведь в доме опасно убивать – шума много. И придумал.

В окне Егорова горел свет. Левка уверенно постучал два раза. Открыл хозяин – сильно навеселе, с папиросой в зубах. Левка торопливо сказал:

– Меня прислали предупредить: едут к вам.

Объяснять не надо было, кто едет. У Егорова мгновенно покрылось пятнами лицо, и он протрезвел за считаные секунды.

– Кто предупредил? – спросил Егоров, едва ворочая от страха губами.

– Опосля узнаете, на месте. Пошли, покажу, где спрятаться, вас ждут.

Егоров в панике хватал вещи, попадавшиеся под руку, бросив кому-то внутрь квартиры: «Уходим! Нам хана!» Из квартиры он выбежал с таким же перепуганным Булкиным. Левка смекнул, что эти двое неспроста собрались сегодня вместе – скорее всего, обговаривали, как отнять у Насти колье. Он повел их в сторону бараков, где жили рабочие, подгоняя негодяев, чтоб поспешали. Левка выбирал место, и пустырь перед бараками как раз подходил для задуманного им дела. В какое-то мгновение он развернулся резко к Булкину и Егорову всем корпусом и выстрелил по разу в каждого. Но сразу не убежал, а убедился, что те мертвы. После этого он рванул со всех ног домой, слушая лай собак и голоса людей.

Анастасии дома сказал:

– Никуды не поедем. Не бойся.

И более ни на один вопрос не ответил.

Глава 19

Вернувшись назад, в прокуратуру, Архип Лукич собрал ребят и, первое, что сделал, – потребовал отчета о проделанной работе. Считая субординацию важной составляющей, которую в таких учреждениях, как прокуратура, нарушать нельзя, юный следователь Слава начал:

– Ювелир Валерий Иванович…

– Ой! – подскочил Вадик. – К слову о ювелире! Сколько времени?

– Пятнадцать минут седьмого, – ответил Гена.

– Архип Лукич, можно, я первый отчитаюсь? Ювелир предложил Батону поработать уборщиком, в семь он должен явиться в мастерскую. Мне его пасти?

– Обязательно, – сказал Щукин. – Вадик, только прошу тебя, без подвигов. Чуть что – сразу звони. Преступник очень опасный, может с неба свалиться, так что будь внимателен и осторожен, а то я вас знаю…

– Вы надеетесь, что убийца сегодня нападет на Батона? – с долей скептицизма в голосе задал вопрос Слава. – По его поведению видно, что он не лох. Появляется тогда, когда ему гарантирован успех.

– А с Батоном у него промашка вышла, – ехидно заметил Вадик. – И сколько ни пытался его пришить – обломилось.

– Думаете, он не догадался, что Батон под крышей? – возразил юный Слава, заводясь. Он чувствовал, что его не воспринимают всерьез, хотя внешне это почти никак не выражалось, оттого злился. – Вот увидите, он не нападет на Батона, он выдержанный.

– Ну а вдруг? – вступил в спор Гена, постоянно принимавший сторону Вадима, если только не начинал сам с ним спорить. – Батон – его единственный свидетель. А нервы сдают и у выдержанных людей.

– Хватит дискутировать, поджимает время, – остановил спор Щукин. – Вадик будет пасти Батона, на этом точка. Мы не можем допустить, чтоб убили и Куракантурова. Что там у тебя, Вадим?

– Роман Семенович в бешенстве, но не это главное. Алиби у него частичное. Говорит, что подтвердить его присутствие на вокзале может только проводник, передавший ему товар. Следует посмотреть по расписанию, когда прибудет поезд. Проводники ездят обычно в одном вагоне. На момент убийства Веры Антоновны он был дома, это должны подтвердить жена и дочь, о теще он не упоминал. А вот где был в момент убийства Пушко и Грелки, а также в час нападения на Батона в подъезде, он не помнит. В какие-то дни отсутствовал в городе, ездил за товаром на машине… Это, говорит, надо посмотреть по накладным – в какой день, что и где он брал, потом высчитать время дороги туда и обратно…

– Документы можно состряпать какие угодно, – недоверчиво отнесся к информации Слава. – Сейчас это раз плюнуть.

– Для того чтоб быть уверенным, нужно съездить в те поселки, где Роман Семенович брал по дешевке товар, – выпалил Вадик и направился к выходу. – До скорого.

– Гена, давай, докладывай ты, – повернулся к помощнику Щукин после ухода Вадика.

– У охранника алиби стопроцентное: во время убийств он дежурил в казино, – ответил тот. – Так совпали дежурства, а один раз он подменил напарника. Но! Есть одна маленькая неточность, о которой он мне не сказал. Помните, квартиру Батона кто-то пытался открыть? Так вот именно в это время охранник отсутствовал в казино.

– Как ты узнал? – удивился Слава.

– Я же поехал в казино, чтобы получить подтверждение алиби, а то мало ли чего… Охранник в ту ночь дежурил, но в одиннадцать отпросился на пару часов. Об этом мне бармен рассказал.

– А как бармен запомнил число и часы? – удивился Слава.

– Именно в это время случился инцидент: двое подрались, а разнимать их было некому, на месте находился лишь один охранник, и тот далеко – на входе.

– А что, в казино только два охранника дежурят? – поразился Слава.

– Я тоже об этом спросил, – сказал, ухмыляясь, Гена. – Нет, разумеется. Но в десять уже была одна драка, и двух охранников увезли на «Скорой». Наш Миша решил, что двух драк за один вечер не будет, потому и отлучился на пару часов, кстати, не предупредив хозяина. Вот бармену и пришлось самому разнимать дерущихся, пока не приехала милиция. Осталось выяснить, где Миша находился в это время.

– Так, теперь ты, Слава… – скомандовал Щукин.

