Юлия Валериановна Жадовская

В стороне от большого света

Часть первая

I

Мне не было еще двух лет, когда я лишилась матери. Отец мой вскоре женился на другой и через год умер, не оставив мне никакого состояния. Небольшое имение моей матери было еще при жизни его продано за долги. Мачеха моя имела, как я слышала от тетушки, хорошее состояние, но после смерти моего отца уехала за границу, где и осталась навсегда, выйдя замуж за какого-то доктора, француза.

Незадолго до смерти мать моя вручила меня старшей нежно любимой сестре своей, которая и взяла меня к себе, как только матушка скончалась. Тетушка моя была старушка лет шестидесяти; она была девица, но в ней вы не заметили бы и тени тех недостатков, которые обыкновенно приписывают старым девушкам; она была добра и кротка; лицо ее носило до старости следы красоты, некогда замечательной. Может быть, это было одною из причин, что характер ее не испортился, не очерствел; ее не раздражала мысль, что она будто обижена, обойдена за какой-нибудь резкий недостаток в наружности. В молодости она имела много обожателей, но была влюблена однажды, на всю жизнь. Родители и слышать не хотели о браке ее с этим человеком и никаких средств не считали непозволительными для того, чтобы разлучить их, и успели в этом. Эту эпоху своей молодости тетушка называла "романом своей жизни". Она до старости сохранила в душе чувствительность и заливалась слезами над произведениями Августа Лафонтена и других чувствительных писателей и с трепетом следила за ужасами "Удольфских таинств". Но эта чувствительность не распространялась у нее на все без разбора, кстати и некстати, В практической жизни тетушка была добрая хозяйка, любившая хорошо покушать и напиться кофею поутру. Она не была тем, что называют образованною, и не имела на это никаких видимых претензий; воспитываясь у своей бабушки, она одна из всего семейства не знала французского языка, но во многих случаях обнаруживала ум ясный и практический. Она не любила задавать тон, то есть казаться выше того, что есть, но любила, чтобы все у нее было хорошо, чтобы соседка, уезжая с ее обеда, говорила: "Какой прекрасный стол у Авдотьи Петровны! Когда ни заезжай, голодна не будешь…".

Как теперь гляжу на эту добрую старушку: темный капот и белая косынка на голове, повязанная "маленькой головкой", составляли ее будничный наряд, Чепцов она не любила, потому что они закрывали ей уши и усиливали глухоту, и оттого чепец являлся на ее голове только по воскресеньям или по случаю какого-нибудь редкого визита дальнейшей богатой соседки. В воскресенье и праздники тетушка облекалась какою-то торжественностью и особенным достоинством, но эта торжественность продолжалась только до обеда; после обеда которая-нибудь из соседок говорила: "Что это вы, родная, не изволите снять чепчика?". Тетушка всегда с радостью принимала подобное предложение, и голова ее снова красовалась в белой косынке.

Соседки у нас были поблизости все бедные, у самой богатой считалось не более пяти душ. Некоторые из них были сверстницы тетушки; другие были еще детьми, когда она была молода; но всех их связывали с тетушкой и между собой более или менее общие интересы. Тетушка была между ними, как в своей семье. Они искренне любили ее, и тетушка платила им тем же; они разнообразили ее уединенную жизнь и были ходячими газетами нашего края. Посещая окрестных помещиков, они имели возможность узнавать и передавать тетушке, уже много лет никуда не выезжавшей по случаю слабости здоровья, все новости: свадьбы, похороны, продажи и покупки имений, выезды, и приезды. Тетушку занимало все это, потому что редкий помещик или помещица не были сыном, внуком, близким родственником ее прежних знакомцев, а кто постарее, то и самим знакомцем. Мужчин в нашем доме не было и духу, горничные исправляли должностьлакеев. У соседок мужья были или пьяницы, или уж так необразованны и грубы, что сами дичились тетушки, а иной, живя дурно с женою, знал, что тетушка поглядит на него не совсем ласково. Эти мужья были большею частью причиной всех драматических приключений в нашем околодке, то есть шуму и драк по праздникам в окрестных деревнях. Из этих господ только один появлялся еще в торжественные праздники в маленькой гостиной тетушки; это был некто Андрей Петрович. Этот Андрей Петрович некогда служил где-то в суде, потом женился на дочери одной из наших соседок и в первые годы супружества безжалостно бил свою жену, которой покровительствовала тетушка; но вдруг он переменился, стал хорошим хозяином и перестал бить жену. Чудную эту перемену приписывали одному знахарю, к которому тихонько ездила Варвара Степановна посоветоваться о своем горе.

Появление мое в доме тетки принесло ей большую радость. Я была новым звеном, привязывавшим ее к земле. Она теперь имела право, несмотря на свои шестьдесят лет, желать продолжения жизни, потому что эта жизнь нужна была маленькому существу, отданному ее покровительству. Воспитание мое… но у меня не было того, что называется воспитанием. Я не знала гувернанток: тетка терпеть их не могла. Русской грамоте я выучилась еще на пятом году, с пяти лет пристрастилась к чтению и до пятнадцати ничему больше не училась. В то же время я выучилась и писать самым оригинальным образом. Малюткой я копировала сперва печатные буквы, потом стала подражать почерку нескольких старинных писем и бумаг, хранившихся в незапертом сундуке в углу диванной; мне было позволено разбирать их, с тем чтобы, насмотревшись, я снова уложила их в прежнем порядке. Если удавалось мне написать несколько уродливых строчек, я с восторгом показывала их тетушке, которая иногда замечала, что азы у меня, точно пьяные, покачнулись набок, или червь похож на крючок; но тут же целовала меня и прибавляла, что если я буду стараться, то выучусь писать скоро и хорошо.

Я ела с теткой по середам и пятницам постное; вставала с ней к заутрене и вообще восхищала всех тем, что была "как большая". Так как я была слабый, худенький ребенок, то тетка всю зиму держала меня безвыходно в комнате, как говорят, в хлопках, что не мешало мне простужаться и хворать. Тогда заботам и огорчениям доброй тетушки не было конца: поднималась вся домашняя аптека; мне обкладывали голову листами соленой капусты, поили мятой, и только в крайних случаях давали огуречного рассолу. Тетка не верила докторам, да, правда, в деревне поневоле обходилось дело без доктора: губернский город был за 200 с лишком верст, а уездный врач находился большею частью или на следствии, или где-нибудь у помещиков.

В сумерки тетушка сажала меня перед собой на стол, спустя ноги мои к себе на колени, и, погладив меня по голове, начинала рассказывать по моей просьбе сказку. Сперва рассказывала мне о "Хитрой лисице и волке", о "Строевой дочке". С каким наслаждением я слушала тетушку! Однажды тетушка вдруг припомнила сказку из "Тысячи и одной ночи". Купцы, принцы, принцессы, волшебницы потянулись передо мной пестрою вереницей. Весь вечер я была в каком-то обаянии. Легши в постель, я стала припоминать сказку, и — странное дело! — передо мной явился ряд новых образов, новых приключений, о которых не рассказывала тетушка, но которые родились в моем, сильно потрясенном воображении. С этих пор явилась у меня странная способность рассказывать мысленно самой себе сказки, созданные моим же собственным воображением. Сперва это были сказки, после — целые романы. Эта способность, которую нет возможности объяснить тем, кто не имеет ее, была для меня источником невыразимой отрады. Бывало, по целым часам хожу я задумчиво взад и вперед по комнате, и если б был при мне какой-нибудь опытный наблюдатель, то верно бы удивился, увидев на детском лице моем то слезы, то радость, то ужас, то испуг. Этих долгих путешествий по комнате не могла не заметить и тетушка, и в самом деле странно было видеть маленькую девочку, расхаживающую с самым глубокомысленным видом. На все вопросы тетушки, о чем думаю, я отвечала неопределенным "так…", и она переставала спрашивать меня, сказав: "Ну, Христос с ней: она что-нибудь да думает".

На девятом году судьба послала мне друга. Рядом с нашею усадьбой находилась усадьба Марьи Ивановны. Имение Марьи Ивановны состояло из десяти душ крестьян и земли, совершенно смежной с тетушкиной, так что дом Марьи Ивановны отделялся от нашего двора только забором и одним углом упирался в тын тетушкиного сада, приютясь таким образом под тень полувековых берез. Марья Ивановна была родственница тетушки и крестница ее, но уже давно не ходила к ней, потому что была за что-то в ссоре с тетушкой. Ссора эта была семейная и не касалась никаких хозяйственных интересов. Марья Ивановна была вдова; у нее было двое детей, сын и дочь; последняя была одних лет со мной. До тех пор Лизу видала я иногда издали, в церкви или, гуляя, сквозь забор садовой решетки. Встречаясь, мы всегда расходились, как посторонние, потому что девушка, провожавшая меня, боялась прогневать тетушку, позволив нам сойтись.

Однажды — помню, это было в Рождество, — мы отправились к обедне; маленькая церковь была полна; за чепцами барынь теснились пестрые платки баб; за ними толкались мужички. Тетушку конвоировали два дворовых человека в синих кафтанах, с помощью которых мы протеснились вперед и заняли должное нам место. Общим движением я была выдвинута и очутилась у самого амвона, рядом с Лизой. Тетушка, видя, что я тут безопасна от толчков, оставила меня.

Я взглянула на Лизу, она на меня, и мы обе тихонько засмеялись, сами не зная чему. Этим знакомство наше было сделано. Сердце мое билось от удовольствия и от какого-то нового для меня чувства. Неодолимая сила тянула меня к Лизе, мне хотелось обнять и расцеловать ее, но я была слишком «умное» дитя и удержалась от такого порыва. Мы довольствовались взглядами и улыбками; мы даже тихонько проговорили друг другу несколько слов. После обедни мне дали целую просфору; этим преимуществом пользовалась я всегда, потому что тетка давала муку на просфоры и вообще считалась старшею и богатою прихожанкой. Просфора эта была для меня очень приятным даянием: обедня кончилась поздно, а тетушка никогда не пила чай до обедни и мне не давала, и я, бывало, порядочно проголодаюсь.

Я предложила Лизе половину просфоры…

— Кушайте, — сказала она мне, — я не хочу.

— Мне много, я не съем всего.

Лиза взяла и поблагодарила меня. Между тем соседки обступили тетку и с торжеством говорили, указывая на меня:

— Посмотрите, какой ангел, какая доброта! Взгляните на них, что за парочка!

— Пойдемте здороваться с тетушкой, — шепнула я Лизе.

— Я не знаю, как маменька, — робко отвечала она.

— Ничего, ступай! — сказала стоявшая за нами Марья Ивановна, которая давно искала случая помириться с тетушкой.

Тетушка поздоровалась с Лизой благосклонно, думая, что та подошла к ней единственно по влечению сердца. Вслед за дочерью подошла к тетке и Марья Ивановна. Тут совершилось между ними примирение без слов, без объяснений. Тетушка пригласила Марью Ивановну обедать, и с Лизой. О, каким это было для меня праздником!

С этого времени Лизе позволено было приходить ко мне каждый день, и скоро мы сделались почти неразлучны. Лиза была красивая девочка, с темными волосами, большими серыми глазами и черными тонкими бровями; большой нос только придавал ей серьезное выражение. Она была суха и скрытна в обращении. Доверенность ее приобреталась не скоро. В домашней жизни ее матери были какие-то таинственные для меня темные пятна, и потому, отпуская Лизу ко мне, она старалась внушить ей недоверчивость; она знала, что это лучшее средство сделать ее скромной. Лиза была странное существо. Горе и радость выражались у нее так бледно, так тихо и, несмотря на то, возбуждали участие; но вообще она принимала за горе то положительное горе, которое легко можно определить словами и которое не выходит за границы материального. Она почти никогда не плакала, говорила, что слез у нее не вышибешь и обухом. Никогда ни к кому не ласкалась без причины так, по влечению внутреннего чувства, переполняющего через край молодое сердце. Раз, помню это как теперь, мы ходили в саду в ясный весенний день; солнце обливало горячими лучами синеватую зелень пихт и сверкающие листья берез; воздух напоен был живительным запахом свежей зелени и благоуханием ландышей, которые выставляли серебряные колокольчики из-под широких, атласистых, темно-зеленых листьев своих. Чувство безотчетного счастья вдруг охватило все существо мое, сладкий трепет проник меня, и, заливаясь слезами, я вдруг обняла Лизу и скрыла лицо на ее груди. Она посмотрела на меня с удивлением и на поцелуй мой отвечала с убийственным комизмом:

— Здравствуй! давно не видались! — потом прибавила, — какая же ты странная!

Я глубоко обиделась; сердце у меня сжалось непривычным холодом. Лиза заметила это и сказала:

— Послушай, Генечка, ты не сердись на меня, я уж такой человек, я не могу ласкаться; я тебя люблю, ты знаешь, но ласкаться не могу; спроси хоть маменьку, и она тебе скажет; я и сама не рада.

Это успокоило меня, я скоро примирилась с ее холодностью, уверив себя, что она уж такой человек.

Странно, что книги никогда не могли возбудить ее внимания; она засыпала на второй странице каждой повести или романа, как ни были занимательны они; но слушала с удовольствием, когда я рассказывала ей читанное. Лиза была строга и положительна не по летам, так же как я мечтательна не по летам; но между тем мы притворялись детьми перед старшими и удалялись от всего, что нас не касалось. Самолюбие уже говорило в нас, и услыхать: "Вы еще дети, это не ваше дело" — было бы нам очень обидно.

И вот незаметно создался для нас особый мир и окружил нас волшебною чертой. Мы стали играть… Но эти игры не походили на игры других детей, где куклы и воображаемые гости составляют все. Нет! наши игры были целые романы, драмы, поэмы… Воображение мое работало сильно, и яркость моих вымыслов увлекала мою подругу. Слово «будто» было волшебным жезлом, по которому двигалось и творилось все, чего бы мы ни пожелали… Часто мы обливались горькими слезами в наших играх и тогда, когда уже были почти взрослыми. Игры наши росли и развивались по мере того, как развивались наши способности, разгорячалось воображение; общество, балы, любовь, тираны и покровители, богатство, удовольствия, радость и горе — всем этим окружали мы себя полно и живо, угадывая по своему разумению то, чего еще не испытали в действительности; чтение романов также немало способствовало этому. Так, не выходя за решетку сада, мы совершали дальние путешествия, попадались в руки разбойников; влюбленный в меня атаман готов был уже сделаться моим мужем, и вот является неожиданный избавитель; разбойники упорно защищаются, наконец побежденные, спасаются бегством. Избавитель, разумеется, очаровательный молодой человек, ранен; мы ухаживаем за ним; я влюбляюсь и любима взаимно; но тут жестокий отец разрушает своею непреклонною волей все наши надежды и принуждает меня выйти за знатного старика. Лиза — тогда уже, разумеется, под другим именем, — старшая сестра моя, собирает меня, несчастную жертву, к венцу, похитив из цветника несколько лилий и пунцовый пион для такого торжественного случая, потом приводит меня, полную отчаяния, в великолепно убранный зал, наполненный гостями (то есть в пустую старую беседку в саду), тут я падаю в обморок… Общее смятение… и наконец появление Дуняши с докладом, что тетенька приказала нас позвать кушать чай или обедать. Очарование исчезает и заменяется действительностью, имевшею для нас в то время также свою прелесть. Печальная невеста бежит с громким смехом по длинной густой липовой аллее к дому, где вместо жестокого отца ждет ее добрая тетушка, вместо ненавистного свадебного пира — густые сливки и ягоды.

Нам минуло четырнадцать лет. Я, бывшая до сих пор меньше ростом Лизы, вдруг выросла и развилась, так что на полвершка переросла мою подругу. Мы стали и на вид совсем большими; и соседки, и тетка обращались с нами уже как со взрослыми. Нас звали неразлучными; тетка же называла нас любовниками, потому что мы всюду и всегда являлись вместе и одна без другой не выходили даже в другую комнату. Лиза всегда ночевала дома, и каждое утро я с трепетом ожидала, когда появится она в своей шубеечке на дороге перед домом. Иногда зимой она, бывало, подкрадется и бросит снегом в стекло. Простуды она не знала и никогда не была больна; зато я хворала порядочно, хотя всю зиму и сидела безвыходно в комнатах. Но случалось на святках, когда тетушка заговорится с соседкой, решусь я выбежать с Лизой тихонько на крыльцо. Это было не так трудно, потому что крыльца было два, передняя всегда пуста, и нас не могли видеть. Боже мой! какой это был подвиг! Сердце билось, будто совершалось преступление; стащишь, бывало, большой платок, висевший всегда на тетушкиных ширмах, накинешь на голову… так и хочется вырваться на волю…

— Надень мои валенки! — молвит Лиза, — видишь ты какая фарфоровая…

— А ты как же, Лиза?

— Я не простужусь; я так надела валенки; я все в башмаках по снегу хожу.

И выйдем мы со страхом, скрипнув дверью. И глянет, бывало, на нас своими бриллиантами звездная, морозная ночь, и хорошо нам, и весело, и стоим мы, будто очарованные, на хрупком снегу, пожирая взором пространство, залитое лунным светом, засыпанное миллионами искр, и глядим мы на звездное небо, синее, безграничное, как надежда, чудное и далекое, как будущность, о которой мечтает доверчивая молодость…

А когда наступала весна, когда яркий поток ослепительного света вливался в окна, не завешенные драпировкой, и воробьи весело чирикали на кустах сирени, покрытых почками, и скворец распевал на своем скворечнике, а на окошке начинали цвести ирисы и авриколии, и оживающие мухи жужжали на теплом стекле, — о, какой чудный мир отрады и блаженного восторга раскрывался тогда в душе моей! Как стремилась я вырваться на воздух, с какою завистью смотрела на здоровых ребятишек, которые валандались в весенних лужах, с какою любовью приникала я к ветке вербы, занесенной Дуняшей или Аннушкой в девичью; как вдыхала свежий запах ее коры; как ждала, как молилась, чтоб поскорей сошел снег и солнце высушило землю, потому что только тогда кончалась моя неволя, только тогда открывался вход в необъятный храм природы, где я пила полною грудью живительную струю весеннего воздуха.

У Марьи Ивановны, как я сказала выше, был еще сын, годом моложе Лизы; азбука едва была знакома мальчику, который, по выражению тетушки, бегал как саврас без узды. Митя приходил к нам с сестрою только по воскресеньям и праздникам поздравить тетушку, что он, по внушению матери, считал непреложною обязанностью; прочие же дни предпочитал играть с мальчишками в бабки или разорять птичьи гнезда, против чего Лиза ужасно восставала. Мы вообще не питали к нему никакого уважения и никогда не пускали в свои игры.

Марья Ивановна вспомнила, что сыну пора приниматься за грамоту, и стала отыскивать учителя "не мудреного", да с тем, чтоб уже кстати поучил и Лизу, которая, однако, читала порядочно.

— Генечку мою нечего учить, — говорила тетушка, — будет время, сама всему вы-учится; она читает бесподобно, пишет очень порядочно; мне самой Бог помог ее выучить.

— Вы, маменька, другое дело, — говорила картавя Марья Ивановна, — вы и сравненья нет. Не будь, у меня Митеньки, я бы Лизу и не подумала учить, ну а мальчика так оставить нельзя… А легко будто это? Вот учитель-то сто рубликов просит… а от какого состояния?

— Ну, уж так и быть, я заплачу учителю, — сказала тетушка.

Марья Ивановна бросилась целовать у нее руку.

В одно мартовское утро Лиза живее обыкновенного вбежала ко мне в комнату.

— Здравствуй! — сказала она, пахнув на меня свежим воздухом, — что это ты до сих пор в постели?.. Ах ты, соня эдакая!

— Да ты, Лиза, вчера в котором часу легла?

— Как пришла от вас, в девять часов.

— Ну а я до двенадцати читала тетушке… Ах, Лиза, что это за книга, Мельмот-Скиталец!

— Ну полно, ты, с книгами! К нам учителя привезли…

— Привезли? — вскричала я и тотчас стала одеваться. — Ну, скажи, что он? молодой?

— Молодой.

— Хорош ли?

— Ничего, недурен…

— Черноволосый?

— Нет, белокурый…

Лиза рассказала мне со всеми подробностями о приезде учителя и первый разговор с ним матери. Она смешила меня безо всякого намерения смешить. Притом же в то блаженное время смех наш ежеминутно раздавался, заставляя иногда улыбаться даже Федосью Петровну, тетушкину ключницу. От тетки мне всегда доставалось за смех.

— Генечка! — говорила она тоном строгости, — эй! привыкнешь смеяться поминутно, будешь смеяться и в обществе.

Добрая тетушка! как она ошибалась: привыкнуть быть веселой! как будто это возможно.

Я смеялась только с Лизой, а без нее была иной человек; да и при ней часто вдруг набегали на меня минуты безотчетной тоски, я садилась в угол и плакала. Мы не смеялись, когда в сумерки смотрели в окно, как догорала заря или носились серые облака. Тут мы или молчали, или говорили не по-детски о предметах высоких и недоступных нам, решая по-своему вопросы, волновавшие наш ум. Я старалась заинтересовать мою подругу тем, что сама считала высоким и прекрасным. Лиза, впрочем, терпеть не могла отвлеченных разговоров, и когда я замечтаюсь, она всегда, бывало, прервет меня:

— Ну, мать моя, ты уж пошла рассуждать, точно ученая.

Я падала с облаков и становилась в уровень с ее положительностью, которая исчезала только тогда, когда мы начинали играть.

Жизнь моя разделилась незаметно на две половины: на жизнь с Лизой и на жизнь без нее. Все время одиночества я посвящала на чтение и на беседу с тетушкой, которой рассказы были для меня приятны и занимательны. Но не всегда рассказывала тетушка: часто она поучала и читала длинные нотации, которые я слушала с наружным терпением; но несмотря на то, многое оставалось у меня в сердце, и я часто сознавала внутри себя, что тетка говорит правду. Так ее речи были иногда полны истины. Приезд учителя не нарушил моих свиданий с Лизой; она приходила ко мне только часом позже утром и уходила часа на полтора после обеда учиться, и то не всякий день. Об учителе разговоров у нас было немало. Она пересказывала мне каждое его слово, иногда посмеивалась над ним; говорила, что у него много стихов, что он привез с собой десятка два книг. Говорила также, что он спрашивал обо мне, что просил ее кланяться мне и просит у меня книг, потому что он умирает от скуки.

Я знала неряшливость, царствовавшую в доме Марьи Ивановны, и понимала, как тяжело было мало-мальски порядочному человеку жить тут, не имея с кем перекинуться мыслью. Я посылала ему книги, и когда получала их назад невольно перелистывала их… некоторые места были подчеркнуты карандашом…

А между тем апрельское солнце сгоняло последний снег, и сад принял какой-то зеленовато-бурый оттенок. Иные аллеи начинали уже просыхать, и дикий цикорий зацвел на завалинах у стен дома. Мы обдумывали с Лизой, как бы попроситься у тетушки погулять, и сердце мое замирало при мысли об отказе. Наконец в один теплый день вошла я к тетушке. Она сидела за книгой и шепотом читала.

— Что ты, Генечка? — спросила она, заметив меня.

— Тетенька! отпустите нас погулять, очень тепло, спросите Федосью Петровну…

Тетушка выходила на воздух только в самые жары. Тут же кстати вошла и Федосья Петровна.

— А что? тепло на дворе, Федосья? — спросила тетушка.

— Тепло, хорошо, сударыня. Али детям погулять хочется? Отпустите, матушка! тепло сегодня, не простудятся.

Никогда не забуду той радости, которую я чувствовала при этом решении.

За дверьми тетушкиной комнаты ждала меня улыбавшаяся Лиза; она радовалась больше за меня, чем за себя, потому что прогулка не имела для нее такой новизны и прелести, как для меня. Я прыгала, как козленок, и обнимала всех горничных. Через несколько минут явилась Федосья Петровна с целым возом на руках разной одежды. Я с ужасом глядела на толстый ватный капот и тетушкину меховую кацавейку, на платки и кофточки, которые должны были накутаться на меня. Радость моя несколько помрачилась при мысли, что я едва буду в состоянии поворотиться, не только бегать.

Начался процесс одеванья.

— Федосья Петровна! да вы меня задушите, — говорила я умоляющим голосом.

— Ничего, сударыня, — отвечала она, — простудитесь — хуже будет; куда мы тогда поспеем? все будем виноваты у тетеньки.

Наконец, задыхаясь от жару, скорее похожая на копну сена, чем на живого человека, вкатилась я к тетушке, увлекаемая вперед собственною своею тяжестью.

— Тетушка! мне душно, мне жарко! — восклицала я почти со слезами, — нельзя ли снять хоть кацавейку?

— Смотри, не простудись, Генечка! не срази ты меня…

— Да этак я хуже простужусь, — замечала я чисто инстинктивно.

— Не снять ли уж и вправду кацавейку, Федосья, ежели очень тепло?

— Как прикажете; оно тепло-то, тепло… ветерочек есть маленький.

— Вон, видишь ли, Генечка, ветрено, говорят.

— Да какое ветрено, тетенька! посмотрите, деревья не качаются…

— Ну уж сними с нее кацавейку. На вот, надень мой платок, он претеплый.

И тетушка сняла с себя платок и, к великому моему удовольствию, заменила им кацавейку.

Мы вышли. Федосья Петровна проводила нас и обещала прислать нам сказать, когда будет время воротиться домой. Глубоко и ярко сияло над нами голубое весеннее небо и, казалось, вызывало магнетическою силою из земли разнообразные растения, разбивало почки на деревьях и всему давало жизнь и блеск. Нас обдавало тем теплым, проницающим воздухом весны, который заставляет сердце биться сильнее обыкновенного и располагает душу к мечте и вере в счастье. Мы добежали до конца сада и остановились в нескольких шагах от калитки, выходящей в поле, вскрикнув от неожиданности: у калитки стоял учитель.

— Ах, Павел Иваныч, как вы нас испугали! — сказала Лиза.

— Извините, — сказал он, — я никак не хотел испугать вас. Здравствуйте, Евгения Александровна! — обратился он ко мне свободно и весело, будто старый знакомый.

Я отвечала ему тем же. Я живо помню этот первый разговор мой с ним.

Мы походили с ним на старых друзей, давно не видавшихся и спешивших в короткое свидание передать друг другу свои впечатления.

Во время самого жаркого разговора Лиза сказала как-то отрывисто:

— Пора и домой, нас зовут.

И в самом деле, визгливый голос Дуняши раздавался по саду. Мы простились с учителем и бросились к ней бегом навстречу.

Придя домой, я вспомнила, что Лиза ни разу не вмешалась в разговоры наши и что ей было скучно, потому что подобные разговоры были не в ее вкусе.

— Что это ты не говорила с нами? — спросила я ее.

— А что мне говорить? Я не умею говорить по-твоему, да и терпеть не могу говорить с ним…

— Отчего же, мой друг? — спросила я с изумлением, — он, кажется, умный человек.

— Он мне противен; иезуит, должен быть.

— Почему ты так думаешь?

— Да уж так, сердце мое чувствует, недаром я так не люблю его; вот вспомни меня.

Лиза имела на меня большое влияние, и потому слова ее огорчили меня и родили какое-то чувство сомнения насчет учителя. Я считала себя, не знаю почему, будто виноватою перед Лизой и старалась всячески заставить забыть ее, что я так исключительно занималась в саду учителем.

Дни становились все теплее. Мы наконец уже получили свободу гулять, сколько душе угодно; тетушка давала нам эту свободу в уважение краткости северного лета. Уже длинные косы мои свободно бились по моим плечам; я не любила носить их обвитыми вокруг головы, как всегда делала Лиза, за что тетушка звала меня Авессаломом.

Свидания наши с Павлом Иванычем повторялись довольно часто; но, Бог весть, отчего мне неловко было говорить с ним при Лизе. Он, видимо, искал нас встретить и показывал в отношении ко мне тонкую внимательность в обращении. Сердце мое билось каждый раз, когда приветливые звуки его голоса касались моего слуха. Мне становилось так хорошо, так отрадно после разговора с ним, как будто тяжесть спадала с моей души. Летом Лиза не была так безотлучна со мною, как зимой; она часто отправлялась с матерью за грибами; это было для нее слишком большое удовольствие, и она бы не пожертвовала им для моего общества. Учитель почти всегда оставался дома, и я уверена была, что после обеда найду его у решетки сада.

Да, я забыла сказать еще что-нибудь о его наружности: помню, что это был белокурый, с тонкими, приятными чертами лица молодой человек среднего роста, с такими мягкими, шелковистыми на взгляд волосами, что невольно хотелось погладить их. Голубые глаза его смотрели на меня внимательно и грустно. Теперь только припоминаю я, что одет он был, увы! в очень старый сюртук.

Однажды, после обеда, мы разговаривали с ним через забор; крик гусей заставил нас оглянуться, птичница прогоняла мимо нас свое стадо.

— Здравствуйте, матушка Евгения Александровна! — сказала она.

Мне вдруг стало неловко и совестно. "Что подумает она, видя, как я одна разговариваю с учителем? Что если это подаст повод к сплетням? если узнает тетушка?.." Но я старалась отогнать эту мысль, и нам снова стало хорошо и весело.

Не забуду я этого дня! мне кажется, и теперь вижу я это синее небо; жаркий воздух румянит мне лицо; рой насекомых жужжит на разные тоны; солнце сушит скошенное сено, и ветерок едва колышет листья берез; вдали за садом сверкает извилистая река; я вижу ее сквозь забор, так же как таинственную синеву дали, как колышущиеся нивы, пестреющие васильками, и дикую ленту дороги, по которой подымается облако пыли и скрипит несмазанная телега. И стоим мы несколько времени под гнетом непостижимого обаяния, и на меня близко, сквозь тын, смотрят два блистающих глаза и слышится дыхание человека, первого любящего меня человека, того, чей голос впервые пробудил в юном сердце моем новые, сладостные ощущения. И голова моя не кружилась, и мне не было страшно — нет, я полною грудью дышала этим очаровательным воздухом, недрогнувшими устами пила первую струю счастья; мне казалось, что жизнь давала мне должное, и я, не краснея, принимала дар ее.

— О чем вы думаете? — спросила я его.

— Я думаю о том, что люблю много, преданно и безгранично, — отвечал он.

— Кого же это вы любите? — спросила я так тихо, что голос мой слился с шепотом листьев… — Хотите меня сделать своей поверенной?

Я уже начинала хитрить.

— Вас, — отвечал он так же тихо, — ведь вы должны же знать это. Вас люблю я, как никого не буду любить… Мне кажется, мне чувствуется, что и вы любите меня.

Странно! Как ни была я приготовлена к подобному ответу, но он меня до того поразил, что первым делом моим было скрыть пылавшее лицо мое за веткой березы, потом бежать, бежать без оглядки домой… И, может быть, в первый раз пробежала я без внимания мимо роскошных групп пионов, пунцовых и розовых, мимо душистых нарцизов и роз; в первый раз я пришла в комнату, не сорвав ни одного цветка. Тетушка еще спала. Я остановилась перед зеркалом в гостиной и с каким-то странным любопытством вперила в него взор. Я любила! эта мысль горела в уме моем ярким заревом… Я любима! и я смотрела на себя и, казалось, видела себя в первый раз… Да, ему нравятся и эти длинные светлые косы, которые мне так хотелось переменить на черные, и эти глаза… да глаза-то у меня недурны, мне и Лиза говорила… Она говорила: "Как бы тебе к этой белой коже да черные волосы и черные брови, ты бы просто была красавица…".

И тут узнала я, что не нужно быть красавицей, чтоб быть счастливой…

— Здравствуй! что это ты любуешься на себя? — сказала тихо вошедшая Лиза.

Мне стало стыдно. Я скрыла, как могла, свое волнение и начала расспрашивать Лизу, много ли она набрала грибов. А между тем совесть моя вопияла против того, что я имела тайну от подруги, так много любимой мною. Но как сказать? как признаться? Я знала ее строгость, знала ее ненависть к Павлу Ивановичу. Я страдала потому еще, что сердце мое жаждало откровенности.

Птичница, однако, не прошла мимо нас даром; она сказала таинственно горничной о том, что, дескать, барышня все разговаривает с учителем; от горничной этот донос непо-средственно перешел к Федосье Петровне; но Федосья Петровна была хитра и осторожна; она не решилась сказать об этом тетушке вдруг, а стала присматривать за нами.

Я долго ничего не замечала. Но однажды Лиза, сидя со мной на балконе и поглядев на меня своими большими серыми глазами, покачала значительно головой… Она знала, что это было верное средство возбудить мое беспокойство. Я просила ее не мучить меня молчанием.

— Послушай, — сказала она, — ты разве хорошо делаешь, что любезничаешь с учителем? Все тебя осуждают, да еще, пожалуй, и он первый будет над тобою смеяться. Вчера была у нас Марья Матвевна (соседка), и она уж слышала: "Как жаль, — говорит маменьке, — он, должен быть, ужасный человек, а она еще ребенок". А маменька говорит: "Моя Лизавета таких же лет, да в одном доме живет, а, слава Богу, ведет себя не так… Жаль, говорит, бедная маменька крестная! а как скажешь, Марья Матвевна, сама посуди!". Вот что говорят! а наша Арина говорит, что вы уж с ним целуетесь… Да ты не пугайся, ты брось это все, так и говорить перестанут… Али ты и вправду влюблена? — видишь, ты побледнела как! — сказала она, взглянув на меня.

Я чувствовала, как вся кровь прихлынула мне к сердцу; я дрожала от горя и негодования, и наконец залилась слезами, проникнутая глубоким оскорблением… Я рыдала, прислонясь к деревянной колонне балкона. Лиза долго глядела на меня своими спокойными глазами, потом вдруг наклонилась ко мне и сказала почти нежно:

— Да полно плакать, о чем ты плачешь? Экая важность! полно, все пустяки! вперед ничего тебе не скажу. Вот он сколько тебе горя наделал! недаром я терпеть его не могу.

Знаете ли вы, как тяжела первая клевета, каким камнем западает она в молодую, доверчивую душу, как мрачит чистый поток первых девственных мечтаний? Это первое зерно зла, это начало сомнения в жизни…

Лиза успела, наконец, успокоить меня немного, но весь тот день я не могла без ужаса вспомнить, что выдумало на меня праздное воображение болтуньи Арины. Через несколько дней я стала как будто привыкать к своему горю; но уже далеко не те были мои свидания с ним: они отравлены были сомнением, страхом и чем-то необъяснимо грустным. Он не мог не заметить этого, но я скрыла от него причину моей печали и рассеянности.

Однажды Лиза сказала мне, что она идет после обеда за грибами. День был дивный; ночью шел дождик; сад дышал благовонною сыростью, зелень его переливалась ярче обыкновенного. Мы сидели на крыльце: широкий двор расстилался перед нами изумрудным ковром, кой-где испещренным лиловыми колокольчиками, алою купальницей да золотистыми цветочками лютика. Три девочки и мальчик, все не старше пяти лет, полунагие, как амуры, живописно расположились на траве. Они строили домик из старых кирпичей; их полненькие ручонки сверкали на солнце, и серебристый смех раздавался звонко. Вдали, за двором, синел лес, который был недоступен для меня, как эдем для грешника, и, вероятно, потому именно манил меня неодолимо. Тетушка имела странное упрямство не пускать меня дальше сада.

— Как ты счастлива! — сказала я со вздохом Лизе, — ты идешь в лес! Нарви мне ландышей: в саду немного, и я рвать их не хочу, потому что вечером наслаждаюсь их запахом.

— А какие цветы там на реке! — сказала она, — донник, кувшинчики!., здесь нет таких. Знаешь что, Генечка? попросись! тетушка отпустит тебя, теперь ты не маленькая…

— Может быть и отпустит, да ей это будет неприятно.

— Вот еще! только бы отпустила, а там посердится, да такая же будет.

Просить, притом же просить с уверенностью, что на просьбу мою неохотно согласятся, было для меня истинной пыткой; но Лиза подговаривала меня так усердно; темнеющий лес, казалось, посылал мне призывные вести: они слышались мне в легком дуновении ветерка, в песне жаворонка, звучавшей высоко над нашими головами, — я победила свою нерешимость и через минуту стояла уже перед тетушкой. Тетушка несколько времени колебалась, но, видно, физиономия моя была на этот раз очень выразительна, что она с улыбкой посмотрела на меня и сказала кротко:

— Ах ты глупенькая, Генечка! еще совсем-то ты ребенок… Ну, хорошо, Бог с тобой, только я пошлю с тобой Катерину.

Я бросилась целовать руки доброй тетушки. И как горячо любила я ее в эту минуту, как совестно мне было внутренне сознаться, что я ошибалась, воображая себе, что она не поймет моего желания!

