Николай Романецкий

Сумасшедший в горах

Не оплакивай Былого,

О Грядущем не мечтай,

Действуй только в Настоящем

И ему лишь доверяй!

Жизнь великих призывает

Нас к великому идти,

Чтоб в песках времен остался

След и нашего пути, —

След, что выведет, быть может,

На дорогу и других —

Заблудившихся, усталых —

И пробудит совесть в них.

Генри Уодсворт Лонгфелло, Псалом жизни

Шла десятая минута полета.

Мидлтон спокойно сидел в кресле, время от времени поглядывая на экран бортового локатора. Пока Кондор вела автоматика. Однако мишень могла появиться и раньше положенного времени, так что ухо надо было держать востро.

Это были уже третьи боевые стрельбы за последний месяц. Работа, ставшая привычной. Ночные дежурства, стрельбы, барражирование, снова дежурства, опять стрельбы… Свободного времени, конечно, мало, зато кормят на убой и платят хорошо. А Лайза подождет. Три года в авиации дадут и свой коттедж, и неплохой банковский счет в придачу. Да и безработица не грозит: президент Карреда явно готовится к войне.

Мидлтон взглянул на курсограф — истребитель был в нужном квадрате. Летчик впился глазами в экран. Вокруг висели плотные облака. Ни земли, ни солнца не было видно: сплошной серый кисель за бортом. Мидлтон изготовился к стрельбе и стал ждать появления мишени.

По фонарю вдруг забегали изумрудные звездочки, и тут же слева ослепительно брызнули солнечные лучи. Мидлтон на несколько мгновений потерял зрение, а когда оно вернулось, на экране уже появилась отметка от мишени. Бортовая ЭВМ быстро выдавала на дисплей курсовые параметры. Мишень шла прямиком на Столицу. У нее оказалась такая скорость, что Мидлтон удивленно присвистнул. Это был явно не тихоходный гроб-бомбовоз, давно доживший свой век. Это было что-то другое. Мидлтон послал запрос, и у него пересохло во рту: цель не дала сигнала Я — свой. Он быстро нажал кнопку связи с землей.

— Первый! Первый! — скороговоркой пробормотал он, облизал пересохшие губы и хрипло откашлялся. — Я — Циклон. Наблюдаю неизвестный объект. Курс — 90, на Столицу. Жду указаний.

Земля молчала. Он повторил запрос. Ответа не последовало. И тогда он понял, что принимать все решения придется ему самому. И отвечать за них тоже…

Он прибавил скорость и пошел на сближение. Он был спокоен. Решение принято… Возможно, все это лишь выходки Слона. Ребята рассказывали, что полковник любил создавать на стрельбах всякого рода неожиданные ситуации. Ну что ж, Слон будет доволен своим учеником.

Цель быстро приближалась, и вскоре Мидлтон смог рассмотреть ее. Это был вообще не самолет. Это был какой-то шар-не шар, эллипсоид-не эллипсоид. Весь он был серебристый, и за ним начисто отсутствовал инверсионный след.

— Что за чертовщина? — вслух произнес Мидлтон. — Никак НЛО?

У него мгновенно вспотела спина, но он сразу взял себя в руки, сжался в комок и стал прикидывать, как ему сделать маневр так, чтобы машину вынесло сзади и выше цели. Какая-то мысль мешала ему, стучалась в сознание, но он отогнал ее как назойливую муху и сосредоточился на атаке.

Зайти сверху и в хвост удалось сразу. Объект даже не пытался маневрировать, он по-прежнему пер себе и пер по направлению к Столице. Похоже было, что Мидлтона просто не замечали. Ему даже стало обидно. Он включил электронный прицел и положил палец на кнопку Пуск.

— Сейчас! — злорадно сказал он. — Сейчас вы меня заметите!

Секунд через пятнадцать расстояние до цели уменьшилось до оптимума, и он выпустил ракету. Ракета была с самонаводящейся головкой, но для верности секунды через две он выпустил и вторую, и тут же заложил вираж влево, уходя в сторону солнца. Автоматическая телекамера теперь все время следила за целью, и ему не надо было даже ворочать шеей, преодолевая наваливающиеся перегрузки. Все, что он видел на экране, потом увидят и на земле.

Когда попала первая, объект словно подпрыгнул, и от него во все стороны брызнули синие лучи. А потом в него попала вторая ракета, и сзади вспыхнуло второе солнце, заливая все вокруг ослепительным светом, и телекамера сразу отключилась. Но снова забегали по фонарю изумрудные звездочки, опять вдруг повис за бортом серый кисель сплошной облачности, и в кабину ворвался встревоженный голос Слона:

— Циклон! Циклон! Я — Первый! Куда вы пропали? Циклон! Отвечайте!!!

И Мидлтон вдруг понял, что это за назойливая муха мешала ему при выходе на цель. Он вспомнил, что за все время атаки ни прямо по курсу, ни справа, ни слева — нигде на небе не заметил он ни единого облачка.

Глава первая

ЗАДАНИЕ

Я стоял посреди вестибюля и озирался. Что-то здесь несомненно изменилось, но что именно — я никак не мог понять. Те же голубоватые стены, те же большие светлые окна, та же лестница, истоптанная сотнями тысяч ног — все вроде бы то, но ощущение, будто я попал в другое здание, меня не покидало.

Послышались чьи-то негромкие голоса. Сверху по лестнице медленно спускалась пожилая пара. Женщина вытирала глаза носовым платком, а мужчина что-то тихо ей говорил, похоже, утешал. Увидев меня, он замолчал, и они, прибавив шагу, быстро прошли мимо. Чуть слышно скрипнула дверь, и все стихло.

И тут я понял, что именно здесь изменилось. В те дни в вестибюле всегда находились люди, все время слышался шум голосов, постоянно хлопала входная дверь. Сейчас же здесь стояла настолько плотная тишина, словно кто-то натолкал мне ваты в уши, и тишина эта казалась зловещей. Я прислушался, пытаясь что-либо в ней уловить, но ничего в ней не было: это была обычная тишина пустого помещения в доме с отличной звукоизоляцией.

Я прошел под лестницу и свернул в коридорчик налево. Он тоже был тих и пуст. В конце его ждал лифт. Я направился к нему.

Внезапно передо мной возник рыжий детина в каске и серой форме Службы Безопасности. Он хмуро поглядел на меня, многообещающе положив правую руку на кобуру. Справа, из ниши, сразу мною незамеченной, выдвинулся второй охранник, комплекцией смахивающий на первого. На форме у него красовались сержантские нашивки. Он молча протянул руку.

— Я к инспектору Ромсу, — сказал я и подал ему свой паспорт. — По вызову.

Сержант взял паспорт, полистал, быстро взглянул на меня, словно сфотографировал, и скрылся в нише. Рыжий прислонился к стене и по-прежнему хмуро смотрел на меня.

Вот бы врезать ему между глаз… что бы было? Впрочем, такого кабана с первого удара не уложить даже мне… А до второго дело вряд ли дойдет: с простреленным черепом кулаками не помашешь.

Тут из ниши появился пожилой капитан с вислыми усами и аккуратненьким шрамом под левым глазом. Да-а, ребята серьезные, с такими не пошутишь…

Капитан протянул мне паспорт и сказал рыжему, который при его появлении перестал подпирать стенку и вытянулся:

— Пропустить!

Я вошел в лифт и нажал кнопку пятидесятого этажа. Когда я здесь работал, мне не приходилось подниматься выше двенадцатого. Лифт был скоростной, через несколько секунд створки распахнулись, и я попал в длинный коридор казенно-серого цвета.

Достав из кармана конверт, я еще раз перечитал послание.

Уважаемый мистер Вуд! — гласила гербовая бумага. — 20 сентября в 9 часов Вас будут ждать по нижеуказанному адресу. С уважением, инспектор Ромс.

Нижеуказанный адрес был известен мне отлично, а вот фамилия Ромс абсолютно ничего не говорила. Это меня несколько удивило: слава богу, я знал всех инспекторов Криминал-департамента — дело-то у нас ведь общее. А впрочем, это вполне мог быть кто-нибудь из новичков; они плодятся сейчас как грибы после дождя.

Я быстро нашел комнату 524, постучал и открыл дверь.

Это была большая приемная. Прямо напротив двери стоял большой стол. За столом сидела крашеная блондинка в черном кителе, под которым угадывались весьма соблазнительные формы.

— Мистер Вуд? — приветливо спросила она.

— Да.

Блондинка нажала кнопку на селекторе, который занимал всю правую половину стола.

— Пришел мистер Вуд, — сказала она в микрофон.

В ответ раздалось невнятное ворчание.

— Через пять минут инспектор примет вас, — сообщила она мне, вежливо улыбаясь. — Присядьте пока, пожалуйста… Там вам будет удобно. — Она указала в угол, где вокруг маленького столика стояло несколько мягких кресел.

Я плюхнулся в ближайшее. На столике лежало несколько иллюстрированных журналов. Я раскрыл один из них. С большой цветной фотографии на меня взглянула обнаженная красотка с мраморной кожей. На следующих страницах сюжеты были еще откровеннее. Взглянул на обложку: майский номер Вестника Секс-клуба. Я бросил журнал на столик и задумался.

Да-а-а, меня здесь явно знали. Впрочем, чему удивляться! В компьютерах Криминал-департамента и Службы Безопасности хранятся досье на миллионы средних граждан, а известный частный детектив это вам не какой-то средний… Да если еще учесть, что этот самый детектив работал в полиции при правительстве Риммера…

Я посмотрел на блондинку. Она что-то писала за столом и не обращала на меня ни малейшего внимания.

В боковой стене вдруг открылась дверь, и вышел высокий молодой парень, по виду явный прихватчик. Дверь закрылась. Блондинка подняла голову.

— Ну как? — живо спросила она.

— В порядке! — весело ответил прихватчик. — Часа через четыре надо будет отвезти в одно место какого-то типа. Шеф велел… Это быстро. К пяти вернусь обратно и буду свободен.

Девушка вытянулась перед ним по стойке смирно.

— Все ясно, капитан! — сказала она и засмеялась.

По-моему, если бы не мое присутствие здесь, она бы бросилась прихватчику на шею. У парня несомненно неплохой вкус. Хотя в конце концов она наверняка окажется в постели у своего шефа. Да-а, хороша… Таких милашек я встречал в публичных домах на бульваре Роз. Я туда захаживал по служебным делам довольно часто. До знакомства с Исидорой…

Тут же заныло сердце.

Стоп, сказал я себе. Это ты зря! Исидору все равно уже не вернешь…

Прихватчик, глядя на девушку, укоризненно покачал головой и вышел, проведя по мне равнодушным взором. Подчеркнуто-равнодушным…

Откуда-то из недр селектора снова послышалось ворчание. Блондинка повернулась ко мне и, став очень серьезной, перевела:

— Инспектор ждет вас, мистер Вуд! Пройдите вот сюда. — Она указала на дверь, из которой появился парень.

Я встал с кресла и, сделав солидное официальное лицо, вошел.

Надеюсь, что у меня не слишком отвалилась челюсть. За столом сидел Клаппер. Он улыбался. Он сиял. Он был доволен произведенным эффектом.

— Здравствуйте, уважаемый мистер Вуд! — весело проговорил он.

— Клаппер?!

— Нет, мой дорогой Майкл! Капитан Клаппер погиб, убит красными в дни Апрельского переворота. — Он усмехнулся и продолжал: — Перед тобой полковник Гринберг, в уголовных делах — инспектор Ромс.

— Следовательно, дело уголовное, — сказал я.

— Ты всегда сразу берешь быка за рога?.. Похвально. Но об этом чуть позже. Нам ведь есть о чем поговорить?.. Не виделись мы давненько.

— Восемь лет прошло… Я думал, тебя и в живых-то уже нет!

Он самодовольно улыбнулся.

— Все так думали, дорогой мой… И пусть так думают и дальше!.. Тогда ведь многие хотели числиться в убитых, только не всем это, увы, удалось… Ты помнишь Длинного Джека?

— Его повесили.

— Его повесили только потому, что он не смог вовремя оказаться убитым. А я смог! — Он снова самодовольно улыбнулся. — А вот тебе тогда просто повезло…

Да, мне тогда повезло. Если бы я не оказался в лазарете с приступом аппендицита, и мне могли бы одеть галстук на шею. Офицеров, участвовавших в карательных рейдах, в апреле не жаловали.

— Мария! — позвал Клаппер. — Принесите нам, пожалуйста, два кофе.

— Одну минуту, инспектор, — отозвалась через селектор блондинка.

— Ну, а как ты? — спросил Клаппер меня. — Почему не в армии?

— Не задавай глупых вопросов, — сказал я. — Ты же все должен знать.

Он опять самодовольно улыбнулся (вот уж в чем он совершенно не изменился!).

— Ты прав, — сказал он. — Хорош бы я был… А поставил ты на верную карту: полицейские любой власти нужны.

Эх, если б я хоть на что-то тогда ставил!.. Слепой котенок…

— Некоторые, правда, выбрали другую дорогу… — продолжал Клаппер.

Я чуть было не ляпнул, что меня его дороги уже в те годы не привлекали и еще менее они привлекают меня сейчас, но это была реплика, моменту не подходящая, и я промолчал.

— Ты прав. — повторил он. — Я собрал солидное досье, прежде чем обратиться к тебе за помощью.

— Значит, требуется моя помощь? — спросил я. — И по какой же части?

— По твоей. По отзывам ты очень хороший детектив.

— Весьма польщен… А что? В твоей фирме перевелись хорошие детективы?

Он посерьезнел.

— Ты все так же колюч… — Он помолчал и продолжал: — Нет, не перевелись. Они и в худшие времена не переводились!

В дверь постучали, и вошла Мария с подносом, на котором стояли две чашки с кофе и сливочник.

— Благодарю вас, Мария, — сказал Клаппер. — Больше ничего не нужно… Да, вызовите, пожалуйста, машину.

Блондинка вышла.

— Извини, Майкл — забыл твои вкусы. Тебе со сливками?

— Спасибо, нет, — сказал я. — Предпочитаю черный.

Мы выпили кофе (прямо скажем, отличный кофе получился у этой Марии), и разговор возобновился.

— Так вот, — сказал Клаппер. — Мои люди в эту игру играть возможности не имеют. Они примелькались и могут засветиться. А игра, по-видимому, окажется очень крупной.

— А какой же окажется цена?

— Не обидим. — Он достал из стола конверт и протянул мне. — Пока аванс… Потом получишь еще столько же.

Однако, подумал я и заглянул в конверт. Бумажки были сотенные.

— За какие же подвиги такой гонорар? — спросил я.

— За обычные… Работа тебе знакомая. Собственно, речь идет о подозрении в убийстве двух человек… Ты ведь альпинист? — неожиданно спросил он.

— Да, но…

— Кроме того, ты еще радиолюбитель и учился когда-то на метеоролога.

— Да, в Йельском университете, только не закончил.

— Но не все ведь забылось?

— Да кое-что помню.

— Вот потому на тебя и пал выбор.

Клаппер достал из ящика стола пачку Кэмэл, зажигалку и пепельницу. Мы закурили.