– Валерия Ивановича я застал дома, а не в мастерской. Он говорил, что ночами, когда совершались убийства, был дома, и это может подтвердить приятель, который гостит у него. Но когда я к нему пришел, приятеля не было. Валерий Иванович сказал, будто бы тот ушел с утра, не звонил и не предупреждал, где пропадает. А вот в дневное время Валерий Иванович не всегда находился в мастерской, и как раз днем было совершено покушение на Батона. В мастерской работает пожилой дядька, он сказал, что Валерий Иванович часто отлучается по делам. Да, я еще поинтересовался, он постоянно отлучается или только в последнее время. Дядька ответил, что постоянно.

– Ясно, – вздохнул Щукин.

– Выходит, безупречного алиби нет ни у одного из подозреваемых, – подвел итог Гена. – Но ведь кто-то из них убивал, правильно?

– Ты сомневаешься? – улыбнулся Щукин.

– Я уже и не знаю… – протянул Гена.

– На сегодня все, – поднялся Щукин. – Поезжайте отдыхать, а я поеду к сыну Казимира Лаврентьевича.

Гена и Слава переглянулись.

– Архип Лукич, вы же говорили, что оставите Генриха на закуску, что только в том случае его атакуем, если у всех подозреваемых есть алиби, – удивился Слава.

– А кто сказал, что я собираюсь его атаковать? – вопросом на вопрос ответил Щукин. – Я пока только переговорю с ним.

– Может, нам с вами? – предложил Гена.

– Нет-нет. Идите.

Щукин сел в автомобиль, но не сразу тронулся с места. Он думал, однако, не о ходе следствия, не об убийце, а о себе. Смущала его одна маленькая деталь – он кое-что утаил от своих ребят. Ему было немного стыдно, но лишь немного. Они молодые, впереди у них масса интересных дел, возможно, кого-то ждет слава. А ему нужно доказать, что он не ноль, а вполне обычный следователь, которому просто немножко не везло. Пусть простят ему ребята его маленькую слабость. Хотя он и мечтает о рыбалке, но работу тоже любит.

Предварительно позвонив Генриху и договорившись, что тот будет ждать его дома, Щукин прибыл к нему.

– Вы с хорошими вестями? – встретил его Генрих.

– Пока приехал отдать тетрадь. Ну, и поговорить.

– Тогда пройдемте в кабинет папы, там нам не помешают. Знаете ли, мама плохо перенесла смерть отца, всякое упоминание о нем приводит к сердечным приступам.

Щукин проследовал за ним в небольшую комнату, заставленную без системы старинной мебелью – она была сборная и по цвету, и по стилю. Из-за большого количества антиквариата кабинет напоминал музей, но тем не менее здесь было уютно. Щукин сразу же подошел к застекленному шкафу, где на полках находились камни.

– Это драгоценные камни? – спросил.

– Не все, – приблизился к нему Генрих, открыл шкаф. – Отец собирал коллекцию камней еще с юности. Вот, видите, это друза хрусталя, а это друза кристаллов аметиста.

– Неужели они выглядят именно так в природе?

– Да. Это природа вырастила кристаллы.

– Потрясающе. А которые камни драгоценные?

– Ну, что бы вам такое показать… Вот! Это изумруд, кстати, крупный. Отец его нашел лично и долго прятал. А ведь в те времена за укрывательство камня можно было сесть в тюрьму, камни принадлежали государству. Папа говорил, что спал с этим изумрудом.

– Изумруд? – страшно удивился Щукин. – Никогда бы не подумал, что это драгоценный камень.

– Потому что в природе он выглядит менее эффектно, чем тот же хрусталь. А вот в обработанном виде… Сейчас, здесь есть и обработанный камешек. Вот.

Щукин взял в руки зеленый кристалл, повертел и усмехнулся:

– Какая большая разница между необработанным камнем и этим, ограненным. А у вашего отца есть алмазы? Очень интересно взглянуть, как они выглядят. – Генрих взял с полки несколько камешков, протянул их Щукину. Тот брал по очереди кристаллы, рассматривал их на свет. – Поразительно. Я бы прошел мимо, честное слово.

– Но в этом как раз и заключается искусство ювелира – отсечь лишнее. Знаете, так о своей работе говорил Микеланджело: «Я беру кусок мрамора и отсекаю все лишнее». И тогда камень обретает ту красоту, которую спрятала в нем природа.

– Странно, что такие маленькие кристаллы являются причиной больших преступлений.

– Вы находите это странным? Алмазы редки. При огранке камень очень много теряет. Из тех алмазов, что вы держите, при огранке получатся совсем крошечные бриллианты. Редкость и несравнимая красота делают алмаз самым дорогим природным материалом. Наверное, поэтому частой спутницей алмазов становится смерть. Но в основном людей привлекает не красота, а те деньги, которые они стоят.

– В основном? А что, есть еще причины, толкающие на преступление?

– Есть. Страсть. Или любовь. Это когда человек любит камень до такой степени, что ничто более не представляет для него ценности. Таким людям созерцание камня заменяет общение с другими людьми, все их существование направлено на добычу камня любыми средствами вплоть до убийства. Если вы читали тетрадь, то Агнесса из этой породы людей.

– А ваш отец? Он тоже был из этой породы?

– Думаю, не совсем. Он невероятно любил минералы, часами мог рассматривать коллекцию, хотя знал каждый камень лучше, чем даже себя. Но он бы никогда не убил.

– А как же тогда в его руке очутился пистолет?

Генрих не ожидал такого вопроса. Кажется, он не думал об этом.

– Не знаю, – после минутного раздумья ответил он. – После того дня, когда старуха принесла колье, отец изменился… Однажды я обидел его, намекнул, что он стал слегка тронутым. А знаете, как папа называл колье Агнессы? Алголь.

– Помню, помню. Алголь – одно из имен дьявола. Жена автора тетради сделала такое сравнение. И вы верите в то, что Алголь бросил алмазы на землю?