До прогулки оставалось еще несколько часов; я то и дело глядела на небо; каждое облачко пугало меня; того и жди, что вот сейчас испортится погода, пойдет дождик, тогда прощай счастливые ожидания! Но небо было ясно; легкие прозрачные облачка плавали по нему, поминутно меняя формы…

Отобедали, кончилось тревожное ожидание, Катерина уже повязывается пестрым платком; сердце мое бьется, и вот идем мы в ближайший лес втроем: Лиза, я и Катерина. Мать Лизы переменила намерение и уехала на дальнюю пустошь, на покос, брать грибы и присматривать за работами. Лиза осталась, и я не знала, как благодарить ее за это. Но на благодарность мою она отвечала со своею немного насмешливою, лукавою улыбкой:

— Не за что тебе быть благодарной: ты думаешь, мне весело быть там целый день на солнце, с мужиками да бабами.

Мы подходили к самому лесу, как перед нами явился учитель. Он предстал так неожиданно, что невольный крик испуга вырвался у меня.

— Чего ты испугалась? — смеясь, сказала мне Лиза. — Вы, Павел Иваныч, точно из земли выросли, — обратилась она к нему. — Ты знаешь ли, Генечка, что Павел Иваныч колдун? Он заранее знает, куда мы пойдем. Смотрите, Павел Иваныч, вы не оборотень ли?

— Если б я был колдун, Лизавета Николаевна, то вы бы у меня давно поднялись теперь на воздушной колеснице и были б перенесены в какое-нибудь волшебное царство…

— Вместе с Катериной, разумеется?..

Эти последние слова были сказаны Лизой, несмотря на ее скрытность, так желчно, так дышали неприязненным чувством, что я невольно покраснела и наклонилась, будто сорвать цветок; тягостное чувство темным облаком пронеслось у меня по душе. Я не могла понять Лизы; не могла сомневаться в ее дружбе ко мне и не могла объяснить вражды ее к этому человеку. Тысячи неясных догадок, вопросов мелькали в голове моей, и я ни на чем не могла остановиться с уверенностью.

— Ах, Генечка, о чем ты думаешь? проходишь мимо грибов; посмотри, какие молоденькие! Нет, с вами немного наберешь, — сказала Лиза и повернула в чащу. — Ты не ходи за мной, Генечка! — кричала она, — ты не привыкла ходить по лесу; посмотри, какой здесь лом! ты упадешь или ногу наколешь, я уж привыкла. И вправду, лес был местами так нечист и завален ветками от срубленных дерев, что я, попытавшись следовать за Лизой, упала, оступившись, и со смехом воротилась на лужайку. Лиза была в лесу, как дома, и по самым ломаным местам шла так легко и свободно, что ее можно было бы принять за лесную нимфу, если б сухие сучья не трещали под ее ногами. Вскоре она скрылась и уже вдали перекликалась с Катериной громким «ау». Мне было почти досадно быть перед нею такою изнеженною и разниться от нее чем бы то ни было. Притом же я становилась в необходимость остаться наедине с молодым человеком; мне вспомнились все сплетни, все нелепые толки и навели на мою душу облако недоверчивости и безотчетного страха. Но он поглядел мне в лицо так грустно и так кротко, что перед этим взглядом исчезли все мои сомнения, и я уж тайно раскаивалась, что оскорбила его недоверчивостью. Я улыбнулась и подала ему пучок незабудок, нарванных при входе в лес…

— Вы изменились, — сказал он, не переменяя выражения лица, — вы стали не те; вы будто боитесь меня, меня, который бы отдал радостно свою печальную, бесполезную жизнь за ваше счастье! Не грех ли вам! Не слушайте их! подумайте, что это за люди, какими глазами смотрят они на все чистое и прекрасное души… Не мучьте и себя, я знаю каково вам сомневаться…

Я с трудом удержала слезы, готовые брызнуть из глаз, и рассказала ему, утаив только выдумку Арины, мои опасения и соседские толки и то, как тяжело мне думать, что, может быть, между нами скоро станет высокая стена и закроет нас друг от друга.

Я говорила с жаром; ленточка, заплетенная в мои волосы, осталась на какой-нибудь иглистой ветке; я этого не замечала до тех пор, пока косы мои не расплелись и не распустились длинными волнистыми прядями до колен, покрыв совершенно мои плечи. Как мне было стыдно! так стыдно, что я охотно б провалилась сквозь землю. Что ж? воспользовался ли он моим замешательством, предался ли глупому удовольствию смущать еще больше и без того смущенную девушку? Нет, он как будто и не глядел на меня, хоть я в то время ясно видела, что он тайно любовался мной, потому что он любил, а любимая женщина всегда первая красавица для любящего…

— Вы устали, — сказал он, — отдохните здесь. Посмотрите, какие хорошенькие птички порхают над нами. Это малиновки, только что вылетевшие, из гнезда. Хотите, я поймаю одну из них?

— Не поймать вам! — сказала я, свивая из осоки снурок, чтоб связать волосы.

— Как не поймать! нужно только подкрасться тихо и осторожно, чтоб не спугнуть…

И он в самом деле поймал одну птичку. Бедная крошка трепетала в моих руках; светленькие глазки будто молили о пощаде; она мне стала так мила и жалка, будто мы были с ней родня, будто между нами было что общее. Я покрывала поцелуями ее нежные, пепельного цвета перышки, ее шейку, покрытую розовым пухом.

Я раскрыла руку, сжимавшую пленницу, настолько, чтобы дать ей возможность улететь. Птичка будто не вдруг поверила своей свободе, она вытянула шейку и встряхнула крылышками, прежде чем вспорхнула и присоединилась к подругам.

Мы дали ей урок опытности, — сказал он с улыбкой, садясь на траву, — теперь она не скоро попадется в кошачьи лапы. А ведь, верно, бедняжке казалось большим несчастьем то, что после послужит ей благом…

— Как же страшно жить на свете, если добро и зло так перемешаны, что трудно отличить их, — заметила я.

— Да, жизнь не легка…

— Вы много страдали? Я ничего не знаю из вашего прошедшего.

— Я расскажу вам его, если оно хоть немного интересует вас.

— Не возбудит ли это слишком тяжелых воспоминаний?

— Самое тяжелое я пропущу, потому что, видите, все-таки неприятно смотреть на болото, в котором едва не погиб.

— Нам остается немного времени быть вместе, я боюсь, что не успею ничего узнать. Лиза и Катерина, может быть, уж ищут нас и думают, что мы заблудились.

— Нам остается еще несколько часов. Лиза не придет до тех пор, пока не будет время идти домой. Судя по солнцу теперь час четвертый, а вы должны воротиться домой только к чаю.

— Почему вы это знаете? — живо спросила я.

— Потому что я просил ее об этом.

— Вы? что же она подумает?

— Подумает, что мне хотелось поговорить с вами.

— Ах, что вы сделали? знаете ли, что она вас ненавидит?

— Да какое нам дело до ее ненависти?

— И вы сделали это тихонько от меня?

— Чтобы поймать птичку, надо всего больше стараться не спугнуть ее.

— Вы играете роль кошки, — сказала я с негодованием.

— Нет, — отвечал он тихо и нежно, — скорее роль той маленькой белой ручки, которая поласкала и отпустила малиновку, дав ей урок опытности. Пройдут годы, и, может быть, мысль ваша обратится с любовью и благодарностью к воспоминанию обо мне. Это гордая мечта с моей стороны; но я уверен, что она сбудется, потому что она так же чиста и благородна, как любовь моя к вам.

Я дружески протянула ему руку; я уважала и ценила его чувство. Вот что рассказал он мне о себе.

II

Я родился в двух верстах отсюда, в селе Покровском. Отец мой и теперь там священником. Это бодрый, умный старик, характера строгого и взыскательного. Семью свою он держит в руках, и нет удержи его родительскому деспотизму. Мать моя добрая, кроткая женщина. Нас у батюшки семеро: два брата и пять сестер. Старший брат мой уже восьмой год священником в одном богатом торговом селе. Я родился пятым и был такой хилый, бледный, беловолосый ребенок, тогда как сестры мои были все полные, красивые девочки, все темноволосые, черноглазые, старший брат мой такой молодец и силач, что загляденье; за то меня прозвали немцем, и это название осталось за мной и до сих пор. Оно одно довольно ясно обозначает положение мое в родной семье. Ребенок, прозванный немцем в семье приходского русского священника, должен был казаться чужим в этой семье. Никто не любил меня особенно, хотя я и не был, как говорится, в загоне, и за общим столом меня не заделяли куском пирога.

Рано начал я скучать в нашей душной, хотя просторной избе. В избе меня тянуло на воздух, на воздухе я рвался дальше. Болезненная, преждевременная мечтательность налегла на мою детскую душу безотвязным сновидением. Помню эти бесконечные зимние дни и таинственные для меня вечера. Вместе с наступлением сумерек вся семья уляжется сумерничать, то есть спать часа на три. Помню, как я, выждав, когда все заснут, садился на лавке у окна, уставя с трепетом лицо в окошко. Глазам моим представлялась картина заманчивая и страшная, как глава из романа г-жи Радклиф: кладбище и белая церковь, озаренные луной. Чтоб видеть эту картину, я дыханием оттаивал замерзшее стекло… Мне было жутко… Думы рождались и замирали в моей голове, и все становилось так смутно, и казалось, подымались с кладбища белые, прозрачные тени, и близились, и ловили меня… Но почти всегда в самую критическую минуту или просыпалась матушка, громко творя молитву, или батюшка вскрикивал:

— А что вы это до сих пор спите? что не вздуете огня? можно выспаться…

Или розвальни подъезжали к крыльцу и кто-то кричал, стуча в дверь; "Пустите, родимые!".

— Видно с требой… — говорила обыкновенно вторая сестра моя, имевшая очень тонкий сон, и потому нередко бранившая меня за бессонницу, называя полуночником.

Фантастические сновидения заменялись говорливою радушною действительностью; изба освещалась пятериковою сальною свечой, и приезжая баба или мужик смиренно усаживались на лавку в ожидании батюшки, который, кряхтя, надевал широкий тулуп…

Так шла жизнь моя по зимам. Воскресенья и господские праздники составляли также немаловажные случаи в моей жизни. С какой радостью надевал я синий длиннополый кафтанчик и бежал за батюшкой в церковь; с какою гордостью прислуживал ему; как смело, с какими вежливыми поклонами протеснялся между нарядными господами, от- правляясь за теплою или холодною водой, смотря по приказанию батюшки!

Между прихожанами самый богатый и самый уважаемый был князь Кагорский. Он был вдов, лет пятидесяти, и страстно любил своего единственного сына. Огромный каменный дом его, верстах в двух от нас, виднелся, осененный большим садом с кривыми, вьющимися дорожками (тогда я не знал еще, что такой сад называется английским). Вправо — ряд надворных строений.

Надобно вам сказать, что ни с одним из дворовых ребятишек не смел я не только дружиться, но даже играть вместе. И батюшка, и матушка оказывали в этом отношении неумолимую строгость… Я был совершенно одинок: у дьякона дети были уже большие; у дьячка и пономаря было по одной дочери, и те были уже замужем в соседних приходах; две меньшие сестры мои играли между собой и всегда прогоняли меня от себя. Летом я оживал совершенно: целый день проводил на отмели реки, то ловя маленьких рыбок, то собирая камешки, то просто глядя на бегущие волны. Под вечер я приставал к сестрам, которые отправлялись искать отставшую корову или лошадь.

Мне было лет восемь. Я уже бойко читал церковные книги и подписи под лубочными картинками духовного содержания, которыми испещрены были стены нашей избы и горницы. Эти картины были для меня предметом самой живой наблюдательности. Налюбовавшись ими вдоволь, я начинал всегда думать, как это рисуют? и неужели бы я также мог нарисовать подобную картину, если б поучили меня?

Однажды, на закате солнца, я сидел на ступенях нашего крылечка. Батюшка выпрягал из телеги лошадь, матушка с двумя сестрами шла с поля, заложив серпы на плечи. В сенях кипел большой самовар, у которого суетилась сестра Лиза.

— Смотри-ко, попадья, — сказал батюшка, подымаясь на крыльцо. — Немец-то наш отдышался, хоть в семинарию так в пору.

— Слава тебе Господи! — отвечала матушка, — дай ему Бог здоровья и счастья!

— Пойдем, немец, пить чай, — сказал батюшка.

По обыкновению я поместился у окошка; в это время Молодец, наша собака, залился громким, визгливым лаем; каждый из нас старался поглядеть в окно, хотя причина лая не могла быть для нас чем-нибудь новым… Но на этот раз любопытство наше было потешено явлением, не совсем обыкновенным на нашей улице: гувернантка князя Кагорского с воспитанником своим шла пешком, сопровождаемая каким-то миниатюрным экипажем в одну лошадку. Маленький князь дразнил хлыстиком задорливую собаку; гувернантка останавливала его непонятными для нас словами.

Матушка отогнала нас от окна и высунулась сама по пояс:

— Амалья Карловна! Амалья Карловна! Милости просим на перепутьи чайку накушаться; одолжите, матушка! Батюшка, Эспер Александрыч! пожалуйте, обяжите хоть на минуточку.

Лиза, предпоследняя сестра моя, годом меня моложе, глазела уже на крыльце, улыбаясь розовыми губками и прищуря от косвенных лучей солнца черные глазенки свои. Гувернантка колебалась, князь что-то ласково говорил ей на том же непонятном языке. Разговор этот кончился согласием зайти к нам. Я совсем притих и сел в угол. Не знаю почему, но я желал остаться незамеченным.

Князь весело вбежал, снял соломенную фуражку и подошел к благословению батюшки бойко и самоуверенно; сказал даже, что его папа говорит, что уж давно не видал отца Ивана, что шахматы остаются в бездействии.

Как теперь гляжу я на этого красивого, умного, бойкого мальчика с темно-русыми кудрями, падавшими на белый воротничок, с большими карими глазами, стройного, тоненького, одетого в темно-серую курточку. Голос его был звучен и тверд не по летам и имел в себе какую-то музыкальность, какую-то необъяснимую прелесть.

Покуда матушка суетилась за самоваром, маленький князь осматривал стены, увешанные знаменитыми произведениями лубочной живописи; он подходил от одной к другой, пока наконец не приблизился ко мне. Тут только он заметил меня, и будто назло моему смущению, остановился передо мной. Я покраснел от безотчетной внутренней досады.

— Который тебе год? — спросил он меня.

— Девятый.

— А мне тринадцать. Ты умеешь читать?

— Писать?

— Учусь.

— Прочитай, пожалуйста, что на этой картине подписано — я по церковному читать не умею.

Я встал на лавку и стал читать историю убиения Авеля.

— Ты любишь картины? — спросил меня князь.

— Люблю.

— Да ты, я думаю, не видал хороших.

— Нет, кроме этих не видал, да в церкви еще образа хороши.

— Ну, так приходи ко мне с отцом когда-нибудь в воскресенье, я покажу тебе — у меня много хороших картин. Все в немецких да в английских книгах. Ты, я думаю, по-немецки не учишься?

— Нет, кому меня учить?..

— Ты, я думаю, все гуляешь?

— Да, я все на реке да в поле…

— Приходи ко мне.

— Что это князь, никак с моим немцем разговорился? — сказал батюшка.

— Разве он немец? — сказал князь смеясь.

— Да, такой же белобрысый да жидконогий.

— Нет, он точно девочка! — сказал князь.

Уходя, князь ласково кивнул мне головой и повторил свое приходи.

Настал какой-то праздник. Батюшка отправился к князю, который в самом деле любил его. Я сказал, что батюшка человек умный, суждения его здравы, и князь даже любил его грубоватую, простую, манеру говорить. Батюшка пользовался его благосклонностью до такой степени, что имел позволение читать газеты и журналы, им получаемые, некоторые из знакомых князя почти завидовали батюшке.

Первый вопрос молодого князя был:

— А что же не с вами ваш немец?

— Я не смел, не слыхав от вашего папеньки позволения. Князек упросил отца послать за мною. Старый князь не мог и не любил отказывать сыну.

— Посмотрим, что за немец, — сказал он. — Да это тот самый мальчик, что на клиросе пищит!

— Он, ваше сиятельство.

Можете вообразить, как удивился я посланному человеку, как рад я был посмотреть диковины богатого дома, и воображаю, какую смешную фигуру представлял я в своем длиннополом сюртуке в этих больших, роскошных комнатах!

Мне казалось, что я был в раю — столько очарования было для меня и в блестящих, пестрых стенах, увешанных картинами, и в больших окнах, завешенных белою кисеей, голубым и пунцовым штофом, которые слегка волновались от теплого летнего ветерка, вносившего в комнаты упоительный запах цветов! Все это обаяло меня чуть не до оцепенения.

— Пойдем, я покажу тебе картинки, — сказал маленький князь.

И он потащил меня в другую комнату, где представил моим взорам тысячу сокровищ для детского любопытства и воображения; потом мы побежали в сад; князь весело смеялся, все мне показывал, и добрая натура его наслаждалась тем удовольствием, которое выражалось во всем существе моем.

Когда я уходил, маленький князь поцеловал меня.

— Прощай, приходи… — сказал он. — Папа позволит.

— Да вот, ваше сиятельство, уж не долго ему шататься, — сказал батюшка, — скоро в семинарию отвезу, пора.

Я воротился домой совсем иным, нежели каким вышел. Мне казалось, я находился в каком-то золотом сне. Всю ночь я был в жару и бредил князем. На другой день все вчерашнее казалось мне грезой. Греза эта стала, однако, повторяться довольно часто наяву. Двери дома князя отворились для бедного мальчика. Я не мог не заметить, что молодой князь все более и более привыкал ко мне, все более и более любил меня. Старый князь снисходительно смотрел на это товарищество.

Вместе с летними цветами суждено было завянуть и моему счастью.

В одно сентябрьское утро матушка разбудила меня.

— Вставай, Павел! — сказала она, — батька едет в город и отвезет тебя в семинарию. Голубчик ты мой! — прибавила она, заплакав.

Я встал, как ошеломленный; при всем желании заплакать, на сухих, пылающих глазах моих не выступили слезы. И безотчетно глядел я на телегу, нагруженную мешками и мешочками.

Сентябрьское небо было мутно, мелкий дождь с крупой стучал в окна… А еще третьего дня светило солнце, сверкая яркими переливами на пожелтевших листьях… Я снова стал одинок и несчастлив. Машинально простился я со своею семьею, вскарабкался на телегу и бесчувственным взором глядел, как мало-помалу исчезал родной кров.

Батюшка водворил меня у двоюродной сестры своей, жены столоначальника гражданской палаты. Пропускаю все подробности житья моего у нее и учения в семинарии. Я чувствовал, что тратил силы и время. Не стану также говорить о тех порывах сожаления и отчаяния, которые время от времени глухо набегали на меня. Много слез лилось на мою жесткую постель и пестрядинную[1] подушку. Грубы и чужды были мне товарищи, чужд был и я им… Прозвание немца ожило между ними, и к фамилии моей Покровский прибавили г у т.

Через полгода я получил от князя письмо. Оно всегда со мной:

"Бедный мой Паша! — писал он, — как мне без тебя скучно! Я плакал, когда узнал, что тебя увезли. Я думаю, тебе тоже скучно. Меня везут в Петербург, в лицей. Прощай, Паша! не забывай меня, а я тебя никогда не забуду. Пишу тебе тихонько. Ты не пиши мне. Твой Эспер".

Я целовал и обливал слезами это послание. Когда через год меня взяли на вакацию домой, князь был уже в Петербурге. На вакации ждала меня не свобода, не отдых, а тяжкая для меня, непривычного, полевая работа.

Хотя родители мои и делали раза два в лето помочи,[2] но все-таки немало оставалось и нам с сестрами на долю. Для помочан, так же как и здесь, в вашей стороне, варится у нас пиво, покупается вино, пекутся пироги, и одни эти приготовления на неопределенное число доброхотных работников погружали матушку и нас в целое море хлопот и трудов. Помочане вообще работают лениво, потому что работают не из платы, а из одного угощения, и беда, если они к вечеру разойдутся недовольны, то есть не пьяны и не сыты донельзя: в будущее воскресенье, как бы вы ни заманивали их, полосы ваши останутся не выжаты, и вам самим придется убирать все поле. Труды мои в родительском доме прибавлялись по мере того, как прибавлялся счет моих лет. Я не был ленив и не захотел бы сидеть сложа руки, когда другие работают; но физическая деятельность не только не могла поглотить той безумной мечтательности, той пламенной жажды чего-то неопределенного, но лучшего, а еще более раздражала ее. Душа моя и ум, жадный живых познаний, рвались и кипели, заключенные в тесную раму самой бесцветной жизни.

— Батюшка! нет ли у вас какой-нибудь книги?

— Мало ли книг лежит на полке!

— Я уж давно читал это. Нет ли других, светских?

— А каких прикажешь? не романы ли мне читать? В моем звании не приходится. С тех пор как князь уехал на житье в Питер, я не знаю, что и на белом свете делается. Да оно и лучше — покойнее спишь… Да и тебе, брат, лучше голову не набивать пустяками: как ты с глупостями-то примешь высокий сан священника?

Мне быть священником! Это до сих пор не приходило мне в голову… Мне быть священником! Я содрогнулся, так мало чувствовал я призвания к такому великому делу. Мысль о будущем молнией блеснула в уме… Я решился остаться светским, что бы со мной ни случилось, хотя бы пришлось умереть с голоду, — решился не принимать обязанности, которую добросовестно исполнить не достало бы у меня ни сил, ни терпения… Я чувствовал, что решимости моей придется выдержать страшную борьбу с батюшкиной настойчивостью; но был готов на все, и даже было еще что-то заманчивое для меня в этой борьбе.

Семейство наше было знакомо с управителем князя; это был радушный, веселый толстяк лет сорока пяти, вольноотпущенный того же князя. По странному стечению обстоятельств его жизни он был женат на белокурой Минхен, которую звал просто Машей и старался как можно более обрусить. Он жил барином, в особом флигеле, а надзору жены его был поручен дом.

Однажды, несмотря на мою робость, я попросил у Мины Густавовны позволения читать книги из большой библиотеки князя. Мина согласилась с любезностью, только с условием — читать их в библиотеке, а не уносить домой.

С этих пор я сделался ленив; убегал с поля и читал с упоением. Все лучшие старые и новые произведения нашей литературы были у меня под руками… Но, увы! две трети шкафов были наполнены книгами на иностранных языках.

Однажды, когда я сидел, погрузясь весь в чтение, дверь библиотеки растворилась и Мина показалась в дверях.

— Ах, — сказала она краснея, — я не знала, что вы тут.

— А если б знали, то не пришли бы?.. Прекрасно, Мина Густавовна! чем я заслужил такое отвращение?

— Ах, нет, что вы! ах, какой же вы! как вам не стыдно! но я мешаю вам. Я уйду; я пришла за книжкой, за немецкой книжкой.

Я, удивляясь сам своей смелости и ловкости, уверил ее, что если бы она была так добра, посвятила несколько минут на беседу со мной, то, верно, это было бы для меня занимательнее всяких книг!..

— Ах, как жаль, что вы не умеете по-немецки! ах, какие прекрасные немецкие книги! Ах, Шиллер! Вы не читали? Ах, как жаль, что вы не знаете по-немецки!

— Поучите меня — сказал я.

— Пожалуй, только как, когда? Ведь здесь такие злые языки, а муж мой человек вспыльчивый; но он, правда, часто не бывает дома, все на работах, а после обеда долго отдыхает.

Мало-помалу мы договорились до откровенности; я узнал, что бедная Мина была несчастна, что выдали ее почти насильно, что она дочь башмачника. История ее и чувствительность тронули меня. Я шутя сказал, что сам немец, по натуре; она засмеялась и поглядела на меня так мило… Наконец, в библиотеке маленького князя отыскалась немецкая азбука и старые лексиконы.

К концу вакации я порядочно уже познакомился с немецким языком и страстно влюбился в Мину, которая тоже была неравнодушна ко мне.

В этом месте рассказа меня как-то неприятно кольнуло в сердце, отчего брови у меня нахмурились и губы сжались.

— Я вас утомил? — сказал он.

— Нет, напротив, я слушаю с величайшим вниманием. Возвратясь в семинарию, я принялся за учение с непобедимым отвращением. Просидел два года в философии и был выключен, к большой моей радости и большому горю батюшки.

По возвращении моем в село управителя с женою уже не было при усадьбе князя, вследствие какого-то доноса на него. Он уехал и открыл лавочку в губернском городе. Но я все-таки нашел средство читать в библиотеке.

— Ну, Павел, — сказал мне однажды батюшка месяца через два по выходе моем из семинарии, — что ты о себе думаешь?

— Я еще ничего не думаю…

— Так я о тебе подумал. У Воскресенья невесту тебе приглядел, дьяконову дочку; старик дьякон и место тебе сдает; это не малое счастье-то, брат, и богослову так впору. Ну, оно, конечно, девица лет двадцати пяти, не красавица, косенька немного, да с красотой разве жить? Полно тебе шататься; ты не живешь, а только небо коптишь.

— Батюшка! я не пойду в духовное звание.

— Куда же это ты намерен идти? в писцы, любезный, что ли? Так по судам и палатам и без тебя много, и богословам с трудом места достаются. Поди, поди писцом без жалованья? кто-то тебя одевать будет да содержать! А я и на глаза не пущу.

Шутка была плохая… У меня темнело в глазах и кружилась голова.

— Батюшка! дайте мне подумать по крайней мере. Я вам дам ответ через несколько времени.

— Да я и не спешу; теперь пора рабочая, эти дела лучше к осени делать. Да смотри, Павел, ты меня знаешь, заупрямишься — отступлюсь; живи как хочешь, и с глаз моих долой!

Я не знаю, до чего дошел бы я, если б случай не выручил меня.

В селе нашем бывает каждое воскресенье базар. На одном из таких базаров шатался я, глядя на толпу нарядных поселян, слушая, без всякого удовольствия, визгливый хор молодых баб и девок или споры полупьяных мужиков. Неподалеку остановилась крашеная тележка, запряженная добрым конем; из тележки вылез дюжий рябой мужчина в синем, тонкого сукна кафтане,

— Глянь-ка! это межовский приказчик, — говорили около меня.

Через несколько минут межовский приказчик очутился возле меня и осыпал вопросами о том, при месте ли я? что думаю делать до получения места? не пойду ли учить детей к его барыне, которая приказала ему приискать смирного семинариста для двух ее сыновей?

Я, не раздумывая долго, принял его предложение за ничтожную сумму и на другой день отправился в усадьбу Межи, унося на своей голове родительский гнев.

Целых два года жил я спокойно, если не счастливо. Межовская помещица, несмотря на свой вспыльчивый нрав, была добра и снисходительна. Это была худая, высокая, черноглазая женщина, "не модная", как она сама выражалась, утонувшая в хозяйственных хлопотах.

На руки мои поступили двое резвых, балованных мальчиков, воспитанных немного лучше сына Марьи Ивановны. Через два года их отдали в гимназию, но межовская помещица позволила мне остаться у нее до приискания места.

Однажды тишина длинного, зимнего вечера нарушена была приездом нежданного гостя: к помещице приехал двоюродный брат ее, который не видался с нею года три, хотя и жил не далее, как верст за семьдесят. Он приехал по случаю открывшейся продажи одного выгодного для него именьица.

— А шалуны твои где? — спросил он сестру.

— В гимназии, братец, во втором классе.

— Как в гимназии! я думал, что они никогда и в уездное училище не поступят.

— Это вот я Павлу Ивановичу обязана, — сказала она.

— Да уж, разумеется, не самой себе, — отвечал брат, засмеявшись, довольный своею остротой.

— Где же мне, братец? — сказала, слегка обидясь, Катерина Петровна.

Катерина Петровна почему-то очень уважала своего двоюродного брата. Брат этот был крепкий, невысокого роста старик, с румяными щеками и седыми бровями. Честность и прямота были написаны на этом несколько грубом лице.

— Что же вы теперь? без места? — спросил он меня. Я отвечал утвердительно.

— А хотите, я найду вам место?.. и славное место. Я поблагодарил.

— Да вы не думайте, — сказал он, — что я это говорю вам так… Нет, уж если я сказал, что найду, так найду…

На третий день он уехал, сделав выгодную покупку.

Прошло около двух недель. Однажды, помню, перед обедом читал я двадцатый раз немецкую книжку, которую подарила Минхен.

— Братец-то ведь не обманул! — вдруг вскрикнула вошедшая Катерина Петровна, — за вами приехали…

Чувство грусти и лени мгновенно овладело мной: я так избаловался и обжился у доброй помещицы в эти последние два месяца! Но вскоре живое любопытство сменило это чувство. Что ждало меня, какие впечатления? Что были за люди, которые нанимали меня и, нанимая, делали благодеяние? Были ли то новые и лучшие характеры или только повторение старых с очень незанимательными вариациями?

Все эти вопросы молнией пробежали в моей голове.

— Дай Бог вам счастья! — сказала Катерина Петровна, — вы поступаете в дом богатый, тонный, к Травянским. Только сама она престранная, прекапризная, как я слышала, — чудиха такая, что и не приведи Бог… модная, в Петербурге жила; гордая такая, ни с кем не знакомится, а мужа-то, говорят, не любит и не кланяется, говорят, ни с кем… а муж на нее и рукой махнул. Он, говорят, молодец, красавец; а она такая бледная, тщедушная — муха крылом ушибет. Это я от Лизаветы Семеновны слышала; она в той стороне бывала.

За мной был прислан дворецкий Травянских, ловкий, вежливый малый. От него я узнал в продолжение моего пути, что господа его имеют около семисот душ крестьян, что у них двое детей — мальчик и девочка; что в доме учитель-француз и мадам-англичанка. Но на все тонкие старания мои узнать о характере господ, он отвечал неопределенными: барин у нас добрый и барыня добрая…

На другой день лихая тройка примчала меня к Отрадину, усадьбе Травянских. Вид этой усадьбы, сад, хотя и занесенный снегом, длинный ряд оранжерей, большой красивый дом — все это живо напомнило мне дни моего детства, и светлый образ князя пронесся передо мною…

Меня подвезли к флигелю управителя, где я переоделся и скоро отправился в дом. Передняя была светла и просторна, прислуга занимала комнату в стороне. Я вошел в большую залу, где маленькая девочка с книжкой в руках ходила взад и вперед, громко твердя свой урок. Увидев меня, она смешалась и хотела уйти; в дверях ей встретилась молодая девушка, некрасивая собой, но с ярким румянцем, — гувернантка, как я узнал после. Она подошла ко мне, я поклонился и сказал, кто я. Она предложила мне очень ласково садиться. Через минуту показался завитой, тщедушный, в сером коротком сюртучке господин, с клочком волос под нижнею губой, который я не умел тогда назвать настоящим именем. Это был гувернер monsieur Дюве. Он держал за руку полного, розового мальчика лет девяти, который вскоре пустился бегать по зале. Мосье Дюве протянул мне руку, сказав несколько слов на русском ломаном языке.

— Вот и папа!.. — вскричала девочка, подбегая к окну.

По тропинке к крыльцу шел высокий, полный, молодцеватый румяный господин; через минуту он вошел в залу. Во всех движениях его проглядывали спесивость и самодовольство.

— А, вот и вы, мой милый, — сказал он мне, — очень рад! Жене моей рекомендовал вас Егор Петрович (имя брата Катерины Петровны). Я думаю, вы удивились, что мы вас так далеко отыскали? Жена моя очень уважает Егора Петровича; воспитание детей — ее дело; я так занят, что мне и подумать об этом нет времени; мое дело думать о средствах.

Тут он быстро повернулся к гувернантке и очень любезно заговорил с ней по-французски. Она улыбалась и краснела еще более.

Вскоре он ушел. Я около часу просидел в зале с гувернером и гувернанткой; беседа наша не была занимательна: и француз, и англичанка едва могли сказать несколько русских фраз, делая для этого большие усилия, стараясь пояснить свои мысли жестами и гримасами. После двух или трех таких попыток они умолкли. Я заговорил было с будущим учеником моим, но тот так был занят своим мячиком, что едва отвечал мне. Девочка между тем исчезла из комнаты. Через несколько времени она появилась в дверях с правой стороны.

— Идите к маменьке, — сказала она, обращаясь ко мне с какою-то торопливостью, — к маменьке идите!.. Идите все прямо, все прямо идите! — прибавила она, пропуская меня и затворив за мной дверь.

Передо мной открылся ряд комнат, которые своею роскошною меблировкой резко противоречили простоте залы. Множество зелени и даже цветов, несмотря на зимнее время, расставлено было по углам и по окнам. Шаги были почти не слышны на мягких коврах, на меня веяло давно забытым очарованием… Мне стало хорошо и привольно. Грудь моя расширялась, я будто вырастал. Меня не мучила мысль, что это чужое, не мое… мне просто было весело в покойной, светлой комнате, уставленной зеленью и красивою мебелью.

Я вошел в маленький кабинет в конце анфилады… На диване, перед столиком, сидела молодая женщина. Она сидела, закинув голову назад, на спинку дивана, закрыв глаза. Я поражен был не красотой ее, не оригинальностью позы, а ее чрезвычайною мраморною бледностью. Она казалась мертвою. Какой-то страх напал на меня, я боялся сделать движение. Она открыла, наконец, большие темные глаза, и взгляд этих глаз был так же холоден, как и все черты лица ее. Казалось, кровь навсегда оставила эти черты, одни только губы сохранили цвет жизни. Эти розовые губы на бледном лице производили такое же впечатление, какое произвела бы свежая роза среди снежного поля.

Она подняла голову и осмотрела меня, как осматривают вещь.

— Вы тот молодой человек, о котором говорил мне Егор Петрович.

Этот осмотр возмутил мое самолюбие, я отвечал сухо и холодно. Взор ее еще раз скользнул по мне.

— Хорошо, — сказала она, — об условиях мы поговорим после. Дети плохо знают по-русски; вы займетесь с ними этим предметом. Наш священник уже стар.

Она позвонила. Вошел слуга.

— Покажи… Как вас зовут? — спросила она меня. — Покажи Павлу Ивановичу его комнату.

Я вышел. Тайная горечь и досада волновали меня. Я был возмущен до глубины души этим холодным, презрительным обращением. Мне казалось, я оскорблен был первый раз в жизни.

Мне указали мою комнату, мои обязанности, классную и темный стол в углу, на котором лежало несколько тетрадей, катехизис, русская грамматика Востокова, краткая священная история.

Жизнь моя потекла довольно правильно. Свободное от уроков время не проходило у меня даром: я старался находиться при уроках французского языка и внимательно следил за объяснениями и выговором мосье Дюве. После тетради детей, учебники и, наконец, участие самого мосье Дюве помогли мне вскоре понимать этот язык.

Ольга Александровна часто присутствовала при моих и других детских уроках. Молчаливая и холодная повсюду, она, однако, следила настойчиво за домашним порядком и походила на какое-то таинственное существо, по манию которого все двигалось и действовало в доме. Приказания ее были тихи, но тверды. К детям она была внимательна и ласкова, но в самой ласке этой проглядывало скорее чувство долга, нежели горячая, материнская нежность. Дочь она любила, однако, больше сына. С мужем обходилась с тою сухою, безукоризненною ласковостью, какая была, мне кажется, свойственна ей одной. Влияние ее на него было неограниченно, хотя она и старалась скрывать это от других. Спокойствие и бесстрастие этой женщины раздражали и мучили меня. В первое время я то окружал ее ореолом моих мечтаний, приписывая равнодушие ее каким-нибудь страшным переворотам в ее жизни; то досадовал и ненавидел ее, как натуру холодную, бесчувственную, и по временам походил на бессмысленного ребенка, которому хочется бросить камень в чистые струи потока из-за того только, чтоб посмотреть, как возмутится он.

Однажды, после обеда, меня позвали к Ольге Александровне. Она сидела с ногами на диване.

— Вам не трудно будет почитать мне вслух?

— Очень рад, напротив…

— Да вы, я думаю, дурно читаете, — прибавила она.

Это было в марте; мы обедали довольно рано, и читать еще можно было несколько времени без огня. Лучи солнца ударяли в голубые занавески. Я стал читать. На первых страницах она остановила меня.

— Пожалуйста, не так торжественно. Напыщенная декламация ничего не прибавит к делу. Голос задрожит сам по себе, когда душа будет сильно поражена.

— Однако, — сказал я, — если б любимый вами человек стал уверять вас в любви холодным, равнодушным тоном, вам это не было бы приятно.

— Да он не мог бы этого сделать, если б говорил от души, — сказала она нетерпеливо. — Голос невольно был бы выражением чувства; но он ослабил бы чувство, если б вздумал усилить его торжественностью… Читайте! — прибавила она с обычною своею небрежностью.

Всякое неправильное ударение, неверность тона вызывали у нее резкие, но убедительные замечания.

— Вы строгий учитель, — сказал я, оканчивая чтение. Она не обратила внимания на эти слова. "Улыбнется ли когда-нибудь эта женщина?" — подумал я, выходя из комнаты.

— Ах, да! — сказала она, когда я был уже в дверях, — я забыла поблагодарить вас. Вы, пожалуйста, не сердитесь на меня… Я бываю иногда несносна… Голос ваш нравится мне, и я бы очень была вам благодарна, если б вы иногда приходили ко мне читать.