— Так вот. — Клаппер выпустил под потолок струю дыма. — Тебе придется на время стать радистом на метеостанции. В горах…

— Так, — сказал я. — И что я буду там делать?

— Будешь передавать радиограммы в метеоцентр. А между делом, так сказать, выяснишь, почему в течение месяца там погибли двое радистов.

Он взъерошил шевелюру и продолжал:

— Обычно на метеостанции проживают двое: метеоролог и радист.

— Что он за человек? — спросил я.

— Кто?

— Метеоролог. Как я понимаю, он — главный подозреваемый.

Клаппер отвел глаза в сторону и почесал за ухом.

— Все верно, — сказал он. — Это бывший летчик… Сначала Эйр компани, потом военно-воздушные силы. Бомбардировочная авиация… Списан по состоянию здоровья. Что-то с нервами…

— Ага, — сказал я. — Операция Сумасшедший в горах.

— Да нет, он не сумасшедший. Далеко не сумасшедший… — Он на секунду задумался. — Мы как раз копаемся в его прошлом. Какая-то темная история… Впрочем, тебе это вряд ли поможет.

Он встал и прошелся по кабинету. Я молча ждал продолжения.

— У подъезда тебя ждет машина. Заедешь домой, возьмешь все необходимое. Потом машина отвезет тебя на аэродром.

— Лихо! — сказал я. — Только я ведь еще ни слова не сказал о своем согласии.

Клаппер рассмеялся и снова сел на свое место.

— Скажешь… Насколько мне известно, ты никогда не отказываешься ни от каких дел. Помню, у тебя еще в армии было сильно развито чувство справедливости. Ты даже имел из-за него некоторые неприятности.

— Убил! — сказал я. — В общем-то я и не собирался отказываться.

— Ну так вот, — продолжал он. — На аэродроме спросишь Гонзалеса. Ты должен был видеть его: он вышел из моего кабинета несколько минут назад. — Я кивнул. — Гонзалес даст тебе дальнейшие разъяснения… Вот твои документы. — Он раскрыл папку, лежащую на столе, и передал мне паспорт и пачку различных удостоверений.

Я раскрыл одно из них. Корки были, прямо скажем, высший класс. Я взглянул на фотографию. Фотография была моя, но я не смог припомнить, чтобы видел такую где-нибудь раньше. В моем архиве такой не числилось. Где это они умудрились меня щелкнуть?

— Итак, — сказал я, — отныне меня зовут Джерри Смит. Еще что-нибудь есть?

Клаппер раздавил окурок в пепельнице. Я сделал тоже самое и рассовал по карманам деньги и новые документы. В этот момент мелодично звякнул звоночек, и голос Марии произнес:

— Мистер Ромс, машина у подъезда.

— Благодарю, Мария, — отозвался Клаппер и нажал какую-то кнопку. — Еще вот что. Вот тебе длина волны и номер видеофона. — Он взял листок бумаги и написал на нем две группы цифр. — Запомни их. — Он протянул мне листок. — Когда закончишь дело, передашь на этой волне две восьмерки. После этого к тебе прилетит вертолет… Номер даю на крайний случай, если вдруг произойдет что-нибудь из ряда вон выходящее, и ты каким-то образом окажешься в Столице. Попросишь полковника Гринберга. Ясно?

— Ясно, — сказал я и, взглянув на цифры, вернул ему листок.

Он щелкнул зажигалкой и бросил пылающую бумажку в пепельницу.

— Ну все, — сказал он и встал из-за стола. — Желаю тебе удачи. Жду известий.

Я кивнул и направился к выходу. В дверях я оглянулся. Клаппер стоял и смотрел мне вслед. Выражение его лица показалось мне странным.

Глава вторая

НАЧАЛО

Я приехал на аэродром сразу после полудня. Машина промчала меня в дальний конец летного поля и остановилась у вертолета с опознавательными знаками метеорологической службы на фюзеляже.

Около вертолета распоряжался знакомый уже мне парень из Криминал-департамента. Он что-то выговаривал двум детинам в синих комбинезонах, тупо уставившимся на лежащий около люка разбитый ящик. Вокруг валялись банки с каким-то соком. Отругав виновников этого происшествия, парень обернулся и, увидев машину, быстрым шагом направился к нам. Я вспомнил, что Клаппер не назвал мне его звания, и, выйдя из машины, решил пустить пробный шар.

— Мне нужен капитан Гонзалес, — сказал я парню, когда он подошел. — Моя фамилия Смит.

Он кивнул и сказал:

— Это я, только здесь я, с вашего позволения, просто Гонзалес. Вокруг все штатские, а вертолет принадлежит метеорологам… Вы уже готовы?

— Да, — сказал я и взял с сиденья свой портфель.

— Прекрасно! Вылет через четверть часа. Вам придется подождать. Еще не…

Дикий рев ударил вдруг по ушам и заглушил его последние слова. Я от неожиданности вздрогнул. Оказывается, механики вздумали опробовать двигатель. Гонзалес повернулся и побежал к ним, размахивая руками и что-то крича. Роль штатского он исполнял весьма недурно.

Через пару минут рев стих, и наступила тишина. Только двое в синих комбинезонах препирались о чем-то, собирая рассыпанные банки.

Я достал из кармана сигареты, закурил и стал прогуливаться вокруг машины. Гонзалес куда-то исчез. Синие комбинезоны собрали свои банки и тоже ушли. Около вертолета никого не осталось. Начал накрапывать мелкий нудный дождь. Я забрался в машину и попытался заговорить с шофером. Тот отвечал односложно и с явной неохотой.

Наконец, минут через пятнадцать послышался шум мотора, и к вертолету подкатила еще одна машина. Из нее выскочил Гонзалес. Он дал какие-то указания невесть откуда появившимся людям, из машины вытащили небольшой красный тючок и засунули его в зев люка. Гонзалес подошел ко мне. Его лицо лоснилось от пота. Он достал носовой платок и стал им вытираться.

— Ну как? — спросил я.

— В порядке, — сказал он. — Чуть не забыли для вас электроодежду… Все, теперь можно отправляться.

Я взял свой портфель и полез в вертолет. В салоне стояли два кресла. Все остальное место было занято аппаратурой и тюками разного веса и калибра, по-видимому, предназначенными для метеостанций. К тому же, у меня сложилось впечатление, что этими тюками пытались хоть как-то замаскировать назначение приборов. Большинство приборов были мне совершенно незнакомы; среди тюков торчали отовсюду какие-то никелированные ручки, коричневые тумблеры, циферблаты с разноцветными стрелками и прочая дребедень, словно я попал в кабину космического корабля… Да, с тех пор, как я учился, метеорологическая техника солидно шагнула вперед. Впрочем, мне показалось, что некоторая часть этой электронной мешанины явно предназначена для радиоперехватов. Я бы, наверное, долго еще стоял и озирался по сторонам, но тут в салоне появился Гонзалес, захлопнул створку люка, в ту же секунду пол подо мной поплыл в сторону, и я плюхнулся в кресло. Мы были в воздухе.

Аэродром быстро скрылся в пелене дождя. Серая завеса застила мир, словно спрятала нас от любопытных взоров. Гонзалес исчез в кабине пилотов. В иллюминатор смотреть было совершенно неинтересно, и я, поудобнее устроившись в кресле, стал ждать, пока Гонзалес даст мне обещанные Клаппером разъяснения. Двигатели гудели монотонно, и я, кажется, задремал. Во всяком случае, когда я открыл глаза, мой инструктор уже сидел в кресле напротив и протягивал мне красную папку.

— Вот это, — сказал он, — просил передать вам инспектор Ромс. Прочтите прямо сейчас, перед посадкой вернете ее мне.

Я хотел было съязвить насчет скорострельности некоторых полицейских чинов, но папка оказалась неожиданно тонкой и легкой. Пришла пора дремать Гонзалесу, а я, раскрыв гладкие красные корочки, углубился в изучение дела.

Справившись за полчаса с содержимым папки, я основательно задумался. Похоже было на то, что официального расследования не велось вообще, во всяком случае, у меня сложилось такое впечатление. Более того, я лично не осмелился бы утверждать что-либо об убийствах на основании этих данных…

Я взглянул в иллюминатор. Снаружи по-прежнему плотно висел серый кисель. Я прикрыл глаза.

Итак, что же мы имеем?.. Первый радист разбился насмерть, свалившись в пропасть. Его, конечно, мог столкнуть вниз этот сумасшедший метеоролог. Вот только с какой стати?.. Я вспомнил слова Клаппера. Что-то с нервами… С нервами, видите ли, у него что-то!.. У меня тоже иногда бывает что-то с нервами, ну и что? Да о чем тут говорить… В наше время что-то с нервами у большинства добрых граждан. Все всё время чего-то боятся… Мои соседи боятся воров и грабителей. Знакомый лавочник всю жизнь боится рэкетиров, так и умрет в страхе. Мать всегда боялась, что меня укокошат. Клаппер наверняка боится, что когда-нибудь, через много-много лет все-таки придет к нему расплата за содеянное… Я вот боюсь, что только зря потеряю время на этой метеоточке…

А чего, интересно, боялся второй радист? Что заставило его сбежать со станции и ночью в пургу пробираться без теплой одежды по горам?

Я хотел было задать эти вопросы Гонзалесу, но что-то меня удержало. Мне вдруг показалось, что он и не дремлет вовсе, а сквозь прикрытые веки внимательно наблюдает за мной.

И вообще, все это чепуха! Что бы и как бы там ни было, не стал бы Клаппер платить мне такие деньги за здорово живешь. Есть у него на этой станции какой-то крупный интерес. А ну-ка, прикинем… Метеостанция находится где? — недалеко от границы. По ту сторону у нас кто? — красные… Нет, интересно все-таки! Имя Ромс мне совершенно неизвестно, а вот о полковнике Гринберге я где-то уже слышал. И вообще: что, если предположить, что инспектор Ромс появился впервые и исключительно для этой операции?.. Тогда здесь явно торчат чьи-то ослиные уши. Вот только не знаю, чьи — то ли контрразведки, то ли политической полиции? Хотя тут, как говорят русские, хрен редьки не слаще… И то, и то — Служба Безопасности!.. Ну что ж, тогда тревога Клаппера в принципе понятна. Будь я на его месте и будь у меня что-то на этой станции — и тут сразу два трупа… Я бы тоже, пожалуй, забеспокоился. Тогда, вообще говоря, понятно даже, почему он не может послать туда своего сотрудника. Где гарантия, что его люди не под колпаком иностранных разведок?.. Да тут лучшего человека, чем частный детектив, и найти-то трудно!.. И все же пока эта история, скажем прямо, малопонятна, а уж если быть откровенным до конца, так и непонятна вовсе. Ладно, примем за исходную версию то, что нам подсовывают. Лучшего все равно ничего нет…

Неплохо бы наметить план действий… Вести расследование в открытую я не смогу. Обстоятельства не те… Допросить метеоролога, к сожалению, тоже не удастся, во всяком случае, до тех пор, пока у меня не будет прямых улик… надо будет осмотреть оба места, где обнаружили погибших. Это элементарно: поскольку я альпинист, я всегда могу оправдать свои прогулки в горах необходимостью тренировок. Это неплохо… Кстати, допрос тоже возможен. Вернее, не допрос, а расспросы. Ведь если метеоролог нормальный человек, он обязательно должен рассказать новичку обо всем случившемся. Пусть не правду, если он все-таки причастен к гибели радистов, но что-то ведь он должен рассказать. Если он нормальный человек… Что-то не дает мне покоя эта самая его ненормальность… Где же я все-таки слышал это имя: полковник Гринберг?.. Да, ребята, чудеса на свете… Един в трех лицах… исчезнувший когда-то капитан Клаппер, давно забытый мною; известный откуда-то мне полковник Гринберг и, наконец, явившийся из небытия инспектор Ромс… В роли духа снятого… Христианская троица, в душу его!

Мне вдруг вспомнились апрельские события. Нашу роту подняли тогда по тревоге среди ночи. Только все разобрали оружие и построились, в казарму прибежал Клаппер, злой и явно еще не успевший проспаться после вечерней попойки, и приказал офицерам тоже взять с собой автоматы. Пока мы грузились, он бегал от машины к машине и ругался. У него, видимо, сильно трещала голова, потому что он успокоился только тогда, когда Тэд, тоже большой любитель выпить, сунул ему в руки фляжку с виски. Мидлтон тогда еще что-то брякнул по этому поводу, и все дружно заржали.

А потом была ночная дорога. Машины шли на большой скорости, с выключенными фарами, нас здорово трясло, но этого никто не замечал, потому что все думали только об одном: куда нас везут? После часа этой гонки в неизвестность колонна, наконец, остановилась, всех снова построили, и в призрачном свете маскировочных фар командир батальона зачитал приказ. Оказывается, враги нации и агенты мирового коммунизма сделали попытку захватить власть, и правительство приказывает нам, орлам и храбрецам, опоре нации и носителям свободы, выступить на защиту законности и порядка и всыпать красным по первое число, чтобы они навсегда зареклись баламутить наше демократическое государство.

А потом снова была дорога через ночь, и страшный вид Столицы, освещенной не морем огней и сияньем реклам, а вспыхивающими светлячками выстрелов и разрывов снарядов, мертвенным светом ракет и огромными языками пламени разгорающихся тут и там пожаров. А еще через полчаса, уже топая в пешем строю по какому-то переулку, в густом тумане наступающего утра мы нарвались на засаду, и первым, выронив автомат и нелепо взмахнув руками, упал на асфальт Тэд, весельчак Тэд, любимец всего моего взвода. Справа кто-то заорал диким голосом, и в голосе этом были лишь невыносимая мука и предсмертная тоска. Вопль этот оглушил меня и начисто убил во мне все человеческие чувства, остался только страх — животный страх за свою бесценную шкуру.

В себя я пришел в какой-то подворотне; сердце бешено колотилось от быстрого бега и пережитого ужаса. Что вы хотите от новоиспеченного лейтенанта, которому даже в карательных рейдах из-за аппендицита не пришлось участвовать, не говоря уже о чем-либо более серьезном и опасном. Я сидел в каком-то углу и, размазывая по лицу слезы и кровь из разбитого носа, прислушивался, не гонится ли кто за мной. Мне даже нечем было защититься, потому что и мой личный пистолет, и автомат, полученный перед началом операции, пропали. Никто за мной не гнался (в часы великой охоты зайцев не гоняют), и получился из меня стопроцентный дезертир.

Чуть позже, уже более или менее придя в себя, я решил, что никогда больше уже не смогу стрелять в моих сограждан, как бы их не называли. А потом я узнал место, где оказался, и что отсюда совсем недалеко до дома, где живут мои родители и где восемнадцать лет прожил я (видимо, в своем диком беге по улицам и дворам я инстинктивно стремился к родному дому).