– Вам смешно? А мне иногда кажется, что и Мари, и мой отец правы. Только я бы отнес это определение ко всем драгоценным камням без исключения. Поскольку человеческая природа слаба, можно сказать – несовершенна, человек ищет совершенство вокруг себя. И не просто ищет, а пытается стать хозяином совершенства. В сущности, человеку не так уж и много надо для существования – тепло, еда, секс. Так он устроен. Но ему этого мало. Если он хочет тепла, я имею в виду физического, то стремится приобрести огромный дом, в котором можно заблудиться. Съесть он хочет не только самое лучшее из еды, но и… коллегу, секса ищет самого разнообразного. Отсюда его желания упираются в деньги. В этом смысле драгоценные камни являются источником богатства, ради которого не жалко отдать душу сатане. Один бриллиант величиной с горошину стоит состояние. Когда же камней много, а принадлежат они другому человеку, их попросту отнимают. В общем, все до безобразия примитивно. Да, без сомнения, драгоценные минералы создал дьявол, он ловит на камни людские души.

– Действительно, просто и примитивно, – согласился Щукин. – Скажите, Генрих, вы знаете человека по фамилии Пушко?

Генрих сосредоточенно сдвинул брови, вспоминая.

– Н-нет… кажется. Хотя возможно, я и слышал эту фамилию…

– Я напомню. Фотограф Пушко.

– Не припоминаю…

Щукин достал две фотографии, подал Генриху:

– Когда были сделаны эти кадры?

– А! Так это папин юбилей пять лет назад.

– Значит, вам должен быть знаком Пушко. Эти фотографии делал он.

– Погодите, погодите… Да, его порекомендовали отцу, он снимал в ресторане, где мы отмечали юбилей. Он отлично снимал, брал за работу недорого. Кстати, у нас есть много фотографий того вечера, некоторые забавные получились. Мы подарили всем гостям по несколько фотографий. Если не ошибаюсь, фотограф спился. А почему вы спрашиваете?

– Его убили.

– Неужели? Жаль.

– А знаете, что послужило причиной убийства? Колье «Алголь».

– Не понимаю.

– У старушки, что приносила колье вашему отцу, его украл Пушко. Скажите, Генрих, вы не думали, почему ваш отец решил отдать колье убийце? Разве не странно: он едва ли с ума не сошел, увидев ожерелье, и вдруг, получив его от Веры Антоновны, которая тоже погибла, отдает человеку, зная, что перед ним убийца? Заметьте, убийца не требовал отдать колье, Казимир Лаврентьевич сам сказал, что отдаст его.

– Не знаю. Правда, не знаю. – И Генрих подкрепил слова жестом недоумения, разведя руки в стороны. – Все, что произошло, не умещается у меня в голове.

– Вы не помните, кто порекомендовал вам Пушко как фотографа?

– Это было пять лет назад… И я ведь не занимался юбилеем. Но отец потом его приглашал и на мамин юбилей… Простите, а где вы взяли наши фотографии?

– У Пушко. Он хранил много своих работ. А эти две, как вы сказали, забавные. И ракурс удачный, и герои зафиксированы в исключительно смешных позах. Да, такие «залипухи» часто случаются во время торжеств, но подметить и вовремя запечатлеть их далеко не каждому фотографу по плечу. А вот это кто? Видите, позади вашего отца за отдельным столиком сидит человек… Я хотел бы знать: он тоже был приглашен на юбилей или попал в кадр случайно?

– Нет, не случайно. Мы сняли зал полностью, и случайных людей там не могло быть. А это… один знакомый… довольно близкий. Был. Папа ему много помогал, но, как говорится, близкие часто предают. После инцидента с ним отец отмежевался от многих друзей. Если это не очень важно для вас… мне бы не хотелось о нем говорить.

– Это неважно. Извините, что потревожил, мне пора. – Уже стоя на пороге, Щукин оглянулся, ободряюще тронул за плечо Генриха. – Вижу, вы любили отца. Очень жаль, что так вышло. Нелепо. Да! Генрих, я завтра жду вас в прокуратуре, нужно кое-что засвидетельствовать в деле вашего отца.

– В котором часу?

– В двенадцать.

– Буду. До свидания, Архип Лукич.

Ну, в общем-то, можно было поставить точку. Щукин улыбнулся самому себе, открыл дверцу автомобиля и вынул из-за пояса зазвонивший мобильник:

– Слушаю.

– Архип Лукич, это Вадим. Батон вымыл полы в мастерской, вернулся домой пешком и без приключений.

– Ну и замечательно. Отдыхайте.

Всего две фотографии покоились на столе Щукина, а вокруг, стоя, склонились его помощники. Щукин сидел, откинувшись на спинку стула. Он-то изучил снимки вдоль и поперек. Конечно, мечталось устроить спектакль с атрибутами помпезного разоблачения, но… Человек, столкнувшийся с неудачами, сомневается в себе, ему необходимо подтверждение его правоты. И вообще, хотелось бы услышать дифирамбы в свою честь…

– Вы уверены, Архип Лукич? – опасливо спросил Слава.

– Посчитайте сами, – сказал он. – Вам известно все, что было известно мне до находки этих фотоснимков. Считайте.

– Да тут и считать нечего, вы правы, – высказался Гена. – Только у нас нет конкретных улик против него. Как будем действовать?

Щукин задумался, потирая нос указательным пальцем.

– Одна улика все же есть, хоть и нематериальная, – наконец, сказал он. – Ложь. Зачем человеку лгать, если он ни в чем не повинен? И потом, ребята, я все его ходы просчитал. Но Слава прав: у нас ничего на него нет. Остается одно – расколоть. Тогда нам не понадобится идентифицировать голоса, сверять алиби, то есть проделывать массу лишней работы и рисковать. Ведь убийца, почувствовав угрозу разоблачения, может уйти. Но прошу вас: не стесняйтесь в средствах, а также помните – это опасный убийца. Что ему взбредет в больную голову, я не в силах предвидеть.

Щукин подошел к окну, распахнул его. В кабинет ворвался городской шум и чириканье воробьев. Солнце щедро жарило, значит, холодам уже не бывать. Раздался стук. Щукин механически взглянул на часы – двенадцать.

– Входите, – крикнул он. Вошел Генрих. – Присаживайтесь.

– Я не опоздал? – спросил тот, беспокойно оглядываясь.

