Мария Царева

Сидим, курим…

Я ненавижу этот город почти так же сильно, как и люблю.

Ненавижу смердящие бензином автопробки, надменные лица красавиц в дорогих туфлях. Жару, оставляющую трещинки на асфальте и веснушки на плечах, московский ледяной февраль, хватающий за нос железной клешней. «Хаммеры», паркующиеся так, словно они лунные вездеходы — то есть одни на всей планете, а прохожие, убого протискивающиеся мимо, — так, не в счет… Дешевые сетевые харчевни, от которых за версту разит прогорклым подсолнечным маслом. Пьяных приставал. Малолетних уличных попрошаек, которые бесцеремонно суют под нос изъеденные диатезом руки. Дорожную соль, с азартом голодного хищника впивающуюся в лучшие сапоги. Продавщиц дорогих бутиков, которые смотрят так, словно от тебя пахнет какашками, — всего лишь из-за грошовых мокасин. Свою депрессию — но об этом немного позже.

Я люблю стойкую, как духи «Красная Москва», романтику Бульварного кольца — вроде бы время летит, как атлет на олимпиаде, город меняется, а оно остается все тем же. Люблю тополиный пух, щекочущими снежинками оседающий на асфальт. Студентов, хлещущих пиво на пыльной траве. Принцесс, которые умеют выходить из автомобиля, правильно сдвинув колени и ни разу не сверкнув трусами. Суши-бары, пабы, где беснуются экспаты, шокирующие новшества вроде молекулярной кухни (в очередной раз доказывающие, что силой сарафанного fashion-радио в ранг высокой моды можно возвести любую ерунду). Любовников, которые выходят на лестничную клетку покурить и больше никогда не возвращаются. Полыхающую разноцветной иллюминацией Тверскую. Воробьевы горы в дождь. Вечную занозу в сердце, судьбу мою — Арбат. Впрочем, об этом тоже потом.

Сидим, курим…

О чем могут говорить три девушки, уединившиеся в приарбатском скверике ради совместного смакования ментоловых сигарет (курение заменяло нам lunch)?

Случайные прохожие мужского пола, бросив мимолетный, в меру заинтересованный взгляд на нас, сблизивших головы и заговорщицки перехихикивающихся, наверняка думали, что речь идет:

1) об острой нехватке крепких пенисов на душу жаждущих любви женщин;

2) о гадких характерах и матримониальной нерешительности тех обладателей пенисов, которых мы называли бойфрендами;

3) о прославленных обладателях пенисов вроде Бреда Питта и Майкла Дугласа (и в этом же контексте о сучьей природе Анджелины Джоли и Перчинки «Posh»).

Мужчины вообще отводят своим пенисам слишком много ментальных сил — это заметил еще старина Фрейд.

Каково же было бы их удивление, если бы они узнали, что три эффектные девицы расслабленно беседуют:

1) о чертовых химчистках, которые портят дубленки и свитера, а потом не желают возвращать деньги, прикрываясь жалким аргументом «а так и было»;

2) о деньгах, которые чем-то напоминают хамоватых родственников из Одессы, свалившихся как снег на голову и ушедших по-английски, оставив легкое ощущение недоумения;

3) о любви — вернее, ее отсутствии, которое кажется обнадеживающим, когда тебе двадцать, но по мере приближения тридцатилетия начинает небольно, как заживающая мозоль, беспокоить;

4) ну и факультативно о моей (куда же без нее!) депрессии.

Наша дружба вписана в совершенную геометрическую форму равностороннего треугольника. Нас трое, и в отношениях царит гармония коммунистического равенства. Никто не отдает никому предпочтения, никто не перешептывается ни у кого за спиной.

Мы настолько разные, что даже непонятно, как умудряемся оставаться вместе вот уже не первый год в московской сутолоке, порой расшвыривающей в противоположные стороны даже самых близких людей. Пожалуй, Арбат и есть наше объединяющее звено.

Я работаю на Арбате. Ничего особенного — потрепанный складной стульчик, мольберт, перепачканные грифелем пальцы. Не угодно ли портрет, мадам? Я непрофессиональная художница. Когда-то пробовала поступать в Суриковку — провалилась два раза подряд. Зато мой талант превращать молниеносно намалеванные черточки в узнаваемые лица помогает не умереть с голоду. В лучшие дни у меня бывает до десяти клиентов, и я беру по триста пятьдесят рублей с каждого.

Len'a (crazy) с некоторых пор на Арбате живет. Вернее, в Плотниковом переулке живет некий богатенький буратино (хотя телосложением он больше похож на Винни-Пуха, мы называем его Пупсиком), которого угораздило запасть на ее креветочно-жилистые красоты. А познакомились мы, когда она была типичным арбатским персонажем с вечно хмельными глазами и босыми грязными пятками. Таких чудиков на Арбате навалом, особенно летом, — с гитарами наперевес они мирно сидят на асфальте, спиной привалившись к стене, и мурлычут себе под нос какую-то ересь, время от времени протяжно выпрашивая у кого-нибудь десятирублевку.

Марина приходит сюда в студию, к некоему фотографу-порнографу, который ее протежирует в мире продающейся красоты. Наша Марина — порнозвезда, но это тоже отдельная история.

Уличная художница, богатая содержанка с мрачным маргинальным прошлым и порноактриса — неслабый триумвират?

Что еще сказать?

Мне двадцать пять лет, и с некоторых пор у меня хроническая депрессия.

На месте нашего президента я бы давно ввела государственный налог на редкие имена. Хочешь назвать своего отпрыска Мефодием или Дездемоной — пожалуйста. Только будь добр, безумец, оплати свою прихоть в кассе. Может быть, материальный фактор заставит тебя, оригинал с наклонностями к моральному садизму, призадуматься. И еще один маленький человек будет спасен от неизбежной участи паршивой овцы, над которой с детства все в лучшем случае безобидно посмеиваются.

Родители назвали меня Аглаей. Гланя, Глаша — почему-то мне с самого детства было неудобно озвучивать собственное имя. Первая учительница спросила, как меня зовут, я бодро и звонко соврала: Таня. Долгое время меня так и называли, афера открылась на родительском собрании. В тот вечер родители долго со мной разговаривали — в папином монологе доминировало непонятное мне слово «инакомыслие». С возрастом я все-таки усвоила, что они тогда имели в виду: мне стоит гордиться тем, что я не такая, как все — Даша, Маша или Юлечка, — само имя, как магический талисман, намекало: я особенная.

Может быть, поэтому из меня и вырос типичный городской фрик. Если бы в паспорте моем значилось тривиальное «Мария» или «Татьяна», то, возможно, моя судьба сложилась бы несколько иначе — вдруг я стала бы нежной тургеневской барышней, любительницей тугих кудельков у лба и белых шляпок в солнечную погоду? Но нет — на моей голове вечный хаос (которому я вот уже много лет тщетно пытаюсь придать видимость нарочитого художественного беспорядка), я ношу простые льняные платья, домотканые рубахи, шали крупной вязки и длинные янтарные бусы — все это покупаю со скидками у арбатских старух. Зимой — толстые вельветовые штаны, свитера грубой вязки и обычные валенки, которые я собственноручно расшила бисером, блестками и разноцветным стеклярусом. Расчесанные на прямой пробор волосы ни разу не удостоились знакомства с краской.

Моя мать — бизнес-леди с отточенной в «Жак Дессанж» стрижкой и трехсотдолларовых туфлях — говорит, что я похожа на хиппи. А я не против…

Честно говоря, не знаю, когда белесая апатия окутала меня своими пуховыми крыльями. Скорее всего, произошло это не в какой-то конкретный момент — хитрая депрессия потихонечку, семенящими старушачьими шажочками отвоевывала мое пространство — до тех пор пока не разрослась вьюнком, который ничем не вывести…

Сидим, курим…

— Влюбиться бы мне, — говорю.

— Это еще зачем? — не понимает Марина, уже давно воспринимающая мужчин сквозь призму профессионально дозированных «оооох» и «ахххх».

Марина — классическая красавица. Такая красавица, что, глядя на нее, захватывает дух (ну или хочется повеситься на собственных чулках — в зависимости от половой принадлежности и крепости нервов любующегося). У нее нет подруг, кроме нас. У таких женщин по закону природы подруг быть не может. Ей повезло, что я пофигистка, a Len'a (crazy) влюблена в саму себя настолько искренне и взаимно, что давно утратила досадную женскую способность к адекватному сравниванию.

— А у Глаши депрессия, — щурится Лена, — ей кажется, никто ее не понимает.

— Ну что ты сразу… — досадливо морщусь я, — скорее, это апатия. В моей жизни уже давно ничего не происходит.

— А чего ты хочешь? — удивилась Маринка. По-моему, из нас ты единственная лишена амбиций.

— В социальном плане — возможно. Но когда я три года назад с огромнейшим скандалом уходила из дому, — при этих воспоминаниях я всегда мрачнею и так заметно, что, по словам окружающих, словно старею на десять лет, — тогда мне казалось, что впереди — полнокровная жизнь! Viva свобода и независимость! Примерно тогда же я познакомилась с вами… И все это было так необычно, так весело! А потом прошло время, но ничего не изменилось.

— Может быть, тебе пропить курс витаминчиков? — проявляет заботу Марина.

— Может быть, это первые ласточки старости? — осеняет меня.

— Ага, в двадцать пять лет, — фыркает Лена, — еще скажи про то, что вчера заметила морщинку, ну или там про целлюлит. И я перестану с тобой общаться.

— Значит, влюбиться хочешь, — задумчиво повторила Марина.

— А то, — я осторожно сбила пепел кончиком ногтя, — лучший курс витаминчиков — это хороший секс с человеком, который хоть немножко тебя волнует. А у меня уже полгода нет никого. Товарищ, с которым познакомилась в пельменной «Моня», не в счет. Во-первых, наутро безо всяких объяснений исчез. А во-вторых, он слишком много пил, чтобы я хоть немного об этой утрате сожалела.

Правило городского выживания № 1: если ты не помнишь имени мужчины, с которым переспала, значит, никакого мужчины и вовсе не было.

— Хорошо, что не спер ничего, — тоненько хихикнула Len'a (crazy), — а то вот одна моя знакомая на прошлой неделе подцепила в «Галерее» мужика, с виду очень даже ничего. Привезла его к себе, на тайную квартиру, которую втихаря от своего мужика снимает. Знаешь, такая огромная хата с выходом на крышу. Кстати, крыша там тоже выкуплена и на ней построена беседка — такая красота: белоснежные норковые шкуры, позолоченные лавочки. Но не суть важно. Развлеклись они, значит, по полной программе. Он ей дал какую-то таблетку — у нее чуть ли не из ушей пар шел от возбуждения. Какой-то более усовершенствованный вариант «Виагры», ему из Токио привезли. А потом она вырубилась так, что пошевелиться не могла. Наутро очнулась, обнаружила, что все ценные вещи куда-то запропастились. И норковые шкуры, и ее драгоценности, и бутылки из домашнего бара. А там, между прочим, был коньяк стоимостью четыре тысячи долларов. Даже сапоги ее спер, представляете?! Сапоги! Впрочем, вам не понять.

Len'a (crazy) в последнее время часто бывает бестактна. Ее демонстративное выпячивание богатства обосновано вовсе не стервозностью или желанием нас унизить. Просто богатство это (вместе с любовником по прозвищу Пупсик) свалилось на ее коротко стриженную голову так внезапно, что она не успела на него нарадоваться, поэтому мы на нее не обижаемся.

Len'a (crazy) — вовсе не сноб, косо поглядывающий на тех, кто искренне считает «Советское» шампанское напитком богов и покупает обувь на распродаже в магазине «Ж». Просто она еще не успела освоиться в неожиданно обрушившемся на ее голову мире богатства и вседозволенности.

Всего четыре месяца назад она и сама не могла представить — каково это, иметь собственную крышу, устланную норковыми шкурами, и небрежно хранить в домашнем баре коньяк, который стоит дороже лучших образцов отечественной автопромышленности. А потом познакомилась где-то со своим Пупсиком (до сих пор не могу запомнить, как его зовут), и пошло-поехало. Сначала она с бешеными глазами рассказывала нам, как для обновления гардероба ее водили в бутик, где один паршивый шарфик стоил больше трех сотен евро. А потом ничего, привыкла.

— Если ты, Глашка, влюбиться хочешь, поехали в субботу со мной. Один друг Пупсика устраивает в своем загородном доме огромную вечеринку. Будет много холостых мужчин, все — олигархи или почти олигархи.

— Лучше я стриптизера куплю.

— Ну и дурочка. Лучшее лекарство от депрессии — поход к Tiffany с кем-нибудь щедрым и влюбленным.

— А я бы съездила, — вдруг заинтересованно вмешалась Марина, — вдруг и в меня кто-нибудь влюбится, что я, хуже Глашки? Правда, в субботу у меня должна быть съемка…

— Успеешь еще в своей порнушке насниматься, — решительно перебила Лена. — Ya, ya, das ist fantastisch! Ox, девчонки, как бы мне хотелось, чтобы вы тоже… — она вздохнула, — тоже нашли себе… мммм… покровителей. Тогда мы бы вместе ходили по магазинам, переезжали из рестика в рестик и путешествовали…

Так и было решено — завтрашним вечером Len'a (crazy) попробует сделать из нас с Маринкой спутниц олигархов. Ну а пока…

Не знаю, наверное, за подруг, выгодно продавших свою свежую сексуальность заинтересованным богачам, принято радоваться от всей души. Но мне Ленку почему-то жалко. Помню, как несколько месяцев назад она торжественно сообщила нам эту новость: «Девчонки, кажется, я нашла мужчину своей мечты!» Мы думали, что это какой-нибудь очередной хиппующий поэт с труднопроизносимым псевдонимом, опытом отсидки за хранение марихуаны и глубокими, грустными глазами. И мы визжали, радуясь и предвкушая подробности. А Ленка посмотрела на нас как-то странно и протянула фотографию — у нее даже не нашлось слов.

На снимке был «мужчина мечты» — низкорослый лысеющий тип не первой молодости, с гордо выпяченным животиком пивного происхождения, лопнувшими сизыми сосудами на рыхлом носу и брежневскими бровями.

«Я все понимаю, всем молчать!» — резко скомандовала Лена, и мы принялись послушно ее поздравлять.

С тех пор прошло три месяца — впрочем, Лена мерила реальность не календарными днями, а преподнесенными ей дарами. Так и говорила: «Я позволила ему первый поцелуй спустя колечко, подвеску и норковый полушубок… А потом миновало еще три похода в ЦУМ, сшитое на заказ вечернее платье и босоножки Gucci — вот тогда я решила, что пора ему отдаться…»

Я все ждала — ну когда же ей надоест играть в евроремонтную давалку? Но летели дни, недели, месяцы, а Ленка и вовсе переехала к своему «мужчине мечты».

В загородный особняк олигархического приятеля Пупсика мы были приглашены к половине девятого.

Стоило мне увидеть разодетую Марину (сапоги-чулки из красного бархата, короткое платье с щедрым вырезом на спине, пушистый шарфик из страусиных перьев), как я поняла, что:

а) во флирт-поединке с олигархами у меня нет против нее ни единого шанса;

б) у нее, в свою очередь, нет ни единого шанса влюбить в себя кого-нибудь из них, потому что респектабельные мужчины не любят связываться с дамами, которые одеты, как звезды кордебалета трансвеститов.

Она была красива той отчаянной красотой, от которой замирает дыхание, убыстряется ток артериальной крови, а в голове снулыми черепахами начинают ворочаться нелицеприятные мысли, какой пластический хирург сотворил это совершенство и сколько это стоило. Красива и нелепа — нелепа до безобразия!

— Ну, как я выгляжу? — Настроение ее было приподнятым, Маринка уткнула кулаки в худосочные бока и покрутилась передо мной, как исполнительница роли снежинки на детсадовском утреннике.

— Э-э-э… — только и смогла протянуть я.

— И я того же мнения, — проигнорировав панику в моих глазах, Маринка поправила и без того идеальную прическу, — ну что, вперед, городские воительницы? Возьмем их штурмом, вырвем их сердца! Что-то мне подсказывает, что сегодняшним вечером в Москве уменьшится количество холостых олигархов.

Что-то мне подсказывало, что нас ожидает катастрофа. И предчувствие меня не обмануло.

Len'a (crazy) милостиво прислала за нами водителя своего Пупсика. Всегда предупредительный с нею, он почему-то решил, что мы прилетели на этот праздник жизни с планеты обслуживающего персонала, а значит, с нами можно общаться по-свойски. Всю дорогу он травил анекдоты, при этом норовя ткнуть Маринку, сидящую рядом с ним, пальцем под ребра. Анекдоты были либо бородатыми, как Карл Маркс, либо, по всей видимости, найденными на сайте porno.ru — с юмором ниже пояса и изобилием матерной лексики. Сначала мы старались держаться вежливо — изо всех сил улыбались и даже послушно посмеивались в тех местах, когда он замолкал и выжидательно на нас смотрел. Но наша покладистость стала катализатором, пробудившим ото сна наглость высшей категории.

Водитель поелозил широкой ладонью по Маринкиному колену, влажно сверкнул глазами и выдал:

— Девчонки, я знаю отличную сауну — в самом центре, на Тургеневской. Подтягивайтесь завтра, а? Я друга своего возьму, расслабимся.

Этого я вынести уже не могла. Пока более интеллигентная Марина краснела всеми видимыми из-под платья частями тела, я перегнулась вперед и строго попросила балагура угомониться, пригрозив неопределенными «проблемами». После чего мне было сообщено, что я «сука, завидующая более красивой подруге», а Маринке — что она «зажравшаяся сука, которую ждет одинокая старость».

Оставшуюся часть пути мы ехали молча.

Особняк, к которому нас доставили, был больше похож на сказочный дворец. Затерявшийся в высоких соснах, он был построен в стилистике средневекового замка. Состаренный кирпич, устремленные к рваным тучам башенки, узкие балконы, каменные ступени… Аллею, ведущую к замку, освещали факелы — настоящие, не электрические.

— Живут же некоторые, — присвистнула Маринка.

— У тебя есть шанс тоже тут поселиться, — подмигнула я. — Ленка говорила, на вечеринке будет много свободных мужчин.

На прощание водитель промчался мимо нас на предельной скорости, направив переднее колесо в неизвестно как оказавшуюся на выхоленной территории лужу. Я успела отскочить, а менее расторопной Марине досталось по полной программе — сотни брызг усеяли подол ее платья, точно звезды южное небо.

Вот такими мы и предстали перед встречающей нас Len'ой (crazy). Я — в простом черном платье, с распущенными волосами, в тщательно начищенных, но довольно потрепанных туфлях. И Марина — звезда кабаре, найденная под утро в канаве с похмельем и косметикой на лице.

Мы улыбнулись и горячо ее поприветствовали. У Лены вытянулось лицо.

— Это что? — наконец спросила она.

— Это — твои лучшие подруги, — с сарказмом объяснила я, — они полтора часа сюда добирались, специально не обедали в расчете на царский фуршет, нарядились в лучшие платья и по дороге едва не были изнасилованы неким хамом, которого ты же к ним и приставила.

— Вовчиком? — выпучила глаза Лена. — Шутите, что ли? Да он тише воды ниже травы. Иногда у меня создается впечатление, что он и вовсе разговаривать не умеет.

Я вздохнула. Ленин внешний вид был барьером, который точно невидимая электрическая ограда отделял ее от мира вовчиков, панибратских тычков в бок, матерных анекдотов и приглашений в сауну. В пышной юбке Oscar de la renta, в нарочито-скромном топе, с обвивающей шею тонкой цепочкой из белого золота с кулоном в виде стрекозы с брильянтовыми глазами — Лена была великолепна.

— Ладно, времени нет, — поджала губы она, — придется нам попросить жену хозяина одолжить вам платья. Вы не обижайтесь, девчонки, но в таком виде вас будут за официанток принимать.

Десять минут вялых препирательств с моей стороны и щенячьего восторга — с Маринкиной, и вот Лена выбрала для нас наряды. Мне достался атласный брючный костюм нежно-сиреневого цвета. Я была выше хозяйки гардероба на полголовы и крупнее на два размера. Поэтому ее брюки едва доходили до моих щиколоток, а пуговица не желала застегиваться (никто этого не должен был заметить из-за удлиненного пиджака). На мой взгляд, выглядела я как раздобревшая мать семейства, которая, распив с подругами по баночке химического палаточного коктейля на водочной основе, решила тряхнуть молодостью и позарилась на гардероб взрослеющей дочки. Но Len'a (crazy) безапелляционным тоном сказала, что укороченные брюки нынче в моде, и, вообще, я должна быть благодарна за то, что рядом есть такие честные и внимательные подруги, как она.

Марине повезло чуть больше — ей выдали черное платье на лямках, на первый взгляд абсолютно простое, но скроенное так, что недостатки фигуры, если они и были, теряли всякий смысл, а достоинства с такой наглостью выпячивались на первый план, что, если бы Марине в тот вечер встретилась Джулия Робертс, неизвестно, кто из них двоих перетянул бы на себя одеяло мужского внимания.

Мне были вручены темные тени для век и набор кисточек, а Марину опрыскали феромонными духами. Наконец Len'a (crazy) решила, что мы вполне готовы для миллионерских смотрин.

Когда мы с замирающими сердцами спускались по мраморной лестнице в гостиную, она, глядя в сторону, предупредила:

— Только, девчонки, все получилось не совсем так, как мы запланировали. Холостой мужчина на вечеринке только один, его фамилия Орлов.

Мы не успели ни удивиться, ни возмутиться, ни обрадоваться отмененному экзамену на брачную профпригодность — Len'a (crazy) распахнула перед нами украшенную витражами дверь, и мы оказались в просторной роскошной гостиной.

Бывает так: только войдешь в чей-нибудь дом, только посмотришь на лица собравшихся, как начинает невыносимо ломить виски и откуда-то из живота темной волной поднимается раздражение — ну почему я и вовсе не осталась дома? Вечеринка Лениного жениха — как раз тот случай.

Видимо, я несовременная девушка, ибо в свои двадцать пять ненавижу продажную любовь, а ее закамуфлированные проявления в особенности. Мне хочется зажмуриться и закричать, когда я вижу, например, такую картину: два умеренно пузатых мужчины в сшитых на заказ костюмах, ботинках из крокодиловой кожи и золотых часах громогласно хвастаются друг другу у чьей девушки больше грудь. При этом сами девушки, старательно хихикая, стоят рядом. В их ушах брильянты, в их глазах — злость. Но они не осмелятся сделать своим подвыпившим спутникам замечание, и у них не хватит духу развернуться и уйти: одной пообещали «трешку» в Сокольниках, на другую собираются переписать надоевший BMW.

— … шила лифчик на заказ, — доносится до меня, — нигде не могли такой огромный найти!

— А я свою хотел отправить в Лас-Вегас, на конкурс «Мисс Бюст Мира»! Выиграла бы моя Алиска сто тысяч долларов, одолжила бы мне на старость.

Дружный смех.

— А я свою в стрип-баре встретил. Вот повезло девчонке, — он покровительственно похлопал «счастливицу» по обнаженному плечу, — она ведь даже танцевать толком не умела. Просто выходила, снимала лифчик и поворачивалась. И все. Все мужики в нокауте.

Через какое-то время я встретила этих девушек в туалетной комнате. Прилюдно померившись грудью, они теперь втихаря мерились социальным статусом. Подкрашивая ресницы, одна сквозь зубы вещала о том, как ее возили в Тайланд (отель, копирующий королевский дворец, ванна в виде ракушки, есть кран с морской водой, завтракали только икрой…). Вторая совала ей под нос руку с широкой ладошкой простолюдинки — на одном из коротеньких пальчиков сверкал многогранный брильянт («У моего-то свои прииски в ЮАР. На день рождения свозит меня туда, смогу выбрать самый лучший камень!»). Увидев, что я заинтересованно прислушиваюсь, обе почему-то ощетинились — сразу бросалось в глаза, что я не из их круга.

— А что, носить туфли позапрошлогодней коллекции Ungaro — это сейчас модно? — тоном великосветской леди спросила та, которую нашли в стрип-клубе.

— И вставлять в уши камушки меньше четверти карата — это хороший тон? — подхватила та, которую собирались отправить в Лас-Вегас на конкурс больших сисек.

Брильянтовые сережки — мою единственную драгоценность — подарила мне на шестнадцатилетие бабушка.

Пожав плечами, я покинула туалет, оставив их перемывать кости моей старомодной одежде и моим дурным манерам. Обидно не было — надо же девушкам хоть на ком-то отрываться.

Или вот еще увлекательная жанровая сценка.

Ангелочек с русыми волосами, почти закрывающими ягодицы, виснет на руке брюнета слегка за сорок:

— Правда мы поедем в Сардинию? Яхту снимем, да?

— Конечно, поедем, милая. — Сначала я думала, что брюнет привел на вечеринку дочь, но смачный шлепок по ягодицам с последующим похотливым сжатием упругой юной плоти вряд ли мог свидетельствовать о родственных связях спутников.

— Здорово, здорово! — хлопала в ладоши девушка, которой на вид не было и пятнадцати. Либо она еще не растратила на таких вот папиков юношеский задор, либо умело притворялась, зная, что непосредственность к лицу женщинам ее типа. — Только Толика не возьмем, ладно? Он больно кусается.

Я уж было подумала, что Толик — это чья-нибудь капризная карманная собачонка, как вдруг ангелочек уточнил:

— Всю грудь мне искусал. И презерватив надевать отказывается. А мало ли что там у него…

— Толик мне как брат. — Взгляд брюнета остекленел, и ангелочек на всякий случай притих и сосредоточился на сдувании мнимых пылинок с пиджака своего покровителя.

Конечно, были в гостиной и респектабельные супружеские пары. Он — пространно советуется о покупке сигарной плантации в Доминикане. Она — лениво выгуливает брильянты и черные жемчуга и с легким презрением посматривает на девушек, которым пока обручального кольца не перепало. Но почему-то за сдержанной роскошью их облика, за видимой интеллигентностью неторопливых бесед мне мерещился видеоряд десятилетней давности, их предполагаемое прошлое. Вот он, успешный бизнесмен, приходит на мальчишник в сауну на Ярославке и там вдруг встречает ее — принцессу банных процедур. Ее можно купить всего за пару сотен, и у нее самая роскошная грудь в мире. Сначала он покупает ее в личное пользование, потом она предприимчиво беременеет или просто методично влюбляет в себя благодетеля, становясь примерной гейшей. И вот мы видим ее, облагороженную — в коктейльном платье Escada и ожерелье, как у Мэрилин Монро.

Возможно, все было совсем не так, и он встретил ее на вечеринке выпускников Оксфорда. Возможно, это все предвзятость, перемешанная с желчностью и помноженная на мое плохое настроение. Но ничего поделать с собой не могу.

Мною никто не интересовался. Более социально адаптированная Марина переходила от одного гостя к другому и даже умудрялась поддерживать разговор. Я заметила, что многие мужчины обратили на нее внимание, кто-то совал ей в ладошку визитные карточки, кто-то пытался, улучив момент, назначить интимную встречу, а кто-то, не стесняясь бледнеющей от тихой ярости спутницы, громко восклицал: «Надо же, какое у вас выразительное лицо! Если и тело ему под стать, я бы познакомился с вами поближе!»

Я стояла в углу, пила разбавленный соком martini и запихивала в рот крабовые тарталетки — одну за другой.

Подошла Len'a (crazy), недовольная моей нарочитой сумрачностью.

— Ну и кого ты тут из себя строишь? Забыла, зачем я вас сюда пригласила?

— По-моему, Марина отлично справляется за двоих. А я все равно никому не интересна.

— То есть никто не интересен тебе, если перевести с языка вежливости? — В ее глазах появился недобрый блеск. — Аглая, ты хоть знаешь, кто все эти люди?! Да любая другая девушка прилюдно съела бы свои трусы за возможность побыть целый вечер в такой компании!

— В следующий раз не буду портить своей физиономией ваш вечер.

Она отобрала у меня тарелку с тарталетками:

— Пожрать ты можешь и в другом месте. Пойдем, я хотела представить вас Орлову. Он председатель правления банка N, четыре квартиры в Москве, загородный дом, недвижимость в Лондоне и на Кипре.

Я умильно улыбнулась. Говоря за глаза о достоинствах мужчины, в первую очередь почему-то обращают внимание на его финансовое состояние и профессиональные достижения. Интересно, а что этому Орлову надо сказать о девушке, чтобы его заинтересовать? Какие исходные данные ввести в его пресыщенный штампованной доступной красотой мозг? «Это такая-то такая-то, рост столько-то без каблуков, 90-60-90, по части минета — мастер спорта международного класса?»

Единственному холостому мужчине, за внимание которого мы должны были вступить в беспринципную конкурентную борьбу, бизнесмену Владимиру Орлову, на вид было слегка за пятьдесят. На самом деле — под семьдесят, об этом шепнула нам Лена («Он жутко следит за собой! Цигун, йога, здоровое питание и четыре круговые подтяжки лица! И еще он с пуза жир откачивает раз в два года!»).

Меня затошнило.

Представляясь, Орлов умудрился ущипнуть меня за складку кожи на боку, при этом взгляд его с безбашенностью дайвера-экстремала нырнул в Маринкино декольте.

Да уж, лихой старикашка.

— Я был четырежды женат. — в его рту, как в пещере Аладдина, сверкали ровные ряды коронок.

В крупный передний зуб был вмонтирован брильянт. Странно, я думала, подобным образом украшают себя лишь девушки из r'n'b-тусовки, но никак не модные старцы, претендующие на мачизм.

Марина вежливо изображала интерес, у меня не было сил даже улыбаться. Впрочем, Орлову вовсе не нужны были собеседники, его интерес к нам сводился к форме монолога. Говорил он энергично, жестикулировал. Иногда из набитой фарфором пещеры Аладдина вылетали крошечные капельки его слюны и темными пятнышками оседали на моем рукаве. Постепенно его рассказ меня загипнотизировал, в голове осталась одна мысль: только бы не уснуть, а то Лена обидится. Посматривая на Марину, я понимала, что она думает о том же самом — ее глаза заволокла сонная пелена.

— … построил отель… — доносилось до меня, — … высший свет, на презентации Киркоров пел, какое-то безумное стрип-шоу из Лас-Вегаса привезли… Инкрустированные алмазами унитазы в номерах-люкс… И так прокололся на мелочи! Банные халаты для гостей одного размера… Пожадничал закупить размерный ряд целиком… Теперь к нему никто не поедет…

Мы с Мариной переглянулись.

Два официанта вынесли в центр зала шоколадный фонтан. Гости подходили, обмакивали в шоколадные струи кусочки фруктов.

Постепенно все куда-то разбрелись. До меня доносились обрывки разговоров: все твердили о каком-то нижнем зале, в котором хозяин особняка устроил домашний стрип-клуб.

— У него восемнадцать девушек в штате, — доверительно поведал зануда Орлов, — остальные приходят как guest stars. Раз в сезон проводятся кастинги и основной состав меняется. Иногда кто-то и на второй сезон задерживается, но нечасто…

— Так они здесь живут? — впервые за весь разговор проявила я интерес.

— Ну разумеется, — подтвердил Орлов, — так удобнее. Неизвестно же, когда ему захочется расслабиться. Платит каждой две штуки в месяц. Плюс иногда что-то перепадает от гостей.

Я нахмурилась: мигрень набирала обороты и грозила на всю ночь оккупировать голову острой ломотой. Я жалобно посмотрела на Марину и одними губами прошептала: «Может, вызовем такси?» Она пожала плечами, кивнула в сторону Лены, которая с азартом прирожденной актрисы хохотала над шуткой своего Пупсика, и также беззвучно ответила: «Обидится!»

— Хотите, покажу кое-что пикантное? — прищурился Орлов.

— Надеюсь, он имеет в виду не свой член, — шепнула Маринка, — а то был у меня один такой. Пригласил на свидание, все было тип-топ, а потом он как завопит: «Сюрприиииз!» — и, не успеваю я пикнуть, стягивает штаны. А там у него выложено стразами — MARINA.

Я чуть не задохнулась от смеха. В моей голове, сталкиваясь друг с другом, танцевали пузырьки шампанского.

— Да ты что?! Выложил твое имя — стразами на пенисе?!

— Я сама обалдела. Причем он мне нравился… У нас могло что-то срастись, если бы не эта выходка. Я спросила: ты что, думаешь, я займусь любовью с этими стекляшками? А он пожимает плечами и невозмутимо улыбается — не волнуйся, мол, Мариночка, это специальные стразы, ты не поранишься. Мне их приклеили в салоне интимных причесок.

— О боже! — я схватилась за живот. — Я думала, что интимные стрижки делают только голубые.

Впечатленная историей, я совсем забыла об Орлове, который все еще маячил за нашими спинами.

— Так как насчет пикантного зрелища? — протиснувшись между нами, он положил одну руку на мое плечо, а другую — на Маринкино. Сквозь едва ощутимую вуаль его одеколона Davidoff пробивался навязчивый запах крепкого мужского пота.

В подвале душно пахло рыбой.

То был не будоражащий воображение морской русалочий аромат, а стойкий крепкий запах рыбного рынка — запах, который еще долго после удаления от его источника назойливо щекочет ноздри.

Мы удивленно переглянулись — он что, приведет нас на кухонные задворки и, подмигнув, попросит почистить треску? Может быть, его возбуждают девушки, перепачканные рыбной требухой? То, что Москва кишмя кишит извращенцами редких мастей, мне было известно.

Однажды я познакомилась с мужчиной, который признался, что его возбуждают… самолеты.

И любовью он был готов заниматься только в аэропорту, на худой конец — на камерном спортивном аэродромчике. «Самолет, Глаш, это фаллический символ, это сама концентрированная мужественность!» — возбужденно брызжа слюной, доказывал он.

— Не нравится мне все это, — шепотом призналась я Марине, которая тоже настороженно притихла, — куда он нас ведет?

— Шут их знает, олигархов этих, — шепнула в ответ она, — больше я на Ленкины провокации не поддаюсь. Может, сбежим, пока не поздно?

Но было уже поздно, Орлов привел нас в катакомбы подвала внушительных размеров (такое впечатление, что подземная часть дома во много раз превосходила размерами видимую снаружи) и торжественно остановился возле одной из дверей, за которой угадывался дружный гул мужских голосов.

— Девчонки, предупреждаю, увиденное может вас шокировать.

Лучше бы он этого не говорил: я беспомощно посмотрела на побледневшую Маринку, та ничего не успела ответить, потому что Орлов распахнул дверь и посторонился, пропуская нас вперед.

Не знаю, что ожидала я увидеть за порогом — садомазооргию ли, акт принудительного мужеложства или закованных в ржавые кандалы прекрасных невольниц, — что угодно, но уж явно не то, что на самом деле предстало перед моими удивленно округлившимися глазами.

Комната представляла собой стилизованный боксерский клуб. Импровизированный ринг был огорожен розовыми атласными ленточками и представлял собой неглубокую квадратную ванну, наполненную какой-то воняющей рыбой черной массой, искристо переливающейся в свете софитов. В ванной барахтались две фигуристые девицы, на которых не было ничего, кроме черных трусиков-стрингов. Они довольно бездарно изображали драку — что-то вроде прославленных грязевых эротических боев. Причем страсти и агрессии в них было не более, чем в собачках породы карликовый пудель. Каждая старалась поаппетитнее отклячить зад и сжать локтями грудь, чтобы она смотрелась еще больше (у обеих и так был минимум четвертый размер). Время от времени они навзничь валились в рыбное месиво и несильно лупили друг друга ладонями — видимо, у них была благородная договоренность не оставлять синяков.

Возле ринга толпились мужчины — не больше десятка — заинтересованные наблюдатели антисанитарного действа. Кто-то кричал: «Дава-аай! Так ее!», кто-то деловито делал ставки.

Марина брезгливо скривила рот:

— Орлов, что это? — В тот момент она была похожа на леди из высшего света, никто бы не заподозрил в ней порноактрису.

— Икряные бои, — не отрывая глаз от происходящего на ринге, объяснил тот, — ноу-хау нашего Виталия Сергеича.

— Так это… — вдруг дошло до меня.

— Черная икра, — улыбнулся Орлов. — Потом можно девушек облизать. И запить шампанским. Но вас вряд ли это заинтересует… А хотите, велю принести вам ложки, подходите к рингу и черпайте на здоровье!

— Бу-э, они же там с голыми задницами, — скривилась я, — но надеюсь, это синтетическая икра?

— Зачем же синтетическая? Самая что ни на есть настоящая, — пожал плечами он, — свежая партия, из Астрахани.

— Это сколько же стоит такой бой? — Я попробовала поделить содержимое ванночки на двухсотграммовые баночки и ужаснулась.

— Ну, Сергеич оптом берет, со скидкой. Но все равно не копейки, конечно. А что особенного, ему же надо показать, что он тоже солидный человек. Да и оригинально.

— Гринписа на него нет! — В Маринке вдруг воспылала классовая ненависть. — Глань, может, пойдем отсюда?

— И то верно, — кивнула я.

— Девчонки, погодите! Ведь я хотел показать вам хозяйские спальни! — кричал нам вслед оставшийся с носом Орлов.

Сидим, курим…

Марина кутается в длинное пальто, чтобы ее бархатно-перьевой разврат не привлек болезненного внимания московских ночных гуляк.

Я знаю, в чем ее проблема. Для такой красавицы Марина слишком добрая. Ее внешность ни на йоту не соответствует внутреннему содержанию. Кошачьи суженные глаза, нервно вырезанные ноздри, высокие четкие скулы, капризный изгиб пухлых губ и… добродушие дрессированного спаниеля.

— Глашка, почему нам всегда так не везет? — лениво потягивается Марина. В этот момент она похожа на ободранную кошку — томная, позевывающая, терракотовая помада слегка размазалась вокруг пухлых губ, лямка платья уныло упала на плечо, бархатный сапожок гармошкой собрался на щиколотке. — Вроде бы мы красивые, не дуры… Но все лучшее почему-то достается другим.

— Может быть… — Вопросительно взглянув на нее, я достаю из кармана куртки початый косячок: как раз хватит на несколько затяжек.

— Ну давай, — поколебавшись, соглашается Маринка, — надо с этим завязывать. У меня завтра съемка.

Щелкаю зажигалкой, затягиваюсь. Еще совсем не поздно — что-то около полуночи. Жизнь в Москве только начинается, ну а я чувствую себя как выжатый лимон. И почему-то так тошно — хоть на луну вой. Хотя, казалось бы, — ну что особенного случилось?

— Марин, вот по большому счету не нужны мне никакие мужики! — говорю я. — То есть я мечтаю влюбиться, и чтобы это было взаимно, и бла-бла-бла, и как в песенке Земфиры — бери вазелин и бежим целоваться! Но если мне уже двадцать пять и ничего похожего со мной никогда не случалось, может быть, я просто не создана для любви? Знаешь, есть девушки, которые рождаются для того, чтобы стать промежуточными звеньями в эволюционной цепи. Просто нарожать детишек да побольше. Такие обычно выходят замуж не позже девятнадцати, рано толстеют, носят химию и кормят грудью до тех пор, пока их отпрыски не поступят в институт, а в старости пьют валиум или что-то в этом роде, потому что обнаруживают, что дети выросли и отпочковались, а больше они никому не нужны и не интересны. Есть те, кто создан для сногсшибательной карьеры — такие рождаются на шпильках и с ноутбуком «Apple» под мышкой. Они еще в школе выигрывают разные гранты, никогда не влюбляются безответно, лишаются девственности из любопытства, до сорока пяти выглядят девочками, зато потом часто спиваются.

Есть девушки, которые словно рождены для того, чтобы выгодно с кем-то переспать. Знаешь, такие загорелые, грудастые, в красных лифчиках — они были бы похожи на эльфов, если бы не тяжелый взгляд. Такие либо переезжают из Mercury в Carrera, из Carrera в «бентли» с тонированными стеклами, либо лет до сорока мечутся по городу в надежде на выигрыш, а потом куда-то испаряются, наверное выходят замуж за первого попавшегося желающего и уходят в тень.

… А я? Ну что я? Какой я была в пятнадцать лет, такой на всю жизнь и останусь. Никчемное существо без амбиций. Веришь или нет, но мне всегда было наплевать, что на мне надето и какая у меня сумочка. Более того, у меня не укладывается в голове, как это футболка может стоить триста баксов?! Это же простая футболка, в ней потеют, ее забрызгивают кетчупом и, снимая, швыряют под диван.

Я не знаю, что будет со мной через пять лет, через десять… Более того — не знаю, что бы я хотела собой через пять лет представлять. Меня вполне устраивает моя жизнь. Но не могу же я до старости сидеть на складном стульчике и улыбаться прохожим, в надежде получить двести рублей за свои каракули?! Я так много времени провожу на улице, в любую погоду, что наверняка к сорока годам у меня разовьется радикулит. Но мне больше ничего не хочется. Родители говорят, что, если я устроюсь на нормальную работу или хотя бы продолжу образование, они мне помогут деньгами. Причем в их понимании нормальная работа — это с девяти до шести сидеть где-нибудь на reception и чтобы на тебе была накрахмаленная блуза, а виниры на твоих зубах сверкали на весь офис. И чтобы ты откладывала зарплату на хорошую шубу или автомобиль или… ну о чем там обычно мои ровесницы мечтают? А я так не хочу. Пробовала работать в офисе, на второй день меня выгнали за то, что я залила кока-колой принтер и зашла на порносайт, из-за чего все компьютеры фирмы были заражены каким-то вирусом, уничтожившим документацию.

… Они хотят, чтобы я вышла замуж. Да я вроде бы и не против. Более того, я кому-то нравлюсь и с кем-то сплю. У меня периодически случаются затяжные романы, но ни разу — НИ РАЗУ В ЖИЗНИ — у меня не было чувства, что это навсегда… Ни разу в жизни я не смотрела с нежностью на лицо спящего мужчины, не мечтала, чтобы наши общие дети были на него похожи…

Единственный человек, который всю жизнь старался меня понять, моя бабушка, теперь отказывается со мною разговаривать. Она меня воспитала, она знала обо мне всю подноготную, она как могла пыталась вытолкнуть меня вперед, и пускай ее методы были репрессивными, зато она искренне желала мне счастья… А теперь я звоню ей четыре раза в год. На Новый год, в день рождения, в день смерти дедушки и на Восьмое марта. Восьмое марта моя бабушка не отмечает принципиально, но я все равно почему-то звоню…

… Если бы меня, теперешнюю, показали мне самой десять лет назад, я бы спятила от счастья и стала зачеркивать дни в календаре, чтобы поскорее воплотиться в эту картинку. Свободный человек, задешево снимающий комнатку в самом центре, никому ничем не обязанный, имеющий право делать все, что ему вздумается!

Так почему я не могу быть счастливой? Не получается…

Когда я уходила из дому, мне казалось, что я встречу мужчину и… С чего я там начала? С мужчин? Не нужны мне никакие мужчины! Веришь ты мне, Маринка? Веришь или нет, твою мать?!

Я некрасивая.

Без отзвука извращенного кокетства, без смутной надежды на комплимент, без мазохистских терзаний констатирую факт: я некрасивая.

Конечно, если извести на меня тонну грима, приклеить к векам веер шелковых ресниц, перламутровым блеском увеличить губы, получится ого-го! Все оборачиваться будут. Беда в том, что фарфоровую приглаженность я ненавижу. Есть в этом что-то нечестное — как будто не принимая и не любя свою суть, ты подсовываешь окружающим рафинированный вариант с подсластителями и консервантами.

Про таких, как я, принято говорить: в ней что-то есть.

А именно:

а) рост манекенщицы — метр восемьдесят два. Неслабо? У меня хватило ума не увлечься бессмысленным боданием с подиумными профурсетками, хотя одно время (когда мне было лет пятнадцать-шестнадцать) меня часто останавливали букеры с предложением прийти в агентство на кастинг;

б) модная ныне стройность, доставшаяся мне, как говорится, на халяву. Иные доводят себя до нервного гастрита, ушивают желудки, корчатся от боли на пластическом массаже, отсасывают жир — и только лишь для того, чтобы облечь свой богатый внутренний мир в искомую форму (вернее, в полное отсутствие форм). А я могу неделями сидеть на фаст-фуде, запивать дешевым пивом химические гамбургеры, коробками уничтожать шоколадные конфеты — и все равно останусь стройной, как лыжная палка.

Специально для завистников оговорюсь: моя худоба не имеет ничего общего с изяществом большеглазой горной лани. Из представителей мира животных я скорее напоминаю змею — такая же длинная, гладкая, обтекаемая. Длинные ноги, длинное узкое туловище, длинные руки и даже пальцы на ногах — и те длинные;

в) хорошая кожа. Даже в пубертатном возрасте лицо мое не бугрилось воспаленными прыщами. У меня лицо молодой селянки — цветущий румянец на белом атласе, ненавязчивая россыпь еле заметных веснушек.