И снова была заполненная страхом дорога, во время которой никто мне не встретился и никто не пытался в меня стрелять; и испуганные глаза моей матери, открывшей дверь на ошалелые звонки; и мои сбивчивые объяснения, прерываемые неудержимыми рыданиями; и ранение отца шальной пулей во время жестоких уличных боев на следующий день. Вечером же мы узнали, что в стране произошла революция, и к власти пришло народное правительство. Всем, кто не участвовал в карательных рейдах, была объявлена амнистия, и я, доведенный страхом чуть ли не до сумасшествия, наконец, облегченно вздохнул. Через месяц я уже работал в народной полиции. Там и я понял, что делу этому готов отдать всю свою жизнь. Мы ловили мародеров и спекулянтов, воров и грабителей, расплодившихся насильников и убийц, даже к самой мафии начинали подбирать ключи. Но пришла дождливая октябрьская ночь, и генералы совершили переворот. Все народные министры были расстреляны при попытке к бегству во время ареста, а премьер-министра Риммера вместе с женой и детьми сожгли из огнемета прямо у дверей их квартиры.

На следующий же день все мы — народные полицейские — были уволены. К счастью, у моей матери оказались кое-какие сбережения, и благодаря ей я смог стать частным детективом.

Я всегда считал, что в жизни мне здорово повезло. Работу свою я люблю и (отбросим ложную скромность) знаю неплохо. Она нужна людям, и, что немаловажно в нашем мире, нужна любой власти: и либералам, и фашистам, и коммунистам. А ладить с властями не так уж трудно — не берись за дела, касающиеся их интересов, и не суй свой нос в политику… И все же надо признаться, что год с небольшим работы в народной полиции был самым счастливым годом в моей жизни (не считая, конечно, тех двух месяцев знакомства с Исидорой). Что поделаешь: у каждого человека есть свои звездные часы, и когда они уходят в прошлое, ему остается только пребывать в светлой грусти щемящих душу воспоминаний…

Разбудил меня толчок в плечо. Я открыл глаза и увидел Гонзалеса.

— Уже ознакомились? — спросил он, саркастически улыбаясь, отобрал у меня красную папку и снова пошел к пилотам.

Я выглянул в иллюминатор и обомлел: вокруг были горы. Они закрыли собой весь мир, возвышаясь и слева, и справа, и спереди, и сзади — везде, куда бы не падал взгляд. Как всегда, при виде их заснеженных вершин внутри у меня что-то оборвалось, сердце заныло сладко-сладко, и мысленно я уже карабкался хотя бы вот на эту, так похожую на сидящего человека в белой шапке, и заботило меня лишь одно: надежна ли страховка? Горы были моей второй любовью, и, хоть выбраться к ним удавалось нечасто, встречи эти были всегда желанны и восхитительны…

Мы летели среди гор еще минут пятнадцать, а потом впереди выросла громадина, на вид весьма странная: вместо острой верхушки ее венчала небольшая плоская площадка. Вскоре я различил на ней какие-то строения. Вертолет начал снижаться, видимо, мы были у цели. В салон вернулся Гонзалес.

— Метеостанция, — сказал он, показывая на приближающиеся оранжевые домики.

Я еще раз проверил содержимое карманов и портфеля. Ничего такого, что могло бы дать пищу для подозрений относительно того, Смит я или не Смит, там не было. Пистолет уютно устроился под мышкой. Выполненный в виде авторучки Усни! — маленький баллончик с усыпляющим аэрозолем открыто торчал из нагрудного кармана. Красная папка была отдана Гонзалесу.

Шум двигателей вдруг изменился, они взвыли, и через несколько мгновений я почувствовал легкий толчок — мы были на метеостанции. Гонзалес распахнул створку люка, и я, не дожидаясь, пока спустят лестницу, спрыгнул вниз и увяз по колено в свежевыпавшем, поразительно белом снегу (хорошо, что догадался дома обуть горные ботинки). Дышалось легко и свободно, словно бы воздух и не был слегка разреженным. И тут я увидел метеоролога.

От симпатичного оранжевого домика по снежной целине бежал к вертолету, высоко вскидывая длинные ноги, парень в оранжево-желтой куртке.

— Ну наконец-то! — воскликнул он радостно. — Я уж тут чуть по-волчьи не выл… Да, извините! Джон Маккин, — представился он, — главный настоятель здешней обители.

— Джерри Смит, — сказал я. — Радист-альпинист.

Мы пожали друг другу руки.

— Эй, друзья, — крикнул из люка Гонзалес. — Потом познакомитесь… Погода, передают, портится, а нам еще обратно лететь. Давайте-ка быстро разгружаться.

Из люка посыпались на снег тюки и пластмассовые ящики. Метеоролог заглянул в пилотскую кабину и тут же отошел. Вид у него был несколько удивленный. Но тут он заметил, что я на него смотрю, и на лице его сразу же появилась приветливая улыбка. Разгрузка заняла всего минуты две, после чего Гонзалес помахал нам рукой и закрыл люк. Тючок с электроодеждой для меня он так и не выкинул. Двигатели снова взвыли, вертолет поднялся и быстро исчез за ближайшей вершиной.

— Как тут у вас с одеждой? — спросил я метеоролога.

— Прекрасно, — сказал он. — Имеются электрокостюмы фирмы Цезарь, регулируются на любой рост. Я потом помогу вам подобрать. А сейчас надо быстро перетащить все это на склад.

Он подхватил один из тюков, взвалил его на плечо и понес к стоящему справа от оранжевого домика низкому серому сооружению. Вероятно, это и был склад. Я тоже взял тюк и потащил туда.

— К чему такая спешка? — спросил я, догнав метеоролога.

Он усмехнулся.

— Видите ли, — сказал он. — Через полчаса здесь будут семь кругов ада. И мне не хочется начинать завтрашний день с поисков груза. За ночь его так завалит снегом, что бульдозер потребуется, а его здесь, к сожалению, нет.

— С чего вы взяли?

Он скинул тюк на снег и показал рукой на одну из окружающих нас вершин. Действительно, из-за ее снежной шапки выглядывала небольшая тучка.

— Поверьте моему богатому опыту, — сказал метеоролог. — Вот первая предвестница непогоды, и, глядя на нее, я точно скажу, что нам с вами следует поторопиться.

За десять минут мы все перетащили на склад. Тюки были нетяжелые, но все же после ходьбы по снежной целине я несколько запыхался, метеоролог же дышал спокойно и размеренно, как и вначале.

Между тем погода действительно стала портиться, солнце затянуло каким-то маревом, и налетел холодный порывистый ветер.

— Все, — сказал Маккин. — Теперь быстро в дом, в тепло, к столу.

Я взял свой портфель, и мы двинулись к оранжевому домику. Осмотр окрестностей я решил отложить до более благоприятной погоды: вокруг уже начинала крутиться поземка.

Мы вошли в тамбур домика, Маккин плотно закрыл дверь, и мы очутились в темноте. Через мгновение щелкнул выключатель, и вспыхнул ласковый зеленоватый свет. Метеоролог королевским жестом распахнул внутреннюю дверь и сказал:

— Прошу в наши апартаменты!

Тут мы, наконец, в первый раз посмотрели друг другу в лицо. Глаза у него оказались большие и глубокие, интересные они оказались, в пору какой-нибудь молоденькой девушке. И показалось мне, что кроме приветливости и любопытства есть в его глазах еще что-то. А еще мне показалось, что эти глаза я уже где-то видел.

Глава третья

ЗНАКОМСТВО

На следующее утро я еле встал. Голова раскалывалась от боли. Я с испугом посмотрел на часы. К счастью, сеанс связи с метеоцентром я проспать еще не успел. Я подошел к зеркалу. Оттуда на меня взглянула мрачная опухшая физиономия с мутными глазами и всклокоченными волосами.

Хорошенькое начало работы! — подумал я. — Как это я вчера еще в пропасти не оказался?

Я попытался вспомнить, что же мы делали вчера вечером, но все происшедшее после того, как мы сели за стол, провалилось в моем сознании в какую-то бездонную черную яму.

Пришлось принять две таблетки антивинина. Через несколько минут память возвратилась, но голова болеть почему-то не перестала. Это меня несколько удивило: обычно антивинин снимает все последствия излишнего перебора.

…Помнится, Маккин сразу же показал мне весь свой дворец. Моя комната находилась в левой стороне домика, она была связана дверью с радиорубкой. В правой стороне домика находилась комната метеоролога. Обе комнаты выходили в большой холл, который Маккин называл каминной: это было что-то вроде кают-компании или комнаты для отдыха. В ней, кроме дверей в комнаты персонала и выходной двери в тамбур, было еще три двери. Одна вела в санузел, вторая на кухню, а третья, когда я толкнул ее, оказалась закрытой. Маккин объяснил мне, что она ведет в кладовку, но сейчас заставлена с другой стороны ящиками и поэтому не открывается.

— А как же вы ходите в кладовую? — спросил я его.

— Туда ведет еще одна дверь, — объяснил он. — Она находится в моей комнате. Завтра мы освободим и эту. С той стороны стоит очень тяжелый ящик.

После этой рекогносцировки позиций я направился к себе. Переодеться и разложить тот минимум личных вещей, которые я взял с собой, было делом нескольких минут. После этого я зашел в радиорубку.

Вся аппаратура там была совершенно новенькая, с иголочки, последней марки, насколько, конечно, я могу помнить каталоги. Меня удивило только то, что в принципе она могла работать и без радиста. Во всяком случае, я бы не держал здесь сразу двоих, достаточно было бы обучить любого метеоролога уходу за автоматикой.

Ознакомившись со своим рабочим местом, я пошел принять душ. Дверь на кухню была распахнута, Маккин копался там у кухонного комбайна, распространявшего весьма привлекательные запахи. У меня вдруг засосало под ложечкой, я проглотил слюну и заторопился в ванную. Минут через двадцать я был, наконец, готов к ужину.

Когда я вышел к столу, магнитофон в каминной оглушительно орал что-то из Новых ритмов Стивенса. В паузах между дробями ударных и буханьем бас-гитары было слышно, как тоскливо воет снаружи ветер. Три стены в каминной были заставлены стеллажами. На стеллажах стояли тома справочников, лежали кипы таблиц и графиков, пачки каких-то заполненных и незаполненных бланков, обширные бумажные рулоны с диаграммами и без них, на одной из полок стоял метеоглобус нового, незнакомого мне типа. Четвертую стену занимала стереорама. Шел какой-то боевик; кто-то в кого-то палил из ручного бластера, какой-то внушительный жизнерадостный детина, схватив за ноги мрачную бородатую личность, определенно пытался разбить ею витрину супермаркета. Судя по всему, с развлечениями здесь было немногим хуже, чем в Столице. Под стереорамой, в незамеченном мною ранее камине весело трещали дрова. Интересно, откуда Маккин брал их здесь. По-видимому, их привозили на вертолете… для таких вот торжественных случаев…

Посреди каминной у стола хлопотал сам Маккин. На столе имели место банки с саморазогревающимися консервами, блюдо с сандвичами, блюдо с неизвестным мне салатом, весьма, впрочем, аппетитного вида, бутылка виски, бутылка рому, дюжина банок пива. Весь этот натюрморт украшала большая ваза с фруктами.

Заметив мое легкое недоумение, Маккин рассмеялся.

— Не удивляйтесь, — сказал он. — Сегодня праздник. Сегодня нас снова двое.

— Вас это радует? — спросил я.

— Конечно! Вы даже представить себе не можете, как тоскливо здесь одному. Ночью, особенно когда на улице метель, кажется, что нет никого на всем белом свете, кроме тебя… Поэтому у меня редко замолкает магнитофон.

— Он вздохнул. — Однако теперь все это позади. — Он снова засмеялся, и глаза его заискрились.

В этой радости и в этой улыбке, мне показалось, промелькнуло что-то фальшивое, как будто он на мгновение снял и снова надел маску.

Стоп, парень! — сказал я себе. — А как же презумпция невиновности? Я всегда удивлялся, как легко в подозреваемом, в его поведении и внешности обнаруживаются преступные черты. Не будем вешать собак на честных людей… И тем не менее, за бутылкой человек иногда говорит такое, что трезвый он никогда в жизни не скажет. Поэтому я с энтузиазмом потер руки и вожделенно посмотрел в сторону всего этого кулинарного великолепия.

Через пару минут мы уже сидели за столом. В стереораме по-прежнему стреляли друг в друга лихие ребята, кого-то окунали в бочку с водой, и сцена эта приводила лихих ребят в буйный восторг. В их лихости, на мой взгляд, было что-то от кретинизма.

— Как будем пить? — спросил Маккин. — Давайте по-русски.

— Как это — по-русски?

— А это когда чистое, и доза лошадиная… — Он засмеялся.

— Вы были в России?

— Нет, к сожалению, не был.

— Почему к сожалению?

— А там всегда умели пить, — сказал он, разливая виски по рюмкам. — Ну а я никогда не причислял себя к трезвенникам. — Он снова рассмеялся.

— По-моему, у вас несколько однобокое представление о русских, — сказал я.

— Вы правы, — сказал он. — Но это я так шутил… Ну, за приятное знакомство!

Мы выпили за приятное знакомство и, продолжая дурачиться, стали пить по-русски. После третьей мы были уже на ты. Я звал его Джоном, а он меня Джерри, и мы были давними друзьями. Нас очень радовало, что мы оба Дж…. Впрочем, я старался держаться в рамках.

Мы выпили виски, обсудили последние международные события и фигуру новой кинозвезды Аниты Крюгер, потом поговорили о публичных домах на бульваре Роз, выяснили, что бывали в одних и тех же и пришли к выводу, что самые потрясные девочки в заведении Старухи Берты. Потом мы допили виски и, перекидываясь скабрезными шуточками, посмотрели в передаче Все для мужчин сеанс стриптиза с Норой Розенталь. Потом заговорили о рыбалке, и я изо всех сил пытался выдать себя за первоклассного рыбака. По-моему, это мне удалось, во всяком случае, в части вранья. Потом мы начали бутылку рома, и я решил, что пришла пора брать быка за рога.

— Слушай, — сказал я, — что случилось тут с твоими радистами? Мне сказали, что радисты на этой станции не выживают.

Мне показалось, что он отреагировал слишком быстро, но, видимо, он был еще не слишком пьян, а может быть, я был уже слишком пьян (мне даже пришла в голову идея принять таблетку антивинина), во всяком случае, ничего, кроме этой быстрой реакции, я в его поведении не заметил.

— Один упал в пропасть, — сказал он. — Когда я ложился спать, он был у себя, а просыпаюсь — его нет. Стал искать, потом вызвал спасателей. Нашли в тот же день, вот только помочь ему было уже нечем.

— А второй? — спросил я.

— Дик-то? А его зачем-то понесло среди ночи шататься по горам… Видимо, заблудился и попал под лавину. Этого нашли только на третьи сутки, да и то с помощью собаки.

— А почему же он не взял с собой мигалку? Они же именно для таких случаев и предназначены.

— Забыл, наверное…

— Вы, должно быть, перед этим вот так же посидели?

— Да, было дело… Ребята были компанейские, отказываться привычки не имели. Я, помнится, еще сказал Дику: Смотри, не свались, как Боб… Первого Бобом звали, — пояснил он. А он мне и говорит: Что я себе враг, что ли? Ну вот, а кончилось все плачевно…

Он несомненно лгал и лгал, по-моему, не очень умело, на уровне сопливого мальчишки, который съел без спроса варенье и пытается свалить все на кошку. В папке Клаппера было сказано, что первый радист действительно упал в пропасть в состоянии опьянения. Поэтому, наверное, и расследование закрыли, посчитали за несчастный случай. А вот у второго радиста алкоголя при вскрытии не обнаружили.