– Нет, вы вовремя. Погодка-то сегодня, а? – Щукин выглянул на улицу, едва не вывалившись из окна. – Люблю весну и осень, когда и не холодно, и не жарко. А нынче холода затянулись.

– Можно? – заглянул в кабинет Валерий Иванович.

– Да, – отозвался Щукин, идя на свое законное место. Да, законное! Он имеет право его занимать. – Присаживайтесь, Валерий Иванович, на свободный стул. У, как у нас людно. Но ничего, в тесноте, да не в обиде. А вы, Генрих, знакомы с Валерием Ивановичем?

– Конечно, – недружелюбно глядя на ювелира, ответил тот.

– Отлично, – улыбнулся Щукин, – тогда вас не надо представлять. Валерий Иванович, где колье?

– Какое колье? – напрягся тот.

– Ну, не мне вам рассказывать о колье, – получал кайф от ситуации Щукин. – Колье, которое вам отдал Казимир Лаврентьевич.

– Мне?! Вы хоть соображаете, что несете?

– Я несу? – сымитировал изумление Щукин. Достав диктофон, включил его. – Вы послушайте.

При звуке первых слов Казимира Лаврентьевича лицо Валерия стало серым, но держался он несгибаемо. Зато Щукин не поскупился на комментарии, хотя преследовал другую цель – решил не давать Валерию Ивановичу опомниться, ведь на пленке голос убийцы неразборчив:

– Да-да, – говорил он, перекрывая своим голосом голоса на пленке, – именно об этом вас предупреждал Казимир Лаврентьевич. Он подготовил диктофон и включил его, когда вы вошли. Знаете ли, как бы хитро ни выстроил интригу преступник, он всегда сделает ошибку. Одну. Но роковую, – процитировал Щукин слова судебного пристава Никодима Спиридоновича и сам себе усмехнулся. Он был на коне. – Ваша ошибка состояла в том, что вы соврали нам, будто не знали Казимира Лаврентьевича. Оказывается, вы его хорошо знали, одно время он помогал вам. Верно, Генрих?

– Да, папа учил его ювелирному мастерству, даже открывал свои секреты. А потом этот человек подставил его: сляпал фальшивку, выдав ее за работу отца, получил большие деньги. Был крупный скандал, отец тогда в больницу попал.

– Впрочем, свидетельство Генриха теперь не так уж и важно, – сказал Щукин, бросая на стол фотографии. – Вот, смотрите. Это юбилей Казимира Лаврентьевича, и вы были гостем. На юбилее вас сфотографировали с Пушко. Посмотрите, как вы с ним дружески беседуете. Но когда я спросил вас, знаете ли вы Пушко, помните, что ответили? «Не припоминаю». Это была ваша вторая ложь. Я уверен, что это вы порекомендовали фотографа Казимиру Лаврентьевичу. Тогда Пушко еще не пил, во всяком случае, не был алкоголиком. А заподозрил я вас, когда вы рассказывали нам о тонкостях диагностики камней. Чтобы такой знаток не распознал, какое сокровище принесла Ксения Николаевна? Это смешно. Согласен, точно определить реальную стоимость колье сложно, тогда-то и нужны все ваши аппараты-препараты, но не узнать бриллианты ювелиру… это все равно, что не узнать мать родную после недельной командировки. Вы сразу поняли, что Ксения Николаевна принесла уникальную и фантастически дорогую вещь, поэтому отправились за ней следом. Ну, а потом следили за ее домом, заметили, куда хозяева кладут ключ, затем уговорили Пушко стащить колье. А вот часы он украл по собственной инициативе, и вы не знали об этом. Но часы сыграли немаловажную роль: ведь сначала Пушко, которого мучила жажда выпить, попытался продать часы, а они с дарственной надписью. Так мы попали в дом Ксении Николаевны.

Валерий Иванович угрюмо молчал. Лишь капля пота, быстро скатившаяся с виска до подбородка, выдала его состояние. Несмотря на то что кабинет был заполнен людьми, не слышалось ни малейшего движения, даже дыхания.

– А ведь как прост был ваш замысел, – продолжал Щукин. – Пушко крадет колье, вы в это время на работе, приходите к нему ночью, когда в доме все спят, забираете колье и убиваете Пушко, чтоб он нигде даже словом не обмолвился о вашем сговоре. Кто будет искать убийцу какого-то алкаша? Но Пушко изобрел собственный сценарий, и все покатилось не так. Потом вы приклеивали усы и убивали всех, у кого побывало колье. Я не требую от вас предоставить алиби, потому что знаю: вы позаботились об этом, даже изуродованные Батоном автомобильные «дворники» сообразили заменить не на какие-нибудь, а на старые. Но ответьте на один вопрос: вы ведь получили колье, так почему же не сбежали?

Внезапно Валерий Иванович вскочил со стула и рванулся к окну, намереваясь выпрыгнуть. Да куда там! Вадик и Гена будто того и ждали, они очутились у окна раньше ювелира, перекрыв ему дорогу, а Слава предусмотрительно перегородил собой выход. Пораженный Генрих тоже вскочил со стула, прижался спиной к стене. И только Щукин остался сидеть на месте.

– Вы попались, Валерий Иванович, – довольным тоном сказал он. – Все ваши попытки удрать потерпят фиаско. Давайте уж показания. Где колье?

– У меня в мастерской, – выговорил тот, рухнув на стул. Он склонился так низко, что голова почти касалась колен.

– Где, в каком месте?

– В сейфе. В пластмассовой коробке.

Гена надел ему наручники, Валерия Ивановича увели. Снова наступила пауза, но не длительная. Растерянно оглядев присутствующих, Генрих с трудом выговорил:

– Так это он… он убил отца?

– Разве еще что-то непонятно? – вскинув брови, удивленно произнес Вадик.

– Едемте в мастерскую, – встал Щукин. – Генрих, собственно, вас я вызвал по одному поводу. Вы должны посмотреть на колье, подтвердить, что именно оно находилось у вашего отца.