На этом дары природы ограничиваются. И начинаются недоразумения — жесткие спутанные волосы, похожие на растрепанный пеньковый канат, сутулая спина, узкие губы, небольшие невразумительно-серые глаза.

Одним словом, некрасивая я. Вот и все. О внешности моей — достаточно.

Я происхожу из интеллигентной московской семьи. Отец — посольский работник, мать — банковская шишка, бабушка — бывшая балерина, вся жизнь которой сосредоточена в жестяной коробке из-под конфет, набитой черно-белыми фотографиями. Она до сих пор весит сорок семь килограммов и начинает утро с разминки у станка. Прабабушка (она умерла, когда мне было всего восемь лет, но я отчетливо ее помню) любила, задумчиво глядя вдаль, вспоминать, как ей доводилось сидеть на коленях у Антона Палыча Чехова.

С самого детства меня шпыняли так, что мало не покажется. Балетное училище — впрочем, садизм исчерпал себя не по моей вине: через полтора года утомительных экзерсисов и казавшейся недоразумением диеты педагогиня отозвала мечтающую о моей будущей славе бабушку в сторону и, сочувственно улыбаясь, покачала головою — я переросла всех сверстниц и в балерины явно не годилась (в тот вечер я в первый и последний раз в жизни видела бабушку плачущей, даже на дедовых похоронах она только молча вздыхала — видимо, похоронить въевшуюся в каждую пору кожи мечту оказалось сложнее).

Музыкальная школа — все школьные подруги играют во дворе, а я, гастритно-бледненькая, уныло плетусь со скрипочкой под мышкой.

Уроки шитья и рисования — в нашей семье считалось, что женщина должна уметь сшить себе платье. И даже (!) занятия этикетом под руководством похожей на высушенную рыбину женщины, неустроенная личная жизнь которой была написана на ее лице.

Мне было четырнадцать лет, когда впервые ограниченная строгими рамками жизнь показалась мне тесной, как старое платье. До этого я воспринимала свое расписанное по минутам существование как непреложную данность — кто-то родился с носом, похожим на корабельный руль, у кого-то веснушки, кто-то заикается, а вот я вынуждена тратить время на кажущиеся бесполезными занятия.

Помню, тот май выдался по-летнему солнечным. В субботу мои одноклассники договорились поехать на Медвежьи озера. Моего внимания тогда горячо добивался некий Данила Донецкий — он был плечистым, высоким и каким-то взрослым, по нему страдало большинство девочек нашей школы, но почему-то его угораздило влюбиться в меня. Неисповедима ты, игра подростковых гормонов! На уроках он, совершенно не стесняясь, сверлил меня серьезным влажным взглядом. Не улыбался, перехватывая мою вопросительную улыбку. Не пытался, подражая другим, поймать меня в полупустом классе и, прижав к испачканной мелом доске, потискать под глумливый гогот остальных. Не писал слащавых посланий. Не выведывал о моей жизни у подруг. Зато несколько раз провожал до дома и даже напрашивался познакомиться с родителями.

— Боюсь, мои родители тебя не порадуют, — передергивала плечами я, — моя семья слегка не в себе.

— У тебя замечательная семья, — без улыбки возражал Донецкий, — когда-нибудь ты поймешь.

Так вот, восхитительным субботним утром, золотым, солнечным, пахнущим сиренью, возбуждающим адреналин, все мои одноклассники отправились на Медвежьи озера, ну а я осталась дома, по самые уши заваленная шитьем. Уроки кройки и шитья мне давала известная в узких кругах портниха, специалист по театральным костюмам. Считалось, что я делаю успехи. Меня немножко коробило от бабушкиных надежд на то, что в один прекрасный день, с отличием окончив Текстильную академию, я смогу стать костюмером, устроюсь работать в театр и хотя бы таким приземленным образом приобщу свое жалкое существо к таинству высокого искусства. Я сидела у открытого окна, забрав прилипающие ко лбу волосы в высокий хвост, и возилась с нижними юбками, когда вдруг в дверь позвонили. Открыла бабушка, с удивлением я услышала, как ее молодой для семидесяти лет голос перебивает знакомый басок Данилы Донецкого. Я замерла с иглой в руках. Через несколько минут дверь в мою комнату приоткрылась, и в нее втиснулся сопровождаемый недовольной бабушкой Донецкий.

— Молодые люди, не больше десяти минут, — нахмурилась бабушка, — у Глашеньки сегодня много дел. — С этими словами она вышла, плотно прикрыв за собою дверь.

— Добро пожаловать в концлагерь, — улыбнулась я, немного смущенная.

В интерьерах моей по-девчоночьи сентиментальной комнаты в розовых тонах Донецкий казался взрослым бугаем.

— А почему ты не едешь со всеми? — он осторожно присел на краешек моей кровати.

Я досадливо кивнула на раскиданный по столу ворох тряпок.

— Вот. К понедельнику должно быть готово. Это костюм для балета. Если повезет, в следующем месяце смогу увидеть его на сцене.

— Ничего себе! — присвистнул он. — Значит, ты подрабатываешь? Копишь на что-то?

Его наивное восхищение заставило меня рассмеяться:

— Если бы. То, что меня взяли в подмастерья к такой известной портнихе, уже плата. Считается, что ее именем для меня откроются двери любого театра.

— Значит, ты мечтаешь стать художником по костюмам? Зачем же тогда тебе учить три иностранных языка?

— Папина прихоть. Мне бы самой за глаза хватило инглиша. Но он считает, что я обязана выйти замуж за работника посольства, и тогда, возможно, меня повезут в Европу, а там — приемы и вечеринки… Как-то так.

— Постой-постой, — нахмурился Донецкий, — но если тебя увезут в Европу, как же твоя работа в театре?

— Тогда работа в театре отменится, — спокойно объяснила я, — но ты не понял. Папе на театр наплевать, о театре мечтает бабушка. Между прочим, у меня есть еще и мама, которая держит для меня место в банке. Из-за этого мне приходится заниматься с университетским репетитором по математике.

— Так вот почему ты никогда никуда с нами не ходишь… У тебя просто времени нет.

— Рада, что ты понимаешь, — усмехнулась я, — ну а теперь… Ты извини, но к пяти вечера за этой юбкой прибудет курьер, и, если я к тому времени не закончу, у меня будут проблемы.

Донецкий не шелохнулся. Переводил задумчивый взгляд с мятых кружев на мое вспотевшее лицо. Подцепил пальцем атласную ленточку, повертел в руках. Я напряженно следила за его движениями — не могла оторвать взгляда от заусенцев на его пальцев, мнущих свежеподшитую оборку.

— Глань, а о чем мечтаешь ты сама?

Я удивленно на него посмотрела:

— В смысле?

— Ну вот твой отец мечтает выгодно сплавить тебя замуж, бабушка грезит театром, мама поджидает тебя в банке… А сама-то ты кем хочешь стать?

— Я как-то об этом не задумывалась, — нахмурилась я, — когда с детства столько перспектив. Остается только сделать выбор.

— Но тебе же до чертиков надоело шить эту юбку. Я же вижу по выражению твоего лица.

— А нельзя найти такую работу, которая приносит одно только удовольствие, — я заученно повторила любимую бабушкину фразу, — да, сейчас я с большим удовольствием отправилась бы на Медвежьи озера загорать. Но пройдет время, я пойду на балет, увижу эту юбку… и буду собою гордиться. Это восхитительное чувство — гордость за свою работу.

— Ну тебя и зомбировали! — восхитился он. — Впервые такое вижу.

— Да что ты можешь в этом понимать? — разозлилась я. Известный психологический казус — жертва, с пеной у рта защищающая своих губителей.

— Ладно, пойду я.

На прощание Донецкий вдруг ни с того ни с сего поцеловал мне руку — кончики пальцев, исколотые иглой. Не знаю, что на него нашло, — видимо, так действует на мужчин обстановка нашей забитой антиквариатом и хрусталем, несколько старомодной квартиры.

Данила Донецкий ушел — загорелый, обветренный, мускулистый, с мальчишескими содранными в кровь коленками и взглядом взрослого мужчины. А я, как и хотела, осталась со своими подъюбниками наедине. Работа почему-то не клеилась. Строчка шла криво, нитка путалась и рвалась, а в голову с упорством профессиональных взломщиков лезли назойливые неприятные мысли. О чем я мечтаю? Чего хочу? Неужели я в свои четырнадцать лет — не самостоятельная личность, а всего лишь жалкая проекция несбывшихся надежд моих родственников? Семья, состоящая из трех сильных, самостоятельных людей и одной беспозвоночной мямли, которой все вертят как хотят.

Почему так получилось? Когда все это началось? В самом детстве, когда бабушка впервые отобрала у меня намазанный вареньем блин и, несильно шлепнув ладонью по губам, сказала, что много есть (она выразилась — «жрать») позволено только животным? Когда мне рассказывали романтичные сказки о балете, а потом отвели в училище, где на самом же на первом занятии я получила растяжение колена? В тот вечер я, запершись в своей комнате, плакала, а бабушка и ухом не вела — она сама знала, что такое физическая боль, и считала, что терпение — это в порядке вещей… Да, но бабушка-то с самого детства бредила балетом! Она-то отправилась в училище сама! Ее-то никто ни к чему не принуждал, не заставлял, не высмеивал ее слезы слабости!

А математика — ну на черта она мне сдалась? За несколько лет частных занятий я если и научилась что-то подсчитывать — так это минуты, оставшиеся до конца урока.

Я с ненавистью смотрела на груду тряпок на моем столе.

Донецкий прав. Я никто. Белое пятно на карте моей семьи. Безвольный глиняный человечек, которого, беднягу, все хотят перелепить по своему образу и подобию.

Может быть, Данила и не имел в виду ничего такого. Но наш невинный пятиминутный разговор стал катализатором, заставившим меня взбунтоваться. Наверное, другая девушка сделала бы такое гораздо раньше. Но мой первый бунт состоялся в четырнадцать — зато какой это был бунт!

Я упаковала недошитую юбку в пакет — пускай ее забирает курьер. Моя преподавательница в последнее время совсем обленилась. Набрала неоплачиваемых подмастерьев, раздала им всю свою работу, да еще и смела покрикивать, поторапливая. А сама только деньги получала да попивала чаек с бельгийскими шоколадными конфетами. Придется ей сегодня самой над юбочкой попотеть.

В полиэтиленовый пакет я сложила полотенце, крем от загара, купальник. Купальник, кстати, у меня был еще тот — старенький, выцветший, немодный. Почему-то в нашей семье спорт считался уделом людей недалеких, поэтому все, имеющее хоть какое-то к нему отношение, покупалось крайне неохотно. Бутылка воды. Яблоко. Книга. Мне было так весело и тревожно, что все внутренности, казалось, вибрировали.

Бабушка наконец заметила неладное:

— Глаша, ты куда?

— На Медвежьи озера, — честно ответила я, — все мои одноклассники уехали загорать и купаться. Если потороплюсь, успею их на автовокзале догнать.

Она удивленно округлила глаза, пытаясь осмыслить услышанное. Никогда, никогда, никогда я ей не перечила! Если и урывала кусочек неоговоренного удовольствия, то тайком, прикрываясь какой-нибудь невинной ложью.

— А юбка? — Даже ее голос изменился, по-старушечьи задребезжал. — Неужели ты так быстро закончила? Нахалтурила, что ли?

— А юбку я дошивать вообще не буду. Надоело! Шитье — это не мое. Пусть забирает, как есть.

— Аглая…

Но было поздно — я застегивала босоножки. Сбегая по лестнице вниз, я слышала несущиеся вслед угрозы. Бабушкин пошатнувшийся было голос снова набрал привычную полноту оттенков и красок. В тот день я чувствовала себя как ветреница, впервые хлебнувшая шампанского и задыхающаяся синтетической радостью и пусть ложным, но таким дурманящим ощущением собственного могущества. Мобильные телефоны тогда еще не были особенно в ходу, так что на нервы мне никто не действовал. В здании Щелковского автовокзала я увидела толпу своих одноклассников.

Подошла к Донецкому.

— А вот и я.

Тот удивился:

— Аглая? Но мне показалось…

— А я передумала. Ты прав — у меня была не жизнь, а тюрьма. Теперь все будет по-другому.

Он выглядел таким растерянным, что это умиляло.

— Я совсем не то имел в виду, просто хотел, чтобы ты с нами поехала. У меня с собой гитара, хотел, чтобы ты услышала, как я пою…

— Да не важно, что ты имел в виду. Все равно спасибо. А как ты поешь, послушаю с удовольствием.

Это был волшебный, нереальный день. Несмотря на то что на мне был старенький, выцветший домашний сарафан, да и вообще — я никогда особенным массовым успехом не пользовалась, я фонтанировала шутками, болтала, хохотала и оттеснила самых популярных девчонок нашего класса на задворки всеобщего внимания. Кое-кто из них смотрел на меня с напряженной неприязнью, а мне так и хотелось хлопнуть завистницу по плечу и, подмигнув, воскликнуть: «Не переживай! Завтра ты снова взойдешь на свой трон местечковой королевны, но сегодня мой день! Первый день моей свободы! Первый день новой жизни!»

Мы разбили мини-лагерь на пустынном песчаном пляже. Все тут же бросились в мутноватые воды озера. Мы плескались, шутливо топили друг друга, визжали… Потом грелись у наспех разведенного костра, прямо из горлышка пили дешевое сладкое вино, запекали в золе картошку. Данила дилетантски бренчал на гитаре и что-то многозначительно бубнил себе под нос — потом выяснилось, что это был романс его собственного сочинения. Причем по его красноречивым взглядам я заподозрила, что посвящено это творение не кому-нибудь, а мне.

Ближе к вечеру, когда солнце превратилось в красный остывающий шар, медленно оседающий за горизонт, все затихли. Кто-то уныло побрел в кусты — извергать из нежного юношеского организма излишки выпитого вина. Кто-то разбился на парочки и удалился в лес. Кто-то (в основном не пользующиеся успехом тихие отличницы) шушукался и тихонько хихикал в стороне.

Донецкий пригласил меня прогуляться вдоль берега. Босиком мы шли по остывающей илистой кромке, и на мои плечи был наброшен его хлопковый свитер. Мне совсем не было холодно — просто таким нехитрым способом Донецкий, видимо, решил «пометить территорию».

— Ты рада, что поехала?

— Еще бы! — горячо воскликнула я. — Кажется, это был лучший день в моей жизни.

Он почему-то смутился, приписывая мое восхищение не бесшабашной гулянке на озерах в целом, а своему бесценному обществу в частности. Я видела, как он на меня смотрит. Мне это нравилось. Перехватывая его взгляд, я чувствовала себя взрослой и опытной.

Нравился ли мне Данила Донецкий? Вряд ли. Точно роковой осиновый кол в тело восставшего мертвеца, мама и бабушка вбили в мою голову образ идеального мужчины. Это должно было быть нечто утонченное, аристократически бледное, возможно, с тонкими, как у кинематографического белогвардейца, усиками. С тонкими запястьями, почти женскими узкими ладонями, тихим голосом и благородной профессией. Мой идеальный мужчина уж точно не должен был таскать за собою старенькую гитару, писать сомнительные вирши и петь их тембром «козлетон». У Донецкого была рваная вихрастая стрижка и чумазые руки — он гордо рассказывал о том, как на пару с отцом самостоятельно строит дачу. Его обветренное лицо не вписывалось в каноны моего восприятия мужской красоты.

Да, обаятельный. Да, милый. Но — нет, не герой моего романа.

Меня воспитывали так: у мужчины должна быть четкая жизненная позиция, чуть ли не с детских лет он должен разработать беспроигрышную стратегию и фанатично ей следовать. А потом — встретить свою принцессу и уверенно вести ее за собой по жизни, стараясь, чтобы она не знала бытовых забот и материальных неурядиц. Вот в этом меня бабушка всегда восхищала: она расправлялась с мужчинами, как повар с картошкой. Даже в самые трудные времена она напоказ носила брильянты, возлагая добычу жизненных необходимостей на дедушкины уверенные плечи.

Данила Донецкий на уверенного стратега не тянул. Он был в хорошем смысле нервным. Романтичным. Мечтательным. Брызжа слюной, рассказывал, что, родись он на несколько веков раньше, стал бы пиратом — грозой морей.

— А ты знаешь, что пираты доживали в среднем до тридцати? — смеясь, спрашивала я. — И у них не было половины зубов. А у многих проваливались носы — сифилис. Сомневаюсь, что тебе бы понравилось.

— Да ну тебя, — шутливо обижался он.

Донецкий мечтал исколесить весь мир. Он восхищался знаменитым путешественником Федором Конюховым — мне оставалось только презрительно кривить рот. Мои мама и бабушка Конюхова шумно осуждали — все-таки у него была семья, которой он не посвящал ни минуты занятой сомнительными приключениями жизни.

Наша прогулка длилась от силы часа полтора, и за это время он умудрился чуть ли не наизнанку себя передо мною вывернуть — и о своей жизни, и о мечтах своих многочисленных рассказал.

А в какой-то момент… Я и сама, честно говоря, не поняла, как это получилось. Не было между нами ни остросюжетной возбуждающей пикировки, ни многозначительного переглядывания… и только вдруг я обнаружила, что по-медвежьи сильные загорелые руки Донецкого обхватили меня за плечи, а сама я прижата к его литому торсу, и лицо мое запрокинуто вверх, и Донецкий целует мои губы, а я… я отвечаю на его поцелуй! Это длилось не больше минуты и было похоже на сон или внезапную вспышку безумия. Как будто бы над нами по особому требованию сгустились сумерки, и жасминовый куст стал резче пахнуть, и почти погасшее солнце деликатно спряталось за алым облаком. На моем теле острые мурашки танцевали буги-вуги. Его руки шарили по моей спине — невинная скромная ласка подростка, физически развитого чуть больше, чем его сверстники, без вероломной попытки нащупать застежку бюстгальтера. От него пахло дорогим одеколоном — наверное, взял у отца, потому что благородный пряный запах никак не вязался ни с грязью под его ногтями, ни с цыпками на его руках. Я закрыла глаза, правильнее будет сказать — зажмурилась, как перед прыжком с вышки. Его теплый язык раздвинул мои губы. На минуту я обмякла, прислушиваясь к неведомым ощущениям — все-таки это был самый первый в моей жизни поцелуй. Мое тело словно перенеслось в иное пространство, где воздух был горячим и тягучим, как желе, и я мягко балансировала в нем, точно космонавт в невесомости. А потом я отстранилась, а он отвел глаза… К нашему лагерю мы возвращались молча. Донецкий держал меня за руку, это было приятно. Я игнорировала вопросительные взгляды подруг. У меня началась новая жизнь, и это было чертовски приятно!

Правда, вот о моем возвращении домой лучше промолчать, потому что триумфальным оно не было. Данила порывался проводить меня до двери и даже был согласен мужественно повиниться перед моими родителями, но я его кое-как отговорила. Дома меня ожидал грандиозный скандал. Участвовали в нем все семейство и даже привлеченная извне бабушкина балетная подруга Софья Аркадьевна. Все меня стыдили, хмурили брови, хлестали продуманными жестокими фразами. В нашей семье не орут, не бьют тарелки и не раздают направо и налево хлестких пощечин. Единственным аргументом являются слова — иногда это даже обиднее самой смачной оплеухи.

На следующий день мои документы забрали из школы. Меня перевели в некое странное учебное заведение — нечто среднее между военной казармой и институтом благородных девиц. Это была частная школа, жутко дорогая. Пять дней я проводила на ее территории, изучая гуманитарные науки. По настоянию мамы заезжий репетитор продолжал заниматься со мною математикой. На выходные меня отпускали домой — правда, дом стал еще более жесткой тюрьмой.

Данилу Донецкого я больше никогда не видела. Подозреваю, что он пытался звонить, но был вежливо «послан» разобиженной бабушкой.

Мой бунт номер два пришелся на восемнадцатилетие. На этот раз его размах был круче невинного пикника с одноклассниками. Два года истово готовясь к университету, я отказалась идти на первый экзамен и самовольно подала документы в Суриковку. Родители объявили мне бойкот, бабушка демонстративно пила сердечные капли, хотя обычно столь дешевые приемчики манипулирования были ей несвойственны. А уж когда я провалилась…

С тех пор мои отношения с семьей пошли под откос — и действовал здесь закон снежного кома, набирающего скорость и мощь.

В двадцать два года я решила положить конец семейной драме в стиле садомазо и сняла на Арбате комнату. Мое алчущее сердце искало свободы. Здесь я ее и обрела — на пронизанном семью ветрами, заплеванном тысячей туристов, горластом, цветастом, шальном, лубочном, живущем вне законов города и времени Арбате.

Арбат стал моим новым домом.

Арбат всегда был готов пригреть на своей безразмерной груди личностей вроде меня — без царя в голове, без рубля в кошельке, без привязанностей в сердце. Сама не знаю, почему так вышло и откуда взялась эта мысль, но, покинув родительскую квартиру с папиным кожаным чемоданом наперевес, я сразу же села в метро и отправилась на Арбат. Как будто заранее все спланировала.

Я и сама не понимала — карабкаюсь ли вверх или неумолимо качусь под откос? Но самое главное — я была свободна. А свобода, тем более в ее концентрированном арбатском варианте, — наркотик похлеще кокаина.

Как начинается мой стандартный день?

Встаю по будильнику, в десять ноль-ноль. Наскоро опрокинув чашечку растворимого кофе в еще не очнувшийся ото сна организм, выползаю на улицу. Раскладываю два стульчика — один себе, другой — для будущего клиента. И начинаю скучать в бездейственном ожидании оного.

Время проходит за разговорами с соседями-художниками. Самые заметные — дядя Ванечка, Сева и Готический Придурок.

Сева — самый красивый мужчина на свете. Он похож на греческого бога и еще немножко на Микки Рурка до пластических операций. С самого моего появления на Арбате я медленно и безнадежно сходила по нему с ума. Иногда мне, как девушке доверчивой и романтичной, казалось, что между нами назревает что-то возвышенное… Забегая вперед, могу сказать, что финалом этой платонической любви был его страстный секс с моей лучшей подругой. Но об этом позже.

Готический Придурок в свою очередь сходил с ума по мне. Выглядел он так, что Мэрилин Мэнсон разрыдался бы от умиления на его плече. Долговязый, бледный, с припудренным лицом, подкрашенными ресницами и выщипанными бровями. Кажется, усталые круги под его глазами тоже подрисованы. Ох уж эти готы, кладбищенски бледные и потусторонне серьезные — я не удивлюсь, если под мистической личиной Готического Придурка скрывается самый что ни на есть банальный Ванек или Петюня, с румянцем во всю щеку и свойской привычкой поковыривать в носу. Клиентов у него было мало — не вызывал доверия его внешний вид. Поэтому его пребывание на Арбате не имело коммерческой цели. Он малевал что-то для себя самого — естественно, на кладбищенскую тематику. Никто не хотел покупать его мрачные да еще и по-дилетантски выполненные творения. Иногда мне казалось, что он просиживает штаны исключительно с целью сверлить меня долгим, задумчивым взглядом и при этом на улыбки не отвечать. Три года назад меня от этого оторопь брала. А сейчас ничего, привыкла.

А дядя Ванечка…

Дядя Ванечка был из тех благообразных старцев, о ком до самого последнего момента думаешь, как о подобии Санта-Клауса, — до того момента, пока, угостив тебя однажды глинтвейном, он вдруг не попытается большим пальцем подцепить резинку на твоих трусах.

Седовласый, ухоженные волосы собраны в хвост и прихвачены ненавязчивой аптекарской резинкой, от уголков глаз разбегаются лучистые морщинки, кожа обветренная — издержки почти круглосуточного пребывания на продуваемом ветрами Арбате.

Если не брать во внимание неприятный инцидент, сопутствовавший нашему знакомству, когда дядя Ванечка ничтоже сумняшеся натравил на бедную девушку громилу, отношения наши были самыми что ни на есть нежными.

Он называл меня «принцесса нашей помойки», любил, подкравшись сзади, гаркнуть мне в ухо залихватское «Полундрррра, менты!» (не понимаю почему, но я каждый раз подпрыгивала на стуле, бледнела и подхватывала мольберт, словно была не богемствующей девчонкой, а, как минимум, наркобаронессой). Ему одному дозволялось широкопалой ладонью растрепать мои волосы, хотя вообще-то я терпеть не могу такого бесцеремонного вмешательства извне и любой другой человек получил бы за акт прическоразрушения увесистый подзатыльник. Но дядя Ванечка — это же дядя Ванечка! Почему-то в отношениях со мной он сразу взял интонацию старшего родственника, которому позволено все — от бестактного замечания до крутого матерка. Обремененное эдиповым комплексом создание вроде меня не могло этим не воспользоваться.

Собственные родители считали меня безумствующей неудачницей, отказывались выслушивать новости из моей, как им казалось, никчемной жизни. Вроде бы ссоры не было, но как-то само собой вышло, что общение наше было исключительно односторонним и выражалось в моих скупых телефонных поздравлениях по внутрисемейным праздничным поводам.

Вот я и завела себе альтернативного арбатского отца — дядю Ванечку.

До сих пор не знаю наверняка, сколько ему было лет, но подозреваю, что гораздо больше, чем казалось изначально. Уличная жизнь, даже в самых цивильных ее вариациях, старит.

В мой первый арбатский день дядя Ванечка, всучив мне пластиковый стаканчик с дымящимся растворимым кофе, решительно сказал:

— Девка ты, сразу видно, хорошая. Только учить тебя еще и учить. Поэтому будешь делать, что я говорю. Тогда тебя здесь хотя бы не съедят. — Это все было преподнесено таким тоном, что даже я, при всей моей мнительности, не обиделась.

Москва — город конкуренции. Без костей и зубов выжить можно лишь в том случае, если ты — малахольная мечтательница без претензий и амбиций. Всем остальным рано или поздно придется выйти на ринг.

Было время — я воевала за квартиру. За чертову съемную квартиру, блин! Потому что не очень дорогих квартир — раз два и обчелся, а претендующих на них цепких провинциалов и мечтающих о самостоятельности москвичей — тьма-тьмущая.

Было время, когда я воевала за трудовое место на Арбате. Да-да, стать московским уличным художником не так-то просто. Однажды летним солнечным утром наивная девушка Аглая, вооружившись мольбертом и грифелем, пришла на самую романтичную улицу Москвы и, не обращая внимания на изумленные взгляды других художников, соорудила себе на пыльной мостовой импровизированную мастерскую. Что тут началось!

Милейший дядя Ванечка… Это сейчас он в шутку зовет меня «ваше величество», а тогда, решительно ткнув пальцем в мою ключицу, проорал: «Убирайся, б…!» А когда понял, что уходить я не собираюсь, натравил на меня какого-то бритоголового субъекта, мрачно взирающего на мир из-под насупленных бровей, гордого носителя брутальной кожаной куртки и тяжелых бот на тракторной подошве.

Сначала этими самыми ботами он молча растоптал мой мольберт (кстати, в трех метрах от этой идиллической сцены вяло курили два милиционера, которые даже и не подумали двинуться в нашу сторону), а уже потом объяснил, что лучше мне убраться подобру-поздорову, так как физиономиям вроде моей нечего делать на хлебной и с виду гостеприимной улице Арбат.

Не знаю, чем бы кончилось дело и хватило ли бы у меня наглости вступить в примирительные дебаты, если бы за меня неожиданно не вступилась Len'a (crazy), которая как раз в то время была известна как активная арбатская тусовщица.

С черными короткими волосами, готически-черными ногтями и черными полукружьями возле глаз (она принципиально считала, что не стоит тратить лишнего времени на сон), Len'a (crazy) в первый момент показалась мне ангелом ада. До сих пор не понимаю, почему она решила мне помочь. Факт: отозвав бритоголового, она за пять минут легализовала мое арбатское существование. Вернувшись, мрачный бритоголовый объяснил, что вопрос улажен и даже подсказал, где можно недорого купить подержанный мольберт.

Русские порнозвезды не носят Gucci и в лимузинах по городу не раскатывают. Гонорар за съемочный день колеблется от пятидесяти до пятисот долларов — в зависимости от внешней свежести и внутренней свободы актрисы.

У Марины глаза орехового цвета, ее фигура нарисована плавными линиями, ее волосы длинные, мягкие и темные — подобный типаж называют средиземноморским. Обычно такие женщины источают приветливое тепло. Мужчины завороженно тянутся на их внутреннее свечение, точно мотыльки к керосиновой лампе. Но глаза моей Марины словно подернуты тонкой коркой льда. И аура неприступности вокруг нее непроницаема, как у какой-нибудь снобки с первого курса консерватории. А ведь поди ж ты, успешная порноактриса…

В игру она вошла случайно. Когда же сориентировалась, то поняла, что девушке с такой не просто подмоченной, а насквозь вымокшей репутацией проще прорываться к верхам порнокасты, нежели пытаться по-тихому покинуть порочный круг.

— Глашка, приходи ко мне в студию в субботу! — запросто пригласила она. — У меня съемка, совсем несложная, лесбийский эпизод. А потом можем куда-нибудь сходить. В музей, например, или в кино.

Ну я и пришла.

Не задумываясь, что одно дело — мимоходом слушать байки о рабочих буднях подруги и совсем другое — воочию увидеть, как она, голая и потная, делает вид, что множественный оргазм для нее так же тривиален, как горячий кофе на завтрак.

Я сидела в углу, на стареньком офисном стуле, и не знала, куда деть глаза. На моих коленях стояла коробка с суши, купленными в ресторанчике через дорогу, но аппетита почему-то не было.

Марина не замечала моего смущения. Находиться голой среди десятка посторонних людей было для нее занятием привычным. Несмотря на совершенство форм, гибкость линий и выстраданную холеность, ее нагота воспринималась невинно, как ночная рубашка в рюшах. Я подумала, что порнорежиссер должен относиться к своим моделям бесстрастно, как гинеколог к распятым в кресле пациенткам.

Снимали лесбийский эпизод. Марина играла учительницу музыки, дающую частный урок первокурснице. Вторая актриса, молоденькая веснушчатая простушка с открытой улыбкой и белесыми глазами, была меньше всего похожа на фигурантку порноиндустрии. Увядший ангелочек. Фарфоровая елочная игрушка, выцветшая от времени, но все еще изображающая юную балерину.

Эротическое действо разворачивалось вокруг старенького пианино.

Режиссера не смущало, что «учительница музыки» едва могла настучать указательными пальцами чижика-пыжика, а серьезно внимающая ей ученица только боязливо касалась кончиками пальцев клавиш. Куда больше его интересовала та часть фильма, ради которой эта бездарная пантомима затевалась.

— Ну что ты стоишь как чмо, руки свесила? Положи ладони ей на грудь, малахольная! — орал он, бегая по периметру «съемочной площадки».

Было ему слегка за пятьдесят. Он был высоким рыжим типом наивысшей степени помятости. Мятым было все — и его дешевая клетчатая рубашка, и его джинсы цвета хаки, и даже его насквозь пропитое лицо.

Звали его Яном, и он мнил себя непризнанным гением кинорежиссуры. В Москве много вот таких романтичных алкоголиков. Не сумевший прославиться даже в узкой тусовке андеграунда, он, тем не менее, тайно верил в красную ковровую дорожку. И считал, что низменный жанр, в который он оказался вовлеченным, — лишь временная реальность. О ней он когда-нибудь с застенчивым смешком расскажет репортеру «Hello», и сомнительный штришок добавит его легендарному образу богемности.

— Марина! Твою мать! Ты — прожженная, опытная лесбиянка! Не смотри на нее так испуганно! Соблазняй ее, хватай ее, люби ее! Черт, опять запороли дубль, дуры.

— Извините, — прошелестела Маринка, — у меня первый раз… такая специфическая роль.

Вторая девушка, совсем молоденькая, не злилась, что уже который дубль срывается из-за «коварной соблазнительницы»; она улыбалась Маринке одобряюще и старалась играть так, чтобы той было легче сориентироваться.

— Это ничего, — вполголоса утешала она, — по мне, так это даже лучше, чем с мужиками. В жизни я, конечно, мужчин предпочитаю, а тут… Ты не переживай, скоро вольешься в тему и будешь выискивать такие заказы.

Марина со вздохом кивала и пыталась наполнить свой взгляд вожделением и пронзительным вниманием.

Увядшего ангела звали Светочкой. Прирожденный энергетический донор, она продавала себя неторопливо, по капельке. Характерное самоуничижение серой скромницы — больше сотни долларов за порносеанс просить стеснялась.

А если учесть, что к неполным восемнадцати Светочка владела пусть и однокомнатной, но собственной квартирой в Капотне и подержанным «Опелем»… можно представить примерное количество потных тел, некогда обнимаемых ее спичечно-тонкими ногами.

Наконец это издевательство подошло к концу. Рыжему режиссеру пора было возвращать арендованную камеру. Он остался недоволен и пытался торговаться насчет гонораров.

— Девчонки, я думал, что это будет полноценный фильм. Но мы и половины задуманного отснять не успели. Поэтому вот вам не по триста долларов, а по сто пятьдесят.

— Если мы что-то не успели, значит, вы плохо организовали съемочный процесс, — жестко сказала Марина. — Конечно, драться с вами из-за ста баксов я не буду, но… Вы же понимаете, какими могут быть последствия.

Режиссер поник плечами и деньги отдал.

Уже на улице Марина с усмешкой рассказала, что в порнобизнесе, как ни странно, меньше надувательств, чем в модельных агентствах или классическом кино.

— Это же незаконно, — промурлыкала она, пряча деньги в лжешанелевский кошелек, — это как круговая порука. Недовольный может пойти и сдать остальных. А режиссер, как организатор процесса, попадает под статью. Вместе с реализаторами. Ну и потом, репутация… Если об этом Яне пустить нехороший слушок, то нормальные актрисы к нему не пойдут, и с чем он останется?

— С чем? Разве так сложно найти желающую сняться в порнографическом ролике? — удивилась я. — Ты извини, но любая проститутка с Ленинградки… — Я прикусила язык, но Марина не обиделась. Она и не строила из себя Джину Лоллобриджиду.

— Ну и получится реалити-шоу о том, как банальный мужик трахает проститутку с Ленинградки, у которой небритый лобок и синяки на коленях… На самом деле, порнотусовка — достаточно узкий круг. Я имею в виду не тех, кто что-то там из себя корчит, снимает пошлятину на дому и пытается это продать за стольник на Курском вокзале… В Москве наберется лишь пара десятков примелькавшихся режиссеров, которые снимают на заказ. У них есть клиентская база, оборудование, студии, любимые актеры и актрисы. Репутация, в конце концов. Актрисы предпочитают работать с теми, кто более-менее известен. Это ведь гарантии — и финансовые, и даже медицинские. Я вот, например, знаю, что этот Ян при всех своих чудачествах всегда требует от актеров свежие справки. А если ты к первому попавшемуся типу с камерой mini dv приедешь, то что? В лучшем случае заработаешь сто долларов и хламидиоз.

О своей работе Марина могла разглагольствовать часами. Я не возражала — лента новостей из другого мира казалась завораживающе интересной. Мы шли по улице, ели морожное в вафельных стаканчиках, и Марина выглядела как респектабельная леди в своем офисном костюме в полоску, а я скорее напоминала хиппушку в вечно драных, запыленных джинсах и веревочных сандалиях. Вот парадокс — одна из самых востребованных порноактрис Москвы предпочитала одеваться дорого и скучно. Как зашифровывающий клад скряга, она прятала роскошество своих форм под строгими пиджаками, широкими брюками, длинными юбками, а иногда даже носила фальшивые очки.

— Светочка, которую ты сегодня видела, вышла из самых низов. Ей еще здорово повезло, что она попала к нам до того, как ее сломали или чем-нибудь заразили.

— Она еще совсем школьница, — вздохнула я.

— Она бросила школу в тринадцать. Сбежала из дому с каким-то чуваком, который притворялся музыкантом. Светка же чуть ли не из деревни, у нее совсем простая семья. Некому было ее отговорить. Он увез ее в Москву. Она считала его мужем и не возражала, когда он снимал их ночные игрища на домашнюю камеру… А потом она узнала, что муженек множит кассеты и продает их — триста рублей за штуку. Сначала она в ужас пришла, плакала. Потом сообразила, что терять нечего, возвращаться в деревенскую избу неохота, в Москве она никому не нужна… Так три года и мыкалась. За три года они сняли больше пятисот эпизодов, представляешь?

— Да ты что? Даже физически нереально…

— А Светочка у нас выносливая, — усмехнулась Марина, — сначала она снималась только с мужем, потом он стал приводить друзей, девок каких-то. А одна из девок оказалась полупрофессиональной актрисой. Она-то и рассказала нашей Светочке, что участие в фильме никак не может стоить двести рублей. У Светы открылись глаза, она бросила этого мужика, вышла на нужных людей… И вот, нормально зарабатывает. Квартиру в прошлом году купила…

Марина с улыбкой смотрела на меня, видимо, ожидала протяжного «вот это да-а-а-а», но мне подобные истории отчего-то не внушали оптимизма. Я вспомнила худенькие ключицы Светочки, вовремя перешедшей с рублевого на долларовый тариф. И ее светлые, словно на солнце выгоревшие глаза, и жидкие русые волосы, и кривые зубы, и маленький тонкий нос… Восемнадцать лет — пятьдесят полупрофессиональных фильмов, квартира в Капотне, надежды, планы… Почему-то все это не вписывалось в мои представления о женской самостоятельности. Сама я была еще более уцененным персонажем, чем эта порносветочка. Мой труд ценился дешевле посиделки в фастфудовском кафе, дешевле билета в кино, дешевле Маринкиного поцелуя. Но все-таки я была сама себе хозяйкой, носившей за пазухой свою не вписывающуюся ни в какие режимы жизнь.

— Она мне немного завидует, — так и не дождавшись моей реакции, протянула Марина, — у меня все же больше шансов.

— Шансов на что?

— Как на что? Прорваться еще выше. Все, что я тебе только что рассказала, относится к порносереднячку. Но есть и другая тусовка, элитная. Кто-то ведь для обложки американского «Hustler» позирует, снимается в «чистеньких» клипах для ночных платных каналов! А единицы становятся настоящими звездами. Как Чиччолина.

— Вот уж не думала, что ты хочешь второй Чиччолиной стать, — усмехнулась я.

— А почему нет? — Маринкины глаза разгорелись. — Внешне я ничуть не хуже, и грудь у меня своя. И язык хорошо подвешен. Во всех смыслах.

Маринка — существо, вслед которому завистливые офисные крысы с непрокрашенным перманентом шипят: «Смотри, как силикон свой выпятила», — хотя на самом деле грудь ее кругла и высока от природы.

Женщина, которая тратит на интимную стрижку двести долларов в месяц (иногда Маринка оттягивает край трусов и хвастается — то у нее там плейбоевский зайчик со стразами вместо глаз, то морская звезда, то панковская иссиня-черная стрелка). Женщина, настолько податливая внешним обстоятельствам, что умудряется считать свою жизнь сложившейся.

Красота ее была родом не из загазованных московских трущоб, а из благоухающих полынью и абрикосами южных приволжских степей.

Марина приехала в Москву семь лет назад с крепкой решимостью обменять шоколадно-медовую пряность своего образа на скромный счастливый билетик, который в беспроигрышной лотерее мегаполиса теоретически может вытянуть любая заезжая бесприданница.

Она была не из тех трогательных в своей твердолобости стрекоз, которые смертельной хваткой вцепляются в Москву и не разжимают челюстей до получения полного набора материальных благ. Ее амбиции были скромными для такой безупречной красавицы: Марина всего лишь мечтала осесть счастливой хозяюшкой под крылом достойного мужчины.

А получилось, что свой билетик роковой она вытянула прямо на Казанском вокзале, высадившись из прокуренного тамбура в душный июньский полдень.

Надо же было такому случиться, что она, невыспавшаяся, в немодной ангорской кофте с бисеринами, с тряпочным чемоданом на колесиках, попалась на глаза дельцу с дурной репутацией по имени Руслан Муразов, который зашел в здание вокзала купить сигарет. Вот это называется полным астрологическим совпадением — они никогда не должны были встретиться, но его равнодушно блуждающий взгляд вдруг наткнулся в толпе на ее растерянное лицо.

В Маринкином взгляде явственно чувствовалась неприкаянность провинциалки, которой некуда податься. Сложносочиненная мозаика из сотен досадных «надо»: надо искать квартиру, надо оформить регистрацию, надо подумать о работе, надо, в конце концов, разобраться со схемой этого чертова московского метро.

Руслан Муразов был в целом человеком обаятельным, как и многие мужчины, добившиеся успеха в сомнительных профессиях. Марина не углядела в нем ни грамма скользкости: простой симпатичный паренек, в серых глазах — улыбка и искреннее желание помочь.

Он накормил ее оладушками в привокзальном ресторане, за растянувшимся на полтора часа завтраком ловко просканировал ее намерения, и «совершенно случайно» у него оказался друг, сдающий неплохую «однушку» всего за двести (нереальная для Москвы цена!) долларов.

Лично я считаю, что ей в какой-то степени повезло. Этот Руслан мог кем угодно оказаться — грабителем, маньяком, Джеком-потрошителем — но он был всего лишь режиссером любительских порнофильмов. И, надо отдать ему должное, Маринку он ни к чему насильно не принуждал. Отвез ее на новую квартиру, подсунул договор аренды и даже — вот глумливый жест! — заботливо снабдил ее газетой «Работа для вас».

Естественно, никакой работы она не нашла. Кому нужна девушка без образования, связей и прописки? Когда ее ресурсы иссякли, Руслан как бы между прочим рассказал о своей знакомой, экс-носительнице титула «Мисс Москва», которая зарабатывает на Версаче и соболя, время от времени снимаясь в порнушке.

Как и положено нежному полевому цветку, Марина возмутилась и прослезилась. Но аргументы Руслана, замешанные в коктейль нежелания возвращаться в родной город и тотального безденежья, сыграли свою роль.

— В этом нет ничего такого, — буднично рассуждал Руслан, — да половина хорошеньких студенток этим подрабатывает. Знаешь, сколько у нас видеочатов? И в каждом сидит десяток красавиц с незаконченным высшим образованием.

— Неужели даже титулованные королевы красоты этим занимаются?

— Ну а почему же нет, балда? Думаешь, им легкие деньги не нужны?

— Не знаю… Не такие уж они и легкие, — задумалась Марина, а потом застенчиво добавила: — У меня было три мужчины. Я не подойду.

Почувствовав некий намек на капитуляцию, Руслан вцепился в нее, как охранный дог в рукав незадачливого вора.

— Думаешь, количество мужчин делает из женщины леди или шлюху? Поверь мне, это ничего не значит. У женщин, которые позволяют себе радости подобного рода, особой печати на лбу нет. Ну а потом, кто тебе сказал, что мужчин будет много? Порнобизнес — это все-таки не проституция.

— Это утешает, — усмехнулась она, — а если меня увидит кто-нибудь из знакомых?

— Исключено. Речь идет не о массовых фильмах, а о штучных. Кинематографическое воплощение фантазий отдельных граждан, которые могут себе позволить заплатить за эксклюзив.

— Ну не знаю…

— Да что ты напряглась так? — рассмеялся Руслан. — Никто тебя заставлять не будет. Десятки девушек звонят мне ежедневно с просьбой устроить им пробы.

— Слабо верится.

— И некоторые из них, — не обращая на нее внимания, невозмутимо продолжил он, — потом выбиваются в звезды и получают до пяти тысяч долларов за один съемочный день.

Брови Марины поползли вверх — она и тысячи долларов никогда в руках не держала. Сколько всего можно было бы купить — и вожделенные туфли, как у cover-girl журнала «Cosmopolitan», и белую норковую шубу в пол, и, может быть, тур в Париж; стоило только подумать об этом, как ноздри словно защекотал еле уловимый запах свежих круассанов, Марина словно наяву видела, как под сентиментальный шансон она бредет по набережной Сены и волосы ее прихвачены, как у киногероинь, цветастым шелковым платком.

— Конечно, такие гонорары будут не сразу, — вернул ее на землю Руслан, — но я вижу в тебе потенциал. Мариш, ты не такая, как все. В тебе есть огонь, страсть и мечтательность. Ты могла бы стать настоящей звездой. Уж извини, но когда я тебя увидел, я сразу подумал, что ты рождена для этой профессии.

— Поэтому мне и помог? — разочарованно выдохнула она.

— Ну что ты в самом деле? Если откажешься, мое отношение к тебе не изменится. И в квартире этой можешь остаться… А может, все-таки послушаешь про условия?

Условия были вполне сносные.

1. Марине предоставили самой выбрать своего первого порнопартнера (забегая вперед, скажу, что приглянулся ей блондин с квадратным подбородком и брутальным ежиком жестких волос, похожий на Шварценеггера в его лучшие годы).

2. У блондина была свежая справка об отсутствии ВИЧ-инфекции.