Я стал обдумывать, как бы мне вывести его на чистую воду, чтобы он сам себя запутал, заврался и со вздохами, нехотя признался в этом, и осталось бы ему только рассказать правду, одну правду, ничего, кроме правды, но тут я неожиданно ощутил себя сидящим под объективом микроскопа, а сквозь всю эту невозможную оптику на меня взглянул чей-то глаз, неизвестный, огромный, пронизывающий, понимающий все и всех, завораживающий, леденящий душу… Ощущение было настолько полным, что у меня засосало под ложечкой, по спине побежали мурашки и задергалось левое веко. Я не выдержал и оглянулся по сторонам. Никто ниоткуда на меня не смотрел. Маккин уставился куда-то в угол и, казалось, силился что-то вспомнить, но выводить его на чистую воду мне уже абсолютно расхотелось.

Разговор наш вновь вернулся к кино-, рок-, секс- и прочим подобным звездам. Собеседник он был отличный, и время летело быстро. Дошло дело до пива, и тут Маккина не хватило. Он с трудом встал со стула и, пошатываясь, вышел из каминной в ванную, а я остался сидеть за столом, открыл еще пива и прибавил звук в стереораме, чтобы заглушить те, что доносились из ванной.

Потом он, цепляясь за стены, вновь появился в каминной и сказал заплетающимся языком:

— П-по-моему, мне п-пора в п-постель… Сп-покойной ночи!

Он оторвался от стенки, сделал три шага, пошатнулся и упал в камин. Я остолбенел, но одежда на нем не вспыхнула. Он ворочался в камине, пытаясь встать хотя бы на четыре точки. И тут я понял: это был не настоящий камин, это было всего-навсего голографическое изображение, но до чего же натурально все было сделано.

Я помог метеорологу встать, и мы потащились в его комнату, запнувшись по пути за несуществующий порог. Когда мы добрались до его постели, он был уже полностью готов. Нет более сложного занятия, чем раздевать пьяного в стельку человека. Прошло несколько минут мучений и титанического труда, и тупое пьяное сопротивление было, наконец, преодолено. Маккин ткнулся носом в подушку и засопел, а я, вытерев со лба пот, сел на стул и огляделся.

Комната у него была такая же, как и у меня, маленькая и уютная. Стены ее были разукрашены множеством цветных фотографий, вырезанных из Плейбоя и подобных ему журналов. Со всех сторон на меня смотрели обнаженные женщины во всевозможных позах, смотрели невинно, смотрели нагло, смотрели равнодушно, смотрели призывно, смотрели, смотрели… От их взглядов у меня начала кружиться голова. Я решил обследовать вещи метеоролога. Вещи были как вещи: одежда, книги, какие-то безделушки. Впрочем, я и не надеялся найти здесь пистолет или звучник. Книги, правда, меня смутили. Я знал много ребят, у которых со стен их жилищ улыбались красотки в костюме Евы. Это были разные люди — гангстеры, наркоманы, насильники, но было у них одно общее — книг эти типы, во всяком случае, не читали. Я просмотрел названия томов. Драйзер, Шекспир, Гюго, Толстой… Было несколько солидных книжек по истории. Интересная библиотека для алкоголика и любителя порнографии…

Обо всем этом надо было бы хорошенько поразмыслить, но голова моя размышлять уже отказывалась. Еле переставляя подгибающиеся ноги, я доплелся до своей кровати, упал на нее и стал проваливаться в наползающую черноту. Кровать медленно начала переворачиваться вместе со мной. Я на поводу у нее не пошел и из нее не выпал, и тогда она стала делать оборот за оборотом, все быстрее и быстрее, и подступила тошнота, но поделать что-либо с этим было уже совершенно невозможно, потому что чернота полностью накрыла мой мозг.

А потом сквозь черноту опять разглядывал меня этот огромный нечеловеческий глаз, вокруг мелькали какие-то угрожающие бестелесные фигуры, приходила вдруг моя прекрасная Исидора, приходила и исчезала, а ее место вдруг занимал кто-то чужой, бесконечно ненавистный, заглядывал мне в лицо, и я тонул в бездонном океане враждебности, а над этим океаном шуршала одежда, и слышалось чье-то удовлетворенное то ли хмыканье, то ли покашливание, а потом вдруг появлялся Клаппер и начинал спрашивать меня, где это я мог слышать имя полковника Гринберга, и я пытался припомнить и почти вспоминал, но опять кто-то рядом хмыкал и шуршал, и опять появлялся страшный глаз, и вдруг я узнавал его и пытался куда-то убежать и спрятаться, и бежал, и прятался, а он все смотрел и смотрел, и прятаться от него было совершенно бесполезно, а убежать от него было абсолютно невозможно…

В общем, вспомнил я вроде бы все — таблетки антивинина всегда помогают. Ночной кошмар, конечно, не в счет, а так я держался как будто бы правильно. А вот он допустил просчеты. Хоть и невелики они, но для меня и то пища: солгал — это раз, дал мне возможность побывать у него в комнате — это два. Хотя, конечно, и то, и другое могло быть сделано преднамеренно, с определенной стратегической целью… Например, чтобы я чем-нибудь себя выдал, хотя не представляю, как это можно лишь притвориться пьяным, выпив такую дозу спиртного. Тут вон даже после антивинина голова трещит…

Я принял еще две таблетки, но головная боль не проходила, и тогда я решил искать спасения в холодном душе. Дверь в ванной оказалась закрытой, было слышно, как там шумит вода и что-то бурчит метеоролог. Через пару минут щелкнула задвижка, и он вышел оттуда с полотенцем на шее. Вид у него был несколько помятый, но гораздо меньше, чем я ожидал. Тем не менее я достал коробочку и предложил ему взять пару таблеток антивинина. Он недоверчиво посмотрел на них.

— Примите их, Джон, — сказал я. — Вам сразу станет легче.

Он молча кивнул, взял таблетки и пошел к себе.

Я плескался в ванной минут двадцать, вода приятно холодила разгоряченное тело, и я постепенно снова становился человеком.

Когда я вышел из ванной, метеоролог был на кухне. Стол в каминной был уже убран от следов вчерашнего погрома. Из кухни доносился шум работающей посудомойки. После антивинина у меня разыгрался зверский аппетит, и я быстро побежал одеваться.

Маккин, уже совсем отлично выглядевший, встретил меня приветливой улыбкой. На сковороде призывно скворчала яичница с помидорами.

— Неработающий да не ест! — сказал Маккин. — Сначала, Джерри, вам придется отправить сводку в метеоцентр. А затем милости прошу завтракать.

Пришлось подчиниться диктату старшего. А потом мы воздали должное яичнице и кофе с сандвичами.

— Вы знаете, Джон, — сказал я. — Мне хотелось бы немного полазить вокруг. Как вы к этому отнесетесь?

— Не советую, — сказал он. — Мне бы не хотелось лишиться и третьего радиста.

— Почему вы думаете, что со мной что-то случится?

— Я вовсе так не думаю, — сказал он. — Просто, если это произойдет, то тогда уж меня наверняка посадят… Как вам сегодня спалось? — неожиданно спросил он.

— Всю ночь снились какие-то кошмары, — сказал я.

— И мне тоже… Пить меньше надо! — наставительно сказал он, и мы дружно расхохотались.

Мы завтракали, перекидываясь ничего не значащими фразами, но у меня все время было ощущение, что что-то все-таки происходит, просто я не способен понять — что. Вчерашней пьяной близости не было, и я не мог заставить себя сделать шаг навстречу, чтобы преодолеть расстояние, вновь возникшее между нами. И все же…

— Скажите, Джон, — спросил я, — как мы здесь будем жить?

— Передача сводок — по расписанию, дежурный готовит завтрак, обед и ужин, дежурим через день, все остальное время — по своему усмотрению, — скороговоркой сказал он. — Могу снабдить вас книгами, у меня есть кое-какие.

— Тоска смертная! — сказал я.

— Да, жизнь здесь довольно однообразна, — вздохнув, сказал он. — Вы не рисуете?

— Нет, — сказал я.

— И не пишете?

— Нет.

— Тогда вам действительно будет скучно… Зато хорошо платят.

— Да, — согласился я, вспомнив о клапперовских тысячах в сотенных бумажках.

Я хотел было спросить, рисует ли и пишет ли он, но промолчал. Во мне росла уверенность, что все, что здесь говорится — ничего не стоящая чепуха, главное не сказано и до поры-до времени сказано не будет. И то, что скучать мне не придется — сказано не было, но я в этом совершенно не сомневался.

Глава четвертая

ОХОТА

Я лежал на койке и тупо смотрел в потолок. Впору было в него плевать, и я бы плюнул, если бы это хоть чем-нибудь могло помочь делу. Охота за фактами снаружи станции не дала мне ничего. Впрочем, я заранее знал, что ничего оттуда не вынесу — там давно уже все было осмотрено. Разве что для очистки совести…

Думать мне совершенно не хотелось, я решил сделать перерыв и включил приемник. Передавали речь Президента на приеме в честь прибытия в Столицу вновь аккредитованного посла Соединенных Штатов. Ничего нового для себя я не услышал. Карреда, естественно, в очередной раз обвинил соседние прокоммунистические правительства в подготовке агрессии против нашей страны — естественно, оплота свободы и демократии в нашем регионе. Он, естественно, предупредил потенциальных агрессоров о быстром и неотвратимом возмездии и, естественно, выразил надежду на то, что Штаты, естественно, не бросят в беде своего друга и союзника. Пропагандистские пассы Президента неоднократно прерывались аплодисментами и восторженными воплями фанатичных приверженок его партии, присутствующих на приеме. Вопли эти смахивали на визг собак, которых нещадно бьют палками.

Мне и так было ясно, что дело идет к войне (ничего более умного Карреде придумать не удастся), и я начал искать в эфире другие радиостанции. Почти все диапазоны были забиты угрожающим ревом глушителей. Так, наверное, ревели в доисторические времена динозавры, подбадривая себя в битве с противником. В нашем Президенте, между прочим, тоже есть что-то от динозавра. Наверное, его политическая тупость и неповоротливость. Во всяком случае, в народе многие зовут его Динозавром. Я крутнул ручку настройки дальше и вздрогнул от неожиданности, когда мрачный рев вдруг сменился чистым и ясным голосом диктора. Это был Голос Америки. Передавали сводку новостей. Искать в эфире что-либо еще было явно бесполезно, и я решил послушать, что же новенького произошло в мире за последние сутки.

Международный Институт Космических Исследований, — поведал мне бархатный голос, — успешно осуществил запуск к Юпитеру автоматической станции Зевс. Все ж таки медным каскам из Пентагона никак не удается сорвать исследовательские интернациональные программы.

В туннеле между Францией и Великобританией из-за неисправности в системе управления одного из грузовиков произошла авария, движение было приостановлено более чем на час. Тут же высказывались оценки убытков, которые понесут транспортные фирмы обеих стран из-за срыва графиков движения и которые я благополучно пропустил мимо ушей.

Группа стран Центральной Америки направила в Международный суд иск против Американской Объединенной Телекомпании, обвинив ее в нарушении Конвенции по обмену информацией. Опять эта набившая оскомину телеконтрабанда, опять будет решение суда и опять все останется по-старому.

Повстанцы окружили Преторию, но войска Южно-Африканской Демократической Республики, проявляя мужество и героизм, успешно отбивают непрерывные атаки озверевших красных и готовятся перейти в контрнаступление… Южно-атлантические союзники обсуждают возможность применения против повстанцев ядерной артиллерии. Совсем, видно, плохи дела у расистов, коли дошло до подобных запугиваний.

После очередной экзекуции с отрубанием правой руки, — вещал бархатный голос, — поднялась новая волна выступлений противников ислама в Судане… В Нью-Йорке Международная организация оракулов предсказала в будущем году прилет инопланетян, после чего наступит очередной конец света… Всемирный похоронный трест отправил в Пояс Астероидов еще одну партию капсул с прахом скончавшихся толстосумов… В очередном розыгрыше кубка Канады, открывшемся несколько дней назад, компьютер прогнозирует финальный матч с участием команд СССР и Китая, отдавая канадцам только третье место…

После сводки новостей выступил какой-то тип из Союза защиты демократии. В подготовке нападения на нашу страну он разглядел, естественно, кровавую руку Москвы и обещал Динозавру, естественно, поддержку всего свободного мира. Топором вырубленные фразы с головой выдавали в ораторе военного чином не ниже полковника. После всего того, что рассказывала мне Исидора, я, кажется, кое в чем научился разбираться. Это я отметил с удовлетворением. В очередной раз.

Все тот же бархатный голос занялся более подробным анализом международных событий, и я выключил радиоприемник.

Пожалуй, все же международные события попробуют сегодня обойтись без меня. Возьмемся-ка мы за дела более близкие… Как ни крути, а пока что в операции Сумасшедший в горах наблюдается ярко выраженный тупик. И никакой ниточки… Осмотр мест, где нашли трупы радистов, ничего мне не дал. И не должен был дать… Это было бы слишком просто… Нет, ребята! Пусть мне, как бедным суданцам, отсекут правую руку, но что-то в этом деле не так… Ну, хорошо, предположим… Предположим, что Маккин — резидент или связной иностранной разведки… Нет, не может быть, тяжеловесно все это: метеостанция, граница с красными рядом. Нет здесь изящества… Зачем эти два трупа?.. Почему он не скрылся сразу?.. Чего ждет еще?.. Или кого?.. Возможно. И все-таки для шпионов все это как-то… неинтеллектуально, что ли? Не могло быть у них здесь этих двух трупов. Ни к чему они им… как будто специально привлечь внимание… или отвлечь от чего-нибудь другого… Нет не то!

А что, если зайти с другого конца?.. С Клаппера-Гринберга-Ромса. Что у нас там?.. В разговоре со мной этот господин существа дела касается лишь слегка, не вдаваясь в подробности. Всякие там воспоминания юности, лирические отступления… Поразительная легковесность для полковника Службы Безопасности!.. Я бы даже сказал: безответственное отношение к делу!.. А Гонзалес? Его роль и вообще сводится к тому, чтобы дать мне прочитать несколько страничек в красной папке… Страничек, весьма смахивающих на липу… А как он всячески избегал моих распросов!.. То дремал… якобы, то беготня эта к пилотам и обратно. И еще тот тючок с электроодеждой, которая мне так и не досталась… А надо-то ему было всего-навсего отлучиться. Скажем, для того, чтобы получить от Клаппера последние указания… Ну, молодцы молодцы! Спецы!.. А может быть, убийства эти и не интересуют их вовсе, может быть, все это просто дым?..