С этих пор я читал ей почти каждое после-обеда. После чтения нередко завязывался между нами разговор, или скорее спор, предметом которого, разумеется, были характеры или воззрение, выраженное тем или другим автором.

Ольга Александровна обнаруживала ум светлый, своебытный, живой, только раство-ренный какою-то мрачною насмешливостью. Лучшее средство заставить ее говорить было высказать какой-нибудь ложный, неправильный взгляд на вещи. Она вспыхивала, одушевлялась, и поток блестящих, убедительных речей лился из ее уст. Я противоречил ей и дразнил ее искусно. Под конец она сердилась, говорила, что я ей надоел, что она устала говорить, что в другой раз оставит меня думать, что мне угодно, без возражений.

Я был счастлив уже и тем, что холодная, равнодушная со всеми, со мною она была раздражительна и часто резка, иногда даже улыбалась мне непринужденно, иногда капризничала и выходила из терпения. Она, казалось, находила особенное удовольствие исправлять мои манеры, выражения, образовывать и развивать мой вкус.

Между тем это внимание, эти разговоры не могли не возбудить любопытства домашних аргусов. Я стал догадываться, что мне завидовали, меня ненавидели. Мосье Дюве уже недружелюбно, как-то нехотя, протягивал мне руку, и случалось не раз, что при выходе моем от Ольги Александровны передо мной мелькала исчезавшая в дверях пола сюртука его; это дало мне повод подумать, что он подслушивал нас. Гувернантка почти отворачивалась от моего утреннего поклона, и нередко доносились до меня нелепые толки прислуги. Наконец сам Травянский как-то беспокойно и косо стал поглядывать на меня за обедом. Все это тревожило и пугало меня, не за себя собственно, а за то впечатление, которое могли эти дрязги произвести на Ольгу Александровну. Мне тяжело было думать, какою горечью и презрением возмутится эта гордая душа, когда узнает, что эти люди безнаказанно бросают в нее грязью…

Однажды вечером доложили о приезде Егора Петровича, и я в первый раз заметил, что взор Ольги Александровны блеснул особенною живостью. Она с улыбкой подала руку старику, который с благоговением поцеловал ее. Она сама разливала чай в этот вечер, сама подала стакан Егору Петровичу.

Непостижимое чувство грусти и зависти наполнило меня. Никогда еще сознание моего ничтожества не возрастало до такой степени. Что я в ее глазах? Что такое самое ее внимание ко мне? Моя неловкость и незнание света оскорбляют ее эстетический вкус; она образовывает меня с тем же чувством, с каким меблирует для себя комнату. Такой эгоизм возмущал меня. Я вышел в другую комнату, сел у стола, закрыв лицо руками, и — стыдно сказать — заплакал… Вся жизнь моя проходила передо мной пестрою панорамой. Немногие образы улыбались мне.

— Дитя! о чем вы плачете? — сказал возле меня слишком знакомый мне голос.

Я быстро встал и хотел уйти. Ольга Александровна удержала меня.

— О чем вы плачете? — сказала она настойчиво, — вам дурно здесь, вас кто-нибудь обидел?

— Никто. Извините меня, я так… мне взгрустнулось!.. Она покачала головой.

— Подите в залу, — сказала она, — развеселитесь, дети танцуют, слышите?..

Звуки вальса долетали до нас. Гувернантка играла на фортепьяно.

— Напрасно вы считаете меня таким ребенком, — сказал я.

— А между тем вы плачете, оттого что вам взгрустнулось; вы мужчина!.. Ах вы, немец! — прибавила она полуласково, — сантиментальность нас сгубила…

— Это название, видно, будет преследовать меня вечно и повсюду, — сказался, — впрочем, с ним связано все лучшее и вместе все тяжелое моей жизни.

— Кто же называл вас так? — спросила она.

— Все, с самого детства: батюшка, матушка, старый князь Кагорский…

— Кто, что? — спросила она вдруг изменившимся голосом.

— Князь Кагорский.

— Старик, говорите вы?

— Старик. Но сын его, Эспер, немного старше меня… Где он теперь и что с ним? Без сомнения, блестящая драпировка жизни совсем заслонила от него бедную, тщедушную фигурку маленького семинариста.

— Князь Эспер! — сказала она, задыхаясь и дрожа всем телом… Эспер! Вы знали его?

— Да, я играл с ним ребенком.

— Эспер! — повторила она, — вы знали его, а я не знала этого…

Она села в кресло и будто ослабела от сильного волнения; руки ее были опущены, голова склонилась; она дышала тяжело, отрывисто. Я подумал, что, может быть, ей неприятно будет иметь во мне свидетеля своего волнения, вышел и на весь вечер заперся в своей комнате.

Мною овладела странная тревога при мысли, что передо мной женщина, любившая князя и любимая им.

На другой день я жадно следил за ней взором: она была печальна, но в движениях ее — мне так казалось, по крайней мере, — заметно было больше мягкости и неги.

После обеда она подошла ко мне.

— Пойдемте ко мне, милый мой немец, — сказала она и привела в свой кабинет.

— Садитесь вот тут, против меня, и расскажите мне про ваше детство, про знакомство с ним…

Она сложила руки на столе и положила на них голову со сладким любопытством ребенка, приготовляющегося слушать волшебную сказку. Она будто преобразилась вся: черты лица дышали кроткою и нежною прелестью.

— Не правда ли, — сказала она, когда я перестал говорить, — не правда ли, он был благородный, чудесный ребенок? Он родился прекрасным и добрым! О Боже, Боже мой!..

Она залилась горячими слезами и рыдала долго, отчаянно. Я не смел утешать ее. Когда первый порыв горя прошел, она подозвала меня и указала место подле себя.

— Вы знали его!.. Егор Петрович тоже знает его… Он любил вас!..

Она положила мне руку на плечо и смотрела мне в лицо, улыбаясь сквозь слезы.

В эту минуту в другой комнате послышался шорох; я невольно отодвинулся, и мысль, что за нами подсматривают, пришла мне в голову.

— Там кто-то есть, — сказал я, отдернув портьеру, и очутился лицом, к лицу с мосье Дюве.

— Что вам угодно? — спросил я его.

Он сказал мне, что ищет книгу, которую взяла у него Лиза. Находчивый француз попросил у Ольги Александровны позволения войти, очень свободно осмотрел все уголки и, не найдя книги, вышел, рассыпаясь в извинениях. Ольга Александровна проводила его медленным, холодным, проницательным взглядом.

Мы еще много и долго говорили с ней. Не раз какое-то темное, жгучее чувство шевелилось в душе моей, когда развивалась и рисовалась передо мной целая поэма любви, — поэма, полная благородной борьбы, восторженных радостей сердца и вместе безнадежного, бесконечного горя.

Ольга Александровна была потрясена до глубины души своими воспоминаниями и весь вечер не выходила из своей комнаты.

После ужина, в тот же вечер, слуга позвал меня в кабинет Травянского. Несколько времени Травянский молча ходил передо мной в волнении; потом довольно нерешительно сказал мне, что желает по причинам, нисколько не касающимся моих достоинств или недостатков, чтоб я оставил дом его, что этого требуют его особенные расчеты…

— Я оставлю дом ваш сейчас же, сию минуту, — сказал я, вставая и подходя к дверям.

Он остановил меня.

— Я не хочу ссориться с вами, и вы напрасно горячитесь… Повторяю, что отказ мой по своей сущности нисколько не оскорбляет вашего личного достоинства. Притом же я не хочу сделать неприятности жене, которая… привыкла к вам… Вот видите, я буду с вами откровенен, я хотел бы даже, чтоб она не знала о моем отказе… она женщина нервная, слабая, притом же упряма ужасно… Я не хочу огорчать ее, вы придумайте, мой милый, — прошу вас как благородного человека, — придумайте какую-нибудь причину вашего отъезда. Вы меня этим избавите от затруднения и в таком случае получите деньги за год вперед. Вас отвезут в один дом, где вы можете остаться до приискания места.

От денег я отказался, но принять угол до приискания места заставила меня необходимость.

Оставалось самое трудное — солгать перед Ольгой Александровной. На другой день я сказал ей, что получил письмо от отца, что он зовет меня.

— Ну что ж! — отвечала она, — поезжайте, повидайтесь со старичком…

Мне горька и тяжела была разлука с этой женщиной, к которой я имел непостижимую привязанность: печаль невольно выразилась на лице моем.

— Не оставайтесь там долго, — сказала она.

— Мне кажется, я уже не увижусь с вами, — сказал я.

— Вы предчувствуете смерть мою. Полноте, я не умру так скоро; смерть приходит кстати только в трагедиях — в действительности она не так любезна…

— Не смерть, а разлука…

— Да ведь вы скоро возвратитесь?

— Не знаю, может быть, и не возвращусь.

— Это отчего?

— Может быть, найдутся причины…

— Женитесь разве, — сказала она улыбаясь, — или пойдете в священники. Тогда я выберу вас духовником.

— Не шутите, Ольга Александровна, мне и без шуток тяжело.

Этими словами я испортил все дело. Она посмотрела на меня с недоумением, будто желая читать в душе моей. Подобный взгляд я не мог вынести без смущения. Лицо ее вдруг стало серьезно, от нее повеяло прежним холодом; передо мной опять была мраморная статуя.

— Часто вам приходилось лгать в жизни? — спросила она меня.

— Скрывать — еще не значит лгать, — сказал я, — я ненавижу лжи.

— Конечно, — сказала она холодно, — у всякого свои секреты… и вышла из комнаты.

Я был поражен. Так ли желал я расстаться с ней!

Придя в свою комнату, я машинально собрал свои бедные пожитки и не имел сил явиться ни к обеду, ни к вечернему чаю, ни к ужину. Я решился как можно скорее оставить этот дом.

Наступил вечер, я не зажигал свечи; небо было звездно, луна светила; стекла окошка, подернутого морозом, сверкали бриллиантами. Я сидел в каком-то онемении, покуда легкий шум не заставил меня оглянуться. Передо мной стояла Ольга Александровна.

— Не сердитесь на меня, милый мой немец, — сказала она кротко и ласково. — Я пришла проститься с вами. Мне сказали, что вы завтра рано уезжаете. Да хранит вас Провидение…

Она подала мне руку.

— Когда вам нужна будет дружеская помощь, обратитесь ко мне… Да прощайте больше людям, — прибавила она, — они жалки…

Я не мог удержаться от слез, она тоже плакала… На другой день я оставил дом Травянских.

Судьба бросала меня с места на место, наталкивая на самые горькие стороны жизни и человеческой натуры. Несколько раз я чуть не падал под гнетом невыносимо тягостного положения. Однажды хотел воротиться к батюшке, но непонятное мне самому чувство удержало меня; притом же он хотел принять меня только тогда, когда я захочу идти в духовное звание, а это было выше сил моих. Я дошел, наконец, до совершенной апатии и без борьбы, без ропота предался течению житейского моря, и вот волна его бросила меня сюда, к Марье Ивановне.

Много безотрадных, безнадежных дней пережил я! И не нашлось доброго духа шепнуть мне в те горькие дни, что со временем, вот здесь, под ясным небом, будет обращено на меня это милое личико, будут улыбаться эти розовые губки… Это дало бы мне сил и твердости…

Рассказ мой кончен; «ау» Лизаветы Николаевны раздается уж недалеко. Сердитесь вы на меня за дерзость?

— Нет, мне только грустно, грустно за вас…

III

Лиза показалась в эту минуту, сопровождаемая Катериной, с полным кузовом грибов.

— Ну, мать моя, наговорилась ли? — сказала она вполголоса, идя со мною вперед.

Я хотела благодарить ее, но взгляд ее блистал такою холодностью, что слова замерли у меня на языке.

На дороге внимание наше привлечено было экипажем, с шумом и дребезгом обогнавшим нас на повороте и направлявшемся к нам в усадьбу.

— Эго тетушка Татьяна Петровна! — вскричала я почти с испугом, — ведь она давно обещалась гостить к нам; больше быть некому.

Мы удвоили шаги. Сердце мое будто сжалось предчувствием чего-то недоброго. Прощаясь с Павлом Иванычем, я чувствовала тоску, какой прежде не бывало.

Прибежав к дому, я увидела на дворе волнение: ключница бежала к погребу, размахивая тарелками; половина дворни столпилось у дорожного экипажа.

— Кто приехал? — спросила я в девичьей.

— Тетушка Татьяна Петровна, — отвечала мне Катерина. — Посмотрите, барышня, на что вы похожи, — прибавила она, — загорели, волоски разбились, да и платьице-то разорвали. Тетенька гневаться станут.

— Одень меня, Катя.

Через несколько минут я преобразилась в чопорную деревенскую барышню, причесанную, принаряженную в платье, уже назначенное тетушкой для такого торжественного случая.

С боязнью приближалась я к дверям гостиной. Тетушка Татьяна Петровна сидела на диване рядом с моею тетушкой и разговраивала с ней. Это была полная, с важною физиономией женщина. Дома, одна, она была всегда как при гостях разодета, надушена, немного чопорна, держалась всегда прямо, никогда не опиралась на подушку или на спинку кресел; последнее было для меня в продолжение ее гощенья источником нескончаемых выговоров: избалованная, изнеженная девочка, я всегда почти лежала в креслах гостиной или на диване в угольной; мне как-то лучше думалось так. Эта привычка осталась во мне навсегда. Тетушка прощала мне это, говоря, что я слабый ребенок, что косточки у меня тоненькие, что пусть я понежусь, пока она жива; но тетушка Татьяна Петровна смотрела на вещи иначе. Она жила в свете и была строга ко всякому нарушению этикета. Она всегда стыдила меня тем, что она, старуха, лучше меня держится.

— Рада ли ты мне, Генечка, — спросила она меня.

— Нечего, друг мой, и спрашивать, — сказала моя тетушка, — как же она может быть тебе не рада.

Я покраснела и потупила глаза. Мне смерть хотелось сказать, что я ей не рада, потому что сердце мое чувствовало, что я найду в ней врага моему счастью.

После чаю пришла Лиза с матерью, тоже напомаженная, в кисейном платье. Она глядела иначе, держалась совершенно прямо, улыбалась с какою-то грациозною почтительностью, когда тетушка Татьяна Петровна обращалась к ней; два раза успела подать ей платок, подвинуть скамеечку. Тетушка осыпала ее похвалами.

— Я удивляюсь, — говорила она. — Лиза как будто век жила в знатных домах. Уж это, право, так Бог посылает за вашу доброту, Марья Ивановна.

Я не могла надивиться такому знанию общежития в Лизе и смотрела на нее с уважением. Наконец мы вырвались в сад.

— Какие мы с тобой сегодня расфранченные! — сказала Лиза. — Не изорвать бы мне платья… Это все для твоей тетушки. "Ах, милая, благодарю вас!".

И Лиза так живо и карикатурно представила тетушку, что я не могла не расхохотаться. Тон голоса, жесты, взгляды, мина — все было подмечено с неподражаемою наблюдательностью.

— Вы это тетушку дразните? — сказала неожиданно подошедшая к нам гостившая у нас бедная соседка.

Лицо Лизы мгновенно приняло самое строгое выражение.

— С чего вы это взяли? — сказала она с досадой, — я и не думала, у нас и разговору не было о тетушке. Вы чего не выдумаете!..

Я, уже готовая засмеяться и рассказать соседке об искусстве Лизы, смутилась и на этот раз поняла новый урок общежития.

За нами, почти в ту же минуту, пришла девушка и мы, скрепя сердце, побрели домой.

На другой день, часу в одиннадцатом утра, нагулявшись и давным-давно напившись чаю, узнав, что тетушка-гостья уже изволили проснуться, я вошла по совету Кати пожелать ей доброго утра.

Тетушка сидела перед зеркалом; приехавшая с нею горничная, пользовавшаяся полным ее доверием, держала в руке тоненькую серенькую косичку тетушки. Я с неописанным удивлением смотрела на эти седины, потому что днем из-под чепчика тетушки виднелись темные густые волосы; но сомнение мое разрешилось, когда на столе увидела я искусно сделанную накладку из волос. Я рассматривала ее со всем любопытством дикаря и не могла дать себе отчета, почему эта вещь наводила на меня самое неприятное ощущение, похожее на прикосновение к мертвецу. В почтительном, но довольно близком расстоянии от тетушки стояла наша Федосья Петровна. Она что-то говорила вполголоса, когда я входила; но тотчас замолчала при моем появлении и вскоре вышла. На лице тетушки выражалось что-то странное; губы ее были многозначительно сжаты, и взор ее остановился на мне с таким неприятным, испытующим выражением, что я вся вспыхнула, подходя к ней.

Когда обе сестры соединились в гостиной, меня позвали туда же.

Та же торжественность, тот же испытующий взгляд поразил меня, когда я взглянула на тетушку-гостью; но сердце мое замерло непонятным, тяжелым испугом, когда я увидела, что лицо моей тетушки было грустно и серьезно.

— Подойди сюда, Генечка! — сказала тетушка-гостья.

— Да, поди сюда, Генечка; сядь, мой друг, здесь, между нами, — прибавила моя тетушка.

Холодный пот выступил в первый раз в жизни на лице моем от мелькнувшей в уме догадки; я побледнела и делала неимоверные усилия встретить грозу равнодушно. Невыразимый стыд и горечь овладели мной при мысли, что хотят, может быть, произвольно, грубо сорвать покров с первых девственных чувств моего сердца, и то, что казалось мне таинственным и священным, сейчас будет предметом осуждений, упреков и насмешек… Ведь она имела полное право смеяться: я была ребенок. О, как бы я счастлива была, если бы в эту минуту какой-нибудь добрый волшебник превратил меня в старуху!

— Знаешь ли, Генечка, что ты стоишь на краю пропасти? — сказала тетушка-гостья.

— Ах, Генечка! ах, друг мой, что было ты наделала! — произнесла с ужасом моя тетушка.

Я смотрела то на ту, то на другую изумленными, вопрошающими глазами.

— Да, ты стоишь на краю пропасти, и видно, еще молитвы матери твоей услышаны, что Бог послал тебе во мне ангела-хранителя…

Тут тетушка-гостья долго, красноречиво доказывала мне неизбежность гибели моей, если б она не приехала и не узнала всего; не помню, что еще она говорила, но помню только, что к концу речи я чувствовала себя ужасною преступницей, а о нем не смела и подумать без содрогания.

— Молись! молись! — восклицала она грозным патетическим тоном, — иначе ты погибла…

Я рыдала безутешно и целый день была как потерянная. Лизу с умыслом не допускали ко мне. Я страдала невыносимо и почувствовала облегчение только тогда, когда, дрожа от страха ночью, когда все спало глубоким сном, пробралась темным коридором в залу, где перед чудотворною иконой Богоматери горела неугасимая лампада, и, простершись перед иконой, облила пол горячими слезами. Когда я почувствовала смелость взглянуть на божественный лик, мне казалось, что он сияет небесною благодатью, что какая-то тайна совершается во мне, что сладкий голос говорит душе моей слова любви и прощения.

На другой день, только что я проснулась, Катя подала мне тихонько в мою кроватку записку от него…

"Я ухожу, — писал он, — меня нашли опасным для вас и выгнали. Прощайте! да хранит вас Бог… Уходя, я плачу о вас. Помолитесь за преданного вам…".

— Вон он идет, барышня! — сказала Катя, стоявшая у окна. — Бедняжка! — прибавила она и отерла слезу рукавом своего набойчатого платья.

Я подошла к окошку… По дороге к лесу шел человек, не похожий на мужика, с узелком за плечами; я махнула ему платком, он не мог видеть и вскоре скрылся за лесом…

К вечеру я увиделась с Лизой.

— Что у вас случилось? — спросила она меня, когда мы пошли с ней в сад, — маменька вчера не велела мне приходить сюда; Павла Иваныча выпроводили от нас. Ты о чем плакала? глаза у тебя красные, сама бледная. Бранили тебя что ли?

Я рассказала ей обо всем случившемся.

— Вот ведь какие языки проклятые! — сказала она, выслушав меня. — Нужно было говорить! я знала, что из этого ничего путного не выйдет. Говорила тебе, что должно быть осторожной. А я-то вчера как перепугалась: маменька пришла от вас расстроенная, сегодня утром вызвала Павла Иваныча, что-то сперва тихонько начала ему говорить; я уж и догадалась, что до тебя касается. Погодя немного, Павел Иваныч идет к нам в «учебную»; мы с братом сидим да пишем… Маменька тоже вошла за ним да и говорит: "Нет, уж я вас держать не могу, мне маменькино расположение дороже всего". А он говорит: "Не беспокойтесь, ни минуты не останусь". Тотчас связал в узел свои вещи, приходит: "Прощайте, говорит, Марья Ивановна, я совсем". Маменька так и ахнула. "Погодите, говорит ему, Павел Иваныч, я велю лошадь вам заложить". А он ей: "Не надо, говорит, я и пешком дойду, есть у меня в Федюхине мужичок знакомый, я переночую у него, а завтра найму лошадь и поеду к Воскресенью, буду ждать места у дядюшки отца Алексея". И со мной прощался: "Прощайте, говорит, Лизавета Николаевна! не поминайте меня лихом; желаю вам всего лучшего". Уж тут мне его и жалко стало. Бог с ним!

— Я видела, как он шел по дороге, Лиза! — сказала я, заливаясь слезами.

— Так это ты все о нем плакала, — сказала она мне с холодным укором.

— Да, о нем, потому что я влюблена в него, потому что я его никогда не забуду!

— Скажи мне, пожалуйста, как это у вас с ним все было? Что говорил он тебе? как любезничал? ведь ты до сих пор не удостоила меня своей откровенностью…

Я почувствовала некоторую справедливость в этом укоре, оправдывалась, как могла, и облегчила душу мою полною исповедью моих чувств.

С этих пор я пересказывала ей все подробности наших свиданий с Павлом Иванычем и находила в этих пересказах невыразимое удовольствие. Лиза слушала меня снисходи- тельно, иногда как-то странно улыбалась и упорно настаивала на том, что она его терпеть не могла.

— Но ведь не может же быть, мой друг, — сказала я ей однажды, — чтобы ты безо всякой, решительно безо всякой причины возненавидела его?.. Ты сама что-то скрываешь от меня…

— Что мне скрывать? я и сама удивляюсь.

— Лиза! не была ли ты влюблена в него? — простодушно спросила я ее с полным желанием помочь ей разрешить странную задачу.

Она вся вспыхнула, большие карие глаза ее засверкали гневом.

— Послушай, Генечка! ты никогда не говори мне этого; не говори, а не то мы навек поссоримся… Мне любить его! что мне, замуж что ли за него выходить? я получше найду… Да и притом же, — сказала она, мгновенно овладев собой, — сама посуди, стала ли бы я доставлять вам свидания, если б что-нибудь такое было у меня в сердце?..

— Да! и в самом деле, ненавидя его, зачем же ты исполняла его желания, зачем оставила нас одних в лесу по его просьбе?

— А что мне! пускай… меня забавляли его проделки; я знала, что это так кончится, хоть ты и не говорила мне, что влюблена в него… — промолвила она со скрытою досадой. — Хороша дружба, нечего сказать!

Сердцу моему было больно от этих слов и тона, с каким они были сказаны; я сознавала себя виноватою и умоляла Лизу забыть об этом.

— Я все никак не могу понять, — сказала я после нескольких минут молчания, — отчего ты ненавидела его? Ты от меня скрываешь, Лиза: верно есть какая-нибудь причина! Отчего ты не хочешь сказать ее мне?

— А ты разве все мне открываешь? видишь, какая! сама скрытничает, а от других требует откровенности.

— Если бы ты спросила меня прежде, я бы тебе во всем призналась.

— Слушай, так и быть, скажу тебе всю правду: как мне было его не возненавидеть! С тех пор как он поселился у нас, ты стала совсем другая: сидишь со мной, а думаешь о нем; играть стала реже; дружбы уж прежней не было. Мы с тобой с малых лет вместе, а тут — явился чужой человек, сбоку припека, Бог знает откуда, ты сейчас и предалась всем сердцем — меня и в сторону! я только молчала, а мне было очень обидно!.. Он так мне был противен, когда перед тобой мелким бесом рассыпался, что я так бы и убила его! А он был рад, что ты от его разговоров таяла! Ты думаешь, что это было незаметно? очень заметно!

Я еще раз уверила Лизу, что я никогда не переставала любить ее, что уж теперь ничего от нее не скрою.

— Вот так-то лучше! — сказал она.

И мы возвратились домой совершенно примиренные.

Сад начинал желтеть; тетушка Татьяна Петровна стала поговаривать об отъезде.

Однажды мы с Лизой сидели на балконе; к нам из гостиной вышла Марья Ивановна и села возле нас на приступок.

Марья Ивановна вообще была очень к нам снисходительна, судила и рядила с нами обо всем и принимала во мне живое участие. Тетушка требовала от нас рассудительности и любила, чтобы мы больше сидели с большими; Марья Ивановна была того мнения, что не следовало бы стеснять молодежь, а дать ей больше свободы и веселья, что все серьезное, положительное и рассудительное придет с годами само по себе.

— Ну кому они мешают? — нередко обращалась она к какой-нибудь соседке, указывая на нас, — вон они ходят да разговаривают… Придет время, всему научатся…

— Да и намучатся! — подхватывала соседка, более довольная рифмой своего замечания, нежели самим смыслом.

— Ну ведь, где им сидеть со старухами? — продолжала Марья Ивановна, — и нас с тобой иногда тоска возьмет, сидя навытяжку. Ведь вот уж этак при маменьке не развалишься, — прибавляла она, протягиваясь на диване. — Им и похохотать нельзя: маменька сейчас оговорит.

Я очень любила Марью Ивановну, несмотря на предостережения тетушки не быть с нею откровенною, что она хитрая… Впоследствии Марья Ивановна своею преданностью заставила тетушку переменить это мнение. Когда она являлась к тетушке в своем вечном белом коленкоровом чепчике с широкими оборками, мне казалось, что все в комнате оживало и веселело. Бесчисленное множество анекдотов, страшных и занимательных для молодого, незрелого воображения, лилось с уст ее и захватывало все наше внимание. Колдуны, злые духи, порчи, видения — все являлось в разнообразнейших картинах и случаях деревенской жизни, и все это растворено было самым живым верованием в сверхъестественное. Случалось, когда по уходе ее я обращалась к тетушке с вопросом: "Правда ли это?" — она отвечала мне:

— Все может быть, мой друг, чего не случается на белом свете? никак нельзя отвергать этих вещей.

И такое мнение подтверждала иногда каким-нибудь анекдотом из тайного мира, заставлявшим меня долго содрогаться и вечером с ужасом вглядываться в темные стекла окошек, за которыми шумели качаемые ночным ветром полувековые липы… Потрясенное воображение рождало тысячи фантастических призраков и с ужасом отпрядывало от своих же собственных вымыслов, прогоняя их молитвой и крестом.

Но я уклонилась от настоящего…

Итак, Марья Ивановна села возле нас на ступеньки балкона, потом поглядела на меня, как будто с сожалением, и печально спросила: "Что мы тут поделываем?".

— А ничего, — отвечала Лиза. — У вас, маменька, чепчик набоку, — прибавила она.

— Hу, матушка, кто меня осудит? — отвечала Марья Ивановна, поправляя, однако, чепчик.

— Да что это, маменька! — не на ту сторону.

— Да уж, право, Лизавета, мне не до этих пустяков. — Татьяна Петровна мне такое сейчас предложение сделала, что я не знаю как и быть…

— Что такое? — спросили мы обе в один голос.

— Да просит отпустить Лизавету с ней; я, говорит, ее на место дочери возьму, устрою ее участь на всю жизнь… Я, говорит, Марья Ивановна, ничего не потребую от тебя; одену ее, как куколку, везде буду с ней выезжать, всему ее выучу… Конечно, дай Бог ей здоровья, да жаль и с ней-то расстаться…

Наступило общее молчание. Что чувствовала Лиза, не знаю, только она долго, не говоря ни слова, вертела кончик своего шейного платочка, и румянец показался на ее щеках: видно было, что в ней происходила внутренняя борьба. Что касается до меня, то сердце мое получило удар, от которого ныло и болело; я невольно опустила голову и не могла удержать слез.

— Видишь, как она тебя любит, — сказала расчувствовавшись Марья Ивановна.

Лиза взглянула на меня искоса.

— Я сама ее люблю не меньше, — сказала она, — только я плакать не могу: вы сами знаете и она знает, что слез у меня не дождешься.

Добрая Марья Ивановна уговаривала и утешала меня.

— Знаю, — говорила она, — что положение твое будет не легкое, одна-одинехонька, возьмет горе. Да ведь, радость моя, нельзя же все так жить, одним побытом век не проживешь. Не навек расстанетесь. Нет, ведь я навсегда не оставлю ее там, а то и мать, пожалуй, забудет…

Последние слова Марьи Ивановны несколько успокоили меня. Когда она оставила нас, Лиза сказала мне:

— Ты не плачь, Генечка; тетушка заметит, что ты плакала, будет сердиться.

— Да разве она может запретить мне тосковать о тебе?

— Э, да ты все не то говоришь! Кто запретит? да что за радость? Она подумает: вот я всю жизнь ей посвящаю, а она променяла меня на кого! Ну и на меня она будет смотреть неласково; пожалуй, после и совсем разлучит нас.

Я не могла не признать справедливость этого замечания и немало удивилась уму Лизы, что тотчас же высказала ей. Самодовольная улыбка озарила ее лицо.

— Я и не умею, как ты, говорить о небе, звездах и чувствах, а тоже понимаю кой-что, — сказала она.

— О, ты гораздо умнее меня1. - вскричала я с полным убеждением.

— Ну нет, Генечка, я этого не скажу; я не умею говорить, как ты.

— Так ты уедешь, Лиза! — сказала я, быстро переменив разговор.

— Да как же, Генечка? Что я здесь увижу? Чему научусь? Надо и на людей посмотреть. Состояние маменьки ты знаешь: как пропустить такой случай?

— А я никуда не хочу отсюда! нам здесь хорошо, я бы целый век прожила так!..

— Между елками? очень весело! Это ты так только говоришь. Нет, сохрани Бог, прожить здесь всю жизнь!

— С тобой я прожила бы счастливо…

Я говорила, что чувствовала; я так сроднилась с тихим уголком нашим, с зеленым садом, с каждым кусточком тех мирных мест, что мысль оставить их, начать новую жизнь обдавала меня холодом. Чувство привычки было во мне чрезвычайно сильно.

— Э, полно, Генечка! все это вздор, — решила Лиза.

Тетушка Татьяна Петровна крепко настаивала на том, чтобы взять Лизу. Моя тетушка не отговаривала ее, и мало-помалу приблизился день, когда четверка неуклюжих старых коней унесла от меня Лизу далеко, в Т*** губернию. Какая пустота, скука, тоска овладели мной по отъезде Лизы! Как одиноки и печальны были мои прогулки! Как невыносимы казались осенние дни! Нет ее! не придет она больше будить меня поутру. Долго не услышу ее звонкого смеха! Долго, целые недели, месяцы, может быть, годы… Будет ли она вспоминать обо мне? Так ли и ей грустно'без меня, как мне без нее?..

— Она увидит город, — думала я также по временам, — увидит новые места, новые лица! Ей открывается целый ряд новых впечатлений, между тем как я день за днем трачу свою юность, будто забытая судьбою, окруженная старыми людьми. Конечно, я люблю тетушку и не хотела бы оставить ее, потому что знаю, чувствую, как печальна была бы ей разлука со мной; потому что меня замучила бы мысль о ее слезах, о ее тоске… Но все же прожить так всю жизнь, в этой пустыне, без Лизы, было ужасно. И мысль моя неслась за пределы тесного горизонта моей жизни, улетала все дальше и тонула в новых мечтах, рождавших жажду действительности. И мне казалось, что передо мной открывается вход в другой мир и невидимая рука вводит меня на сцену великого театра, где и мне также назначено играть свою роль. И страшно, и весело становилось мне, и оглушена была я этим говором, пестротой и блеском… А старые липы тихо и грустно шумели надо мной, роняя последние желтые листья; сорока насмешливо трещала чуть не над самым ухом, и я, опомнившись, проникнутая холодным воздухом осеннего вечера, брела к дому, где за чайным столом при свете сальных свечек ждала меня добрая тетушка и готовый выговор замирал на ее устах при моем робком появлении, переходя в нежный упрек за то, что я поздно гуляю в такой холод и не берегу себя.

После чаю вытаскивался из-под кровати заветный ящик с книгами, присланными от одного соседа, старинного знакомого тетушки, когда-то неравнодушного к ней и посещавшего нас аккуратно раз в год, в именины тетушки.

Чего не было в этом ящике! Тут были и "Таинства Удольфского замка", и "Наталья, боярская дочь", и "Сен-Клер Островитянин", и много-много подобного.

С жадностью пробегала я заманчивые страницы, и мой собственный голос, раздававшийся в тишине, волновал и раздражал до слез мои нервы.

Нередко я думала и о Павле Ивановиче, о котором не имела никаких известий; нередко воскрешала воспоминанием и слезами любовь мою к нему и переживала вновь воображением невозвратные, первые счастливые дни моей жизни.

От Лизы я редко получала письма. Она писать не любила, зато я строчила ей длинные мечтательные послания, забывая ее положительность, предаваясь только своим собственным чувствам.

Письма Лизы были сжаты и официальны; зная ее осторожность, я поняла, что она боится быть откровенною. Только в одном письме, присланном с оброчным мужиком Марьи Ивановны, написала, она мне, что, может быть, выйдет замуж за воспитанника Татьяны Петровны, которому один генерал обещает доставить хорошее место, что воспитанник недурен и «молоденький»; но что все-таки ей больше нравится один офицер, который каждый день ездит мимо окон и даже потихоньку кланяется ей. В заключение она просила изорвать это письмо, никому, даже маменьке, не показывать и не писать ей об этом ничего, потому что Татьяна Петровна может прочитать и рассердиться.

Время летело; прошла зима; тоска моя по Лизе начинала терять свою первую силу; желание свидеться с ней не уменьшалось, но воспоминание о ней не сопровождалось уже горькими слезами. Я привыкла к одиночеству, как птица к клетке, и приобрела даже некоторое спокойствие духа. Я приветствовала снова весну, как дорогую гостью, и по-прежнему под ясным небом майского дня находила минуты безотчетного упоения.

В конце июля Марья Ивановна не шутя стала поговаривать, что она пошлет за Лизой, как управится с уборкой хлеба. Сердце мое забилось при этом известии, и как только осталась я одна с Марьей Ивановной, то бросилась к ней на шею и расцеловала ее. Это чуть не до слез умилило Марью Ивановну.

— Непременно пошлю, — сказала она, — нет, она не думай, что я совсем отдала, надо и честь знать, и мать вспомнить; будет, повеселилась — поскучай-ка теперь с нами. Да и что за скука! — прибавила Марья Ивановна, — отчего скучать? вот вы — то в саду погуляете, то между собой посмеетесь; мы с маменькой да с Катериной Никитишной в карты бьемся — отчего скучать?

Я была рада, что так думала Марья Ивановна. Во мне еще так много было тогда эгоизма.

— Лиза! Лиза! — повторяла я в восторге, обегая с живостью тенистые аллеи и густые куртины, наполненные орешником и яблонями, на которых зрели янтарно-розовые плоды. — Как она будет всему этому рада, — думала я. — А грибов, грибов-то сколько нынешний год!

IV

Уже прошло несколько дней, как отправлена была за Лизой крытая тележка.

Однажды сидела я на крыльце в ожидании радостного свидания с ней, в сладком раздумье об этом свидании, как вдали послышался звук колокольчика, и по дороге, от сосновой рощи, поднялось облако пыли.

— Посмотрите-ка, барышня, — сказала подошедшая Дуняша, — ведь это Лизавета Николаевна едут.

В эту минуту мне показалось, что у меня выросли крылья, что я лечу навстречу Лизе, — такая сильная радость наполнила мне сердце.

Да, это вправду была Лиза. Тележка остановилась у крыльца Марьи Ивановны; только страх рассердить тетушку удержал меня бежать туда, чтоб броситься на шею приезжей.

Но вот я пережила и минуты ожидания, и уже она на дороге к нашему дому, я хочу бежать к ней навстречу и останавливаюсь.

— Она ли это? — думаю я, — неужели она? эта нарядная, стройная барышня, с косой, обвитою вокруг гребенки, в прекрасном кисейном платье…

— Здравствуй, Генечка! — говорит она мне слишком знакомым голосом, — или ты меня не узнаешь?

И мы заключили друг друга в объятья.

Вот и Т-ская гостейка, — сказала Марья Ивановна, — посмотри-ка на нее, Генечка, ведь ее узнать нельзя. А мы с тобой, радость моя, так деревенщина попросту, да оно и лучше…

Лиза точно переменилась. Во-первых, была очень порядочно одета и манеры ее против прежнего получили некоторую развязность и ловкость. В этой перемене было для меня что-то наводящее грусть, в которой я не могла и не умела дать себе отчета. Я неясно сознавала, что в год, проведенный нами розно, соткалась довольно плотная сеть, отделявшая нас друг от друга.