3. За самый первый фильм ей заплатили пусть не пять тысяч, а всего двести пятьдесят долларов, но это тоже кое-что, учитывая, что ей было не на что купить колбасы.

В общем, взяв суточный тайм-аут и как следует обмозговав ситуацию, Марина решила, что терять ей в общем-то нечего. Интересно, хорошо это или плохо, когда в двадцать пять лет тебе уже нечего терять?

Так или иначе, она быстро распрощалась с чистоплюйством, ложной скромностью и привычкой краснеть и сжиматься в комочек, когда очередной разухабистый режиссер безо всякой задней мысли строго спрашивал: «Девушка, а вы принесли с собой анальную смазку? У нас принято, чтобы актрисы носили ее с собой!»

Она быстро стала своей в ограниченной несколькими полупрофессиональными студиями порнотусовке. И даже умудрилась войти в элиту — из-за Маринкиной необычной яркой красоты с ней желали работать все режиссеры, худо-бедно претендующие на эстетство.

Так и жила. И на жизнь не жаловалась.

Теперь ее съемочный день стоил минимум двести долларов; работала она много, хотя старалась не перенапрягаться и чуть что брала технический отпуск для восстановления жизненных сил.

Сиропно-вязкий искусственный мирок, в который из лучших побуждений заключили меня родители, был полон невероятных, с точки зрения современных москвичек, мифов и легенд о любви. В этом мире каждая девушка была Ассолью во вдохновенном ожидании. Никто не лишался девственности до совершеннолетия, не делал абортов, не пил антибиотики для борьбы с трихомонадами. Принцессы чинно отдавались единственному и любимому в первую брачную ночь. Может быть, моя внешность, вполне вписывающаяся в странноватые каноны современности, наводила их на мысль, что я могу, как старомодно выражалась бабушка, «принести в подоле». Может быть, их настораживало, что, когда я втискивала свое стовосьмидесятидвухсантиметровое существо в джинсовую юбку мини, вслед моим ногам заинтересованно оборачивался каждый второй встречный прохожий. Может быть, они слишком близко к сердцу приняли опыт соседки по лестничной клетке Верочки — спивающейся бабенки слегка за тридцать, у которой при катастрофическом отсутствии мужчины было целых четверо детей — первого она произвела на свет в четырнадцать. Так или иначе, мне с самого детства талдычили, что от мужчин в целом ничего хорошего ждать не приходится, а доверять стоит только одному из них — своему избраннику на веки вечные. «Но как же я узнаю своего избранника?» — наивно интересовалась я. «Ты сразу это поймешь, — вдохновенно врала бабушка, — такое чувство пропустить невозможно. В один прекрасный день твое сердце станет похоже на брусок размякшего сливочного масла, который медленно протыкают длинной иглой». В поэтическом воображении ей нельзя было отказать, моей бабушке.

Невинность мою оберегали даже более истово, чем того требовали обстоятельства. Положа руку на сердце, даже если бы мне предоставили полную свободу, у меня не было бы времени ею воспользоваться — все время отнимали шитье, танцы, музыка, репетиторы.

Если мне звонил одноклассник мужского пола (например, с невинной целью разузнать, что задали по английскому), в него мертвой хваткой вцеплялась бабушка. Не знаю уж, о чем она с бедолагой разговаривала, но в очередной раз он предпочел выяснять задание у кого-нибудь другого.

Поэтому, вырвавшись на свободу, я первым делом наградила своей любовью всех, кто высказывал хотя бы смутное желание на нее посягнуть. Я была щедрой, как политый теплым дождиком чернозем.

Я — девушка неприхотливая. В дизайнерской одежде не разбираюсь, к драгоценным камням равнодушна, а на социальный статус мне плевать. Ничего не коллекционирую, почти не ем в общественных местах. Да, я мало зарабатываю — но и тратить мне особенно не на что. И все-таки иногда…

Иногда меня настигает состояние, которое Len'a (crazy) именует не иначе как «финансовый анал». Финансовый анал — это отсутствие денег, полное и катастрофическое. Когда приходишь в булочную и понимаешь, что обыкновенный нарезной батон стоит на три рубля дороже, чем ты могла бы себе позволить. Покупаешь самую дешевую булочку и плетешься обратно — чтобы безрадостно сжевать ее с несладким чаем.

Такое бывает со мной нечасто, но все-таки бывает.

— Надо бы тебе откладывать на черный день, девушка, — пожурил меня дядя Ванечка, когда однажды я попробовала одолжить у него рублей двести, — а то с голодухи, знаешь ли, можно влипнуть в историю.

— Вот уж чего не умею — так это деньги копить, — улыбнулась я, — воспитывала меня в основном бабушка. Она-то и внушила, что приличной девушке не пристало задумываться о такой мелочи, как деньги. Обо всем позаботится мужчина. А мое дело — трудиться, честно, кропотливо и до седьмого пота. Моя бабушка балериной была.

— Едва ли ты являешься приличной девушкой в бабушкином понимании, — прищурился он, — извини, Глашенька, одолжить не могу. Принцип у меня такой — в долг никогда не давать.

От удивления у меня дар речи пропал — тогда я еще не привыкла к арбатским законам выживания. Здесь отчего-то считалось, что сумма, отданная в долг, является чем-то призрачным и почти нереальным, как клад, который ищешь по карте, — вроде бы известно его точное местоположение, однако всегда есть риск напороться на «обманку» или вообще получить топором по голове аккурат над заветным сундуком.

В тот понедельник я проснулась в полдень и, неохотно возвращаясь из вязкого сна в жалящую проливным дождем реальность, осознала, что деньги кончились. Вообще.

Босыми ногами прошлепала к окну и чуть не разрыдалась от безысходности. Дождь. Не просто противная морось, а настоящий дождь стеной, миллионами назойливых кулачков гулко барабанящий по крышам, с мерзким хлюпаньем десантирующийся в лужи, загоняющий редких прохожих под козырьки кафе.

Для кого-то дождь — это просто плохая погода и невозможность выйти на улицу в бархатных туфлях. Для меня, уличной художницы, дождь — это катастрофа в миниатюре, означающая, что работа моя накрылась медным тазом. А значит, что на деньги рассчитывать не приходится.

Метнувшись к холодильнику, я в очередной раз удостоверилась в справедливости поговорки о беде, которая не приходит одна. Стратегических запасов не было — в дверце скучала полусъеденная банка шпрот с безнадежно истекшим сроком годности. Можно было бы, конечно, попросить у Ленки или Марины, но… Лена, поджав перламутровые губки, скажет, что не мешало бы мне познакомиться с одним из приятелей ее свиноподобного Пупсика, который одарит меня мехами и изысканными винами и до истерики замучает слюнявыми потными поцелуями… А Марине и самой деньги достаются так непросто, что совесть моя, огненным шаром выныривая из марианской впадины подсознания, больно пульсирует в висках, стыдя: «Что же ты творишь, дурища? Сама все потратила, сама теперь и расхлебывай!»

И тогда я решила, что мне ничего не остается, кроме как, проигнорировав погоду, выйти на Арбат. Безумие, конечно. Зато конкуренции никакой.

Вместе с мольбертом и стульями я прихватила раскидистый пляжный зонтик. Обмотаю верхушку полиэтиленовыми пакетами — эстетики никакой, зато капли будут мерно стучать по импровизированной крыше, и возможно, сия обстановка покажется какому-нибудь чудаку романтичной.

И он заплатит сто рублей (в честь дождя я решила работать со скидками) за портрет.

Арбатские знакомые, повстречавшиеся на моем пути, смотрели на меня странно и крутили указательным пальцем у виска. В такую погоду даже продавцы сувениров предпочли остаться дома — навара никакого, зато хлопот выше крыши. Даже пьющей, как боцман в отставке, гадалки тети Зины, которой обычно на метеоусловия с высокой колокольни плевать, так как реальность она воспринимала сквозь призму повышающегося градуса, и той видно не было.

Бодро прошлепав смешными зелеными калошами по лужам, я устроилась на относительно сухом пятачке, поставила стулья, раскинула зонтик, написала на кусочке картонной коробки «Лучшие портреты получаются, когда идет дождь. Всего 100 рублей — и у вас будет память на всю жизнь». Зябко закуталась в старенький свитер в катышках и принялась скучать.

— Ну и долго мне ждать? — Резкий голос вернул меня в реальность.

Несколько раз моргнув, чтобы сфокусировать затуманенный размышлениями взгляд, я увидела перед собой молодого загорелого брюнета в камуфляжных штанах и кожаном пиджаке. Оказывается, воспользовавшись моей рассеянностью, он уселся под зонтик, на предназначенный для потенциальных клиентов стул.

Мои брови сдвинулись к переносице. Я не первый день работаю на Арбате, и что-то подсказывает мне: такие типы обычно не обращаются к услугам случайных художниц. Слишком уж претенциозный был у него вид. Ухоженные руки (я всегда первым делом смотрю на руки мужчины — привычка с детства), стрижка явно от дорогого стилиста и этот насыщенный загар, не вписывающийся в дождливое и жиденькое московское лето. Темные очки… Ну скажите на милость, зачем носить темные очки в такую погоду?!

Что ему от меня надо? Будь это какой-нибудь маргинал вроде Готического Придурка, я бы решила, что человек рассчитывает на мое гостеприимство, чтобы дождь переждать. Но мужчина, рассматривающий меня с выжидательной улыбкой, выглядел как человек, который вполне может убить время в более приятном месте, нежели сомнительная сухость обмотанного пакетами тряпичного зонта.

— Что вы хотите? — устало вздохнула я.

— Не слишком-то вы вежливы к клиентам, — ухмыльнулся он, — а я, может быть, портрет хочу. Справитесь?

— Если заплатите.

Он порылся в кармане и помахал у меня перед носом мятой пятисотрублевкой. Несмотря на острую необходимость в деньгах, я не торопилась радостно хвататься за грифель. Напрягало отсутствие мотивации — хоть режьте, я не могла понять, что ему понадобилось от такой девушки, как я. И некое внутреннее чутье, которое меня обманывало редко.

— У меня нет сдачи, — наконец развела руками я.

— Сдачи не нужно. Вы оцениваете свой труд слишком дешево. Сто рублей за портрет — это же смешно.

— Такова цена, — с непроницаемым лицом сказала я, чувствуя себя при этом полной идиоткой.

Он рассматривал меня — внимательно, с любопытством, не спеша. А куда спешить, если мы отгорожены от всего остального мира плотной стеной дождя? Я терпеливо ждала, что будет дальше. Может быть, какая-то новая разновидность рэкета? «Свободный художник», решивший содрать свой куш с наивной девушки, выбравшейся на работу в глухой дождь? Или банальный приставала? Хотя нет, едва ли им мог руководить межполовой интерес. Мужчин его типа не волнуют девушки вроде меня. Загорелые брюнеты в модных пиджаках предпочитают концентрировать эротические усилия на волооких кошечках с золотыми волосами до пят и упакованной в кружево грудью.

— Похоже, деньги тебе совсем не нужны, — наконец со вздохом сказал он. — Глаша, ну неужели ты меня не узнаешь?

Я удивленно вскинула глаза — всегда считала, что у меня фотографическая память на лица, а тут… И тогда он снял очки. Его улыбка была такой знакомой. И эти глаза — карие, в желтых крапинках. Да это же…

— Данила! — обрадовалась я. — Данила Донецкий! Сколько лет, сколько зим!

— Вот именно. А ты напряглась.

— Я не…

— Да ладно, я тебя насквозь вижу. Слишком долго за тобой в свое время наблюдал, чтобы изучить мельчайшие особенности твоей мимики.

Я смутилась:

— Мы не так уж много общались…

— Хочешь сказать, ты не знала, что я все восемь лет был в тебя влюблен? Впрочем, неудивительно, если и так. Ты же всегда была немного не от мира сего.

Он вроде бы совсем не изменился: та же спортивная фигура, те же пляшущие чертики в глазах, тот же обветренный румянец, та же полуулыбка — все вроде бы то же самое. Только его словно отполировали, слегка отредактировали в программе photoshop, окутали невидимым покрывалом, именуемым «лоск». Вот уж никогда не могла себе вообразить, что Данила Донецкий с его заусенцами и цыпками будет когда-нибудь полировать ногти и отращивать геометричные бакенбарды!

— А меня тогда из школы забрали. Такой скандал был!

— Я пытался тебя найти. Но твоя бабушка так жестко меня отбрила. Я все не мог поверить, что весь этот сыр-бор из-за какого-то несчастного пикника.

— Бывает и такое… — вздохнула я. — Но все в прошлом. Теперь я со своими не живу и почти не общаюсь. Ушла из дому, когда мне было двадцать два. Никуда, кстати, так и не поступила. Слушай, лучше ты о себе расскажи!

— С удовольствием, но… — Он смахнул каплю, просочившуюся сквозь полиэтиленовый плен и упавшую ему на нос. — Может быть, найдем более уютное место для вечера воспоминаний?

— Да я бы с удовольствием, только вот… — Эх, не говорить же ему, что я надеялась подзаработать. Закон жизни: перед бывшими одноклассниками принято изо всех сил выпендриваться, намекая на моральное и материальное превосходство. — Ну ладно, пойдем прямо сейчас. Только забросим зонтик ко мне, хорошо?

Я уже несколько лет на Арбате, но никогда в этом заведении не была. И даже понятия не имела, что в отреставрированном особняке с решетчатыми окнами, за чугунной дверью, которую караулил страж в недурном костюме и с непроницаемым лицом, находится вовсе не офис, а ресторан — вернее, закрытый клуб. Вывески и прочих опознавательных знаков здесь не было.

В гардеробе (в дорогих заведениях даже летом работает гардероб, на случай, если кому-нибудь вздумается притвориться, что в Москве легко идут в ход голливудские традиции и в жару выгулять меха) я слегка заартачилась:

— Донецкий, я, конечно, понимаю, что ты хочешь произвести на меня впечатление и доказать бывшей однокашнице, что твоя жизнь сложилась лучше, чем моя. И в целом даже одобряю твой порыв. Но предупреждать же надо!

Он захлопал ресницами, как оскорбленная гимназистка:

— Глашка, ты о чем? Какое впечатление, я просто есть хочу и знаю, что здесь очень вкусно кормят. И хозяин — мой приятель, так что денег с нас не возьмут.

Я с сомнением посмотрела на свои резиновые сапоги (когда мы заносили зонтик, мне и в голову не пришло облагородить свой внешний вид; к тому же резиновые сапоги были в моде). На мне была длинная юбка, мешковатый льняной свитер и художественно обмотанный вокруг шеи цветастый полосатый шарф. А в гардеробе я приметила чей-то плащ — алый, кожаный, отороченный мехом норки. И чей-то шиншилловый палантин. И чье-то джинсовое пальто, усеянное стразами, точно крымское ночное небо звездами. Я примерно могла представить, что за публика здесь обедает и насколько убого я буду смотреться в сравнении с завсегдатаями. Что ж, если моего спутника это не смущает… мне и подавно тушеваться не пристало. К тому же в голове все отчетливее пульсировала мысль, ничего общего с романтикой не имеющая: «Хоть поем по-человечески, а то пельмени уже опостылели!»

Поправив кожаный ремешок сумки на плече, я размотала шарф:

— О'кей. Если тебе нравится выгуливать золушек, тогда вперед.

Метрдотель встретил Донецкого как родного и даже называл его по имени-отчеству. Отчество у него было красивое — Аркадьевич. Нас повели по длинному коридору, представляющему собой синтез банального офисного интерьера и средневекового замка. Паркет был почему-то накрыт неровно вырезанным серым ковролином, стены окрашены в белый цвет, зато по ним были развешаны светильники дивной красоты — похоже, антикварные. Наконец перед нами открыли одну из дверей, никакой таблички на ней не было. Я вошла первая — это был небольшой обеденный зал для тесной компании. Круглый стол, абажур в стиле Tiffany, полотняные салфетки, приборы, кажется, из столового серебра. Тяжелая бархатная портьера наглухо закрывает окно, комнату освещала лишь тускловатая лампочка. На столе лежала стопка меню в тяжелых кожаных переплетах.

Данила отодвинул для меня стул:

— Это странное местечко, но мне здесь нравится. Ресторанчик для тех, кто не мордой торговать пришел, а просто хочет спокойно пообщаться.

— Ясно, — не выдержала я, — это многое объясняет. А то в гардеробе я пыталась сопоставить свою морду с данным заведением, и по всему выходило, что для торговли оной мне надо выбрать местечко попроще. Я все ждала, как ты будешь выкручиваться.

Он выглядел удивленным. Улыбка растаяла на его загорелом лице, как мороженое, легкомысленно забытое на тарелке.

— Глаш, у тебя какие-то неприятности? Как это вы, девчонки, называете — предменструальный синдром?

— Какая пугающая осведомленность. Ладно, извини. Наверное, у меня банальное переохлаждение. Все утро без дела на улице сижу. Слушай, а здесь глинтвейн варят?

— Не знаю, есть ли он в меню, но специально для тебя могут сварить.

Он рассматривал меня чуть более внимательно, чем требовала ситуация, и мне стало немного не по себе. Ну чего, в самом деле? Не исключено, что Донецкий просто рад мне как частичке своего прошлого. Первая любовь, школьные года и бла-бла-бла… Скорее всего, он и в мыслях не держал моего морального унижения — просто выбрал привычный ресторан, и все.

— А ты совсем не изменилась.

— Знаю, — улыбнулась я, — мне все так говорят. Меня как будто бы законсервировали. И знаешь, что забавно? Многие тратят целые состояния, чтобы не стареть. А я даже режим дня не соблюдаю. И кремом не пользуюсь. И пиво пью. Вот.

— И стараешься казаться хуже, чем ты есть на самом деле, — в тон мне продолжил Донецкий. — Ну а теперь скажи мне, как тебя занесло на Арбат? Аглая Федорова — и уличная художница! Ну кто бы мог подумать.

Я пожала плечами:

— Твой сарказм неуместен. Я своей жизнью довольна. Это не деградация и не сопротивление безысходности, если ты об этом хотел спросить. Сознательный выбор.

— И все-таки… У твоей семьи были такие планы. Помню, как ты рассказывала. Папа мечтал выдать тебя замуж за дипломата, бабушка заставляла заниматься шитьем, мама мучила математикой.

— В один прекрасный день я взорвалась, — спокойно улыбнулась я. — Документы в университет были уже поданы. Внутрисемейную войну за мое будущее выиграла мама — я должна была поступать на экономический. К экзаменам готовилась, я не могла не поступить. И… сбежала.

— Как это?

— А вот так. Утром встала, надела накрахмаленную блузку, юбку, каблуки. Пришла на первый экзамен и… поняла, что не хочу здесь учиться — не мое это. Забрала документы, перевела их в Суриковку и только потом рассказала обо всем родителям. Сначала они были в шоке. Скандал разразился позже, когда я не поступила… Но я знала, что так будет, поэтому просто перестала обращать на них внимание. Потом прошел год, и я не поступила еще раз. А потом, — я развела руками, — вот. Сняла комнату здесь поблизости. Рисую. Иногда подрабатываю шитьем. Понимаю, что тебе сложно поверить, но я своей жизнью довольна.

Принесли глинтвейн и хлеб. И то и другое — волшебное. Глинтвейн был умеренно сладким, благоухал медом и пряностями, на поверхности плавали нарезанные квадратиками апельсиновые корочки. Мне показалось, что хмель радостно бросился в голову после первого же глотка. А хлеб… Про такой хлеб хочется говорить ласково — хлебушек. Наверное, где-то в ресторанных кулуарах была пекарня. Щекочущий ноздри волнующим густым ароматом, пористый, пышный, с хрусткой корочкой и нежной невесомой мякостью, с вкраплениями кедровых орешков…

— Не набивай желудок хлебом, — рассмеялся Данила, которому принесли банальный martini dry. — Потому что все остальное здесь еще лучше.

— Тогда пусть хлеб мне завернут с собой… Ну а у тебя как все сложилось, Донецкий? Помнится, ты мечтал быть пиратом и путешественником. Но, судя по всему, стал примерным офисным клерком.

— Злющая ты какая! — рассмеялся он. — И вовсе я не офисный клерк. У меня своя туристическая фирма. Занимаюсь организацией необычных путешествий. В самые нетуристические пятнышки земли. Северный и Южный полюса, джунгли Боливии и Перу, пещеры Кордильеров, глухие леса Сибири… Правда, желающих пока не так много, надо сказать. Да и вся моя фирма состоит из трех человек — секретарша, мальчик на побегушках, гордо именующий себя «старший менеджер», да я сам… Так что если захочешь увидеть чудо, это ко мне.

Его глаза разгорелись, и на минутку из прилизанного джентльмена в кожаном пиджаке выглянул другой Данила Донецкий, мечтательный мальчишка с содранными коленками. Он принялся рассказывать о том, как, бросив Авиационный институт на третьем курсе, он отправился в экспедицию в джунгли Латинской Америки, где, по слухам, все еще осталось много неоткрытых учеными городов. Как известно, доколумбова Америка изобиловала золотом и в древних городах можно было рассчитывать на неплохой улов. В сущности, он хотел стать банальным мародером — что-то среднее между мечтой о судьбе пирата и карьерой современного дельца. Донецкий нанял проводника и отправился в путь, расчищая себе дорогу острым топориком.

— Ты не представляешь, что такое джунгли! Иногда мы передвигались со скоростью сто пятьдесят метров в день! В день! Ты только попробуй вообразить! Идешь, пробивая себе дорогу топором, а через два дня прорубленная тропинка опять зарастает. А вокруг — деревья тридцати метров высотой! Лианы! Высоченная, как камыш, трава! Куча неведомых животных! И все это орет, поет, угрожает, устраивает перекличку!

В тот момент он был похож на безумца. Пятнистый румянец выступил на его щеках, глаза блестели и казались черными из-за расширенных зрачков — создавалось впечатление, что Донецкий по примеру красавиц из прошлого закапал в глаза какой-нибудь белладонны. Речь его стала отрывистой, вдохновенной, и после каждой фразы можно было мысленно поставить четыре восклицательных знака. Он не обратил внимания на официанта, который принес нам острый тыквенный суп с морепродуктами, он даже на меня, свою единственную слушательницу, не смотрел. Казалось, Донецкий видит перед собой все, о чем рассказывает, — и душный лесной туман, и зудящие стаи москитов, каждый из которых достигает размера городского воробья, и волшебный шумящий лес, и ароматный созревший инжир, к которому, точно к приветливому маячку, стекаются все обитатели джунглей.

Надо признаться, рассказ его меня очаровал. И даже не столько рассказ, сколько ситуация — скромный городской мальчик, втайне мечтающий стать пиратом, вместо карьеры и заключенных в строгие рамки будней предпочитает вступить в поединок с густым, как негритянские волосы, лесом.

— Мы рисковали. Мы были вдвоем — я и мой проводник. Конечно, у нас было оружие, но… В джунглях это мало что значит.

— А дикие животные?

— Это еще полбеды. Индейцы. Представь себе, где-то на земном шаре остались уголки, где живут дикие лесные племена, не знающие, что такое телевизор. И единственным аргументом для них является смоченная в кураре стрела.

По моему телу пробежал волнительный холодок.

— И чем все дело закончилось? Вы нашли заброшенный город?

— Увы. Тропический климат не слишком комфортен. Мой проводник подхватил пневмонию и едва не погиб. Мы были вынуждены вернуться. Но на обратном пути… Я увидел чудо.

— Индейскую девушку с черными косами, разгуливающую по лесу топлес?

— Да ну тебя, Федорова! Мы немного изменили курс, чтобы побыстрее вернуться в город. И наткнулись на лесное озеро с водопадом. Глашка, ты даже не представляешь, что это такое!.. — Не глядя, он схватил со стола стакан с водой и залпом его осушил. — Мы пришли туда на рассвете. Еще было совсем не жарко, прохладно даже. Сквозь ветви едва пробивался солнечный свет. Сначала мы услышали мерный шум воды, а потом… Это было настоящее чудо! Водопад, не очень большой, метров пятнадцать. Он спускался вниз каскадами, и вокруг него была золотая дымка крошечных капель. У моего проводника была температура сорок. Он открыл глаза и расплакался — ему показалось, что он уже умер, попал в рай и видит ангелов. Там, на берегу лесного озера, я вдруг понял, что это судьба. И больше мародерствовать не пытался.

— Романтично, — выдохнула я.

— Позже я вернулся туда уже без проводника, в одиночку. А потом… Решил, что хочу делиться этим чудом. Вернулся в Москву, зарегестрировал фирму, снял небольшой офис, дал кое-куда рекламу. Сначала у меня был только один маршрут. Я называл это путешествие «чудотерапией». Пару раз свозил небольшие группы. А потом подумал — ведь в мире должно быть много таких мест.

— Значит, твоя мечта все-таки сбылась. — Мне немного взгрустнулось. Передо мной сидел некогда влюбленный в меня Данила Донецкий, и было нам по двадцать пять лет. В его темных глазах отражались лесные водопады, лианы и обледеневшие вершины гор. Моя арбатская свобода вдруг, пусть всего на одно мгновенье, но все-таки показалась мне… ложной. А жизнь — какой-то пустой. Когда-то я была заложницей швейной иглы и учебника геометрии, а сейчас являюсь пленницей ветхого стула и пачкающего пальцы грифеля. В мою кожу въелась эта грязь — и даже на маникюре она не отскабливается. Получается, изменились только тюремщики, а, по сути, так ничего и не изменилось.

Встряхнув головой, я отогнала мрачные мысли и принялась за жаркое в горшочках. Было оно таким вкусным, что у меня даже немного поднялось настроение. Нежная баранина таяла на языке-и как они умудрились сделать мясо столь воздушно-невесомым?

— А твоя, значит, нет, — прищурившись, вдруг выдал он.

Я уронила в горшочек ложку.

— Что ты имеешь в виду? — Как же это неприятно, когда твои мысли читает совершенно посторонний человек. Значит ли это, что ты примитивна, как табурет из ИКЕА? Или просто собеседник — отличный психолог?

— Признаться, в первый момент я тебе поверил. Когда ты начала расписывать преимущества жизни уличного художника. И даже восхитился-ну надо же, какой смелый поступок, тем более для девушки из интеллигентной семьи. Но сейчас… Я вижу, что счастливой ты не стала.

— Донецкий, не перегибай палку, — устало попросила я, — ну встретились через столько лет, ну пообедали вместе, ну поделились новостями. Не надо читать мне мораль, договорились?

— У меня и в мыслях не было… Ладно, давай сменим тему. Ты по-прежнему очень красивая. И мне нравятся твои резиновые сапоги.

Почему-то комплимент не обрадовал — может быть, я подспудно искала в нем нотки фальши. Ну не могут отлично одетому мужику и в самом деле мои сапоги нравиться, это же смешно!

— Глаша, а ты… замужем?

Я покачала головой:

— Предпочитаю свободу. Конечно, в дикой России двадцатипятилетних еще называют старыми девами. Но по европейским меркам я еще свежа как майская роза. А ты?

— Разведен, — улыбнулся Донецкий. — Студенческий брак. Нам было по восемнадцать. Она была манекенщицей. Когда я узнал, что она спит с менеджером своего агентства, то в тот же день подал на развод.

— Манекенщица! — присвистнула я. — Гламурненько.

— А мне всегда нравились высокие девушки. Как ты.

В который раз за вечер я почувствовала себя неловко. Давно меня никто так взглядом не сверлил.

Счет Донецкий не просил, просто вполголоса скомандовал официанту: «Запишите на меня».

На улице все еще шел дождь. Данила вызвался проводить меня до дому. Мы молча шли по Арбату, и он поддерживал меня под руку. Почему-то хотелось плакать и побыстрее оказаться одной. Отключить телефон и сидеть в темной квартире — чтобы, приметив в окнах гостеприимный свет, кто-нибудь не напросился бы на чай. Еще я вдруг осознала, что уже четыре месяца не звонила домой, бабушке. Родители восприняли мой самовольный уход из дома стоически, с легким безразличием фаталистов. Через какое-то время после моего обоснования на Арбате мама оставила работу. Это показалось мне удивительным — она всегда была феминисткой московского разлива: не отрицающая институт брака, она рьяно боролась за финансовую независимость и даже с переменным успехом вступала в конкурентную борьбу за пальму семейного финансового первенства. А тут — уехала с отцом в Лондон на три года. Жить в уютном пригороде, покупать одежду на Bond street, ходить на приемы и ностальгически варить борщи. Бабушка осталась в нашей просторной квартире на Сретенке одна. Во время нечастых телефонных разговоров со мной она держалась в меру приветливо, но в гости не звала. Я знала, что она переживает.

— Глаш… Я, конечно, ничего не знаю об Аглае Федоровой нового образца. Мы и в школе-то с тобой общались не особенно тесно. Но все-таки… Может, сходим куда-нибудь как-нибудь?

Мы остановились перед моим подъездом. Волосы Донецкого намокли и взъерошились, он больше не смотрелся холеным денди.

— Куда-нибудь как-нибудь? — с вымученной улыбкой переспросила я. — Обычно такая фраза переводится как «на фиг ты мне не нужна, но я человек вежливый, и у меня не хватает смелости рубить канаты».

— Да брось. Я как раз не из тех, кто поддерживает отношения из вежливости. Так как насчет пятницы? Может, в кино сходим?

— Мне надо уточнить у секретаря… — глядя на его изменившееся лицо, я невольно расхохоталась, — Ну ладно. Я девушка неприхотливая. Пятница так пятница. Кино так кино.

— А хочешь… — Его взгляд прояснился, а губы искривила странная крадущаяся улыбка. — Хочешь, я и тебе покажу тот водопад? А что, это на самом деле очень просто… — Он заговорил быстро-быстро, будто боялся, что я его перебью: — Визу я за три дня сделаю, все расходы беру на себя. Нужно будет только купить тебе туристские ботинки, ветровку, рюкзак литров на двенадцать. Представляешь — джунгли, ты наедине с опасностью, воздух такой влажный, что кажется, ты его не вдыхаешь, а пьешь…

Я слабо улыбнулась. Он так живописно рассказывал о своих чудачествах, что я тоже словно наяву все это увидела. А что мне терять в самом деле? Куплю ботинки и палатку, хоть раз в жизни совершу поступок с большой буквы «П». Но неприятно насмешливый внутренний голос возразил (почему-то с интонациями Len'ы (crazy)): «Ну что, идиотка, выпила глинтвейн и размякла? А ведь он, возможно, просто пудрит тебе мозги. Вспомни, как пару месяцев назад некий обладатель демонической внешности, демонического имени Марат Мефодьевич и демонической профессии — каскадер распинался, что он мечтает назвать звезду в твою честь? Ты прослезилась, размякла и две недели доказывала подругам, что он „не такой" — банальные мужики дарят золотые побрякушки, а этот замахнулся на звезду… А Марат Мефодьевич несколько раз воспользовался твоим гостеприимством, а потом ты ему надоела, и он был таков. В итоге у тебя ни Марата Мефодьевича, ни звезды. Ни даже банальных золотых побрякушек. Когда ты поняла, что он не позвонит, ты плакала. Не потому что была влюблена, нет. Просто тебе дали надежду, вручили празднично упакованную красивую сказку. Конфету-обманку. А это в сто раз обиднее, чем если бы он ничего такого не обещал, а бросил бы тебя просто так…»

— Знаешь, Донецкий, это будет чересчур. Давай все-таки начнем с кино.

— Ладно, — немного разочарованно выдохнул он, — наверное, это и правда слишком… Значит, до пятницы?

— До пятницы!

На прощание он поцеловал меня в висок.

Арбат — большая деревня. Сплетни разносятся со скоростью звука. Не успеешь появиться в наших краях под ручку с новым мужчиной, а все уже самозабвенно судачат о том, какие были на нем ботинки и почему у него в ухе сережка (не голубой ли?), и о том, как визгливо он смеется — неприятно же, право, — и даже о том, не его ли в прошлом месяце видели целующимся с долговязой томной Ниночкой, манекенщицей из Дома моды на Арбате.

Мне казалось, что у моего ужина с Донецким свидетелей не было. Тем не менее не успела я утром выйти на улицу, как началось.

— Наша Глаша снова при делах, — сальновато подмигнул дядя Ванечка, — правильно, девушка, молодому организму без секса никуда.

Мои брови изумленно взлетели вверх.

— Дядя Ванечка, вы меня с кем-то перепутали. Моя личная жизнь уже давно заключается в регулярном просмотре романтических кинокомедий.

— Кому зубы заговариваешь, девушка? — обиженно причмокнул языком он. — Видели тебя давеча, с мужчиной дивной красоты. Вы о чем-то увлеченно разговаривали, и на нем был кожаный пиджак. А ты так страстно на него смотрела, я даже заревновал!

— Прямо-таки страстно? — усмехнулась я. Мне было забавно, что Донецкого кто-то посчитал «мужчиной дивной красоты».

— Мои осведомители не ошибаются, — подмигнул вредный старик.

На этом дело не закончилось. Не успела я обосноваться на своем привычном месте, как ко мне принялись подходить арбатские знакомые — кто-то из них ограничивался сальным подмигиванием, кто-то напрямую спрашивал о Донецком, кто-то (например, Готический Придурок) ходил вокруг да около, томно причмокивал, трагически вздыхал и красноречиво закатывал глаза. О великая сила сарафанного радио!

Даже моя подруга Марина и та, неизвестно каким образом, оказалась в курсе дел.

— Значит, теперь у нас так принято — ходить на свидание с шикарными брюнетами, а подружкам — ни гу-гу? Боишься, уведут?

Мы часто завтракали вместе. Вернее, завтракала классическая сова Маринка, для меня же наша совместная трапеза была скорее ранним обедом. В тот день она подошла ко мне где-то около полудня, с прозаическим предложением поесть блинов.

Я оставила мольберт и рабочий рюкзак дяде Ванечке и повела ее в лучшую арбатскую блинную.

За уничтожением промасленной блинной трубочки, из которой выпирало теплое черничное варенье, я рассказала Маринке о том, с какой бесцеремонностью давно забытое прошлое вдруг ворвалось в мою жизнь. Пришлось рассказывать с самого начала — и о поцелуе на Медвежьих озерах, и о своем домашнем аресте, и даже о Данидином предложении отправиться к волшебному лесному водопаду, когда-то изменившему его жизнь.

Маринка слушала молча, к высившейся перед ней горке блинов даже не притронулась. То ли спонтанно вспомнила о том, что тело — ее рабочий инструмент, который она должна холить и лелеять, а не закармливать всякой дрянью. То ли на нее произвел столь сильное впечатление мой смущенный монолог.

— Глашка, ну прямо как в кино, — покачала головой она, когда я, наконец, закончила, — так романтично, с ума сойти! И если у вас все получится через столько лет… Можно я напишу об этом сценарий и продам его Люку Бессону?

— Да хоть Гаю Ричи! — усмехнулась я. — Только с чего вы все взяли, что у меня должно с ним что-то получиться?

— Он же В тебя влюблен! И судя по всему, такими мужчинами, как он, не разбрасываются.

— Он БЫЛ влюблен десять лет назад, — поправила я.

— Ну а зачем тогда приглашать тебя к водопаду?

— Не знаю, — нахмурилась я, — из вежливости. Или просто так сболтнул, не подумав. Сама знаешь, что пригласить — одно, а свозить — совсем другое. Может, он из породы сказочников.

— Ну не знаю… Жаль, если так. Потому что такие истории, — она немного смутилась, — заставляют поверить в хорошее.

Поговорить о том, как с возрастом истончается способность надеяться, мы не успели, потому что откуда-то сбоку вдруг раздался знакомый пронзительный голос:

— У меня было предчувствие, что эти две кошелки пошли жрать, а меня не пригласили! Вам не стыдно?

К нашему столику направлялась Len'a (crazy) с подносом наперевес. Субтильная Лена всегда отличалась гусарским аппетитом, но тут превзошла саму себя — на подносе ее толпились тарелки в таком количестве, словно она закупала еду для вечеринки на двенадцать персон. Пористые дрожжевые блины, из которых выпирала расплавленная сырная мякоть, дорогие оладушки с розовой семгой, вазочки с красной и черной икрой, сладкие блинные трубочки с медом, вареной сгущенкой и крупной шоколадной стружкой.

— Что, целлюлит снова в моде? — приветствовала ее Марина.

— Принцесс целлюлит не касается. — Лена плюхнулась на свободный стул и порывисто впилась отбеленными зубами в сырный блин. — Ммммм, просто блаженство! Девчонки, мне надо с вами посоветоваться. Умру, если не расскажу. Дядя Ванечка сказал, что вы здесь. Надеюсь, вы не секретничали? Кстати, какой блин посоветуете-с икрой или семгой? Боюсь, я все не осилю.

Когда Len'a (crazy) волновалась, ее речь становилась похожей на пулеметную очередь, выпускаемую неуверенным дилетантом на учебных военных сборах. Сто патронов в минуту, потом неловкая пауза, лихой матерок — и снова затяжная словесная диарея.

Я помотала головой, имея в виду, что Len'a (crazy) нам конечно же не помешала, а Маринка синхронно кивнула, давая понять, что мы готовы выслушать ее рассказ. Наверное, со стороны мы были похожи на сломанных китайских болванчиков, которые разучились двигаться в унисон.

— Так вот, — Len'y (crazy) совершенно не смущало откровенничать в процессе смачного пережевывания блина, из ее накрашенных губ вылетали кусочки теста, — думаю, с Пупсиком у меня все серьезно.

— Ты об этом поговорить хотела? — удивилась я. — Так я с самого начала знала, что ты его не упустишь.

— Вчера такое было!.. Сначала были в «Шангри-Ле», Пупсик крупно проигрался и рвал на себе волосы от злости.

— Он же лысый, — шепотом перебила Марина, которая, как и я, Пупсика недолюбливала. — Какие волосы, в подмышках, что ли?

Len'a (crazy) наградила ее испепеляющим взглядом — учитывая ее пронзительно-зеленые линзы, это было нетрудно.

— … А потом удача так и поперла. Все обратно отыграл и еще пятьсот баксов сверху.

— Зачем ты нам это рассказываешь? — не выдержала я. — Неужели адаптация к богатству продолжается? И ты хочешь увидеть наши вытянувшиеся лица?

— Дело не в этом, — отмахнулась Len'a (crazy), — он сказал, что я приношу удачу, а потом… Потом мы всю ночь пили шампанское и разговаривали. Естественно, это было розовое шампанское из «Глобуса Гурмэ». — Лена не была бы собою, если бы не позволила этому хвастливому комментарию вырваться из интеллигентно накрашенных губ. — Знаете, девчонки, никогда мы не были так близки. Я узнала о нем все. О его первой любви и первой жене. О чем он мечтает… А когда начало светать, он намекнул, что собирается сделать мне предложение!

— Видимо, много шампанского выпил, — вставила Марина.

— Только вот… — Len'a (crazy) замялась. — Еще он признался, что полигамен.

Мы переглянулись, я еле удержалась от кривой ухмылки, а менее тактичная Марина все-таки прыснула в испачканную сметаной ладонь. При всем моем уважении к чужим капиталам Пупсик на героя-любовника никак не тянул, в лучшем случае он напоминал пресыщенного Винни Пуха.

— И ничего смешного, — обиделась Len'a (crazy), — я к вам по-человечески, а вы… Короче, помимо меня у него еще две бабы есть.

— И ты вот так спокойно и позитивно об этом рассказываешь? — удивилась я.

— Они появились давно, еще до меня. Какие-то Лола и Анфиса. Наверняка псевдонимы. С первой он встречается уже пять лет, со второй — больше года. Обеих содержит, обеим квартиры купил, тачки, одевает в Милане. Лоле оплатил грудные имплантаты, Анфисе купил конюшню с лошадьми. Она типа светская, верховой ездой занимается. Вот. — Она замолчала и уставилась на нас выжидательно, словно на распределении ролей в этом театре абсурда нам с Мариной достался финальный выход с бессмысленным морализаторством.

— Что — вот? — после мхатовской паузы рискнула поинтересоваться я. — Ты решила его бросить?

Лена смачно сплюнула в салфетку полупережеванные блинные остатки. Она становилась невыносимой, когда злилась. Какие уж тут правила приличия! Парочка немцев — картинная старушка в симметричных седых кудельках и краснощекий старичок в круглых очочках, — скромно чаевничавшие за соседним столиком, посмотрели на нас с таким неодобрением, что Лена, не выносившая любой в свою сторону протест, показала им язык. Да еще и с такой многозначительностью пошевелила кончиком оного, что немцев как ветром сдуло.

— А нечего на меня было смотреть, — спокойно, почти приветливо подытожила она. — Нет, никого бросать я, естественно, не собираюсь.

Пупсик — мой шанс. Дверь в другой мир. И что-то мне подсказывает… он влюблен. Его откровенность — это переход на новую ступень наших отношений.

— Кажется, такой подход называют позитивным мышлением, — вполголоса пробормотала я.

— Он намекнул, что я могу стать главной в этом триумвирате, — торжественно объявила Len'a (crazy). — Что вы об этом думаете?

— Любимая наложница шейха, — вздохнула Марина, — первая жена гарема.

— Ну нельзя же мыслить так узко? Почти у каждого богатого мужика есть главная женщина и с десяток фавориток. Просто не все об этом прямо говорят. Вот я и подумала — может быть, откровенность — это панацея от ревности?

Тут уж я удивилась по-настоящему.

— Хочешь сказать… что ты ревнуешь Пупсика?

Перед глазами стоял образ этого местечкового «шейха» — розовая лоснящаяся лысина, заросший брутальной щетиной (вот трогательный элемент!) двойной подбородок, ресницы белые, как у скандинавской прелестницы, кожа быстро сгорает на солнце…

— Представь себе, — сказала как отрезала, — вернее, не совсем так. Я ревную свое будущее к другим девушкам. Ревную то, что у меня могло бы быть, но, возможно, будет у кого-нибудь другого. Что поделать — миром правят законы иерархии.

На Арбате своя иерархия.

Никто не знает, что происходит в зеркале, когда мы от него отворачиваемся.

Никто не знает, что происходит на Арбате ночью, когда его покидают балаганные лоточники и слоняющиеся бездельники всех мастей. Парадокс: одна из самых приветливых улиц города ночами превращается в криминальный квартал, убежище для сброда, куда приличным людям носа лучше не совать.

Здесь можно встретить продажную девушку Лелика, которая вышла из девичьего возраста лет десять назад, когда ее застали над окровавленным трупом клиента, с которым она кое-что не поделила. Говорят, милиционеры крестились, глядя на ангелоликую девушку с толстой русой косой и тесаком для рубки мяса, с которого падали крупные темно-красные капли. Лелик была настолько хороша собой, что даже следователь косвенно намекал, как она может уйти от ответственности. Но Лелик молча подписала признание. Честно отмотав срок, она вернулась к прежней профессии и стала вновь околачиваться на Арбате. Только теперь это не русокосая тростинка — инопланетный, чужеродный элемент в круговерти уличной продажной любви, — а матерая, раздавшаяся бабища без переднего зуба. Удивительно, но клиентов у нее не поубавилось. Дядя Ванечка утверждает, что по части постели у Лелика особый дар, — ему виднее. Если честно, я ее немного побаиваюсь, хотя меня она не трогает и даже скупо кивает при встрече. А цены у нее демпинговые — тысяча рублей за два часа, две — за всю ночь.

Здесь можно встретить цыганистого типа средних лет по прозвищу Петруччо. Прислонившись к фонарю, он меланхолично пьет дешевое баночное пиво и задумчиво поигрывает перочинным ножиком. Если мимо проходит зазевавшийся гражданин, Петруччо предельно вежливо просит одолжить полтинник, а лезвие ножа тускло блестит в мерцающем свете фонаря. Надо ли говорить, что еще никто ему не отказал. А если в активах невезучего находится только пятисотенная, то сдачи с Петруччо почему-то не требуют.

Здесь можно встретить опустившуюся гадалку на картах Таро бабу Зину. Она не из тех ушльгх бабищ, которые начитались эзотерических учебников и теперь бодро облапошивают нервных барышень, мечтающих о приворотном зелье. Она настоящая гадалка, потомственная, и ее единственная колода карт — истрепанная, полуистлевшая, со стершимися картинками — досталась ей в наследство. Когда-то она зарабатывала несколько сотен долларов в день и к ней приезжали клиенты сплошь в дорогих авто. Ходит легенда, что однажды баба Зина увидела самого дьявола — о чем они беседовали, непонятно, но замкнулась и спилась она мгновенно, словно ее из розетки выдернули. Ходила черная, ни с кем не здоровалась, молчала. Похудела, словно растаяла, нездорово пожелтела лицом. С тех пор баба Зина дневного света чурается, а вот ночью зачем-то продолжает выходить на Арбат. Садится в тряпичный шезлонг, ставит истрепанную табличку «Гадание, приворот, хиромантия» и, что-то бормоча себе под нос, перемешивает карты. Если кто-то проходит мимо, баба Зина поднимает голову и предрекает ему смерть, то есть говорит точный день, час и способ, которым душа несчастного отправится на тот свет. Мы все стараемся обходить ее стороной.