Ой, ребята, как все это смахивает на охоту с подсадной уткой!.. А в роли утки — ваш покорный слуга! Тогда весь этот балаганчик становится вполне объяснимым… Но тогда возникает еще одна проблема: судьба этой уточки меня интересует. Очень. Как своя собственная… А это уже серьезно! Потому что минус-варианты есть. Целых два…

Ну-ка, ну-ка… Скажем: утка гибнет. Что дальше?.. А ничего!.. Похоронная процессия… оркестр играет траурный марш… Геройски погиб на боевом посту в борьбе с нарушителями народного спокойствия… Навсегда останется в наших сердцах… В голос рыдают патриотически настроенные дамочки. Клаппер вытирает платочком фальшивые слезы… Это вариант номер один.

Вариант номер два: утка вопреки всем козням врагов героически уцелела. Честь ей и хвала! Впору Серебряный Крест на грудь вешать… Только сожрут эту утку. Сами охотнички сожрут и с большим аппетитом. За ненадобностью… или за то, что много знает… Далее все по первому варианту: процессия, оркестр и прочее подобное… Вот так вот!

М-да-а, хороши пути-дорожки… Ну а что было бы, если бы я отказался?.. А ничего!.. В вертолете, скорее всего, пуля от Гонзалеса, труп за борт, и концы в воду!.. Нет, не так… Если бы я вздумал отказаться, я бы сделал это еще в кабинете Клаппера, а там… А там все просто: досье на стол, а в нем Исидора. И компьютеры Службы Безопасности в два счета доказывают мне, что я связан с врагами нации. И извольте, дорогой бывший соратник по борьбе, друг молодости, так сказать, вот вам выбор: либо согласие, либо лагерь… либо штрафбат, либо смерть… Да, вот тебе и операция Сумасшедший в горах! Если и есть в этих горах сумасшедший, так это ваш покорный слуга… Ай да Клаппер! Ай да полковник Гринберг! И ай да я!.. Потому что согласился, потому что руки у меня развязаны, потому что теперь лишь от меня зависит, быть ли мне ревностным агентом Службы Безопасности или только играть эту чудную роль… Вот так вот!

А впрочем, все это пока — одни домыслы, и, как божий день, ясно, что мне нужны факты, любые факты, хоть самые мизерные, чтобы я смог окончательно определить свое отношение к этому делу. И раз таких фактов нет снаружи, надо искать их внутри! В этом милом домике.

Я стал вспоминать расположение помещений.

Где же я был?.. Был в каминной, был в санузле, был на кухне, в радиорубке был, у себя в комнате и в комнате Маккина. А не был я только в кладовой. И кладовая эта имеет немного-немало как два входа: один из каминной, закрытый (как сказал метеоролог, заваленный какими-то ящиками), а другой — из его комнаты. Стало быть, надо обязательно попасть в кладовую, и чем скорее, тем лучше!.. Ну что же, мысль хорошая, очень правильная мысль… Вот только как это осуществить на практике, не дожидаясь согласия Маккина. Боюсь, что ждать его придется слишком долго… И нейтрализовать метеоролога до поры до времени нельзя…

В дверь постучали, и вошел Маккин. Он был наряжен в теплый оранжевый комбинезон с капюшоном и такого же цвета сапоги и рукавицы.

— Я на площадку, — сказал он, — сниму цифры. Через полчаса метеосводка.

— Скажите, Джон, — остановил я его. — Почему наша станция не автомат?.. Ведь в принципе же мы здесь не нужны. Ночью-то сводки передаются автоматически… Для чего мы здесь находимся?

Это был удар в лоб, и я, затаив дыхание, ждал ответного.

— Не знаю, — сказал метеоролог. — Я ее не строил. Да и какая мне разница, если за это платят деньги… А потом, вы знаете, Джерри, мне здесь нравится. — Он пристально посмотрел на меня и вышел.

Ч-черт, никакой реакции! Может быть, мы просто ломимся тараном в открытую дверь?

Я вскочил с койки. Пока он снимает там свои показания, у меня есть в запасе минут пятнадцать. Я сунул в карман пистолет и вышел в каминную. Дверь в комнату Маккина была заперта, но ключ приглашающе торчал из скважины. Я подошел к двери и взялся было за ручку, но тут что-то вдруг меня остановило. Я внимательно осмотрел паз: слишком уж открыто приглашают, до примитивизма… Ну вот, так и есть! Вот он — тоненький волосок, приклеенный между дверью и дверной коробкой. Стоит хотя бы слегка приоткрыть дверь, и он оборвется.

Неужели все-таки шпионы?.. Иногда примитив действует наиболее безотказно… Так, ребята! Это любезное приглашение мы, пожалуй, оставим без внимания. Подождем-ка мы ночи. Это будет умнее. Спящий в ночи не знает забот… Или как там еще у Стивенса?

Во всяком случае, теперь определенно ясно, что какая-то игра здесь все-таки происходит. А стало быть, надо довести дело до развязки и постараться, чтобы развязка эта наступила не позднее завтрашнего утра… Уверен, что так оно и будет. Не в интересах Маккина затягивать наше совместное проживание здесь. И не в моих тоже…

Остаток дня прошел, как во сне. Я передавал метеосводки, ел, слушал музыку, разговаривал с Маккином, смеялся вместе с ним над его шутками, плоско шутил сам, смотрел какой-то очередной супербоевик, но все это делал кто-то другой, равнодушный и легкомысленный, а я сидел в засаде, сидел, сняв с предохранителя безотказное, сотни раз проверенное оружие, сидел, затаив дыхание, сидел, приглушив стук сердца, сидел, слушал, смотрел и ждал, когда на лесной тропинке в сером молоке тумана появится вражеский отряд, осторожно пробирающийся к нам в тыл, опасливо оглядывающийся по сторонам, пугающийся каждого куста, и настанет, наконец, пора нанести удар, стремительный и неотразимый, настанет пора уничтожить сопротивляющихся и захватить языка, потому что без языка дальше работать просто невозможно.

Наконец, этот тянущийся, как жевательная резинка вечер закончился, и мы разошлись по своим комнатам. Я переоделся в пижаму и лег в постель. В руках у меня оказалась какая-то книжка, но я не прочел ни одной строчки. Я просто не видел ее. Я был уже весь в предстоящей охоте.

Из комнаты метеоролога доносились звуки магнитофона, но что именно он слушал, было не разобрать. Мною овладело нетерпение, я выключил свет и долго лежал в темноте, проклиная все эти ночные увлечения музыкой. В конце концов, замолк и магнитофон, и наступила удивительно пронзительная тишина. Даже ветер на улице стих, а может быть, и метеостанция исчезла, и все вокруг исчезло, и остался во всей Вселенной только этот домик и в нем два человека да еще висящие на стене часы, бесшумно перемигивающиеся секундами и минутами. И когда они отсчитали полчаса, я встал, положил в один карман пижамы пистолет, а в другой авторучку с усыпляющим аэрозолем и тихо вышел из комнаты. Минуты две я стоял перед дверью моего противника, стараясь понять, спит он или нет. Из-за двери не доносилось ни звука.

Ну что же, спи себе, спи, — подумал я. — А уж я постараюсь, чтобы ты не просыпался до самого утра.

Я осторожно нажал на ручку. Дверь легко, без скрипа отворилась, и я на цыпочках вошел внутрь.

В комнате горел ночник. Он освещал нетронутую кровать, застеленную пушистым плисетовым одеялом. На одеяле валялась какая-то раскрытая книжка в яркой цветной обложке. Метеоролога в комнате не было.

Я прикрыл за собой дверь и огляделся. Всюду царил полный порядок, не было ни разбросанных вещей, ни раскрытых шкафов, ни выдвинутых ящиков стола, ни заваленной жжеными документами пепельницы — ничего, похожего на поспешное бегство. Дверь, ведущая в кладовую, была слегка приоткрыта. Я подошел к ней и заглянул в щель. Там было совершенно темно. Я достал из кармана пистолет, снял его с предохранителя и ввалился в кладовую, широко распахнув дверь. В полосе слабого света, падающего из-за моей спины, были видны какие-то тюки и ящики. Маккина здесь не было. Я повернул было обратно, намереваясь взять фонарик и вернуться, но тут до меня донесся приглушенный человеческий голос. Говорил метеоролог.

Я аккуратно прикрыл за собой дверь и замер. Когда мои глаза привыкли к темноте, я с удивлением обнаружил, что вполне различаю контуры каких-то предметов: не то штабелей ящиков, не то стеллажей. Темнота полной не была. Откуда-то из-за этих штабелей-стеллажей пробивался лучик света.

Я осторожно стал пробираться в ту сторону, выставив вперед руки и стараясь ничего не свалить на пол. Что говорил Маккин, было, к сожалению, не разобрать, только однажды до меня донеслось четко выделенное слово Сегодня. А потом Маккин замолк, но тут же забубнил чей-то другой, совершенно незнакомый мне голос. От неожиданности я чуть не свалил на себя какую-то невидимую штуковину, едва успев поймать ее левой рукой. Справившись с нею, я снова стал пробираться вперед, к свету и к двум бубнящим что-то голосам, удивляясь, почему нет знакомого мне предчувствия, что вот сейчас, через секунду меня ослепит вспышка выстрела и в лицо полетят смертоносные кусочки свинца.

В дальнем углу кладовой я обнаружил еще одну дверь. Она была слегка приоткрыта, словно мне намеренно хотели показать дорогу и теперь приглашали войти. Сквозь щель был виден Маккин, сидящий в кресле у пульта, утыканного кнопками, ручками и перемигивающимися разноцветными лампочками. Посреди пульта расположился экран, и с него смотрел на Маккина очкастый лысый тип близкого к престарелому возраста. Метеоролог сыпал цифрами, а тип согласно кивал блестящим черепом.

Все-таки это были шпионы! Я замер в раздумье: то ли ворваться с воплем: Руки вверх! то ли осторожно вернуться к себе и дать сигнал тревоги Клапперу. Одному мне здесь, пожалуй, было не справиться. Впрочем, врываться внутрь во время сеанса связи было — глупее не придумаешь, а сигналить Клапперу у меня особого желания не было, во всяком случае, сейчас, когда еще так ничего и не ясно. Может быть, подождать Маккина в его комнате и взять его там?..

Я стоял и ворочал мозгами, а лысый тип, прерывая поток цифр, вдруг сказал Маккину: Все! Следующий сеанс после возвращения Карреды. Если удастся…

И пока я, совсем обалдевший, раздумывал, причем здесь какое-то возвращение Президента-Динозавра, экран погас, а метеоролог вдруг произнес:

— Заходите, Джерри. Я давно уже жду вас.

Глава пятая

ПОРАЖЕНИЕ

Метеоролог стоял передо мной с поднятыми кверху руками.

— Я рад, что вы в пижаме, Джерри, — сказал он, улыбаясь.

Эта улыбка меня взбесила.

— Не ерничайте, мистер Не-Знаю-Как-Вас-Звать! — сказал я. — Ваша песенка спета!

— Не думаю, — спокойно ответил он. — Полагаю, что наша с вами песенка только начинается.

Это была порядочная наглость, и я не мог не отреагировать:

— Уж не думаете ли вы, мистер, завербовать меня? — сказал я. — Только учтите: я не продаюсь. А шантажировать меня вам просто нечем.

— Видимо, это вы думаете меня завербовать, — сказал он. — Только вот для кого… Да и сначала нужно меня взять…

Я подумал, что неплохо бы ощупать его воротник. Нет ли там ампулы с цианистым калием? Однако сделать обыск было некому, а сам бы я и шага не шагнул к этому молодчику: вон как сокращаются у него бугры мышц. Не проспать бы выпада!.. Вряд ли он будет кончать с собой, пока я здесь один.

— Взять вас нетрудно, — сказал я. — В кармане у меня баллон с усыпляющим газом. Сейчас я вас усыплю и вызову Службу Безопасности.

Я достал из кармана авторучку и показал ему. Лицо его осталось абсолютно спокойным, и спокойствие это мне определенно нравилось. Серьезный противник!.. Тем приятнее будет его взять.

— Не спешите, Джерри, — сказал метеоролог. — Вы все равно не сможете этого сделать.

— Это почему же?

— А потому!

Он не сделал по направлению ко мне ни одного шага, он не двинул ни рукой, ни ногой, ни один мускул не дернулся у него. Он стоял с поднятыми руками и смотрел мне прямо в глаза. Пальцы мои вдруг разжались, и пистолет с авторучкой с глухим стуком упали на пол, застеленный мягким ковром.

Если бы небо рухнуло на нас, я и то был бы поражен меньше. Я был просто потрясен той легкостью, с которой он разоружил меня — меня, взявшего на своем веку не одного вооруженного бандита, среди которых попадались и совершенно отпетые типы.

— Гипноз… — пробормотал я непослушными губами.

— Извините, Джерри, за насилие, но вы слишком возбуждены и можете наделать ошибок, о которых потом будете жалеть. Я вам верну ваше оружие, но только после того, как мы с вами побеседуем… Не волнуйтесь, от вас все равно ничего не зависит.

Он спокойно подошел ко мне, подобрал мое оружие и положил себе в карман.

— Знаете что, — сказал он. — Давайте пройдем в каминную и там побеседуем. И очень вас прошу, не пытайтесь делать глупости. Мне очень не хочется причинять вам какой-нибудь вред… А возможность разоблачать, судить и карать у вас еще будет.

Думаю, он просто подавил мою волю. Все происходило словно в кошмарном сне, когда хочешь ударить противника или убежать от него, но не можешь сделать ни того, ни другого: твое тело тебе просто не подчиняется. Разница была лишь в том, что я не только не мог, но и не имел желания, и, когда мы проходили через полутемный склад, я не сделал даже попытки проломить ему чем-нибудь череп, хотя он шел впереди и глаз у него на затылке точно не было. Не уверен, но, по-моему, я в этот момент даже и не думал ни о чем, просто шел, как идет на веревочке за своим хозяином баран.

В каминной мы уселись в кресла, и Маккин сунул мне в руки стакан с каким-то соком. Я машинально отхлебнул.

— Видите ли, Джерри, — сказал метеоролог. — Для начала я хочу, чтобы вы поняли, почему я так обрадовался тому, что вы явились брать меня в пижаме. Сходите-ка к себе в комнату и осмотрите свою рубашку. Слева под воротником…

Я послушно встал и пошел к себе. Я сразу нашел его, этот маленький шарик. Он был прилеплен под воротником моей рубашки. Я достал из своего портфеля лупу и осмотрел его. Это был, без сомнения, жучок. Я осмотрел две другие рубашки: жучки были и там. Я вернулся в каминную.

Взглянув на меня, Маккин удовлетворенно хмыкнул.

— Я раскусил вас, Джерри, сразу, — сказал он. — Вчера, когда вы прилетели, пилот вертолета не привез мне спиртного. А ведь мы с ним заранее договорились… Да и понимал я, что Службе Безопасности пора присылать человека. И тут являетесь вы! Ничего не оставалось, как подсыпать вам за праздничным ужином снотворное. Что я и сделал…

Ко мне, наконец, вернулась возможность соображать. Теперь мне стало понятно, почему у меня утром голова трещала так, что даже антивинин не помог. Болван, мог бы сообразить это и раньше!