Тетушка приняла Лизу приветливо, хотя в душе и не очень любила ее. Старушка питала к ней невольное чувство ревности и с горечью думала, что привязанность к Лизе может ослабить во мне все другие привязанности. Тетушка видела, как я грустила и тосковала в разлуке с Лизой, и поняла, что одна ее любовь, как ни была безгранична она, не была достаточна для моего счастья. Но эти чувства никогда не выражались у нее никакими желчными выходками, никакою раздражительностью. Часто в отсутствие Лизы она говорила мне:

— Тебе скучно со мной, моя милая! Я уж стара, не могу быть для тебя подругой.

И была довольна, как дитя, когда я успокаивала ее и уверяла неложно, что она мне дороже всего на свете.

— Вот, Душа моя, — обратилась она к Лизе, — ты уж теперь просвещенная городская девица. Пользуйся этим случаем и моли Бога за сестрицу.

— Ну зачем маменька выписала меня сюда? — сказала мне Лиза, когда мы остались с ней одни. — Она думает, что мне очень весело в нашем медвежьем углу. Ведь она лишает меня счастья. Кого я здесь вижу, чему научусь?

Хотя меня слегка и кольнули слова "медвежий угол", "кого вижу", но я не противоречила Лизе, а только старалась уклониться от дальнейших рассуждений об этом предмете.

Лиза откровенно рассказала мне, что в нее влюблен какой-то Федор Матвеевич, protege Татьяны Петровны, и хочет непременно на ней жениться, что Татьяна Петровна обещала прислать за ней лошадей по первому зимнему пути и устроить судьбу ее с Федором Матвеевичем, что она покуда не говорит об этом маменьке, потому что та не утерпит, всем расскажет.

— А что этот офицер, о котором ты мне писала? — спросила я ее.

— Он уж уехал. Ведь это было так, пустяки… он заинтересовал меня, каждый день проезжал мимо дома; я после уж и к окошку не подходила, боялась, чтобы Анфиса не заметила. Еще выдумала бы что-нибудь.

— Кто эта Анфиса?

— Это воспитанница Татьяны Петровны. Такая хитрая. Так к Татьяне Петровне подбилась, что та без нее жить не может. Вот, Генечка, попросись у тетеньки ко мне на свадьбу, весело будет. Татьяна Петровна верно будет звать тебя.

От всех этих разговоров на душе у меня становилось холодно и неприятно, будто я не доискивалась в ней чего-то, что мне было дорого и мило.

Лиза слишком переросла меня положительностью и на прежние наши мечты и забавы смотрела почти равнодушно, как взрослый на куклы. Игры наши не ладились и после двух-трех неудачных попыток совсем прекратились. Другие интересы, другие цели занимали ее; они ярко виделись ей в будущем, между тем как для меня все еще было покрыто туманом.

Между тем слух о приезде Лизы занимательною новостью распространился между соседями, во мнении которых она выиграла по крайней мере на сто процентов, возвратясь из большого города. От нее ждали и новых модных нарядов "на фасон", и бесконечных любопытных рассказов о том, что она видела и слышала. Те, которым удалось видеть ее, разносили о ней слухи самые заманчивые, возбуждавшие неодолимое любопытство посмотреть на "городскую барышню".

По воскресеньям в нашей церкви стали появляться новые лица и невиданные дотоле франты из мелкопоместных дворян. Многие знакомились с Марьей Ивановной. Ее незначительное состояние давало повод к надеждам, что Лиза не будет слишком разборчивою невестой, и потому некоторые даже решались предлагать ей руку и сердце, но получили отказ.

Лиза посмеивалась над ними втихомолку, но все-таки кокетничала с ними, несмотря на их грубость и необразованность. Она с нетерпением ожидала приближения зимы, чтоб опять уехать в Т***, где должна была решиться ее судьба.

Теперь в ее сердце, в свою очередь, я была в стороне… Теперь более, нежели когда-нибудь, я мысленно с грустью и благодарностью обращалась к Павлу Иванычу, и горячие слезы мои нередко капали на оголившиеся корни старой березы, под которою мы так часто разговаривали с ним.

Я не любила напоминать о нем Лизе, потому что она относилась к нему почти с презрением, а к чувствам моим так, как будто была вполне уверена, что в сердце моем не осталось никакого следа от этой встречи.

В конце августа в одном большом богатом селе, верстах в десяти от нас, каждый год бывает ярмарка.

Во времена тетушкиной молодости ярмарка эта была блистательным торжеством, временем различных веселостей и всех замечательных происшествий. Впоследствии, когда богатое дворянство, наполнявшее тот край, обмелело, состарилось, перемерло, раздробилось, ярмарка утратила половину своего блеска. Была и другая причина: двадцать лет назад, по словам тетушки, в ближайшем уездном городке нельзя было ничего найти порядочного, кроме соли и муки, и потому Ивановская ярмарка доставляла, кроме удовольствий, многие необходимые запасы для народа: огурцы, медь, деревянное масло, лук, чеснок, разные крупы, изюм, миндаль и проч. (все это покупалось годовым запасом) и предметы роскоши для людей зажиточных. В мое же время в нашем уездном городке были и лавки с красным товаром, и рыбный ряд, и даже каждый день мягкие калачи.

Но все-таки и в настоящее время ярмарка была немаловажным событием, хотя и не имела уже такой существенной необходимости, как двадцать лет назад.

Она манила еще православный люд под рогожные балаганы. Мелкопоместные дворяне и остаток прежней аристократии нашего края собирались туда, как на partie de plaisir;[3] невесты и теперь находили в толпе своих суженых. 26-го августа, то есть накануне, в доме у нас каждый год бывало необыкновенное движение, вся дворня толпилась в прихожей и впускалась поочередно к тетушке испрашивать позволения идти на ярмарку. Сперва являлись старшие. Получали позволение и ежегодную награду деньгами, вследствие чего кланялись тетушке в ноги и выходили с торжествующей улыбкой.

Так как ярмарка продолжалась почти целую неделю, то тетушка и распределяла кому в какой день идти, чтоб не остаться без прислуги. Федосья Петровна с горничными также ходила за десять верст пешком смотреть на толпу и себя показать. Никакая погода, никакая слякоть не останавливали этих добрых людей.

Немало рассказывала мне тетушка романических происшествий, случавшихся в прежнее время на ярмарке; живо описывала тогдашнюю жизнь, богатое соседство, пиры и веселье, царствовавшее на них, и нередко заставляла меня сожалеть, что я живу в иное, скучное время.

— Да, Генечка, мой друг, — говорила она, — в мое время было не то: бывало, накануне 27-го числа съедемся мы все к сестрице Прасковье Васильевне…

— Разве она вам сестра, тетушка?

— А как же? покойнику батюшке троюродная племянница. Дом у нее огромный, двухэтажный, каменный и всего в трех верстах от Ивановского. У нее была и музыка своя. Гостей наедет человек сорок; погостят денек, ночуют; на другой день кто-нибудь из гостей зовет всех к себе; на третий тоже кто-нибудь зовет, да так почти у всех соседей придется перебывать; так целым обществом и разъезжаем, справляем годовые визиты.

— Да где же вы все помещались, тетушка? Ведь не у всех такие большие дома, как у Прасковьи Васильевны.

— Э, мой друг, в старину были не причудливы; все, бывало, барышни и дамы улягутся на пол вповалку, где придется ночевать, накладут перин, подушек целые горы — смеху-то сколько, проказ-то сколько! мужчины — кто на сеновале, кто в саду. Помнишь, Катенька, как мы с тобой гащивали у дядюшки Антона Иваныча? — обратилась она к соседке,

— Как не помнить, родная! — отвечала та, поднимая от работы свое доброе морщинистое лицо. — Еще тогда влюбился в вас Николай Александрыч. А уж ведь как недурны вы были, родная! Как теперь гляжу, в желтом платье — косы-то тогда высоко носили и локончики, — ну прелесть!

— Все-то прошло, мой друг! Вот теперь какие мы с тобой красавицы стали.

— Что делать, родная, — молодое растет, старое стареется, — заключила шестидесятилетняя Катенька, прежняя тетушкина подруга молодости и верный друг при старости, добрейшее создание, жившее всего в версте от нас в маленьком деревянном домике, при котором в особой избе помещалась вся ее вотчина, состоявшая из двух семейств.

Катерина Никитишна редкий день не была у нас, а иногда и гостила по целым неделям. Как часто встречала я ее летом за воротами двора, бредущую к нам с посошком в руках, повязанную пестрым платочком в будни и в белом чепце по воскресеньям. В воскресенье она до обедни всегда заходила к нам; Марья Ивановна с Лизой, одетые по-праздничному, тоже являлись и вместе отправлялись для сокращения пути через сад, покрытый утреннею росою, в церковь.

Тетушка бывала у обедни только в большие праздники; тогда закладывались старинные дрожки с фартуками, называемые архиерейскими, на которые и мы с Лизой усаживались и сопровождали тетушку.

Нам с Лизой запала в голову дерзкая мысль съездить на ярмарку. Для этого я сочла необходимым предварительно осведомиться о состоянии тетушкиных экипажей у бывшего лейб-кучера дедушки Карпа Иваныча, супруга Федосьи Петровны, бодрого плечистого старика с седою бородой, нахмуренными седыми же бровями, придававшими ему суровый вид, что, однако, не мешало ему быть очень добрым человеком.

Я нашла Карпа Иваныча у конюшни; он нес корзину с овсом.

— Здравствуй, Карп Иваныч!

— Здравствуйте, матушка Евгения Александровна!

— А что, Карп Иваныч, можно ехать в нашей линейке?

— Ведь куда ехать, сударыня? до церкви-то, может, доедет.

— Нет, этак верст за десять?

— Ну, нет, сударыня, плоховата! ведь с кончины покойного дедушки она так и стоит не починена, и колеса-то, того и гляди на полверсте рассыплются… Вы изволите знать, какая езда у тетеньки, — только в церковь Божью, так туда на дрожках завсегда.

— Ах, Боже мой! как же быть, Карп Иваныч? нам бы на ярмарку хотелось…

— Так что же, сударыня, прикажите коляску осмотреть, в ней можно ехать; почистить ее да посмазать — коляска четырехместная, прекрасная… даром что старинная, а и новым не уступит… Настоящая аглицкая.

— Как это хорошо, Карп Иваныч! так ты, если тетенька спросит, так и скажи, что можно ехать…

— Слушаю-с.

— Смотри же, так и скажи, что можно ехать… И я полетела к тетушке.

Когда все препятствия были устранены, я с торжествующим видом объявила Лизе и Марье Ивановне, что тетушка отпускает нас на ярмарку, на что Марья Ивановна одобрительно сказала, что я молодец, а Лиза улыбнулась с довольным видом и проговорила: "Ай да Генечка!".

Настал и день, ожидаемый нами так нетерпеливо. Я проснулась раньше обыкновенного. Утро было ясное. Первый предмет, бросившийся мне в глаза, был мое парадное белое платье, чуть свет разглаженное и развешанное на стене Дуняшей; но, увы! короткий лиф и старинный покрой его только теперь вспомнились мне. Я призадумалась, мне стало неловко; меня обуяло непостижимое малодушие, чуть не вызвавшее слезы на глаза; но я поборола это чувство всею силой воли и храбро оделась…

Лиза явилась нарядная, праздничная, в новеньком розовом платье с тонкою талией и пышными оборками…

Я поручена была надзору Марьи Ефимовны, бедной и уже не молодой девицы, имевшей претензию на светскость, постоянно гостившей в "хороших домах", по ее выражению, и вправду любимой всеми за свой рассудительный, кроткий характер. Даже гордая старуха Прасковья Васильевна удостаивала ее своего внимания. Она нередко занимала роль временной гувернантки при молодых девицах в тех домах, где была принята, и пользовалась всеобщим уважением за безукоризненную чистоту нравов.

Марья Ефимовна, к счастью, посетила нас накануне, и потому тетушка предложила ей честь руководить меня на новом, незнакомом мне поприще.

Марья Ивановна не обиделась, что ей как будто не доверяли, и со свойственною ей добротой и веселостью заняла свое место.

Тетушка приказала нам заехать к знакомой ей помещице Анне Андреевне, у которой тоже когда-то пировала в молодости. Анна Андреевна посещала нас иногда раз в год, и тетушка, отправляя меня к ней, все равно что сама платила визит. Так, по крайней мере, должна была принять это Анна Андреевна, знавшая слабость тетушкиного здоровья.

Когда мы, совсем одетые, пришли к тетушке, она внимательно осмотрела меня и Лизу; потом, подозвав Марью Ефимовну, сказала, отдавая ей деньги:

— Потрудись, друг мой, купить Генечке кисеи на платье по ее вкусу…

На крыльце ожидало нас странное зрелище: Карп Иваныч в синем парадном, полинявшем от времени кучерском кафтане, сидел на высочайших козлах высочайшей коляски, походившей на огромного размера фантастическое насекомое.

Лиза померла со смеху.

— Вот Ноев-то ковчег! — вскрикнула она. — Удивим мы ярмарку. Да это…

Но восклицание ее прервано было легким толчком и выразительным взглядом Марьи Ивановны, пораженной появлением в сенях тетушки, неожиданно поднявшейся проводить нас.

— Ничего, милая, смейся! — сказала тетушка, выходя на крыльцо, — в твои годы простительно смеяться. Если б я была в состоянии сделать для вас новый экипаж, то, конечно, не поскупилась бы; но в этой коляске, друг мой, езжали люди не хуже тебя.

Барское самолюбие тетушки, при иных случаях, бывало очень щекотливо.

Лиза, избалованная своею осторожностью, редко допускавшею ее до промахов, раздражительно и тяжело принимала всякое замечание. Она ничего не отвечала, но сделалась мрачна и холодна, как осенняя ночь. Для меня было всегда что-то страшное в этом сосредоточенном, молчаливом гневе… Мне также стало неловко и неприятно… "Лучше бы тетушка меня побранила, а не Лизу", — подумала я. Мы уселись; коляска, скрипя и побрякивая, покатилась по дороге. Я с беспокойством поглядывала на Лизу.

— Ведь какая маменька, Бог с ней! — сказала Марья Ивановна, — ну что за важность, что Лизавета рассмеялась… Какову она ей пику подпустила! А ты, полно, не огорчайся, — прибавила она, обращаясь к Лизе, — это тебе в новость, а вот как я, бывало, что от нее переносила! иной раз не знаешь с которой стороны и подойти, да все терпишь, как быть. Нет, ведь на маменькин-то характер угодить — ой-ой!

— Еще теперь что! — подхватила Марья Ефимовна, — еще нынче не то стала Авдотья Петровна — и годы, и горе ее убили, много кротче стала…

Эти рассуждения и другие разговоры успели развеселить и рассеять Лизу. Я смешила ее разными замечаниями насчет Карпа Иваныча и обратила ее внимание на тень его фигуры, рисовавшейся на дороге, ярко освещенной солнцем. Нос Карпа Иваныча и вся его фигура принимали странную форму и необыкновенные размеры.

Десять верст казались мне, не выезжавшей далее церкви, неизмеримым расстоянием. На половине пути мною начала овладевать приятная усталость, сливавшаяся с какою-то светлою, упоительною мечтательностью… Цепь очаровательных призраков опутала меня, дремота сомкнула глаза…

— Душечка, Евгения Александровна! уснули? — разбудил меня голос Марьи Ефимовны, — приехали, мой ангел…

Я открыла глаза. Коляска наша стояла перед крыльцом незнакомого, большого деревянного дома, длинный и мрачный фасад которого напомнил описание аббатств в читанных мною романах.

Мы вышли из экипажа на широкое крыльцо; двое седых лакеев отворили нам дверь в залу, где накрыт был стол на довольно большое количество приборов. У входа в гостиную толпилось несколько мужчин; я была так смущена, что не могла отличить между ними ни одного лица, все они сливались для меня в одну темную движущуюся массу, которая расступилась, чтоб пропустить нас в гостиную, наполненную дамами в таких пестрых, разнообразных нарядах, что у меня зарябило в глазах.

Я первый раз была в таком многочисленном обществе. Машинально шла я за Марьей Ефимовной и Лизой и, следуя их примеру, подошла к хозяйке, сидевшей на диване в огромнейшем чепце с лиловыми лентами и кружевами, в турецкой шали и белом капоте.

Это была крошечная старушка с восковым лицом и двумя длинными зубами напереди. Она поцеловала меня, назвала милушкой и спросила о здоровье тетушки. Я отвечала, что следует, и, совершенно сконфуженная, с пылающими щеками, отошла, чтоб занять первое попавшееся мне на глаза кресло. Оно приходилось с краю к дверям, в которые мы вошли. Смущение мое было неописанно, когда я увидела себя, с одной стороны окруженною мужчинами, с другой попом и дьяконом, сидевшими чинно и молчаливо,

Лиза, поместившаяся недалеко от хозяйки, между дамами, насмешливо улыбалась мне, показывая глазами на моих соседей. Смущение начинало уже во мне уступать место смеху, когда Марья Ефимовна подозвала меня к себе.

— Сядьте здесь, мой ангел, — сказала она вполголоса, — ну что вы там сели — нехорошо!

Я была рада соединиться с Лизой.

— Посмотри, — сказала Лиза шепотом, — вон этот военный, кажется, недурен. Он на нас смотрит…

И вправду, глаза одного молодого человека в военном мундире были устремлены в нашу сторону. Лицо его было довольно красиво и принадлежало к числу тех, которые называют расписными. Русые усики его были вздернуты, и серые глазки смотрели быстро и живо.

Лиза, говоря со мной, поглядывала на него исподтишка.

Оглядевшись, я была рада найти между гостями Анны Андреевны многих из наших соседок, в том числе Катерину Семеновну и Машу Филиппову, барышню, гостившую иногда у нас по праздникам, и стала смелее и развязнее.

От них узнали мы, что лицо, обратившее на себя внимание Лизы, был поручик Котаев, брат девяти сестер и сын бедных родителей. Пять из сестер его находились в числе гостей: все они были нехороши собой, но бойки и говорливы.

Старшая Котаева предложила нам идти в сад, и все девицы поднялись за нами. Поручик и еще один рябоватый юноша последовали за нами; последний через несколько минут очутился со мной рядом и завел следующий разговор:

— Какая прекрасная погода-с!

— Да, сегодня хороша.

— Как для вас нравится ярмарка?

— Мы еще не были.

— Тетушка ваша никуда не выезжают-с?

— Она слаба здоровьем.

— Как это они вас отпустили?

— Так и отпустила…

— Лаврентий Иваныч! — обратилась к нему шедшая возле меня Дуня Котаева, — вы что покупали на ярмарке?

— Да ничего еще не покупал-с; у жида супирчик торговал, да дорого просит проклятый.

— На что вам супирчик?

— Так-с, на руке носить; прехорошенький, с незабудочкой-с.

— Верно, кому-нибудь на память хотите подарить?

— Вы, Авдотья Сергеевна, сейчас и выведете Бог знает что…

— Что мне выводить? так сказала. А у вас, видно, совесть не чиста?..

— Нет, у меня совесть чиста-с; у вас у самих-то, видно, не чиста-с.

— Я думаю!..

— Вот, Евгения Александровна! решите наш спор, — сказал, подходя к нам вслед за Лизой, поручик с веткой акации в руках, — Лизавета Николавна не верят, что зеленый цвет значит надежда…

— Право, не знаю, — отвечала я, — но мне кажется, значение надежды прилично, зеленому…

— Видите, Лизавета Николавна!..

— Неправда, Генечка выдумывает…

— Зеленый цвет значит надежда, надежда! — закричала одна из Котаевых, — я знаю, у меня есть тетрадка и там написано, что каждый цвет значит.

— Видите, моя правда, Лизавета Николавна! — повторил поручик.

— Неправда! — сказала она с кокетливым упрямством.

— Отчего же вы не хотите надежды?

— Надежда обманывает…

— Помилуйте, да человек живет надеждой. Вот я, например, я бы умер без надежды…

— Не умерли бы…

— Конечно, если б я стал умирать перед вами, вы и тогда, пожалуй, не поверили бы…

Лиза засмеялась и покраснела, Котаевы залились звонким смехом, который, однако, тотчас был прекращен призывом к обеду.

После обеда все общество, кроме хозяйки и некоторых пожилых дам, отправилось на ярмарку.

Наша коляска ехала в ряду шести-семи экипажей, столь же фантастических, как и она сама. Лиза посмеивалась над ними, потому что уже имела понятие о лучших. Шум, дребезг, покрываемые по временам взрывом хохота Котаевых, были удивительные.

Наконец весь поезд остановился перед рядом низких балаганов, покрытых рогожным навесом, из-под которого выглядывали любопытные лица крестьян и крестьянок. Кругом также толпился народ.

Приезд наш обратил общее внимание. Толпа следовала за нами. Женщины старались подойти ближе, брали нас за платья, произносили вслух свои суждения о наших нарядах. Иные ласкали и приговаривали нас. Слуги, сколько возможно, старались освободить нас от прилива любопытных зрителей. Эти усилия и собственные интересы вскоре отвлекли от нас большую половину. Деревянная посуда красиво пестрела на солнце, серьги и бусы пленяли красных девушек. Мне становилось скучно. Я посмотрела на Лизу, рядом с которою шел поручик. Он делал такую плачевную физиономию, прикладывая руку к сердцу, что я не могла удержаться от улыбки. Этой улыбке суждено было быть замеченной. Поручик случайно посмотрел в мою сторону. Какое-то беспокойство овладело им. Через несколько минут он подошел ко мне.

— Вы большая насмешница! — сказал он.

— Отчего вы так думаете?

— Так, я это заметил… Вы сейчас насмехались надо мной.

— Мне кажется, я не смотрела на вас.

— Нет, смотрели.

— Какая уверенность!

— Вы, должно быть, очень веселого характера!

— Да, но мне часто бывает грустно.

— Вам бывает грустно? отчего?

— Так. Неужели вам никогда не бывает грустно?

— Верно, есть причина?

— Может быть, и есть, — сказала я и опять невольно улыбнулась.

— Вот опять насмехаетесь. Я вас буду бояться.

— Не бойтесь, я не опасна.

— Вы этого не можете знать. Впрочем, у вас, как у всех насмешниц, кажется, непреклонное сердце.

— Вот и не угадали. Сердце у меня самое мягкое.

— Да? право?..

Он бросил на меня один из самых победительных взглядов. Но, увы! я снова не могла удержаться от улыбки; он смешался и проговорил:

— Нет, право, я вас буду бояться, — и скользнул в толпу к Лизе, которая уже начинала заметно надувать губки.

Нагулявшись, мы прежним порядком возвратились к Анне Андреевне, откуда, напившись чаю, отправились домой.

Что ты, влюбилась что ли в Котаева, — спрашивала меня Лиза на другой день голосом, который звучал скрытым беспокойством, — что вы с ним говорили так долго на ярмарке?

— Неужели долго? Кажется, я сказала несколько слов. Мне было скучно, Лиза.

— А я подумала, уж не влюбилась ли ты в Котаева, сказала она, помолчав.

— Полно, ты, кажется, сама-то к нему неравнодушна. Признайся, Лиза, неравнодушна?

Лиза тихонько засмеялась и отвернулась.

— Что, небось неправда, не угадала? Что же ты скрытничаешь со мной?

— Ах, Генечка! ведь он прехорошенький! — сказала она, вся покраснев. — Да ты не думай, что я так по уши в него влюбилась… Нет, я немножко… Как он смотрит, Генечка, ужас как смотрит… Ты заметила?

— Нет, не заметила.

— Какая ты рассеянная! А какова у него талия? а? какова? ты, я думаю, и этого не заметила?

— Право, не заметила; я и не посмотрела на его талию.

— Знаешь ли, Генечка, ведь он приедет к нам, он мне говорил.

— Право? Ну вот, видишь ли, значит, он тобой заинтересовался.

— Мужчинам, Генечка, верить нельзя, — серьезно заметила Лиза.

В первое воскресенье поручик явился к обедне в наш приход и был приглашен тетушкой обедать и ночевать у нас, потому что жил неблизко, а вечера наступали ранние и темные. Веселый характер и военные рассказы поручика понравились тетушке.

Лиза, несмотря на свою скрытность, не могла не высказать мне своей радости. Раскрасневшиеся щеки делали ее прехорошенькой, и поручик очень часто на нее поглядывал.

После обеда мы гуляли в саду, Лизе пришлось даже остаться с ним наедине, потому что меня отозвали на несколько времени к тетушке найти какую-то нужную записку.

Я выпросила у тетушки позволение Лизе остаться со мной ночевать, что в последнее время уже случалось не раз, к большому моему удовольствию.

После ужина мы — я, Лиза и гость — опять пошли в сад. Сентябрь дарил нас прекрасными лунными ночами. Звезды ярко блистали на небе, и наш дом, в окнах которого светился огонь, живописно смотрел из больших кленов, сохранявших еще половину своих листьев. Вечерняя тишина изредка нарушалась встрепенувшеюся птицей, испуганною нашими шагами. Лиза и поручик шли рядом. В голосе их слышно было волнение; я видела, как рука его не раз касалась руки Лизы… Я отстала и шла уныло и одиноко по темной аллее.

Мне было грустно. В душе моей рождалась жажда любить и быть любимой. Я не завидовала Лизе: поручик решительно не нравился мне, но душа моя страстно звала и искала кого-то… Удивительно, только в ту минуту я не думала а Павле Иваныче. Другой образ, другой идеал создавался в моем воображении… Совесть упрекнула меня — и я овладела странною настроенностью моей души.

VI

Ночь. Луна бросает косвенные лучи в окна нашей спальни.

— Что ты вздыхаешь, Лиза? — спрашиваю я мою подругу. — Да ты сидишь на постели! Что с тобой?

— Так, Генечка, ничего, грустно, — отвечает она.

— Как ничего, милая моя! ты никогда так не вздыхаешь.

— Ах Генечка! меня очень тревожит одно обстоятельство.

— Что такое?

— Это может погубить меня.

— Ради Бога, скажи, нельзя ли помочь?

— Вот, видишь ли, я не знаю, право, что со мной сделалось: точно он колдун какой! Право, уж я думаю, это недаром, ведь есть приворотные травы… видишь ли, я дала ему записку, он выпросил ее на память моего почерка; не могла ему отказать, точно с ума сошла!..

— Ну, так что же? где же тут беда?

— Ах, какая ты! как где? Да кто его знает? он может показать записку, будет хвастаться…

— Что ты, Лиза! как можно!

— Да разве мало так случается? Когда я гостила у Татьяны Петровны, так был ужасный случай с одною ее знакомой: она также дала записку еще в девушках, потом вышла замуж за другого… Что ж? Прежний-то и прислал мужу ее записку, а тот чуть не застрелил ее. Так и разъехались.

Я содрогнулась.

— Вот, Генечка, какие вещи бывают на белом свете! А я в театре видела, как один муж за платок задушил жену, а после узнал что понапрасну, да и сам убил себя. Я чуть не заплакала. Как она пела: "Ива, ива зеленая…".

— Надо непременно достать записку, — сказала я решительно, испуганная. — Хочешь, я завтра выпрошу ее у него?

— Он не отдаст, да и обидится. Нет, нельзя. Вот что: он положил ее в карман жилета, и я видела, как Федосья Петровна раскладывала его платье в зале, подле его комнаты. При ней искать мне было нельзя. Прокрадемся тихонько…

— Ну а если он не спит? — спросила я с ужасом.

— Верно спит. Ведь пробило два часа… Как не спать! Мы сперва у двери послушаем. Ты только проводи меня.

— Милая! как мы пойдем?

— Так и пойдем, ты только проводи меня.

Я встала. Мы скоро оделись и как можно тише добрались до залы.

Лиза, приложила ухо к замочной скважине и отворила дверь; когда уверилась, что все было тихо, она осторожным, но бестрепетным шагом вошла в комнату, отыскала на стуле черный шелковый жилет и, протянув вперед руку с запиской, на цыпочках возвращалась к двери, у которой я стояла на часах. Она, в своем беленьком капотике, показалась мне легким ночным видением.

С тихим скрипом притворяемой нами двери раздался скрип другой двери и шум шагов, но мы находились уже в темном коридоре, следовательно, вне опасности быть замеченными.

Мы пришли в свою комнату торжествующими.

— Рада ты, Лиза? — спросила я.

— Еще, бы не рада! — отвечала она, разрывая на мелкие кусочки записку. — Ну, Генечка, спасибо! сослужила службу!..

— Да что же я сделала?

— Как что! да другая ни за что бы не пошла… Я этого не забуду.

И она поцеловала меня. Эта ласка пробудила всю мою прежнюю нежность к ней.

— Ах, Лиза! — сказала я, обнимая ее, — ты меня уж не так любишь! А я все та же Генечка.

— Чего ты не выдумаешь, Генечка! Я все так же люблю тебя… Ну, слава Богу! достали записку. Веришь ли, как это меня мучило!

— Не напрасно ли ты мучилась? Если он любит тебя, так записки не показал бы никому.

— А кто его знает, любит он или нет!

— Он разве не говорил тебе? Зачем ему лгать?

— Нельзя верить, Генечка, всему, что говорят… особливо мужчины; они часто обманывают нашу сестру.

Мы долго не могли заснуть, и когда нас разбудили к утреннему чаю, на дворе уже побрякивали колокольчики на паре рыженьких лошадок, заложенных в крашеную тележку и готовых умчать от нас поручика, который казался грустным и часто вздыхал, глядя на Лизу.

К великому моему удивлению, Лиза била почти равнодушна и ко вздохам, и к отъезду его; по временам на лице ее проглядывало даже легкое удовольствие…

После завтрака он уехал. Когда колокольчик затих, Лиза, стоявшая задумчиво у окна, сказала, обращаясь ко мне:

— Ну и Бог с ним!

— Ты грустишь, Лиза? тебе жаль его?

— Все это пустяки, Генечка. Погрущу да и перестану, — отвечала она со вздохом.

И точно, она не вспомнила более о поручике, который вскоре уехал в полк.

VII

Конец сентября и весь октябрь прошли тихо и однообразно. Дурная погода удерживала соседей по домам, и мы, по выражению тетушки, жили как в монастыре. Мне нравилась такая жизнь; она вводила меня опять в тот очарованный круг, из которого вырывали меня гости и рассеяние. Я читала по вечерам тетушке и весь день была с Лизой, которая снова сделалсь для меня доброю подругой.

Меж тем деревья теряли последние свои листья, крутимые осенним ветром; небо хмурилось, глядя на печальную картину осени, и мелкий снежок время от времени, будто белая кисея, покрывал землю. Начало ноября неожиданно подарило нас раннею зимой. Ярко глянул мне в окно первый морозный день, заискрились снежные узоры на стеклах окошек, голубые столбы дыма подымались над противоположною деревней, и сосновая роща резко нарисовалась на белом поле. Сад представлял сказочный хрустальный дворец, обледенелые сучки берез сияли алмазами, и белый покров дорожек был так ровен и блестящ, что глаз с трудом выносил вид его. Треск затопленных печей и шумящий самовар разливали какое-то веселье и бодрость в душе.

Однажды Лиза не приходила долее обыкновенного. Наконец, я завидела ее в окошко и выбежала к ней навстречу. Она вошла, дыша свежестью, с разрумянившимися щеками; на длинных ресницах блестели таявшие снежинки и придавали особенный блеск ее глазам.

— Видишь, — сказала она с улыбкой, показывая запечатанный конверт.

— Что это, письмо?

— От Татьяны Петровны к Авдотье Петровне. За мной приехали!..

У меня будто упало сердце. Я так мало думала о разлуке с ней, и чем веселее принимала эту разлуку Лиза, тем грустнее и тяжелее было мне скрывать свою печаль, а скрывать заставляла меня тайная внутренняя гордость. Мне было просто обидно казаться печальною и тоскующею о ней без раздела и участия с ее стороны.

Мы нетерпеливо дожидались, пока найдутся тетушкины очки, как нарочно затерявшиеся на этот раз, и прочитается письмо. Очки нашлись, но тетушка читала таким тихим шепотом, что мы ничего не могли расслышать. После чтения письма тетушка приняла серьезный и озабоченный вид и бросила на меня взгляд, давший мне ясно разуметь, что письмо касалось и меня.

Видя, что тетушка отложила объяснение, мы ушли к себе, то есть в мою комнату.

— Верно, Татьяна Петровка просит тебя к себе погостить, — сказала Лиза. — Дай Бог, чтоб тебя отпустили! Как ты думаешь, отпустит она тебя?

— Не знаю, Лиза…

— Тебе хочется ехать?

— Я Татьяны Петровны не люблю.

— Да что тебе за дело до Татьяны Петровны. Было бы весело. Право, ведь уж здесь надоело, Генечка!

Меня позвали к тетушке.

— Мне надо, друг мой, поговорить с тобой, — сказала она. — Вот сестрица Татьяна Петровна просит тебя в гости к себе, то как ты думаешь, Генечка?

Этим вопросом тетушка поставила меня в довольно затруднительное положение. Живя с ней вместе столько лет, я уже достаточно применилась к ее характеру, чтобы понять, что вопрос этот был только одна форма. Этим я не хочу сказать, чтобы тетушка действовала деспотически, но она более любила угадывать желания, чем видеть их ясно и положительно выраженными. Она любила ставить людей в подобные затруднительные положения и всегда была довольна, когда из них ловко выпутывались. Это, по ее мнению, было задатком ума и будущего уменья жить в свете. Она очень хорошо понимала, что эта поездка была для меня занимательною новизной и средством пробыть еще несколько времени с Лизой, но была бы недовольна, если б я настоятельно выразила ей это. Что же я могла отвечать?

Сказать, что мне хочется ехать, значило показать, что я с радостью принимаю первую возможность расстаться с ней. Отречься от желания ехать — очень легко могло случиться, что тетушка схватилась бы за это, чтоб избавиться от неприятной для нее разлуки со мной.

Я, как умела, отклонилась от прямого ответа и сказала только, что тетушка Татьяна Петрова может обидеться отказом на ее приглашение и что поездка моя в настоящее время решительно не зависит от желания или нежелания моего, а будет чисто делом домашней политики, для которой, по благоусмотрению тетушки, я готова жертвовать моею волей. Я не забыла также выразить ей, что мне нелегко с ней расстаться и что только мысль, что разлука не будет продолжительна, смягчает мое горе.

Тетушка все время, пока я говорила, молча и задумчиво била по столу такт рукою.

— Генечка! — сказала она, когда я перестала говорить, — ты умное дитя; поди, поцелуй меня, душа моя! Мне грустно тебя отпустить, но это необходимо. Сестрица Татьяна Петровна, как родная, имеет право этого требовать. Да, верно, и тебе, мой друг, хочется ехать?

— Тетушка! отчего бы вам не ехать со мной?

— Дитя мое! у меня болят ноги, да и сама я слаба. Какая уж я путешественница! ты меня заменишь перед сестрицей. Смотри же, Генечка! веди себя осторожно, будь осмотрительна, как прилично молодой воспитанной девице. Да я уверена, — прибавила она с торжественностью, — что дочь сестры моей не ударит себя лицом в грязь, не сделает ничего такого, что было бы дурно или предосудительно; тебе уже минуло шестнадцать лет, ты должна обсуживать свои поступки… ну, да мы еще об этом поговорим с тобой; ступай теперь к своей подруге, а мне нужно потолковать со старостой…

— Ну, что? отпускает? — спрашивала Лиза, когда я пришла к ней.

— Отпускает.

— Что же ты голову-то повесила?

Мне в самом деле сделалось очень грустно с той минуты, когда поездка моя уже была делом решенным. Мысль оставить тетушку, этот дом, пригревавший меня столько лет под своим кровом, комнатку мою, освещаемую по утрам восходящим солнцем, где мне так весело бывало просыпаться; всех этих добрых людей, на глазах которых я выросла… Здесь сердце мое пустило глубокие корни привычки и привязанности; здесь я играла ребенком, мечтала взрослой, плакала влюбленной… Каждый угол печально говорил мне прости, на каждом лице читала я привет и сожаление. Я чувствовала, что не быть мне нигде так любимой. И вот когда исполнилось мое желание увидеть город, новые лица и места, у порога родной двери сердце мое обливалось горечью разлуки, страшившей меня и казавшейся бесконечною.

Что ж? разве нельзя было остаться, не ехать? Нет, мне, как вечному жиду, слышался могучий, повелительный голос: вперед! Это был голос молодости, того тайного внутреннего закона, влекущего человека против его воли к познанию и страданию, — закона, заставляющего дерево расти и стариться, цветок — распускаться и вянуть…

Начались мои сборы; нежным заботам тетушки не было конца.

В день отъезда, утром, как только я проснулась, пришла ко мне Федосья Петровна.