В мастерскую ввели Валерия Ивановича, вошли и остальные, вызвав замешательство у сидевшего на рабочем месте пожилого человека, представившегося Василием Гавриловичем. Открыли сейф, затем коробку. Щукин взял в руки колье:

– Генрих, посмотрите, это ожерелье было у вашего отца?

– Да, – кивнул тот. – Можно мне взять его?

– Пожалуйста.

Генрих с жадностью рассматривал камни, а Щукин повернулся к Валерию Ивановичу:

– Вы утверждаете, что забрали у Казимира Лаврентьевича именно эту вещь, затем убили его?

– Да, – хмуро изрек он.

– Стойте… – разволновался Генрих. – Мне кажется…

– Что, что вам кажется? – насторожился Щукин.

– Лупа есть? Или монокль… – обратился Генрих к Василию Гавриловичу.

Тот бросился к своему столу, принес монокль. Генрих рассматривал камни некоторое время, все терпеливо ждали.

– Не… может… быть… – наконец потрясенно заговорил он.

– Да что там? – нетерпеливо спросил Вадик.

– Это… – Генрих сглотнул слюну, у него пересохли губы. – Это… не бриллианты. Или я ошибаюсь?

– Позвольте мне взглянуть? – протянул руку к колье Василий Гаврилович. – Я, конечно, не слишком большой знаток, но бриллиант отличу.

Он еще более тщательно, дольше Генриха, изучал камни, сев за стол. Потом поднял глаза на людей в мастерской и заключил:

– Это не бриллианты. Огранка бриллиантовая, но это подделка. Должен сказать, что в колье использованы отличные камни, не стекло, скорее, полудрагоценные. Бесцветные камни – это, на мой взгляд, цирконы. Впрочем, более точная диагностика определит это лучше меня, а я так, на глазок. А вот взгляните. – Он осторожно взял колье за один камень из цепочки, поднес к Щукину. – Если смотреть сверху, то камень выглядит синим абсолютно весь. Но теперь посмотрите на него сбоку. Видите разницу? Коронка камня, то есть верхняя часть, слабо окрашена. А павильон, то есть низ камня, синий. Я хочу сказать… это склеенный камень, из двух частей.

Генрих забрал у него колье, рассматривая камень, посмотрел и кивнул:

– Так и есть. Сверху, может быть, даже сапфир, хотя плохого качества, слабо окрашенный, а внизу, скорее всего, цветное стекло, или страз. Так делают, когда хотят выдать весь камень за драгоценный, дерут бешеные деньги. Такие камни считаются подделкой и практически ничего не стоят. Но работа… выдающаяся. Огранка, подборка цветов, наконец… Колье выглядит на беглый взгляд бриллиантовым. Эту вещь делал большой мастер.

– Погодите! – вырвался возглас негодования у Щукина. – Выходит, из-за подделки столько… и все зря? Невероятно!

– Казимир говорил о сюрпризе, – хрипло проговорил Валерий Иванович. – Вот он, сюрприз: колье не бриллиантовое. Да, я испытал огромное разочарование.

– А столько людей погибло… – посетовал Гена.

– Архип Лукич, я ничего не понимаю! – нервничал Генрих. – Отец не мог ошибиться. Он уверял, что старуха приносила бриллиантовое колье. Отец ведь с ходу определял, в какой точке земного шара добыт камень.

– Значит, ошибся, – вывел Вадик.

– Этого не могло быть! Не могло, слышите? – бормотал Генрих, лихорадочно перебирая камни. Он развернулся к Валерию Ивановичу, спросил в лоб: – Валера… а ты? Неужели ты тоже ошибся? Ты убивал из-за… подделки? Ты психопат.

Валерий Иванович промолчал.

Глава 20

Неделю спустя, вечером, Щукин приехал к Ксении Николаевне вместе с Вадимом и Геной. Она копалась в палисаднике, встретила их настороженно:

– Вы за мной? Арестовывать?

– Да нет, – успокоил старушку Щукин. Но, заметив, как она обрадовалась, он изобразил на лице строгую мину. – Вы не радуйтесь, не радуйтесь. Кочура пришел в себя, вы прострелили ему правое легкое, но жить будет. Но с этим все равно придется разбираться.

– Послушайте, – взяла его под руку Ксения Николаевна и отвела в сторону от Гены и Вадика. Ее заговорщицкий вид позабавил Щукина. – Я придумала, как быть. Этот Кочура… попал в наш район за каким-нибудь делом…

– Ага, ожерелье отнять у вас… – подхватил Щукин.

– Ой, ну не надо! – поморщилась старушка. – Вы лучше послушайте. Он попал в наш район, а на него напали с целью ограбления. Выстрелили. Я, моя дочь и внучка выбежали из дома на шум, нашли его, внесли в дом и позвонили вам. Ну, как?

– Нет слов. Если вы мне еще и взятку предложите…

– А надо? У меня есть немного…

– Ксения Николаевна! – расхохотался Щукин. – Вы невозможная. Так же нельзя. Кочура совершил разбойное нападение с целью ограбления, как вы сами выразились, и он должен понести наказание. Почему вы пытаетесь его выручить?

– Потому что не хочу сесть в тюрьму! Ну что за жизнь у меня такая… Один мечтает сдать меня в дом престарелых, вы мечтаете посадить меня в тюрьму. Думаете, мне хочется сдохнуть в одном из этих заведений? Дайте дожить, в конце концов, по-человечески.

– Не волнуйтесь, Ксения Николаевна, вам не понадобится садиться в тюрьму.

– А такое возможно?

– Все возможно.

– Тогда верните мне мой «бульдог». Пожалуйста.

– Ага, понравилось расправляться с бандитами? – вновь рассмеялся Щукин. – Уж не от зятя ли вы собираетесь обороняться?

– Нет. Этот револьвер подарил мне мой воспитатель, а принадлежал он моей маме. «Бульдог» вместе с моими родителями перешел из Китая в СССР. Левушка научил меня обращаться с ним и говорил, что человеку, особенно женщине, необходимо иметь защиту, а лучшая защита от негодяев – револьвер. Левушка вместо отца мне был, любил меня нежно и трогательно. А Кочура… бог с ним.