— Когда вы покинули мою комнату и отключились, — продолжал метеоролог, — я осмотрел ваши вещи. Нашел и пистолет, и микропередатчик. Кстати, мои приборы среагировали на его присутствие сразу, как только вы появились на станции, и это было мне еще одним сигналом.

— Да, вы неплохо вооружены, — сказал я. — И технически, и… Только вряд ли это вам поможет. Служба Безопасности наверняка уже блокировала весь этот район. Со мной вы справились. Посмотрим, как вы справитесь со всей Службой Безопасности.

Я блефовал. А что еще оставалось делать?! По крайней мере, можно было посмотреть, как он на это отреагирует.

Он встал и прошелся по каминной, словно хотел заглянуть в углы и убедиться, что нас никто не подслушивает.

— Служба Безопасности не сможет нам помешать, — сказал он, мягко улыбаясь. Он был уверен в себе на все сто. — Кстати, я только что убедился, что вы всего-навсего ходячий микрофон и вряд ли во что-либо посвящены.

Я удивленно уставился на него.

— Если бы вы знали о микропередатчике, вы бы в сложившейся ситуации не пошли осматривать свои рубашки, — пояснил он. — Кстати, вам не кажется, что после конца операции вас бы просто ликвидировали?

Я пожал плечами. Мне не казалось. Теперь я в этом был абсолютно уверен. Ай да Клаппер!

Наверное, вид у меня был довольно жалкий, потому что Маккин достал из бара бутылку коньяка и плеснул немного в стакан.

— Выпейте, Джерри, это вас взбодрит. Не бойтесь! У меня нет намерения отравить вас.

Я послушно проглотил коньяк. Маккин подождал, пока я вновь приду в себя.

— Так вы согласны со мной, что вас ликвидируют после окончания операции? — снова спросил он.

— Может быть вы и правы… — сказал я. Я лихорадочно соображал, пытаясь отыскать хоть какой-нибудь выход из сложившегося положения, но тщетно: это был тупик, выхода из которого, похоже, просто не было.

— Значит, вы все-таки пытаетесь меня завербовать? — помолчав, спросил я.

— Нет, — сказал Маккин. — Нам вы не нужны. Вы нужны себе.

— Кому это вам?.. Послушайте, Джон, вы сами начали эту игру… Давайте начистоту. Кому — вам? На чью разведку, извините за любопытство, вы работаете?

— Мы не работаем на разведку. — Он посмотрел на меня, как на маленького ребенка, потерявшего в толпе маму, которого надо отвести домой, да и еще и утешать по дороге, чтобы не расплакался. — Мы работаем на свою страну, — коротко сказал он.

— На какую это страну?

— На ту же самую, что и вы… Я — ваш соотечественник.

Он вдруг замолчал. В нем явно происходила какая-то борьба, и он не мог, а может быть, и не пытался скрыть это. Кажется, он не знал, что ему делать с ребенком дальше, потому что маму найти, увы, не удалось.

Я молча ждал. Наконец, он, видимо, принял какое-то решение.

— Видите ли, Джерри, — сказал он. — Я действительно ваш соотечественник, только я… — он помедлил — …из будущего. Из двадцать четвертого века.

Я ждал чего угодно, только не подобных выкрутасов.

— Не лгите, Джон, — сказал я. — Зачем сюда притягивать за уши фантастику? Гипнотизеры есть и в наше время.

Он сел в кресло и внимательно посмотрел мне в глаза, словно хотел там что-то разглядеть.

— Вам нужны доказательства, — сказал он. — Ну что же, сейчас вы их получите.

Он вышел к себе в комнату, а я остался сидеть в кресле, тупо глядя прямо перед собой и совершенно ни о чем не думая. Только вертелся в голове, как заезженная пластинка, кусочек пошлой песенки, услышанной когда-то в матросском кабаке: Один старый шкипер утопил свой клипер… Один старый шкипер утопил свой клипер… Я даже головой затряс от обиды.

В каминную вернулся Маккин. В руках у него была обычная видеокассета. Он вставил ее в магнитофон, и в стереораме появилось изображение. Это был вид какого-то города, снятого с высоты птичьего полета. Город выглядел вполне обычно, но когда я присмотрелся, картина сразу потеряла всю свою убедительность: разноцветные коробки, возвышающиеся среди моря зелени, совершенно не имели окон. Все это весьма смахивало на кадры из какого-нибудь фантастического фильма.

— Ну что ж, макеты вроде бы сделаны… — начал я и тут же прикусил язык: из-за одной из этих коробок вдруг выплыла серая глыба Университета.

Аппарат, с которого велась съемка, летел все дальше и дальше, и я узнавал среди густой зелени и между разбросанными тут и там разноцветными коробками знакомые мне здания. Вот аляповатая образина Королевского дворца, за ним изящные коричневые башни Национального музея, излучина Реки с ажурной конструкцией моста Независимости. Да, это была Столица, страшно, невообразимо изменившаяся, но Столица.

Аппарат снизился над одной из улиц, и стали видны люди. Они были странно и вычурно одеты, но это были обычные земные люди. На улице совершенно отсутствовал транспорт, и у нее был какой-то странно-праздничный вид, словно из незнакомой сказки.

Я, конечно, не эксперт, но макетами или комбинированием тут и не пахло. Все это были съемки с натуры, и мне ничего не оставалось, как поверить. И я поверил…

А на экране все тянулись и тянулись виды этого неизвестного, но временами такого знакомого города. Чуть в стороне проплыл памятник какому-то деятелю. Камера сняла его сзади, но фигура, стоящая на постаменте, показалась мне знакомой, хотя я никак не мог вспомнить, на какой из улиц Столицы находится этот памятник.

— Что это за памятник? — спросил я метеоролога.

— Это Жан-Пьер Ларуш, — ответил он. — Первый народный президент нашей республики.

— Так его еще нет?! — вырвалось у меня.

Это ж надо так поверить! Даже несуществующий памятник умудрился узнать!

— Он жил в вашем веке, — сказал Маккин. — Выдающаяся личность. Кстати, мой предок… Теперь вы мне верите?

— Да, — прошептал я, облизывая губы.

Он плеснул мне еще коньяка. Я машинально проглотил коричневую жидкость, не почувствовав вкуса и запаха, как воду.

— Очень хорошо! — сказал он. — А теперь давайте так: вы будете задавать вопросы, а я буду на них стараться отвечать. Вроде как на допросе… — усмехнулся он.

Я чуть было не ляпнул: Так что же вы все-таки от меня хотите?

А что еще спрашивать в такой ситуации? В фантастических романах, которые мне приходилось читать, разговоры подобного рода велись обычно с помощью лайтингов, атомных гранат и фраз типа: Чтоб тебя…! И все же я нашел, чем его прижать. Видимо, бой придется принимать в области хитрых вопросов и умных ответов. За неимением вторых придется нажать на первые.

— Каковы же моральные законы в вашем таком прекрасном будущем, — спросил я, — если они позволяют вам вмешиваться в наши дела?

— Моральные законы?.. — Маккин крякнул то ли от досады, то ли от удовольствия. — Ну что ж, затронем и моральный аспект… Знаете что?.. Пожалуй, я просто по порядку расскажу вам, почему и зачем я здесь нахожусь. Не возражаете?

Я пожал плечами. Мне ли возражать?

Он достал из кармана еще одну видеокассету и вставил ее на место первой. На экране появилось изображение огромной обугленной воронки, в которой догорали какие-то обломки. Маккин остановил изображение и сказал:

— Это катастрофа с одним из наших межконтинентальных стратопланов. В ней погибли более двухсот членов Всемирного Совета — так называется в наше время руководящий орган планеты… — Голос его чуть дрогнул. — Кроме того, в результате ядерного взрыва, которым закончилась эта катастрофа, погибло еще пятьдесят тысяч землян.

— Цифры, конечно, впечатляют, только что мне за дело до ваших катастроф?

— Подождите, Джерри. Я еще не кончил… Дело в том, что такие катастрофы у нас, — он кивнул в сторону экрана, — совершенно исключены. Сейчас я покажу вам запись, сделанную одним из автоматов, которые следят у нас за безопасностью воздушных полетов.

Он снова включил магнитофон. На экране появилась серебристая точка.

— Это стратоплан, — пояснил Маккин.

Точка медленно двигалась по экрану. Потом недалеко от нее внезапно возникла другая точка. Они сблизились. Вдруг экран полыхнул ослепительным светом, а когда он погас, на нем уже ничего больше не было.

— А сейчас вы увидите увеличенное изображение второго объекта, — сказал метеоролог.

На экране снова появились две точки, теперь уже неподвижные. Они начали стремительно расти, в сторону уплыл маленький серебристый шарик, в который превратилась первая точка, а вторая все росла и росла, пока не превратилась в столь знакомые очертания Кондора — всепогодного истребителя-перехватчика с опознавательными знаками военно-воздушных сил нашей республики. Я увидел, как от него медленно — одна за другой — отошли две ракеты класса воздух-воздух, и через некоторое время экран начало заливать жемчужное сияние. В то же мгновение Кондор исчез, как будто его и не было, а экран превратился в пылающий прямоугольник.

— Вы узнали второй аппарат? — спросил Маккин.

— Да, — сказал я. — Это наш истребитель.

Метеоролог снова взял в руки бутылку с коньяком, только теперь он плеснул и себе.

— Погибли лучшие люди Земли… — произнес он и надолго замолчал.

Я тоже молчал. Пауза затягивалась. И тогда я спросил его:

— Скажите, Джон, и много вас, таких… так сказать, наблюдателей?

Маккин печально улыбнулся.

— Я понимаю, Джерри, о чем вы думаете, — сказал он. — Нет, немного. Было трое, теперь осталось всего двое. И все были только в вашем времени и в вашей стране.

— Как так? — не удержался я.

— Так вот…

Он снова встал и прошелся по каминной, посмотрел на часы.

— Здесь мы и подходим к моральному аспекту, — сказал он. — Видите ли, Джерри… Само мое присутствие здесь, у вас, доказывает, что движение во времени возможно, так ведь? — Он хрустнул пальцами. — Но все дело в том, что машина времени существует только в одном экземпляре, да и тот вскоре будет уничтожен.

— Почему? — изумился я.

— Потому что путешествия во времени признаны у нас аморальными.

— Но ведь их научная ценность…

— Их научная ценность никак не может возместить того ущерба, к которому непременно приведет вмешательство в историю. Цель здесь не может оправдать средств. При массовых экспериментах проследить все пути, все линии изменения будущего просто-напросто невозможно: пришлось бы создать гигантскую контролирующую организацию. И все равно никто не смог бы дать стопроцентной гарантии. Ведь действия контролирующей организации наоборот могли бы только увеличить вероятность вмешательства. Как цепная реакция. А гарантия здесь должна быть абсолютной… Вы не желаете кофе? — внезапно спросил он.

Я кивнул головой, и он вышел на кухню. Я задумался.

Да, сплел он все четко. Все у него получилось отлично, кроме одного: чем же он и его друзья здесь у нас занимаются? А главное — все это не давало никакого ответа на вопрос: что же теперь делать мне?.. Можно, конечно, пойти и передать на аварийной волне две восьмерки, у меня почему-то зрело ощущение, что метеоролог не станет мне в этом мешать. Но после этих жучков под воротниками наши с Клаппером дороги разошлись окончательно. Что же мне делать?.. Впрочем, Клаппер Клаппером — это наши личные дела. Есть еще ответственность перед своим временем, перед своей страной. А потому главная задача теперь — выяснить цель деятельности Маккина и его компании в нашей республике…

Вернулся Маккин с двумя чашками кофе. Он осторожно поставил их на стол. Я отхлебнул из чашки: кофе был что надо.

— И все же, Джон, — сказал я. — Раз вы имеете возможность путешествовать во времени, неужели все, что вы мне здесь говорили, могло помешать вам… так сказать, экспериментально изучать историю?

— Джерри, вы все-таки не понимаете! Или не верите… Хорошо. — Он встал и опять прошелся по комнате, потом подошел и положил мне руку на плечо. — Тогда скажите мне… Кстати, вы по профессии частный детектив, не так ли?

Врать было бессмысленно, и я ответил:

— Вы правы.

— Ну так вот, — продолжал Маккин. — Предположим, вы поймали преступника, который совершил такое, за что его непременно ждет смертная казнь. Что же вам мешает наказать его прямо сейчас?.. Куда как проще! Не надо бояться, что сбежит, или присяжные его вдруг помилуют по доброте, а вы старались, ловили… Ответ прост: вам мешает ваша мораль.

— Так велит закон, — сказал я. — К тому же, это вы…

— Закон есть лишь отражение вашей собственной морали. — Он улыбнулся и продолжал. — Да, я утрирую. Но это явления, так сказать, одного порядка… Так вот, наша общественная мораль не позволяет нам вести эксперименты с путешествиями в прошлое. Вы поймите: речь идет о жизни и судьбах не отдельных людей, а целых поколений. Одно незначительнейшее вмешательство может вызвать такую цепную реакцию изменений, что страшно подумать. Не родится тот, кто должен был родиться… Умрет тот, кому бы еще жить да жить… На это мы пойти не могли. Поэтому еще в прошлом веке, когда была научно обоснована возможность путешествий во времени и даже был изготовлен первый, опытный экземпляр машины времени, был проведен всепланетный референдум. В результате этот экземпляр был отправлен в музей, и производство подобной техники было признано аморальным и просто-напросто запрещено.

Он залпом осушил чашку кофе и продолжал:

— Конечно, в семье не без урода. Нашлись горячие, безответственные головы… Начались крики о консерватизме, об искусственном сдерживании прогресса, посыпались обвинения в научной трусости и замалчивании открывающихся возможностей… В общем, шуму было много. К счастью, кустарным способом машину не построить, а все попытки нарушить запрет с помощью производственных мощностей пресекались и пресекались очень жестко. Кое-кого даже изолировали от общества… на время… Кстати, в нашем случае тоже был всепланетный референдум.

Я решил пустить пробный шар:

— Джон, не морочьте мне голову! Что это у вас за такой особый случай?

— Ах да, я же еще так и не объяснил вам… Видите ли, кроме рукотворных путешествий во времени возможны при определенных условиях спонтанные выбросы в прошлое и будущее. Правда, до этого случая они были лишь чистой теорией.

— Джон! — заорал я. — Мне надоели ваши теоретические выкладки! Не забивайте мне баки! Я вас в сотый раз спрашиваю: Что это за ваш случай?

— В результате спонтанного выброса, — спокойно ответил Маккин, глядя мне прямо в глаза, — ваш истребитель оказался в нашем веке и встретился в воздухе со стратопланом. Эта встреча стала причиной гибели полусотни тысяч человек, среди которых оказался почти весь Всемирный Совет. Вот такой вот у нас случай…

Он снова надолго замолчал.

— Все же ответьте мне, Джон, — тихо сказал я. — Что же вы все-таки здесь наблюдаете?

— Мы не наблюдатели, Джерри… И не разведчики, — устало ответил он.

— Мы просто-напросто террористы.

Глава шестая

РЕШЕНИЕ

Они сидели в креслах и молчали. Маккин разглядывал на свет резной рисунок на фужере, а Вуд тупо уставился на экран, на котором хищной птицей застыл всепогодный истребитель-перехватчик Кондор.