— Вот, матушка, вы и уезжаете от нас! — сказала она. — Тоскуют об вас тетенька… хоть они и скрывают это. Сегодня еще где, до свету поднялись, все сидели на постели, молились и плакали…

Я сама заплакала.

Утренний чай и завтрак, за которым находились Катерина Никитишна и Лиза с матерью, окончились тихо и молчаливо. Наконец, веселая и добрая Марья Ивановна не могла долее выносить грусти, которая гнела нас с тетушкой.

— Да что это вы, ангел мой маменька, так призадумались! — вскрикнула она, — что и в самом деле. Господи помилуй, что за горе такое? не навек расстаетесь… Полноте, как это вам не грех так сокрушаться!.. Да и ты, Генечка, нос повесила! не на год уезжаешь, погостишь да и опять к нам приедешь! Вон моя Лизавета веселехонька, умница, и мне легче, а вот ты плачешь, а маменька пуще тоскует. А вот, ангел мой, погодите, мы их отправим, а сами в карты сядем играть. Катерина Никитишна опять будет козырять да ставить ремизы…[4]

Но чувствительная Катерина Никитишна проливала горькие слезы. Она имела удивительную способность плакать о чужом горе, больше чем сами огорченные.

— Хорошо, мой друг… — могла только ответить тетушка и с тревогой обратила глаза на вошедшую Федосью Петровну, которая торжественно доложила, что "лошади поданы".

Тут последовали сцены прощанья, со слезами, молитвой и благословениями, после которых мы с Лизой и горничною Дуняшей, невообразимо закутанные, уселись в повозку, наполненную узелками с подорожниками[5] и разными разностями, и потонули во множестве подушек.

Полозья визгливо скрипели по снегу, бубенчики звенели, кучер пронзительно посвистывал — все это вместе составило такой оглушительный, нестройный хор, что я сидела, как ошеломленная, и несколько минут не только не могла собраться с мыслями, но даже расслышать голоса Лизы, и только по движению губ и улыбке догадывалась, о чем она говорила.

Так отправилась я в путь, который привел меня к новым лицам, к новым чувствам и впечатлениям…

Часть вторая

I

Черти! окаянные! что не посветите! куда все разбежались, точно псы какие! — разбудил меня чей-то незнакомый голос вечером, на третий день нашего путешествия.

Лошади, изредка мотая головами, побрякивали бубенчиками, заиндевелый воротник моей шубы мазнул меня неприятно по лицу, и ясное, морозное небо блистало звездами, когда я высунула голову из повозки, стоявшей на дворе довольно тесном, окруженном строениями. Лиза с усилиями вылезала из кучи подушек, заспавшаяся Дуняша была не способна подать ей помощь; человек наш рассудил прежде вытаскивать узлы, вероятно думая, что мы не пропадем, всегда успеем выйти.

На крыльце с сальною свечой, воткнутою в широкодонный медный подсвечник, стояла женщина и произносила вышеприведенные ругательства. Свет от огня падал на ее голову, повязанную темным платком и освещал дурное, резкое, но не злое лицо с бойкими глазами.

— Ну, вылезай, Генечка! — сказала Лиза.

Я сделала бессильную попытку и опять упала в повозку. Все члены мои будто онемели, а ворох одежды путал меня.

Лиза захохотала. Опомнившаяся Дуняша подала мне руку, чтоб высадить меня, а прибежавший долговязый лакей довершил ее предприятие.

— Что вы это, окаянные! — заговорила женщина, стоявшая со свечой, обратись к лакею, — куда запропастились? на-тка! детей некому из повозки высадить! совести-то в вас нет!

— Нельзя было, Степанида Ивановна, десерт подавали. Да ведь они не к парадному крыльцу подъехали.

— Не к парадному — так и не надо выйти высадить! Полно, полно, что ты это врешь-то! трубку, чай, сосал, бессовестная башка!

— Только ругается!..

— Пожалуйте, сударыни, сюда, у нас гости; уж не прогневайтесь, оттого к девичьему крыльцу и подъехали. Пожалуйте, перезябли, чай. Сейчас самовар поставим, — говорила нам Степанида Ивановна, идя впереди.

Мы вошли сперва в теплую девичью, наполненную горничными, потом в небольшую комнатку, названную Степанидой Ивановной чайной: два шкафа с чайными чашками и три самовара на большом круглом столе оправдывали это название.

Скинув с себя все лишнее, мы сели на кожаный диван, единственную мебель комнаты. Тут только Степанида Ивановна, остановясь передо мной, устремила на меня любопытный, проницательный взор.

— Крошечную еще видела! — воскликнула она с умилением, — а теперь вон, уж большая барышня стала! что тетенька-то, Авдотья Петровна, здорова ли? Чай, состарилась уж? Ну, да ведь и годков-то не мало: я девчонкой была, а они уж были в поре… Что маменька-то ваша, здорова ли, Лизавета Николавна?

Получив удовлетворительные ответы на все пункты, Степанида Ивановна занялась принесенным бурливым самоваром и напоила нас горячим душистым чаем, во все время разливанья которого, она неумолкаемо говорила, изредка прерывая какою-нибудь выразительною бранью к прислуживавшей девочке свои рассказы, из которых мы узнали всю историю ее жизни: как оторвали ее молодехонькую от отца-матери и отдали в приданое за Татьяной Петровной; сколько она горя натерпелась и как она получила призвание остаться в девицах и отвергла блистательные партии: баринова камердинера Василия и дворецкого Прохора, но что впоследствии раскаялась: "Правда, что в девках меньше горя, меньше забот, детей нет, сердце не болит, сама не связана: одна голова — никогда не бедна… Но зато незамужнюю — всякий обидит, а замужем, как за каменного стеной".

— Нет, матушки-барышни, будут хорошие женихи — с Богом выходите… Вот уж у этой есть на примете, — продолжала она, обратясь к Лизе и слегка касаясь рукой ее платья.

Лиза стыдливо улыбнулась.

— На днях обещал быть, у родных гостит. Что? небось, сердечко-то екает? Не теряй счастья, ведь на маменькино-то состояние нечего надеяться. А человек он умный, хороший, ну и генерал его любит…

— А не знаете, Степанида Ивановна, получил он место? — с живостью спросила Лиза,

— Нет еще, но обещают скоро дать. Ну ведь генерал его очень любит. Что рот-то разинула? убирай чашки! — Последние слова относились к заслушавшейся девочке, которая бросилась к столу и стала мыть и перетирать чашки.

— Тетенька желают вас видеть, барышни, — сказала вошедшая в комнату кислая худая фигура уже знакомой мне горничной Татьяны Петровны, приезжавшей с ней в нашу усадьбу.

— Да все ли гости разъехались, Анна Васильевна? — спросила Лиза, — ведь мы по-дорожному одеты.

— Все разъехались. Нил Иваныч да Антон Силыч у нас еще, да они не взыщут.

— Ну, старики ничего, — сказала Лиза. — Что они, все так же жуют да до полуночи в карты бьются?

— Что им делать-то больше-с, — вяло отвечала Анна Васильевна, — одно занятие.

— Пойдем, Генечка! Ведь Татьяна Петровна поздно ложится; она поговорит с нами да, верно, скоро и отпустит спать. А правду тебе сказать — я ужасно устала, да и у тебя глаза закрываются… Где они сидят?

— В портретной-с. Вот я вам посвечу, в коридоре огня-то нет.

Мы последовали за Анной Васильевной до дверей портретной, откуда слышался громкий и твердый голос Татьяны Петровны и какие-то хриплые, шипящие голоса ее собеседников.

Портретная была небольшая четырехугольная комната, принимавшая довольно мрачный характер от фамильных, большого размера портретов, висевших на стенах ее и угрюмо глядевших из темного фона. Тут были большею частью мужчины в екатерининских и павловских мундирах; из женских — только Татьяна Петровна, молодая, в пудре и кружевах, красовалась над диваном, да еще незнакомое лицо молодой, очень красивой женщины, дальней нашей родственницы, как узнала я после. Ни лицам, ни положениям их художник не позаботился придать ни малейшего выражения жизни. Однако глаза у них были такие, что так, казалось, и смотрели на вас. Это была одна из причин, почему Лиза, судя по ее рассказам, боялась входить одна в портретную в сумерки или при слабом освещении.

При входе нашем Татьяна Петровна обратилась к нам и сказала:

— А, дорогие гостейки! милости просим… Она поцеловала меня холодно и чопорно.

Два старика, сидевших с ней около стола, положив карты, вперили в нас любопытные взоры. Один из них был худ и сгорблен, с мутными глазами и выдавшеюся вперед нижнею челюстью; другой плешив, краснощек и довольно бодр, с маленькими быстрыми черными глазками. Худенький старичок, Нил Иваныч, пришепетывал и говорил тихо; зато Антон Силыч заговорил с нами хриплым басом.

— Подойдите сюда, сударыня, — сказал он мне, дайте поцеловать вашу ручку. Я тетеньку вашу, Авдотью Петровну, знал еще молодою, волочился даже за ней… хе-хе-хе! здорова ли уж она? Уж теперь, я думаю, не пойдет танцевать экосез![6] хе-хе-хе! Совершенный цветочек! — прибавил он, поднося свечку к самому моему носу. — Дайте еще поцеловать вашу ручку…

— Вы, сударыня, не верьте ему — укусит, — сказал Нил Иваныч и беззвучно засмеялся, причем глаза съежились так, что образовали чуть заметные светленькие точечки.

— А ты бы и рад укусить, да зубов нет… Хе-хе-хе! Татьяна Петровна между тем разговаривала с Лизой, получившей после также свою долю любезности от стариков.

Вскоре Татьяна Петровна простилась с нами на сон грядущий.

Нас положили в большую, довольно холодную комнату. Меня, привыкшую спать при свете лампадки, неприятно поразили потемки. Едва я открывала глаза, как в этом черном море мрака, окружавшего меня, начинали показываться незнакомые лица с неподвижными чертами и ярко сверкающими глазами. Вероятно, это было вследствие волнения от дороги и усталости.

Завернувшись в одеяло, я не имела сил произнести ни одного слова, а если б и могла, то чувствовала, что звук собственного моего голоса испугал бы меня еще более. Лиза не успела прилечь, как уже крепко уснула, и дыхание ее раздавалось мерно и ровно в тишине.

Наконец и я уснула, но самым беспокойным сном; все виденное и слышанное мною перепутывалось в воображении и принимало странные, подчас уродливые виды и оттенки: то казалось мне, что повозку нашу опрокинули и я тону в снежном сугробе; то Антон Силыч гонится за мной с явным желанием укусить и я бегу от него в портретную, где оживают и выходят из рам виденные мною портреты, окружают меня, протягивая ко мне руки и произнося невнятные речи…

Луч восходящего солнца, падавший мне прямо в глаза в незавешенное окно, разбудил меня и разогнал все обманчивые сновидения. Я встала и села у окна, из которого видно было множество крыш, зеленых и красных, освещенных розовым блеском морозного утра. Волнующиеся голубые клубы дыма, неясный говор пробуждающейся улицы погрузили меня в неопределенное раздумье.

Мысль моя понеслась к тетушке, ясно представила мне ее, в белой косыночке, перед чайным столом. "Нет моей Генечки!" — будто слышалось мне, и неодолимая грусть разлилась в моем сердце; я заплакала.

Так сидела я, предаваясь течению мыслей, пока не приотворилась дверь нашей комнаты и не выглянула сперва голова Степаниды Ивановны, а потом и вся ее особа.

— Ай да ранняя птичка! — вскричала она. — На-тка! сидит уж под окошечком. С добрым утром, матушка! — прибавила она, — каково спали-почивали?

— Здравствуйте, Степанида Ивановна!

— Али вам не покойно было?

— Нет, очень покойно, да ведь я привыкла рано вставать.

— Ну да ведь тетенька-то, я думаю, и ложится пораньше нашего; у нас порядок-то в доме, матушка, вон какой: когда так часов до трех наша-то заиграется, а ты все и дежуришь до свету; так иногда, грешные люди, и попроспим… Вишь, какая белянка, — сказала она, отстраняя слегка ворот моей сорочки, — вся в маменьку белизной! Красавица была. Любила меня покойница… Лизавета Николаевна! пора вставать, сударыня, уж барыня проснулась. Самовар скоро подадут.

Лиза зевнула и приподнялась.

— Здравствуйте, Степанида Ивановна!

— С добрым утром, сударыня!

— Степанида Ивановна! пошлите к нам Дуняшу.

— А вот сейчас. Ведь и мне пора, повар, чай, ждет. Вскоре мы предстали перед Татьяной Петровной.

Она сидела за чайным серебряным прибором и с важностью и вниманием аптекаря, приготовляющего какое-нибудь сложное лекарство, клала порцию чая в чайник. Перед ней подобострастно сидела какая-то постная женская фигура с острым носом и недовольною миной. Это была ее компаньонка Анфиса Павловна, девица лет сорока на вид, но уверявшая, как сказывала Лиза, что ей только двадцать пять. Жидкие волосы ее были жирно примазаны и так гладко причесаны, что голова ее будто оклеена была темною тафтой.

Накануне мы не видали ее, потому что она была в гостях.

— Вот и гостьи мои! — обратилась к ней Татьяна Петровна, поздоровавшись с нами.

Анфиса Павловна подошла ко мне и со словами: "Очень приятно познакомиться!" — облобызала меня.

— Ты, Генечка, будь с ней осторожна, — сказала мне Лиза, как скоро остались мы с ней одни, — это такая змея, сейчас насплетничает.

Татьяна Петровна приказала сшить мне два приличных платья на присланные со мной тетушкою деньги, и потому вскоре я могла, уже не краснея, занять место в ее гостиной, где изредка появлялась какая-нибудь нарядная гостья большого губернского света, заезжавшая после поздней обедни, а по вечерам собирались Нил Иваныч, Антон Силыч и две или три пожилые приятельницы. С прочими Татьяна Петровна была знакома только по визитам, для поддержания веса в обществе.

Татьяна Петровна, я думаю, не могла не чувствовать некоторого удовольствия, когда за пяльцами в ее пустой диванной поместились два молодых веселых существа. Не думаю, чтоб ей, как ни черства она была по наружности, была противна наша тихая между собою болтовня и дружный смех, на который она и сама иногда благосклонно улыбалась. Она нередко, с худо скрытою досадой, высказывала свое мнение, что мать моя сделала большую ошибку, поручив мое воспитание моей тетушке.

— Конечно, — говорила она, — сестрица добра и нельзя отнять у нее многих достоинств, но не по ее характеру и не с ее средствами воспитывать молодую девушку хорошей фамилии. У меня Генечка была бы совсем другая. Танцевать не умеет, по-французски не говорит! Жалости достойно! Теперь она, конечно, этого не чувствует, а ведь кто знает? может быть, ей придется жить и в свете: тогда приятно ли будет?

— Тетушка, — сказала я, будьте столько добры, поучите меня французскому языку!

— Отчего же нет? — отвечала она, — хоть и поздно, но если будет свое старание, ты еще можешь сколько-нибудь успеть.

Лиза немало ворчала на меня за эту выходку.

— Вот, — говорила она, — очень нужно было навязать себе такую заботу, учи на память, пиши да переводи; да я бы тысячи рублей не взяла. Будто без французского языка нельзя прожить весело! Я удивляюсь, Генечка, что у тебя за страсть учиться. Мне и Павла Иваныча уроки так надоели до смерти. Одна арифметика, бывало, с ума сведет.

Я училась усердно и успешно, опережая уроки Татьяны Петровны, легко и скоро перешла трудности первоначальных правил и заслужила не только одобрение, но и удивление учительницы.

Наконец после недельного нашего пребывания у Татьяны Петровны, приехал и жених Лизы, задержанный прежде какими-то делами.

Это был небольшого роста молодой человек, с одною из тех неопределенных физиономий, о которых, когда видишь их в первый раз, думается, что где-то мы встречали их прежде. Он был неглуп, веселого характера и имел приятный голос; целовал у Татьяны Петровны ручки, называл меня сестрицей, хотя я решительно не могла понять, с которой стороны я приходилась ему сродни. Ждали только генерала, чтоб сделать формальную помолвку, ибо Лиза уже отпраздновала день своего рождения, в который ей минуло шестнадцать лет. На свадьбу выписывали и Марью Ивановну.

Татьяна Петровна оказывала особенное расположение к жениху, называла его Федюшей и давала ему тысячу мелочных поручений, которые он выполнял исправно.

Девичья была завалена лоскутками от шившегося приданого, на которое Анфиса Павловна поглядывала с худо скрытою завистью. Я смотрела на все эти приготовления с безотчетным любопытством. Мысль о супружестве в первый раз ясно пришла мне в голову со всем ее важным и страшным значением. Я втайне удивлялась спокойствию Лизы, которая так легко, будто шутя, брала на себя великую ответственность составить счастье другого человека. Иногда же, глядя на всю суматоху, окружавшую невесту, на внимание к ней всех и каждого, на праздничный вид, который она разливала вокруг себя, я думала, что быть невестой весело…

Приехал и генерал, столь нетерпеливо ожидаемый, плотный, плечистый старик, с широкими черными бровями и с сильною сединой в густых волосах, принявших от нее стальной цвет. Голос у него был резкий, скрипучий, глаза живые и веселые.

Татьяна Петровна встретила его, как родного. Он даже остановился у нее в доме. На меня он мало обращал внимания.

Наступил день помолвки. Призван был священник, освещена большая зала, приглашены были кое-кто из знакомых, которые съехались к девяти часам вечера.

В девять часов Лиза, вся в белом, выведена была торжественно Татьяной Петровной из внутренних комнат. Она и жених, в новом фраке и белом галстуке, поставлены были посредине. Священник прочитал молитву, и обряд обручения был совершен. После начались поздравления, подавалось шампанское.

С тех пор как подруга моя приняла великое звание невесты, интересы наши с каждым днем расходились все больше и больше. К ее жениху я не чувствовала ни малейшей симпатии и не могла тепло и сердечно войти в эту новую ее привязанность. С утра до вечера она была занята или со своим женихом, или примериванием новых платьев. Все это удаляло нас друг от друга и поселяло во мне чувство невольного, грустного отчуждения. Итак, я все более и более погружалась душой в то неопределенное, тягостное одиночество, которое еще тяжелее налегало на меня, когда я бывала окружена посторонними.

Я не могла сойтись дружески ни с одною из немногих знакомых девиц, хотя все они были очень любезны со мной. Странное дело! в доме моей тетушки, будучи почти ребенком, я казалась старше своих лет; теперь же, когда я была почти взрослою, все считали меня ребенком. Может быть, причиной этому была моя неловкость и неопытность в жизни, придававшая, вероятно, лицу моему выражение детской робости.

Татьяна Петровна написала к моей тетушке письмо, в котором ясно и положительно доказала необходимость, для моей же пользы, оставить меня еще на несколько времени в ее доме; моя тетушка не без горя, но со всею покорностью благоразумной, чуждой всякого эгоизма привязанности, согласилась на это.

Я облила слезами письмо доброй тетушки и покорилась новому испытанию. Мне хотелось домой; мне до смерти надоела жизнь у Татьяны Петровны, где ни один отрадный луч не согревал души моей, где самые привязанности были холодны и странны и выражались с какою-то боязнью и принужденностью.

Во сне и в мечтах улыбался мне мирный уголок, откуда веяло на меня любовью и тишиной; там все было мне дорого, близко и знакомо; там была я хозяйка, здесь — девочка, взятая погостить, которой на каждом шагу делают одолжение.

Истинною для меня радостью был приезд доброй Марьи Ивановны, которая также не легко оставляла гнездо свое и вполне сочувствовала мне.

— Не дождешься, когда домой-то! — говорила она на третий день своего приезда в сумерки, сидя в чайной на кожаном диване, — в гостях хорошо, а дома лучше! то ли дело! здесь сиди навытяжку! Всем бы хорошо, да церемонно больно: вот напяливай платок да хороший чепец. Теперь, маменька, я думаю, за чаем, а здесь скоро ли дождешься? в девятом часу пьют! А уж эти поздние обеды, так хуже мне всего! Ты еще долго пробудешь здесь, Генечка?

— Да, — отвечала я со вздохом, — мне хочется учиться.

— Трудно тебе, мой друг, ведь уж ты не маленькая! Вот судьба-то! одну замуж выдают, другую за книгу сажают…Хорошо еще, что охота есть. Маменька затоскуется по тебе. А ведь она предобрая, — обратилась Марья Ивановна к подходившей Степаниде Ивановне, указывая на меня.

— Да в кого злой-то ей быть! — подхватила та, — и маменька-то ее была предобрая, царство ей небесное! Да вот все только невесела что-то. Али с подруженькой-то жаль расстаться?

— Как, я думаю, не жаль, Степанида Ивановна? сама посуди — росли вместе, — заметила Марья Ивановна.

В это время подошла к нам Лиза.

— Что? где жених-то твой, Лизавета?

— С Татьяной Петровной уехал ко всенощной, — отвечала та недовольным тоном. — Да что это вы, маменька, здесь уселись? пойдемте в залу; на меня такой страх напал, как одна осталась…

— А что, разве показалось? — с таинственным любопытством спросила Марья Ивановна.

— Я в этой портретной до смерти боюсь, точно что в углах шевелится…

— Что мудреного! Ведь во многих домах кажется… У вас, Степанида Ивановна, этого нет?

— Как вам сказать, Марья Ивановна? сама я ничего не видала, а сдается, как будто в портретной что-то нечисто. Агашка раз пошла за барыниной табакеркой в сумерки да и говорит: не помню себя, как пришла, ноги задрожали; точно, говорит, по обоям кто-то руками шаркает, да как я, говорит, выбежала, так вслед-то мне: «О-ох», — точно кто вздохнул.

— Господи Иисусе! — тихо произнесла Марья Ивановна.

— Да меня хоть убей, — сказала Лиза, — я теперь ни за что не пойду одна в эту портретную.

— А кто знает, может, и душа чья-нибудь требует покаяния. Ведь вот, говорят, Генечка, прадедушка твой умер не своею смертью… подсыпали ему… жена-то свела с каким-то молодцом интригу…

— Что это вы, маменька, какие страсти рассказываете! Этак, пожалуй, и ночью приснится.

— А ты перекрестись, — отвечала Марья Ивановна.

— О-ох, грехи людские! — воскликнула Степанида Ивановна, — чего не бывает на белом свете…

— Чай, и ты слыхала, Степанида Ивановна?

— Слыхала, сударыня. Рассказывала покойная мачеха, больно стара была. Точно говорят, это дело нечисто, взяла на душу покойница великий грех!

— Да, вот оно как! — произнесла Марья Ивановна. — Нет, как в одной деревне чудо-то было: женщина нечистого родила!..

— Господи помилуй! — воскликнула в свою очередь Степанида Ивановна. — Как же это?

— А вот как. Не было у нее детей, а муж-то ее не любил; как напьется, так бить да корить начнет ее тем, что детей у нее нет; от тебя, говорит, и Бог-то отступился. И молилась она, и обещанья давала, а детей все не было; стала она тосковать, задумала утопиться. Сидит раз вечером одна и говорит: "Хоть бы, говорит, не наш-то помог". Не успела она это, мать моя, выговорить, как дверь в избу растворилась и вошел мужчина — высокий, черный, безобразный! "Ну, говорит, будут у тебя дети, только ты, говорит, до году на ребенка креста не надевай, а то худо тебе будет…" Вот и забеременела баба, родила сына и креста на него не надела. Только ребенок необыкновенный, глаза горят, как уголья; как никого нет, вылезет из колыбели да под печку и лезет. Недалеко и до году. Раз мать прядет одна у люльки, а он вдруг и говорит: "Мама! я тебя съем!..". И взял такой ужас эту бабу — упала она перед образом со слезами. "Господи, говорит, прости мое согрешение!..". Во время ее молитвы дверь в избу опять отворилась, вошел старичок, весь седой как лунь и лицо благообразно. "Я, говорит, помогу твоему горю, только молись Богу; окропи, говорит, ребенка богоявленскою водой да молчи, что бы ни случилось, а через год родишь ты младенца, дай ему имя Николай, в честь чудотворца Николая". Старичок, как сказал это, так и пропал. Баба взяла богоявленской воды, окропила младенца и промолвила: "Исчезни ты, окаянный!". А тот захохотал да молвил страшным голосом: "Ну, счастлива!" — и вспыхнул вместе с люлькой синим пламенем. Баба упала без памяти, а как очнулась, то в избе ни люльки, ни ребенка не было, только серой пахло… Поблагодарила она Бога, а через год принесла младенца, назвала его Николаем, и муж стал любить, и все пошло хорошо.

— Ну, Марья Ивановна, эку вы страсть рассказали! Да вот оно что значит молитва-то! Батюшка Царь Небесный милует нас грешных, а мы вот в грехе сгорели. Хоть бы моя жизнь: служишь, служишь, а ведь иногда Татьяна Петровна так обидит, что только всплачешь горько перед образом, и легче станет; ровно кто шепчет: "Ну, Степанида, не плачь, потерпи…".

— Степанида Ивановна! свечек пожалуйте, — произнес слуга так неожиданно, что мы все вздрогнули.

— Чего-о! — вскричала Степанида Ивановна голосом, не похожим уже на голос кающейся грешницы.

— Свечек пожалуйте, две свечки: в фонарь да в прихожую.

— А огарки где?

— Догорели.

— Как догорели? Врешь ты все! когда им догореть? куда вы их дели?

— Куда их деть? я их не с кашей ем.

— Не с кашей ем! Чай, в три листика целую ночь бились, окаянные!

— Вы видели, что ли?

— Молчи же, нехорошая харя! Уж, право, барыне пожалуюсь, право, пожалуюсь, — кричала она, выходя из комнаты и звуча ключами.

— Вишь, какая у нас хорошенькая! — проворчал ей вслед слуга, которому, вероятно, очень не понравились слова "нехорошая харя".

Брань для Степаниды Ивановны была то же, что пища для желудка, свет для глаз. Отними у нее способность браниться — она непременно впала бы в хандру и занемогла. Брань была исходом всех ее горестей, разрешением всякого мрачного расположения духа. Пока Степанида Ивановна бранилась, можно было быть увереным, что она не сделает никакого существенного зла. Она никогда не сердилась, не дулась, не питала ненависти, но бранилась, бранилась постоянно… Сама прислуга уже привыкла к этому, как к необходимому очищению ежедневных грешков, и я уверена, что если б в один прекрасный день брань Степаниды Ивановны перестала раздаваться в девичьей и коридоре, сердца горничных и слуг наполнились бы невообразимым беспокойством и страхом. Сальный огарок, лишняя горсть муки, лишняя ложка масла при выдаче повару — все делалось предметом ее ворчанья, все вызывало ее негодование и обещания пожаловаться барыне, — обещания, которые в продолжение двадцати лет почти никогда не сбывались.

На двор въехал возок.

— Видно, Татьяна Петровна приехала, — сказала Марья Ивановна, — подите ее встречать, а я, погодя приду.

Мы пошли в зал и немало удивились, когда вместо Татьяны Петровны увидали незнакомого господина высокого роста, уже пожилого, щеголевато одетого. Нахмуренный вид и сверкающие глаза его заставили нас остановиться в недоумении посреди залы.

— Дома Татьяна Петровна? — спросил он довольно грубо.

— Нет, она еще у всенощной и, верно, скоро возвратится.

— Ну, — сказал он, — так я ждать ее не буду. А вы, пожалуйста, скажите, что приезжал к ней господин в парике, которого она, верно, была бы рада видеть.

— Да она скоро возвратится, — сказала я.

— А вы, лапки, кто такие? — спросил он нас.

Лиза посмотрела на него изумленными глазами и медлила отвечать.

— Я племянница Татьяны Петровны, Евгения Р., а это девица М.

Господин еще раз окинул нас орлиным взором, потом сделал шаг вперед, взял меня обеими руками за, голову и поцеловал в лоб; то же самое сделал и с Лизой.

— Мы с батюшкой твоим когда-то друзья были, — сказал он, обращаясь ко мне, но после разошлись, и я обронил его из сердца навсегда, потому что человек, в котором я обманусь или усомнюсь хоть раз в жизни, умирает для меня. Но это не помешает тебе открыть в душе моей источник таинственного, высокого влечения к юной душе твоей. И ты, душка, приглянулась мне, — обратился он к моей подруге, еще раз поцеловал нас в лоб и вышел, говоря: "Скажите Татьяне, что я еще буду у нее".

С минуту оставались мы безмолвны под влиянием неожиданной, странной встречи. Нам казалось, что все еще смотрят на нас эти острые глаза, сверкающие из-под круто нависших бровей; слышится речь, какою еще никто не говорил с нами.

— Кто это такой? что за явление? — сказала Лиза и разразилась хохотом.

— Бог его знает, — отвечала я. — Какой странный человек!

— Уж это не прадедушка ли твой явился с того света? — сказала Лиза.

— Прадедушка явился бы в екатерининском мундире.

— Может, его на том свете перерядили.

— Если так, то там прекрасное белье и духи.

— А может, от него и ладаном пахло.

— Кто это был? — полушепотом спросила входившая Марья

Ивановна.

— А кто его знает? — отвечала Лиза и принялась рассказывать Марье Ивановне о нашей встрече, передразнивая, по обыкновению, и речь, и манеры незнакомца.

Татьяна Петровна пришла в великое волнение, узнав о неожиданном посещении удивившего нас господина. Она говорила, что это для нее дорогой гость, что он человек необыкновенного ума и высокой нравственности, что у него тесные связи и знакомства со столичною знатью, что оригинальность его везде известна.

Она тотчас же написала к нему записку с приглашением откушать у нее завтрашний день.

Широкобровый генерал тоже знал Артемия Никифоровича Тарханова и подтверждал заодно с Татьяной Петровной, что он, человек необыкновенный, неразгаданный, "тонкая особа", мистик и масон, — все, что угодно; что он взял на себя роль чудака неспроста, и никто бы не умел ею воспользоваться так выгодно, как он; этою ролью он проложил себе широкий и блестящий путь на житейском поприще.

И целый вечер толковали они о приезжем, припоминая некоторые его поступки, облекающие его в непроницаемую таинственность.

Жадно вслушивалась я в эти рассказы. Ни одной черты, ни одного слова не проронила я из них; со всем любопытством неопытной души приникала я к этому мрачному, непонятному образу.

На другой день я ждала Тарханова с безотчетным волнением. Глаза мои поминутно обращались на дверь гостиной, пока не появилась в них его мрачная фигура.

Он молча, несмотря на радостные восклицания Татьяны Петровны, расцеловался с ней и подал руку генералу, сказав:

— Здравствуйте, Абрам Иваныч!

Нам с Лизой он свысока поклонился, и только.

На гостиную Татьяны Петровны точно набежала туча… Все притихли, даже весельчак генерал умолк после нескольких попыток завести или поддержать разговор. Гость на все вопросы хозяйки отвечал монотонно, односложно, как человек, который едва понимает, что ему говорят.

Так прошло время до обеда. Я удивлялась терпению Татьяны Петровны, которая не переставала сохранять любезную улыбку. Для меня переход от вчерашней ласковости к такой холодности был невыносим и казался просто обидным.

После обеда Тарханов вдруг сделался разговорчив и лил потоки красноречия. Он проповедовал презрение благ земных, сладостные, таинственные возношения. То ставил свою особу каким-нибудь рассказом из своей жизни на недосягаемую высоту, и глаза его сверкали невыносимо; то вдруг неожиданно и смиренно падал с этой высоты, признавая себя великим грешником; то передавал, с искусством и наслаждением тонкого гастронома, все подробности великолепного обеда (не забывая даже цену вин), которым он угостил графа или князя такого-то; то переходил к жизни «одного» пустынника, поведавшего ему "великие тайны духовного ми-ра…»

Речь его пересыпалась иногда непонятными для меня выражениями и блеском оригинального красноречия.

— Ему были необыкновенные искушения… — говорил он о пустыннике, — к нему являлась женщина дивной красоты. Всячески обольщала его… звала с собой… но он отогнал ее молитвой… Я хотел поселиться с ним, да путеводитель приказал мне ехать в другое место.

Дошла и до меня очередь.

— А мне, Татьяна Петровна, племянница твоя понравилась.

— Она очень счастлива, что обратила на себя ваше внимание.

— Отчего это она сидит у тебя в углу и все наблюдает? Татьяна Петровна засмеялась.

— Поди сюда, Генечка, душа моя, сядь к нам поближе. Я села ближе к столу.

— А знаешь что, лапка, у тебя пресчастливая физиономия? Ты, юная душа, не принадлежишь к ряду обыкновенных, меркантильных душ. Ты сама не понимаешь своего внутреннего богатства; ты еще во мраке, но если бы разъяснить этот мрак, то для тебя открывались бы такие высокие духовные наслаждения, о которых профанам и на мысль не приходит. Она должна быть преумная, — сказал он Татьяне Петровне.

— Увидите сами, — отвечала та лаконически, — но способности у нее прекрасные.

— А ты, Лиза, — сказал он входившей с женихом Лизе, — ты вся в своем женихе. Ты будешь хорошею женой и хозяйкой. Вот она, Генечка, та хорошею хозяйкой не будет…

Это мне не понравилось.

— Отчего вы думаете, — сказала я, — что я не способна быть хорошею хозяйкой? Я не позволю себе быть бесполезною, как ни тесен был бы круг моей жизни.

— Круг твой не тесен, моя радость: он так просторен и необъятен, что ты не найдешь в нем границ. Не жалкая, мелочная участь предстоит тебе, Генечка; иная доля ждет тебя…

С душевным волнением прислушивалась я к пророческому тону слов его, ласкавших мое самолюбие. Мне уже казалось, что на далеком горизонте моего будущего всходила и разгоралась новая звезда. Мне казалось, что его устами говорит сама судьба; внутренний трепет проник меня, все силы души моей проснулись! Со всею решимостью восторженного воина я готова была броситься в битву жизни, бороться до конца за все лучшее и благородное души…

Лицо мое, вероятно, против моей воли выразило эти ощущения, потому что Тарханов зорко, внимательно поглядел на меня исподлобья.

— У нее должна быть сильная душа, — продолжал он, — она вся в себе сосредоточена; даром, что она смотрит такою смирненькою — нет, она девица себе на уме. Вон у нее есть между бровями черта, много говорящая…

— Благодарю вас, — сказала я. — Вы заставите меня полюбить себя.

— Да вон она какой каламбур отпустила! Ну, ладно, мой ангел, мужайся, шей себе семиверстные сапоги, шагай дальше…

После этого он сделался весел и любезен со всеми; всякому умел сказать по-своему что-нибудь приятное. Шутил с приехавшими к чаю Нилом Иванычем и Антоном Силычем, называя их "любезными старцами", и уехал, по-видимому, в самом хорошем расположении духа.

— Как ты раскраснелась, — сказала Лиза, когда мы пришли в нашу спальню. — Что тебе напевал целый вечер этот ястреб?

— Ты слышала.

— Ничего я не слыхала, стану я слушать его рассуждения! скука смертная! половину не понимаешь, точно не по-русски говорит. Откуда он этакие слова выискивает? А м б и б е р, пне… пно… да мне и не выговорить!

— Пневматология.

— Это что же значит?

— Я и сама не знаю, Лиза. Я спрошу его.

— Вот еще, что выдумала. Полно, не делай этого.

— Отчего же?

— Да это стыд!

— Какой же тут стыд — спросить, чего не знаешь?

— По мне как хочешь… Ты уж что-то очень растаяла от его речей. Не очень-то я ему верю.

Я ничего не отвечала, я была в каком-то странном раздражении духа.

На другой день Тарханов уехал в свою деревню и прислал мне в подарок несколько книг французских и русских писателей в прекрасных переплетах; некоторые экземпляры наполнены были прелестными гравюрами.

На обертке, в которой присланы были книги, написано было крупным почерком: "Е.А.Р. в залог приязненного расположения от Артемия Тарханова".

Татьяна Петровна стала ко мне ласковее прежнего.

— Вот видишь, милая Генечка, — сказала она, — с какими людьми знакомишься ты у меня. Что бы хорошего увидала ты, сидя в твоем Амилове? Тебе надо побыть у меня побольше. Расположение таких людей, как Артемий Никифорыч, должно ценить. Это человек необыкновенный.

Отпраздновали и свадьбу Лизы. Она с мужем, получившем место в П-ой губернии, вскоре уехала, вслед за генералом.

II

Грустно было мне расстаться с Лизой; я чувствовала, как одна из горячих моих привязанностей оторвалась и канула в море прошедшего, оставя по себе болезненный след в сердце, где она выросла и жила столько лет. С тоской проводила я и добрую Марью Ивановну. Вокруг меня распространилась мучительная пустота, населяемая по временам страшными призраками и тихими воспоминаниями.

Подарок Тарханова получил для меня в это время не малую цену. Я поняла, что значит поэзия, прочитав Пушкина; Гоголь потряс мою душу всею увлекающею силою своего таланта… Чтение этих произведений открывало новый мир моей умственной деятельности, отвечало на многие вопросы, разъясняло остававшиеся прежде для меня темными, заставляло задумываться над многим в жизни.