А впрочем, весь этот староформатный сброд безобиден. С теми, о ком слагаются уличные легенды, всегда можно договориться. Совсем другое дело — арбатские пришельцы новой волны. Бритоголовые беспринципные юнцы в заляпанных грязью ботинках, юные бомжовки, вдыхающие клей точно элитный парфюм…

У меня свидание с Данилой Донецким. Пятничное свидание в кино — с одной стороны, банальная городская инсценировка, с другой — такой милый вечер, от которого неизвестно чего ждать (и от неизвестности этой почему-то дрожат колени).

Началось свидание небанально.

— Это тебе, — застенчиво сказал Данила, протягивая мне какой-то круглый предмет, неряшливо завернутый в подарочную бумагу с Винни Пухами.

— В честь чего? — нахмурилась я. В моем возрасте внезапные подарки полузнакомых мужчин воспринимаешь без овечьей приветливости. Я могла бы целую аналитическую статью об этом написать — «Подарок как эквивалент намека».

— С днем рождения, — широко улыбнулся он.

— Мой день рождения был три месяца назад.

— Ну я же не знал. — Он развел руками. — Я вообще был с тобой тогда незнаком. Теперь вот пытаюсь наверстать упущенное. Тебе не интересно взглянуть, что там?

— Ты псих? — беззлобно поинтересовалась я, принимая сверток из его рук.

Из-под надорванной бумаги выглядывали какие-то бубенчики и крашеные зеленые перья.

— Ты решил подарить мне наряд индейца для привлечения клиентов?

— Это бубен, — серьезно сказал Данила, — настоящий шаманский бубен. Для привлечения удачи.

Я глупо смотрела на бубен — топорно сделанный, ярко раскрашенный.

— И зачем он мне? Я бросила музыкальную школу через неделю после того, как меня привели туда родители.

— Для игры на бубне не требуется высшего музыкального образования, — усмехнулся он. — Ты попробуй. Это мощная вещь. Правда. У гадалки одной покупал.

Моя рука взметнулась вверх, переливчато зазвенели бубенчики. Какой-то проходивший мимо хмурый мужик в серой куртке посмотрел на меня из-под привычно насупленных бровей и дернулся в сторону — наверное, не хотел, чтобы траектория его движения пролегала в непосредственной близости от кандидатки в психиатрическую лечебницу.

— Вот видишь! — обрадовался даритель. — Ты уже отпугиваешь демонов. Гадалка так и сказала — бубен будет талисманом для своего хозяина.

— Я не демонов отпугиваю, а мужиков, и если так будет продолжаться, стану старой девой и заведу ворону, — проворчала я. — Буду ей на бубне играть.

В некоторых кинотеатрах, на задних рядах, есть сдвоенные кресла — так называемые места для поцелуев. Если мужчина берет билет на «поцелуйный» ряд, а девушка топчется рядом, скромно рассматривая носочки туфель, значит, между ними заключен негласный пакт. Он имеет право на атаку без риска получить ладонью по физиономии и может рассчитывать минимум на то, что две трети фильма они проведут, сросшись губами и исследуя кончиками языков кариес на зубах друг друга. Если «киношный петтинг» в девушкины планы не входит, она обязана предупредить об этом заранее, у билетных касс. Иначе какого хрена ему платить лишние двести рублей за сдвоенные кресла?

В Киноцентре показывали какую-то философскую муть очередного скандинавского самородка. На афише были нарисованы целующиеся девицы не первой свежести, окруженные венцом из золоченых наград, — фильм взял призы каких-то там студенческих и любительских фестивалей.

Я логично решила, что раз Данила пригласил меня на подобное лекарство от бессонницы, да еще и взял билеты на самый дальний ряд, значит, мы отлично проведем время за поцелуями.

Было в этом что-то романтичное — встретиться через столько лет и продолжить то, что толком и не начиналось, даром что заставляло не измученное холестерином и разочарованиями четырнадцатилетнее сердце биться быстрее. Любовь с паузой в десять лет.

Данила Донецкий нового образца был очень привлекательным мужчиной. Наверное, немного не в моем вкусе: почему-то в то время наиболее привлекательными мне казались длинноволосые голубоглазые юноши с гитарами наперевес, в душе которых бушевали немного сдерживаемые марихуанными парами демоны. Я выбирала в любовники тех, кто бунтовал, кто мечтал изменить мир и верил в то, что это подвластно одному человеку. Безнадежные романтики — их век короток, как у прозрачных мотыльков. Не знаю, куда они деваются потом — то ли делают стрижку, покупают костюм и телевизор и отращивают животик, то ли предпочитают сгинуть в героиновом голодании, то ли просто тихо испаряются, как выброшенные на берег медузы.

Донецкий был не таким — в нем чувствовался стержень. Отчаянное желание быть счастливым (в общепринятом смысле слова) держало его на коротком поводке. Он одевался в хороших магазинах, ел в дорогих ресторанах, водил внедорожник «Nissan», и время ему подсказывали не случайные прохожие, как мне, а тысячедолларовые часы.

Под надрывные напевы Бьорк пролетели титры, и его рука нашла на подлокотнике кресла мою. Медленно втянув воздух через нос, я прикрыла глаза. Волнительный момент. Поцелуй длиною в десять лет. Почему я совсем ничего не помню о том своем первом поцелуе? Кажется, от Донецкого тогда пахло мятной жвачкой и пивом, а мои мысли хаотично метались в радиусе от «не застрял ли между зубами кусочек шашлыка?» до «если произойдет покушение на мои трусы, что делать?! Не сдаваться же без боя, ведь трусы-то уродливые, хлопчатобумажные, подаренные целомудренной бабушкой…».

Сейчас от Данилы пахло туалетной водой «Lanvin», а все мои мысли сводились к статистическим подсчетам: когда я занималась этим в последний раз? Кажется, то было месяца два назад и вторым фигурантом был мужчина, имени которого я даже на инквизиторской дыбе не вспомню.

Его пальцы переплелись с моими. Они были теплыми и, самое главное, сухими. Терпеть не могу быстро потеющие мужские ладони — в таких объятиях вместо предвкушения страсти уныло думаешь, не останутся ли пятна на водолазке и в какую сумму обойдется химчистка.

Все как нельзя кстати. Мне, живой женщине двадцати пяти лет, нужен секс. Донецкий — не случайный прохожий и даже вроде бы в меня влюблен. Может, он окажется настолько искушенным, что и мое сердце в конце концов распахнется ему навстречу?

— Какое интересное у этой актрисы лицо, ты не находишь? — шепнул он, наклонившись к моему уху.

Я встряхнула головой: какое лицо, какая актриса? По экрану металась полная бледная дева со вздернутым носом и бантиковидными губками — кустодиевская купчиха европейского разлива.

— Не вижу ничего интересного.

Прошло еще десять минут. Моя рука по-прежнему покоилась на его ладони. Иногда он, как бы задумавшись, перебирал своими пальцами мои. И все. На заднем ряду, на местах для поцелуев!

Содержание фильма благополучно миновало мое сознание. С одной стороны, я испытала облегчение: серьезный роман с Донецким в мои планы вроде бы не входил и что-то подсказывало — одноразовые отношения не его репертуар. С другой — нечто, напоминающее женскую гордость (в наличие которой в своем организме я почему-то не верила), взбунтовалось и неприятно морщило лоб задумчивыми складками. Что все это значит? Может быть, и не было никакой приязни? Может быть, я сама настолько изголодалась по романтике, что сама все напридумывала?!

… А потом мы пили зеленый чай в кафе при кинотеатре. Настроение у меня было ниже плинтуса. Обсуждали фильм. Вернее, обсуждал Данила, потому что я ничего, кроме начальных титров, не запомнила.

А потом… Сама не знаю, как это получилось, но разговор вдруг перешел на меня. И это был самый унизительный разговор в моей жизни.

Данила сказал так:

— Я все знаю о тебе. Твоя биография у тебя на лбу написана. Бунтующая пигалица из приличной семьи, у которой хватило силенок лишь на то, чтобы показать фигу родителям. Каждое утро ты выползаешь на свой Арбат, кто-то из твоих коллег-неудачников приносит тебе отвратный кофе в пластиковом стаканчике. Свои картинки ты малюешь без всякого вдохновения: ни мастерства, ни техники, ни терпения. Ты могла бы получить образование, стать неплохой художницей, но предпочитаешь сливать свои каракули по триста рублей.

Ты думаешь, что это и есть свобода — арбатский ветер, всегда почему-то дующий в лицо. Что это и есть настоящая романтика, блин!

Такие, как ты, обычно спиваются к сорока годам, а к пятидесяти куда-то исчезают бесследно. Старятся одинокими, а потом тычут всем подряд под нос свои старые черно-белые фотографии и врут о бурной молодости.

Ты даже не всматриваешься в лица прохожих, ты тупо разглядываешь их ботинки. Тебе скучно и тошно, но альтернативы нет. Возвращаться в родительский дом западло, а начинать все заново лень. Ну и что представляет твоя жизнь? Созерцание вереницы пыльных тапок, дешевая работенка, боли в спине и поклонники с выбитыми зубами?

Твои подруги в болоте, даже макушек из трясины не видать. И что делаешь ты, вместо того чтобы выбраться?

Ты сама себя топишь, Глаша, еще года три такой жизни — и пути назад уже не будет!

Я никогда не мечтала быть блондинкой. Не упрашивала Деда Мороза о длинных и тонких, как у самки жирафа, нижних конечностях. Не экономила на обедах ради визита к дорогому стилисту. Образ Барби с детства не вызывал во мне никаких эмоций, кроме… легкой жалости.

Воспоминание детства: родители с торжественными улыбками протягивают мне выстраданную в мире дефицита Барби. Златовласую принцессу в пышном розовом платье. Ахнув от восторга, запираюсь с ней в ванной и с помощью маминого маникюрного набора приступаю к усовершенствованию объекта. Пергидрольные кудри летят в унитаз, мне их ничуть не жаль. Юбка леди превращается в экстремально короткий наряд панкующей хулиганки.

То, что случилось потом, когда я гордо похвасталась рукотворными метаморфозами родителям… Это воспоминание до сих пор едкой обидой сидит в моем сердце. Меня отхлестали почему-то по губам, как благородную леди, выругавшуюся матом. Мама орала, что я не уважаю ее труд, отец сквозь зубы цедил, что надо на год лишить меня денег на мороженое. А я искренне не понимала, в чем моя вина.

— Мамочка, но она же так переживала, — пыталась я оправдаться, — она же молодая девушка, а какой молодой девушке понравится быть как все? У пятерых девчонок в нашем классе есть Барби, и все они выглядят точно так же. А у меня она теперь особенная…

Та Барби, пластмассовая, детская, с синтетическим блеском волос и прилипшей к вечно загорелому лицу улыбкой, была штампована на игрушечной фабрике. А живые московские барби с коллагеновыми губками, прокачанными животиками и воздушным шариком вместо мозгов, штампуют себя сами — в салонах красоты, на оздоровительных курортах, в кабинетах хирургов-пластиков. Штампуют по образу и подобию наиболее элитных экземпляров, улыбающихся стоматологическим оскалом с журнальных обложек.

Я уж не говорю о том, что штампованная красота по логике должна обесцениваться, а получается почему-то наоборот…

Одно я знаю точно — таким вот куколкам жить не так-то просто.

Зрелище обманно-шелковой гривы лощеных волос из рекламы шампуня не корчило мои внутренности вихрем внезапной зависти. Я не всматривалась в увеличенные фотографии Синди Кроуфорд и Камерон Диаз в поисках замаскированной морщинки или выбившегося из нарочитой глянцевой приглаженности предательского седого волоска. И не радовалась вместе с папарацци и разжиревшими домохозяйками, когда у Гвинет Пэлтроу обнаружился послеродовой целлюлит. Более того, если бы расщедрившийся небесный распорядитель предложил обменять мою весьма посредственную внешность на нечто более соответствующее духу нашего жестокого времени, я ответила бы решительным отказом.

Поверхностное мнение: красавицам проще жить, у них шансов больше.

Больше шансов…

Ну да, больше шансов нарваться на истекающего вожделенной слюной придурка — такие стекаются к обладательницам модельной внешности, как мотыльки к свету лампочки. Единицы выигрывают сомнительный главный приз — роскошь с бесплатным приложением в виде мужичка, считающего себя царем и богом с завышенными эротическими требованиями.

Как и любая девушка в здравом уме я бы не отказалась прижаться щекой к шелковистому норковому меху, согреваясь от одного осознания, что невесомая итальянская шубка в пол — твоя.

Но получить в качестве шубно-квартирно-машинного бонуса кого-нибудь вроде Ленкиного Пупсика, кто уверенной походкой вознесет свое толстеющее пузо на твой личный алтарь?

М-да…

Ужин с Len'ой (crazy), ее олигархическим Пупсиком и двумя не то новыми лучшими подружками, не то требующими немедленного устранения конкурентками… Не могу сказать, что это была лучшая из возможных перспектив на вечер, я бы предпочла остаться дома и попрактиковаться в технике анималистического портрета на скорую руку — дядя Ванечка пристрастился рисовать домашних любимцев на заказ по фотографии и брал за такой портрет семьсот рублей, а мне бы тоже лишние деньги не помешали. Марина, не будь дурой, бодро соврала о съемках и осталась в стороне от местечкового рая гламура, в который…

… в который менее изворотливую меня отказался пропустить охранник с квадратным подбородком и непроницаемым лицом.

— Меня ждут, — вяло сопротивлялась я, — столик заказан на фамилию Кривошлепов. Кривошлепов Петр Петрович, а с ним…

— Я отлично знаю, кто такой Кривошлепов Петр Петрович, — охранник позволил себе довольно хамоватую ухмылочку, — вам не повезло: он здесь со спутницами.

— С тремя спутницами, — уточнила я, все еще улыбаясь, — и ждут они меня. Если вы позволите мне войти…

Даже не глядя на меня, он покачал головой.

Вечер был прохладным, низкое небо моросило препротивным дождем; кудряшки, которые я невероятным усилием соорудила из непослушных волос, потеряли форму и теперь унылыми паклями свисали на лицо. На мне была дешевая юбка из темного шифона, промокшая, она неприятно липла к коленям.

Что во мне не так? Что? Неужели у меня на лбу написано: девушка второго сорта, в дорогие рестораны не пускать? Вроде бы и принарядилась я, и вставила в уши единственные брильянтовые сережки, и разорилась на такси.

— Гланька! — из глубины ресторана Len'a (crazy) оживленно махала мне рукой. На ней было умопомрачительное платье — шелковое, струящееся, алое, наглое, как дразнящий плащ тореадора.

Мне показалось, что сумрачный страж гламурных врат пропустил меня неохотно.

Наложниц из мини-гарема Пупсика звали Анфиса и Лола. Пока мы пробирались к столику, Len'a (crazy) объяснила:

— Лола — журналистка. Хотя не понимаю, почему она так всем представляется. У нее даже среднего образования нет. А ее работа в СМИ ограничилась тем, что однажды она продала в газету «Скандалы» фотографию голой задницы певца N. Ты же знаешь N?

— Ну слышала что-то…

— Так вот, у Лолы был с ним роман. Вернее, не совсем роман, а так, перепихончик. Она этим жутко гордится. После того как в «Скандалах» вышла статья, N. бросила жена, с которой он прожил двенадцать лет. Но на Лолке он все равно не женился.

По мере того как рассказ Лены набирает обороты, затея поужинать с троицей кажется мне все менее привлекательной. Эх, ну почему я не сказалась больной? Почему-то я всегда чувствовала себя неуютно в обществе каблукастых когтистых барракуд, жалящих невидимым ядовитым зубом всех попавших в поле зрения мужчин с месячным доходом более десяти тысяч условных единиц. И они меня, соответственно, недолюбливают — не знаю уж почему. За презрительное любопытство, с их точки зрения, необоснованное?

— Анфиса — актриса, — продолжает Лена, — правда, она еще нигде не снималась. И в ГИТИС провалилась раз пять. Ты не смотри на то, как она выглядит, на самом деле ей уже черт знает сколько лет. Лет тридцать, не меньше.

Я удивленно приподняла брови.

— Они обе считают себя хищницами высшей марки. Но до меня им все равно далеко. Не знают, с кем связались, бедные. Женится он все равно на мне.

По мере приближения к столику выражение Ленкиного лица меняется с пренебрежительного на приветливое. Подойдя, она сначала смачно целует Пупсика в лысину, потом подмигивает Анфисе, потом снимает невидимую ниточку с Лолиного шерстяного платья. Идиллия, блин.

И только потом представляет меня:

— Девочки, это моя лучшая подруга Аглая. Петь, ты с ней уже знаком.

— Может быть. — Пупсик проявляет ко мне интереса не более, чем к официантке, которая едва не выпрыгивает из своей декольтированной блузы, чтобы произвести на него впечатление и заполучить в худшем случае щедрые чаевые, а в лучшем — заинтересованный взгляд плюс номер его телефона.

Лола и Анфиса относились к типажам полярно противоположным. Тем не менее обе были хорошенькими, как картинки.

Лола — томная брюнетка в стиле pin-up girl. Старомодные тугие кудельки обрамляли сердцевидное румяное личико; круглые голубые глаза, чувственная рана рта на белоснежной, как у мультипликационной принцессы, коже, ямочки на щеках. Она производила впечатление милашки, несмотря на то что рост ее зашкаливал за метр восемьдесят, а туфли она шила на заказ из-за нестандартного размера обуви — сорок второго с половиной.

Когда они стояли рядом, Анфисина белокурая макушка находилась аккурат напротив Долиной тяжелой (говорят, бюстгальтеры она тоже на заказ шила) груди, но это только в том случае, если Фиса надевала шпильки.

Миниатюрная загорелая блондиночка, во внешности которой не было ни грамма естественности, зато очарования — бездна.

Пупсик восседал между ними, как падишах, кошачья сытость в его слегка заплывших жирком глазах свидетельствовала о высшей степени довольства жизнью. Он то демонстративно принимался оглаживать круглые колени томной Лолы, то влажно дышал в ухо тоненько хихикающей Фисы, то через стол целовал Len'y (crazy) в ненакрашенные губы. Смотреть на все это было, если честно, противно. Мне казалось, что моя подруга Ленка — та самая Ленка, с которой мы путешествовали автостопом, встречали рассвет на набережных, шлялись по бульварам всю ночь напролет, взахлеб спорили о том, станет ли «Код Да Винчи» классикой, и хором плакали над фильмом «Реальная любовь», — моя Ленка совсем не должна была сидеть вот тут с таким довольным лицом. Не должна она пресмыкаться перед каким-то разъевшимся Пупсиком только потому, что тот пообещал подарить ей квартиру и серебристый внедорожник. Потому что шансов купить внедорожник — если уж он ей так нужен — в жизни будет много, а молодость-то одна, и не стоит так бездарно ее растрачивать. Ленка, моя Ленка, горячая, сумасшедшая, мечтательная Ленка — наверняка в глубине души она и сама все это понимала. Этим и объяснялось ее навязчивое желание прихвастнуть, щегольнуть перед нами с Мариной своими бирюльками и нарядами.

Бедная Ленка…

Наверное, жалость — или даже скорее сожаление — настолько явственно читалась в моих глазах, что Len'a (crazy) не выдержала: принялась вещать о путешествии, в которое Пупсик запланировал взять их троих.

— Это будет так романтично, — она закатила едва заметно подведенные глаза, — сначала мы отправимся на вручение оскаровской премии. У нас будут ВИП-места, естественно. Я давно мечтала познакомиться с Джорджем Клуни.

— А я — с Антонио Бандерасом, — пискнула Анфиса.

Лена не обратила на нее ни малейшего внимания: сразу чувствовалось, что в горячем трио она играла первую скрипку.

— Потом отдохнем немного на пляжах Калифорнии, потом, возможно, метнемся в Лас-Вегас. Ну знаешь, поиграть. Петечка азартный такой! — Она любовно постучала Пупсику кулачком по лысине, тот осклабился, разомлев. — Потом вернемся в Европу. Шопинг в Риме, коррида в Барселоне, парочка приемов в Лондоне. Потом арендуем яхту — где-нибудь на побережье Сардинии: Петечка любит рыбу ловить. Ну и напоследок — Париж.

— Город любви, — мурлыкнула Лола, совершенно безо всякого стеснения заползая рукой в Пупсиковы штаны от Гуччи.

Я отвела глаза: смотреть на потеющую от возбуждения лысину Пупсика было неприятно. Жестом незаметно показала Ленке: может, выйдем покурить? Та, поколебавшись, кивнула.

Сидим, курим…

Вернее, это Ленка сидит — услужливый охранник вынес ей стул с бархатной обивкой, и теперь она восседала возле входа, как царица, в своем роскошном платье, в шубке, небрежно наброшенной на плечи. Меня же охранник отказывался воспринимать как человека, поэтому я просто стояла рядом.

— Ну как они тебе? — спрашивает Lena'a (crazy), лениво затягиваясь и не глядя на меня (видимо, боится прочесть в моих глазах правду и рассчитывает на мое чувство такта).

Но миндальничать с ней я не собираюсь.

— Дуры, — пожала плечами я.

— Дуры, — уныло согласилась Лена, — но для меня оно и лучше, понимаешь? Не будь они такими дурами, живенько прибрали бы его к рукам.

— Тоже мне призовой кубок, — усмехнулась я, — то ли время это такое, то ли город… Чтобы три красивые бабы в самом соку бились из-за стареющего мужичонки с пузиком, похожего на продукт тайного романа Винни Пуха и голливудской звезды Дэнни де Вито?…

— Да ладно тебе, не так уж он и плох! — оскорбилась Ленка. — Вот кольцо Bulgari мне подарил… И вообще, не смей меня отговаривать! — вдруг как-то подобралась она. — Это моя жизнь.

— Еще скажи, что я тебе завидую.

— Ну а у тебя как на личном фронте? — Она решила переключиться на более безобидную тему.

— Да что у меня… — со вздохом я развела руками. — Полный шпик плюс непонятные отношения с мужчиной, который пригласил меня в кино на места для поцелуев, чтобы просмотреть трехчасовой скучнейший фильм, а потом обсудить детали в кафе за зеленым чаем.

— Шутишь? Это тот…

— Донецкий! — подсказала я. — Именно так. И я его совсем не понимаю.

— А тебе это надо? — прищурилась Лена. — Я давно хотела сказать, у меня есть на примете один мужик. Он недавно развелся, скучает…

— Такой же привлекательный, как Орлов? — хмыкнула я.

Лицо Лены окаменело.

— Если хочешь знать, такой товар, как Орлов, долго на полках не залеживается. Не знаю, что именно в нем показалось тебе таким забавным. Его окрутила такая девица, закачаешься. Не то модель, не то танцовщица. Мулатка, блондинка. Крашеная, естественно, но смотрится эффектно! Фигурка, как у Тайры Бенкс, брильянт в пупке. Он от нее без ума. А ты нос воротишь.

— Даже если бы, поддавшись на твои уговоры, я в тот вечер уложила бы свое драгоценное тело под Орлова… рано или поздно ему встретилась бы мулатка-блондинка, и он слинял бы от меня со скоростью звуковой волны. Знаешь, какова скорость звуковой волны, Лен?

— Я знаю, какова стоимость шиншилловой шубы, которую Орлов подарил мулатке, — парировала эта неугомонная, — восемь тысяч долларов. И это в первую неделю знакомства!

Я вздохнула и глубоко затянулась. Я могла часами распинаться о параллельных мирах, на которые раскололась московская действительность, стремительно копирующая европейский гламур. Тысячи параллельных миров соседствуют в масштабах одного только Садового кольца — соседствуют и по законам элементарной физики никогда не пересекаются. Мы с Орловым — жители разных планет. На его планете подчиняются надиктованной кошельком иерархии, на моей — живут как живется. На его планете ходят к стоматологу, гинекологу и гастроэнтерологу, какминимумразвгод, намоей — после очередной попойки вдруг обнаруживают у себя запущенный гастрит. На его планете девушки носят туфли Джимми Чу, на моей — довольствуются резиновыми сапогами да недорогими ботиночками. На моей планете девушка, впервые позволившая мужчине секс, надеется максимум на полноценный оргазм, на его — минимум на шиншилловую шубку.

Мы разные. Мы можем вежливо поздороваться при встрече, можем вместе пообедать и даже при случае переспать. Но мы никогда не станем друг для друга своими.

— Все это я слышала уже сотни раз, — вздохнула Лена, когда я попыталась вкратце изложить ей теорию московских параллельных миров, — только вот мне почему-то удалось перелететь с одной планеты на другую. И знаешь, я отлично здесь обжилась! — Она с достоинством особы королевских кровей одернула свою роскошную юбку, которая стоила больше, чем я зарабатываю за три месяца.

Я пожала плечами. Спорить было бессмысленно.

Да, Len'a (crazy) всегда добивалась, чего хотела. Но я так живо помнила времена, когда ее желания были совсем другими…

Хорошо быть сумасшедшей. Все сходит тебе с рук, все прощается, и на выходки твои люди смотрят сквозь пальцы. Len'a (crazy) продуманно и цинично возвела свою безбашенность на пьедестал. Словно талантливый ювелир, она тратила годы и моральные усилия на огранку своей невменяемости. Ее безумие воспринималось как элитный аксессуар, выделяющий ее из будничной толпы.

Len'y (crazy) окружающие воспринимали с беспричинным уважением — может быть, именно поэтому ей удалось склеить такого туза, как Пупсик? Никто не знал, откуда она взялась.

Естественно, у Len'ы (crazy) было некое прошлое; возможно, даже до оскомины шаблонное — любящие родители, школа, первая любовь, институт… Так или иначе, она никогда об этом не рассказывала. Создавалось странное впечатление, что она так на Арбате и родилась и с самого начала была такой — с сумрачным макияжем, ежиком крашеных волос и пирсингом в языке.

Превращение панкушки, к которой большинство относится с брезгливым любопытством, в леди, которая может буднично, как в продуктовый гастроном, зайти в самый дорогой ювелирный и купить свежих брильянтов к завтраку, — такое могло произойти только в Москве.

Хотя, черт его знает, может быть, то был не лотерейный билет, а личная особенность самой Ленки — может быть, было в ней нечто, приподнимающее ее над толпой девушек, всеми силами стремящихся к оригинальности. Len'a (crazy) ни к чему не стремилась — она была такой, какой была, — странной и даже, как говорил о ней дядя Ванечка, стремной.

Мы дружили почти четыре года, но все равно она осталась для меня неразгаданной арбатской загадкой — я так и не поняла, по каким законам строилась ее жизнь.

Начнем с того, что жила Лена… в подъезде. Когда я узнала, что милая (ну, может быть, чуточку нечистоплотная) девушка, которой я однажды бесплатно подарила ее портрет, а она за это угостила меня «крошкой-картошкой» (с этого обмена бесхитростными дарами и стартовала наша многолетняя дружба), — настоящая бомжовка… Это был шок, удар ниже пояса.

Лена была неглупой, вполне интеллигентной, за ее грязными космами и ведьминским макияжем видился некий демонстративный протест. Я подозревала, что новая подруга, как и я сама, сбежала из-под жесткого прессинга родственников, чтобы вкусить свободы. Она прекрасно разбиралась в современном искусстве, была знакома с большинством художников, чьи мастерские сомкнули круг на Бульварном кольце, многим из них позировала… Ее знали галеристки, ее приглашали на какие-то презентации. У Лены всегда водились деньги — небольшие, но все-таки. У нее были модные кеды Adidas originals, ветровка Paul Smith, духи Etro. Из-за ее нарочитой приблатненности многие не понимали, что ее одежда стоит целое состояние.

Удивительный коктейль — духи за двести долларов, плюс траурные ободки под ногтями, плюс умение пить водку литрами, не теряя самоконтроля, плюс склонность к эпатажу.

Я все могла понять, но ЭТОТ ПОДЪЕЗД!

— А что такого-то? — Лена в свою очередь не могла понять (а скорее всего, делала вид) природу моего изумления. — Ничем не хуже твоей комнатенки. Вот скажи, у тебя в распоряжении есть потолки высотой четыре метра, мрамор на полу и арочные окна?

— Нет, — мотала головой я.

— А вот в моем подъезде все это имеется, — подмигивала Лена, — потому что это очень хороший подъезд, элитный.

Спала Лена на груде одолженных по знакомым одеял, вечером палаточные торговки бесплатно наливали в ее термос горячий растворимый кофе. Завтракала она на мраморном подоконнике — в жаркие дни свешивала ноги в окно. Непонятно, почему ее не гнали.

— Привыкли они ко мне, — о жильцах приютившего ее дома Лена отзывалась с нежностью, — я у них что-то вроде консьержки. Охраняю территорию. Попробуй кто-нибудь в мой подъезд войти — съем. Если вижу незнакомое лицо, всегда спрашиваю — а вы к кому? Если не отвечают, могу и не пропустить.

— А милиция?

— Закрывают глаза. У меня был роман с двоюродным братом участкового.

— Лен, ну а как же… Где хранить вещи, где голову помыть? И зимой как?

— Зимой лучше, чем летом, — смеялась она, — батареи на полную мощь работают, сплю в футболке. А вещи мои по знакомым раскиданы. У них же и душ принимаю.

В ее рассказах подъездная жизнь была ничуть не хуже квартирной. И даже имела ряд неоспоримых преимуществ. Логика Лены была странной, но железной.

— А твои родственники? — однажды осмелилась спросить я. — Они-то как к этому относятся?

И тогда лицо Лены помрачнело, сквозь вуаль напускной беззаботности проступили все зарубки, которыми время втихоря пометило ее лицо.

— Предпочитаю об этом не говорить, — отрезала она.

Я ее не понимала, но в чем-то даже завидовала. В ее интерпретации жизнь была легко подчиняемой и простой. Да, у Лены не было ничего, кроме туристского рюкзака, набитого личными вещами, да спального места, отвоеванного у Москвы. Но вот парадокс: почему-то она производила впечатление человека, который может получить все, стоит только захотеть (в итоге так оно и вышло, но тогда, четыре года назад, разве могла я об этом знать?).

Лена была аскетом.

Ей была несвойственна типично женская манера обрастать вещами, точно дерево годовыми кольцами. Она не понимала культа туфелек. Не понимала, зачем одному человеку пять сумок. Искренне не понимала, почему у девушки в платье Valentino больше шансов сорвать куш, чем у нее, непромытой арбатской хиппушки.

— Все эти куколки, — говорила она, — бестолково мечутся по городу в надежде выгодно переспать. Не город, а броуновское движение голодных кукол. Они тратят целые состояния на то, чтобы выглядеть как Дженнифер Лопес. И не понимают, бедные, что та же Дженнифер Лопес — обычная толстожопая и коротконогая баба. Она на коне не из-за сексуальной фигуры и не из-за густых волос. В ней есть что-то еще, что-то большее, чем все эти цацки, понимаешь? Во мне тоже есть, — после задумчивой паузы констатировала она.

И первое время я думала: вот ненормальная. Возомнила о себе невесть что и всем сердцем в эту легенду верит. У Лены были редкие волосы, невыспавшийся вид, слишком близко посаженные глаза и худосочная спина, похожая на стиральную доску. Когда девушка с такими параметрами лениво рассуждает о соблазнении олигархов, хочется снисходительно усмехнуться. Но потом я поняла: с Леной все не так просто.

Что-то в ней было.

Что-то, невидимое злому женскому взгляду. Что-то из области животно-феромонного. Что-то, магнитом притягивающее тех мужчин, которых она хотела. Всех без исключения.

Да, Лена всегда получала в свое распоряжение лучших арбатских мужчин. У нее был роман с голубоглазым художником Севой, к которому я и сама одно время неровно дышала. Сева был птицей не нашего полета. Белая ворона, никчемное звено состоятельной семьи — его родственники, в отличие от моих, горячо поддержали желание «романтичного талантливого мальчика» стать свободным уличным художником. У него была удивительная внешность, балансирующая на грани мужественности и почти неприличной ангельской красоты. Белая кожа, которой любая девушка позавидовала бы, неяркий благородный румянец, четко очерченные брови, отливающие нездешней синевой глаза… Одевался он от бельгийских и лондонских дизайнеров. Собирался поступать в какой-то навороченный колледж в Брюсселе.

Об этом Севе я пылко мечтала, а он в мою сторону даже и не смотрел. А вот Лена, проживающая в подъезде и порой неделями не моющая волосы, с ним спала.

Когда она об этом обмолвилась, я даже не знала, как реагировать. Мир привычных условностей перевернулся с ног на голову, как мозаика из цветных стекляшек в трубе-калейдоскопе.

— Ты с ним? Но как же… Это случайно? То есть… — мямлила я.

— В случайности я не верю, — ухмыльнулась Лена, после чего окончательно добила меня фразой: — А что, он же очень симпатичный. Почему ты так удивилась? Думаешь, он для меня недостаточно хорош?

Как засохшую зубную пасту из тюбика, я выдавила из нее не внушающий оптимизма рассказ. Из которого следовало, что, прогуливаясь по Арбату, Лена вдруг остановила праздный взгляд на одухотворенном Севином лице. «Надо же, греческий бог, — подумала она, — странно, что я раньше такое чудо не замечала». Наспех вымыв голову в туалете Макдоналдса (!!!), Лена пошла в атаку. Их мимолетный роман стартовал тем же вечером. Несколько ночей Лена провела в Севиной трехкомнатной квартире на Пречистенке.

— У него очень интересно, столько картин, — буднично рассказывала она, — в общем, было неплохо. Мы три дня из дому не выходили. Болтали и занимались любовью. Он врал, что интересуется импрессионистами, хотя на самом деле в его образовании такие пробелы… Но трахается хорошо, а это главное. А потом он начал ныть, чтобы я осталась. И даже подарил мне, — Лена порылась в кармане, — это. — Она раскрыла ладонь, и я увидела кольцо — толстый ободок из белого золота, по которому ассиметрично раскиданы мелкие изумруды.

— Какая красота! — выдохнула я. — Стоит, наверное, целое состояние!

— Да? Тогда надо продать, а то это совсем не в моем стиле. В общем, все закончилось, как обычно. Он начал ныть и принялся за спасение моей души. Почему все мужики, с которыми я сплю, пытаются спасти мою душу?… Не делай такое лицо — вопрос риторический. Тогда я поняла, что пора сваливать. И свалила.

— Ленка… — Я разрывалась между желанием расплакаться (ведь мужчина моей мечты посчитал бомжовку из подъезда более подходящим сексуальным объектом, нежели я) и расхохотаться (ведь никогда раньше я не слышала такой нелепой истории). — Он предложил тебе замуж, а ты отказалась?! Он предложил тебе замуж, а ты отказалась?!

— Ну а что такого?

— Ты совсем не думаешь о будущем! Сева — не просто сексапильный мужик, это еще и, как говорят ненавидимые тобою куклы, вариант.

— Вариант! — насмешливо хмыкнула Ленка. — Вариант, говоришь? А я, представь себе, так не считаю!

— Но он из такой семьи! — удивленно возразила я. — В будущем году он уезжает учиться в Брюссель, возможно, там и останется. У его родителей денег куры не клюют, и они души в своем Севе не чают. И еще… — я подавила рвущийся наружу жалобный вздох, — он такой милый…

— С последним соглашусь, — благосклонно улыбнулась Лена. — Милый, но и только. Сама же говоришь, деньги принадлежат его семье. Сам Сева ни на что не годен. Работать не хочет. Двигаться вперед — тоже не хочет. Только рефлексирует. Это тебе, молодой девушке, позволено бросить все и уйти шляться на Арбат. А он взрослый мужик. Ему тридцать два года! Нет, пройдет время, и я завяжу с тусовками, с жизнью этой… Мне будет грустно, но я завяжу. Выйду замуж. За, как ты выражаешься, «вариант». Но это будет настоящий вариант. Взрослый, самостоятельный мужик, не нюник и не маменькин сынок. Который мне подарит сто таких колец.

Я смотрела на нее недоверчиво.

На Ленином лице, узком и бледном (это была не очаровательная модельная худоба, а выпирающая скулами, острым носом и подбородком некрасивая костлявость), сигнальными огнями сияли глаза, из ведьминской глубины которых вдруг восстали подводные черти ее надежд, убеждений и страстей. Глаза эти — красивые, умные, горячие — будто принадлежали другому лицу. И в них я с замиранием сердца прочитала Ленкино будущее! Я впервые поверила, что все и правда будет именно так, как она запланировала.

Я не знала, что ей ответить, только и смогла протянуть:

— Crazy…

Это прозвище прилипло к ней намертво. С тех пор Лену так все и называли — Len'a (crazy). Ее жизнь была словно заранее написана, оставалось только терпеливо перелистывать страницы.

Прошло три с половиной года, и она встретила Пупсика. То было банальное уличное знакомство. Каждый день город пригоршнями швыряет в наши лица толпы других людей. В магазинных очередях, за соседними столиками кафе, даже в раздражающей сутолоке общественного транспорта — везде можно найти «своего» человека, как жемчужное зерно в навозной куче. Многие предпочитают с буддийской отрешенностью замкнуться в сосуде собственного существа — не вижу, не слышу, не говорю (читаю КПК, полусплю, слушаю плеер). Многие — но не Лена. Ее взгляд набрасывался на незнакомых людей, точно цепной пес на окровавленное мясо. Ее интерес был, как стопка текилы, недолгим, но крепким. Она, как гадалка по ладони, читала людей по их мимолетно брошенным фразам, вежливым ответам на наводящие вопросы, жестам, манерам, морщинкам.

Однажды, бредя вечером по Арбату, Лена стала свидетельницей колоритной сцены: цыганистая шарлатанка тетя Маша (на самом деле она ничего общего с гордым кочевым народом не имела, просто была смуглой, чернявой и здорово камуфлировалась цветастыми юбками и передними золотыми зубами) пыталась «развести» какого-то мужчину на пятьсот рублей. Лена остановилась, прислушиваясь. Мужчина был невысоким, полным, дорого одетым и очень растерянным.

— Убьют тебя, золотой, — сокрушенно качала кудрявой головой тетя Маша, — вижу, как на ладони вижу. Зайдешь в подъезд, а там тебя будут ждать. И сделать-то ничего не успеешь, и охрана твоя не поможет.

— Когда? — хрипло спросил мужчина.

Лена потом удивлялась, вспоминая эту сцену.

Пупсик был расчетливым, неглупым и довольно циничным человеком. Ну как он мог «повестись» на такой примитив?

— Не скажу, золотой. — В глазах тети Маши мерцал жадный блеск. — Помоги мне, тогда спасу. Скажу, что делать надо, чтобы уберечься от участи такой. Всего пятьсот рублей.

Лена вздохнула: как это банально. Хотела было мимо пройти, но вдруг встретилась глазами с доверчивым толстяком. Его взгляд — усталый, обреченный — почему-то царапнул сердце. И Лена остановилась, подошла к ним, взяла его под локоть. И твердым голосом произнесла:

— Тетя Маша, это свои. Уходите!

Лжецыганка недобро сверкнула глазами — она поняла, что Лена врет, но спорить с ней не осмелилась. У Len'ы (crazy) на Арбате был неподъемный авторитет. Она что-то пробормотала, скривила рот, растворилась в толпе — как сквозь землю провалилась.

Лена улыбнулась толстяку:

— Не слушайте вы ее. Это тетя Маша, шарлатанка. Она не цыганка и не ясновидящая, просто денег хотела.

— Да? А… — Толстяк нашарил в кармане платок и промокнул вспотевший лоб. — Откуда вы знаете?

— Trust me, baby, — усмехнулась она. — Что-то у вас лицо красное. Может, такси вам вызвать?

— Да я здесь рядом живу, в Плотниковом переулке. А может быть. — Он посмотрел на Лену внимательнее. — Может быть, проводите меня? Простите за наглость, просто мне и правда нехорошо.

Она посмотрела сначала ему в глаза, потом на его ботинки Pollini. И поняла, что электрическая цепь замкнулась, а часики, отсчитывающие минуты ее беззаботных скитаний, остановились. Ей стало грустно и весело одновременно. И она сказала:

— Ну что же с вами сделаешь. Пойдем.

Len'a (crazy) всегда добивалась поставленных целей.

Ей понадобилось два с половиной месяца, чтобы толстяк окончательно потерял от нее голову и предложил переехать к нему.

Признаться, мы с Мариной сначала не верили в этот идеально сложившийся пасьянс. Но преображение было стремительным и не укладывающимся в голове. Сначала Ленка потратила десять тысяч долларов на гардероб, потом научилась ходить на маникюр, потом отбелила зубы, немного поправилась, избавилась от портящих ее образ темных полукружий под глазами и привычки вставлять через каждые три слова экспрессивное «бля». Ну а потом она стала тем, кем является сейчас, и тем, кого всегда, кажется, презирала, — ухоженной лупоглазой куколкой, помахивающей крокодиловой сумочкой. То есть сама она считала, что изменилась только внешняя оболочка. Уснул вулкан, гора обросла мирными виноградниками, но где-то под облаками прячется остывший кратер, а под ним — готовое взорваться огненными брызгами окровавленное сердце земли.

Здорово, наверное, было бы родиться в семье питерского мэра и стать роскошной светской блондой в костюме Cavalli, расточающей направо и налево кокетливые матерки. Или на заре тонконогой юности выиграть в русской рулетке мегаполиса внимание сентиментального олигарха, который шутя может обеспечить твое будущее. Здорово было бы нежданно-негаданно приглянуться именитому продюсеру, который одел бы тебя в виниловые шорты, вручил микрофон, снабдил качественной «фанерой» и отправил покорять миллионы. Было бы так здорово, но…

Я была тем, кем была, — малозарабатывающей, одинокой девушкой двадцати пяти лет, чья жизнь со стороны выглядит сценарием экспериментального кино о возрождении традиций хипповской свободы, а на деле является непрекращающимся выживанием в джунглях самого жестокого города Европы.

Когда я задолжала квартирной хозяйке за два месяца, та пригрозилась прийти с участковым и выгнать меня вон. Перспектива не из радостных: я и так снимала свой уголок неправдоподобно дешево. Найти что-нибудь за такие деньги не то чтобы на самом Арбате, но и вообще внутри Садового кольца не представлялось возможным. А такие избалованные центром особы, как я, на рабочих окраинах не выживают.

И тогда, в порыве отчаяния, я согласилась на предложение, которое в иных обстоятельствах не приняла бы ни за что.

Я сама не верила, что это делаю. И все-таки…

Я буду сниматься в порнофильме.

В порнофильме!

Я…

Сама мысль эта эйфорически бурлящей субстанцией будоражила мою кровь. Девочка-припевочка с Арбата, в косметичке которой даже гигиенической помады днем с огнем не сыскать, предпочитающая практичные шерстяные кальсоны в стиле сороковых годов гламурному кружеву (а вы попробуйте в стрингах поработать на пронизывающем ветру). Девочка, которая и в секс-шопе-то ни разу не была. Принцесса из насквозь гуманитарной семьи, лишившаяся девственности в двадцать лет.

В порнофильме!

— Да не нервничай ты так! — Маринку мое состояние забавляло. — В первый раз всегда страшно.

— Надеюсь, что первый раз станет последним. Просто деньги уж очень нужны, полный беспросвет.

— Передо мной можешь не оправдываться. А больше никто об этом не узнает. Мы тебя так загримируем, что ты сама себя не узнаешь.

Все равно поверить не могу, что я на это согласилась.

— Еще не поздно все переиграть, раз уж ты так напрягаешься, — нахмурилась она. — Не забывай, что это мой хлеб. Так что твои сомнения и стенания целки-невредимки оскорбительны.

— Ну извини, — смягчилась я, — но мне точно не придется…

— Ты же читала сценарий!! Ты сыграешь богатую телку, которой нравится наблюдать за сексом других людей. Вуайеризмом это назывется. Ты снимаешь двух проституток — то есть меня и Олежку. Мировой парень, тебе понравится, мы не первый раз с ним работаем. Все, что тебе придется делать, — это наблюдать за нами. Ну и помастурбировать слегка. Пару часов потратила — сто долларов получила.

Фильм снимал известный в узких кругах режиссер, настоящего имени которого никто не знал. Все называли его Драконом. У него была татуировка во всю спину — дракон с шипастой спиной и разверстой пастью, из которой вырывалось оранжевое пламя. Когда он шевелил лопатками, дракон расправлял крялья, словно готовясь взлететь. Смотрелось это в высшей степени эффектно — говорят, за такую татуировку Дракон заплатил почти десять тысяч долларов.

Он просмотрел мои фотографии, которые притащила ему Маринка, и вроде бы моя кандидатура его устроила.

— Дракон хотел, чтобы эту роль сыграла непрофессиональная порноактриса, — призналась Маринка, — он искал среди старшекурсниц. Нужно свежее лицо. Лицо человека, в жизни которого не было никаких особенных проблем.