За стенами станции тоскливо выл ветер, и этот безрадостный вой как нельзя более соответствовал состоянию души Вуда. Он словно подошел к бездонной пропасти и теперь стоял на самом краю, глядя в ее чрево и зная, что дороги назад уже нет, что впереди, кроме падения и смерти, ничего. Беспросветная тьма…

Ветер вдруг взвыл сильнее, в тамбуре послышались чьи-то шаги, дверь распахнулась, и на пороге возникла фигура высокого человека в нелепом черном плаще и со странной коробкой за плечами. Лицо человека закрывали большие круглые очки на манер мотоциклистских. Маккин вскочил с кресла и стремительно бросился навстречу вошедшему.

Тот выпростал руки из рукавов плаща, и Вуд захлопал глазами: плащ вместе с коробкой остались висеть в воздухе, как будто были надеты на человека-невидимку.

— Здравствуй, Джон! — сказал вошедший Маккину, снимая с головы очки.

— Наконец-то, Рик! С прибытием!

Они обнялись.

— Знакомтесь, Джерри, — сказал Маккин Вуду. — Это Рик Карреда… Рик, это Джерри Смит.

Вуд встал и равнодушно поклонился. Карреда дружелюбно кивнул ему, а потом вопросительно посмотрел на метеоролога.

— После… Как дела? — сказал тот.

— Хорошо тут у вас, — произнес Карреда. — Тепло!

— Рик, не тяни! — взмолился Маккин.

— Все! — выдохнул Карреда. — Надо уходить.

— Как все произошло?

— Как было задумано… Подлетел к окну. Он сидел в кресле за столом и что-то писал… Бросил в окно термическую бомбу… Пришлось его, правда, окликнуть: сидел к окну спиной… Даже глаза в глаза друг другу успели посмотреть… Вот только понять он, по-моему, ничего не успел… Задержка стояла секунды на четыре, и я сразу рванулся в сторону. Успел отлететь метров на восемьдесят, и тут все вокруг и осветилось. В этот момент меня, наверное, и заметили. Обстреляли вдогонку, но, к счастью, мимо…

Карреда устало плюхнулся в кресло и вдруг как-то сразу, моментально помрачнел, сник и как будто даже сжался в размерах.

— Есть хочешь? — осторожно спросил его метеоролог.

— Нет! Душ… Ты знаешь, Джон, как будто в помоях искупался… — Он вдруг передернул плечами, и лицо его перекосила гримаса отвращения.

— Понимаю, Рик… — чуть слышно произнес Маккин. — Иди, мойся… Мыло, шампунь и полотенце в шкафчике. А я тебе все-таки что-нибудь приготовлю… Не забыл еще, где тут ванная?

Карреда кивнул и медленно, нехотя, словно ноги не слушались его, двинулся в ванную. На пороге он остановился и, ни к кому не обращаясь, каким-то не своим, скрипучим голосом произнес:

— Мы считали его зверем, а он оказался всего-навсего…

Он не договорил, вошел в ванную и захлопнул за собой дверь. Вскоре оттуда донесся шум воды.

— Он оказался всего-навсего человеком, — задумчиво сказал метеоролог, покачал головой и добавил: — И мы тоже всего-навсего люди…

Вуд сидел и молча хлопал глазами, ничего не понимая в происходящем. Маккин пошел на кухню. В ванной шумела вода, и больше ничего оттуда слышно не было. За стенами по-прежнему дико выл ветер, а на экране все так же корячился Кондор. Через открытую дверь кухни Вуд видел, как Маккин колдовал там у плиты, на которой вскоре что-то заскворчало.

— Джон! — крикнул Вуд. — Кто этот человек?

— Этот человек час назад убил вашего президента! — прокричал в ответ метеоролог.

— Зачем?

— Подождите, Джерри, я сейчас.

Через пару минут Маккин вернулся в каминную с подносом, на котором стояли тарелки с разогретыми консервами, блюдо с сандвичами и три чашки кофе. Запахло так вкусно, что Вуд неожиданно для себя проглотил слюну.

— Видите ли, Джерри, — сказал Маккин, расставляя тарелки на столе. — Расчеты показали, что стопроцентную гарантию обеспечить просто невозможно. Но наиболее близкая к идеальной ситуация сложится, если будет убит президент республики.

— Убили бы пилота Кондора… — сказал Вуд.

— Бесполезно! Полетел бы другой… Не утруждайте себя, Джерри. Были проверены все ситуации. Иного выхода не нашлось.

Из ванной вышел раскрасневшийся Карреда с мокрыми волосами, сел за стол, но к еде не прикоснулся.

— Надо поесть, Рик, — мягко сказал Маккин.

Карреда начал равнодушно ковыряться вилкой в тарелке. Было видно, что кусок ему в горло не лезет.

— Поешьте и вы, Джерри, — сказал метеоролог Вуду. — Ответственные решения лучше принимать на полный желудок.

— А почему вы сделали это именно сейчас? — спросил Вуд. — Ведь послезавтра День независимости. Испортили людям праздник… Уж подождали бы пару дней…

— Дело в том, Джерри, что именно завтра… — Метеоролог взглянул на часы. — Вернее, теперь уже сегодня около десяти часов утра и произойдет спонтанный выброс истребителя в будущее. После случившегося учебные стрельбы отменят. А в двадцать четвертом веке уцелеет стратоплан и останутся в живых пятьдесят тысяч человек.

Карреда удивленно посмотрел на них, но ничего не сказал. Он понемногу приходил в себя. Еда на тарелке, во всяком случае, уже заинтересовала его.

— Есть и еще одна причина, — сказал Маккин, — и весьма немаловажная. Теперь уже об этом никто никогда не узнает, но именно завтра, в День независимости, президент был бы убит террористами из подпольной организации Справедливость. Так что мы не намного изменили его судьбу. Всего на одни сутки…

Вуд вдруг стремительно вскочил с кресла.

— И все равно я вам не верю? — закричал он. — Все ложь… Все!.. Если вы действительно из будущего, как вы не попали в лапы Службы Безопасности?! Там сплошь и рядом оказываются люди, которые в подполье полжизни провели!.. Не чета вам… А тут так все просто: пришел, увидел, победил… Зачем вы убили здесь двух радистов?.. Уже одно это изобличает вас с головой!.. Почему это я должен верить вашей сказке про какой-то там выброс, да еще спронт… стопт…

— Спонтанный, — сказал спокойно Маккин, а Карреда уже невозмутимо уписывал консервы, переводя взгляд с одного из них на другого.

— Успокойтесь, Джерри, — продолжал метеоролог. — Вы что же, думаете, что мы пришли к вам сопливыми мальчишками, да?.. Ничуть не бывало! Мы все специалисты по вашему времени, сотрудники Института Истории, так что с подготовкой у нас полный порядок!.. Что же касается радистов, так никто их и не убивал.

— Первый был наш человек, Джерри, — вступил в разговор Карреда, подчищая корочкой хлеба остатки консервов на тарелке. — И когда он выполнил свою часть работы, Джон переправил его домой.

— А труп?..

— Это был не труп, — сказал Карреда. — Это была всего-навсего безжизненная копия его тела, кукла, если хотите… Не мог же он, в самом деле, исчезнуть со станции бесследно… Кстати, надо признать: это была ошибка с нашей стороны.

— А второй?

— А второй появился в ответ на эту ошибку, — проговорил Маккин. — Недооценили мы все-таки ваши органы…

— Второй был агентом Службы Безопасности, — пояснил Карреда.

— Я его и пальцем не тронул, — сказал Маккин. — Просто у него оказалась слабая психика… — Он поднялся, подошел к Вуду и положил руку на его плечо. — А что касается истребителя, Джерри, то сейчас мы покажем вам еще одну запись. Она была сделана через три года после завтрашнего дня… Как ни удивительно это звучит.

Он вставил в магнитофон еще одну кассету и пояснил:

— Сейчас вы, Джерри, увидите… если можно так выразиться, главного виновника трагедии.

Запись была сделана в каком-то заштатном кабаке. Вуду показалось по быстро промелькнувшим на экране кусочкам интерьера, что это была Роза ветров. Потом появился стол, заставленный грязными, захватанными стаканами и бутылками с какой-то неизвестной бурдой странного цвета. Человек, сделавший запись, сидел с одной стороны этого стола, а напротив, за батареей стаканов сидел Мидлтон. Вуд сразу его узнал, хотя этот обрюзгший, заросший щетиной субъект с мешками под глазами очень мало напоминал того молодого весельчака, после баек которого вся рота ржала так, что от хохота звенели стекла в казарме, а приблудный беспородный пес по кличке Фугас, ошивающийся на полковой кухне, начинал истерично лаять и носиться вокруг казармы.

В кадр поминутно лезли какие-то пьяные ощеренные физиономии с предложениями выпить на брудершафт, но Мидлтон отмахивался от них. Запинаясь и все время хватаясь за стакан, он рассказывал про изумрудные звездочки и про внезапное исчезновение облачности, про летающую тарелку и про потерю связи с землей, про взрыв и про то, как после возвращения из полета ему никто не поверил, за потерю двух ракет посадили на губу, а потом вдруг начисто списали из авиации, без пособия. По мере свиданий со стаканом Мидлтон пьянел и пьянел катастрофически быстро, но Вуд его рассказу сразу поверил. Он поверил ему быстрее, чем всем этим неотразимым видам фантастического города и Кондору с его смертоносными ракетами. Он поверил ему моментально, потому что никакие другие события не могли превратить развеселого парня и блестящего служаку Мидлтона в этого отвратительного пьяного старика с трясущейся головой, мутными глазами и щербатым ртом.

— Кстати, — сказал Карреда, — через несколько дней после наблюдаемого нами разговора человек этот был найден на пустыре за Южным вокзалом с ножом под левой лопаткой.

— Его убили по приказу полковника Гринберга, — добавил Маккин, глядя на экран.

— Да, ты знаешь, Джон, — сказал Карреда метеорологу, — меня ведь Гринберг тоже чуть не накрыл. Позавчера еле успел уйти от облавы… Отсиделся, слава богу…

И тут Вуд вспомнил, где он раньше слышал это имя: Гринберг, вспомнил неожиданно и четко, как иногда вспоминаешь вдруг до мелочей приснившийся когда-то, давно забытый сон.

В тот вечер он пришел к Исидоре прямо на работу. Когда он вошел в контору, она разговаривала с кем-то по телефону. Вуд услышал только окончание фразы: …мною заинтересовался Гринберг. Увидев его, Исидора сразу же повесила трубку. Он приревновал ее тогда к этому Гринбергу, а она смеялась и говорила, целуя его, что пригласит этого Гринберга на их свадьбу. Через два дня ее нашли задушенной в своей собственной комнате. А когда Вуда арестовали по подозрению в связях с подпольем, он попал в одну камеру с кем-то из товарищей Исидоры. Аресты тогда были массовые, и камер-одиночек не хватало. Тот парень, здоровенный негр с Поморья, по-видимому, знал Вуда, и когда его забирали на допрос, успел шепнуть Вуду, что Исидору убил какой-то полковник из политической полиции. Фамилии полковника негр не знал, а больше Вуд его никогда не видел…

Теперь он все вспомнил, все понял и даже задохнулся от жгучей ненависти. Она нахлынула так неожиданно, что он даже не успел собраться, и, видимо, лицо его сильно изменилось, потому что Маккин и Карреда удивленно и встревоженно посмотрели на него.

— Вы что-то решили, Джерри? — спросил Маккин.

— Меня зовут Майкл Вуд! — отрывисто сказал Вуд.

Маккин и Карреда переглянулись.

— Скажите мне, Джон, что вы теперь намерены предпринять? — спросил Вуд.

Они снова переглянулись, словно коротко проконсультировались друг с другом о чем-то очень важном.

— Этой же ночью мы вернемся к себе домой, — сказал метеоролог. — Вся аппаратура у нас здесь, в той комнате, где вы меня… так сказать, застукали. Метеостанция еще до рассвета будет уничтожена.

Вуд задумался, потирая рукой подбородок. Карреда допил кофе и встал из-за стола.

— Пойду свяжусь со Стариком, — сказал он. — Пусть готовятся к приему. Возвращение блудного сына…

— Ты думаешь, приемная аппаратура еще существует? — сказал Маккин, выключая магнитофон.

— Думаю, да. Наша ведь не исчезла. Хотя кто его знает… Эти мне парадоксы времени. — Он вышел из каминной.

Маккин зачем-то стал убирать со стола грязную посуду.

— Что вы думаете делать со мной? — спросил его Вуд.

— Это вы сами должны решить, — сказал метеоролог. — Вот только времени у нас, к сожалению, очень мало.

— Да, Клаппер наверняка скоро пожалует сюда, — сказал Вуд.

— Клаппер? — спросил Маккин. — Кто это — Клаппер?

— Есть такая личность, — сказал Вуд. — Вы его не знаете… Скажите, Джон, у вас найдутся для меня какие-нибудь документы?

Метеоролог взглянул на него и понимающе кивнул головой.

— Сколько угодно, — сказал он. — Стопроцентные. Не подкопаешься. Сделаем фотографию и наклеим. Это займет всего несколько минут.

Да простит меня Исидора! — подумал Вуд.

— А как я могу выбраться со станции? — спросил он.

— Мы дадим вам экран-плащ и гравилет. — Маккин указал в сторону человека-невидимки, все еще растопыренного у дверей. — Карреда научит вас обращению. Это нетрудно… Что вы решили, Джерри?.. Я уж так и буду вас называть, хорошо?

Вуд кивнул и сказал:

— Я должен вернуться, Джон. Вернуться туда, откуда прибыл. У меня еще найдутся дела там… Можно вопрос, Джон?

— Пожалуйста.

— Почему вы были так хорошо подготовлены к разговору со мной? Все эти пленки, сведения…

— Я все это получил сегодня ночью оттуда. — Маккин неопределенно махнул рукой.

— Но откуда вы знали, что все это понадобится?

— Видите ли, Джерри, я просто-напросто узнал вас. Не забывайте, что я из будущего, да к тому же еще и специалист по вашему времени.

— Неужели меня знают в двадцать четвертом веке? — воскликнул Вуд.

Маккин улыбнулся.

— Не задавайте таких вопросов, Джерри, — сказал он. — Даже в средние века от человека кое-что оставалось. А уж ваше время… Одни архивы Службы Безопасности чего стоят!.. Впрочем, эта тема запретна. Я просто не имею права говорить вам что-либо об этом.

— Тогда еще вопрос, Джон, — сказал Вуд. — Почему мне сказали, что вас списали из авиации из-за нервов?.. Вы знаете, как я назвал для себя всю эту операцию?

— Как же?

— Сумасшедший в горах!

Маккин расхохотался.

— Сумасшедший в горах… — сказал он сквозь смех. — Хорошо сказано!