Сочинения на французском языке усиливали мои старания успеть в нем, и старания не остались бесплодны.

Однажды Татьяна Петровна уехала вечером на партию. Пусты и мрачны оставались парадные комнаты дома, вся жизнь которого сосредоточилась в теплой девичьей, где при сальной нагоревшей свече слышались смех и громкие разговоры горничных. По временам резкий голос Степаниды Ивановны раздавался по длинному коридору.

Комнаты не намерены были освещать для одной меня, но их по-своему освещала в этот вечер луна, полным, волшебным светом своим, нарисовав на полу клетки оконных рам с несколькими тощими растениями, томившимися на окнах. Затейливые листья гераниума, мелкая бахрома розмарина, казалось, дрожали и двигались, озаренные серебряными лучами. Блестки мороза искрились и сверкали на стеклах.

Я села к окну и загляделась на ясное, тихое, необъятное небо.

Вдруг новая темная полоса на полу привлекла мое внимание. Когда я подняла глаза, передо мной стоял Тарханов; он стоял прямо, вытянув вперед шею и устремив на меня испытующий взор. Мне невольно вспомнилось название ястреба, данное ему Лизой. И в самом деле, в этом положении, со своим коротким загнутым носом и блестящими глазами, он чрезвычайно походил на хищную птицу.

— Здравствуй, друг мой! — сказал он, когда взоры наши встретились. — Что ты тут делаешь?

— А вот смотрю на звезды.

— Возносись выше звезд, моя радость, не останавливайся на них; все это бренность и прах. В законах духа нашего есть такая высота, такая сладость, перед которыми все видимое ничего не значит.

— Но это так хорошо; это помогает возвышаться душе.

— Эге! да ты, я вижу, наклонна к романтизму. Ну а читали вы присланные мною книги?

Я выразила ему свое удовольствие и благодарность.

— Это что, это все пустяки! То ли еще ты от меня увидишь и получишь. Ты еще, лапка, едва прикоснулась к чаше жизни только еще облизываешь края этой чаши. Нет! я введу тебя в такой мир наслаждений, что все теперешние белендрясы твоего воображения покажутся пошлы и глупы.

Я почувствовала какую-то внутреннюю неловкость от пышных обещаний.

— Я хочу, Генечка, — продолжал он, — чтоб ты любила меня, чтоб я был для тебя всем. На дружбу мою ты можешь полагаться, как на каменную стену. Я поднесу тебе чашу такого упоительного напитка, что уста твои не захотят оторваться от него, и весь этот жалкий круг твоей теперешней жизни и не вспомнится тебе. Я познакомлю тебя с замечательными людьми. Я оборву все шипы предрассудков и ложных понятий с прекрасных роз твоего сердца, потому что считаю тебя выше многих женщин… А знаешь что, лапка, не прокатиться ли нам? Я приехал в санях.

— Как же без спросу Татьяны Петровны?

— Со мной тебе нечего спрашиваться.

И после нескольких минут нерешимости я согласилась. Мы сели в прекрасные сани. Пара больших вороных лошадей тихим шагом повезла нас по хрустящему снегу, облитому лунным светом.

— Тише, братец, ради Бога, тише! — говорил Тарханов кучеру и с непритворным страхом охал и вскрикивал при каждом небольшом ухабе.

— Я не боюсь скорой езды, Артемий Никифорыч, — сказала я, вообразив, что страх его был за меня, и со всем своеволием ребенка, который начинает понимать, что он любимец, крикнула кучеру: — Пошел!

Сани полетели, слегка ковыляя по ухабам и склоняясь по временам то на ту, то на другую сторону.

— Злодейка! варвар! ой батюшки! ой! убьет она меня! стой, братец, стой! — кричал Тарханов в неописанном ужасе.

Я хохотала до слез и успокаивала его, но напрасно: кучер сдержал лошадей, и мы опять поехали шагом.

— Неужели вы так боитесь? — спросила я.

— Боюсь, братец, ужасно боюсь.

"А! — подумала я, — если он также презирает и блага мира, как мелочные его опасности, то что же такое все возношения его духа, все его великолепные разглагольствования!".

— Заедем, Генечка, ко мне. Я остановился в лучшей здешней гостинице, взял три номера. Грязно только.

Мы подъехали к большому длинному каменному зданию, над дверьми которого блестела крупная надпись: "Гостиница «Вена». Вход в номера".

Поднявшись на высокую лестницу и пройдя длинный, плохо освещенный и грязный коридор, где встретились нам двое мужчин в шубах да какая-то закутанная женская фигура, вошли мы в комнату, двери которой распахнулись перед нами на обе половинки; у каждой почтительно и подобострастно стоял слуга в ливрее, и чем робче опускали они глаза, тем суровее, мрачнее и важнее становилось лицо Тарханова.

— Писем нет? — спросил он.

— Есть, ваше превосходительство! два письма с почты. Пожилой человек с добрым лицом торопился зажигать на всех столах стеариновые свечи. Это был камердинер Тарханова, с которым он всегда обращался с полушутливою ласковостью.

— Ламп нет, экая мерзость! Зажигай, старина, все свечи, — сказал он. — Дай нам чаю, да к чаю чего-нибудь получше.

— Сейчас, ваше превосходительство!

— Вот моя временная келья! — сказал Тарханов, входя со мною в небольшую, более других уютную комнату.

Два покойных кресла придвинуты были к круглому столу, на котором горели четыре свечи; тонкий, раздражающий запах какого-то куренья приятно подействовал на мои нервы.

— У Татьяны, — сказал он, — дом — настоящий сарай; она не умеет разлить вокруг себя этой теплоты, этого bien-être,[7] как говорят французы, которое ты могла бы разлить около себя. Она никогда не была способна к этому. Ну что ты живешь у нее? Ты не живешь, а прозябаешь. У тебя там душа точно окована, Вот теперь ты другая; вон у тебя и рожица-то оживилась.

И в самом деле, мне вдруг сделалось хорошо. Какие-то новые инстинкты пробудились во мне, я почувствовала себя ловкою и развязною. Тарханов не казался уже мне тем мрачным, недоступным человеком, каким я воображала его несколько часов назад. Я видела в нем доброго, благодетельного гения. Я сделалась весела, говорлива, откровенна.

— Ах ты, моя принцесса! — сказал он, улыбаясь едва ли не в первый раз во все время нашего, знакомства. — Подайте нам сладкого!

И тотчас разнообразный десерт поставлен был на стол.

— Кушай, моя радость, — говорил Тарханов, — ты, чай, не видала ничего этого у Татьяны.

— Я никогда об этом не думаю, — отвечала я с чувством затронутого самолюбия.

— А я уж привык, я всякий день лакомлюсь, — сказал он, будто не замечая тона моих слов. — А где же медвежонок? — спросил он.

На этот вопрос из-за спинки дивана вынырнул неожиданно мальчик лет двенадцати с лихорадочными глазами и пропищал:

— Здесь, ваше превосходительство!

— Куда ты это залез?

Тарханов взял несколько винограду и конфект и со словами: "На, вот тебе!" — протянул мальчику руку, которую тот поцеловал. И необыкновенный человек, как ни хмурился, но не мог скрыть удовольствия, промелькнувшего на его лице от этого знака подобострастия.

— Это сын одного бедного чиновника, я везу его с собой, помещу в какое-нибудь заведение. Ты, медвежонок, я чай, у отца с матерью этого и не видывал? а?

Глаза мальчика сверкнули как-то особенно.

— Не видывал ведь? а?

— Нет… — отвечал тот нерешительно.

— Ну, ступай.

И медвежонок юркнул за диван.

Сцена эта неприятно на меня подействовала, и веселость моя начинала исчезать.

— А вот я тебя, Генечка, сейчас попотчую тем, чего ты никогда не едала…

Он открыл красивую шкатулку и вынул оттуда коробочку с какими-то сахарными лепешками.

— Ну, что? каково? — спрашивал он самодовольно.

— Не хорошо, — отвечала я, отведывая одну лепешечку.

— Провинциалка ты, братец!

— Разве хулить то, что не нравится — провинциализм?

— Горяча ты больно, я вижу! — сказал он, и глаза его сверкнули неудовольствием.

— А вы хладнокровны?

— Шутишь, моя радость, не тебе определить меня.

— Где же мне, неопытной, глупой девочке… я вас совершенно не понимаю, — сказала я с притворным простодушием.

Он снова самодовольно улыбнулся.

— А вот, Генечка! — сказал он, — как ты думаешь, отчего я поседел? Я страстно был влюблен в одну женщину, ну, и она любила меня. Что же! — она однажды в обществе и начала показывать свою власть надо мной. Это меня так поразило, что я всю ночь не спал, а когда встал поутру, то бакенбарды у меня и половина волос поседели… С этих пор я прекратил с ней знакомство…

Я поняла, что этот камешек был брошен в мой огород.

— Однако пора; я вам надоедаю.

— Нет, радость моя, ты мне никогда не надоешь… После этого он стал вздыхать и прикрыл рукою свое разгоревшееся лицо.

Он провожал меня в тех же санях до дому Татьяны Петровны.

Когда мы поехали, я почувствовала тяжесть на плече; это была рука Тарханова.

— Знаешь ли, для чего я положил руку на твое плечо?

— Нет, не знаю.

— Для того, чтоб пролить магнетическую струю в твою Душу.

Но магнетическая струя не проливалась, и я радехонька была приехать домой, потому что начинала уже тревожиться самовольным отъездом своим.

Татьяна Петровна еще была в гостях, когда я возвратилась. Я дождалась ее приезда и рассказала ей о прогулке с Тархановым.

— Ну что ж, — сказала она, — человек почтенный, пожилой, женатый. Отчего не пользоваться его расположением?

Отношения мои к Тарханову становились раздражительны и тяжелы, несмотря на то, что он обладал способностью обуять мое воображение, взволновать, оглушить, поразить меня таинственностью своего красноречия и отнять смелость сделать какую-либо попытку стряхнуть с себя его влияние. Едва я успевала сделать какую-нибудь догадку, как он опрокидывал, затемнял истину со свойственным ему только искусством и ронял вину этой догадки на меня же.

Он опутал меня странною властью, но душа моя билась и рвалась, как пойманная птичка в сетях этой власти. Сколько раз мысль моя с тоской и призывом неслась к Павлу Иванычу, приникая с любовью к безмятежному приюту моего детства, где не тяготел на мне гнет невыносимой нравственной неволи! Сколько раз пробуждалась во мне решимость сказать этому человеку: "Оставьте меня, ваша дружба тяжела мне!" — но как только устремлялись на меня эти сверкающие глаза, решимость моя исчезала и несозревшие силы души изменяли.

— Ты не возмечтай о себе слишком много, Генечка, — говорила мне Татьяна Петровна, — таких любимиц, как ты, было у него несколько сотен, и все они скоро ему надоедали. Он очень капризен и недоверчив. Одно неосторожное слово — и дружба его исчезнет.

Следующая и последняя сцена с Тархановым оправдала слова ее и положила конец тягостному влиянию кошмара, душившего меня уже около двух месяцев.

В один вечер Татьяна Петровна по настоянию Тарханова продолжала в портретной начатую пульку с Анфисой Павловной и неизменными своими партнерами Нилом Иванычем и Антоном Силычем.

У меня болела голова, и я почти лежала на диване в гостиной, когда подошел ко мне Тарханов.

— Оставайся так, лапка, — сказал он, когда я хотела встать, — ты этак очень хороша.

Я улыбнулась со всем самодовольствием польщенного женского самолюбия.

Он сел против меня и прикрыл глаза рукою, будто боясь напугать меня яркостью своего взгляда.

— Какая у тебя ножка, Генечка! — вдруг вскричал он и неожиданно страстно прильнул губами к ноге моей.

Я быстро встала.

Он схватил меня за руки, и привлекши к себе, дрожа и задыхаясь, проговорил:

— Забудь, забудь для меня всех! Завеса спала с глаз моих.

— Это дружба? — сказала я, освободясь от него и с полным негодованием посмотрев ему в лицо, но тотчас же опустила глаза, потому что он был страшен в эту минуту.

— А вы что же изволили подумать? — сурово сказал он.

— Я подумала, что вы не так неразгаданны, как многие это воображают.

— Вы меня поддразниваете? — сказал он мрачно. — Не обожгитесь.

— А вы? вы мало дразнили меня. Теперь моя очередь.

— Что вы сказали? и голос его зазвучал неописанным гневом. — Вы девочка, которая еще не умеет ни жить, ни понимать людей умнее себя! Прощайте, Евгения Александровна! вы никогда уже более не появитесь в области моей дружбы. Вам угодно было порвать струну, которая привязывала меня к вам.

— Струна эта звучала не в лад, — сказала я смело.

Он взял шляпу и, крикнув: "Прощай, Татьяна!" — вышел.

— Он уехал? Артемий Никифорыч уехал? — кричала Анфиса Павловна, выставляя из-за желтой драпировки свою остроконечную физиономию.

— Кажется, уехал.

— А, вы здесь, душечка! что же это, отчего он так скоро уехал?

— Не знаю.

— Как же это он и вам, любимице-то своей, не сказал?

— Не знаю.

— Ах, ведь, впрочем, он престранный, преоригинальный человек!

— Анфиса Павловна! тебе сдавать, — крикнула Татьяна Петровна.

— Вы уж, душечка, не поссорились ли с ним? Ведь вы еще молоды, неопытны; с такими людьми надо уметь да и уметь обращаться.

— Вас тетушка зовет, Анфиса Павловна.

Она ушла, бросив любопытный взгляд и оставя меня еще под гнетом тягостного впечатления.

Грустно, больно мне было сделаться игрушкою странной мистификации и найти неожиданно врага под личиною друга. Жизнь пугала меня, будущность представлялась в тусклом и обманчивом мерцании. Ладья едва отплыла от берега, а уж море, дотоле светлое и покойное, начало волноваться…

— Вот чудак! — говорила Татьяна Петровна, узнав на другой день о внезапном отъезде Тарханова из города. — Уехал не простясь! Впрочем, он часто так делает. Уж не от него ли? — прибавила она, принимая письмо от вошедшего человека. — Ах нет, это от сестрицы, Генечка! вот и к тебе.

"Сокровище мое, ненаглядная Генечка! — писала мне тетушка. Желаю знать о твоем здоровье. Сердце мое ведает только, как тягостна разлука с тобою. С нетерпением ожидаю радостного свидания и надеюсь на милосердие Царицы Небесной, что Она не лишит меня этого утешения на старости лет моих. Желаю быть тебе здоровой и помнить твою старую тетку. Прощай, ангел мой! целую тебя несчетное число раз. Я последнее время стала что-то прихварывать, но ты не беспокойся, это скоро пройдет. Да будет над тобой Божеское благословение, и мое, и проч.

P.S. Скворец твой жив и здоров, я сама смотрю за ним".

Почерк был заметно слабее обыкновенного, что повергло меня в большое беспокойство насчет здоровья тетушки.

— Нечего делать, Генечка, — сказала мне Татьяна Петровна, — тебе надо ехать: сестрица пишет, что нездорова и что очень желает тебя видеть.

И сердце мое сладостно забилось при мысли о возвращении в родной угол. Ясно рисовались мне тихие картины моего недавнего детства, тем более отрадного, что душою уже начинала овладевать какая-то преждевременная, нравственная усталость. В эти три месяца моего гощенья у Татьяны Петровны я будто пережила целые длинные годы.

— Что, Евгения Александровна, скоро ли домой-то? — спрашивала меня вечером Дуняша.

— А хочется тебе домой?

— Ой, да как еще хочется! хоть бы, кажется, одним глазком на батюшку с матушкой взглянула. Да и что здесь? — все не так, как у нас. Девицы-то здешние только бы пересмеять да за воротами повертеться. Вы, говорят, с барышней-то деревенщины. Одна Степанида Ивановна поласковее, и видно, что с нашей стороны. А как эта Анфиса Павловна, точно змея шипит. Этта вышла в девичью, да и ну судить да рядить об вас… Она и гордая-то, говорит, и думает-то о себе невесть что!.. она, говорит, — да вы, барышня, не рассердитесь — все с Тархановым кокетничает. Ей-Богу-с! так и говорит. Уж Степанида Ивановна напустилась на нее: стыдитесь, говорит, Анфиса Павловна! что еще она понимает? где такому птенчику кокетничать? Вы, говорит, по себе, видно, судите. Она, говорит, с ним кататься ездила да к нему заезжала. Так что же, говорит Степанида Ивановна, отчего и не покататься; вы и постарее, да, чай, бы не отказались… А я говорю, они, мол, сударыня, не тайком ездили, про то и Татьяна Петровна знают. Не тайком, говорит, да все не хорошо. А Степанида Ивановна ей: полноте, полноте! Она и пошла вон, как не солоно хлебала. Ох, привел бы Господь до дому-то добраться!

Настало и последнее утро моего пребывания у Татьяны Петровны.

Проснувшись, я окинула взглядом мою большую спальню, украшенную комодом, тремя стульями и диваном, служившим мне постелью, над которым висела большая темная картина, представляющая старика, склонившегося над закрытою книгой.

Я подошла к окну, где встретила первое утро в чужом доме. Тот же розовый блеск освещал разноцветные крыши видневшихся строений, так же клубился голубой дым.

"Завтра комната эта будет пуста, — подумала я, — никто не будет смотреть с участием на задумчивое лицо старика…".

И, ярко освещенное лучом февральского солнца, оно, казалось, оживало, и черты его будто выражали тихую, грустную думу. Странная сила привычки! мне стало жаль его оставить.

— Ты, Генечка, — сказала мне Татьяна Петровна, когда я уже была готова в путь, — заезжай к Ельчановой, она нам родня и обидится, что ты почти мимо ворот проедешь. Там переночуешь, познакомишься со своими кузинами, ее дочерьми.

После этого она простилась со мной довольно ласково, сказав, что надеется, что я опять приеду к ней, что это будет мне полезно.

Степанида Ивановна целовала и приговаривала меня с особенным чувством, Анфиса Павловна также облобызала меня на дорогу.

III

И снова, как три месяца назад, заскрипели полозья по ухабистой дороге; зазвенели бубенчики, раскинулось перед глазами блестящее снежное пространство, замелькали там и сям села, деревни, леса и лесочки. Порою задумчивая ель осыпала нас рыхлым снегом с задетой ветки или фигурная береза сверкала в своем хрустальном наряде. В воздухе летали алмазные искры, и холод порядком щипал нос и щеки, несмотря на то, что февраль был уже за половину.

Вследствие приказания Татьяны Петровны повозка к концу дня остановилась у двухэтажного деревянного дома, и я не успела оглянуться, как была уже в объятиях двух полных, здоровых девиц с большими клетчатыми платками на шее. Они мигом стащили с меня всю теплую одежду, приговаривая:

— Ах, ma chere,[8] как мы рады! мы давно желали тебя видеть, милая кузинушка!

В дверях залы стояла мать их, пожилая некрасивая женщина.

— Очень рада, chere amie,[9] — сказала она, — что ты навестила нас.

И овладев мною, она повела меня в гостиную с ситцевою, очень несвежею мебелью и, усадив возле себя, осыпала расспросами о моей тетушке и о Татьяне Петровне.

Между тем в маленькой диванной старшая кузина Анюта суетилась за самоваром; другая, Варя, спросила у матери ключи и, получив огромную связку их из кармана последней, ушла хлопотать, вероятно, по хозяйству.

— Где будете чай-то кушать, маменька? — крикнула Анюта.

— Куда тебе угодно, chere amie? — обратилась ко мне Александра Дмитриевна, — сюда, или без церемонии, к самовару?

Я, разумеется, предпочла последнее.

— Премиленькая Генечка! — сказала Александра Дмитриевна. — Я тебя еще крошкой видела.

— Кушай, душечка кузинушка! — проговорила Анюта, подавая чашку.

Скоро пришла и Варя с огромным белым хлебом в руках.

— Кажется, ты могла бы приказать подать кому-нибудь и положить на поднос. Догадки-то у вас нет ни в чем! — сказала Александра Дмитриевна.

— Я так, без церемонии, маменька.

— Нисколько не умно, — отвечала ей мать довольно раздражительно.

— Вот жизнь-то наша, — шепнула мне Анюта, — все ворчит.

— Помилуй, Анна Сергевна, зачем ты закрыла самовар? ведь погаснет. Кажется, можно бы хоть чай-то налить со вниманием!

— Вот все-то этак, ma chere, — шепнула мне с другой стороны Варя.

К чаю пришел Сергей Федорыч, муж Александры Дмитриевны, небольшой человек, лет пятидесяти на вид, с огромным горбатым носом и выпуклыми голубыми глазами.

— А, здравствуйте! — сказал он довольно мужиковато, — очень рад! Что сестра Авдотья Петровна? Как поживает Татьяна Петровна?.. все в городе в картишки дуется? Что она не приедет к нам погостить? мы бы как раз партийку составили.

— Да, без тебя-то ей, видно, не с кем играть, — сказала Александра Дмитриевна.

— Нет, мы бы славно побились, право, славно! Большая стала, — прибавил он, глядя на меня, — а ведь маленькая была, у кормилицы сидела!.. А я сейчас у плотников был. Сарай теплый строю. Лес купил славный, да как дешево: по восьми гривен бревно. У нас сосед проигрался да и продал за бесценок. Отличный будет сарай. Десять сажен в длину, а восемь в ширину. Плотники свои; вот я ими же и дом-то выстроил, а нанять недешево бы стало!

— Какой ты странный, Сергей Федорыч! очень интересно Генечке знать о твоих постройках; ты думаешь, они всех так же занимают, как тебя, — сказала Александра Дмитриевна.

— А что? ведь вы, я думаю, и впрямь ничего не понимаете? Он рассмеялся и вышел, унося с собою недопитый стакан чаю.

— Вот жизнь-то моя, chere amie! Веришь ли, с ним ни о чем дельном поговорить нельзя, — со вздохом сказала Александра Дмитриевна. — Ну что же вы? Вас две, а ни одна не догадается приказать убирать самовар! Можно бы, кажется!

После чаю кузины увлекли меня в свои владения наверху, состоявшие из двух просторных комнат. В каждой из комнат стояла кровать, отгороженная ширмами, обтянутыми зеленым полинялым коленкором, оторванным во многих местах.

Несколько полуизорванных романов валялось на окнах. Везде царствовал беспорядок и сомнительная чистота.

Две полные служанки подошли к нам и употребили все усилия, чтоб поцеловать у меня руку. Кузины обращались с ними ласково и фамильярно.

— Это вот моя фрейлина, а это моя, — говорили они, каждая показывая на свою.

— За моей-то папенька волочится, — сказала Варя, — да она все от него прячется.

— Ведь у нас папенька-то любит поволочиться, — сказала Анюта, — а маменька-то ревнива: ну и пойдет история! У нас была гувернантка, и той отказали из-за него: а какая милая, добрая! Мы ее очень любили. Марье Алексевне, экономке, маменька тоже отказала из ревности.

— Ах, ma chere, скучная наша жизнь! Кажется, если бы Бог послал какого-нибудь порядочного жениха, так и думать долго нечего.

— Мало ли бы что! Скажи, ma chere, ты влюблена в кого-нибудь?

— Нет, ни в кого.

— Скрытничаешь! не может быть.

— Уверяю вас. А вы?

— Ах, душка ты моя кузинушка! Есть у меня зазнобушка, да не знаю, он-то любит ли меня? Это землемер, молоденький, хорошенький! Как посмотрит, так мое сердечко и замрет.

— Он сватается за тебя?

— То-то и горе, что не сватается.

— Да у него ничего нет, кроме жалованья, — сказала более положительная Варя.

— Неужели же папенька-то нас не отделит, все братьям отдаст?

— Дожидайся, когда еще отделит. Папенька, ma chere, совсем об нас не думает. Маменька же больше; хоть поворчит, а все кой о чем позаботится.

— У нас, ma chere, копейки своих деньжонок нет, в каждом гроше давай отчет.

— Спать ляжем, так и тут она дозором ходит.

— Ты, душечка кузинушка, не хочешь ли покушать чего-нибудь?

— Я сейчас пила чай с белым хлебом.

— Много ты съела белого хлеба, точно цыпленок пощипала. Оттого ты такая худенькая. А ты по-нашему, кушай больше — вон мы какие! Хочешь, Варя, есть! Я сейчас принесу, до ужина еще долго.

— Принеси.

— Какая Анюта смешная, — сказала мне Варя по уходе сестры, — уверена, что землемер к ней неравнодушен, а он влюблен в меня, да я не пойду за него, если и посватается; За меня здешний заседатель хочет свататься. Он этта на маменькины имянины приезжал, так не отходил от меня. И к Анюте наклевывается женишок, да и хороший, ma chere: помещик, 70 душ. Это бы счастье; он не так молод, но солидный, прекрасный человек.

— Да ведь ей землемер нравится! Она не будет любить другого.

— Выйдет замуж, так полюбит, ma chere. Какая еще ты неопытная!

Скоро возвратилась Анюта и притащила большой кусок соленой рыбы, полпирога и несколько ломтей черного хлеба.

— Агаша! ты смотри у лестницы; как заслышишь, что маменька идет, сейчас скажи, мы в минуту уберем под кровать, а то разбранит.

Они, к великому моему удивлению, в несколько минут, с неподражаемым аппетитом уничтожили почти весь принесенный запас.

— Ну, любезные кузины, исполать вам! — сказала я, смеясь.

— Мы, ma chere, по-деревенски. Вон ты какая слабенькая! И в самом деле, лицо мое казалось бледным перед их ярким румянцем, и вся я была мала и тщедушна в сравнении с ними, что очень их забавляло.

Анюте в продолжение вечера пришла странная фантазия носить меня на руках. Она подхватила меня, несмотря на все сопротивления с моей стороны, и начала бегать со мной по комнате.

— Прекрасно! прекрасно! — сказала неожиданно вошедшая Александра Дмитриевна. — Да ты этак ей голову сломишь, бесстыдница! это у нас большая девушка, невеста! Вот, chere amie, ты можешь судить об уме твоей кузины. Пойдемте ужинать. А вас, сударыня, надобно бы оставить без ужина.

Мне очень было совестно и жалко, что бедную Анюту так побранили из-за меня. Она шла позади, потупя голову; но когда я заглянула ей в лицо, то увидела, что она едва удерживается от смеха.

На другой день, утром, я простилась с этим странным семейством. Добродушные кузины осыпали меня поцелуями и просьбами не забывать их. Анюта не утерпела и наложила мне тихонько в дорожный мешок разных колобков и крендельков домашнего печенья.

IV

Все ближе и ближе подвигалась я к Амилову. Уже замелькали в вечернем сумраке знакомые деревни; вот повернули в сторону и поехали по косогору над замерзшею речкой; миновали мостик, ведущий на мельницу; нырнули в огромнейший ухаб под ближайшею деревушкой; окна изб светились огнем, бросая розовый блеск на снег; в воздухе потянуло чем-то родным; какая-то особенная тишина веяла над этою уединенною стороной. Еще четверть версты — и Амилово, осененное высоким садом своим, открылось моим глазам.

Дуняша спала и потому не изливала своих восторгов.

Мы уже у крыльца. Федосья Петровна встречает нас, окруженная другими горничными.

— Радость-то наша приехала! Загостилась, сударыня. Тетенька-то затосковалась по вас! — восклицают они.

Вдруг дверь залы растворилась, и тетушка, поддерживаемая Марьей Ивановной и Катериной Никитишной, появилась в своей беленькой косыночке.

— Где она? приехала Генечка! сокровище мое! Господи! благодарю тебя!

Катерина Никитишна плачет от умиления, Марья Ивановна улыбается сквозь слезы…

— Чаю, Федосья! чаю поскорее! — кричит тетушка, — да булочек подай. Ведь я друга-то моего ждала, всего настряпала. Радость ты моя, радость!

И она с горячей любовью еще раз прижала мою голову к своей груди.

Я обошла все комнаты. Каждая вещь стояла на том же месте, в том же порядке; там же цеплялся плющ за мох ничем не оклеенных стен; те же портреты Суворова и Цицерона красовались над диванами в гостиной; дымчатая кошка лежала на том же стуле у печки, и скворец мой спал в своей клетке, завернув головку под крылышко.

И мысль, что я дома, что я счастлива, поглотила все существо мое в этот незабвенный вечер.

Передо мной развертывалась жизнь тихая, как пустыня, светлая, как ручей в ясную погоду, а я недоверчиво отдавалась ее течению, вопрошала будущее и трепетно устремляла взор в темную даль… Сердце пробуждалось в этой тишине, и требовало жизни, и напевало странные жалобы, странные мольбы, потрясавшие все существо мое горькою отрадой. Неодолимое очарование заставляло прислушиваться к этому голосу сердца и отнимало силы заставить его молчать… Волны мечтаний снова нахлынули на меня, понесли, закачали, затомили мою душу… Это не были мечты заоблачного мира. Не было ангелов с золотыми крыльями, не было идеалов холодного совершенства, — нет, призраки мои носили печать жизни и страсти; они выходили из мира сего, но выходили такими, что к ним лежала душа моя и трепетало сердце теплым и чистым сочувствием. Они были, как я же, из плоти и крови; как я же, любили, страдали, сомневались и грустили; вместе со мной любовались Божьим миром и не проходили безучастно мимо того, что зовется в нем добром и злом…

А ясные дни мелькали один за другим, подводя все ближе и ближе время весны. Март уже был в исходе. Наступила страстная неделя.

Уныло гудел колокол нашей церкви, собирая богомольцев. Тетушка молилась и постилась; Катерина Никитишна тоже ела одну капусту и хлеб, отводя душу только чаем. Мы с Марьей Ивановной, хотя и не так безропотно, томили себя голодом, но не отставали от них. Федосья Петровна не пила даже чаю после господ и однажды чуть не приколотила «греховодницу» Дуняшу за то, что она съела кусок хлеба перед обедом. Стыдила ее целый час и хотела пожаловаться ее матери; но Дуняша отвела беду, возложа всю вину на искусителя рода человеческого, который, как известно, и горами качает, не только такими слабыми созданиями, как она.

В Великий четверток жгли соль и чистили ризы на образах. На другой день, в Великую пятницу, мыли и чистили в доме все, что можно было мыть и чистить.

Мы с Марьей Ивановной укрылись в мою комнату от страшного нашествия баб и девок, вооруженных мокрыми тряпками. Их нашло около десяти, хотя и половины было бы достаточно для водворения страшного беспорядка, какой производили они; но уж так было заведено исстари. Они кричали, перебранивались, перекорялись. Федосья Петровна, как деятельный и разумный начальник, поспевала всюду, вовремя распоряжалась, грозила и заставляла на некоторое время умолкать несносных крикуш.

Тетушка, по обыкновению, с удивительным терпением переносила весь этот гам, сидя за ширмами на своей постели, пока и оттуда не выгнали ее неумолимые поломойки.

Она присоединилась к нам.

— А, да здесь хорошо, тепло, — сказала она, входя, — солнышко светит. Как приятно солнце в это время!

— Вы бы, маменька, ангел мой, скушали что-нибудь, подкрепили себя, вы этак ослабеете, — сказала Марья Ивановна, бросясь вместе со мной и Катериной Никитишной поддержать пошатнувшуюся тетушку.

— Вот, друзья мои, — сказала улыбаясь тетушка, — видно, куликнула спозаранку.

— Видно и впрямь, родная, — продолжала шутку Катерина Никитишна, — праздник встретили.

— Кто празднику рад, тот до свету пьян. Генечка, друг мой, не покушать ли тебе чего-нибудь? не ослабей ты у меня!

Я успокоила тетушку.

— Словно и дом-то другой стал, как сокол-то наш приехал, — сказала Катерина Никитишна, — и Авдотья Петровна расцвела. А то скажет, бывало, слово да и задумается.

— Ох, уж какая мне была тоска без нее, моего друга!

— А мне разве не было тоски, — сказала я.

— Тосковала и она, маменька, — подтвердила Марья Ивановна.

— Поди-ка ты ко мне, дитя мое, поцелуй меня!

После обеда водворилась тишина, и солнце сквозь промытые стекла еще ярче озаряло вечерними лучами комнаты.

На другой день, то есть в Великую субботу, утром, начинались другие хлопоты: Анисья, поварова жена, месила в девичьей на чистой доске куличи.

Тетушка уверяла, что она печет лучше своего мужа, а на самом деле старушка моя чувствовала нечто вроде отвращения к мужской прислуге и по возможности старалась окружать себя женщинами. Белое сдобное тесто уже возвышалось под искусными руками Анисьи тремя фигурными пирамидами, из которых одна поменьше назначена была мне, как то бывало во времена моего детства, когда эта "собинка"[10] приводила меня в восхищение. Чувство собственности сильно развито в человеке, и в словах "это мое!" заключается особенная прелесть.

Я могла распоряжаться, как мне угодно, моим маленьким куличиком, делить и отдавать его кому хочу.

Тетушка, казалось, совершенно забыла, что мне уже семнадцатый год; она утешала меня и заботилась обо мне, как о малютке. И эта теплота чистейшей и глубокой привязанности в самом деле разнеживала и смиряла мою душу до младенческой ясности.

"Подайте дитяти, спросите дитятю, угодно ли ей…?" — так выражалась тетушка в своих заботах обо мне.

Иногда Федосья Петровна улыбалась на подобное приказание, а Катерина Никитишна или Марья Ивановна, шутя, замечали:

— Экое у нас дитятко!

— Ну, друзья мои, — говорила тетушка, — для меня она всегда дитя. Помнишь, Катенька, как она тут домики строила? или, бывало, посажу ее на этот стол да рассказываю сказки… Все-то прошло! идет время, не остановится…

И тетушка задумчиво опускала голову под гнетом какой-то тайной тяжелой мысли.

Тетушка сама начиняла изюмом и миндалем три пирамиды и очень была довольна, когда и я приняла участие в ее труде.

— Вот уж один денек и до праздника! привел бы Господь дожить! — сказала Марья Ивановна. — А признаться, надоела уж постная пища. Я думаю, и вы, маменька, ждете чайку со сливочками?

— Ох, уж не говори, милая! постный чай хуже микстуры для меня. Смотри же, Федосья, чтобы сливки были с пенками.

— Как же, сударыня, самых густых наснимаю.

— То-то, то-то! да чтоб утопить хорошенько! Вот сюда, друг мой, здесь пусто, — обратилась тетушка ко мне и пальцем вдавила в тесто крупную изюмину.

К вечеру все в доме притихло в ожидании праздника. Вечерний сумрак медленно одевал предметы своим мечтательным покровом. Во всех комнатах затеплились лампадки. Прислуга говорит шепотом, ходит осторожно, будто боясь нарушить торжественность ожидания и спугнуть радостное чувство, запавшее в душу каждого.

Тетушка после долгой молитвы отдыхает; Катерина Никитишна мирно храпит на лежанке в моей комнате; Марья Ивановна ушла домой.

Праздник носится в воздухе, веет в тишине, расцветает в сердцах. Стар и мал ждут его с одинаковым нетерпением. Он глядит в окна, разливается трепетным мерцанием на ризах образов, дышит на всех отрадой, заглядывает в самые углы сердца человеческого, озаряет их ясными лучами. Это светлое перепутье на жизнен-ной дороге, где утомленная душа подкрепляется, и с новыми силами и с тайною надеждой идет дальше под тяжелою ношей забот и труда,

Бьет одиннадцать.

Федосья Петровна несет лучший тетушкин чепчик, расправляет на нем ленты, раздувает примятый рюш и бережно кладет на столик. Кошка с любопытством следит за свесившимися концами лент, и не успела Федосья Петровна отойти, как чепчик уже лежит на полу, сдернутый бархатною лапкой.

— Брысь! ах ты, проклятая! вот я тебя!.. Я засмеялась.

— Нечему, сударыня, смеяться-то; ну, как бы изорвала либо измяла, чтобы тетенька-то сказала? не сказала бы спасибо.

И чепец вознесен был на шкаф с книгами. Вот и двенадцать! В воздухе пронесся и разлился торжественный звон. Все засуетились.

— Маменька, ангел мой! уж ударили, — сказала вошедшая тоже в парадном чепце с лиловыми лентами Марья Ивановна.

— Готова, друг мой, иду. Генечка-то где?

— Здесь.

— А Катенька?

— Здесь, родная, здесь, я за вами!

И все мы стеснились в узеньком коридоре, ближайшим путем пробираясь в прихожую, потому что для тетушки тяжел был каждый лишний шаг. Две горничные шли впереди со свечами; Федосья Петровна и Анисья вели тетушку под руки, едва помещаясь с нею рядом; шествие завершали я, Катерина Никитишна и Марья Ивановна.

У крыльца стояли столь известные дрожки с фартуками, на которые мы все четверо поместились.

Апрельская ночь обдала нас тонким проницающим воздухом, накрыла чистым, прозрачным, голубым небом, усеянным звездами. По дороге в церковь неясно, будто тени, движутся группы прихожан, слышится говор. Колокольня горит плошками.