Снимали в квартире самого Дракона — просторной «трешке» близ метро «Университет», оборудованной под студию. Всюду валялся реквизит — разноцветные фаллоимитаторы, латексные костюмы, кружевное белье с кокетливыми прорезями в районе сосков, тюбики со смазкой, шипастые ошейники, наручники с розовым мехом. Любая прихоть — на любой вкус. В середине антикварного обеденного стола стояла хрустальная вазочка для конфет, наполненная презервативами. По стенам были развешаны фотоработы Дракона. На что ни посмотри — хочется отвести глаза.

Третий актер, Олег, опаздывал, так что Дракон угостил нас чаем с бутербродами. Хоть позавтракать я и не успела, аппетита почему-то не было. Мне все казалось, что девицы с огромных фотографий — голые, фривольно позирующие — рассматривают меня с любопытством и, быть может, даже слегка посмеиваясь.

— Здесь так шикарно, — шепнула я Маринке, — такая мебель, такая техника. Да один этот стол минимум десять косарей стоит. Я знаю, на Арбате в антикварном присматривалась. Неужели его труд так сногшибательно оплачивается?

— Еще чего, — ухмыльнулась Марина. — Дракон был женат на профессорской дочке и при разводе квартиру отсудил. Такому палец в рот не клади. Но говорят, жена ему еще и не то была готова отписать. Очень уж его любила.

Я покосилась на Дракона, нарезающего колбасу по-мужски неаккуратными кружочками. На мой взгляд, он на рокового мужчину не тянул. В целом ничего — высокий, широкоплечий, с проработанным рельефом железных мускулов, отредактированным в солярии загаром и густыми темными волосами. Да еще и эта татуировка — большинству девушек должно такое нравиться. Этакий гангстерский шик. Но лицом он напоминал недружелюбного грызуна. Слишком мелкие для такого брутального типажа черты, слишком острый носик, слишком короткая верхняя губа, а зубы — просто слезы: желтые, выступающие вперед, наезжающие один на другой…

— Зато в постели зверь, — перехватив мой взгляд, объяснила Маринка, — знаю, пробовала. Он иногда сам снимается. Знаешь какой у него…

— И слушать не хочу, — перебила я.

В студию прибыла визажистка Лелечка — румяная круглолицая хохотушка, которая выглядела лет на восемнадцать, но, судя по содержимому ее многоэтажного профессионального чемоданчика, была девушкой многое повидавшей. Предметы, которые она с веселым щебетанием выложила на стол, заставили меня содрогнуться. Какие-то стеклянные колбы, большие и маленькие, из которых торчали пластмассовые рукоятки и резиновые провода.

— Это вакуумные помпы, — дружелюбно объяснила она, — ну знаете, некоторым актерам хочется, чтобы их пенисы выглядели… хм… Посолиднее. Или этого требует сценарий. No problem. Пять минут — и дело сделано. Правда, эффект недолгий, но все-таки. Некоторые эти помпы покупают и для домашнего использования. А что, здорово. Потихоньку пошел в ванную с обычным стручком, а вернулся — маааачо!

Марина и Дракон расхохотались, и даже я не смогла сдержать улыбки — уж очень забавной эта Лелечка была. Море обаяния.

— А маленькие — для сосков, — продолжила она, — можете, кстати, примерить, вам же понадобится.

— Мне? — напряглась я.

Марина успокаивающе похлопала меня по руке и сказала, обращаясь к Лелечке:

— Гланя у нас новенькая, в первый раз. Она воспользуется льдом. Дракон, у тебя ведь лед в холодильнике есть?

— В Греции все есть.

Сели пить чай. На меня никто не обращал внимания. Пару раз я пыталась вступить в разговор, и тогда мне вежливо отвечали. Но Дракон и Леля изо всех сил подчеркивали, что я к их кругу избранных не принадлежу, а Маринка слабовольно шла у них на поводу. Обидно мне не было: во-первых, я не считала порнокруг элитарной тусовкой, а во-вторых, расслабленно подслушивать их разговоры было даже интереснее.

— Вчера работала с Маргаритой… — Лелечка дула на чай, вытянув губки в трубочку. — Конечно, ей недолго осталось. Вся попа в целлюлите. Ей еще платят по старой памяти. Все-таки звезда-а. Но выглядит… — Она вздохнула: — Что все-таки время делает с нами, женщинами! Мне пришлось убить на нее полтора часа, чтобы тройной подбородок хотя бы в кадр не лез. Поговаривали, она подцепила ВИЧ. От какого-то африканца. Снималась с ним в пяти сетах — и все без презерватива. Не знаю… Выглядит хреново — это факт. Непроспавшаяся, бледная, круги под глазами чуть ли не до колен.

— А я слышал, ты собиралась в Америку, — прищурился Дракон.

— Была такая идея, — кивнула Лелечка, — только потом я подумала: а что мне там делать? Опять все сначала начинать? Здесь у меня уже круг клиентов и платят отлично. Вчера только у Евсеева косарь заработала. Но работа там была, скажу я вам.

— Евсеев ненормальный, — презрительно скривился Дракон.

— Да уж, — горячо поддержала Марина, — он давно ко мне клинья подбивал. Я сначала удивлялась — почему так много платят? А потом почитала сценарий, и все понятно. Нашел дуру. Там по сценарию актрису по-настоящему избивают и насилуют. Особенно меня умилил пункт контракта о том, что в случае, если мне выбьют зуб, Евсеев оплатит коронку.

— Зубы — это его конек, — улыбнулась Лелечка, — почему-то любит он, чтобы актриса плевалась зубами. Я слышала, что он их потом подбирает и на ниточку нанизывает. Такое ожерелье, не слабо, да?

— Фуууу! — хором протянули Дракон и Маринка.

— Но вчерашняя девушка ничего, довольная ушла. Отмороженная совсем, семнадцатилетка. Две штуки ей дали, но измочалили порядочно. Ребро сломали даже. И синяков наставили — мне перед каждым дублем по целому тюбику грима вымазывать на нее приходилось.

— Неужели кто-то на такое соглашается? — не выдержав, встряла я.

Леля посмотрела на меня холодно и ответила не сразу:

— У всех разные обстоятельства.

Наконец прибыл третий актер — Олег. Почему-то я думала, что в порнофильмах снимаются мачо с вечно ищущим горящим взглядом и обостренным сексуальным влечением: посмотришь на такого — и сразу понятно, что вслед за предложением сходить в кино последует агрессивное вторжение под юбку со смертельной обидой в случае твоего сопротивления. Олег был похож на интеллигента из семидесятых — задрипанного работника какого-нибудь бессмысленного НИИ, любителя шахмат, некрепкого пива и зимней рыбалки. У него была видавшая виды куртка, ранняя лысина, которую он прятал под клетчатой кепкой, и кроткий взгляд спаниэля. И вот с этим гражданином бедная Маринка будет изображать африканскую страсть?! Почему-то, глядя на него, кажется, что если он и занимается сексом, то только при выключенном торшере и с предварительным распитием вина под задушевные шансоны Митяева. Бывает же…

Под курткой у него оказался дешевый синтетический костюм с засаленными локтями и коленями. На шее — галстук поросячьего цвета, мятый и давно пригодный для отправки на свалку.

М-да, мужчина в стиле винтаж. Он посмотрел на меня заинтересованно:

— Значит, вы тоже актриса? Ни разу с вами не встречался. Хотя… Может быть, у Кирюхина?

— Вряд ли. Мне еще не приходилось этим заниматься.

— В первый раз, значит, — почему-то обрадовался он, — что ж… Постараюсь не напугать.

— А у тебя и не будет такой возможности. — За моей спиной выросла Маринка. — Аглая статистка. Придется тебе удовлетвориться мною, Олежек.

— Ну е-мое, — наигранно расстроился он, — а я-то рассчитывал красавицу лишить девственности. Во второй раз. — Обернувшись ко мне, он пояснил: — Так мы это называем…

Ну что, девчонки, гримируемся и работаем? А то мне еще дочку из садика забирать.

Гримерша Лелечка была истинным мастером своего дела. Всего за пятнадцать минут она сотворила с моим в общем-то обычным лицом настоящее чудо. Уж не знаю, как у нее такое получилось… Но из зеркала на меня смотрела принцесса королевских кровей — высокие скулы, кошачьи удлиненные глаза глубокого изумрудного цвета, покрывало шелковых ресниц, четко очерченный, словно созданный самой природой для страсти рот, крошечный носик изящной лепки…

Про Маринку я вообще промолчу — она даже без косметики выглядит лучше большинства голливудских знаменитостей, но волшебные кисточки Лели подарили ей фантастическую, ведьминскую красоту.

— Да, Леля у нас гений, — серьезно сказала Маринка, — она не только на порнушке работает. Это скорее хобби. Начинала в нашем мире и не хочет нас бросать. А так среди богатых баб за ее руки идет борьба. Ее выезд на дом стоит не меньше штуки.

Гримировались мы в спальне, а в гостиной-студии тем временем полным ходом шла подготовка к работе. В центр комнаты Дракон выдвинул кровать с чугунной спинкой, застеленную темно-розовым покрывалом из переливающегося атласа, вокруг выставил осветительные приборы.

Я вышла из спальни и обомлела: пока над нашими лицами колдовала Лелечка, в гостиной произошло преображение «мужчины в стиле винтаж». Теперь к Олегу нельзя было применить определения «жалкий» или «уцененный». Он разделся до трусов и теперь втирал в торс масло для загара, а тело его было… в общем, слово «великолепный» слишком блеклое для его описания.

У него была фигура греческого бога — литые, но не перекачанные мускулы, идеальные пропорции, сильные бедра, еле заметная поросль золотых кудрей на груди. А его мужское достоинство… сначала я подумала, что это муляж, принесенный изобретательной Лелей.

Маринка перехватила мой изумленный взгляд и расхохоталась:

— То-то же! Вот какой наш Олежка! Причем ему вакуумная помпа не нужна. Все натуральное, природное.

— На твоем месте мне было бы страшно, — усмехнулась я.

— А мне на твоем было бы завидно, — парировала Маринка. — Вообще-то я с ним работать люблю. Он вежливый и чистенький. Семейный человек.

— А его жена знает, чем он занимается?

— Ну еще бы! Она его и привела. Она ведь тоже из наших, актриса. Недавно вернулась после декретного отпуска. Так восстановила фигуру — снова как девочка!

— Семейный бизнес, да? Интересно, дочку они тоже в порнушку отдадут?

— Злая ты все-таки, Глашка, — нахмурилась она. — Ладно, пошли работать. Дракон не любит, когда его заставляют ждать. Оштрафовать может.

Нам выдали костюмы, если несколько лоскутков прозрачного белья можно назвать костюмами. Впрочем, мне еще предлагалось надеть пушистый махровый халатик, Маринке — длинную норковую шубу, а Олегу — черный плащ. Полный идиотизм — разве профессиональные жрицы любви разгуливают по городу в наброшенной на голое тело шубе? Но Дракону, как режиссеру, виднее.

Сценарий был незамысловат. Скучающая богатая домохозяйка (я) маялась дома, попивая кофе и почитывая глянец. Потом ей пришла в голову заманчивая идея пригласить проституток и понаблюдать за эротическим представлением. Проститутки обоих полов (Марина и Олег) живо откликнулись на ее просьбу, после чего начиналось, собственно, то, ради чего все порнофильмы и затеваются.

С первой частью фильма мне удалось справиться легко. Я даже получила некоторое удовольствие и умудрилась чуть ли не почувствовать себя звездой. На меня были направлены две статичные камеры, а еще с одной, маленькой и портативной, бегал Егор. Команда «Мотор!» — все, как у взрослых. У меня отлично получилось принять томный, скучающий вид, и за пятнадцать отснятых дублей я выпила десять чашек отличнейшего кофе и прочла в «Космополитене» статью о пластической хирургии.

А вот со второй, самой главной, частью возникли некоторые сложности. Олег и Марина работали в порнобизнесе не первый год, для них ничего не стоило раздеться и наброситься друг на друга с таким энтузиазмом, словно в комнате больше никого, кроме них, не было.

А вот я не знала, куда глаза деть, между тем предполагалось, что от созерцания их любовных игр я должна была испытать множественный оргазм.

— Нет, так не пойдет, — сказал Дракон, вытерпев минут пять этого жалкого зрелища, — придется все переснимать.

Маринка посмотрела на меня уничтожающе — судя по лихорадочному румянцу и пьянова-то блестящим глазам, она возбудилась по-настоящему. А тут я — всю малину испортила. Какой кошмар, неужели ей и правда доставляет удовольствие прилюдный секс? Я-то думала, что она вынуждена притворяться — этакая декадансная порнопринцесса в декорациях жестокого города. Может быть, Данила прав и я плохо знаю своих подруг?

— Аглая, по сценарию вы должны не прятать глаза, а жадно на Марину с Олегом смотреть, а потом еще и мастурбировать. Вы отнимаете мое время и мешаете актерам, — холодно сказал Дракон.

Я виновато развела руками:

— Мне сложно сконцентрироваться. Но я буду стараться, давайте попробуем еще раз.

— Мне рекомендовали вас как ответственного человека, и я поверил.

— Дракон, она справится, — подала голос Маринка. — Ну что ты, в первый раз же…

С недовольным видом он молча взял в руки камеру и резко мотнул головой — мол, поехали!

— Представь, что смотришь кино! — успела шепнуть Маринка. — Представь, что тебя здесь нет. Это другой человек, это не ты.

Это другой человек, это не я, сидел на краешке атласного покрывала. Другой человек, не я, неотрывно смотрел на действо, которое обычно происходит без посторонних свидетелей. Другой человек, не я, похотливо блестел глазами, старательно закусывал нижнюю губу и даже время от времени принимался прилежно постанывать. Другой человек, не я.

Кажется, все остались мною довольны. И даже Дракон под конец смягчился, угостил меня коллекционным вином и бельгийскими шоколадными конфетами и сказал, что, если мне снова понадобятся деньги, я могу на него рассчитывать.

— Вот видишь, как все оказалось просто. — Успевшая принять душ Маринка встряхнула влажными волосами и плотнее закуталась в халат.

Говорят, что порноактрисы быстро стареют. Сперма сотен мужчин, перемешиваясь в их ненасытном лоне, являет собою магический концентрат возраста, вытягивающий задорный блеск из глаз и свежий румянец с щек. К Маринке был неприменим этот закон природы — сочная, как полевой мак, она выглядела намного моложе своих двадцати семи. Дитя природы, кровь с молоком.

— Может быть, хочешь попробовать еще раз? Сегодня ты получила мало, потому что секса не было. Если ты сыграешь настоящую роль, гонорар может составить и пять сотен. Как у меня сегодня, — не удержавшись, похвасталась она. — Я могу тебя порекомендовать, красивых актрис мало.

— А я некрасивая. И вообще…

— Все ясно, у тебя шок, — понимающе улыбнулась Маринка и, протянув руку, погладила меня по волосам.

Почему-то мне захотелось отстраниться и вымыть голову. Странно, обычно я не отличалась особенной брезгливостью.

— А я в первый раз вообще потом плакала, — вздохнула она. — Пересчитывала деньги и плакала. Потом привыкла. Я поняла, что сама судьба дала мне этот шанс.

Маринка с аппетитом откусила кусок огромного красного яблока, найденного в холостяцком холодильнике Дракона. Ева — наглая, красивая, искушающая. Мне показалось, что сквозь до боли знакомых черт одной из ближайших подруг вдруг проступило совсем другое, чужое лицо. Будто бы я ее темную сторону увидела. Другое эго, тщательно замаскированное под глухими покровами привычного образа.

Я вдруг поняла, что никакая она не жертва. Все это время я жалела ее вхолостую. Маринке нравится ее жизнь такой, какая она есть, и ничего менять она не хочет и не будет.

Это открытие было поразительным! Я смотрела на нее — а видела другую женщину. Она грызет яблоко, с веселой улыбкой смотрит на меня, говорит о чем-то будничном, краем глаза почитывает бульварную газету, мечтает о приближающемся отпуске в Турции — и вроде бы это знакомая родная Маринка, но как теперь забыть ее помутневший взгляд, и бессмысленную улыбку, и то, как ее нарощенные ногти хаотично царапали потную спину Олега?

— Что ты так на меня смотришь? — прищурилась Маринка. — Глань, расслабься, все пройдет. Поверь, через неделю ты будешь смеяться, вспоминая этот эпизод. Ну а пока помни, что я тебе сказала. Представь, что это была не ты. Другой человек.

Я распрощалась с Маринкой, Олегом и Драконом и поехала домой в набитом автобусе, хотя у меня были деньги на такси.

Там, среди посеревших от усталости лиц, прижавшись к чужим дешевым пальто и забрызганным грязью пуховикам, я немного успокоилась.

Сидим, курим…

И тут Len'a (crazy) ни с того ни с сего начинает вспоминать, как четыре года назад ее чуть не взяли в аэропорту Хитроу со шматком гашиша «воооот такого размера» (показывает свой кулак).

Было время, когда она не куталась в норковую шаль и не носила во внутреннем кармашке сумочки хрустальный флакон с эксклюзивными, смешанными специально для нее духами. На голове ее произрастал отчаянно-фиолетовый ирокез, асфальт сотрясался под ее армейскими ботами, а нимфеточная субтильность пряталась под воняющей табаком курткой цвета хаки, и любила она мрачного юношу по имени Антон. Не то ударника, не то басиста какой-то сомнительной панк-группы, выпустившей единственный сингл и кочующей с ним по клубам, на радость десятку обдолбанных фанатов.

— Антон был крутой, — Len'a (crazy) закатила глаза и отточенным движением щелкнула указательным пальцем по кончику тлеющей сигареты. Горстка горячего пепла отлетела в ее чашку с кофе, Len'a (crazy) откомментировала это флегматичным «пипец», но кофе заменить не попросила — у нее был почти нулевой уровень брезгливости (что неудивительно — с таким-то прошлым).

— Антон был крутой, — повторила она, а потом, видимо для более четкой расстановки акцентов, добавила: — Cool! Вот время-то было, а? Вечера начинались одинаково — мы встречались в арке у метро «Кузнецкий мост», пили «Балтику № 9», а потом шлялись по бульварам. У нас было много приятелей, и все почему-то обитали в районе Бульварного кольца. Какие-то безумные художники с мастерскими на чердаках. Какие-то полуолигархи — до сих пор не понимаю, зачем они привечали таких маргиналов, как мы. Наверное, для них это был бесплатный цирк. Какое-то разнообразие. В понедельник они заказывают черную икру из лучшего рыбного ресторана, во вторник — стриптизерок из «Распутина», а в среду — запускают домой панков и слушают их пьяные бредни. Иногда за одну ночь мы обходили Бульварное кольцо по три-четыре раза. Вот время-то было…

Len'a (crazy), мечтательно зажмурившись, вспоминает что-то еще, с cool Антоном связанное. О том, как они ограбили уличную палатку — взяли сигареты и несколько шоколадных яиц. О том, как Антон втянул ее в разухабистую групповушку с участием грудастой мулатки и насквозь силиконового переделанного мужика. О том, как в конце концов Антона этого нашли мертвым в луже собственной блевотины в подъезде какого-то арбатского дома. Банальная для таких типов история: передоз.

Я рассеянно слушаю, и почему-то с каждой минутой мне становится все более тоскливо. Хотя, если разобраться, ничего ностальгического в ее байках нет — сплошь чернуха какая-то.

Лена в пиджаке из стриженой норки, с цыганистыми сережками из Carrera у Carrera, в зеленых туфельках из крашеной кожи страуса — да-да, она теперь из тех, кто носит открытые туфли даже в зимнюю слякоть, ведь есть финансовый порог, за которым прогноз погоды теряет всякий смысл.

Смотрю на нее и не узнаю.

Закрываю глаза — родной прокуренный голос уютно щебечет о постепенно сошедших на нет днях круглосуточного загула. Открываю — передо мной незнакомая женщина с ботоксом в переносице и льдинкой в облагороженных фиолетовыми линзами глазах.

А ведь было время…

Однажды нам с Len'ой (crazy) приспичило во что бы то ни стало провести выходные на море. То лето выдалось пыточно удушающим — от жары буквально плавился асфальт, холодное пиво еще с утра исчезало из палаток, а москвичи медленно, но верно сходили с ума. На Арбате был настоящий ад. Я сидела на своем складном стульчике, прикрыв голову широкополой белой панамой пенсионерского фасона и каждые пять минут посылая безропотного дядю Ванечку за ледяной минералкой. Все без толку — никому не хотелось усаживаться на самый солнцепек перед уличной художницей. Прохожие снуло брели мимо, выискивая теневые места в арбатских кафешках.

И тогда Лена отобрала у меня мольберт и решительно скомандовала: «На сборы пятнадцать минут! Мы едем на море!»

Денег у нас не было. Зато безбашенности — хоть отбавляй.

Я сбегала домой, сложила в рюкзак зубную щетку, купальник, запасную футболку и несколько сторублевок — мой скудный финансовый резерв. Мы доехали до станции метро «Домодедовская», вышли на Каширское шоссе, голосуя. На мне был полупрозрачный сарафан из тонкого льна, на Ленке — ядовито-розовая мини-юбка и белый лифчик: слова «дресс-код» для нее тогда вообще не существовало. Двадцать первый по счету водитель оказался из нашей породы — слоняющийся раздолбай, он согласился спонтанно изменить свои планы и подбросить нас на юг. Правда ближе к ночи, где-то под Ростовом, нам пришлось спешно покинуть его гостеприимный «жигуль» — добрый самаритянин настойчиво лез под Ленкину розовую юбку и недвусмысленно намекал, что в его бардачке имеется армейский нож, а в Анапе у него есть родственник, подполковник милиции, который, если что, может устроить нам проблемы. Ночевали мы в поле, под открытым небом, вздрагивая от каждого шороха. Под утро договорились с каким-то дальнобойщиком, которому наврали с три короба про побег от родителей; он оказался мужчиной сердобольным и доставил нас к морю.

Реальность воспринималась как чудо. Еще вчера наши каблуки вдавливались в размякший асфальт, а сегодня наши пятки обнимает морская пена, и воздух пахнет персиками, а вокруг загорелые тела с солеными каплями, и влюбчивые аборигены бесплатно угощают нас тягучей чурчхелой.

Мы не думали ни о том, где нам переночевать, ни о том, на что купить еды, ни о том, каким образом вернуться домой. Ошалев от неожиданного счастья и от быстрой смены декораций, мы с разбегу бросались в крутые волны, наперегонки доплывали до буев, кувыркались, брызгались, визжали. Если бы я была склонна к рефлексии, то в тот момент я бы почти физически ощутила, что такое счастье.

Однажды Len'a (crazy) объявила, что отныне она буддистка и, чтобы познать смысл жизни, отправляется в отшельническое путешествие по лесам Подмосковья. И предлагает мне последовать за ней — за компанию.

— Разве отшельническое путешествие не предполагает одиночество? — удивилась я.

— А что если мне нестерпимо захочется выпить? — резонно возразила она.

Мы одолжили у кого-то брезентовую палатку и два спальных мешка, я два дня бегала по хозяйственным магазинам, скупая походный инвентарь: фонарик, веревку, нож, крем от комаров, охотничьи спички, брошюру «Первая помощь при несчастном случае». Хозяйственная часть путешествия была целиком возложена на мои плечи, потому что Len'a (crazy) взяла на себя духовную составляющую, целыми днями она препротивным голосом распевала мантры, таскалась к каким-то сомнительным гуру, которые рассказывали ей о своем опыте искусственного одиночества и советовали дать обет молчания. Так она и собиралась сделать — как только мы прибудем на место, в лес. Надо сказать, перспектива оказаться в подмосковсном лесу с давшей обет молчания подругой вызывала у меня противоречивые чувства.

Еще не добравшись до леса, в электричке, мы познакомились с компанией студентов из автодорожного, которые, проникшись идеей отшельнического путешествия, решили последовать за нами. Так «отшельническое путешествие» превратилось в банальную попойку на природе, в процессе которой Len'a (crazy) умудрилась влюбиться сразу в троих попутчиков и переспать с ними по очереди в палатке.

— И вот прилетаем мы в Лондон, и все идет не так, как мы запланировали… — Ленкин голос возвращает меня в реальность.

Я не сразу понимаю, о чем она толкует. Потом вспоминаю, что речь шла об Антоне, которого она считала самым ярким мужчиной своей жизни.

— Антон же музыкантом был, — напоминает она.

— Ну да. Cool, — подыгрываю, и Len'a (crazy), не замечая моей иронии, невозмутимо кивает:

— Он хотел работать в Лондоне. Петь по клубам. Может быть, даже на улице выступать. Проблема в том, что бритты оказались анекдотично снобскими. Ни в одном клубе с нами даже не пожелали разговаривать.

— И почему это меня не удивляет? — пробормотала я.

— На улице тоже проблемы. Как только Антон раздевался и начинал петь, нас забирали в полицию и твердили о каком-то штрафе в пятьсот фунтов, который мы должны уплатить за нарушение нравственного спокойствия треклятых лондонцев.

— Раздевался, прости? — переспросила я.

— Ну он же концептуалистом был, — невозмутимо объяснила Лена, — мог петь только голым. Ему было что показать — такое тело! И татуировка на пенисе. Кстати, во время выступления у него всегда была эрекция.

Ужас какой!

— Ну и когда мы поняли, что деньги кончаются, а мы так ничего и не добились, у Антона началась депрессия. Ведь денег он в долг набрал. Он был уверен, что все отобьет, и тратил, не задумываясь. А потом понял, сколько надо вернуть, и ужаснулся. Тогда мы переехали из отеля в студенческий хостел и потратили все оставшееся на наркоту.

— Логично, — хмыкнула я.

— Антон решил привезти немного в Москву, толкнуть на Арбате и вернуть таким образом хотя бы часть долга. Но британская таможня — это звери, скажу я тебе.

— Видимо, не такие уж и звери, раз ты сидишь сейчас передо мной, а не гниешь за решеткой.

— Да ну тебя! Такие, как я, всегда выплывают. Бедный Антон… — некстати вздыхает она. — Я ведь замуж за него собиралась. Ему было всего двадцать восемь лет…

— Такие долго не живут.

— Ты права. Но я его никогда не забуду. Не чета Пупсику, — неожиданно произносит она, хотя отрицательные стороны Пупсика — это табу.

— Зачем же ты?…

— Потому что, — сказала как отрезала.

— Лен, ну куда все это делось? Вроде бы совсем недавно…

— Не заводи опять свою волынку, Глань! Меня все устраивает.

Но…

Времена меняются. И если у тебя не получается подстраиваться, можешь автоматически записывать себя в лузеры.

Единственным в нашей троице флегматиком была Маринка — ее нордический нрав нельзя было даже сравнивать с Ленкиной патологической истеричностью и моими спонтанными психозами. Пожалуй, я лишь однажды видела ее гипертрофированно оживленной: на кассете с порнофильмом, в котором она играла главную роль. То был не просто снятый на видео примитивный трах, но целая пантомима с претензией на некоторую художественность. Маринка, играющая этакую бравую, направо и налево дающую веселушку, смотрелась крайне неестественно, я даже за нее расстроилась. Актрисой она была никудышной. Если и смогла бы кого-то сыграть, то только порно-Офелию, задумчивую, вальяжную, с печальными умными глазами.

Поэтому невозможно описать степень моего удивления, когда тем субботним утром она ворвалась в мою квартиру, точно ураган в безмятежный приморский городок.

Спросонья я ничего не поняла. Не снимая уличной обуви, Маринка носилась по моему паркету, возбужденно размахивала пакетом со свежими бубликами и что-то орала о том, что скоро она всех сделает, а заодно купит себе соболью шубу и красную «audi TT».

Я кое-как усадила ее за стол, заставила выпить успокоительного травяного чаю и только потом спросила:

— Что случилось? Тебе тоже предложил руку и сердце какой-нибудь Пупсик?

— Ты даже не представляешь, — ее глаза сияли, как будто она экстази объелась. — Все круто! Я буду сниматься в фильме Шиффера!

— А кто это?

— Ах да, ты же не из наших! — спохватилась она. — Это крутейший немецкий режиссер. Вчера была на кастинге и меня взяли! Глашка!!! Взяли!!!! — она издала маловразумительный победный клич.

После того как мне пришлось скормить ей все наличествующие в холодильнике продукты, хоть как-то соизмеримые с понятием «вредные вкусности», и споить бутылку испанского вина, Маринка наконец начала говорить более-менее внятно.

— Шиффер — режиссер, — блестя глазами, объяснила она, — он снимает эстетские фильмы. В мире немного тех, кто вкладывает в порнографию деньги. Обычно все заинтересованы в примитиве. И создатели, и, что уж там говорить, покупатели. Но есть отдельные ценители, готовые платить за по-настоящему качественное порно. И актрисе, которая в таком засветится, уготована иная, чем другим, потрясающая судьба.

— Какая же? — насторожилась я. Я считала себя давно вышедшей из возраста безоговорочной доверчивости. А вот Маринка в тот момент была похожа на восторженного ребенка.

— Открываются двери, о которых ты раньше и мечтать не могла. Тебя приглашают на party, к которым девушек вроде тебя сегодняшней на расстояние пушечного выстрела не подпускают. Звездой ты, конечно, с одного такого фильма не становишься, хотя кто знает… Но это гигантский шаг вперед.

— И он выбрал тебя, — задумчиво повторила я, — а кастинг большой был?

Маринка обиделась.

— Хочешь сказать, что в меня не верила? Не верила, что меня можно выбрать из большого количества претенденток?! О чем с тобой тогда говорить, разве может считаться подругой…

— Подругой вполне может считаться та, которая отдала тебе последнее, сохраненное на случай одинокого вечера вино, — осадила я ее, — нет, ну правда… Откуда этот Шиффер о тебе узнал?

— Ох, да ради бога! Мне рассказал один знакомый, ты его не знаешь. Он приятель Дракона…

— Постой-постой, — нахмурилась я, смакуя на языке смутно знакомую фамилию, — а не тот ли это делец, о котором вы тогда разговаривали?

Который перед камерой выбивает девушкам зубы, а потом оплачивает протезиста?

Марина нахмурилась:

— Мир не видывал таких зануд, как ты! Ну тот, тот! Только ты так представляешь, будто он маньяк! Все же по взаимному согласию, девушек предупреждают, они даже бумаги подписывают.

— Все равно как-то стремно. Я бы не стала с таким связываться.

— Кто не рискует, тот пьет шампанское «Советское». А я предпочитаю «Crystal»! — воскликнула она. — Съемки будут уже через пару недель! Глашка, ты представляешь, что это значит?

— Что? — озадаченно переспросила я.

Маринка закружилась по комнате, вальсируя:

— Я смогу бросить все к чертовой матери! Это мой шанс! Мой Великий Шанс! Хочешь почитать сценарий? Ну скажи, что хочешь, ну я тебя прошу!.. Впрочем, даже если не хочешь, все равно придется. Если ты настоящий друг.

А ведь однажды она, Марина, чуть не стала звездой. Был в ее жизни тот самый Великий Шанс, который перепадает одному из миллиона, — был, и она его благополучно прошляпила.

Случилось это четыре года назад, она еще не замылила глаз любителям порнушки и считалась подающей надежды моделью с экстраординарными для столь низменного жанра данными.

О том кастинге ей рассказала товарка по съемкам, смешливая петербурженка Лиза, которая переехала из самого романтичного российского города в самый циничный, чтобы поступить во ВГИК и получить работу в кино (первая часть плана не сбылась, вторая — отчасти).

— В Москве сейчас Дэйв Бродер, — многозначительно обмолвилась она.

Они находились в тесной ванной обычной окраинной малогабаритки — гримировались перед съемками. Для съемок бюджетного порно редко арендуют студию — антураж и освещение не так важны, как фактура и фотогеничность главных действующих лиц.

Марине и Лизе предстояло изображать лесбийскую любовь. Лиза исподтишка злилась на Маринку — та была немного моложе и намного красивее ее самой и платили ей по более высокой ставке, хотя роль Лизы была на несколько минут длиннее.

— Кто это? — равнодушно поинтересовалась Марина, сконцентрированная на священном действии приклеивания к уголку глаза пучка фальшивых ресниц.

Лиза замерла с кубиком льда в руках (старинный испытанный способ приведения сосков в состояние боевой готовности).

— Ты, должно быть, издеваешься? — приподняла брови она. Лиза выщипывала брови максимально тонко — ей казалось, ретроштрх делает ее похожей на красавицу с антикварной открытки, на самом же деле ее по-совиному круглые голубые глаза приобретали наиглупейший вид.

«Точно два пустых аквариума, — подумала Маринка, — в которых все рыбки давно издохли».

— Вовсе нет, — пожала плечами она, удовлетворенно созерцая свое отражение.

— Это самый известный порнодеятель Америки, — важно объяснила Лиза, — фотограф, гений.

— Прямо-таки гений?

— Много ты понимаешь. Он начал заниматься этим еще в пятидесятые, когда был студентом-художником. Потом сотрудничал с «Плейбоем». Потом жестче — с «Хастлером». Потом открыл свою студию на Манхэттене. Он работает на грани порнушки и эротики. И все его на руках носят. Считают гением и чуть ли не «Оскара» прочат. Знаешь, этакий Тинто Брасс, только более высокой пробы.

Марина обернулась и задумчиво посмотрела на Лизу; впервые в ее ореховых глазах появился интерес. Она была стопроцентной реалисткой, довольно быстро разобравшейся, что на раздаче московских слонов ей едва ли светит более крупный куш. На что могла рассчитывать девушка с такой запятнанной репутацией? Ну поснимается она еще лет семь — десять, пока физиономия будет свежей да грудь не начнет обвисать. А потом… Первые заметные невооруженным глазом морщинки, и несвежий цвет лица по утрам, и материнский инстинкт, проснувшийся точно грудной младенец — внезапно и некстати, — и громогласно требующий своего. Что дальше — замуж? И с замиранием сердца ждать, когда коллеги супруга случайно наткнутся на откровенную фотосессию добродетельной супруги?

Будучи натурой прагматичной, иногда она, тем не менее, лелеяла несбыточную мечту — а вдруг в один прекрасный день на фильм с ее участием наткнется какой-нибудь Стивен Спилберг или Квентин Тарантино? Наткнется и ужаснется — что делает девушка с таким красивым и одухотворенным лицом в этой помойке? На этом месте Марина, как правило, себя жестко одергивала, но желанные образы отравленным газом насильно прорывались в ее сознание. Вот он сажает своего секретаря на телефон — обзванивать московских порнодельцов. В конце концов невероятными стараниями ему удается найти телефон самой Марины. Он звонит ей, представляется, говорит, что всю жизнь искал такую девушку, как она, которая непременно станет украшением его следующего шедевра… А Маринке сначала кажется, что это чей-то жестокий розыгрыш, она кричит в трубку: «Fuck off!» — и дрожащими руками жмет на «отбой». И тогда Стивен (ну или Квентин, что даже еще более заманчиво) заявляется к ней домой с охапкой белоснежных тюльпанов и… О дальнейшем мечтать было совсем уж неприлично, в конце концов, она была не наивной школьницей, по-церберски стерегущей невинность для принца, а взрослой женщиной, порноактрисой…

И вот когда Лиза независимым тоном рассказала об этом Дэйве Бродере, кем бы он ни был, что-то екнуло у нее внутри, что-то щемяще шелохнулось…

Увидев, с каким выражением смотрит на нее Маринка, Лиза вдруг сообразила, что наговорила лишнего. Но было уже поздно. Марина вцепилась в нее, как питбуль в грабителя. В итоге ей удалось узнать, что Бродер разыскивает восточноевропейских девушек для съемок в своем новом фильме, который будет полнометражным, что для порножанра большая редкость.

Внешность Марины никоим образом не относилась к восточноевропейскому типу, тем не менее ей удалось пробиться на кастинг, который проходил в одном из люксовских номеров отеля «Националь».

Дэйв Бродер оказался субтильным мужчиной неопределенного возраста, издали его можно было принять и за подростка, только с расстояния двух шагов становились заметны шероховатости, которое время позабыло на его лице: обколотые ботоксом линии морщин, слегка опущенные уголки тонких губ, глубокая грустинка в чего только не повидавших глазах. Он был типичным американцем — белозубым, улыбающимся во всю ширину рта, не употребляющим кофе и черный чай, маниакально работающим над линией квадрицепсов и расчетливо карабкающимся к затерявшемуся среди облаков Олимпу общественного признания.

Сначала он и разговаривать с ней не захотел. Его интересовали славянки — полевые цветочки с широкими скулами, каштановыми бровями вразлет, веснушками на белоснежной коже и мягкими русыми волосами.

— You are very beautiful, — покачал головой он, — but…

И тогда у Марины — впервые в жизни — произошел настоящий истерический припадок. Внезапный, как летняя гроза, начавшийся с трогательного дрожания подбородка и за доли секунды воплотившийся в яростную бурю с метающими молнии глазами, сдавленными рыданиями и заламыванием тонких рук. Марине повезло — оператор Бродера был эстетом, рыдающая красотка произвела на него впечатление, и он быстро включил камеру, чтобы не упустить ни одной секунды волнительного зрелища.

Ну а Маринку тем временем охранники Дэйва Бродера под белы рученьки выпроводили из номера. И в тот вечер она впервые в жизни напилась — как следует, по-мужски. Не какой-нибудь кокетливый ликерчик, возлияниями которого сопровождаются розовые девичьи трагедии. Лаконичная ледяная водка с черным хлебушком и консервированными оливками. До потери памяти, до бешеной центрифуги в голове.

Проснулась она в полдень в прихожей собственной квартиры — оказывается, подушкой ей послужили грязнющие сапоги. Проснулась — и обнаружила на автоответчике мигающий красный огонек. Каково же было ее удивление, когда она услышала бодрый голос русскоязычной секретарши Бродера, который приглашал ее снова явиться в отель «Националь».

Наскоро почистив зубы и вымазав на лицо весь тюбик антистрессовой маски за пять тысяч рублей, который она держала в хозяйстве на всякий случай, Марина помчалась в центр.

Дэйв Бродер встретил ее приветливой улыбкой. На этот раз в номере не было ни оператора, ни конкуренток, ни секретарши — только он сам и снулая переводчица старого советского формата, которая смотрела на Маринку с недобрым прищуром и явно мечтала скорее получить свой гонорар и уйти из этой развратной компании, в которой говорят о вибраторах так непринужденно и светски, как о погоде за окном.

— Признаться, вы произвели на меня впечатление, — сказал он, — когда я вчера отсматривал кассеты и увидел вашу истерику… Я понял, что это именно то, что я так много лет искал. Вы непрофессиональная актриса, и это как раз хорошо. Ваша страсть такая искренняя, что это подкупает.

Сердце Марины колотилось так бешено, что казалось вот-вот — и грудная клетка взорвется многоцветным фейерверком.

— Есть у меня один проект, я мог бы попробовать вас на главную роль.

— Главную… — зачарованно повторила она.

— Это будет фильм о девушке, которая приехала в Голливуд в поисках счастья и устроилась в стриптиз-бар. Знаете, что-то вроде «Шоу-герлз» Поля Верховена, только менее водевильное. И на главную мужскую роль я планировал пригласить какого-нибудь известного мачо. Мэтта Дэймона, например. Или Орландо Блума.

— О-орландо Б-б-блума? — Марина вдруг начала заикаться, в горле у нее пересохло.

Американец с улыбкой протянул ей стакан ледяной минералки.

— Понимаю, для вас это неожиданность… Съемки будут проходить в Лос-Анджелесе, планируем начать где-то месяца через полтора. Надеюсь, у вас загранпаспорт есть?

— Да, — прошептала Маринка, — за границей я ни разу не была, но паспорт в прошлом году на всякий случай сделала.

— Ну вот и замечательно. — Бродер посмотрел на часы. — Вчерашнюю сцену ваших слез мы обязательно включим в сюжет. А сейчас мне пора. Мой секретарь с вами свяжется.

— Так это… Точно? — осмелев, спросила она. — Вы точно берете меня на главную роль?

— Девяносто девять процентов, — сверкнул унитазно-белыми винирами Бродер, — конечно, есть еще несколько претенденток, но вы, Марина, подходите просто идеально.

Окрыленная, она покинула «Националь». Все, что случалось с ней раньше, показалось мелким, как пересохшее болото. Неужели, неужели, неужели сказки о золушках иногда сбываются?! Да еще и с такими порнозолушками, как она…

Она не выдержала — рассказала обо всем Лизке, хотя в глубине души понимала, что ей обеспечена крепкая, как выдержанное вино, ядовитая, жгучая зависть. Но не смогла ничего с собой сделать — люди, много лет через себя переступавшие, особенно вожделеют психологического реванша.

— Так и сказал? — потухла Лиза, которой на бродеровском кастинге удача не улыбнулась.

— Он сказал, что мужскую главную роль исполнит известный актер. Может быть, даже Орландо Блум!

— Ну поздравляю… А я послезавтра снимаюсь у Рогова. Там, кстати, и вторая девушка нужна. Платят неплохо — двести долларов за сет. Пойдешь?

Марина едва удержалась от презрительной усмешки. Ха, двести долларов за сет! Что ей какие-то двести долларов, когда весь мир лежит у ее ног!

— Извини, — вздохнула она, — мне надо привести себя в порядок перед голливудскими съемками. Отдохнуть, в SPA сходить, волосы в порядок привести, прикупить кое-чего.

— Ну, дерзай, — окончательно потухла Лиза и вместо прощания, не удержавшись, процедила: — Звезда…

Весь месяц Марина словно на крыльях летала. Она никогда не позволяла себе неосторожных трат, а тут — будто беспечный бес шопинга в нее вселился. Истратила все то, что годами откладывала на черный день. Утром выходила из дому, завтракала в кофейне, потом отправлялась в торговый центр и мела с полок все подряд.

Потом пролетел месяц… А потом еще один. Никто ей не звонил. Марина нервничала, постоянно проверяла мобильный и автоответчик, ночами не спала — лишь бы не упустить заветный голливудский зов. Бесполезно. Тогда она нашла по Интернету телефон нью-йоркской фотостудии Бродера, наняла за десять баксов студентку иняза, и та после запутанных объяснений с секретаршей выяснила, что фильм о стриптизе давно запущен в производство. А главную роль в нем играет никому не известная блондинка из Чехии.

Невозможно передать словами, что испытала Маринка. Концентрированная обида, разочарование в кубе, тихая ярость, которая пропитала все ее существо изнутри. Да еще и Лизка масла в огонь подливала — чуть ли не каждый день названивала с глумливым вопросом:

— Ну, как? Не звонил тебе еще Джонни Дэпп?

— Почему Джонни Дэпп? — убито интересовалась Марина.

— Ну, мало ли. Вдруг ему перепоручил Орландо Блум. Говорят, они друзья. — В этом месте подлая Лиза начинала похохатывать, а Маринке хотелось от тоски завыть на луну, по-городскому обесцвеченную, как пергидрольная продавщица овощного ларька.

Она так и не узнала точно, почему Дэйв Бродер внезапно изменил мнение. Но почему-то винила во всем себя.

— Если бы я поехала за ним… Если бы я ему звонила, ведь он предлагал свой телефон… А я, дура, подумала, что все равно по-английски не шпарю…

— Успокойся, может быть, он просто блондинок предпочитает, — как могла, утешала ее я.

И в ответ слышала:

— Ах, если бы я перекрасилась тогда в блондинку!..

Я сто лет не была на нормальном свидании. У моих арбатских приятелей цинично-лаконичное отношение к любви. Я никогда не была против идентификации секса как эквивалента любви. Как сути любви, как ее сердцевины.

Я была свойской девчонкой, выступающей против рюшечно-бантичного камуфляжа. Реанимированные ушлыми цветочницами розочки на подгнивших стебельках, столик в милом заведении, не располагающем к обжорству, губительному для кошелька и сексуального влечения. Пара бокалов сливового вина, треп ни о чем, под столом задеваешь носком туфли его колено… Ах какие у тебя красивые кисти рук, ах какие у тебя понимающие глаза!

В гардеробе, помогая тебе надеть пальто, он якобы случайно проведет пальцем по твоей щеке.

Проводит до подъезда: если девушка живет на Арбате, как я, для этого даже не потребуется джентльменской жертвенности. Тебя, возможно, развеселит его легкий мандраж — позволишь ли ты ему подняться в квартиру или чмокнешь в щечку и будешь такова, оставив его наедине с мрачными мыслями («Пожрала на халяву и ничего взамен, динамистка!»)?

И к чему вся эта канитель, если в конце концов все закончится десятком судорожных вдохов-выдохов, а утром раздражающе чужой мужик будет тратить твой любимый гель для душа и съест последнее оставшееся в холодильнике яйцо?

… Я вымыла волосы увлажняющим апельсиновым шампунем, вымазала на лицо половину тюбика витаминной маски, не без сожаления залезла в заначку с целыми колготками, выбрала наряд — маленькое черное платье, сверху — алая хламида крупной вязки и алый в тон берет. Береты мне идут, да и удобно это: не надо волосы укладывать. Мазок алой губной помады, капля новинки от Givenchy в декольте, массивные серебряные браслеты, лаковые красные туфли в стиле шестидесятых — давно я не выглядела так продуманно шикарно.