– Ксения Николаевна, я ведь по какому поводу к вам… Колье-то, украденное у вас, не бриллиантовое.

– Как это? Мама говорила, что оно дорогое.

– Ошиблась ваша мама. И многие ошиблись.

– Ну, колье-то вы вернете?

– Разумеется. Мне только интересно, почему ювелиры, люди, разбирающиеся в камнях, когда вы показывали им ваше колье, приняли его за бриллиантовое?

– Откуда мне знать! Я точно в бриллиантах ничего не понимаю, поэтому и отнесла его ювелирам. Значит, оно ничего не стоит?

– Ну, что-то оно, конечно, стоит, но не ту сумму, которую вообразили себе все участники трагедии. Вы, Ксения Николаевна, ничего не хотите мне рассказать?

– Друг мой, я все рассказала. Если вас еще что-нибудь интересует, спрашивайте прямо, а не юлите. А то современные люди все намеками обходятся, будто я должна знать еще один язык – язык намеков.

– Ну что ж, раз вам нечего сказать… А что зять, так и намерен вас…

– Ой, не говорите! – всплеснула старушка руками. – Вернулся из тюрьмы лютый. И чуть в больницу не попал, когда увидел меня на ногах. А я ему ультиматум – выметайся сам из моего дома. Думаете, он убрался? Грозит созвать консилиум врачей…

– Можно мне поговорить с вашим зятем?

– Пожалуйста. Позвать?

Ксения Николаевна вызвала зятя. Тот, увидев следователя, приблизился к нему с опаской. Щукин завел его за автомобиль и зашипел:

– Слушай меня внимательно, мерзавец. Будешь доставать Ксению Николаевну, грозить домом престарелых, я тебя упеку надолго. Не понравилось сидеть?

– За что вы меня… упечете? – выдавил раскрасневшийся Роман Семенович.

– А мне причину не надо искать. Вон ребята в машине сидят, они тебе любое уголовное дело состряпают. Понял?

– Да хоть сейчас! – весело подтвердил из машины слышавший разговор Вадик. – Наручники есть.

– Я… не… буду… – пролепетал Роман Семенович.

– Смотри! – погрозил пальцем Щукин. – Я буду навещать Ксению Николаевну и если только замечу у нее плохое настроение…

– Понял, – закивал зять. – Не заметите.

– Отлично, – садясь в машину, бросил Щукин. – До свидания, Ксения Николаевна.

Отъехав, Щукин притормозил, задумался.

– Вас что-то беспокоит, Архип Лукич? – спросил Гена.

– Как тебе сказать… у меня в голове некоторые вещи не увязываются. Как могли ювелиры пуститься в крайности, не распознав подделку?

– Какая разница! – воскликнул Вадик. – Мы раскрутили почти дохлое дело, нашли убийцу в считаные дни, он сознался. Что еще надо?

– Я знаю, что надо! – воскликнул Вадим. – Отметить победу.

– Ты прав, – сбросил с себя некий груз Щукин и взялся за руль. – Только за Славкой заедем. Как-никак, а его первое дело удачно завершилось.

Он крутил руль, а думал о Ксении Николаевне. Почему же Казимир Лаврентьевич так хотел выяснить ее адрес? Наверное, чтоб спросить, как ей удалось обвести его вокруг пальца? Ох, и старушка-веселушка! Так или иначе, а он, Щукин, доказал, что по праву занимает место в прокуратуре. И давно ему не было так хорошо на душе.

В это же время к Батону завалили давнишние кенты в количестве трех человек. Он открыл дверь, уставившись на бывших собутыльников, будто первый раз их видел. Один из троих вынул из карманов две бутылки и заулыбался во весь рот:

– Опа-на! Батон! Встречай!

– Я не Батон, а Рауль, – хмуро проговорил тот. – Вы ошиблись.

Он захлопнул дверь, постоял, слушая возгласы возмущения и ругань, затем прошел в комнату, упал на диван перед телевизором. А выпить хотелось…

– Пройдет, – настраивал себя Рауль. – Без выпивки жить можно. Лукич обещал место подыскать, квартира есть, жену найду, а то скучно. Да я ж вполне счастливый человек!

Нарисовав себе картины безоблачного будущего, он согрел чайник и уселся пить чай.

Однажды майским утром Ксения Николаевна неторопливо шла под руку с Софийкой по аллее кладбища, подробно рассказывая историю матери и колье. Стояла прекрасная погода, шелестела зеленая листва, пахло свежестью. Добравшись до трех могил, огороженных железной оградой, Ксения Николаевна и девушка сели на низенькую скамью. Софийка, доставая еду, рюмки и коньяк, спросила:

– Ба, так ты никогда не видела своего отца?

– Видела. Один раз. В сорок третьем году…

От Николая письма приходили редко. Он писал, что живется ему неплохо, только страшно тоскует по жене и дочери.

Левка так и работал сторожем, Анастасия тоже устроилась на работу – то полы мыла, то посуду. И все замирала, боясь, что за ней и Левкой придут. Теперь арест означал не просто вычеркнутые годы жизни, но и смерть. Стрижаку повезло – в тридцать шестом столько не расстреливали. И о них забыли…

Грянула война, с нею окончательно пропал и Стрижак. Нужда в рабочих руках позволила Анастасии получить более выгодное место. Сначала, пройдя краткий курс обучения в фабрично-заводском училище, она работала на военном заводе, затем ее образованность заметил директор, предложил помогать ему. Только в сорок третьем осенью она получила весточку: «Ваш муж в госпитале, он ранен и ждет вас». Бросив все, Анастасия помчалась с дочерью к Николаю.

В госпитале ее почему-то сначала привели к врачу. В маленьком кабинете сидел худой с уставшим бледным лицом мужчина. Мельком взглянув на нее, он сказал тихо, отвернувшись в сторону:

– Теперь я понимаю, почему Стрижак даже в бреду звал вас. Вы очень красивы…

– Вы меня вызвали, чтобы сказать это?