Мы переехали и мостик, под которым бурлит в весеннем разливе речка; поднялись на гору, остановились у освещенного четырьмя плошками входа в церковь, наполненную уже богомольцами, протеснились на свои места, и радостное "Христос воскресе!" потрясло все души, оживило все сердца, повторилось в устах каждого, сравняло, помирило всех в общем, братском лобзании…

— Христос воскресе! кумушка Катерина Никитишна!

— Воистину воскресе! кума Арина Степановна! как поживаешь?

— Живу помаленьку, маюсь еще на белом свете. Вот Бог привел и до праздника дожить. Кресенка-то твоя становится какая хорошенькая.

— Слава Богу!

— Да побывай у нас на празднике-то.

— Побываю, побываю!

— Ты у Авдотьи Петровны разговляешься?

— У Авдотьи Петровны.

— Она и меня приглашала, дай Бог ей здоровья, да нельзя, детки ждут.

— Ну да как, чай, не ждать!

— Христос воскресе! Евгения Александровна!

— Воистину воскресе, Прасковья Ильинишна! Вы к нам?

— Нельзя, дорогая моя! старик-то мой дома ждет; хворает, и в церковь Божью не в силах был дотащиться.

— Уж как вы милы, моя красавица! точно ангел стоит, — сказала, подходя ко мне, Анна Филипповна, соседка в розовой шляпке необычной формы и величины. Шляпка эта двадцать лет тому назад была подарена ей одною богатою помещицей и надевалась постоянно каждый год в двунадесятые праздники.

Анна Филипповна даже в своем кругу считалась оригинальною по своим понятиям о модах и упорно держалась своих мнений, уверяя, что моды выдумывают портнихи, чтоб вытаскивать больше денег из кармана добрых людей.

Солнце всходило великолепно, когда мы в прежнем порядке уселись на дрожки и возвращались домой; ни одно облачко не омрачило небесной лазури.

— Смотри, Генечка, как играет солнышко, — сказала Марья Ивановна.

И в самом деле, оно будто колыхалось, переливаясь радужными лучами.

Тетушка благоговейно перекрестилась.

— Вся тварь радуется сегодня, — прибавила она. Несмотря на то, что тетушка приглашала почти всех соседей, на деле оказалось много званых и мало избранных: всякий желал провести этот день дома, в своей семье. Священник и дьякон с женами обедали у нас.

Явились и чай со сливками, и разнообразнейшая закуска. К обеду приехал из уездного города Митя, сын Марьи Ивановны, кончавший курс в уездном училище. Из маленького мальчика образовался длинный, сухощавый юноша, с глуповатою физиономией и добродушною улыбкой, открывавшею ряд широких белых зубов. Я не могла постичь, откуда взялся у него такой толстый, некрасивый нос.

— Вот и мой Дмитрий… — умильно сказала Марья Ивановна.

— Как он вырос! — заметила я.

— Здравствуйте, сестрица! здоровы ли вы? Христос воскресе-с!

— Что ты долго ехал? — спросила Марья Ивановна.

— Да как же-с, маменька, нельзя: дорога-то очень дурна.

— Ну что, как там у вас?

— Да что-с, ничего-с, помаленьку поживаем. Дмитрий Андреич, городничий, чин получили. Обед хотят делать и нашего смотрителя пригласят.

— Ну вот!

— А в Великий четверг пожар был, два дома мещанских сгорели.

— Ах, Боже мой!

— Экой гнев Божий! — с чувством отозвалась попадья. После обеда, когда гости разошлись, а тетушка Катерина Никитишна и Марья Ивановна легли отдыхать, я осталась одна с Митенькой, и он повел со мной следующий разговор:

— Что, каково погостили у Татьяны Петровны, сестрица? Веселились?

— Нет, скучно было.

— Вот и мою сестрицу Бог пристроил. А вы так совсем переменились, не узнаешь вас.

— И вы, Митя, очень переменились. Теперь, верно, не станете разорять птичьи гнезда?

— Ой, где уж, сестрица! о другом надо уж теперь думать.

— Ну, что вы поделываете в вашем училище?

— Учимся-с. У нас строго-с. Слава Богу, нынче после экзаменов выйду.

— Куда же вы думаете поступить?

— Да в суд-с. Афанасий Алексеич обещал местечко дать.

— Отчего бы вам не поступить в гимназию, а оттуда в университет?

— Ой, что вы, сестрица! куда! очень трудно-с. Вот и теперь-то долбишь, долбишь, так что голова кругом идет. Нет-с, уж куда нам! Вон у нас есть ученик, так хочет в гимназию, да по ученой идти-с. Стихи пишет, Ей-Богу-с! Как это, сестрица, пишут стихи? И Бог его знает, откуда так складно выходит! Да меня, кажется, убили бы — я бы ни одного стишка не написал.

— Учится-то он хорошо?

— И-и, как учится! первый ученик-с!

Молчание.

— Что вы, сестрица, в окошко так смотрите? уж не гулять ли думаете? Вы прежде были охотница. Да еще грязно-с.

— Нет, я смотрю, вон, кажется, под липкой расцвели подснежники.

— Да не угодно ли, я вам нарву?

— Как можно? грязно.

— Ничего, помилуйте-с, у меня сапоги не промокнут. Я не нежен, привык. Сейчас вам нарву…

— Мне совестно, Митенька, вы очень добры.

— Помилуйте, сестрица! да это что! пустяки-с! я для вас не то готов сделать.

Я смотрела в окно, как услужливый Митя, отважно шагая через весенние лужи, добрался до толстой липы, под которою цвели подснежники.

Через минуту он воротился с пучком темно-голубых цветов, прекрасных и нежных, как первая мечта о счастье, робко поникших на своих тоненьких стебельках.

Я была очень благодарна Мите.

— Вот, сестрица, у нас через месяц экзамены будут.

— Ну так что же? Вы не боитесь?

— Нет-с, Бог милостив, выйду. Да вот учитель словесности, проклятый, выдумал сочинения задавать к экзамену. Ну какие у нас сочинители! один, два, да и обчелся. Опиши ему, видите ли, осень… Вот тут-то я и погиб: как ее опишешь? осень, известно, грязь и дожди, что тут описывать! Разве отца Алексея попросить?

— Давайте вместе сочинять; может быть, я вам помогу…

— Ах, матушка сестрица! вот уж благодетельница! Позвольте ручку поцеловать!

— Полноте, что вы!

— Да как же, помилуйте! Вы меня просто, можно сказать, оживили.

Вошла Марья Ивановна. Лицо ее сохраняло следы недавнего сна. Митя сообщил ей свою радость.

— Вот дай Бог тебе здоровья! — сказала она. — Господи, — прибавила она, — подумаешь, как трудно это ученье! что муки примут! Ну хорошо, как у кого есть способность, а кому не дано-то, тут что станешь делать?

— Да мне, маменька, только курс-то кончить, а там, Бог милостив, легче будет.

— А-а-а! славную же высыпку задала. Ты не уснула, Генечка? Маменька-то еще почивает! Ну да ведь утомилась. В ее годы еще как ее Бог носит. Вот и Катерина Никитишна. Что, мать, выспалась?

— И как еще прекрасно! словно убитая спала.

V

Время шло. Сад зацвел и зашумел густыми волнами зелени. Над лугом вились и жужжали мириады блестящих насекомых, мелькали пестрые бабочки. Теплый, душистый воздух охватывал негой и ленью.

В начале мая к нам пришла весть, что родной брат тетушки купил заочно небольшое поместьице с поля на поле с нашей усадьбой и сам намерен скоро прибыть и поселиться близ нас.

Тетушка лет пятнадцать не видала его. Он был вдов и большею частью находился на службе в отдаленных губерниях; но в настоящее время был без должности, что и заставило его покуда прибегнуть к деревенской жизни. Из разговоров о нем Марьи Ивановны и Катерины Никитишны я могла заключить, что в последнее время он приобрел несчастную слабость попивать. Тетушка также слышала об этом и очень тревожилась, потому что боялась пьяных. Впрочем, она говорила, что Василий Петрович прежде был очень веселого, общительного характера и не имел особенной страсти к вину, а так любил покутить иногда с приятелями.

В один теплый ясный день, после обеда, тетушка, Марья Ивановна и Катерина Никитишна мирно играли в карты. Этим новым занятием обязаны они гощенью Татьяны Петровны, которая не могла жить без карт. Она первая дала им понятие о преферансе, только что входившем в моду.

В отворенные окна врывался ветерок, отдувая по временам темный платок, прикрепленный к окну, чтоб защитить играющих от солнца, или открывая несколько карт во время сдачи.

— Ну вот, — говорила Марья Ивановна, если это случалось с картами Катерины Никитишны, — теперь знаю, у кого туз бубен, уж не пойду с этой масти, не беспокойся.

— Так как же это? надо бы пересдать, — отвечала кроткая Катерина Никитишна.

— Ну вот еще, пересдавать! козыряй, козыряй, поставь ремизец.

— Ничего, Катенька; одна карта ничего не значит, — отзывалась тетушка, — ведь это она тебя пугает.

— Пугает, и впрямь, родная.

Марья Ивановна находила всегда особенное удовольствие запугать, спутать робкую Катерину Никитишну. Иногда, как у Марьи Ивановны совсем не было игры, она объявляла семь в червях и устремляла пристальный, магнетический взгляд на Катерину Никитишну, ясно говоривший: "Попробуй только вистовать — поставишь ремиз". И последняя смотрела сперва на Марью Ивановну, потом считала на руках взятки, потом опять нерешительно взглядывала на Марью Ивановну и, встречая тот же угрожающий взор, произносила: "Пас!", Тогда Марья Ивановна торжественно открывала карты.

— Так с чем же ты играла? — говорила Катерина Никитишна.

— А тебе кто не велел вистовать?

— Да я почем знала!

— Ах, Катенька, Катенька! — восклицала тетушка, — чего же ты струсила? да тебе бы и меня пригласить!

— Да вы сами-то, родная, что же не пошли?

— Да у меня взятки неверны… Ведь она была б без трех; ведь уж я так, на риск…

— Ну так кто же тебя знал! — рассуждала Катерина Никитишна.

— А ты разве своих карт не видишь… Ах ты, блаженная!

— Блаженная!.. Ты зачем пугаешь?

Тетушка смеялась, а Марья Ивановна была счастлива, что развеселила ее.

Таковы были игрицы тетушки, Марьи Ивановны и Катерины Никитишны. Играли они, разумеется, без денег, но всегда записывали верно выигрыш и проигрыш.

В этот день Марье Ивановне было особенное счастье: Катерина Никитишна поставила уже несколько ремизов, как вошедшая горничная доложила, что какой-то бедный отставной чиновник приехал за подаянием.

Тетушка велела позвать его.

Вошел среднего роста плотный мужчина; черты лица его были мягки, приятны и носили остаток красоты; небольшие, светлые, живые серые глаза выражали ум.

Он в молчании остановился посреди комнаты; тетушка посмотрела на него с каким-то безотчетным беспокойством и, наконец воскликнув: "Вася!" — быстро отодвинула стол и поднялась с кресел.

— Друг, сестра! — воскликнул гость, трагически воздев руки.

Чувствительная Катерина Никитишна и даже Марья Ивановна проливали слезы.

Обе они знали Василья Петровича, но не видали его почти со времени своей молодости. Сам дядя плакал, как женщина.

— Вот, — говорил он, — я, бедный странник, увидал наконец родительский дом и сам приобрел угол, где могу спокойно дожить свой век.

— Постарели вы, Василий Петрович, — сказала Катерина Никитишна после первых приветствий.

— Ну и вы не помолодели! А помнишь, Катерина Никитишна, прошлое время? Ведь ты тогда не такая седая крыса была, как теперь.

Со мной дядя обошелся ласково.

Весь вечер до ужина прошел для них в воспоминаниях о прошедшем. Я слушала с удовольствием живые, полные юмора рассказы дяди и анекдоты из его жизни.

Перед ужином он спросил водки и выпил несколько рюмок, после чего голос у него сделался резче, глаза беспокойнее, шутки грубее. После ужина выпил еще несколько рюмок и стал придираться к тетушке, передразнил Катерину Никитишну, назвав ее дурой и прибавив, что она всегда была такой.

— Ну вот, умник какой! — отвечала та, стараясь обратить все в шутку.

Наконец тетушка объявила, что пора на покой. Дядя был этим недоволен и обидчиво извинялся, что так обеспокоил нас, что не видавшись столько лет, он никак не думал, что так скоро отяготит нас своим присутствием, и отправился домой, оставив всех в довольно неприятном расположении духа.

Через несколько дней он просил нас к себе на новоселье. Многие из соседей были также приглашены, не забыты были и соседки.

Усадьба его была от нас всего за версту; расположенная на берегу речки, она состояла из небольшого, довольно старого домика, за которым тянулся ряд крестьянских изб. Все именьице состояло душ из пятнадцати. При доме находился запущенный огород с густыми черемухами и рябинами, между которыми красовались две-три яблони.

Дядя выказал чрезвычайно мелочную заботливость насчет угощения, сам хлопотал о столе с тетушкиным поваром и, казалось, был доволен своими хлопотами.

За обедом было даже шумно. Дядя завел с отцом Алексеем какой-то отвлеченный спор, в котором Андрей Николаевич принял большое участие. Кричал также немало один сосед, никогда не бывавший у тетушки по случаю своего довольно буйного характера и примерной храбрости, выказанной им в некоторых праздничных драках.

Одним словом, круг, собранный дядей, принял совсем другой характер и получил какую-то смелость и самостоятельность, несмотря на присутствие тетушки.

К вечеру графины с водкой чаще и чаще опоражнивались и беседа становилась шумнее.

Тетушка собралась ехать; к ней подошел дядя.

— Как! — сказал он, — родная сестра оставляет дом своего брата прежде всех.

— Друг мой! я устала.

— Устала? разве ты не можешь у меня отдохнуть? Я, по милости родителя моего, имею свой угол и могу принять сестру мою.

Дядя употреблял это выражение, желая намекнуть на то, что мать его отдала все свое имение дочерям.

— Конечно, — заговорил он плаксиво, — я несчастный человек: родные бросили меня, сестра не хочет побыть у брата несколько часов. Что же? разве у меня неприлично что-нибудь, разве я сделал что-нибудь дурное?

— Ничего, друг мой, но я лучше приеду к тебе в другой раз на целый день.

— Не нужно мне в другой раз! — сердито сказал он и вышел.

— Что с ним, ангел мой маменька, станешь делать! — сказала Марья Ивановна, — попало в голову!

В эту минуту в другой комнате раздалось громкое нестройное пение. Хором соседей управлял дядя и кричал на дьячка за то, что он фальшивит.

— Ну вот и врешь, не туда залез! до-о-кса, до-о-кса сикирия! — И дядя бил такт по столу рукой, так что рюмки и стаканы составляли какой-то дикий аккомпанемент его пению.

Нас, привыкших к тишине, пугала эта шумная пирушка. Тетушка по временам даже вздрагивала. Мы с Марьей Ивановной старались успокоить ее и других робких собеседниц, находя в себе силы шутить и смеяться.

— Не подрались бы они! — сказала одна из соседок, — ведь мой-то куда как задорен, как в голову-то попадет.

В это время вошел дядя с рюмкой в руке.

— Что? пьян я? — говорил он. — Генечка! смотри, пьян ли я? Я сейчас по одной половице пройду. Смотри, сестра!

И он стал ходить перед нами взад и вперед по одной половице довольно твердым, хотя и медленным шагом.

— А вот он так не пройдет по одной половице, вот сосед-то не пройдет.

Он указал на крикливого соседа, стоявшего в дверях.

— Пройду не хуже тебя, — отвечал тот.

— Ну-ка! ну-ка!

Сосед сделал опыт.

— А ты зачем ногами-то виляешь!

— Я виляю? матушка, Авдотья Петровна! решите…

— Нет, нет, — отвечала тетушка, — нет, вы тверды на ногах.

— Нет, пошатнулся, извини.

— Уж если почтенная наша Авдотья Петровна сказала, что я тверд на ногах, то, значит, ты врешь, сосед!

— Я вру? нет, любезный, шутишь… Ты, сидя-то здесь, в медвежьем углу, научился врать…

— Полноте, — сказала я, подходя к соседу, — стоит ли спорить из-за пустяков!

— Матушка, Евгения Александровна! пожалуйте ручку, не погнушайтесь! ведь вы, ангел, можно сказать…

И сосед, к неописанному моему удивлению, залился слезами.

Дядю между тем отвлекла Марья Ивановна какою-то шуткой.

Остальные полупьяные гости тоже вышли к нам; но, к счастью, скоро оставили нас в покое, соединясь за круглым столом в другой комнате.

Чтоб выбраться из этой новой для меня и душной атмосферы, мы должны были прибегнуть к хитрости: лошади поданы были к заднему крыльцу, и мы уехали тихонько, не простясь с дядей.

Я вздохнула свободно, как только свежий воздух пахнул на меня. Весь этот шум, несвязные речи, пьяные лица, запах вина и табака были мне противны; усилие, которое я делала, чтоб скрыть от тетушки неприятное впечатление, до того утомило меня, что мне показалось, будто я тоже опьянела между этими людьми.

Вечер был тихий и теплый, когда мы выехали от дяди; дорога к нашему дому шла лесом; запах пихт и сосен разносился в воздухе; розовый луч заката золотил их вершины и падал на лица моих спутниц, озаряя их каким-то волшебным светом. Этот розовый блеск на старых морщинистых лицах казался мне чем-то нездешним; мне стало страшно, будто настала минута их перерождения, и внутренний пламень объял их, для того чтоб разрушить все ветхое и грубое их существа и обновить их для иной новой жизни.

С замирающим сердцем глядела я на тетушку и теперь только заметила, что время и последняя болезнь немало прибавили морщин на лицо ее; что голова ее тряслась и выбившиеся из-под чепчика волосы были совсем белы. Серьезный вид, сохраняемый ею во всю дорогу, недовольное выражение ее губ, мерный шум тихо катившихся дрожек и вообще молчание еще более поддерживали во мне это тяжелое впечатление.

Мысль о возможности лишиться доброй тетушки в первый раз ясно представилась мне и внесла в мою душу предчувствие истинного, положительного горя.

С приездом домой рассеялись мои грустные мысли; мирные комнаты, с осеняющею их зеленью, хлопотливость Федосьи Петровны, приказания тетушки старосте, разговоры Катерины Никитишны с Марьей Ивановной — все это вводило меня невольно и незаметно для самой в обычную колею жизни.

— Маменьке-то, кажется, неприятно было, — сказала Марья Ивановна, — что он в таком виде угостил ее на первый раз; я обмирала, чтоб у них чего не вышло с Кузьмой Сидорычем. Долго ли до греха? Видно, послал Бог соседа-то не смирного. Да он нас здесь завоюет.

— Ну, полно, уж и завоюет! как ты хочешь, Марья Ивановна, чтоб мужчина не выпил! — возразила Катерина Никитишна.

— Да ведь он и нередко так бывает. Поживи-ка с ним — узнаешь каков молодец. Нет, уж я слышала о нем…

— Что же, Господи помилуй, не приколотит же!

— Да что за удовольствие? Пойдут неприятности; у нас ведь здесь был женский монастырь. Что, Генечка, — обратилась она ко мне, — весело ли было у дядюшки-то?

Я улыбнулась в ответ.

— Вот, друзья мои, — сказала тетушка, усевшись в свое кресло, — на каком пиру были мы! Признаться, мне очень было неприятно: что за компанию выбрал, и след ли ему так орать и такие фарсы выкидывать! И что за лицо, что за голос сделались, смотреть страшно! прежде он совсем другой был.

— Да вы, ангел мой маменька, не расстраивайтесь; вот вы огорчитесь, а вам это вредно.

— Ах, Марья Ивановна! да ведь он не чужой мне!

Простясь с тетушкой, я ушла в сад и долго бродила по темным аллеям, сквозь густую зелень которых кротко мерцали звезды, и лучи их зажигали в моем сердце сладостные, неопределенные чувства, которые, будто музыка, убаюкивали меня и заставили сладко заснуть, когда я, возвратясь домой, легла на свою постель… Но и сквозь сон казалось мне, что ночные сильфы,[11] влетая в открытое окно, реяли над моим изголовьем и напевали тихие песни…

Вдруг под окном раздалось такое громкое пение, что его никак нельзя было принять за пение сильфов. Я вскочила с постели, не зная, что подумать, пока не узнала голоса дяди. Он пел:

Дуброва шумит…

Я наскоро оделась и подошла к окну, перед которым стоял дядя.

— Какову я тебе серенаду задал? — сказал он мне, — ну что вы здесь живете! совсем заплесневели; мы вас расшевелим…

— Я боюсь, что вы разбудите тетушку.

— Сестру? это что за нежности. Конечно, вы большие барыни живете здесь; сохрани Бог вас обеспокоить, имеете тонкий сон… Извините, Евгения Александровна, старика-дядю, что осмелился обеспокоить вас; ведь вы нежная девица, вы на нашего брата смотрите с презрением. Извините, извините!

И он с насмешливою почтительностью раскланивался со мною.

— Что это, барин, и ночи-то на вас нет! — сказала с крыльца Федосья Петровна, — ведь вы эдак сестрицу-то перепугаете…

— Конечно, сестрицу-то перепугаете, — передразнил он Федосью Петровну, потом крикнул: — Молчи, старая ведьма! А вот, Генечка, ты бы старика дядю и угостила, велела бы поднести ему… Прикажи вот этой ведьме вынести сюда рюмочку…

— Да ключи-то у барыни под подушкой, — сказала Федосья Петровна.

— Так черт же с вами! я к попу пойду, если уж в доме родной сестры родная племянница пожалела дяде рюмку водки!..

И он пошел по дороге.

Я долго не могла заснуть, взволнованная неприятным ощущением. Мне было больно и обидно за дядю, и образ его вытеснил все светлые видения, налетевшие на меня до его появления.

На другой день, утром, Федосья Петровна не утерпела, чтобы не пересказать тетушке о ночной прогулке дяди, и это очень взволновало и рассердило тетушку.

— Ах, Боже мой! — говорила она за чаем, — уж до чего дошел, по ночам шататься, беспокоит ребенка (то есть меня)! Ах он пьяница! Нет, я ему скажу, как ему угодно, чтоб он таких фарсов не выкидывал.

Я уверяла, что еще не спала и нисколько не испугалась; но тетушка не верила, думая, что я этим хочу только успокоить ее.

Перед обедом я сидела на крыльце по старой привычке детства. Зеленый ковер расстилался передо мной, как и в былое время; сосновый лес с полуденным ветерком посылал свои благоухания. Теперь уж никто не удержит меня идти по дороге и погрузиться в густую тень леса. Мне не нужно с замирающим сердцем проситься у тетушки… Но я сидела неподвижно, носясь далеко мыслью, воскрешая в уме прошедшее. Лиза, Павел Иваныч, жизнь у тетушки Татьяны Петровны, мрачный образ Тарханова — вставали и проносились передо мной, будто требуя отчета в различных впечатлениях, оставленных ими в душе моей.

По дороге от леса шел дядя. Он шел, тихо опираясь на палку и сгорбившись, что придавало ему вид старика. Первым безотчетным моим движением было встать и уйти, но я преодолела это движение и отважно отправилась к дяде навстречу. Я помнила вчерашний сердитый тон, упреки и ругательства, с которыми он нас оставил, и ожидала, что и сегодня разразится гроза.

— Здравствуйте, дядюшка! — сказала я, подходя к нему.

— Здравствуй, друг мой! — отвечал он, охая и целуя меня с нежностью, — радость ты моя! Я вчера обеспокоил тебя! Извини ты меня!

— Э, полноте, есть ли о чем толковать? я и позабыла о вчерашнем. Что вы это охаете?

— А вот сегодня без ног совсем… Что сестра? Я думаю, сердится на меня.

Я не знала, что отвечать.

— Знает она, что я куролесил ночью?

— Кажется.

— Вот ведь ты какая ябедница, — сказал он полушутливо, — сейчас и выдала дядю!

— Я ничего ей не говорила.

— Так это все эта ведьма, Федосья? — продолжал он тем же тоном.

Я не отвечала. Так дошли мы до дому.

Дядя, кряхтя и охая, вошел с печальным видом к тетушке и сказал тоном кающегося грешника:

— Сестра! прости! я вчера огорчил тебя. Дай ручку! Сострадание заменило в сердце тетушки приготовленный выговор.

— Ну уж Бог с тобой! — сказала она. — Эк тебя перевернуло!

Дядя продолжал охать. Добрая Катерина Никитишна также приняла в нем участие. Марья Ивановна еще не приходила.

— Прикажи, сестра, дать мне рюмочку; сил нет, все кости болят.

Тетушка слегка поморщилась; дядя быстро взглянул на нее и опустил глаза.

— Дай ему, Федосья, рюмочку, — сказала тетушка вошедшей Федосье Петровне.

Вскоре дядя вышел в девичью.

— А ты, старая карга, — сказал он Федосье Петровне, смягчая это выражение голосом шутки, — сейчас переплеснула сестре о вчерашнем! А еще я хотел угостить тебя по-приятельски!

— Да ведь как же, Василий Петрович: ну как бы они узнали после от других, гневаться бы стали.

— А кто смеет сказать? А! у вас все шпионы, переносчики!

— Не извольте обижать, Василий Петрович, — заговорили девки присутствовавшие в девичьей, — у нас никаких шпионов нет. Наше ли дело говорить о господах?

Федосье Петровне было неприятно.

— А вот ты, бабушка, — продолжал дядя вкрадчиво, — чтоб загладить свою вину, поднеси мне рюмочку; тогда уж, Бог с тобой, так и быть, не буду помнить зла.

Федосья Петровна вынесла из кладовой графин и рюмку.

— Я не иначе выпью, как с тем, чтоб и ты выпила.

— Что с вами будешь делать, барин, — сказала развеселясь Федосья Петровна, — проказник эдакой!

Она выпила рюмку.

Федосья Петровна была совершенно побеждена.

— Не будешь ябедничать, а? То-то же, смотри у меня! А на мировую надо еще рюмочку выпить. И он выпил.

Дядя был решительно неистощим в изобретении предлогов выпить, и к обеду совершилось его изменение; лицо раскраснелось, глаза забегали быстро, ленивые движения сменились беспокойными, голос зазвучал грубо и сердито.

Я с любопытством наблюдала этого человека, столь тихого и мирного в трезвом виде и столь раздражительного и несносного, как скоро попадало ему в голову.

Из его речей и поступков можно было заметить, что он действовал не бессознательно, что вино помогало ему высказывать свои затаенные досады и горести, причина которых крылась в его стремительной, беспокойной натуре, но до того подавленной врожденною слабостью характера, что, трезвый, он не имел силы сказать что-нибудь резкое или неприятное для других. Сердился ли он на человека, казалось ли ему что-нибудь сказанным на его счет (он был подозрителен и самолюбив), он ни взглядом, ни словом не обнаруживал в то время своих впечатлений, а нарочно вьпивал на другой день лишнее и вымещал все сторицею. Таким образом, поработясь несчастной страсти, он в то же время делал из нее слугу себе.

После обеда дядя придирался несколько раз то к Катерине Никитишне, то к Марье Ивановне, пришедшей к обеду; вывел из терпения тетушку укорами в недостатке нежности к брату. Старушка ушла за ширмы и поручила нам "не пускать к ней злодея".

Мне предстояла не очень веселая жизнь по милости дяди: бесконечный ряд мелочных, но все-таки неприятных, сцен виделся мне впереди и отравлял тишину души моей, как рой мошек и комаров отравляет прелесть ясного теплого вечера.

Сцены эти расстраивали и сердили тетушку, что в ее годы могло произвести дурное влияние на ее здоровье. Дядя и меня не оставлял в покое. Пьяный, он называл меня не иначе как: "Евгения Александровна", «вы», "мечтательная девица". С искусством, ему только свойственным, придирался он к каждому невинному моему слову и выводил из него, что я или думаю смеяться над ним, или считаю его глупее себя.

Странная была эта натура! До всего ему было дело, все его тревожило; он ревновал горничных, разбирал ссоры, подозревал всех в каких-то недобрых против себя намерениях. А между тем в нем не было ни барской спеси, ни презрения к низшим себя по состоянию, нередко даже проглядывали в нем порывы искренней доброты и настоящего русского хлебосольства. Все это вместе с его живым, находчивым умом, с опытностью, приобретенною годами и разнообразными столкновениями в жизни, могло сделать из него самого приятного и любезного человека. К несчастью, все это помрачалось частыми неприятными выходками в нетрезвом виде, каким-то внутренним недовольством и желчною раздражительностью, вероятно, не без причины запавшими ему в душу. Он не был горьким пьяницей и, когда хотел, владел своими страстями. Притом он любил деятельность и скучал без службы.

К ночи приехал Митенька, что возвестил нам необычайный лай собак, вызвавший Дуняшу на крыльцо, откуда она и принесла мне эту новость.

На другой день, к утреннему чаю, он явился с Марьей Ивановной засвидетельствовать почтение тетушке. Вход их имел на этот раз что-то торжественное: Марья Ивановна шла впереди в чистом чепце, широкая оборка которого завертывалась при ходьбе назад и представляла что-то вроде ореола кругом ее довольного лица. Митенька, кончивший уже курс в уездном училище, выступал за нею в новом сюртуке и пестром жилете.

— Поздравляю тебя, Марья Ивановна! — сказала тетушка. — Бог привел тебе дождаться сына большого… И тебя, Митенька, поздравляю. Посмотрите, да он стал молодец, — прибавила она.

Митенька приятно улыбнулся, покраснел от удовольствия и еще раз поцеловал у тетушки ручку.

— Да вот теперь одна забота, — сказала Марья Ивановна, — как бы его к местечку пристроить.

— А, Бог милостив, маменька! Афанасий Алексеич обещал. Вскоре пришел дядя.

Прежде нежели он вошел к нам, громкий голос его уже доходил до нас.

— Пожаловал дорогой гость, — сказала тетушка, — видно, попало в голову, вон каким соловьем заливается.

— Да уж, кажется, есть, — сказала Марья Ивановна.

В эту минуту взоры наши поражены были странною картиной: дядя остановился в дверях, держа под мышкой белого индейского петуха, который с глупым любопытством вытягивал свою безобразную голову и пронзительно кричал.

Не выпуская из рук петуха, дядя почтительно подошел к тетушке, поцеловал у нее руку и сказал смиренным голосом:

— Я пришел к тебе на суд, сестра! сделай милость, запрети своему петуху ходить ко мне в огород.

— Изволь, мой друг, — сказала тетушка с насмешливою покорностью, — завтра же велю заколоть его на жаркое.

— Нет, что заколоть? зачем заколоть? Ты запрети ему.

— Кажется, ты помешался, Василий Петрович!

— А! — заговорил он сердито, — я помешался! нет, я не помешался. А твои люди успели вчера высечь моего козла за то, что он пришел на двор к вам!

И затем пошли бесконечные вариации на эту тему, пока дядя не перешел к более любимой им, а именно к недостатку родственного расположения к нему со стороны родной сестры, которая готова променять его на последнего своего дворового мальчика. Тетушка вышла из терпения, назвала его «крючком» и ушла за ширмы в свою комнату, оставя нас на жертву его любезности.

— Вы, кажется, вчера вечером изволили прогуливаться под моею усадьбой? — обратился он ко мне. — Что бы удостоить дядю вашим посещением!

— Было уж-е поздно.

— Поздно! Конечно, вы предавались своим мечтаниям?

— Кому же и мечтать-с, как не молодым девицам? — вмешался Митя.

— А, господин ученик уездного училища! Мое почтение! Поздравляю вас с окончанием блестящего образования. По батюшке пошли.

— Нечего вам, Василий Петрович, трогать батюшку, — сказал Митя.

— Что? — крикнул дядя свирепо, — что ты сказал? Вы слышали, — обратился он к нам, — вы были свидетели. Разве я сказал что дурное об его отце? Ах ты, молокосос! да как ты осмелился сказать это мне, — мне?.. Да ты знаешь ли?..да ты что еще?.. — кричал он, ближе и ближе подступая к Мите, побледневшему и струсившему не на шутку.

— Василий Петрович, Василий Петрович! — закричали в ужасе в один голос, вскочив со своих мест, Марья Ивановна и Катерина Никитишна, подбежали к нему и старались удержать его.

— Вы что, тетери?! — крикнул он на них. — Ну, чего испугались, за кого вы меня принимаете? Что, струсил? — сказал он Мите. — Дуралей, дуралей! шутки не видишь! Ну, полно, брат! поцелуемся. А ты, Генечка, прикажи мне рюмочку дать.

Я исполнила его просьбу, после чего он отправился к тетушке просить, прощения, умолял выйти и божился, что больше никакой неприятности ей не сделает. Тетушка пролетала его частью для того, чтоб отделаться от него, частью вследствие сердечной доброты, немогшей устоять против смиренного самообвинения дяди, который исполнил свое обещание и во все остальное время дня был весел и пел чувствительные романсы, русские песни, пел с душой, голосом, хотя уже утратившим свою свежесть, но не лишенным приятности.

— Вот ведь, сестрица, — сказал Митя, выходя со мною в сад, — Василий Петрович понапрасну меня обидел.

— Не огорчайтесь, Митя! он сделал это без намерения.

— Да я на него не сержусь, Бог с ним!

— У вас доброе сердце.

— Я, сестрица, зла никому не желаю. Грех желать зла. Ведь вот он и к вам все придирается, а душа у него добрая. Что вы это разглядываете? ах, Господи! — червяка! — и он залился добродушным смехом.

— Посмотрите, какой красивый! и я поднесла на ладони к его лицу большого пестрого червяка.

— Ой, лолноте-ка! я их терпеть не могу! — сказал он, отступая назад.

— Уж не боитесь ли?

— Нет, чего бояться. Вот мышей боюсь. Господи! подумаешь, — продолжал он, — чего-чего Бог не создал! Ну для чего, кажется, на свете эти мыши проклятые? А вот вы, сестрица, я думаю, читали естественную историю? В Африке-то, в Америке-то как: тигры, леопарды живут. Как бы они у нас были, кажется, и в лес-то бы не вышел.

— И у нас есть медведи, — отвечала я.

— Что медведь? ничего! от медведя спастись можно: упасть на землю да и не дышать — так, говорят, ни за что не тронет. Один мужик встретился в лесу с медведем да и начал вокруг дерева ходить; тот покружился, покружился за ним да и пошел прочь. Да слава Богу, в здешних лесах не водятся. А вы, я думаю, сестрица, скучаете здесь? Господи! давно ли, кажется, маленькие были! бывало все играете. А вот меня так гоняли от себя.

— Вы не умели играть с нами.

— А помните ли, как вы обманули меня? велели запереть себя в хижинке и уверили, что вы колдунья, что если я запру вас да постою у дверей, так вы исчезнете. Я и запер вас; а вы вылезли тихонько в окошечко да и убежали. Я посмотрел, а вас уж и нет в хижинке; перепугался, бегу домой, кричу, а вы сидите обе на балконе да смеетесь. Вот уж моя сестрица замужем, мать семейства будет, пора уж и вам выходить. Да, правда, женихов-то у нас здесь нет. А ведь вы очень похорошели против того, как маленькие были. А что, сестрица, вы влюблялись ли когда?

— А вы?

— Вот ведь вы какие, — сказал он и засмеялся. — Нет-с, куда мне влюбляться? мне надо о другом думать. Да и страшно влюбляться-то; любовь, говорят, мучительна; еще какая попадется: пожалуй, насмеется да обманет.

— Я не знала, Митя, что вы так дурно думаете о женщинах.

— Ах, сестрица! А женщины-то об мужчинах еще хуже думают. Сами виноваты, а все на них.

— А уж они непременно виноваты?

— Конечно, всякие бывают и мужчины, и женщины. Вот вы, сестрица, я думаю, как полюбите, так уж не измените.

— Почему вы знаете?

— Нет-с, да уж это видно…

Но объяснить мне, из чего это видно, Митя никак не мог.

С этих пор он не пропускал случая заводить со мной подобные разговоры. Сперва мне было от них скучно; но впоследствии его простодушие, его младенческое неведение людей и жизни стали занимать меня.

Окруженная людьми, не могшими мне по летам своим сочувствовать ни в чем, я видела в Мите товарища мне, если не по понятиям, то по молодости, и потому я нередко бывала рада, когда к вечеру, возвращаясь с охоты, он заходил к нам, всегда веселый и улыбающийся, садился возле меня в уголок, рассказывал о леших и медведях или высказывал свои мнения о любви и о трудности жить на свете.