Смех его прервался, он на мгновение задумался, а потом сказал:

— Неужели, Джерри, вы думаете, что мы сразу остановились на варианте, связанном с терроризмом?.. По первоначальному плану я должен был в конечном итоге оказаться в пилотском кресле злополучного Кондора и не допустить катастрофы. Но мне так и не удалось попасть в истребители. Тут мы, к сожалению, оказались бессильны… Пришлось искать веские причины для ухода из авиации. После того, как списали, перебрался сюда. Для нового плана были нужны еще люди. Пришлось оборудовать здесь нечто вроде явочной квартиры…

— И очень плохо законспирированной! — сказал Вуд. — Я удивляюсь как это ни одна комиссия по экономии не обратила внимания на эту метеостанцию. Уже одно то, что двое работают там, где вполне хватило бы одного…

— А их не было, этих комиссий, — сказал Маккин.

— Почему? Опять гипноз?!

— Что вы, Джерри! — сказал Маккин, грустно усмехнувшись. — Я не настолько сильный гипнотизер… Тогда бы мы просто загипнотизировали ваше военное руководство и отменили бы на этот день все полеты… Знаете, иной раз обыкновенная взятка действует гораздо сильнее любого гипноза.

Вуд снова погрузился в размышления, а Маккин отнес на кухню собранную со стола посуду, вернулся и сказал:

— Все, Джерри! У нас очень мало времени.

Вуд очнулся от раздумий, огляделся, словно впервые здесь оказался, кулаки его сжались и разжались, по лицу пробежала неуловимая тень; и Маккин понял: того раздавленного слизняка, которого он видел час назад, больше нет; перед ним стоял боец. Боец решительный, боец уверенный в себе, боец беспощадный…

— Последний вопрос, Джон, — сказал Вуд. — Случайно ли то, что Карреда однофамилец Динозавра?

— Нет, не случайно. Он его отдаленный потомок.

— Это он был автором этого плана?

— Да.

— Все, Джон, — сказал Вуд. — Больше вопросов нет. Пойдемте фотографироваться для нового паспорта. Операция Сумасшедший в горах продолжается…

Через час переодетый, наскоро обученный обращению с гравилетом и снабженный новыми документами, Вуд покидал станцию. Ветер стих. Площадка перед домиком была ярко освещена большим прожектором. Карреда и Маккин провожали Вуда. Они проверили, хорошо ли держат застежки у плаща, каков запас энергии в гравилете. Когда все было готово, Маккин напялил Вуду на голову инфракрасные преобразователи. Вуд подумал, что видит этих двоих в последний раз, и начал прощаться.

— Вы знаете, ребята, — сказал он дрогнувшим голосом, — вы стали самыми близкими мне людьми.

Маккин понимающе кивнул, обнял его за плечи и сказал:

— Не отчаивайтесь, Джерри. У вас еще будут близкие люди. Много близких людей. Вспоминайте нас иногда. И будьте осторожны? Сегодня начнутся репрессии.

Вуд обнял его, потом повернулся к Карреде и протянул ему свою руку.

— Я очень уважаю вас, Рик, — сказал он. — Прощайте!

Карреда крепко пожал его руку, и Вуд неумело поднялся в воздух. Его несколько раз швырнуло из стороны в сторону, но он быстро справился с управлением, выровнялся и исчез в темноте.

Он уже не слышал, как Маккин спросил Карреду:

— Ну что? Связался со Стариком?

— Нет связи… И хорошо, что нет!.. Ты мне лучше скажи, многое ли ты ему рассказал.

— Почти все… Лишь о том, что нас с тобой ждет, не разговаривали.

— Значит, он сам принял решение остаться, — задумчиво сказал Карреда.

— Я, честно говоря, опасался, что он попросится вместе с нами.

— Нет, он не мог поступить иначе.

— Почему это?.. — Карреда вдруг умолк, кадык его судорожно дернулся.

— Подожди-ка… Слушай! Неужели это?..

— Да, — сказал Маккин. — Он самый! Теперь ты понимаешь, что он не мог поступить иначе. Время может делать с человеком любые выкрутасы, но решения он всегда принимает сам.

— И он ничего не знает?

— Пока не знает… Но думаю, что догадается. Он человек наблюдательный.

— Даже так?.. Джон, зачем ты это сделал?

— Сказавший а должен сказать и б… А почему Динозавра убил ты?

— Ты же знаешь — я не мог иначе. — Карреда замотал головой. — Поручать это кому-то…

— Вот и я не мог иначе, Рик. Я бы не простил себе, если бы наше вмешательство сломало судьбу этого человека.

Карреда наклонился, собрал в пригоршню снег и вытер им лицо.

— А может быть, он просто не захотел связываться с преступниками, — произнес он. — Ты не сказал ему, что мы преступники?

— Что референдум запретил нам все это? Нет, не сказал… Кстати, ты знаешь, как он назвал всю эту операцию?.. Сумасшедший в горах. И мне кажется, что это не так уж далеко от истины.

— Ты сожалеешь? — спросил Карреда.

— Нет, — сказал Маккин.

Они помолчали. Карреда выключил прожектор. Непогода закончилась, на небе высыпали яркие и такие близкие звезды. Высоко-высоко гигантской дугой перекинулся от одного края горизонта к другому Млечный путь.

— Нет, — повторил Маккин. — Ни о чем я не сожалею… Ты же знаешь Рик, что я не считаю нас преступниками. Мы стремились к добру…

— Старику, Джон, наше стремление будет стоить поста Председателя Всемирного Совета, а нам…

— Старик никогда не жалел о том, что пошел нам навстречу, а нам… А нам поздно уже в чем-либо сомневаться!

Они снова замолчали, глядя на звезды.

— Вон туда улетит Марианна, — тихо сказал Карреда. Он смотрел куда-то в самый зенит.

— Да, — сказал Маккин и повторил как эхо: — Туда улетит Марианна.

И, вздохнув, добавил:

— Только нам ее провожать уже не придется…

Глава седьмая

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Вуд приземлился незадолго перед рассветом. Местом посадки он выбрал опушку леса милях в трех от небольшого городка, название которого он, правда, не смог вспомнить. Городок этот расположился в предгорье на берегу океана. Вуд бывал в нем когда-то в юности и помнил, что отсюда утром идет поезд в Столицу. Кроме того, здесь были отличные пляжи, которые во все времена притягивали сюда огромную массу отдыхающих и веселящихся бездельников, и потому вполне можно было раствориться в этой беззаботной толпе.

Пока Вуд находился в воздухе, он все время оглядывался назад, надеясь уловить тот момент, когда будет уничтожена метеостанция. Но не было ни оглушительных взрывов, ни ослепляющих вспышек, и опаляющий огненный вихрь так и не пронесся над горами и долинами, сжигая поля и осушая реки; видимо, станция исчезла незаметно, может быть, просто растворилась в воздухе неверным миражом. Вуд даже обиделся на этакую незаметность всего происшедшего.

Приземлившись, он выключил инфрапреобразователи и сразу окунулся в темноту. Лес пока еще был тих и мрачен, но вверху, в ветвях деревьев уже закопошились его невидимые в темноте обитатели.

Небо на востоке начинало сереть, звезды там меркли прямо на глазах. Вуд взглянул на часы и обнаружил, что на утренний поезд он успевает с большим запасом. Тогда он снова включил инфрапреобразователи, отыскал в траве небольшую ямку и снял с себя невесомую коробку гравилета. Он положил ее в ямку и накрыл сверху экран-плащом. Потом он отошел в сторону, сел на камень, достал пачку сигарет и закурил. Когда началась реакция, и экран-плащ скрылся в облаке зеленоватого тумана, Вуд снял с головы инфрапреобразователи и бросил их туда же. Вскоре зеленоватое сияние медленно погасло.

Вот и все, — подумал Вуд. — Больше меня с моей прошлой жизнью ничто не связывает. Только память.

Он сидел и курил, и красноватый огонек от сигареты время от времени освещал его глаза, устремленные куда-то в темноту.

Он думал о том долгом и опасном пути, который ждал его впереди, и в котором дорога в Столицу была всего-навсего началом. Впереди его ждали длительные поиски друзей Исидоры, холодное недоверие и мрачная подозрительность; впереди его ждали похожие на мышей шпики в серых плащах и неожиданные облавы с разбегающейся по сторонам толпой теряющих в панике голову людей; впереди его ждали грязные доносы и неминуемые аресты. И может быть, в конце этого пути ждала его мучительная смерть от лап костоломов Службы Безопасности. Все может быть, но на первом этапе ему обязательно должно повезти. Потому что на этом этапе — Клаппер.

Извините, господин полковник, думал Вуд, но Службе Безопасности скоро придется вычеркнуть ваше имя из своих списков. Это не мое решение. Это решение судьбы. Приговор вам вынесен уже давно, я лишь позабочусь о том, чтобы он был приведен в исполнение. Да, мой личный счет к вам, может быть, не так уж и велик — всего одна юная девичья жизнь, всего одна вдребезги разбитая любовь да метания одного молодого дурака восемь лет назад. Может быть… Но смертью своей вы оплатите не только этот счет. Вам бы многим пришлось платить, останься они живы… Но они мертвы… А вот вы живы… Пока!

На мгновение Вуд пожалел о том, что не вытянул из Маккина хотя бы намека на свою судьбу: тогда он, может быть, вел бы себя смелее или, наоборот, осмотрительнее и осторожнее. А потом он вдруг подумал о том, что после случившегося все то прошлое, которое для него, Вуда, является будущим, и которое было известно Маккину, скорее всего изменилось, и оракулом ему, Вуду, стать бы все равно не довелось. А потом он подумал о том, что и то будущее, куда должны были вернуться Маккин и Карреда, тоже наверняка изменилось; что в ЭТОМ будущем они могли и не родиться и им там просто-напросто не найдется места. Он подумал о том, что они наверняка знали о возможности такого исхода. Он подумал о том, что совершенное этими ребятами было гораздо труднее, чем то, что предстояло совершить ему. Как бы там ни было, он все же возвращается домой, они же — неизвестно куда; он даже в худшем случае останется в памяти хотя бы друзей, они вполне могут исчезнуть в небытии. Его привели на этот путь жизненные обстоятельства, они свой путь выбрали сами. И вполне возможно, что единственная память, в которой они останутся, это его память. Память, которой никто никогда не поверит…

Он вспомнил фразу, брошенную Карредой: Эти мне парадоксы времени…

— и подумал о том, что главный парадокс времени — это извечная ответственность прошлого за будущее, чтобы когда-нибудь эти ребята появились на свет, он тоже должен внести свою лепту — прожить оставшуюся жизнь, как велит ему совесть.

Казалось бы, случайность, думал он, то, что этот злополучный Кондор оказался в будущем и натворил там бед. И кто? — Мидлтон, которого я всегда считал одним из лучших парней… А если поразмыслить как следует, то не случайность это, далеко не случайность… Потому что почти вся жизнь нашей страны направлена на то, чтобы убивать. На смерть работает половина взрослых, а из другой половины половина смерть планирует, обучается приносить ее и учит этому наших детей… Отвратительный заколдованный круг… И было бы совсем страшно жить в этом смертном непроницаемом мраке, если бы не было таких, как моя Исидора. Их всячески стараются выявить, изолировать, выслать из страны, а то и просто убить, но они есть и, кажется, только они знают выход из этого тупика… И если бы не Исидора, если бы не наши с ней встречи и беседы, если бы не моя к ней любовь, то неизвестно еще, чем бы закончилась сегодня операция Сумасшедший в горах… А ведь я, помнится, и слышать не хотел о том, что ее так интересовало. Называл ее сопливой революционеркой… Политика, политика!.. А это и не политика вовсе. Это жизнь! Жизнь, свет, любовь… Душу из гада выну!

Начинало светать, и вокруг проявлялись, словно возникали из небытия, призрачные силуэты деревьев. Вуд поднялся с камня, на котором сидел, потушил последний окурок, потом вытащил из кармана фонарь и в его неярком свете собрал остальные окурки и прикрыл их вырванным дерном. Потом он осветил ямку, в которую положил чудесные вещи из будущего. Там уже не было ничего, и даже примятая было трава почти совсем распрямилась. Тогда, еще раз осмотревшись, он двинулся в дорогу.

Когда он добрался до окраины городка, уже совсем рассвело. Никаких кордонов нигде не было заметно, видимо, известие об убийстве президента еще не покинуло кабинет министров. Городок спокойно спал, набираясь сил перед очередным днем веселья.

Вуд вышел на берег океана. Перед ним в обе стороны раскинулся пляж, чистый и прекрасно оборудованный, только непривычно пустой. Было удивительно тихо, лишь волны прибоя чуть слышно шептали что-то береговой гальке. Это была сама вечность. Они шептались так миллионы лет назад и через миллионы лет будут шептать то же самое.

Вуд снял брюки и рубашку и неторопливо вошел в воду. Вода была удивительно мягкая и теплая. Неподалеку покачивалась небольшая медузка. Окунулся в вечность, — подумал Вуд и рассмеялся.

Когда он снова оказался на берегу и стал одеваться, сквозь шепот прибоя донесся вдруг какой-то посторонний глухой шум. Вуд поднял голову. Шум быстро нарастал, приближался, и вот высоко и чуть в стороне как большие серые жуки, с рокотом пронеслись по направлению к горам два военных вертолета. Они летели в сторону метеостанции.

— На этот раз вы опоздали, мистер Клаппер! — злорадно подумал Вуд, проводив взглядом вертолеты.

Прямо из океана вставало огромное красное солнце, словно выглянул из-за горизонта чей-то любопытный доброжелательный глаз.

По дороге вдоль берега прошел высокий полисмен, равнодушно кинув взгляд на раннего купальщика. А потом вдруг где-то вдалеке завыла сирена, к ней присоединилась другая. Неразборчиво пролаяла что-то рация, висящая у полисмена на плече, и он бросился бежать, нелепо вскидывая длинные ноги.

И тут Вуд вспомнил, что до сих пор не знает своего нового имени, что в спешке с отлетом, а скорее всего просто уверовав во всемогущество ребят из будущего, он даже не заглянул в паспорт. Вуд достал из кармана бумажник и вытащил из него серые корочки.

Паспорт был сделан отлично. Даже зная, что он липовый, Вуд не мог найти никаких зацепок. Такой паспорт вполне мог быть выдан, скажем, в родном полицейском участке на Радужной улице. Все печати и отметки вплоть до особых были на своих местах. Индекс крови, генетический код, фотография…

Вуд открыл третью страницу. На строчках, предназначенных для имени и фамилии четким каллиграфическим почерком было выведено:

ЖАН-ПЬЕР ЛАРУШ

Вуд ощутил некоторое беспокойство. Что-то тут было не то, соринка какая-то в глазу… В памяти его вдруг возникли пейзажи Столицы двадцать четвертого века, и он сразу все понял. Так вот отчего глаза Маккина показались ему столь знакомыми!.. Он действительно видел их раньше. Каждый день. И увидит еще не раз.

Нужно всего лишь взглянуть в зеркало.

Content

Николай Романецкий
Сумасшедший в горах

Глава первая ЗАДАНИЕ

Глава вторая НАЧАЛО

Глава третья ЗНАКОМСТВО

Глава четвертая ОХОТА

Глава пятая ПОРАЖЕНИЕ

Глава шестая РЕШЕНИЕ

Глава седьмая ВОЗВРАЩЕНИЕ