– Нет, Анастасия Львовна. Ваш муж очень храбрый человек, достойный уважения. Разбомбили санитарный поезд, в котором ехал раненый Стрижак, и он помогал вытаскивать раненых из поезда. Спас двух сестричек, совсем юных девочек, хирурга… мою дочь. Я, честно скажу, потрясен: ведь он был сам тяжело ранен. Ордена не получит, так как воевал в специальных войсках… ну, из заключенных… таким орденов не дают…

– Бог с ним, с орденом, лишь бы…

– Анастасия Львовна, – перебил он, – Стрижак перенес несколько операций, но гангрена прогрессировала… Я сделал все, что мог. Вы же понимаете – я его должник.

– Вы хотите сказать… – задохнулась она.

– Я боялся, что вы не успеете… Стрижак умирает.

Он сам отвел ее в палату. Николай был с ног до головы перебинтован и без сознания. Анастасия подвела к нему Ксюшу, которой к тому времени исполнилось одиннадцать, низко склонилась к его лицу.

– Коленька, – позвала она тихо. – Мы приехали… умоляю тебя, очнись.

Ксюша смотрела на незнакомого мужчину и кусала губы от жалости к матери. Она не помнила отца, его заменил ей Левка. Иногда Левка заменял и мать, уж слишком Анастасия была строга и требовательна, а он тихонечко баловал ее. Конечно, перебинтованный мужчина вызвал в девочке сострадание, но она тогда больше переживала за маму, бредившую мужем.

Стрижак очнулся после укола и сразу узнал жену, подобие улыбки осветило его лицо. Улыбнулась и Анастасия, ведь он не должен заметить, как ей плохо, не должен знать, что умирает. Но он это прекрасно понимал.

– Настя… – едва зашевелил Николай губами. – Ты лучшее, что у меня было…

Это оказались его последние слова. Анастасия сама закрыла ему глаза. Она не рыдала в голос, лишь по щекам струились слезы и тихо капали на платье. Она долго сидела у тела мужа, держа дочь за руку. Сколько же лет им удалось побыть вместе? Почти год в девятнадцатом, потом с тридцатого по тридцать шестой. Не набиралось и семи лет. Как мало…В обществе, в котором Анастасия воспитывалась, подобный брак назывался презрительным словом – мезальянс. Он был выходцем из крестьян, а она – дворянка. Действительно, неравный брак. Но никогда Анастасия не ощущала разницы между собой и Николаем, она, собственно, даже не думала об этом. Она просто любила его, как и он ее.

Когда пришли забрать тело Николая, Анастасия вышла в коридор… и вдруг увидела два портрета на стене – дедушки с ехидной улыбкой и усатого жандарма во френче. Анастасия шла прямо на эти портреты, не сводя с них немигающих глаз. Остановилась за два метра и по очереди задержала взгляд на каждом.

– Будьте вы прокляты! – бросила она в лица тех, кто изуродовал жизнь ее и Николая.

– Вы с ума сошли! – схватил ее за плечи врач. Он огляделся по сторонам, взял Анастасию за руку и потащил в свой маленький кабинет. Втолкнув внутрь, тщательно закрыл дверь, повернулся к ней и повторил: – Вы с ума сошли. Как вы могли так неосмотрительно… Никогда, даже во сне не произносите этих слов.

– Мне все равно, – прошептала Анастасия, отрешенно глядя перед собой.

– С вами дочь, – укорил врач. – Так нельзя. Подумайте о ней. Ваше счастье, что только я услышал. Выпейте, это поможет.

Спирт обжег горло, но расслабил мозг, отпустил душу из тисков невыносимой боли.

Вернувшись в Свердловск, Анастасия начала пить. Левка пилил ее за это, отбирал бутылки, стыдил.

После войны втроем они переехали в тот город, где была могила Стрижака. Она нашла работу – в одном из институтов стала преподавать французский язык, перестала пить. А когда возникла дружба с Китаем, давала уроки китайского всем желающим. Ей помогал Левка, демонстрируя наглядно, как звучит язык в диалогах. Анастасия смеялась: Левка знал китайский лучше, чем русский.

Еще один раз она достала колье – продала камень из него и на вырученные деньги купила дом. Левка жил в ее доме, по-прежнему хозяйничал, мастерски управляясь со всем одной рукой. Правда, начальство Анастасии интересовалось: почему преподаватель института живет в гражданском браке, это, мол, безнравственно и плохой пример для студентов. Чтобы отвадить от себя многочисленных поклонников и избавиться от нездорового любопытства, Анастасия в приказном порядке повела Левку в загс. Он стал ее мужем официально, на деле таковым не являясь и после бракосочетания. Когда она брала его с собой на банкеты или мероприятия, у многих недоуменно вытягивались лица. Как красивая и статная женщина вышла замуж за… урода, едва связывающего два слова, да еще инвалида. Но Анастасия не смущалась. Смущался Левка, говорил ей, отказываясь собираться на очередное мероприятие:

– Со мной ить стыдно на люди выйти. Может, дома останусь?

– Ты пойдешь, я так хочу, – властно отвечала она.

С годами властность стала ее основной чертой, что выводило из себя своенравную Ксюшу, тем не менее матери она побаивалась.

В возрасте шестидесяти пяти лет Левка тяжело заболел. Его лечили, но… Тогда-то Анастасия, ухаживая за ним, разговорила его и узнала, как выслеживал он Кочуру, как убил его приятелей. А напоследок Левка признался:

– И я, дурак, любил тебя всю жисть.

– Я это всегда знала, – сказала Анастасия и крепко поцеловала его в губы, как целовала единственного на свете мужчину – Николку Стрижака.

Повзрослевшую Ксению носило по стране. Анастасия осталась одна. Она работала до семидесяти шести лет, затем сказала: устала.

– Вот здесь они и лежат все трое, – сказала Ксения Николаевна. – Левушка, мой отец и мама. Наверное, ее следовало похоронить между ними, но… как получилось. Мама лежит рядом с мужем, она так хотела. А ведь не была с ним ни расписана, ни венчана, и разница между ними была огромная…

– Ба, а как ты узнала эту историю? Ты же говорила, что твоя мама никогда не рассказывала о своей жизни.