Не стала дожидаться лифта — постукивая лаковыми копытцами каблуков, пошла пешком. На последнем пролете остановилась, выкурила ментоловую сигарету, прислонившись лбом к пыльному стеклу и не без удовольствия глядя на то, как в ожидании меня по двору мечется Данила. А он ничего. И псевдомотоциклетная куртка с накладными плечами ему к лицу — получается помесь этакого стиляги из восьмидесятых и лондонского денди (впрочем, от последнего у Данилы осталась только прическа, волосок к волоску).

Повинуясь какому-то внутреннему импульсу, я откинула крышку мобильного и торопливо набрала Маринкин номер.

— Как ты думаешь, бывает так, что тебе наплевать на мужчину, наплевать, наплевать, годами наплевать, а потом раз — вдруг перещелкивает что-то и ты без него уже и жить не можешь?

— Начинается, — рассмеялась она, — значит, ты все-таки идешь на свидание с Данилой?

— А ты откуда знаешь? — удивилась я.

— А порнодевочки только с виду тупы и легкомысленны. На самом деле в нашей скользкой профессии нужен глаз-рентген. Я сразу поняла-у вас что-то намечается.

Данила нервно посматривал на отягощающие его запястье массивные армейские часы. Я опаздывала уже на двадцать минут.

— Ну уж нет. Просто он был так настойчив, а мне все равно сегодня делать нечего… Да и пожрать нормально не откажусь — я на мели.

— А с чего ты взяла, что он поведет тебя в ресторан?

— А куда еще водят своих девушек яппи? Уверена, он даже столик не поленился заказать. Такие мужчины не способны на спонтанные проявления.

— По-моему, ты в нем ошибаешься. Что на тебе надето?

— Мне пришлось с неохотой признать, что обычной джинсово-рабочей униформе я на этот раз предпочла каблуки и платье. Признание Маринку развеселило.

— Что-то мне подсказывает, что на этот раз это будет не просто роман из серии «девчонки, не напоминайте мне об этом уроде!».

— Да ладно тебе, — почему-то смутилась я.

— Поживем — увидим. А теперь беги, Золушка.

— Зря я тебе позвонила, вечно какую-нибудь гадость скажешь, — не дожидаясь ее веского последнего слова, я отключилась.

Увидев меня, Данила восхищенно присвистнул:

— Ну ничего себе! Девушка, можно с вами познакомиться? У меня сейчас свидание с некоей Глашей, но вы мне определенно больше нравитесь.

— Очень смешно! — Я нервно одернула юбку.

— Нет, серьезно. Ты настоящая красавица.

В своих туфлях я была выше его на полголовы. Это еще ничего — обычно мне приходится с высоты своих ста восьмидесяти двух сантиметров созерцать мужские смущенно краснеющие лысины. Но Данилу разница в росте, казалось, не смущала. Мне почему-то вспомнилось, как моя бабушка-балерина говорила: «Сложно тебе будет с мужчинами, деточка. С твоим-то исполинским ростом — и в кого такая пошла?… Главное, запомни — если мужчина будет тебя стесняться, беги от него подальше, как бы он тебе ни нравился. Мужчина, который стесняется своего роста, — хлюпик или еще что похуже. Для настоящего мужика ты все равно будешь слабой принцессой».

— Мне даже как-то неудобно, я тебя не предупредил об одежде, — замялся вдруг Данила, — просто ты всегда в спортивном, вот я и решил…

— Решил пригласить меня в спортклуб, на велотренажере покататься? — неудачно сострила я.

— Да нет, но… Впрочем, сегодня мы можем просто сходить в какое-нибудь кафе. Я знаю тут недалеко одно местечко, там подают шикарный кальян — дынный табак на молоке…

— Постой-постой. Значит, у тебя были какие-то другие планы? В которые не вписываются мои туфли на каблуках? Это интригует.

— Вообще-то, может, все и к лучшему, потому что я не был уверен…

— Поехали! — решительно скомандовала я.

— Куда? — удивился Данила.

— Туда, куда собирался везти меня изначально.

— Но туфли… Ты можешь их испортить, жалко.

— Плевать на туфли. Все равно я почти никогда их не ношу.

Данила смотрел на меня снизу вверх с неуверенной улыбкой. Было в нем в тот момент что-то трогательное.

— Значит, ты… Уверена?

— На все сто! — подмигнула я.

Впрочем, моя лихая уверенность слегка пошатнулась, когда я осознала, что за транспорт приготовил Данила для свидания со мной. За углом его ждал… мопед. Раздолбанный старенький мопед, словно украденный из кинореквизита картины о дворовой жизни семидесятых. Я с сомнением посмотрела на свое платье. Сверкающий спортивный мотоцикл «Kawasaki» я бы еще пережила и даже, возможно, сочла бы, что есть в этом некий стиль, но мопед?

— Если ты передумала, ничего страшного, идем курить кальян, — заметив мою растерянность, быстро среагировал Данила, — или я мог бы смотаться домой за машиной. Вообще-то у меня «Nissan», но я подумал, что так будет по-настоящему романтично.

Да уж, романтичнее некуда… Я (к сожалению) не из тех, кто по-овечьи смиренно идет на попятную. Если уж вляпываться в неприятности — то по полной программе.

— Нет уж, — я с некоторой опаской перекинула ногу через сиденье, — едем!

Данила прихватил волосы черной банданой с орнаментом в виде черепов. Шлемов у него не было, и сначала я наивно подумала: ну и ничего страшного, — но только потом, почувствовав бьющий в лицо ветер (и бьющие по ушам пряди мгновенно засалившихся волос заодно), поняла, какую оплошность допустила. Вспомнилась сцена из фильма «Дневник Бриджет Джонс», где романтично настроенную героиню везут в кабриолете на загородное свидание, и в какой-то момент с ее головы слетает платок, и на место она приезжает с веником вместо прически. Я даже пожалела, что не согласилась малодушно на кальян. Сидела бы сейчас в уютном ресторанчике, втягивала бы ароматный дым сквозь одноразовый пластмассовый наконечник, томно болтала бы о вечном, ловя на себе восхищенные взгляды Данилы…

Ехали мы довольно долго. Помпезно-праздничный центр сменили безликие окраинные новостройки, а потом и парковые аллеи. Мне стало немного не по себе.

Я родилась и выросла в центре Москвы, поэтому мне свойственен некоторый снобизм Бульварного кольца. Конечно, я не думаю, что в Тушино по улицам бродят дикие медведи, но… тот, кто всю жизнь прожил в центре, меня поймет. Убегая из родительского дома, я и мысли не держала поселиться в малобюджетной квартирке где-нибудь в Южном Бутово. Арбатская комнатка, которую я снимала, обходилась мне дороже, чем целая квартира на окраине. Но я не могла и представить себе, что могу жить где-нибудь за пределами Садового кольца.

В спальных районах я бывала считаные разы, поэтому в окраинной Москве ориентируюсь плохо. Я даже представить себе не могла, куда меня везут. Откуда в Москве густой лес с подозрительно сужающимися тропинками?

Наконец Данила остановил мопед. Осторожно сняв берет, выполняющий скорее роль аксессуара, нежели головного убора, я коснулась ладонью своих волос. Так и есть: мочало. Стоило напрягаться с мытьем головы.

— Где мы? — кисло спросила я.

— Дальше надо немного пройти пешком, — бодро подмигнул Данила, — мопед я спрячу в кустах. Здесь никого не бывает, только пенсионеры да собачники.

— Не нравится мне все это…

— Сама напросилась. Ты здесь когда-нибудь была?

— Зависит от того, где мы находимся.

— Не узнала? — Он выглядел удивленным. — Это же Измайловский парк. Один из самых больших парков в черте города. Здесь есть места, отдаленно напоминающие дикий лес.

— С ума сойти! — без особенного энтузиазма воскликнула я.

Данила пошел вперед — напрямик, сквозь раскидистые кусты сирени. Целостность моих колготок волновала его не больше, чем спокойствие моей души. Я еле успевала за ним на своих каблуках.

По мере того как мы углублялись в лес, я все больше убеждалась, что отношусь, увы, к гражданам, эволюционировавшим в элементы мегаполиса. Нет, я, конечно, природу люблю. Беспокойное море под тюлевой дымкой облаков… Утопающие в бескрайнем небе заснеженные вершины гор… Было время, мы с Len'ой (crazy) даже периодически выбирались на загородный пикник, никогда не обходившийся без приключений самого сомнительного толка.

Но город — это мое зарядное устройство. И потом — ну не люблю я неожиданности.

Собиралась в ресторан, нарядилась как ретро-девушка — и что в итоге? Иду по лесной тропинке на цыпочках, чтобы не вляпаться каблуком в лужу из размокшей глины.

— Аглая, почему ты такая напряженная?

— Вовсе нет, — улыбнулась я, — только вот… Нам еще долго?

— Да почти пришли уже.

— Ты что-то хочешь мне показать?

— Я хочу показать тебе место, где я стал взрослым.

— Хочешь сказать, лишился девственности? — ужаснулась я.

— И не надейся, о сексе мы говорить не будем, — усмехнулся Данила, — просто я часто приходил сюда, когда был ребенком. Впервые пришел, когда мне было лет восемь. Тогда я представлял себя путешественником, пробирающимся сквозь опасные дебри, искателем романтики, чуть ли не пиратом. И потом, взрослея, продолжал приходить… Просто подумать, помечтать. Последний раз был в шестнадцать лет.

— Так давно?

— Да. Я пришел сюда и вдруг осознал, что реальный мир гораздо шире моего придуманного. И сам я изменился. Вырос из всего, о чем мечтал.

Данила привел меня к глиняному обрыву. Впереди простиралось поле, внизу умиротворяюще журчал ручей, по влажному берегу важно расхаживала ворона, слишком крупная для городской. Похожие на балерин ивы низко нависали над темной водой, пахло сырой землей и почему-то сиренью, которая по идее должна была давно отцвести. Невозможно было представить, что мы находимся в многомиллионном городе. Иллюзия полной оторванности и уединенности.

— Здесь ничего не изменилось. — Его голос дрогнул, и я с удивлением осознала, что Данила волнуется. — Ну, как тебе?

Пожав плечами, я глубоко вдохнула, удивляясь отсутствию вошедшей в привычку мелкой пыли.

— А еще — вот чудо — здесь есть чертовы пальцы!

— Что?

— Камни такие — чертовы пальцы! В детстве я любил их подбирать. У меня была целая коллекция. Хочешь, пойдем проверим? Вдруг остались еще.

— Туда? — Я с опаской посмотрела сначала вниз, а потом на свои лаковые туфли.

— Можешь подождать меня наверху, — немного разочарованно сказал Данила, — если что, я тебе принесу.

— Ладно уж. Раз приехала… — Я сделала осторожный шаг вперед и тут же поскользнулась на обманчиво устойчивой глине. Донецкий, как ни пытался, удержать меня не смог. И вот в своем платье «идеальный-наряд-для-городского-свидания», в самых лучших туфлях, в единственных целых колготках я кубарем покатилась вниз.

Так в считаные секунды арбатская принцесса из подвида «воздушных, к поцелуям зовущих» превратилась в разухабистую пэтэушницу, хорошо гульнувшую на деревенской дискотеке. Волосы растрепались, кокетливая вязаная шапочка съехала на бок, колготы продрались до дыр, под ногти забилась земля. Данила бежал за мной с испуганным лицом, однако сделать ничего не мог, разве что сочувственно хмуриться и, дождавшись моей остановки, вежливо подать руку.

— Глаша! С тобой все в порядке? Ноги целы?!

Я досадливо стряхнула его ладонь. Поднялась, покачиваясь на каблуках, обнаружила, что обе набойки оторвались и канули в неизвестном направлении. Да уж, хорошее свидание. Может быть, в моем неприятии романтики в ее демонстративных аспектах и правда есть здравый смысл. В моих прямолинейных свиданиях не было ни романтики, ни радостного замирания сердца, зато и все риски ограничивались призрачным шансом подцепить хламидиоз.

— Я куплю тебе новые туфли, можно? — перехватив мой взгляд, заюлил Донецкий. — И платье, и колготки, и шапочку. Хотя шапочки тебе не к лицу.

— Ничего мне не нужно, — мрачно сказала я, одергивая платье.

А он протянул руку и вытащил откуда-то из-за моего уха сухую соломинку с лукавой улыбкой фокусника. Было в его глазах что-то, подсказывающее: сейчас он меня поцелует. Не в располагающей темноте кинотеатра, не в отдельной кабинке ресторана, а именно сейчас, когда я перепачкана глиной, помята и зла на весь мир.

Странный все-таки народ эти мужчины. Иногда мне кажется, что они и правда прилетели с другой планеты. Только притворяются такими же, как мы, но все время, подобно героям комедийных космических опер с Лесли Нильсеном в главной роли, попадают впросак.

Его губы были совсем близко, и мне показалось, что пахнет от него, как и десять лет назад, мятной жвачкой.

В самый последний момент я прижала ладонь к его груди:

— Донецкий, не надо! Ну что ты творишь, не видишь, на кого я похожа?

— Ты похожа на девушку, которая мне нравится, — немного разочарованно сказал он, — но если ты настаиваешь…

— В другой раз. Ты меня извини, но… Может быть, отвезешь меня домой? Я промочила ноги и вся грязная. Это не располагает ни к романтике, ни к расслабленному созерцанию природы.

— Конечно-конечно, раз ты так хочешь, — преувеличенно бодро засуетился мой горе-ухажер. — Тогда позволь хотя бы подарить тебе вот это!

Он разжал ладонь, и я увидела какой-то небольшой продолговатый предмет, похожий на фигурку из бивня мамонта.

— Это чертов палец, — улыбнулся он, — все-таки они здесь еще остались. Успел подобрать, пока бежал за тобой.

— Знаешь, Донецкий, — я вздохнула, — ты на меня уж не обижайся, но, по-моему, ты всегда не в себе… Ладно, надо отсюда выбираться. Спасибо за великолепное свидание. — С этими словами я спрятала чертов палец в карман.

— Мне подарили булыжник! Огромный булыжник, представляешь? Если я буду все время носить его на правой руке, то она вытянется до колена, и я стану похожа на долбаную шимпанзе! — в телефонной трубке звенел счастливый голос Len'ы (crazy). — О-о-о, если бы ты его только видела!

Сонно повернув голову в сторону тумбочки, я констатировала, что булыжник, подаренный мне самой — идеально ровный чертов палец, — на месте. А значит, все это — тарахтящий мопед, влажный лес, безумец Данила, порванные колготки и испорченные лучшие туфли — мне не приснилось.

— Каратов пять, не меньше! Нет, шесть! Голову даю на отсечение, шесть. Сегодня собираюсь наведаться к оценщику, просто интересно, сколько такое может стоить. Представляешь, я проснулась утром в холодном поту. Сроду не встаю раньше полудня, а тут — шесть на часах, сна ни в одном глазу. Приснилось, что колечко стибрили.

— Успокойся, — усмехнулась я. — А с чего это Пупсик так расщедрился?

Истерическое щебетание резко прервалось, словно сел ее внутренний аккумулятор, но только для того, чтобы возобновиться с новой силой.

— До тебя что, и правда не доходит?! Я добилась, смогла, победила!!! Глашка, я замуж выхожу!

Я резко села на кровати. Полной душой сочувствуя Ленкиным надуманным проблемам, я, тем не менее, какой-то теневой толикой своего существа надеялась, что все это — лысый Пупсик с его гаремом, ежедневная шопинг-терапия в Петровском пассаже, мудреные витамины из аптеки Bosco, надменный взгляд свысока и Шахерезадины байки об олигархических праздниках жизни — есть временный каприз. И рано или поздно из холеной оболочки этой получужой женщины с эпилированными подмышками, нарощенными ресницами и ботоксом в переносице выскочит, как черт из коробочки, настоящая Ленка, живая, теплая — та, которая была мне привычна и любима. И вот что — я не верила в успех предприятия «женитьба Пупсика». Я была убеждена, что такие, как Пупсик, не женятся — они годами мурыжат своих терпеливых любовниц, умело придерживая их на грани «вот-вот — и все случится, милая», а потом приходит время, и они меняют слегка постаревших женщин на первосортный товар без шероховатостей, целлюлита и серьезных намерений. Мы с Мариной иногда об этом разговаривали. Вздыхая, признавались друг другу: как же нам жалко несчастную Ленку, которая тратит драгоценное время на такого урода. После таких разговоров становилось легче — наличие единомышленника как бы автоматически возводило предположение в статус абсолютной истины. Но мы как-то упустили из виду, что Len'a (crazy) не признавала нерешаемых задач и на компромиссы не разменивалась.

— Гланя? Ты мне даже ничего не скажешь? — бодро удивилась она. — Я знаю, что тебе бы не хотелось, чтобы я вышла замуж. Я знаю, что тебе было бы удобнее, чтобы я по-прежнему жила в подъезде, пила неразбавленный ром и спала с арбатскими алкоголиками. Но раз уж ты не чувствуешь радости, неужели хотя бы не можешь сделать вид?! Маринка вот сделала.

Я принялась горячо протестовать, зная, что смысл слов перечеркивается вялым тоном, которым они произносятся:

— Нет, что ты! Я правда за тебя рада… Не обращай внимания, я просто только что проснулась… Собственно, твой звонок меня и разбудил.

— Ладно уж, прощаю, — вздохнула Лена, — и даже приглашаю на свадьбу. Вы с Мариной подружками невесты будете.

— В смысле — свидетельницами?

— Никакой совковости! — отрезала она. — Никаких выкупов невесты, шампанского в ЗАГСе, битья бокалов на счастье и салата оливье! У нас будет свадьба европейского образца. Шикарное платье, одинаково одетые подружки, венский вальс и вместо торта — пятиэтажный фонтан из белого шоколада! — Она была так возбуждена, что даже подвизгивала на последних нотах.

— Я так за тебя рада… — уныло повторила я.

Маргинальные невесты похожи на перевернутые вазы с ванильным пломбиром. Меня всегда удивляло — ну почему дешевые свадебные наряды отличаются таким отменным дурновкусием? Синтетические подъюбники, которые трещат, как сухие дрова, и электризуют волосы, многоярусные оборки, банты на заднице, искусственные розы в декольте — ну почему малобюджетная невеста должна выглядеть как помесь китайской Барби и гулящей девушки из исторической мелодрамы?

У Len'ы (crazy) со вкусом было все в порядке. С финансами, впрочем, тоже — прогуливаясь по магазинам, она самодовольно напевала старую техно-песенку «No, no limit», намекая на то, что кредитка ее бездоннее марианской впадины. Она обещала стать одной из тех невест, которым журнал «Bride» отводит центральный материал с двумя разворотами.

У Len'ы (crazy) было своеобразное чувство юмора — на собственную свадьбу она решила нарядиться ангелом. Наверное, более порочного ангела сложно было бы себе представить. Девушка, для которой в былые времена участие в групповушке было реалией такой же естественной, как для иной красавицы сходить на свидание. Девушка, которая не помнила имен всех своих мужчин. Девушка, которая любила от скуки соблазнять других девушек — понаивнее и помоложе, чем она сама. Девушка, с семнадцати лет собирающая коллекцию фаллоимитаторов, причем каждый экспонат нес в первую очередь практическую, а не только эстетическую функцию.

И эта самая девушка примеряла ангельские крылышки и тоненький золотой нимб — настоящий китч. Наверное, церковь предала бы ее анафеме. Но костюм ее был завораживающе красив — с этим не поспоришь. Летящее белоснежное платье, состоящее из сотни прозрачных юбок и невесомых подъюбников, отороченное кружевом ручной работы, с корсетом, расшитым розовыми жемчужинами. И крылья весом восемь килограммов: отливающие розовым перламутром перышки, к каждому из которых приклеена крошечная жемчужинка.

Все было так умилительно до тех пор, пока Len'a (crazy) как бы между прочим не объявила:

— Я буду ангелом. Ну а подружки невесты будут изображать чертей.

Мы с Мариной слегка напряглись.

— Знаете, таких секси-чертиков в стиле садомазо, — невозмутимо продолжила наша ненормальная подруга, — микроскопические кожаные шортики, латекс, майки в крупную сетку, готический макияж.

— Ты это серьезно? — после паузы спросила Маринка.

— А что? — вытаращилась на нее невеста. — Тебя что-то смущает?

— Ну вообще-то… Лен, я думала, что это будет более традиционный вариант, — закашлялась Марина.

— Да ладно, тебе не привыкать! — расхохоталась невеста. — Сама же показывала мне свою фотосессию в стиле садомазо! Так вот, на моих костюмах по крайней мере не будет прорезей для сосков! Хотя…

У Марины вытянулось лицо.

— Девчонки, да что вы в самом деле? — начала злиться Лена, которая ох как не любила, когда ей перечили (между прочим, связавшись с Пупсиком, она стала еще более невыносимой в своей максималистской требовательности). — Взрослые девушки, а столько комплексов! Думаете, я сама это для вас придумала? Да мне все равно, в чем вы появитесь! Но сценарий свадьбы пишет известный режиссер, ему и решать.

Чтобы я появилась перед тремя сотнями гостей в шипастом ошейнике, маске с молнией вместо рта и латексных рогах? Залихватски пощелкивая кожаной плетью и сотрясая вываливающимся из мини-шортов целлюлитом?!

Сидим, курим…

На ступени гранитной лестницы, спускающейся к набережной Москва-реки, прижавшись друг к другу бедрами, молча, понуро глядя на мусор, который проносят мимо нас темные воды.

— Все-таки она изменилась, — говорит наконец Маринка, — а ведь так мало времени прошло.

— Скоро будет считать нас лохушками, — мрачно подхватила я, — или вообще перестанет иметь с нами дело.

— А ведь я с ней уже пять лет дружу, — вздохнула Марина. — С тех пор как приехала в Москву почти сразу же с Ленкой познакомилась. Уж не знаю, на какой почве мы спелись…

— Расслабься. Наверное, так часто бывает: девушка выгодно выходит замуж, и ей кажется, что бывшие подружки стали ей малы.

— Да, — серьезно кивнула Марина, — я так уже одну потеряла. Вроде нормальная девчонка была, сто раз снимались вместе. А потом… Нет, ее даже замуж не взяли, просто записали в любовницы, свозили пару раз на Кубу, сняли квартиру. И все — как отрезало. Я ей первое время пробовала звонить. Думала, что раз она выбилась вперед, то и меня за собой подтянет.

— Ага, — от Маринкиной наивности, не сопоставимой ни с городскими джунглями Москвы в целом, ни с ее профессией в частности, меня всегда пробирал смех с нотами легкой грустинки.

— В конце концов она мне так прямо сказала: я теперь, Мариночка, птица другого полета.

— Проститутского, — уточнила я.

— Глаш… А тебе Пупсик нравится?

— Издеваешься? — усмехнулась я. — Просто тащусь от его залысин и от трясущегося живота. Это так возбуждает.

Ее смех веселым не был.

— Ну ладно, прекрати. Ленка-то наша подруга, нельзя так. Но вот я тоже иногда думаю: неужели деньги так много для нее значат, что она с таким… Она ведь плевать всегда хотела на весь этот lifestyle! Ей было все равно, во что одеваться, что есть, где жить. Лишь бы было весело! Неужели — все? Неужели это навсегда? И все теперь будет по-другому? И однажды Ленка со своим идиотским смешком скажет, что нам в ее новой гламурной жизни больше места нет?

Сидим, курим…

Len'a (crazy) тарахтит без умолку, я не успеваю проследить за ходом ее хаотично рвущейся мысли.

А получилось так: из-за накопившихся домашних дел я решила не выходить на работу. Вымыть полы, собрать пакет в химчистку и пакет в ремонт обуви, протереть окна, приготовить что-нибудь, чтобы на целую неделю хватило, например гороховый суп.

Из намеченного я успела только замочить половую тряпку в ведре — неожиданно пропиликал домофон, и выяснилось, что внизу перетаптывается запыхавшаяся Len'a (crazy), которой вдруг приспичило со мною пообщаться.

Пришлось ее впустить.

Открыв дверь, я глазам своим не поверила — подруга выглядела ужасно. Я уже и забыла Лену старого образца. Привыкла к огламуренному варианту, который считал дурным тоном появиться на людях с облупившимся на мизинчике лаком. А тут…

Ее коротко подстриженные волосы торчали в разные стороны, как у тифозной вороны. Нос блестел, тушь размазалась, подводка на глазах лежала неровно. Одета она была кое-как — свитер в катышках и мятые велюровые спортивные штаны.

— Как хорошо, что ты оказалась дома! — вместо приветствия воскликнула она. — Если бы тебя не было, я бы умерла! Я и выпить с собой захватила. — Она помахала у меня перед носом полупустой бутылью с виски двенадцатилетней выдержки (наверняка украденной из Пупсиковых бездонных запасов).

Только в тот момент я заметила, что она в тапочках, которые еще несколько часов назад, видимо, были нежно-розовыми.

— Что случилось? — ужаснулась я, пропуская ее в комнату. — Тебя выгнал Пупсик?!

— Если бы, — Лена плюхнулась на диван и отпила виски прямо из горлышка, при этом даже не поморщившись. — Честное слово, мне было бы легче. Нет, все на мази, вчера выбирали лимузин. Пупсик хочет золотой. А таких в Москве нет. Что за скандал он устроил! Видимо, придется перекрашивать. Кстати, я вчера ему изменила.

Все это она выпалила на одном дыхании, так что я все еще осмысливала идею о перекрашивании лимузина, когда до меня вдруг дошел смысл последней фразы.

— Да ты что?! — Я метнулась к буфету за бокалом: — Плесни-ка и мне.

Лена послушно наклонила бутыль.

— Да, вот так, — кивнула она, — не могу больше.

— У вас что-то произошло? Или… Ты его разлюбила?

Она посмотрела на меня удивленно и даже, как мне показалось, слегка презрительно.

— Раз-лю-би-ла? — по слогам произнесла она. — Хочешь сказать, что я когда-нибудь была в него влюблена? Хочешь сказать, что в такого мужика вообще можно влюбиться?… Я никогда его не любила и больше так жить не могу. — Ее голос задрожал, а вместе с ним и нижняя губа.

Почувствовав приближение истерики, я решила ее отвлечь.

— Сначала расскажи, с кем изменила.

— Он музыкант, очень секси, — с готовностью откликнулась Len'a (crazy), — мы познакомились в баре, в каком уже не помню. Мне надо было убить время между маникюром и массажисткой, ну я и зашла в первый попавшийся бар выпить глинтвейна. Ты же знаешь, как я люблю глинтвейн.

— Можно сразу к делу перейти?

— Ну вот, зашла в бар, а там он. С длинными волосами. В джинсах и мотоциклетной куртке. Накачанный, все дела. Красивый. Причем никакой инициативы с моей стороны не было. Поверь, я бы просто полюбовалась, выпила свой глинтвейн и отчалила бы. Но он вдруг посмотрел на меня и улыбнулся. А потом написал на салфетке: «Поцелуемся?» — и передал через официанта. Я подумала — надо же, какой оригинальный. Подошла к нему и поцеловала.

Я поперхнулась виски. Все истории Len'ы (crazy) напоминают дурные пантомимы с закадровым смехом в самых несмешных местах.

— Скажи, а если бы он написал на салфетке — «Трахнемся?», ты бы тоже подумала, что он оригинальный, и поманила бы его в туалет?

— Собственно, в туалете мы в итоге и оказались, — невозмутимо продолжила Len'a (crazy), — ну а потом еще и в гардеробе. И это было… потрясающе!

Ох уж эта ее мордашка с округленными глазами, распахнутым ртом и разрумянившимися щеками — такая знакомая, но давно забытая. В последнее время Ленкино лицо все больше походило на маску — красивую с правильными чертами и безупречным макияжем.

— И что теперь? — рискнула спросить я.

И тогда Len'a (crazy) расплакалась. Внезапно и горько. Уронив растрепанную голову на чумазые руки.

Я пересела к ней на диван. Поколебавшись, похлопала ее по плечу, пробормотала что-то успокоительное.

— Что же мне делать? Что? — всхлипывала она. — Я живу не своей жизнью. Я перестала быть самой собой, понимаешь, Глашка? Когда я встретила этого музыканта, то вспомнила, какая я есть на самом деле! Помнишь, как мы с тобой зажигали?

Я сдержанно кивнула.

— А теперь в моей жизни нет ничего, кроме версаче-хреначе и кокаина. Пупсик опостылел, и я все чаще вру по вечерам, что у меня раскалывается голова. Или еще хитрее делаю — запираюсь в ванной с журналами и жду, когда он уснет. Потом выползаю, как мышка, и укладываюсь рядом. Лишь бы он не начал приставать. Эти его пухлые пальчики на моей груди… — Ее плечи передернулись.

Я потрясенно молчала. Len'a (crazy) была из тех девушек, которые пытаются представить свою жизнь окружающим более красивой, чем она есть на самом деле. Хвастливо выпячивают положительные события и умалчивают об отрицательных, словно их и вовсе нет. Эта манера многих приводит в бешенство. Кажется, я ни разу в жизни не слышала ее жалоб.

— И я знаю, что под дверью дежурят Лола или Анфиса. Они все чаще остаются у нас ночевать.

Обе понимают, что происходит, и, как стервятницы, кружат над телом Пупсика. Они готовы на все, чтобы занять мое место.

— Лен, ну все же решается просто, — тихо сказала я.

Она оторвала ладони от заплаканного лица:

— Что ты имеешь в виду? Уйти от Пупсика?

— И все будет как раньше! Ты сможешь спать только с тем, кто тебе нравится. И жить только так, как тебе нравится.

— Боюсь, не смогу, — вздохнула она, — потому что в последнее время мои аппетиты разыгрались. Невеста Пупсика не сможет жить как обычная девушка.

— Ты так говоришь, будто Пупсик — это принц Уильям, — фыркнула я. — Но дело в том, что он обычный старый хрыч с дряблеющим пузом. А тебя ждут длинноволосые музыканты с железным прессом и прочие заманчивые личности.

— И я опять буду завтракать не черной икрой, а в лучшем случае черным хлебом, — задумчиво протянула Лена.

— И ты снова будешь ходить в «Пропаганду», а не в VIP-сауну.

— И я опять буду носить «Mango», а не «Etro».

— И ты опять будешь испытывать оргазм, а не морщиться от брезгливости.

— И я опять буду ездить на метро, а не на «мерседесе».

— И ты опять будешь смеяться, а не напиваться от тоски. И ты опять станешь самой собой, Ленка!

По ее раскрасневшейся щеке пробежала одинокая, словно из воска вылепленная слезинка, смотрелось это очень кинематографично. Кончик ее носа смешно покраснел. А ресницы без туши были трогательно белыми.

— Ты считаешь?

— Я уверена.

Лена опять схватилась за бутылку.

— Ну а что я ему скажу? У него же инфаркт случится, свадьба через два месяца. Платье куплено, сценарий написан, и он собирается отвалить десять тысяч за перекрашивание лимузина.

Я накрыла ее ладонь своей — Ленкины руки были холодными, а кончики пальцев слегка дрожали. И она смотрела на меня, словно на исповедника, — отпущу ли я ее грехи, разрешу ли послабления?

Вообще-то я не люблю давать советы по поводу личной жизни. Несколько лет назад со мною произошла неприятная история: я посоветовала одной взрослой подруге развестись, поскольку ее супруг отличался дурным и непредсказуемым нравом и, когда злился, мог легко осветить ее лицо внушительным фингалом. Я так горячо разглагольствовала о том, что она достойна лучшей участи, что она поверила. И развелась. Ее экс-муж горевал недолго, благодаря смазливой физиономии и дорогим джинсам он нашел утешение в объятиях эффектной танцовщицы с пятым размером груди. А вот моя приятельница до сих пор одна — не знаю уж почему. Недавно я звонила, чтобы поздравить ее с днем рождения — ей исполнялось тридцать. Она была пьяна и в слезах.

«Ты испортила мне всю жизнь, Аглая, — сказала она, — если бы не ты, я бы до сих пор была счастлива со своим мужем, может быть, у нас даже были бы дети!»

«Но разве ты была с ним счастлива?» — удивилась я.

«Представь себе, я его любила!»

С тех пор я зареклась открывать подругам глаза на недостатки их вторых половин. В конце концов, каждый совершеннолетний человек имеет право на самостоятельный выбор.

Но в случае с Леной я была уверена, что поступаю правильно. Даже больше — у меня пела душа. Ну, наконец-то! Наконец-то она разглядела, что за фрукт этот Пупсик, наконец-то она ужаснулась собственной деградации, навязчиво принимаемой за триумфальное восхождение по социальной лестнице. Наконец-то я снова обрету потерянную подругу, в существование которой мне даже в свете последних пятнадцати минут верилось смутно. И все будет как прежде. И мы поедем на море в мае. Ну и пускай, что это будет прохладное Черное море с медузами и похотливыми волосатыми аборигенами! Ну и пускай, что мы будем жить не в пятизвездном отеле, а в дышащей на ладан голубятне. Зато там будут ночные купания, и ледяные бодрящие брызги, и лунная дорожка, и колючая галька, и терпкое молодое вино!

— Ты права. — Ленка сжала губы. — Я занимаю чужое место. Да Лола и Анфиса с удовольствием мне заплатят, лишь бы я отстала от Пупсика и он вернулся бы в мир конкурентной борьбы хищных дев. Кстати, может получиться неплохой бизнес, хоть гульнем напоследок.

— Опять ты за свое!

— Помирать — так с музыкой, — невесело хохотнула Len'a(crazy). — Спасибо тебе, Гланька. Ты вдохнула в меня жизнь. Теперь я точно знаю, как поступить.

— Выпьем за это? — повеселев, предложила я.

Но Len'a(crazy) покачала головой:

— Не могу. Надо вернуться домой, привести себя в порядок, собрать вещи. Скоро мне предстоит серьезный разговор.

У Марины было плохое настроение, хоть плачь. Тому была мистическая причина: возвращаясь из студии, ее угораздило пройтись по ночному Арбату. У театра Вахтангова бесшумным призраком выплыла ей навстречу гадалка баба Зина — жутковатый персонаж, которого все местные стараются избегать.

Был самый конец августа. Днем все еще было жарко, но когда садилось солнце, Москва чувствовала приближение дыхания нового своего любовника — осени. Вот-вот — и сомкнутся на городе жадные губы, пахнущие прелыми листьями, мокрым асфальтом и размякшей землей. На бабе Зине была ночная рубашка — белоснежная, накрахмаленная, тонкая. Этот наряд настолько не вязался с погодой и вообще с обстановкой ночного пустынного Арбата, что Маринка сразу насторожилась. И почти в то же мгновение вспомнила, как я рассказывала о женщине, которая выходит из дому по ночам, чтобы предсказывать случайным прохожим смерть.

Тогда Марина посмеялась над моей суеверностью, но при взгляде на развевающуюся ночную рубашку бабы Зины ей стало не по себе. «Как саван», — подумала Марина и отвернулась, но было уже поздно. Старая гадалка выбрала жертву и не собиралась отступать.

Бросившись Марине наперерез (и откуда только силы взялись у старой карги?), она преградила ей дорогу:

— Стой, красавица моя. Куда так спешишь?

— Отстаньте! — побледнела Марина.

— А почему ты меня боишься? — ласково спросила баба Зина. — Вот странное время! Не боится ночью по улицам шастать, а бабку старую испугалась.

Марина старалась не смотреть на старую гадалку, но лицо бабы Зины невидимым магнитом притягивало взгляд. Было оно удлиненным, породистым, с яркими молодыми глазами, грузинским носом с горбинкой, истонченными старостью губами и четкими глубокими морщинами — как будто кто-то острым ножом разрезал ее лицо на неровные дольки. Вокруг лица колыхалось тонкое облако седых волос — расчесываться баба Зина не любила. Марина знала, что старая женщина давно выжила из ума, но в ту ночь она выглядела вполне осмысленной — ее глаза светились сочным интересом. Если бы не ночная рубашка…

— А ты знаешь, кто я? — лукаво спросила баба Зина. — Я предсказываю будущее. Хочешь, погадаю тебе на Таро?

— Не надо. — Марина с некоторым усилием сбросила с себя гипнотизирующий взгляд и, цокая высокими каблуками, быстро пошла — почти побежала — прочь.

Вслед ей доносилось старческое дребезжание:

— А и гадать не надо! Все и так вижу. У тебя на лбу смерть твоя написана! Ты умрешь двадцать первого числа. Помни, красавица, двадцать первого!

Марина бежала по Арбату, словно участвовала в спринтерской гонке. Только у метро «Библиотека им. Ленина» она позволила себе остановиться и перевести дыхание.

— Да не волнуйся ты так, — успокаивала ее я, — баба Зина не в себе.

— Ага, а сама мне говорила, что она никогда не ошибается.

— Я хотела тебя заинтриговать, — соврала я, — неужели ты можешь всерьез относиться к таким вещам? Это же легенда, байка.

— Думаешь, я тебе тогда поверила? — В Маринином голосе слышались плаксивые нотки. — Я так и подумала, что ты нагнетаешь обстановку, чтобы меня развлечь. Но когда я эту ведьму увидела… У меня волосы на ногах дыбом встали от ужаса.

— Волосы на ногах ты всегда эпилируешь, — усмехнулась я. — Маринка, не будь ребенком! Баба Зина — шарлатанка.

— Не знаю. Настроение она мне испортила на несколько дней.

— Даже если ей верить… Она ведь не сказала, в каком году это произойдет. Может быть, ты и правда умрешь двадцать первого числа, но лет через восемьдесят.

— И теперь я каждый месяц должна дергаться и отсиживаться дома?! — взвилась Марина. — Да так я все нервные клетки истрачу!

— Уверена, что через пару месяцев ты и думать о ней забудешь.

— Сомневаюсь! Глаша, ты бы видела, как она на меня смотрела. У нее такие глаза — как два заколдованных колодца. Хочется прыгнуть в них и утонуть. Поверь мне, такое не забывается.

Сидим, курим…

Я вдыхаю привычный ментоловый дымок — теплый, приятно щиплющий горло. Донецкий удовлетворяется имитацией — медовым кальяном. Вот уж кого я никогда не могла понять, так это фанатов кальянокурения. С остекленевшим взглядом наблюдать, как в плохо промытой колбочке пузырится темная вода, при этом вбирая в легкие пахнущую бабушкиным вареньем субстанцию. Но у Данилы был вид релаксирующего йога, задерживая дым, он даже довольно зажмуривался, точно разомлевший в солнечной кляксе флегматичный кот.

Мы ужинали в полуподвальном ресторанчике с дивной красоты интерьерами — Данила питал слабость к малоизвестным стильным местечкам, достаточно дорогим, чтобы в них не ломился кто попало, но недостаточно раскрученным для фейс-контроля, очередей у входа и концентрированного снобизма в качестве комплимента от шеф-повара. Ели калифорнийские роллы, и я возбужденно рассказывала ему о Маринкином внезапном успехе. Люблю классические истории Золушек: они внушают оптимизм. Мне до зуда на кончике языка хотелось с кем-нибудь этим поделиться.

— … купила белье в «Агенте Провокаторе», с хрустальной вышивкой и кружевами. Сходила в «Spa Palestra» и в какой-то жутко дорогой этнический салон на эпиляцию медом. Натуральным медом, представляешь, Донецкий? Я ее видела — мама дорогая, это же звезда! Маринка и так красавица, а тут… Она так рассчитывает на эту съемку, не хочет ударить в грязь лицом перед немцами.

— А мне не нравится такой типаж, — зевнул Данила.

— Шутишь?

— У нее выражение лица неприятное, хищное. Пока она молодая, это не очень заметно. Но лет через пять ее лицо начнет застывать маской. И морщинки у нее будут неприятными, брюзгливыми.

— Много ты понимаешь! — К достоинствам лучших подруг я относилась ревниво, как к своей частной собственности. — Да она вообще не состарится. Теперь, когда ей столько заплатят за один фильм… Десять тысяч долларов, представляешь?

В его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.

— Сколько? Десять тысяч? — недоверчиво протянул Донецкий. — За один съемочный день? В порнофильме? Бред какой.

— Много ты понимаешь. Фильм снимает известнейший немецкий продюсер, он выйдет в мировой прокат, разойдется миллионными тиражами. — Я заученно повторяла восторженные Маринкины фразы. — Презентация будет в Париже, придут все светские репортеры. Ведь порнобизнес потихонечку переползает с теневой стороны. Маринку снимут для «Плейбоя», возможно, она даже playmate года станет. И тогда — все двери открыты, все схвачено. Подумать только, она добивалась этого пять лет, никто в нее не верил — а ведь поди же ты…

— А почему в нее никто не верил?

— Считалось, что актриса она никакая, — простодушно объяснила я. — Маринка флегма, имитировать страсть у нее получается плохо. Порнозвезда, в которой нет огня. Но для фильма этого Шиффера огонь и не нужен.

— Порнозвезда, в которой нет огня, — задумчиво повторил Данила. — Что-то мне в этой прилизанной истории не нравится. Слишком уж она неправдоподобно конфетная. Так не бывает.

— А в чем подвох? Я своими глазами видела контракт. Там черным по белому написана сумма — десять тысяч условных единиц. Авансом она получила тысячу, остальное ей переведут на карточку на следующий же день после съемки. И сценарий видела. Очень интересный сюжет.

— О чем же?

— О девушке, которую бьет супруг. Она решает подать на развод, и тот притворяется, что согласен, занимается с ней любовью в последний раз, а потом убивает. Накрывает ей лицо подушкой и так держит, пока она не задохнется. И такая музыка будет на титрах красивая — Маринка давала мне послушать диск. Специально для фильма написал какой-то андеграундный композитор.

— Действительно, замысловатый сюжет, — усмехнулся Данила, доедая последний ролл. — Просто венец режиссерской мысли! Не Вуди Аллеи ли сценарий написал?

— Откуда в тебе этот снобизм? — разнервничалась я. — Это же порнофильм, там совсем другие законы жанра. В классических порнофильмах вообще сюжета нет и снято все как попало. Главное — сам процесс и чтобы четко видно было и крупные планы. А если кто-то пытается выпендриться и тем более вкладывает деньги, кино становится культовым.

— Ну-ну.

В ту ночь я собиралась быть примерной, пораньше лечь в байковой пижаме со слониками, с огуречными кружочками на глазах и мятной конфетой под языком, воссоздать вокруг себя идиллию под названием «Вечер одинокой интеллигентной девушки» (обычно под тем же заголовком я прячу бессовестное распитие джин-тоника, зачастую на пару с каким-нибудь уцененным арбатским персонажем, показавшимся пригодным для ни к чему не обязывающей лаконичной близости). Но не успела моя голова коснуться подушки, а в телевизоре замелькать титры «Девчат», как целостность идиллической картины нарушило пронзительное телефонное треньканье.

Ненавижу, когда безответно звонит телефон — в такие моменты мой живот щекочет неприятное ощущение упускаемого момента. Одно дело — вовсе отключить телефон и совсем другое — тупо слушать, как кто-то пытается прорваться в зону твоего внимания.

Сонно пробормотав «алло», я тотчас же пожалела о своем малодушии, потому что на другом конце линии был бодрый голос Данилы Донецкого, с которым я рассталась всего два часа назад. Вторжение в частную жизнь — по-другому и не скажешь.

— Ну чего тебе? — Я решила, что раз он игнорирует законы вежливости, то и я могу о светскости позабыть.

— Глашка! Ты можешь выйти из дому?! Я под окнами твоими стою!

— Шутишь? Ты что, так и не поехал домой? Околачивался здесь и придумывал предлог, чтобы помешать мне спать?

— Глань, не до реверансов. Все очень серьезно и плохо. Дело касается твоей подруги, Марины. Можно мне подняться?

Кажется, только что я услышала самый бездарный предлог для напрашивания в полуночные гости к одетой в пижаму девушке. Я могла бы собрать впечатляющую своим размахом коллекцию подобных фраз. С расхожими экземплярами, имеющимися в архиве каждой свободной девушки («Не могу ли я подняться на чашечку чаю?», «Может быть, вместе посмотрим кино?», «У меня в машине есть замечательный диск, давай прослушаем вместе на твоей аппаратуре?»). Более художественно выполненными эскпонатами («Мне так далеко ехать, может быть, переночую на кухонном диванчике?», «Можно от тебя позвонить, родители волнуются!»). И настоящими шедеврами авторской работы — например, один музыкант пытался прорваться в мою святая святых, имитируя припадок эпилепсии. Когда он рухнул мне под ноги, забился в конвульсиях и басовито захрипел, я перепугалась, вызвала «скорую» и кое-как втащила его, почти бездыханного, в квартиру. Оказавшись в спальне, «эпилептик» приоткрыл глаз, оживился, сказал, что я спасла ему жизнь и за это он одарит меня порцией своего драгоценного семени.

Другой персонаж, начинающий писатель, прощаясь со мною у моей двери, вдруг тяжело задышал и сказал, что ему в голову пришла гениальная фраза и если он ее немедленно не запишет, то мировая литература понесет невосполнимый урон. Естественно, я не могла ему отказать. Однако протянутый мною блокнот был небрежно отброшен в сторону — переступив порог квартиры, творец решил, что мировая литература вполне может подождать, когда в радиусе пяти метров имеется привлекательная девушка, склонная к развешиванию ушей.

Выглянув в окно, я обнаружила, что Донецкий и правда нервно расхаживает по двору с трубкой в руке.

— Ничего не получится. Данил, завязывай с цирком, я спать хочу!

— Это не цирк! — он закричал так, что с ближайшего тополя сорвалась стая мирно дремавших ворон. — Когда у нее съемка, ты говоришь?

— Все, я вешаю трубку.

— Когда у нее съемка, мать твою?!

— Сегодня, — машинально ответила я, смущенная хамским напором, — на рассвете. А если будешь так орать, милицию вызову.

— Вызывай! Только не сюда, а в студию этого долбаного немецкого режиссера! Глаша, я тебе сразу сказал, мне не нравится эта история! А тут еще в Интернете прочитал… Слушай, мне долго тут стоять? А ну открывай дверь!

Только в тот момент я поняла, что человек вроде Донецкого не стал бы разыгрывать столь сложносочиненную пантомиму ради прорыва на территорию девственных снов бывшей одноклассницы. Мне стало страшно. Как завороженная, я поплелась к домофону. И даже, пока он поднимался, не потрудилась поменять пижаму со слониками на что-нибудь менее впечатляющее.

Он ворвался в мою скудно освещенную сонную квартиру, как разрушительный ураган Катрина. От его расслабленности не осталось и следа, теперь он выглядел как ученый, который только что совершил открытие, с ног на голову переворачивающее стандартные представления о мироустройстве. Его волосы слиплись от пота — видимо, большую часть пути он почему-то проделал пешком. Верхние пуговицы рубашки (Boss, последняя коллекция) были небрежно расстегнуты. Он тяжело дышал, и в глазах его плескался девятибалльный шторм безумия.

— Вот, — выдохнул он, протягивая мне какие-то мятые листки, компьютерную распечатку.

— Что это? — Я пробежала глазами по тексту.

«Снэф — разновидность порнографии…

В процессе съемок совершается реальное убийство… Самая дорогая разновидность porno… На черном рынке копия такого фильма стоит не меньше трех тысяч долларов… В основном фильмы снимаются на заказ… Актрисы из Восточной Европы и стран третьего мира… Выбирают девушек, которых никто не будет искать…» Статья была снабжена нечеткой фотографией — мужчина, лицо которого скрывает золоченая венецианская маска, черным шнуром душит распластавшуюся перед ним обнаженную девушку. Глаза несчастной выпучены, как у выброшенной на берег рыбы, рот распахнут в немом крике, пальцы с побелевшими от напряжения костяшками сомкнулись на веревке, пытаясь освободиться от пут. Мужчина улыбается, и у него эрекция.

— Что это? — У меня задрожали руки.

— Мне кажется, твоя Маринка влипла. Мы срочно должны это остановить!

— Но… Шиффер — известный режиссер, неужели он?…

— Я весь Интернет перерыл, все сайты любителей порнографии. Нет такого режиссера — Карла Шиффера! Глашка, это какая-то подстава! Ты знаешь адрес студии?

— О Господи, нет! Это даже не студия, это… — От понимания безнадежности ситуации я начала заикаться, подбородок задрожал. — Данила, это квартира.

— Только не надо истерики. — Он глубоко вдохнул. — Где у тебя кухня? Пить хочется. Ты говоришь, фильм будут снимать на рассвете? Это точно?

Я кивнула:

— Мне Маринка объясняла. Что-то там, связанное со светом. У операторов это называется «режим».

— Значит, у нас в запасе несколько часов. — Он вернулся из кухни со стаканом в руках.

А я уже успела набрать Маринкин номер — но телефон она, естественно, отключила, чтобы выспаться перед съемками.

— Поехали к ней домой, — предложил Данила, — она далеко живет?

— Нет, но… — Я как наяву услышала голос Марины, рассказывающей: «Ночевать я буду в квартире, которую они сняли для съемок. Чтобы не было никаких накладок», — как специально все подстроено!

— Не исключено, что так и есть, — мрачно сказал Донецкий. — И что, у тебя нет никаких зацепок?

Я обреченно помотала головой. Мысли путались.

— Глаша, сосредоточься! — повысил голос он. — Она не говорила, в каком районе находится эта студия?

— Нет. Данила, — внезапно мелькнувшая мысль заставила мое тело покрыться противной пленкой нервного пота. — Баба Зина…

— Что?

— Гадалка… Противная старуха, которая предсказывает всем смерть! Она — в некотором роде легенда, говорят, что она никогда не ошибается…

— Глаша, сосредоточься, блин! — начал сердиться он. — Тут такое происходит, а ты мне глупые байки рассказываешь?!

— Это не глупые байки, — прошептала я, — с бабой Зиной все боятся встречаться. Она почти из дому не выходит. Только на рассвете и по ночам иногда… Так вот Маринка недавно на нее напоролась! Та ее подманила и прохрипела, что она скоро умрет! И назвала число — двадцать первое! Маринка отмахнулась и жутко злилась, а ведь… — я посмотрела на часы, — двадцать первое наступило несколько минут назад!

— Глаша, ты лучше по делу думай, — смягчился он, — какие же вы, девушки, впечатлительные! Кто еще знал про эту съемку?

— Только Лена, — подумав, ответила я. — Маринка никому больше не хотела рассказывать. Боялась сглазить. Да и нет у нее никого, кроме нас.

— И это тоже настораживает. Все сходится. Они выбрали немосквичку, которая здесь одна. Может, им повезло случайно, может, кто наводку дал. А Лена твоя не может знать других подробностей?

— Вряд ли. В последнее время она занята только своей предстоящей свадьбой. Ничем не прошибить, мы даже реже общаться стали.

— А скоро вообще перестанете, — походя заметил Донецкий. — Думай дальше. У вас есть какие-то общие знакомые?

— С Маринкой? Вроде бы нет… Хотя постой! — осенило меня. — Дракон! Ну точно, Дракон может что-то знать!

Я возбужденно забегала по квартире, на ходу сбрасывая пижамные штаны. Выхватила из шкафа первое попавшееся платье — оно оказалось мятым и вязаным. Не лучший выбор для летней ночи, но у меня не оставалось времени привередничать. В таких ситуациях каждая минута дорога.

Я представила красиво загримированную Маринку, раскинувшуюся на черных шелковых простынях. И типа в венецианской маске, склонившегося над нею с резиновым шнуром… Хотя по сценарию ее должны задушить не шнуром, а подушкой. И не загадочный незнакомец в золотой маске, а банальный мужик, изображающий супруга-тирана.

Черт, я же читала сценарий! Как я могла не насторожиться, пропустить все это мимо ушей? Неужели до такой степени хотелось верить в Маринку, в ее счастливую звезду?!

Никогда в своей жизни я не собиралась так стремительно. Мне хватило полторы минуты на то, чтобы быстро поменять пижаму на платье, забрать волосы в хвост и положить в сумочку деньги и паспорт. Данила наблюдал за моими хаотичными передвижениями по квартире с некоторым удивлением.

— Я тебе по дороге все объясню! — Чуть ли не силой вытолкав его за дверь, я помчалась вниз по лестнице. — Дракон — это режиссер, Маринка с ним часто работала. Я не знаю его телефон, но запомнила адрес. Он — наш последний и единственный шанс.

Нам повезло — Дракон оказался дома. Правда он долго не мог взять в толк, кто пытается прорваться в его квартиру в половине второго ночи. Мне не хотелось, чтобы Донецкий узнал о моем жалком порноопыте. Но переговоры через дверь затягивались, именем Марины пещера Али-Бабы не открывалась, так что в итоге мне пришлось гаркнуть:

— Да это Глаша, я снималась в твоем фильме в роли третьего лишнего!

На Данилу я старалась в тот момент не смотреть, хотя его изумленный взгляд невидимым лазерным лучом выжигал на моей щеке алый румянец.

Наконец загремели замки, и перед нами предстал заспанный Дракон. Прибытие посторонних людей он считал недостаточным поводом, чтобы надеть хотя бы трусы. Совершенно не смущаясь, он стоял перед нами в чем мать родила и, интеллигентно зевая в ладошку, пытался понять, что мы от него хотим. Я вовсе не собиралась рассматривать его тело, но боковым зрением все же отметила, что в тату-салоне он побывал неоднократно. На его животе змеилась какая-то надпись на латыни — сужающиеся буквы уходили в заросли курчавых волос на лобке. Оба колена украшал кельтский орнамент, на плече был вытатуирован скорпион с агрессивно поднятым хвостом.

— Что случилось, у тебя гости? — Из-за его плеча вдруг выплыли две сонные блондинки, совершенно одинаковые. У обеих были сожженные на макушке волосы, глуповатые светлые глаза, маленькие ротики с капризно поджатыми пухлыми губами и воинственно торчащие вперед силиконовые бюсты.

Я сделала шаг вперед:

— Мы ненадолго. Маринка, кажется, влипла в неприятности. Нам необходимо срочно ее найти!

Дракон сделал шаг в сторону, пропуская нас внутрь.

— Это невозможно. — Он широко зевнул, продемонстрировав прокуренные гнилые зубы. — Она же сегодня снимается у Шиффера. А это дело не терпит до завтра?

Его вальяжность и беззаботность так раздражала, что мне хотелось плакать от собственного бессилия. Данила, почувствовав мое состояние, погладил меня по плечу. Хотя, думаю, он еще не пришел в себя от известия, что девушка, которой он несколько недель подряд дарил цветы, оказалась порноактрисой.

Дракон кивнул в сторону кухни. Близняшки зачем-то последовали за ним. Одеться никто из троих даже и не подумал. Мы с Донецким не знали, куда глаза деть. Огромную грудь обеих было невозможно не рассматривать. В итоге я невероятным усилием воли сконцентрировала взгляд на драконовской переносице.

Протянув ему интернетовскую распечатку, я вкратце рассказала о наших подозрениях. Блондинки дружно ахнули и, перебивая друг друга, защебетали о том, сколько трагизма в их профессии, сколько опасностей, надлома и мелких неприятностей. Они оказались начинающими порноактрисами. Банальная история — наивные сестрички приехали в Москву из какой-то глухомани в надежде на подиумную карьеру. Для модельного бизнеса они были толстоваты. Им едва исполнилось восемнадцать лет; легкомысленные, в чем-то даже романтичные, они легко согласились на предложение Дракона, с которым случайно познакомились в ночном клубе.

На близняшек был понятный спрос. С первого же гонорара они вставили в грудь имплантаты, самые большие из возможных. И не прогадали — не прошло и года, как силиконовые близнецы стали самыми высокооплачиваемыми порномоделями России.

Мне почему-то совсем не к месту представилась их мама образца восемнадцатилетней давности. Беременная и счастливая, она наверняка прослезилась, когда впервые услышала, что малышей будет двое. Сколько раз ее сердце замирало от гордости, когда она наблюдала за похожими на ангелочков белокурыми малышками? Интересно, могла ли она представить, что пройдет время и девчонки найдут своей идентичности такое вот применение?

— А ведь это я навел его на Марину, — нахмурился Дракон.

— Значит, ты его знаешь? Знаешь, где его найти?

— А меня познакомил с ним… Помнишь, о нем Леля рассказывала? Режиссер с садистскими наклонностями.

— Который выбивает зубы своим моделям, а потом оплачивает протезиста? — стараясь не смотреть на ошеломленного Донецкого, подхватила я. — Припоминаю. Так Шиффер — его человек?

— Он так сказал. — Дракон выглядел озадаченным и растерянным. — Спрашивал, нет ли у меня кого на примете. Чтобы спокойная девочка, беспроблемная. Я предложил нескольких, он особенно заинтересовался Мариной. Ну я и подумал, что это ее большой шанс.

— Он интересовался родственниками, пропиской? — нахмурился Данила.

— Кажется, да, — кивнул Дракон. — Оно и понятно, все боятся связываться с девчонками, которые взялись ниоткуда. У меня у самого была история — отснял фотосессию, а потом выяснилось, что модели тринадцать лет. Акселератка, блин! И папа у нее большая шишка. Еле отмазался… А у Маринки репутация.

— Все понятно. Звони!

— Прямо сейчас, что ли? — Дракон нашарил осоловевшим взглядом настенные часы.

— Немедленно! — повысила голос я. — Ты что, не понимаешь, пока мы тут сидим, мою Маринку, возможно, убивают!

Мы примчались в Сыромятнический переулок в половине седьмого утра. Всю дорогу в такси я нервно подпрыгивала, сжимала кулаки так, что ногти больно впивались в ладони, и материлась на светофоры. Больше всего я боялась, что мы приедем — а в квартире уже никого.

Донецкий успокаивающе гладил меня по руке. Ладони его были ледяными — волновался он не меньше моего, хоть виду и не подавал.

Нужная нам квартира оказалась ни много ни мало на седьмом этаже. И я, ненавидящая физические нагрузки любого рода, взлетела по лестнице со скоростью профессионального бегуна-атлета. Я забарабанила в дверь так, словно собиралась расколоть ее на мелкие щепки. Ногами, кулаками, ладонями, наотмашь. Донецкий пытался за плечи оттащить меня от двери, но в сердцах я двинула ему локтем в челюсть, и он понял, что в таком состоянии со мною лучше не связываться.

Наконец дверь распахнулась. Не знаю уж почему — может быть, на тех, кто находился внутри, подействовал мой безумный внешний вид.

На пороге стоял невысокий мужчина, чем-то похожий на Ленкиного Пупсика. Бело-розовый, полноватый, в дешевой футболке с пятнами кетчупа. Его рост едва дотягивал до метра шестидесяти. Не человек, а сказочный гном. Вид у него был невинный до такой степени, что я сразу поняла: это и есть лже-Шиффер.

— Где Марина?! — заорала я. — Где она?

— Вы ошиблись, — на чистом русском языке сказал он, — в этой квартире живу я, никакой Марины…

— Что ты врешь, мерзавец?! Ты знаешь, с кем связался?

Оттолкнув его, я влетела в квартиру, Донецкий следовал за мной.

Да уж, съемочная площадка была так себе. Ну неужели Маринка могла поверить, что высокобюджетный элитарный фильм и правда могут снимать в столь убогих декорациях? Старенькая мебель, выцветший ковер, расшатанный серый паркет, обои в каких-то жирных пятнах… Впрочем, человек, у которого есть мечта, часто забывает об элементарной логике. А несчастной Маринке так хотелось стать звездой, заработать на свою квартиру и вырваться из сомнительного мира порнострастей…

В углу стояла кинокамера. Рядом с нею смущенно переминался с ноги на ногу абсолютно обнаженный мужчина — кривоногий кавказец далеко не первой свежести. Видимо, это был второй актер.

— Где Маринка?! Немедленно отвечайте!

Человечек, похожий на гнома, все равно не смог бы ответить — так сильно я трясла его за плечи. Он возмущенно булькал и силился вырваться.

И вдруг я увидела нечто, заставившее меня подавиться собственным голосом. Мой рот беззвучно распахивался, спина вспотела.

Волосы.

По грязному, рассохшемуся паркету были расбросаны волосы. Знакомые — длинные и темные. Как будто в квартире подрабатывал парикмахер-надомник и какая-то чудачка пришла к нему отстричь свои шелковые косы.

Ахнув, я отпустила «гнома», присела на корточки и двумя пальцами подцепила атласную прядь. Ноздри защекотал полувыветрившийся запах знакомых духов — «Ангел», Маринкины любимые.

Мы опоздали.

И тогда я почувствовала, что больше не могу держать в себе все впечатления, воплощенные кошмары и разочарования, опустившиеся на голову бетонной плитой, — все события минувших часов вдруг восставшим вулканом поднялись из моего нутра и заклокотали в горле. Это было невыносимо. Опрометью я кинулась в туалет, рухнула на колени перед унитазом, слабеющей рукой убрала от лица волосы. Рвало меня долго и жестоко.

Я не сразу заметила, что нахожусь в ванной не одна. Слабый стон, похожий на писк придавленной пружинкой мышеловки крысы, заставил меня обернуться.

Она была там. Сидела на корточках в углу, судорожно прижимая к груди колени. Как будто бы колени были автономным существом, более сильным и развитым, у которого Марина беззвучно просила защиты.

Ее босые ноги были покрыты бурыми потеками. Глаза заплыли от синяков. На грубо остриженную голову была нахлобучена грязная восточная тюбетейка — издевательский штришок безумного стилиста. Одежды на Маринке не было, она куталась в запревшие обрывки мешковины, которые служили хозяевам квартиры половой тряпкой.

Вытерев рот рукавом, я бросилась к ней. Марина испуганно уклонилась от моих порывистых объятий.

— Осторожно, кажется, у меня что-то сломано, — простонала она. — Откуда ты?

— От верблюда. Я думала, тебя убили!

— Но как ты узнала? Я уже и правда попрощалась с жизнью… Мобильный у меня отобрали, между дублями держат здесь. А Шиффер… Он оказался никаким не Шиффером, он по-русски отлично говорит.

— Знаю, все знаю, — отмахнулась я. — Уходим отсюда! Потом все тебе расскажу. Ночка у нас была еще та, искали тебя по всему городу… Ты сама идти можешь?

— Не знаю. — Держась за кафельную стену, Марина осторожно поднялась на ноги.

Я заметила на ее животе продолговатый темнеющий синяк.

— Ногами бил, — лаконично объяснила она, перехватив мой взгляд. — Там, в комнате, моя одежда… А они точно дадут нам уйти?

— Куда они денутся? У Дракона есть все контакты и координаты. Если мы не объявимся в течение получаса, он вызовет милицию.

— У Дракона? — У нее еще были силы удивляться, это внушало оптимизм. — Ты была у него? И он тебя впустил посреди ночи?

— Ну да. Иначе бы мы никогда тебя не нашли.

— Надо же, значит, ты ему понравилась… Ох, как голова раскалывается… Меня били о батарею лбом. Надеюсь, сотрясения нет.

Когда мы вышли из ванной, в комнате не было ни «гнома», ни второго актера. Данила сидел на краешке дивана, прихлебывая из брошенной кем-то бутыли теплую кока-колу. За эту ночь он, казалось, состарился на десять лет. Даже его фирменный загар стал каким-то сероватым. Белки его глаз прорезали меридианы красных капилляров. Уголки губ устало опустились вниз, лицо осунулось.

— А они… ушли, — развел руками он, — я пытался остановить, но… Меня чем-то ударили, назад отбросило на полметра. Пока я поднимался, они сбежали.

— Электрошокер, — подозрительно спокойным голосом объяснила наша несостоявшаяся порнозвезда, — в меня тоже им тыкали. Как ужасно…

— Одевайся! — скомандовала я. — Лучше бы нам побыстрее отсюда убраться. Не думаю, что они вернутся, но… Так, на всякий случай.

В такси Маринка наконец расплакалась. Плакала долго и горько, с хриплыми всхлипами и жалобными подвываниями. Водитель, которому Донецкий заплатил целую тысячу рублей, с любопытством посматривал на нас в зеркальце заднего вида. Я гладила Маринку по тому, что осталось от ее некогда роскошных волос. Я понимала, что потчевать ее утешениями бессмысленно. Стадия слез очень важна для того, чтобы из ее организма выветрились ядовитые пары подступившей к самому сердцу ледяной депрессии.

Потом она заговорила. Перебивать не совсем связный поток речи, равно как и вклиниваться в него с наводящими вопросами, тоже не имело никакого смысла.

— Так хорошо все начиналось, так хорошо. — Марина закрывала опухшее от побоев и слез лицо ладонями. — Я как на праздник к ним шла… И вчера вечером было так весело. Мы заказали суши, смотрели концерт Максима Галкина, классно вечер провели. Шиффер показывал мне свои фотоработы, и это было так впечатляюще… Спать меня отправили в заднюю комнату. Шелковое белье постелили, сволочи. Утром поднялись на рассвете, накормили бутербродами с икрой, дали отличный кофе… А потом началось… По сценарию он должен был меня избить. А я же брала уроки сценического боя. Готовилась как дура! Он как залепит мне кулаком в глаз, у меня аж искры посыпались! Я и в себя прийти не успела, как он меня отметелил, как учебную куклу в секции бокса. Несколько раз ткнул ножом в бедро… Во время перерывов мне разрешали пить обезболивающее. Я плакала, предлагала вернуть деньги, но никто меня даже не слушал… Я все ждала, когда же это кончится. А потом вдруг вспомнила, чем заканчивается фильм! И поняла, что так просто меня не отпустят. Я и в окно пыталась выпрыгнуть, и в подъезд выбежать все — без толку. Мы должны были снимать последний дубль, и тут появляетесь вы…

— Успокойся, все нормально, — бессвязно шептала ей я, — главное, что все хорошо закончилось. Переломов у тебя вроде бы нет, зубы на месте, синяки быстро заживут. Завтра сводим тебя в травмпункт и парикмахерскую. Пройдет несколько месяцев, и ты будешь выглядеть точно так же, как раньше.

— Да… — безо всякого выражения сказала она, — и знаешь что, Глаш?

— Что?

— Я больше никогда не буду сниматься в порнухе. С меня хватит!

Отплакавшись, Маринка умылась, хлебнула новопассита, завернулась в овечий плед и уснула на моем диване.

Ну а мы с Донецким остались одни. Как ни старалась я суетиться, веселить его, отвлекать, все равно в воздухе, как топор над плахой, висел немой вопрос.

Данила знает, что я снималась в порнофильме.

Он шокирован.

Потрясен.

Я оказалась совсем не тем, кем он хотел меня видеть.

И посматривал он на меня несколько брезгливо.

Мы выпили по чашке чаю, молча. А потом так же молча он вышел в прихожую и принялся зашнуровывать кроссовки.

— Донецкий… — слабым голосом позвала я. — Не уходи, а?

Вместо ответа он посмотрел на меня так, что мне захотелось скукожиться, втянуть голову в плечи, а лучше вообще провалиться сквозь внезапно образовавшуюся дыру к соседям с нижнего этажа.

Скупо попрощавшись, Данила ушел. Внезапное осознание, что на этот раз он больше не вернется, оглушило меня, как удар кувалдой в самое темечко. Не вернется, что бы я ни делала.

Странно все-таки устроен человек. Месяцами он ходил вокруг меня, как волк, выслеживающий добычу, звонил, приглашал куда-то, не обижался на мой сарказм, плевать хотел на мое безразличие. С одной стороны, его навязчивое внимание раздражало, с другой — я успела подсесть на него, как на мягкий наркотик. И вот когда я поняла, что в моей жизни больше никогда не будет Данилы Донецкого… Когда с этим пониманием я смотрела на него, торопливо зашнуровывающего кроссовки… Мне вдруг стало так плохо, какие было никогда до этого — даже в тот вечер, когда я выпила восемь бутылок «Балтики № 9», а потом полночи раскачивалась над унитазом, как соломинка на ветру. В моей жизни уже случалась экстренная ампутация близких людей, но все же они остались при мне хотя бы бесплотными голосами в телефонной трубке.

— Это была ошибка, — в очередной раз сказала я, неизвестно на что рассчитывая. — Слышишь, Донецкий? Я ошиблась. Надо было переждать. Или больше работать. Или у тебя одолжить. А я…

Он посмотрел на меня снизу вверх. Еще раз поправил шнурок, распрямился, закинул на плечо лямку рюкзака.

— Ты только не давай своей Маринке пить, когда она проснется, — спокойным, почти приветливым голосом предупредил он. — Знаю я вас, возьмете вина или текилы, что еще хуже. А человек снотворное принимал.

Вдруг вспомнилось стихотворение Ахматовой, над которым любят всплакнуть сентиментальные старшеклассницы:

… задыхаясь, я крикнула: «Шутка

Все, что было, уйдешь — я умру…»

Улыбнулся спокойно и жутко

И сказал мне: «Не стой на ветру».

— Не волнуйся, не разрешу, — с готовностью откликнулась я. — Я тебе позвоню, когда она проснется. Хорошо?

Он посмотрел на меня так, что необходимость в словах отпала. Пробормотав оставшееся безответным «Ну пока», я захлопнула за ним дверь.

Маринка проснулась, когда за окном уже затеплились фонари, а небо сменило прозрачный пастельный шелк на тяжелый темный бархат.

Тупо посмотрела на меня. Осознала, что случившееся — не дурной сон. Всплакнула.

Обняла меня. Повздыхали вместе — happy end все-таки, пусть и состоявшийся такой ценой. Марина провела ладонью по своим коротко остриженным волосам, задумчиво ощупала синяк на лице.

— Ну и на кого я сейчас похожа?

— Ты и правда хочешь знать? — усмехнулась я. — Наверное, на алкоголика, который живет на привокзальной лужайке.

Она вяло посмеялась — и это был хороший знак. Я знала, что Маринка не из тех, кто безвольно позволит лужице депрессии разрастись в смертоносное болото. Она справится.

Нехотя она побрела в ванную. Услышав ее слабый вскрик, я поняла, что она наткнулась на собственное зеркальное отражение. Всплакнула еще раз.

Я сварила кофе и сделала горячие бутерброды с сыром.

— А может, Ленке позвоним? — предложила я.

— Не знаю, — с сомнением покачала вихрастой головой Марина, — ты же знаешь, какая наша Ленка бестактная. Будет на меня таращиться.

И тут меня осенило: да она же не знает ничего!

Великий Ленкин секрет, заглянув по случаю в гости, так и прописался незаметно в моей квартире и никуда за ее пределы не выходил. Не потому, что я нема и деликатна, как кладбищенская земля. Просто как-то из головы вылетело.

— Мариша… Лена с ним рассталась! Ты понимаешь? Ушла от Пупсика. Насовсем.

Марина замерла, не донеся до рта чашку с дымящимся кофе. И на секунду собственное горе, сквозняком холодящее оголенный череп, отступило на второй план.

— Ты шутишь?

— Нет! Маринка, как же я забыла тебе сказать! Ленка тут приходила ко мне. Совсем никакая, в слезах. Говорила, что больше так не может, что не любит его, что ей надоели все эти, как она выразилась, версаче-хреначе.

— А ты?

— Поддержала, — улыбнулась я, — что же еще. Я давно ждала, когда это случится. Чуть было не перестала в это верить.

— А я перестала, — призналась Марина, ставя так и не пригубленную чашку на стол, — и даже смирилась. В какой-то момент решила, что все она сделала правильно.

— В смысле?

— Ну, с Пупсиком, — нехотя призналась она, — конечно, он противный и сексуальности в нем, как в шаре для боулинга. Но он ведь квартиру обещал ей подарить и образование купить. Брильянтов одних на двадцать тысяч долларов на нее повесил. А где бы была Ленка без этого всего?

— Ну ты даешь! Надеюсь, это временное помрачение рассудка. Он противный. И все. Это точка. Так что, зовем Ленку?

Сквозь трагически сложенные брови, опущенные уголки губ и заплаканные глаза с лаконичным «Эх!» проступила та Маринка, которую я знала.

— Ну что с вами поделаешь? Конечно, зовем!

Кто-то начинает новую жизнь с понедельника (мой прогноз — такая идиллия длится максимум до среды), кто-то — с первого января (банально до оскомины). Ну а кто-то — мы, например, — с катастрофы. Беда, помноженная натрое, сблизила нас, сплела наши нервные окончания, словно благодаря причудливой шутке природы мы стали психологическими сиамскими близнецами. Одна из нас едва не погибла и лишилась роскошных волос. Другая предпочла ничего не обещающий арбатский ветер и покрытое мраком будущее определенности, скучной, как подогретый кефир. Третья потеряла мужчину, который мог бы… Кем мог бы стать для меня Данила Донецкий, я точно не знала, однако его бесповоротное отбытие оставило вяжущий привкус горечи. Я старалась гнать эту мысль прочь, но все же ничего не могла с этим поделать — как будто внутри меня медленно надували шарик, который вот-вот лопнет, заполнив все мое существо вырвавшимся на волю вакуумом.

Len'a (crazy) весело выставляла бутылки на стол. Текила — золотая и серебряная, португальское молодое вино, приторный «Бейлис», веселящий яблочный сидр, французский дорогущий брют. Закуска соответствовала этой питейной роскоши: интеллигентная стограммовая баночка черной икры, крабовое мясо, испанский вяленый хамон, развесные оливки, свежий хлеб из пекарни на Садовом, черный шоколад с орешками… Мы с Мариной изумленно смотрели на эти приготовления.

— Я продала подвеску, — лаконично объяснила Лена, — к тому же на прощание немного опустошила Пупсиково портмоне.

— Да ты что? — ахнула Маринка. — А если заметит? Он и так, наверное, в трауре!

— Он в командировке и еще ничего не знает. А деньги не заметит точно — он никогда их не считает. Я всегда спокойно выгребала у него из карманов — то пятьсот долларов, то тысячу.

— А Лола с Анфисой не настучат?

— Шутишь? — расхохоталась Ленка. — Да они же рады, как дети, которых запустили в мороженый ларек! Сами готовы мне заплатить, только бы я больше не появлялась. Ведь теперь Пупсик женится на ком-нибудь из них. Если, конечно, вообще женится. Что ж, девочки, с возвращением! Мы снова вместе, и теперь уже ничего не сможет нам помешать! Предлагаю выпить за нашу новую жизнь!

Медленно втягивая в легкие ментоловый дым, я брела по ночному пустынному Арбату. Освежающая морось атаковала меня бесплатным душем Шарко. Приветливо теплились окна круглосуточных ресторанчиков. Редкие прохожие посматривали на меня с любопытством — для человека, гуляющего под дождем, у меня был слишком расслабленный и умиротворенный вид.

Как муравей, спешащий вперед по ленте Мебиуса, я снова оказалась в позиции низкого старта. Как ни странно, это радовало. Где-то в районе солнечного сплетения возбужденно вибрировало ощущение приближающейся новизны. Так бывает утром первого января, когда, кутаясь в прокуренный плед, выходишь на балкон и видишь, что снег не тронут ничьими следами, проталины асфальта усыпаны разноцветной перхотью промокшего конфетти и занимающийся день обещает, что отныне все будет по-другому. Эта обманная новизна заставляет тебя бросить пить и курить (ровно до следующего вечера), стать добрее (через неделю ты поймешь, что твоя патологическая отзывчивость незаметно трансформировалась в слабость, и станешь такой, какой была всегда), следить за своей внешностью (энтузиазм иссякнет после первого же визита к косметологу), следить за диетой (до тех пор, пока нагрянувшая в гости подруга не притащит коробку бельгийских конфет).

— Куда спешишь, красавица?

Я не сразу поняла, что незнакомый голос обращается ко мне. Повертела головой и вдруг увидела странную фигуру, словно отделившуюся от мокрого фонаря. Белая ночная рубашка. Намокшие седые волосы прилипли к смуглым щекам. Босые ноги со скрюченными артритом пальцами. Внимательные глаза.

Сердце, сделав медленный двойной кульбит, устремилось куда-то вниз. Это была баба Зина.

— Баб Зин, — мой голос дрожал, — не надо, а? Я же своя, арбатская.

— Значит, ты знаешь, кто я, — обрадовалась старушка. — Я могу предсказать твою судьбу. Хочешь, на Таро погадаю?

— А просто промолчать вы никак не можете? — с надеждой поинтересовалась я. — Верю, что вам все известно, но я ничего не хочу знать.

— Не могу, — сокрушенно покачала седой головой она, — если не скажу, не усну потом. А я старая, мне спать надо.

— Ладно, — вздохнула я, — вы даже не представляете, как это некстати. Я только что приняла решение начать новую жизнь. А тут вы. Но раз не сможете уснуть — доставайте свои Таро.

— Таро, — она, казалось, была удивлена. — Ты правда хочешь, чтобы я погадала тебе на Таро?

— А что такого? Вы же сами предложили.

— Да, но… — растерялась баба Зина, — я всем предлагаю. Никто никогда не соглашался. Приходится кричать им в спину, чтобы знали, чтобы попробовали что-то изменить.

— Моя подруга изменила, — похвасталась я, — вы предсказали ей смерть, но она… не умерла. Хотя шансы были ничтожны.

— У меня нет с собой Таро, — сокрушенно покачала головой гадалка, — я давно не ношу их с собой. Какой смысл, если никто не хочет слушать? Хочешь, пошли ко мне? Я здесь недалеко живу, вон в том доме. У меня зефир есть. И сырники.

Я хотела было отказаться, но вдруг взгляд мой упал на ее босые ноги. Старушка мерзляво поджимала пальцы. В тот момент ничего пугающе потустороннего в ней не было. Обычный одинокий человек, замерзший, жаждущий общения, немного выживший из ума, но еще отчаянно цепляющийся за последние крупицы здравого смысла.

И я кивнула:

— Ладно. Раз есть сырники, тогда пойдем.

Квартира у бабы Зины была роскошная, трехкомнатная. Высокие потолки, антикварный буфет с пыльным хрусталем, посеревший от старости паркет, старомодная скатерть с бахромой. Вот уж никогда бы не подумала, что уличная гадалка, наводящая на всех ужас своей стервозной прозорливостью, живет в таких царских хоромах. Зато становилось понятно, как ей удается неделями не выходить из добровольного заточения. Во-первых, такие роскошные хоромы не навевали депрессивных терзаний, во-вторых, если у нее были деньги жить здесь в гордом одиночестве, значит, и прислугу она позволить себе вполне могла.

Чистота в квартире была идеальная. Даже запахов никаких не витало ни по светлой просторной кухне, ни в ванной с проржавевшей сантехникой и потрескавшейся плиткой.

Запахи, как, впрочем, и лишние вещи, в этом пространстве не приживались.

Сунув ноги в войлочные тапочки и набросив на плечи цветастый платок, баба Зина хлопотала на кухне. А я подумала: вот странно — получается: она раздевается, чтобы пойти на улицу, а не наоборот.

— Глаша, чай готов!

— Вы знаете, как меня зовут? — удивилась я.

За несколько минут баба Зина успела сервировать стол по полной программе — и оладушки разогрела, и сырники извлекла из холодильника, и бутерброды состряпала, и распечатала коробочку зефира, и разлила по чашкам свежий чай. Столовалась гадалка богато, не по-стариковски.

— А то мне не знать! — фыркнула она. — Чай, не первый год здесь живу. Всех вас знаю. Ну, рассказывай, красавица, с чем пришла, с чем пожаловала к старухе?

— Вообще-то, — сконфузилась я, — вы меня сами пригласили. Видимо, чтобы датой смерти меня порадовать.

— Злая ты, — грустно улыбнулась старушка, — вот и внук мой также… И не заходит ведь и не звонит. А сырники-то ты ешь, для тебя пекла.

— Но я же…

— А то я не знала, что ты заглянешь! — хитро подмигнула она, и я подумала, что бедная баба Зина выжила из ума гораздо больше, чем мы по привычке полагали.

Впрочем, страческое угасание мысли никак не отразилось на ее кулинарных способностях. Приготовленные ею сырники были восхитительными: в меру сладкими, нежными, с легким привкусом ванили. Мне вспомнилась моя собственная бабушка — даже оставив балет, она до преклонных лет осталась безжалостна к своему вымуштрованному желудку, не видавшему гастрономических вольностей даже в Новый год. При этом готовила она, как именитый шеф-повар, за выходящие из-под ее гибких пальцев пирожки можно было душу продать.

— … все ведь как думали — встретилась старая ведьма с дьяволом, выжила из ума и теперь вредничает! — бубнила тем временем баба Зина. — Так-то оно так, только имя дьяволу тому — Васька, и он сын моей дочери непутевой!

— Что? — я встряхнула головой, отгоняя несвоевременные мысли и пытаясь сконцентрироваться.

— Васька — паразит… — Баба Зина промокнула увлажнившиеся глаза кончиком бумажной салфетки. — Всю жизнь душа в душу прожили. Баловала его, души не чаяла. Дочь-то моя ребенком не интересовалась, ей все гулянки да мужики. А потом и вовсе вышла замуж в Калининграде, здесь ей, идиотке, не сиделось. И с концами, там у нее новый сынок. Мы с Васенькой вдвоем остались. Работала я на износ, чтобы у него все самое лучшее было. Талант-то у меня с детства, да нехорошо мне, когда целый день кряду гадаю. Как будто бы кто-то через соломинку жизнь изнутри высасывает. Утром смотрю на себя в зеркало — вроде и ничего. А вечером — страсть жуткая, хуже покойницы. Глаза ввалившиеся, бледная, тощая. И чем мне Васенька мой отплатил? — Баба Зина прищурилась, и я замерла с надкусанным сырником в руке. — Семнадцать лет ему стукнуло. Он и говорит: давай квартиру разменивать, бабушка. Я — за валидол. В квартире этой я родилась, в войну не выехала, и муж мой здесь помер, и сама помереть только здесь хочу. Но Васька словно рогом уперся: я имею право на часть жилплощади. Так что правы люди, Глаша, я и правда лицом к лицу встретилась с дьяволом.

Неприятный холодок пробежал вдоль моего позвоночника — я вдруг подумала: а что моя собственная бабушка рассказывает обо мне алчным до сплетен соседкам? Не похожую ли историю? Хотя нет, бабушка у меня дворянских кровей — она из тех не растративших благородство людей, чье происхождение сразу в глаза бросается. Сплетничать она не будет. И соседок презирает — за их продранные на больших пальцах тапочки, за их сваренные без души и желания жирные супы, за их дряблые ляжки, за подбородки двойные. Тех, кто не уважает свое тело, бабушка считает плебеями.

— Что с тобой, Глашенька? Что смотришь так?

— Да ничего, — промямлила я, — так, не к месту вспомнилось…

— А не к месту не бывает, — подмигнула баба Зина, — и в случайности не верю я. И еще, ты уж не сердись на старую, но я кое-что о тебе знаю.

Я обреченно вздохнула. Сырники сырниками, но нельзя забывать, что неожиданное ведьмино гостеприимство — всего лишь увертюра к неприятному предсказанию.

Я склонила голову — точно перед топором палача — и вздохнула:

— Валяйте, что уж там…

— Любишь ты мужчину, Глашенька, — медленно выговорила баба Зина, — высокого, темненького, смешливого.

От неожиданности я поперхнулась чаем.

— Что?

— В обиде он на тебя, в большой обиде, — покачала седой головой она. — Ты уж решила, что все у вас кончено. Но это не так.

— Вы… о ком?

— Тебе ли не знать? Я вижу лишь образы, а уж разгадывать их — твое дело.

Наверное, она просто видела меня с Донецким на Арбате. Как и все остальные, кто меня подначивал и поддразнивал. Как малые дети, честное слово.

— Вот что я должна была тебе сказать. Вот почему подошла.

В горле стоял горьковатый комок — стоял и никак не мог проглотиться.

— Но… А как же…

— Все пустое, — спешно заверила баба Зина, — то, что я смерть предсказываю, глупости. Вернее, предсказываю, но не всем. Хотя, если очень попросишь, могу, я ведь…

— Не надо! — нервно перебила я. — Моя подруга и так едва на тот свет с вашим предсказанием не отправилась.

— Ну не отправилась же, — хохотнула гадалка, — я же предупредить ее хотела. Красивая ведь девушка, жалко.

В голове всплыл образ Маринки — такой, какой видела я ее в последний раз. С распухшим от синяков лицом, красным носом, от рыданий принявшим неблагородную картофелевидную форму, с неряшливыми паклями волос, то тут, то там прорастающими из полулысого черепа.

— Могли бы уж до конца предупредить, раз жалко, — вырвалось у меня.

Баба Зина недовольно поджала губы:

— Она должна была обжечься, нимфоманка эта. Знаю, любишь ты ее, а вот, честное слово, не стоило бы. Не ровня она тебе, как и вторая потаскушка… Впрочем, ей все хрен по деревне, такая разве одумается?

— Уже одумалась, — буркнула я.

— Ага, жди… Ну а теперь пора тебе, красавица. То, что ты должна была узнать, тебе сказано.

— Постойте, но почему вы решили, что я его люблю? Я и не знаю, что такое любовь. Ничего такого со мною никогда не было.

— Значит, теперь знаешь, — без улыбки ответила старуха, — и учти, времени у тебя не так много. Сейчас еще можно отыграть обратно, но завтра — кто знает? Может, он другую встретит и ничем не хуже тебя?

Наскоро одевшись — а то вдруг вредная старуха передумает и все-таки атакует меня нежеланной информацией? — я покинула квартиру бабы Зины. Мне было грустно и досадно — потратила вечер, взбудоражила осевшую на дно грусть о бабушке и о Донецком, а в качестве награды не получила ничего. Кроме ванильных сырников.

Откуда мне было знать, что новая жизнь начнется следующим же утром? И начнется она с Ленкиного бодрого голоса, материализовавшегося в моей телефонной трубке. Голос был еле слышимым и хрипловатым от помех.

Видимо, откуда-то издалека звонила.

— Гланька? Это ты? У меня мало времени! — она орала как буйнопомешанная, мне даже пришлось отстранить трубку от уха.

Я мельком посмотрела на часы и ужаснулась: половина одиннадцатого. Ничто не заставило бы мою подругу, ведущую убежденно совиный образ жизни, подняться в такую рань. Ничто, кроме масштабной неприятности.

— Ленка… Что случилось?! Где ты?!

— Я на острове Маврикий, — прокричала Лена.

— Где?!

— На острове Маврикий! С Пупсиком.

— С Пупсиком? — растерянно повторила я. — Разве вы не…

— Мы женимся, — перебила Лена, и голос ее был торжественным и счастливым. — Пупсик заказал церемонию на пляже, я в купальнике и ожерелье из цветов. Правда, купальник необычный, он расшит брильянтами, представляешь? Если скажу тебе, сколько он стоит, не поверишь!

— Я и так не верю своим ушам, — после паузы подала голос я. — Лен, что ты наделала?! Ты же твердо решила…

— Мало ли что я решила. Я была не в себе и пьяна. И вообще — это все гормоны. Я поговорила с Пупсиком, и он записал меня к своему психотерапевту. Мировая тетка! Сказала, что волноваться мне не о чем, поскольку все невесты чувствуют накануне свадьбы то же самое.

— Но…

— Глань, я надеюсь, ты не обиделась, что вас с Маринкой не пригласили? Просто Пупсик был вне себя! Я рассказала ему, что ты уговаривала меня уйти. Если честно, он чуть не нанял киллера, я его еле отговорила.

— Ты рассказала ему… что?

— Ой, да ладно тебе! — Она пыталась придать своему тону оттенок легкомысленности, но я знала, что ей не по себе. — Давай не будем морализаторствовать. Пупсик — это мое будущее. Мне теперь не надо ни о чем волноваться!

— А мы — твое прошлое, да? — вырвалось у меня.

— Что-то я не слышу, тут такие помехи! — в два раза громче завопила Лена. — Ладно, Гланька, увидимся, когда я вернусь. Раз ты такая бука, привезу тебе засушенного морского ежа. А теперь мне пора.

— Постой! А кто же у тебя подружки невесты?

— Ну как кто? Лола и Анфиса, само собой. Пупсик купил им по цветастому платью Cavalli. Обе счастливы… Ладно, Глашка, он идет! Если узнает, что я тебе звонила, мне конец!

— Подожди, но как же ты собираешься общаться со мной в Москве, если Пупсик… — начала было я.

Но Len'a (crazy) уже бросила трубку.

И так грустно стало мне — не передать словами. С ногами забравшись на свой продавленный диван, я прихватила фотоальбом. Разглядывать улыбающиеся Ленкины физиономии для меня было подобно удару под дых. Вот мы на пляже, в Серебряном Бору. Ленка загорает топлес, но почему-то в безразмерных мужских боксерах с пчелками. Смутно припоминаю: она на спор сняла их с какого-то дремавшего в песке выпивохи, а потом долго носила как военный трофей.

А вот мы на Арбате — кажется, это мой самый первый арбатский год. На мне дурацкое старушачье пальто с лисьим воротником, на Ленке — потрепанный кожаный плащ и бандана в черепах. Распахнув рот навстречу мутному московскому небу, она ловит языком мерцающие снежинки. Счастливая и шальная.

А вот мы в каком-то кабаке. Набравшаяся черного рома Ленка пытается, перегнувшись через барную стойку, обняться с молоденьким барменом, тот испуганно отстраняется и прикидывает, что ему будет за посылание по известному адресу клиента, который оставил в заведении значительную сумму. Забегая вперед, могу сказать, что бармена того Len'a (crazy) все-таки соблазнила, влюбила в себя, потом бросила, а он еще много месяцев дежурил под ее окнами, вызывая вероломную сердцеедку на полуночный тет-а-тет. Она всегда получала, что хотела, наша Ленка.