– Подслушала, – призналась Ксения Николаевна. – Перед смертью мама попросила привести священника и ему на исповеди все рассказала, а я за дверью стояла.

– Ксюша, ты меня учила, что подслушивать…

– Иногда я несу вздор, дорогая. А как бы ты сейчас узнала, что твои предки были удивительными людьми? Они умели любить и ненавидеть, умели жить, несмотря ни на что. Знаешь, милая, мне кажется, знать о своих предках нужно обязательно. Память о прошлом не дает человеку скатиться вниз. Ты становишься ответственным не только за себя, но и за них.

– Я не пойму, где же настоящее колье? У ювелира-индуса Анастасия заказала точную копию, эта копия у нас. А где настоящее? Оно же было?

– Было, – пожала плечами Ксения Николаевна. – Куда-то делось…

– Как жалко. Мне казалось оно настоящим.

– Не стоит жалеть, дорогая. У нас с тобой масса денег, двадцать… нет, уже не двадцать… Целых пятнадцать тысяч!

– Ты растратила пять тысяч? – ахнула София. – Куда ты их дела?

– Платила юристам, нотариусу и прочим вымогателям.

– И, конечно, каталась на такси!

– Конечно. Перестань скаредничать, София. Деньги и годы одинаковы: уносятся, как чокнутые. Ай, Софийка, я забыла сигареты! Ангел мой, сбегай и купи, пожалуйста. Умру без сигарет. А под коньячок выкурить пару сигареток – такое блаженство…

– Ба, не пора ли бросить курить? – проворчала София, выходя за ограду.

– Не будь занудой. А я тут пока приберусь.

Ксения Николаевна проводила ее взглядом, достала маленькую лопатку и принялась активно копать на могиле матери. Памятники она заказала таким образом, чтобы они ограждали могилы с боков, а посередине можно было посадить цветы. Выкапывая глубокую ямку, Ксения Николаевна торопилась, землю выгребала руками. Наконец она осталась довольна глубиной, вымыла руки минеральной водой, которую принесли с собой, огляделась по сторонам и достала колье. Оно ослепительно засверкало на солнце, аж дух захватило. Ксения Николаевна заговорила тихо:

– Трудно поверить, мама, что это чудо смертельно опасно. Знаешь, когда я заметила, что за мной наблюдают через окно, вспомнила твои слова, сказанные перед смертью. Ты говорила, что колье унесло много глупых жизней. Мне стало страшно за Софийку, за Ариадну… да и самой стало страшно. Смерти я не боюсь, она естественна, придет, когда положено. А вот смерти от руки человека… боюсь. Может быть, меня страшит боль… И тогда я сделала так, как сделала ты. Я поняла, зачем понадобилось заказать точную копию у индуса. Ты собиралась уехать из Китая, а одной женщине с сокровищем опасно. А потом жене Кочуры ты отдала подделку, я правильно догадалась? Да, мама, вокруг слишком много охотников за легкой наживой. Вот и я спрятала бриллианты, а в твой ридикюль положила изделие индуса, вынув три камня, чтоб оно полностью соответствовало оригиналу. Украли подделку. Что из этого вышло, ты, наверное, знаешь. Я боюсь его оставлять у себя, боюсь. Мне оно не нужно, а вот Софийке… Но она получит колье, когда повзрослеет. Может, она умнее распорядится им, чем я. А мы с тобой будем оберегать нашу внучку с небес. Знаешь, мама, храни-ка ты его, колье выбрало тебя и возвращается к тебе.

Она уложила ожерелье в целлофановый пакет, потом еще в один, крепко завязала шнурком и опустила в глубокую ямку, поспешно забросав землей. Сверху посадила плетущиеся цветы, полила водой и расслабилась. Примчалась запыхавшаяся Софийка:

– Держи свои сигареты.

Они сидели у могил долго, разговаривали. Ксения Николаевна выпила немного, помянув родных, закурила. Она заметно повеселела. Да и отчего ж не веселиться? Зять стал, как мышка-норушка: придет домой и к себе в спальню – юрк! Никаких разговоров о доме престарелых не заводит, не донимает и Софийку. А вчера сказал, что они с Ариадной переезжают в квартиру, которую он купил на днях. И когда София отказалась жить с ними, он не возражал, а напротив – обрадовался. В общем, мир полон чудес.

Возвращаясь по той же аллее, Ксения Николаевна вдруг остановилась, заглянула внучке в лицо и загадочно произнесла:

– Когда я умру, обязательно вспори подкладку в моем ридикюле. Дорогая, не забудь, это очень важно. Обещаешь?

– Ба, – в глазах Софийки обозначилась паника, – ты пугаешь меня! Я не хочу, чтоб ты умирала. Никогда больше не говори таких слов, никогда!

– А я и не умру, – заверила Ксения Николаевна. – Я перейду в другое измерение, как говорят. Мда… другое измерение… полагаю, оно есть. Но когда-то я проверю это лично… Не вешай нос, дорогая. Мы живы, вот что главное.

Поздно вечером, оставшись одна, Ксения Николаевна написала короткое письмо, зашила его под подкладку в ридикюль и с чувством выполненного долга улеглась спать. В открытое окно врывалась весенняя свежесть, запахи распустившихся цветов. Как прекрасна жизнь! Она заснула, улыбаясь, полная уверенности, что завтрашний день проживет счастливо. А в письме Ксения Николаевна написала:

«Ангел мой, ты читаешь это письмо, значит, меня нет. Но я есть, просто меня не видно, поэтому не плачь. Я всегда буду с тобой, правда, невидимая. Софийка, ты найдешь ЕГО в могиле моей матери. Ты поняла, о чем я? Надеюсь, поняла. Я закопала ЕГО у креста на глубину примерно пятидесяти сантиметров, может, больше. Но помни, родная, будь с ним осторожна. Твоя Ба».

Content

Лариса Соболева
Бриллианты на пять минут

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20