Я захлопнула альбом и позвонила Марине:

— Пойдем кофе пить?

— Прямо сейчас? — растерялась она. — Я вообще занята немного…

— Чем? — удивилась я.

— Ну… Ну ладно, — вздохнула она, — только ненадолго. Через полчаса в траттории, хорошо?

Она немного опоздала. Я уже жадно поедала двойную порцию тирамису, закутавшись в свой поеденный молью свитер, когда на пороге наконец появилась Марина.

Увидев ее, я обомлела. Я-то ожидала, что на свидание придет депрессивное существо в камуфлирующих синяки темных очках, в чалме из шелковых палантинов…

Но Марина и здесь осталась верной самой себе.

Я не отношусь к любительницам вдохновенного самоуничижения, однако рядом с Маринкой мне всегда становится неудобно за свои бесформенные боты, расбросанные по плечам волосы, блестящий нос и хлопчатобумажные, скрадывающие зимние килограммчики брюки.

Марина всегда выглядит так, словно за ней следует толпа репортеров из «Hello». В тот вечер на ней была белая кожаная юбка, легкомысленно открывающая колени совершенной формы, белая короткая шубка из искусственного меха, белые шерстяные колготки и белые же меховые унты.

Но самое главное: на ее лице не осталось ни следа побоев. Ничто не намекало на ее недавнее плачевное состояние. Роскошная женщина, кинозвезда, с гладкой загорелой кожей, беззаботно блестящими глазами, умело подкрашенными губами. На ней была кокетливая розовая шапочка. Перехватив мой взгляд, Маринка одним изящным движением с лукавой улыбкой сдернула ее с головы. И тут уже обомлела не только я, но и все посетители ресторана.

Красавица была лысой! Абсолютно лысой! У нее была настолько совершенная форма черепа, что экстремальное отсутствие прически ей шло. Появилось в ее облике нечто неземное, инопланетное, ярче засияли глаза…

— У меня просто нет слов, — выдохнула я, прикасаясь губами к ее прохладной щеке.

— Отвалила кучу денег, — с выражением небрежности на лице махнула рукой она, — мне посоветовали один чудодейственный крем, полторы тысячи долларов стоит. Неделю пользовалась — и смотри, как новенькая!

— Маринка… Я всегда знала, что ты ведьма.

— Да брось, — трогательно смутилась она.

— Нет, я серьезно. Волшебная женщина, я тобой восхищаюсь! И ты только посмотри, как все на тебя пялятся.

Я заметила, что дама со следами былой красоты, одиноко объедающаяся пирожными за соседним столиком, решительно отодвинула уставленную эклерами тарелку. Распрямила плечи, достала пудреницу и с затаенной тоской принялась рассматривать поры на своем носу. Давно заметила этот феномен — глядя на Маринку, женщины вдруг осознают количество калорий в своих тарелках и прыщей на лице.

— Привет! — белозубо улыбнулась она. — Опять пирожные?

— Очень рекомендую. Они здесь изумительные, а поскольку строгая диета тебе больше не нужна…

Маринка посмотрела на меня как-то странно и заказала минеральную воду без газа и зеленый салат. Перехватив мой изумленный взгляд, потупилась:

— Я все объясню… У тебя закурить есть?

Я молча выложила на стол мятую пачку с ментоловыми сигаретами. Маринка подрагивающими пальцами вытащила одну — был в ее движениях какой-то нервный порыв. Глубоко затянулась, выпустила струю дыма в потолок.

— Я передумала, — не глядя на меня, произнесла она.

Я даже не сразу поняла, о чем идет речь.

— В каком смысле?

— Глашка, я знала, что ты так отреагируешь. Но попытайся меня понять. У тебя все-таки в Москве родители, которые помогут, если что. А я совсем одна. И другого выхода у меня просто нет… Короче, я вчера была на кастинге, послезавтра у меня съемки. А в пятницу фотосессия у Дракона для какого-то польского журнала. Дракон всегда платит хорошо.

Десертная ложечка выскользнула из моих рук и шлепнулась на пол.

— Маринка… Ты что забыла, что с тобой произошло?! Ты ведь чуть не погибла!

— Это была случайность, — покачала головой она. — Я не первый год в бизнесе, сама не понимаю, как так лоханулась. Говорила вчера об этом с Драконом, он пообещал меня подстраховывать, если что.

— Мне кажется, ты делаешь непоправимую ошибку…

— Глашка, не надо! Принимай меня такой, какая я есть. И на что, по-твоему, я должна жить?

— Но ты же собиралась искать работу…

— Не будь наивной. У меня нет ни образования, ни опыта. Одна смазливая мордашка. Ну сходила я на два собеседования к мужикам, которые секретарш искали. И что ты думаешь? Оба обрадовались. Увидели меня — глазки так и загорелись. Сразу стало понятно, в чем будет заключаться моя работа. Оклад восемьсот долларов! Да мне за одну сессию столько платят. А работа, между прочим, та же самая, только без камер.

Я потрясенно молчала.

— И не надо так на меня смотреть! Вообще, с тех пор, как у тебя появился Данила, ты стала какой-то… снобкой.

Я поперхнулась:

— Да что ты говоришь такое?! Между прочим, этот сноб Данила спас тебе жизнь!

— Спасибо, — криво усмехнулась она. — А теперь пусть не мешает мне жить так, как я хочу. И ты вместе с ним!

Что я могла ей сказать?

Какое-то время сидели молча. Маринка то и дело посматривала на часы — ее тонкое запястье обнимал изящный серебряный ободок. Любимое приобретение — антикварные часики, украшенные мелкими брильянтами. Несколько месяцев страстного потения перед камерами — и заветные часики в кармане.

— Ну а зачем ты меня позвала? — спросила она.

— Да так. Хотела про Лену рассказать. Она на Маврикий уехала, с Пупсиком.

И тут Марина огорошила меня во второй раз:

— Знаю, — спокойно сказала она, — Ленка мне перед отъездом звонила, советовалась.

— Что? Она тебе звонила? И ты ничего не сказала мне?!

— А смысл? — спокойно передернула плечами Марина. — Я заранее знала, что ты скажешь. Примчишься со своими страстными речами и, брызжа слюной, толкнешь речь об искренности и самооценке.

Комната закружилась у меня перед глазами. В голове вальсировали горячие оранжевые шары. Что она такое говорит? Что? С каких это пор две ближайшие подруги объединились против меня?

— Ты, Глашка, в последнее время стала какая-то… другая. Уж прости, но с тобой стало сложно.

Я растерянно на нее смотрела — Маринка прятала глаза, ковыряясь в своем незаправленном салате.

— Ленка была в истерике. Говорила, что не хочет жить, что она потерялась, что не любит своего Пупсика и не знает, что ей делать.

— И что ты ей посоветовала? — спросила я, хотя ответ был предсказуем.

— Я сказала, что в ее жизни было достаточно любви. Что нельзя годами порхать над асфальтом, потому что рано или поздно ты на него шмякнешься и больно разобьешь коленки. Надо когда-то подумать о будущем. И если в ее жизни появился такой потрясающий шанс, было бы грехом его упустить.

— Так, значит, это она из-за тебя… изменила свое решение!

— Думаю, в глубине души она была со мной согласна. Конечно, твои слова ее смутили, но в итоге победил здравый смысл. И не надо так на меня смотреть! Глаша, ты всегда была идеалисткой. Знаешь, что я подумала, когда впервые увидела тебя?

— Что? — потрясенно прошептала я.

— Я подумала: ну как такие создания умудряются выживать в этом городе?

— Но когда мы познакомились, я была другой. Я только сбежала из дому, я первую неделю жила одна…

— Поверь мне, за эти годы ты не изменилась, — усмехнулась Марина. — Конечно, наивность и вера в то, что светлое будущее придет само собой, — это здорово, но… Аглая, так нельзя! Лена свой выбор сделала.

— Но…

— И если ты хочешь по-прежнему с нами общаться, давай больше не будем это обсуждать. — В нежном Маринкином голосе появилась несвойственная ей твердость. — И насчет меня тоже. Поверь, принять это решение было непросто. Но мне это нужно, понимаешь? Нужно для выживания. Я же не хочу убраться в свой родной город, где все обо мне давно и думать забыли! Я не хочу менять свою жизнь…

… Она говорила что-то еще. Долго говорила, проникновенно. Но почему-то мой мозг не желал воспринимать смысл ее слов — наверное, то была своеобразная защитная реакция. Под убаюкивающий монолог я десертной ложечкой осторожно ковыряла пирожное и думала о своем.

А что, если я ошиблась? Если новая жизнь, которой я так шумно радовалась, означает совсем не то, что я под ней подразумевала? А вдруг… Вдруг ненормальная баба Зина права и прямо сейчас, в данную конкретную минуту, я упускаю тот из возможных вариантов будущего, который мог бы стать действительно счастливым? Ради жизни, которую я сама себе придумала и которую пытаюсь придумать для своих подруг. Не удержавшись от усмешки, я подумала, что веду себя совсем как моя бабушка. Из лучших побуждений раскладываю жизненный пасьянс окружающих меня людей.

— Глаша? Эй! Прием-прием?

Несколько раз моргнув, я сконцентрировалась на взволнованном Маринкином лице.

— Что с тобой? Тебе нехорошо?

— Все в порядке, — улыбнулась я.

— Но у тебя такое лицо… Ты меня не слушала, да? Смеешься не к месту!

— Марин, ты меня прости. — Я посмотрела на часы. — Но я должна идти.

— Ну вот, я так и знала. — Она поджала свои красивые губы. — Так и знала, что после всего этого ты не захочешь иметь со мною дело. И Ленка предупреждала.

— Маринка, милая, дело совсем не в этом! Я тебя люблю и Лену тоже! Разве я могу вас бросить? Что бы ни случилось…

Она удивленно заморгала:

— Ты сейчас говоришь то, что думаешь? Или пытаешься сделать хорошую мину при дурной игре? И почему ты тогда…

— Просто я вдруг вспомнила об очень важном деле, которое не может подождать и пятнадцати минут!

— О каком же? — подозрительно прищурилась она. — Не хочешь говорить?

— Обязательно расскажу. Но потом, когда вернусь. Марин, меня, скорее всего, не будет в Москве пару недель. Я уеду в путешествие.

Она уставилась на меня недоверчиво:

— В какое еще путешествие?

— В Южную Америку! Понимаешь, там есть один водопад… В общем, слишком долго объяснять. Надеюсь, я еще не опоздала!

Продираясь сквозь густые заросли больно жалящих кустов, отодвигая исцарапанными руками лианы, перерубая топориком лезущие в лицо ветки, я уныло материлась себе под нос. Пути назад не было — вернуться в город до заката мы все равно бы не успели. Целый день пути, мучительное черепашье продвижение вперед, ноющие колени и стертые пятки — и ничего нового. Все тот же густой, поющий миллионами голосов лес. Все та же влажная духота, оседающая на лбу солеными бисеринками. Все те же ноты беспросветного занудства в голосе моего компаньона. Пить больше глотка нельзя — у нас заканчивается вода. Остановиться, чтобы отдохнуть, нельзя — у нас четкий график пути. Отойти в сторону, чтобы сфотографировать прекрасное цветущее дерево, нельзя — там могут быть змеи. И вообще — фотографировать нельзя, нам надо торопиться.

Мои часы свидетельствовали, что наш безостановочный путь продолжается уже семь часов. Мне казалось, что прошла целая жизнь — дополнительная жизнь, спрятанная в унылом потоке моего городского существования, как идиотская пластмассовая игрушка в шоколадном яйце.

— Донецкий, ну долго еще? — в очередной раз простонала я.

— Ты ведешь себя, как ослик из мультфильма «Шрек». — Мой проводник едва обернулся, чтобы ответить. — И так всю работу делаю я, топором работаю. Чего тебе надо? Иди и наслаждайся.

— Издеваешься? Ох, да будь проклят тот день, когда я решила тебе позвонить! Меня так раздражает, что я еле ноги волочу, а ты даже не устал.

— Я просто хорошо притворяюсь! Глаш, я серьезно! Подумай о чем-нибудь отвлеченном. Трудности — часть моего плана.

Легко сказать — подумай о чем-нибудь отвлеченном, когда твои ноги ноют и чуть ли не вибрируют, умоляя об отдыхе, когда колючая жажда навеки поселилась в твоем горле, а от духоты перед глазами пляшут зеленые человечки!

Я ненавижу этот город настолько же сильно, насколько люблю.

Я люблю лотерейный дух Москвы — каждому кажется, что именно у него есть шанс сорвать джекпот. Люблю разношерстную толпу на улице. Катки в парках, дырчатый хлеб в пекарнях и восторженных иностранцев на Красной площади. Респектабельные галереи ГУМа, помпезные сталинские дома, кривые замоскворецкие переулочки. Атмосферу праздника, пьяными пузырьками бурлящую в крови.

Ненавижу пахнущую потом и поддельными французскими духами толпу в общественном транспорте, ненавижу московский слякотный ноябрь, ненавижу предновогодние магазинные давки. И еще кое-что. Большой город утрирует эмоции, как кривое зеркало, иногда самые искренние намерения воспринимаются здесь в ярмарочном варианте. Комедия ситуаций.

Свобода, например…

Все, о чем я когда-либо мечтала, — стать свободной. Угнетаемое родственниками существо — и как же меня угораздило появиться на свет в семье, где даже домашние животные более сильны духом, чем я сама? Мягкого бунта не получилось, я огребла желаемое по полной программе.

И во что же в итоге превратилась моя свобода?!

В ярмарочном московском мире свобода — всего лишь иллюзия. Бодрые устойчивые словосочетания из глянцевых журналов — «свободная девушка за тридцать», «свободный мужчина без моральных обязательств», «свободное сердце», «свободная любовь»…

Знаю я эту свободную любовь! Одно время Len'a (crazy) брала меня с собой в диско-клубы, тщетно надеясь, что мой экстерьер придется по вкусу кому-нибудь из приятелей Пупсика. Напрасно надеялась, тут не мог сработать даже фактор модельного роста. Сидя где-нибудь в углу и скромно потягивая лонг-дринк, я наблюдала за происходящим вокруг.

Свободные мужчины снимали свободных девушек, везли их в свободные квартиры, занимались свободной любовью, потом спешно искали свободного таксиста, чтобы встретить следующий день изначально свободными.

Все были знакомы с правилами игры, никто ни на что не рассчитывал, никто ни на кого не обижался.

Мне почему-то особенно было жаль хорошо одетых девушек «слегка за тридцать». Облагороженные гликолиевым пилингом лица, замазанные кремом за триста долларов морщинки, румянец от Dior, почти свежая шея, идеально прокачанный пресс. А в глазах такой отчаянный поиск, что страшно становится! Да, они выглядят получше иных двадцатилетних, только за их плечами — расторженные браки, бросившие и брошенные любовники, воспаления придатков и аборты, разочарования, курсы антидепрессантов и сотни несбывшихся надежд. У них есть дорогие туфли, но нет в запасе и десятка шальных лет, которые можно было бы лихо истратить без надежды на дивиденды, красиво промотать в блек-джеке бытия. Они все еще невероятно хороши собой, свежи и способны вызвать желчную зависть, но уши их терроризирует навязчивое тиканье: молодость уходит, а ты все еще не устроена.

Мне их жаль.

Len'a (crazy) познакомила меня с мужчиной неопределенного возраста по имени Яков Антонович — не то партнером, не то кредитором Пупсика. Яков Антонович развлекался так: с вечера четверга по воскресный полдень шлялся по злачным заведениям в поисках таких вот дев.

«Приходишь в средненький кабак… Средненький, потому что в местах с претензией типа vogue cafe телки совсем обнаглели. Не успели узнать твое имя, как уже заказывают шампанское за триста баксов! И я должен платить, ага. Тьфу, ничего святого! Нет, я хожу в демократичные клубчики, там телочки попроще. Хватаются за последнюю надежду. Некоторые даже сами готовы за тебя платить, типа самостоятельные. Меня это заводит — такое отчаяние! Садишься у барной стойки, заказываешь двойной коньяк и начинаешь терпеливо присматриваться. Обычно уже в начале вечера находишь глазами с десяток дамочек, к которым можно подкатить и не остаться в накладе. Обычно они сами так и рыскают глазенками по сторонам, типа, ищут большую и чистую любовь. Подходишь, знакомишься, нежно гладишь локоток, угощаешь пинаколадой. Такие телки почему-то к сладким коктейлям неравнодушны. Молодятся, наверное, косят под пятнадцатилетних. Ты делаешь вид, что не замечаешь ни морщинок, ни закрашенной седины, ни желтоватых зубов. То есть они, конечно, все красивые, уцененный товар меня не волнует. Но все равно если рассмотреть их поближе, то сразу станет виден и возраст, и стоимость крема… Шепчешь комплименты, они радуются, как маленькие. Потом увлекаешь их в дальний зал, заказываешь пожрать. Что-нибудь не очень дорогое, чтобы бабонька уж в конец не разомлела, а то потом сложно будет отделаться. И начинаешь рассказывать о своем одиночестве. Три года назад развелся, влюбиться не могу. Да, любовницы есть, но это все не то. Хочется романтики, хочется целоваться на морском берегу, хочется детей. Как правило, ты еще до морского берега не успеваешь дойти, а объект готов. Тут главное на нее не давить, до самого конца играть мрачного романтика. Ну, в крайнем случае можно предложить покататься по ночной Москве. Если дама соглашается — дело сделано. Ловишь такси и сразу называешь водителю свой адрес. У меня есть несколько съемных квартир, туда их и вожу. Знаешь, что еще смешно? Вечером они ведут себя как девочки — хлещут шампанское, хохочут, заигрывают, пляшут, ложатся спать с румянами. А утром просыпаются раньше тебя и тихонечку крадутся в ванную. И у каждой при себе косметичка со штукатуркой. Уходит в ванную баба-яга с дурным запахом изо рта и осыпавшейся тушью, а возвращается типа юная принцесса. Ага. Ложится тихонько тебе под бок и начинает имитировать сладкое пробуждение, как будто она с утра так здорово выглядит. Как будто ты полный придурок!»

«И что дальше?» — спрашивала я, озадаченная.

«Ничего, — хохотал Яков Антонович, — выдаешь ей чашку кофе и йогурт, суешь триста рублей на такси, записываешь ее телефон. Как только она уходит, спускаешь бумажку с телефоном в унитаз, отсыпаешься, чтобы вечером опять отправиться в какой-нибудь средний клуб. Иногда и sim-карточку выбрасывать приходится. Очень уж навязчивые попадаются бабцы».

Эта история меня неприятно царапнула. Может быть, женская солидарность всколыхнулась? Хотя не думаю, что когда-нибудь я превращусь в желтозубую принцессу дешевых дискотек, шастающую по клубам, чтобы встретить свою последнюю и единственную любовь. Но слушать такое все равно было неприятно. Тем более что Яков Антонович вовсе не был похож на брата Антонио Бандераса. Обычный малоприметный мужичок, разве что дорого одетый. Лишний вес, спасательным кругом обнимающий талию, двойной подбородок, бритый затылок, довольно удачно маскирующий раннюю лысину. И маленькая ладонь. Не люблю мужчин с нежными ладошками.

«А зачем вам это надо? — как-то спросила я. — Почему именно эти женщины, почему не совсем молодые девчонки, раз уж вам они больше по вкусу? Их что, сложнее заполучить на одну ночь?»

«Наоборот, проще, — спокойно улыбнулся Яков Антонович, — но неудачливые женщины за тридцать… Они занимаются любовью, как в последний раз. Отчаянно. Страстно. Они готовы на все, лишь бы ты остался доволен. Они словно делают рекламную презентацию, от которой зависит их повышение. Хм, я не против повышения, люблю, когда женщина сверху», — каламбурит Яков Антонович, и его двойной подбородок мелко трясется от смеха, как сливочное желе.

А если послушать другую сторону?

Однажды в потной сутолоке клуба «Петрович» мне довелось встретить одну из многочисленных однодневных пассий Якова Антоновича — привлекательную женщину тридцати семи лет, обладательницу пышных рыжих кудряшек, задорного смеха и тщательно скрываемых полных бедер. В темноте и с расстояния нескольких шагов ее можно было принять за студентку. Но в хорошо освещенной уборной скрыть правду уже не представлялось возможным. Кожа под глазами похожа на мятый фантик, от носа к уголкам губ пролегли две борозды, в которых поселилась зарождающаяся тень, на руках корабельными канатами выступили вены, потемнели некогда трогательные веснушки, рассыпанные по плечам. Уж не помню, как запутанная нить нашего полупьяного разговора вышла на Якова… Но когда я о нем упомянула, взгляд рыжей затуманился, а в смехе появились кошачьи утробные нотки.

— О, Яша… — протянула она, — самый загадочный мужчина из всех, с кем я имела дело.

Поняв, что передо мною — жертва Якова Антоновича, я вцепилась в нее намертво, отволокла в тихий дальний зал, заказала коктейль и кальмаров в панировке и принялась выпытывать подробности. Мне просто было до жути интересно — зачем? Зачем привлекательной взрослой женщине, начальнице отдела крупного PR-агентства, хозяйке новенькой «Хонды», матери четырнадцатилетней девушки понадобился толстый лысеющий тип, презирающий женщин, которых угораздило попасть в его примитивные ловушки? Зачем?!

«Мы познакомились с ним здесь, — послушно рассказывала рыжая, — несколько недель назад. В тот вечер мне было одиноко. Никто из подруг не соглашался пойти развеяться. Вообще, с возрастом мои подруги медленно стухли, — доверительно делилась она, — кто-то вышел замуж, обзавелся садово-огородным хобби и подсел на вечернее шоу Петросяна. Кто-то просто устал. Целую неделю работают, в выходные отоспаться хотят. А я… Я с детства такая, на месте мне не сидится».

«Вы были замужем?»

«Недолго, — улыбнулась она, отправляя в рот кальмаровое колечко, — и очень давно. Единственный дивиденд, который я получила, — моя дочь. Я такая — свободолюбивая, а Яша… Он на меня так смотрел… И так улыбался… — Слово „так" она говорила полушепотом, с придыханием, и ее пьяноватые глаза загадочно блестели. — В итоге я не выдержала и сама к нему подошла. Сколько, думаю, мужчин я упустила из-за скоромности? В возрасте есть свои преимущества. Мне тридцать семь, мне нечего терять. Я подошла, вручила визитку, заказала нам по текиле…»

Я слушала ее, и мне становилось не по себе. В ушах отдаленным эхом стоял голос Якова Антоновича: «Они готовы на все. Иногда даже сами платят за выпивку, типа самостоятельные, ага!»

Рыжая весело щебетала, не замечая моего смущения, не видя, что улыбка сползла с моего лица, как краска со стен старенького дома. Нас разделяли какие-то десять лет. Десять посиделок в ресторане с именинным тортом и ватагой боевито настроенных друзей, горланящих «Happy birthday». Десять лет — по московским меркам целая пропасть, хотя в полутемном зале ночного клуба мы наверняка смотрелись задушевно болтающими подругами-ровесницами.

«И знаешь, что меня покорило? Он ни на чем не настаивал, не требовал ничего. Мы просто пили и болтали. Про дочку расспрашивал. Обычно мужчины ведут себя не так. Сразу начинаются какие-то обжимания, намеки… Нет, я не недотрога, но этот сценарий уже надоел! А потом он предложил прокатиться по ночной Москве. Обычно я так не делаю, но… Глаша, в нем что-то было! Что-то такое, что заставляло поверить в счастливое будущее и в то, что я еще — ого-го! Потом по дороге попался его дом, мне так хотелось спать, и он сказал, что в его холодильнике полно шампанского!»

«И вы провели вместе ночь, — гася в пепельнице сигарету, закончила за нее я, — а утром ты чувствовала себя самой счастливой женщиной в мире. Но больше вы никогда не встречались».

«Что значит — никогда? — захлопала ресницами рыжая. — Это же не просто клубное знакомство! Мы обязательно встретимся еще. Но Яша отбыл в командировку на три месяца, в Нью-Йорк. А когда он вернется… Кто знает, — она застенчиво улыбнулась, — если честно, мне так уже надоела эта свобода!»

Свобода.

Свобода ходить в одиночку по ночным клубам. Свобода шарить рассеянным взглядом по сторонам в поисках того, кто мог бы на эту так называемую свободу посягнуть. Свобода угощать мужиков текилой и целоваться с ними на заднем сиденье такси. Свобода думать, что молодость не закончится никогда. Свобода верить в рекламные ролики и романтические мелодрамы. Свобода ненавидеть свободу, замешанную на понимании, что ничего иного тебе, может, уже и не светит.

У юных девушек своя лжесвобода.

За годы арбатской жизни я много таких встречала — притворяющихся отважными скиталицами, а на самом деле стиснутых стальными прутьями условностей.

Встречала девушку, которая сбежала от мужа-полуолигарха, чтобы стать… уличной проституткой. Ну, вот привлекала ее мрачноватая романтика профессии, что тут поделаешь! Девушка в шмотках из ЦУМа стояла на обочине дороги, на ветру, близ МИДа на Садовом кольце. Туфли Prada подчеркивали длину ее ног, воланы юбки Cavalli празднично обнимали стройные бедра, тонкая дымка пудры Sisley скрывала появившуюся от недосыпа легкую бледность. Идеальный маникюр, своевременный педикюр, золотая вуаль загара — и вся эта прелесть продается желающим по скромному тарифу (сто долларов — три часа, двести пятьдесят долларов — ночь). Желающих было хоть отбавляй. Другие девушки по вызову, которых на обочину привела нужда и нищета, а вовсе не желание оригинально повыпендриваться, ее терпеть не могли.

А девушка кайфовала.

«Я ощущаю себя добрым ангелом, — распиналась она, — все эти мужчины, покупающие дешевых уличных шлюх… Им никогда не светила бы такая девушка, как я. Это трогательно: они так долго уточняют цену, как будто им предложили купить „Порше" по цене трехколесного велосипеда. Не верят, ищут подвох, когда понимают, что никакого подвоха нет, что они сорвали джек-пот!.. Это просто чудо! Я вижу катарсис в их глазах. И каждый второй предлагает мне замуж. Чудаки, у них в голове не укладывается, что я сама выбрала такую жизнь. Эта пьянящая свобода — я не променяю ее ни на что! Я как Амели, только в эротическом контексте. Или как Шнур — так же очаровательно маргинальна».

Она щебетала и щебетала, влюбленная в себя, очарованная собственной смелостью и безбашенностью, искренне верящая в свои слова. А я, сколько ни расспрашивала, так и не смогла уяснить, что общего у Шнура и Амели и почему именно эти два персонажа казались романтичной проститутке идеальными для копирования.

Забегая вперед, могу сказать, что конец этой красивой истории был банален, как прыщ на носу. Девушка подцепила гепатит, долго и нудно лечилась, подурнела, осунулась, разочаровалась. Сдала все свои шмотки в элитный секонд-хенд, сняла «однушку» в Химках, подружилась с соседками-домохозяйками и впаривает им свое прошлое под соусом концентрированной романтики. Интересно, она до сих пор верит, что ее безбашенное прошлое и есть свобода?

Еще познакомилась я с художницей Олечкой, хрупким, тихим существом, которого все обожали и подкармливали. У Олечки была фигура девочки-подростка, бледное маленькое личико и умные серые глаза. На самом деле ей уже исполнилось двадцать пять. Олечка жила на Арбате с детства, совсем одна. Маленькая квартирка, которая была похожа на колодец из-за высоченных потолков, досталась ей от бабушки. Олечка не сидела, как мы, на морозе и жаре. У нее было профильное образование: МАРХИ плюс частные уроки у престарелого мэтра. Она писала в мастерской, а по субботам продавала свои натюрморты на улице, иногда неплохо на этом зарабатывая. Почему-то ее стиль импонировал иностранцам, а тем, как известно, можно назвать любую цену. Был у Олечки и жених — скромный архитектор Сережа, который любил байковые рубахи в клетку, бардовскую песню и походы на байдарках. На их свадьбе собирался отплясывать весь Арбат. И когда до этого события оставалось всего две недели, скромница Олечка познакомилась с эпизодически впадающим в запой музыкантом по прозвищу Штырь (он увлекался пирсингом и носил стальные сережки-штыри ужасающего размера; сережек на его теле было двенадцать). Стоило только бросить беглый взгляд на этого музыканта, как становилось ясно: ничего хорошего от него не жди. До сих пор не понимаю, как тихую художницу угораздило пойти с ним на контакт.

«Он потрясающий, — тихий голосок Олечки до сих пор шелестит у меня в ушах, — неординарный. Не такой, как все. С ним я чувствую себя… свободной. Раньше я бы и смотреть на такого человека не стала. Но что-то перевернулось внутри меня, и я поняла, что моя жизнь оказалась мне не по размеру. Давит, давит невыносимо. Ведь я так скучно жила, Глаша, так скучно».

«Ну почему скучно? — возразила я. — Твои картины — они всем нравились. И Сережа. Вы же собирались в свадебное путешествие на Северный Кавказ».

«Да что Сережа! Что Кавказ! — раздраженно отмахнулась она. — Скукота, тошнота. Миллионы так живут. Застенчивые улыбки, кино, кафе, цветы, первый секс, потом все упиваются купленным тобой вином и орут „Горько" над порубленным тобой оливье, потом вы куда-нибудь едете, две недели романтики — и все».

«Что значит — все?»

«Все, — повторила Олечка, — добро пожаловать в среднестатистическую жизнь, baby! Ты беременеешь, тихо и методично толстеешь, он меняет работу и начинает копить на холодильник класса люкс. Потом тебе достаются бессонные ночи и памперсы, а ему — пахота от и до в унылом офисе, а по субботам — пиво в спортивном баре, раз в год вы загораете в Анталии, к сорока годам покупаете бревенчатый домик на свежем воздухе…»

«Ну а что плохого-то? При условии что вы любите друг друга? Бревенчатый домик, картины, ребенок от любимого мужчины, иногда — море…»

«Ты правда не понимаешь?» — уставилась на меня Олечка.

Так получилось, что я стала одной из последних, с кем она прервала отношения. Я помотала головой.

«Ну… Эх, да что там…» — Она быстро попрощалась, сославшись на мифические дела.

Музыканту по прозвищу Штырь хватило недели, чтобы с мощью внезапного урагана разрушить ее жизнь. Олечка остригла свои мягкие русые волосы, выкрасила то, что от них осталось, в ядовито-зеленый цвет, проколола уши, ноздрю, бровь и сосок, продала почти все свои картины, а то, что не хотели покупать, отволокла на помойку… Запустила в мастерскую пахнущих потом и пивом отвратительных друзей Штыря. Мимоходом объявила архитектору Сереже о том, что между ними все кончено. Бедняга так и не понял, что произошло, с букетом тюльпанов он сутками болтался под ее окнами, а когда увидел, во что за считаные дни превратилась его возлюбленная, долго рыдал на плече у дядя Ванечки…

Из всеми обожаемого человека Олечка превратилась в отверженную, с которой никто не хотел иметь дела. А она и не переживала — неведомая свобода оказалась острой на вкус.

«Зачем мне друзья, которые не хотят меня понять, — говорила она мне, — которые любят не меня саму, а мой образ, ими же созданный».

«Это тебя Штырь научил?» — вздыхала я. Олечку было жалко до слез.

«Ну да, — с вызовом отвечала экс-тихоня, — мы много разговариваем. За последние дни в моих глазах словно мир перевернулся. Я смотрю на вещи совсем по-другому».

«Глазами алкоголика, три года отсидевшего за мелкое хулиганство, не знающего, кто такой

Бродский и не толстеющего от пива, потому что лучшая диета — это героин?» — с сарказмом уточнила я.

«Ну вот и ты туда же! — Ее взгляд остекленел. — Лучше ты ко мне больше не подходи! Вот увидишь, пройдет время — и я… я…»

Внятно закончить фразу она так и не смогла. Хлебнувшая пьянящей свободы, Олечка, вероятно, рисовала будущее размашистыми яркими мазками — только то был не понятный простой пейзаж, а исполненное намеков полотно абстракциониста. Олечка на что-то надеялась, во что-то верила, но вот во что именно — сама не понимала.

Что ж, время прошло. Не так уж много времени — года полтора. Штырь переехал в арбатскую «однушку», от соседей посыпались жалобы участковому. Тихая мастерская превратилась в притон, где ночи напролет гремел рок, пахло травкой и куда захаживали личности с таким душераздирающим экстерьером, что Олечкины соседи боялись выходить из своих квартир. Саму Олю тоже было не узнать: она еще больше похудела, почернела и даже в тридцатиградусную жару зябко куталась в старый шерстяной свитер. Она ни с кем не здоровалась, мало бывала на улице, и пахло от нее блевотиной и почему-то кошачьей мочой. А потом в квартире стало тихо — все, включая Штыря, в один момент куда-то сгинули. В память о них остались только расставленные по подъезду банки с окурками. Соседи не сразу поняли, что произошло. Сначала даже радовались и переговаривались между собой: наконец-то поняла, образумилась. А когда почувствовали этот запах… Олечка пролежала в пустой квартире десять дней. Мрачные санитары, морща нос, мимоходом объяснили: передозировка.

Так Олечка наконец обрела ту обрисованную неясными штрихами свободу, о которой столь храбро мечтала…

Был еще в моей жизни Денис. Золотая молодежь. Субтильный юноша в джинсах Evisu и мокасинах Prada. Папа — президент банка, мама — бывшая манекенщица, Мисс чего-то там, с возрастом и рождением сына ничуть не растерявшая своей свежести. Казалось бы, живи и радуйся, переезжай из Infiniti в Галерею, суй свою безлимитную визитку продавцам в обмен на лебезящее уважение, запивай фуа-гра вином Шато Мутон Ротшильд, этикетки к которому рисовали прославленные художники, включая Кандинского и Дали. Но, как это часто бывает с божками мира потребления, в какой-то момент Денису стало скучно: распаковав только что купленные часы Breitling за двести тысяч рублей, он понял, что жизнь — дерьмо. Ему захотелось свободы.

В то время как раз показывали фильм «Одиннадцать друзей Оушена». Денис сводил на него всех девушек, с которыми в тот момент имел дело, в общей сложности посмотрев на великое ограбление тридцать восемь раз. Еще на пятом по счету просмотре в его голове сформировался чудовищный по своей нелепости план. Денис решил стать знаменитым аферистом, слава о котором будет греметь на весь мир. Он прощупывал всех своих друзей-бездельников на предмет — а не хочет ли кто грабануть банк? Друзья сначала думали, что он шутит, потом — что он конкретно подсел на кокаин. Не найдя компании, Денис решил, что надо начать хоть с чего-то, и в традициях малобюджетного детектива напал на табачный киоск с газовым пистолетом и чулком на голове. Ему не нужны были деньги, все делалось ради принципа — доказать себе самому: у меня получится, я смогу. Через пятнадцать минут после ограбления его задержал милицейский патруль. Папа-миллионер, конечно, откупил непутевого. Он до сих пор проходит, как сейчас говорят, «курс психологической реабилитации в модной клинике», а на самом деле банально гниет в психушке. А ведь поди же ты… о свободе мечтал!

И я сама… Чего только не произошло со мною за три с лишним года лихой самостоятельности! Сколько эмоций прошло через мою нервную систему, сколько случайных мужчин прошло через мою постель, сколько пива было выпито, сколько фастфуда съедено… Я снялась в порнофильме, сделала жалкую попытку заполучить в личное пользование олигарха, обрела и потеряла сразу двух лучших подруг, одну из которых успела спасти от смерти. И все ради того, чтобы приползти по ленте Мебиуса на старт и вернуться к мужчине, в которого была слегка влюблена в юности? Чтобы тосковать по бабушке, которая меня прессовала и терроризировала? Чтобы в глубине души захотеть вернуться в свою детскую комнатку на Сретенке, оставив в прошлом вечное безденежье, отсутствие стремлений, дядю Ванечку, хиппи, готов, случайные заработки и оседающую на сандалиях арбатскую пыль?!

— Глаша!.. Глаша!.. С тобой все в порядке?!

Стряхнув глухую чадру размышлений, я обнаружила себя там, где на самом деле и была, а именно, в полуденных джунглях, уныло бредущую за Данилой Донецким в поисках мифического чуда. Во рту было так сухо, что язык, казалось, мог до крови расцарапать нёбо. По спине щекотно струился пот. Немного саднила стертая нога. Хотелось снять рубашку и хотя бы до колен закатать плотные штаны, но Данила объяснил, что делать этого нельзя — острые ветки могли расцарапать мое тело, а в тропическом влажном климате любая незначительная ранка доставляет массу неудобств…

— Кажется, у меня глюки, — вздохнула я, принимая из его рук бутыль с нагревшейся на солнце водой.

— Совсем немного осталось, — приободрил меня Донецкий. — О чем ты думала? Когда я водил сюда другую группу… То есть не группу, а одного человека, бизнесмена, которому понравилась моя идея… Знаешь, обычный, затраханный работой офисный бледный бедняга, который разве что зарабатывает побольше многих… Он пришел в мое агентство с депрессией, расстроенной щитовидкой и суицидальными мыслями. Я сразу посоветовал ему именно это место.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — Незатейливая болтовня Донецкого раздражала. Создавалось впечатление, что ему совсем не сложно идти, что он передвигается по непроходимым джунглям машинально, почти шутя. Что весь этот ужас — ветки, коряги, влажность, духота, насекомые — доставляет ему извращенный мазохистский кайф. И что он втихаря посмеивается надо мной, полуумирающей.

— Этот бизнесмен сказал мне, что за несколько часов нашего похода он словно мысленно сложил кубик Рубика. Перед его глазами пронеслась вся его жизнь — говорят, что это свойство умирающих, — и он вдруг понял, почти физически смог прикоснуться к мысли, что ему надо делать. В чем суть его проблемы.

Мне стало немного не по себе.

— Так о чем ты думала?

— Ни о чем особенном, — пересказывать многослойные сюжеты, которые, вытесняя друг друга, роились в моей голове, было лень. Хотя их тоже можно в какой-то степени считать сложившимся кубиком Рубика.

— У тебя было такое лицо…

— Одухотворенное? — я попробовала улыбнуться. Уголки губ почему-то треснули. Черт, как люди могут здесь жить?!

— Такое, как будто ты собираешься заплакать. Ты так кривила губы и морщила нос. И совсем не обращала на меня внимания. Я грешным делом решил, что в тебя, как в фильме ужасов, вселился какой-нибудь лесной дух. И рядом со мной уже идет зомби, который вот-вот выпьет мою кровь.

— Пока что это ты пьешь мою кровь, — простонала я. — Завел меня сюда, ни присесть не даешь, ни попить…

— Это часть программы, — серьезно ответил Данила, отодвигая передо мной ветку.

Походный вариант долбаного джентльменства.

— Конечно, я мог бы все по-другому организовать. Нанять еще двух проводников, которые тащили бы вещи. Отдыхать каждые полтора часа, сытно есть, вволю пить. Да и вообще не идти к водопаду, а ограничиться смотровой площадкой на холме, куда доходят многие туристы. Там тоже красиво так, что дух захватывает.

— Лучше замолчи. Такие перспективы…

— Но мой метод называется «чудотерапия», — не слушая меня, продолжал он, — ты должна утомиться до предела, ты должна почти умирать, когда вдруг увидишь… Глаша, да мы уже пришли! — Он казался удивленным. — Надо же, а с тем мужиком я шел на целых три часа дольше! То ли я машинально изменил маршрут, то ли… ты просто молодец!

Я немного приободрилась и все пыталась заглянуть через Донецкого — из-за хитросплетения лиан проглядывало нечто, похожее на колодец, наполненный солнечным светом. Едва различимый мерный гул воды словно пытался прорваться сквозь яркое лесное многоголосие, а может быть, то был обманный ход, галлюцинация измученного организма, мечтающего о воде и отдыхе.

— Думаю, ты готова, — благоговейно прошептал Данила.

Он выглядел как безумец-сектант, который собирается торжественно приобщить меня к своей религии.

Несмотря на то что ноги мои подкашивались от усталости, а мировосприятие сводилось к коротким констатациям: голодна, болит голова, устала, — несмотря на все это, его волнение миниатюрной молнией ударило меня в самое темечко и разнеслось по моей крови покалывающим теплом.

— Смотри, — прошептал Донецкий, пропуская меня вперед.

Солнечный свет атаковал наши привыкшие к лесному полумраку глаза, точно многомиллионная армия, штурмом берущая крошечную крепость. Создавалось впечатление, что свет не приходит извне, а именно здесь и производится: его источают деревья, и высокая трава, и облысевшие скалы, и темная вода, по которой нервными балеринками мечутся белые пенные брызги. Небольшое озерцо темнотой своей сулило бездну, авансом раздавало прохладу и свежесть, с лукавым русалочьим подмигиванием приглашало нырнуть с головой. Водопад обрушивался на темную воду с десятиметровой высоты. Вечным самоубийцей вода храбро бросалась вниз, поток вдребезги разбивался об острые скалы, и уже эти белые осколки с мерным журчанием скатывались в озеро.

На слабеющих ногах я подошла ближе, освободила плечи от давящих лямок рюкзака и как подкошенная рухнула на выбеленный солнцем горячий камень. Непослушной ладонью щедро зачерпнула воду, прикоснулась губами… Это было лучше, чем первый поцелуй!

Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем мы, оглушенные этой красотой, решились заговорить. Уж точно не меньше часа. И все эти шестьдесят молчаливых минут мы сидели бок о бок на теплом камне и смотрели, как вода падает вниз.

— Теперь ты понимаешь, — сказал Донецкий.

— Теперь понимаю, — не поворачивая головы, ответила я, — хотя странно… Я была и на море, и в горах, но никогда…

— Знаю, — усмехнулся Данила, — это особенное место. Может быть, здесь когда-то был древний храм инков? А может, все дело в пути, который мы преодолели. Я слышал, у альпинистов есть такой же эффект. Они из последних сил ползут в гору, продалбливая лед… Потому что знают — там, наверху, их ждет невероятная эйфория.

— Донецкий… А ты удивился, когда я тебе позвонила?

— Ты знаешь, нет. Как ни странно. По всему выходило, что мы не должны больше видеться. Но я все равно почему-то ждал твоего звонка.

— Вот что на самом деле странно, Донецкий. Мне так спокойно тут, как будто у меня и вовсе нет никаких проблем.

— А у тебя их и нет, — тихо рассмеялся он. — Это место отпускает грехи и ликвидирует проблемы. Правда. Потому что все проблемы — в голове.

— Нояже…

— Я ведь говорил, что все про тебя знаю, — перебил он. — Твоя единственная проблема, Глашенька, в том, что ты искала то, что и так все время было с тобой.

— Что ты имеешь в виду? — удивилась я.

— Свободу, что же еще! Твоя арбатская привольная жизнь — это сплошная бутафория. И твои метания в поисках денег, и твои съемки в порнофильме, и твои жалкие попытки самореализации. Всего лишь декорации, и к тому же довольно топорные. А на самом-то деле… Здесь она, — Донецкий прикоснулся ладонью к левой половинке своей груди. И так на меня посмотрел…

Все получилось так просто и естественно — по-другому не могло и быть. Я повернула голову и увидела его приближающееся лицо, контуры которого теряли четкость в обрамлении моих пришторенных ресниц. Его дыхание, как и тогда, десять лет назад, пахло мятой, а губы почему-то были сладкими на вкус. Он протянул руку и осторожно вынул заколку из моих волос — непослушные, слипшиеся от пота пряди рассыпались по плечам. Почему-то этот жест был интимнее обнажения — во всяком случае, так мне показалось в тот момент. И мы стали единым целым. Я не помню, кто кого раздевал, кто кого целовал и кто до кого дотрагивался.

Время продолжало жить в мерно тикающем пространстве моих наручных часов, а на самом деле остановилось, замерло, обняв нас плотным вакуумом.

А потом мы лежали на теплой траве и смотрели на небо, выцветшее, словно застиранная занавеска. Я пыталась о чем-то думать, но мысли путались, наскакивали друг на друга, словно затеяли чехарду.

Но некоторые из них я все же зафиксировала.

1. Свобода — это не действие, а состояние, которое всегда внутри меня. Мне необязательно что-то делать, чтобы быть свободной. Достаточно быть собой.

2. Жизнь уличной художницы мне надоела. Все когда-нибудь кончается, в том числе и мой личный Арбат.

3. Я больше никогда не буду требовать от подруг, чтобы они мне подыгрывали. У них тоже есть право на свободу. Пусть выходят замуж за толстеющих бизнесменов и снимаются в порнофильмах — лишь бы им было хорошо.

4. Я решила, что по возвращении в Москву первым делом позвоню своим… Нет, лучше даже заявлюсь к ним без звонка, с цветами, сувенирами и тортиком из кулинарии «Прага», бабушкиным любимым.

5. А Данила Донецкий никуда от меня теперь не денется.

6. И самое главное: на крошечной экваториальной полянке у лесного водопада я… бросила курить.

Content

Мария Царева
Сидим, курим…