Но сердце мое ощущало страшную пустоту. Эта жизнь без цели и деятельности, несмотря на ее мир и беззаботность, порой тяжело ложилась мне на душу. Одна природа неизменно лелеяла меня своим разнообразием, своею таинственною жизнью. Теплый вечер наносил мне мечты; ясное раннее утро вливало в меня бодрость и силы. В минуту безотчетной тоски я убегала в сад с намерением выплакаться; но когда глаза мои останавливались на кустах сирени, увешанной душистыми цветущими белыми и лиловыми кистями, или встречали полузакрытую зеленью розу, или глядели на густую, сочную траву, а эхо слушало шепот листьев, тогда все внимание мое устремлялось на эти очарованные предметы и тоска моя отлетала… Успокоенная, примиренная, возвращалась я домой и долго не смела ничего просить у жизни.

Неожиданно дядя получил должность по ходатайству одного старинного своего приятеля и после четырехнедельного пребывания в нашей стороне уехал. Я была рада, да и все не были опечалены; но когда тройка, уносившая его, заворотила за лес и поднявшееся на дороге облако пыли рассеялось, мне стало грустно и жаль этого человека.

"А что будет со мною? Какие еще встречи предстоят мне?.." — Грустно и страшно!

VI

Вот, ангел мой Машенька, — говорила Марья Ивановна, садясь за карточный стол через неделю или больше после дядиного отъезда, — теперь у нас опять женский монастырь. Шутила-то наш уехал. Рай пресветлый без него! А то страх с ним! сядешь за карты, того и гляди, что придерется, закричит. И ведь экой человек! никого не оставит в покое. Митя мой, и тот ему помешал, и того обидел.

— Уж такой несносный характер, — сказала тетушка.

— Полноте, ангел мой, это он с нами только воевал; с кем не хочет, так посмотрите, как тих. Ведь он допьяна никогда не напивается, в полной памяти.

— Как ты хочешь, Марья Ивановна, — мужчина! — возразила Катерина Никитишна. — Бывало, мой покойник; как попадет ему в голову, так святых вон неси! Вон Авдотья Петровна помнит, как я прибегала к ней с разбитой-то губой.

— Да, Катенька, потерпела ты от него!

— Царство ему небесное! — проговорила Катерина Никитишна со слезами на глазах, — иногда, бывало, всплачешь, а иногда и рассмеешься.

К вечернему чаю пришла Арина Степановна. Она пришла верст за пять. Круглое лицо ее лоснилось от жару и было красно; большие глаза глядели пугливо; смятый, подозрительной чистоты чепчик покривился.

— Да поправь, кумушка, чепец-то, — сказала Катерина Никитишна.

— Ну, матушка, хорошо. Хоть как-то 6ы-нибудь, да на голове держался.

— Как поживаешь, Арина Степановна? — спросила тетушка.

— Ой, матушка Авдотья Петровна, уж какое мое житье! с детками-то измаялась. Бедным людям плохое житье, Авдотья Петровна.

— Ну, полно, расхныкалась, — сказала Марья Ивановна, — а ты лучше скажи, не слыхала ли чего новенького?

— А что новенького-то? Вот Аграфена Сергевна дочку помолвила за Кренева, он в суде служит. Да, я чай, слышали, что в Заведово молодой помещик приехал?

— Приехал?

— Да, приехал. При жизни-то батюшки побывать не хотел, а как тот умер, так к наследству-то тут как тут.

— Да что приезжать-то было, старик помешанный.

— Да ведь и помешанный, Марья Ивановна, а все же отец.

— Да оно так, конечно.

Эта весть заинтересовала всех, не исключая и нас с тетушкой.

Заведово отстояло от нас верстах в пяти. По слухам, это была усадьба большая и запущенная. Жил в ней долго старик помещик, который, овдовев под старость, перестал заниматься хозяйством и повел жизнь уединенную и странную. Никого не принимал, никуда не выезжал и даже дома постоянно сидел в своей комнате, окна которой не отворялись и среди красного лета; читал он одни и те же старые книги, носил теплый тулуп. После смерти жены он оставил свой большой каменный дом и переселился в деревянный флигель. Никто из людей не смел входить к нему без дозволения, не смел напомнить о часе обеда или ужина, когда сам старик забывал или не хотел их потребовать. Когда же ему случалась надобность в прислуге, он стучал кулаком в стену, за которою находилась кухня, где жили кухарка и мальчик, единственные почти лица, видавшие его в продолжение трех последних лет его жизни. Исключение оставалось только за старостой, доставлявшим ему два раза в год сбор оброков. При появлении его в старике вдруг пробуждались хозяйственные заботы и интересы: он расспрашивал обо всем подробно и не забывал ничего, и это держало старосту в некотором страхе.

Помещик умер одиноким, на руках людей, оставив имение своему единственному сыну, служившему в каком-то губернском городе и почти с детства не заглянувшему под родительский кров. Был ли он в ссоре с отцом, или какие другие причины принудили его к этому, никто не знал.

Барыня, закинувшая нам весть о приезде Данарова, была уже дома и «маялась» там со своими ребятишками, когда я, гуляя в вечерний час под густым навесом деревьев, думала о приезжем. Я старалась угадать его наружность, его свойства, приемы.

Однажды, после обеда, когда все предавались отдыху, я сидела одна в зале за пяльцами, лениво стегая иголкой по канве. Я шила погон для Мити, обещанный ему за тучки полевых цветов, так часто приносимых им для меня с охоты. Солнце сияло жарко; ветер, врывавшийся в открытые окна, доносил благоухание цветущих лип (это было в половине июня) и тонкий запах резеды. Герань опустила листья, утомленные горячими лучами; скворец изредка вскрикивал и снова дрожал в клетке. Все было проникнуто благоухающею, приятно-томящею теплотой. Я перестала работать, откинулась на спинку стула и стала смотреть в окно, из которого видны были только разросшиеся кусты сирени. Ветки их касались рамы окошка и будто просились в комнату, едва качаемые ветерком; множество пчел жужжало и кружилось над ними, иные залетали в окно и бились на стеклах. Суетливые мухи весело и любопытно садились на все, что ни попадало, щекотали мне лицо и надоедали порядком. Меня одолевала дремота, но я боролась с ней; мне не хотелось закрыть глаза, перестать глядеть на зелень, облитую таким чудесным солнечным светом, на небо, которое сияло такою чистою, безоблачною лазурью…

— Барышня! — сказала торопливо таинственно вошедшая Федосья Петровна. — Заведовский помещик!

Прежде чем я успела обернуться, в комнату вошел молодой человек среднего роста, бледный, худощавый, с прекрасными правильными чертами лица; темные глаза его смотрели холодно и насмешливо. С первого взгляда вид его возбуждал участие, смешанное с любопытством.

— Данаров, — сказал он, поклонясь довольно небрежно. — Могу ли я видеть Авдотью Петровну?

Я пригласила его в гостиную, сказав, что тетушка отдыхает и, вероятно, скоро проснется.

— Я подожду, — сказал он и сел в кресло с видом усталости. Я не начинала с ним разговора — мне казалось, ему было лень говорить, и взяла с окна вязанье.

— Как это вы работаете в такой жар? — сказал он, обратясь ко мне.

Я не успела ответить, как вошла тетушка.

Гость обратился к ней почтительно и после необходимой рекомендации своей особы объяснил причину своего посещения, сказав, не обинуясь, что, кроме удовольствия познакомиться с ней, ему нужно переговорить о продаже ее пустоши, смежной с его полями. Тетушка объявила цену, на которую он легко согласился.

После этого разговор обратился на старинное знакомство тетушки с его покойными отцом и матерью. Тетушка видала его еще ребенком.

Данаров вдруг сделался разговорчив и предупредителен, рассказывал тетушке политические новости, обращался иногда и ко мне с разными замечаниями, произвел на старушку самое выгодное впечатление и уехал довольно поздно.

Обращение Данарова не пахло надутостью богатого барича, у него не было самонадеянных замашек модных львов, ни щепетильной изысканности в одежде. Но в его манерах было что-то такое, что становило самолюбие настороже, ласкало и дразнило его и затевало с ним заманчивую игру. Его суждения, взгляд, то равнодушный, то проницательный и живой; движения, то быстрые, то ленивые; улыбка, умевшая придавать особенный смысл самому простому слову, — все это осталось у меня в памяти и невольно приводило к вопросу: приедет ли он опять?

Он приехал через неделю. Это был день рождения Митеньки; соседи и я обедали у Марьи Ивановны, и после обеда решили провести вечер у нас.

Тетушка не была у Марьи Ивановны, потому что высокая лестница была для нее немалым затруднением, и Марья Ивановна в подобные торжественные дни приносила ей на дом разнообразный завтрак и считала это за визит тетушки к ней. Мы переходили гурьбой широкий двор от дома Марьи Ивановны, когда показалась коляска Данарова. Поравнявшись с нами, он вышел из экипажа и подошел свободно, как старый знакомый.

Три барышни и две поповны доставались в этот вечер на мою долю. Я должна была занимать их как девица и хозяйка, потому что в нашей стороне девушки и замужние составляли два отдельных кружка, как скоро их собиралось несколько вместе. Барышни были жеманны и недоверчивы, потому что редкие свидания и высокое, по их понятиям, положение тетушки проводили между ними непереходимую черту, которую не могли изгладить никакие усилия с моей стороны.

При малейшей попытке развеселить их и сделать откровенными они угодливо улыбались и отвечали уклончиво и осторожно. Скрытность со мною была их непреклон-ным правилом. Подобные отношения, смешанные с чувством невольной, затаенной зависти ко мне, делали их присутствие тяжелым и скучным.

Две из них были дочери известной уже Арины Степановны, существа бледные и бесцветные; третья, Маша Филиппова, личность более замечательная, со смуглым, худощавым личиком, с прекрасными черными глазами, полузакрытыми густыми длинны-ми ресницами, с тонкими губами, сжатыми постоянною и какою-то неопределенною улыбкой, с выдавшимся вперед слегка заостренным подбородком, с манерами вкрадчивыми, не лишенными своего рода кокетства. Ей было двадцать четыре года; она нередко гостила у родных в уездном городе, а после отъезда Лизы — часто и у нас, была довольно развязна и смела. Вообще, вся физиономия ее обращала на себя внимание, но, как мне казалось, никогда не могла внушить доверия. Название «цыганочка», втихомолку данное ей почти общим голосом, шло к ней как нельзя более.

При появлении незнакомого молодого человека глаза ее любопытно сверкнули и щеки вспыхнули легким румянцем. Лишь только он приблизился ко мне, как она, взяв под руки дочерей Арины Степановны, отошла в сторону и шла вдали до самого дома, громко разговаривая и смеясь, что заставило Данарова несколько раз посмотреть в их сторону.

Через несколько минут гостиная тетушки наполнилась, и Федосья Петровна засуетилась за самоваром. Тут я пригласила девиц в сад, где еще целы были качели, устроенные тетушкой для потехи моего недавнего детства.

Митенька в качестве любезного кавалера стал усердно работать своими мощными руками, раскачивая трех девиц, усевшихся на узенькую дощечку. Поповны помогали ему в надежде, что дойдет очередь и до них. Машенька, считавшаяся первою певицей в околодке, затянула звонкую русскую песню; все общество подстало к ней и составило хор, который хотя и не отличался музыкальным искусством, но и не терзал уха фальшивыми нотами.

Едва только показался Данаров в густой рябиновой аллее, как голос запевалы пресекся и прочие невольно умолкли.

— Не я ли помешал вашему пению? — сказал он, подходя к Маше, успевшей сойти с качелей.

— Уж какие мы певицы, — отвечала она, немного жеманясь и оправляя платье.

— Не верьте-с, — сказал Митя, — у них голос очень хорош…

— Вы хотите, чтоб я ушел? — сказал ей Данаров.

— Зачем же уходить? будто уж без песен нельзя?

— Нельзя ли спеть?

Я присоединила мою просьбу к просьбе Данарова. Маша отвечала мне: "Да извольте, пожалуй!" — и затянула, наклонив голову и потупив глазки:

Леса, поля густые, зеленые луга…

В ее напеве была странная смесь простонародного с искусственным и дикая грусть, не лишенная прелести, невольно захватывала душу при звуках этого чистого, звонкого голоса. Я взглянула на Данарова. Он стоял неподвижно у столба качелей; последняя тень румянца сбегала с лица его; глаза будто стали темнее и глубже.

— Как это действует на душу! — сказал он.

— Что? — спросила я.

— Песня.

— А певица?

— И певица… а на вас?

— И на меня тоже…

— Что то же? певица?

— Не угодно ли покачаться? — спросил нас Митя.

— Садитесь, Евгения Александровна, — прибавила Маша, — Не угодно ли и вам? — обратилась она к Данарову.

Я отказалась. Данаров сел на качели и пригласил Машу.

Не то беспокойство, не то грусть, не то досада скользнули у меня по сердцу; но в ту же минуту мне стал смешон такой каприз чувства. Я улыбнулась невольно. Маша и Данаров мелькали перед моими глазами, будто призраки; белое кисейное платьице Маши развевалось точно облако, и мне показалось, что вот сейчас они поднимутся на воздух и исчезнут в пространстве… Но они не исчезли и сошли на землю.

У Данарова от непривычки к качелям кружилась голова. Он сел на траву.

— Сядем и мы, — сказала Маша, и мы сели в кружок. Качели находились в конце широкой аллеи, прозванной нами с Лизой долинкой. Эта долинка была местом наших общественных увеселений; здесь мы, бывало, в Семик и Троицын день, с позволения тетушки собрав дворовых и горничных девушек, пригласив заранее ту же Машу Филиппову и дочерей Арины Степановны, завивали венки, затевали хороводы и горелки и завтракали в саду, что казалось нам верхом увеселения.

Горелки были для нас почти то же, что олимпийские игры для греков. Здесь каждая старалась превзойти своих соперниц в быстроте бега, в уменье поймать для себя пару. Бегать я считалась мастерицей и в былое время гордилась этим.

Я заговорила с Данаровым, сидевшим между мной и Машей, о моем прошедшем детстве со всем эгоизмом ребенка, рассказывающего взрослому о своих куклах. В половине речи я спохватилась и поспешила кончить рассказ.

Вероятно, улыбка выразила мою мысль, потому что он сказал мне:

— Вы думаете, это не интересует меня?

— Я в этом уверена.

— Ну, как хотите, — возразил он, и брови его нахмурились. Это выражение досады, почти гнева, подействовало на меня так странно, так магнетически, что я на минуту смутилась, сама не знаю отчего.

В это время Катерина Семеновна, самая молодая и веселая дама из оставшихся в гостиной, соскучившись сидеть на одном месте, приближалась к нам, вея своим пестрым шарфом, надушенным мускусом.

Я встала и быстро пошла к ней навстречу. Катерина Семеновна поцеловала меня, назвала ангелом и, обвив рукою мою талию, подошла со мной к оставленному мною кружку.

Катерина Семеновна была несчастлива в супружестве, терпела по временам нужду; но умела так беззаботно перемешивать слезы со смехом, песни с горем; сохраняла, несмотря на свои сорок лет, такую юность души и характера, — юность, в которой не было ничего вынужденного, придуманного, начало которой было в ее натуре, а не в смешном желании казаться моложе. И потому, когда она присоединялась к молодежи, пела или бегала в горелки, никому не приходило в голову сказать: "Ну под лета ли ей?" — как говаривали иногда об одной помещице, незнакомой с нами, которая белилась и румянилась и танцевала у знакомых со всеми притязаниями пленять и блистать… Катерина Семеновна пела и веселилась и имела право применить к себе слова поэта:

Ich singe, wie der Vogel singt.[12]

Она была очень моложава на лицо. Рыжеватые волосы вились от природы, но она тщательно приглаживала их и позволяла выбегать только двум тоненьким локончикам за ушами. Она берегла свой пестрый шарф и приданые платья; любила приодеться не для того, чтоб нравиться, а для того, чтоб соседки сказали: "Какая ты сегодня нарядная!".

История ее жизни была грустная: она воспитывалась в доме одной богатой помещицы, которая, чтобы избавиться от лишней заботы, постаралась выдать ее замуж за одного из мелкопоместных дворян в нашем соседстве, и он, в чаянии будущих благ от воспитательницы своей жены, считал себя счастливым женихом. Благодетельница Катерины Семеновны дала ей в приданое несколько старых платьев из своего гардероба, пуховик и две подушки да тем и заключила свои милости… Заботы супружества рано захватили поток ее молодых надежд и удовольствий, придавили развитие ее понятий и оградили ее печальным, тесным кругом, безвыходность и бесцветность которого помогал ей выносить беззаботно веселый характер и тот же застой развития; но гораздо более и надежнее помогала уверенность, что уж так Богу угодно. На этом краеугольном камне крепко и твердо стояли почти все окружавшие меня лица, борясь с житейскими невзгодами, как со злом, столь же необходимым в жизни, как ненастные дни и зимние метели в природе.

— Да что же вы, барышни, хоть бы песни пели или играли бы как-нибудь, а то сидят, как кукушки, и носики повесили.

— Да запевайте, Катерина Семеновна, — отвечала ей Маша.

Катерина Семеновна запела: "Не белы снеги" — тонким, немного визгливым голосом. Маша и поповны подтягивали ей.

— Ну, теперь хоть в горелки бы, что ли, — сказала она, кончив песню. — Вот и этого барина надо растормошить, — прибавила, она, указывая на Данарова. — Нет уж, батюшка, попали к нам, так нечего делать, прошу не отставать; у нас попросту.

— Я очень рад, будьте моею парой, — сказал он.

— Ну уж что я вам за пара! вы выбирайте молоденьких; уж что вам ловить таких старух, как я!

— Разве вы старуха?

— Да уж не молоденькая, только на лицо-то молода, да характер у меня такой веселый: на свет с таким родилась.

— Что ж? это счастье. Вы и при горе меньше страдаете, чем другие.

— Ах, Николай Михайлыч! ведь веселье да песни всякий разделит, а поди-ка с горем-то к чужим людям, помочь не помогут, а только надоешь; так я и благодарю Бога, что у меня такой характер. Поплачу дома, а как в люди, так ровно и все прошло… Зато куда ни покажусь: Катерина Семеновна, песенку спой; Катерина Семеновна, игры затей; ты у нас разгула, ты нам соловей… А поди-ка с длинным-то лицом — всякий отвернется.

Пары уставились. Кавалером моим был Митя; горела Маша, но она скоро поймала Катерину Семеновну, и Данаров остался гореть.

С невольным и странным чувством страха я летела стрелой по мягкому дерну; за мной с ожесточением гнался Данаров. Митя довольно неповоротливо поспешал ко мне на помощь; я, как могла, ободряла его словами и жестами. Наконец, чтобы сократить круг, я бросилась в середину пихтовой рощицы, зацепилась платьем за сухую ветку и осталась неподвижно во власти моего преследователя. Смешно вспомнить, но какое-то томитель-ное чувство овладело мной на мгновение; чтоб скрыть это, я рассмеялась, подавая руку Данарову, и присоединилась к играющим.

Мы сели на траву позади всех.

— Все ваши усилия убежать от меня остались напрасны, — сказал он, — и стоило ли так долго мучить и себя, и меня?

— Напротив, это очень весело; и если б не досадная ветка, поймать бы вам меня.

— Ну что ж из этого? Я устал и не буду больше бегать.

— Я тоже устала.

— А, может быть, ветка играла роль судьбы, — сказал он. Я засмеялась, что, как мне показалось, не совсем было приятно ему.

Горелки, кончились. День вечерел; гости собрались домой. Мы возвратились в комнаты.

Когда кончилось прощанье гостей с тетушкой, Данаров тоже взялся за шляпу.

— А вы что так торопитесь? — сказала ему тетушка, — еще рано; им идти пешком, оттого я их и не удерживаю. Если вам не скучно, сделайте нам удовольствие, останьтесь, вечер прекрасный.

Данаров поблагодарил и остался. Маша осталась ночевать у нас.

Вечер в самом деле был прекрасный, так что даже для тетушки вынесли кресло на балкон. Мы с Данаровым, Маша, Катерина Никитишна и Марья Ивановна поместились на ступеньках.

Сквозь сеть деревьев алела заря; легкий туман подымался в аллеях; из цветников неслась струя благовонного воздуха. Было столько неги и прелести в полудремлющей природе, столько страстного упоения в песне соловья, что можно было забыться и поверить вечности счастья, любви и молодости.

— Экая благодать! — сказала Катерина Никитишна, — что за погодка стоит! с сенокосом без горя управимся.

— Не худо бы дождичка, — промолвила Марья Ивановна.

— Не худо бы, конечно, да ведь росы большие, — травку-то и поправляют. У вас где косят, родная? — спросила она тетушку.

Зашел разговор о хозяйстве и других близких к нему предметах.

А сад между тем темнел да темнел; глубина аллей становилась беспредельнее: какая-то притягательная сила лилась из этой глубины и мрака; одни кусты воздушных жасминов, облитые белыми цветами, стояли, как привидения, под тенью густых лип и будто призывали меня, распространяя в тишине свой раздражающий запах.

Я не утерпела и сошла с балкона, чтобы нарвать букет. Маша последовала за мной. Вскоре подошли к нам и Марья Ивановна с Данаровым. Маша сорвала цветок и приколола к платью.

— Какие цветы любите вы больше? — спросил ее Данаров.

— Незабудки, — отвечала она, — и эти люблю: так хорошо пахнут. А вы какие любите?

— Не скажу, — отвечал он.

Она засмеялась своим тихим, будто сдержанным смехом.

— Разве это секрет? — сказала она.

— Именно секрет.

— Да какой же тут секрет? не понимаю. Вот я люблю незабудки, так и говорю, что люблю.

— А вот видите ли что? я теперь уж знаю ваш вкус, ваши мечты и многое могу угадать из тайн вашего сердца.

— У меня нет никаких тайн сердца, да и угадать вы не можете. Мое сердце нельзя скоро угадать.

— Попробую.

— Понапрасну будете трудиться.

— А вот я уж знаю, что голубые глаза часто видятся вам во сне.

— Вот и не угадали! — и она опять засмеялась.

— Ну так черные.

— И не черные… никакие!

— Неужели вам не нравятся или не нравились никакие?

— Мало ли хороших глаз на свете!

— Так вы никогда не были влюблены?

— Никогда.

— Вы говорите неправду.

— А может быть и правду.

Мы пошли по аллее. Марья Ивановна нашла, что в саду сыро и воротилась на балкон.

— Маша, вы говорите неправду, — сказала я, — верно, вы были влюблены.

— А вы сами, Евгения Александровна? Этот вопрос смутил меня; я не отвечала.

— Желал бы я послушать, как вы говорите неправду, — сказал мне Данаров.

— Я не доставлю вам этого удовольствия.

— Молчание — знак согласия, — смело сказала Маша.

— Знак очень двусмысленный, — отвечала я.

В это время испуганная стая галок шумно поднялась над нашею головой и полетела на другое место. Маша вскрикнула и в страхе схватила руку Данарова.

— А вы не испугались? — спросил он меня.

— Нет, я так часто гуляю здесь одна по вечерам, что уж привыкла к таким неожиданностям.

Мы поворотили к дому.

— Запах от этих цветов слишком силен; у вас разболится голова, — сказал мне Данаров, — дайте, я донесу.

Я подала ему цветы; принимая их, он слегка коснулся моей руки, и будто огненная струя пробежала по всему существу моему.

Мы уже снова стояли перед жасминовым кустом против балкона. Данаров попросил позволения нарвать для себя жасминов; когда в руках у него были оба пучка цветов, он подал мне тот, который сам нарвал.

После ужина он уехал.

Когда мы пришли в нашу спальню, Маша подошла к зеркалу и с какою-то особенною негой прищурила свои глаза и поправила волосы.

— Я думаю, вы скучаете, Евгения Александровна; все одни да одни, — сказала она.

— Да, иногда скучно… А вы редко скучаете?

— Дома-то скучно, а как в городе, у родных гощу, там весело. А здесь ужасно скучно. Маменька все охает: бедность, недостатки; братья надоедают, шалят.

— Выходите замуж, Маша, — сказала я.

— Да за кого? женихов-то нет. За бедного выйти, что хорошего? а с состоянием ищут приданого; ведь нынче все на интересе. Вы почем платили за эту кисею?

— Не знаю, это тетушка у разносчика купила.

— Хорошенькая. Я хотела на прошлой неделе купить себе голубой, да денег не было… Как хорошо пахнут! — сказала она, подходя к цветам, поставленным в стакан с водою. — Николай Михайлыч и себе такой же пучок нарвал. Видно, он охотник до цветов. Он у вас часто бывает?

— Всего два раза был.

— Какой он веселый, не гордый и собой недурен. Какую это вы книжку читаете? французскую? хороша?

— Да, хороша. Тут описано, как одна девушка из простой мещанки сделалась знатною дамой.

— И это правда?

— Правда.

— Вот счастливица? такое счастье редко бывает.

— А бывает.

— Нам такого счастья не будет… — сказала она, распуская свои длинные черные волосы.

— А как знать, Маша? может быть, вас ожидает прекрасная участь.

— Уж какая моя участь! — проговорила она со вздохом. — Да вы уж легли, Евгения Александровна?

— Да, потрудитесь отворить окно.

— Ведь комары налетят.

— Опустите кисею.

— А свечу погасить?

Она подошла ко мне вся в белом. Смуглое лицо ее так резко выдавалось из оборок спального чепчика; глаза горели двумя яркими звездами; тонкие губы полураскрылись и выказывали ряд жемчужных зубов; тонкие стройные руки были обнажены; она казалась мне прекрасною; но в этой красоте было что-то колючее и одуряющее, как в ядовитом запахе тропических цветов… В одно время хотелось и смотреть, на нее, и закрыть глаза.

— Прощайте, покойной ночи, приятных снов! — сказала она, наклонясь поцеловать меня. — Какие вы беленькие, хорошенькие! А я-то! — продолжала она, подходя со свечой к зеркалу, — точно муха в молоке!

— А глаза-то у вас, Маша, — прелесть!

— Да ведь уж только глаза-то и есть порядочного. Покойной ночи, Евгения Александровна!

VII

На другой день сумрачное, дождливое утро встретило мое пробуждение.

Маши уже не было в комнате, когда я проснулась; она всегда вставала рано. Я открыла окошко, дождевые струи журча катились с крыши и протягивались хрустальными нитями перед моими глазами.

Босоногий мальчишка прыгал на дворе, громко припевая:

Дождик, дождик! перестань,

Я поеду на Ердань

Богу молиться, Христу поклониться.

— А ты что врешь! — крикнул другой, дав ему щелчка, — дождичка-то надо.

Мальчики заспорили и подрались. Но вдруг яркая радуга показалась на туманном небе; оба мальчика стали голосить что было у них сил:

Радуга-дуга!

Подавай дождя,

Семечка на кашку,

Ленку на рубашку…

— Ах вы, окаянные! ах вы, чертенята! — раздался голос Федосьи Петровны, которая, приподняв платье, сходила с мокрого крыльца, — вот я вас! вздумали горланить под барышниным окошком! да ведь вы перепугаете ее, она еще почивает.

— Нет, уж вон барышня-то встала, — отвечали они, убегая.

— Самовар готов, Евгения Александровна.

В это время показалась и Марья Ивановна. Руки ее пресмешно растопырились, придерживая платье; стоптанные башмаки шлепали по лужицам; голова, прикрытая платком, приветливо кивала мне. Несмотря на дождь, она подошла ко моему окну и, сказав вполголоса: "Генечка! ты после чаю приди сюда, я тебе покажу одну штучку", быстрыми шагами пошла к дому.

За чаем она по временам подмигивала мне и посмеивалась, что сильно возбуждало мое любопытство. Я поспешила в мою комнату и не без волнения поджидала к себе Марью Ивановну. Она явилась, но, увы, за ней следовала и Маша. Марья: Ивановна движением глаз дала мне понять, что при ней нельзя, и я принуждена была поддерживать разговор о дожде, который уже перестал.

Теплый, дождливый летний день всегда имел для меня большую прелесть. Грудь освежается, вдыхая влажный душистый воздух, в голове становится туманно, а на сердце тепло и ясно; какая-то здоровая, веселая лень разливается по всему существу; но на этот раз я была беспокойна, меня мучили догадки и любопытство.

Маша, будто по внушению доброго гения, вышла, вспомнив, что ей надобно еще выучиться у Дуняши вязать один узор. Сердце забилось у меня сильно, как скоро я осталась одна с Марьей Ивановной.

— Что ты испугалась, моя радость? — сказала она, — ведь ничего неприятного нет… Вот, — сказала она, вынимая из кармана бумажник, — вчерашний гость обронил в саду, а я подняла, да и не отдала ему нарочно, вижу, тут есть записочки, узнаем-ка секреты его. На-ка, Генечка, прочитай; я не разберу, мелко написано… Вот здесь деньги; ну, до этого я не дотронусь…

Я быстро отступила назад; меня обожгла мысль, что я узнаю чужую тайну, узнаю неправедным, непозволительным образом.

— Нет, нет! этого нельзя, невозможно! Бог с ним, что нам до него за дело! — сказала я.

— Э, полно, моя радость! — отвечала она, — да что за важность! разве ему будет какой вред от этого! это лишняя деликатность, Генечка. Да и какие тут тайны? просто записка какая-нибудь. И не подписано. Я, пожалуй, Митю заставлю прочитать…

Мысль вверить Мите то, чего я сильно боялась и сильно желала узнать, поколебала меня. Притом же я будто оскорбляла добрую Марью Ивановну, представляя чем-то ужасным поступок, который она считала самым невинным и простым.

В неприятной борьбе долга с любопытством и страхом поссориться с Марьей Ивановной, которая уже начинала хмуриться, взяла я из ее рук записку. О, как я желала убежать с этою запиской в самый глухой и тенистый угол сада и прочитать ее одна, совершенно одна! но, увы, голова Марьи Ивановны приклоня-лась ко мне, стараясь заглянуть в развернутый лист атласистой душистой бумаги, на котором было несколько строчек мелкого и тонкого почерка.

— Ну-ка, что там написано? — нетерпеливо спрашивала она.

Строки, прочитанные мною дрожащим голосом, были следующие:

"Вы хотели этого: мы расстаемся навсегда, только не друзьями. Я не прощу вам тех страданий, какие вы заставили испытать меня; и не могу заглушить в душе моей желания, чтоб судьба отплатила вам когда-нибудь за меня. Жалею вас: кто не умеет верить, не умеет любить".

— Это он, видно, поссорился, — сказала Марья Ивановна. — Вот в этой что?

И она подала мне другую записку того же почерка; я взяла уже без борьбы, даже без любопытства, а с чувством неопределенной тоски.

На первой записке выставлено было 3-е, а на второй -14-е января. Вот что заключала она:

"Я сумасшедшая. Чувствую, что унижаюсь перед вами, не имея сил даже настолько, чтоб не послать вам этих строчек. Я не хочу, я не могу расстаться с вами таким, образом! Сегодня вечером я буду одна; приходите. Я хочу, я требую этого".

— А тут какие-то счета, — сказала Марья Ивановна, подавая еще одну бумажку.

Я возвратила записки Марье Ивановне; она бережно положила их на прежнее место, замкнула портфель и сказала, отдавая мне:

— Как он приедет, так ты отдай ему, Генечка; скажи, что сама нашла.

— Почему ж вы не хотите сами отдать?

— Да мне-то неловко; ведь я с ним вместе вчера ушла от вас, он и догадается, что бумажник я еще при нем нашла; ну а ты могла и позже гулять или рано поутру. Видно, в него крепко была влюблена какая-нибудь…

Приход Маши избавил меня от затруднения продолжать разговор об этом предмете. Маша быстро взглянула на нас своими прищуренными глазками и погрузилась в вязанье нового узора.

После обеда Маша отправилась домой, а домашние предались отдыху. До этого времени я ни минуты не оставалсь одна, и новое ощущение, вспыхнувшее в душе моей при чтении этих записок, как-то замерло и затаилось в присутствии других. Я чувствовала только по временам прилив грусти и досады, вызывавший почти слезы на глаза мои. И как я рада была сойти в тенистую аллею!

Темные тучки похаживали еще по небу, застеняя солнце. Душистая сырость веяла с недавно смоченной зелени. Но я забыла обо всем; глаза мои с тоской устремлялись на бумажник Данарова и, будто читали на нем печальный для меня приговор судьбы.

"Он любил и его любили! — думала я с горечью, — и как расстались они, и что говорили в последнее свидание? Верно, она хороша, очень хороша"! Я отбросила ненавистный бумажник и заплакала.

Проплакавшись, я вспомнила, что как ни противен мне бумажник, все же нельзя его оставить покойно лежать в густой траве, а должно возвратить по принадлежности его владельцу. Мне заранее стало неловко при мысли, что я должна буду подать Данарову вещь, которая касалась предмета довольно щекотливого. Собственная моя особа представилась мне в самом смешном виде, скромно подающая несчастный бумажник и краснеющая вследствие некоторого неприятного пятнышка на совести…

Я рвалась всеми силами души, чтоб избавиться от этого нравственного истязания и, наконец, придумала отдать бумажник тетушке для передачи Данарову.

— Где ты нашла его, мой друг? — спросила меня тетушка.

— В саду, — отвечала я и тут же вспомнила слова тетушки, говоренные мне не раз в уединенных беседах с нею: "Берегись, Генечка: одно дурное дело непременно ведет за собой другое…".

Сперва я узнала по доброй воле чужую тайну; теперь солгала перед тетушкой, потому что не могла же я выдать Марью Ивановну и тем унизить ее некоторым образом во мнении первой. "Одно дурное дело ведет за собой неизбежно другое", — повторилось еще раз в душе моей.

Между тем виновница моих преступлений явилась с довольным и покойным лицом, хранящим еще остатки сладкого сна, разложила карточный стол и со словами: "Что терять золотое время?" — предалась невинной игре в преферанс.

Спустя несколько дней, возвращаясь с довольно дальней прогулки, я увидела экипаж Данарова на нашей дворе.

Когда я вошла в гостиную, то немало удивилась, увидя Данарова, сидевшего с тетушкой и Марьей Ивановной за карточным столом. Я узнала, что он сам предложил заменить отсутствующую Катерину Никитишну и весело подшучивал над Марьей Ивановной. Я поклонилась ему довольно рассеянно. Он сказал мне обычное: "Здоровы ли вы?" — и продолжал игру и начатый разговор.

— Ну, что же после? — обратился он к Марье Ивановне.

— Ну, после она вышла за него и наглядеться не могла, любила без памяти.

— А он?

— Он что? да так забрал ее в руки, пикнуть не смела; делала, что приказывал. Бывало, где на вечере только что растанцуется, он подойдет да скажет: "Домой пора", и пойдет бедняжка за ним, даже жалко ее было. Ревнивец страшный — не говори ни с кем, не гляди ни на кого… Этакой-то урод! Ведь вот вы, нынешние, не верите, а это у нас в Курске было при мне.

История была мне знакома. В ней дело шло о молодой девушке-красавице, вышедшей за безобразного старого жениха, о котором она сперва и слышать не хотела; но он сказал, что быть ей его женою, и с помощью одного знахаря приворожил ее к себе.

Я села подле тетушки и помогала припоминать ей взятки и ходы, что она часто забывала.

— Вы знаете эту историю? — спросил он меня.

— Знаю.

— Верите вы подобным вещам?

— Можно ли сказать, верю или не верю тому, чего мы не испытали и вовсе не знаем?

— Испытайте.

— Каким образом?

— Приворожите кого-нибудь.

— Нужно знахаря.

— А Марья Ивановна?

— Что я, колдунья что ли? — сказала она засмеявшись.

— Я верю, — сказала тетушка, — что в природе есть подобные тайны.

— А вы? — спросила я Данарова.

Он взглянул на меня и медленно отвечал: «Верю», между тем как на губах его играла улыбка противоречия. Я сомнительно покачала головой.

— Мало ли во что я верю и не верю, — прибавил он с едва заметною раздражи-тельностью.

— Ах, Боже мой, не забыть бы мне! — сказала тетушка. — Вы, Николай Михайлович, обронили у нас в саду бумажник… Генечка! он у меня там, в столике, принеси, мой друг.

Вся кровь бросилась мне в лицо при этом неожиданном переходе к бумажнику. Мне показалось, однако, что Данаров не заметил моего смущения.

— Кто это, добрый человек, нашел его? — спросил он, принимая от меня бумажник.

Марья Ивановна бросила на меня значительный взгляд. Я снова вспыхнула и отвечала:

— Я нашла его.

"Одно дурное дело…" — начал нашептывать мне неумолимый внутренний голос, от которого становилось мне неловко и досадно.

— Вечер чудесный, пойдемте в сад, — сказал Данаров, выходя за мной после чаю на балкон.

— Пойдемте.

— Ну как вы провели это время? — спросил он меня.

— Я много думала о наших последних разговорах, — сказала я.

— Я тоже много думал о них.

— Что ваша хандра мучила вас?

— Кто мыслит, тот страдает. Пушкин хотел жить для того, "чтоб мыслить и страдать".

"И, может быть, на мой закат печальный

Блеснет любовь улыбкою прощальной…"

— договорила я невольно стихи Пушкина.

— Любовь, — сказал он грустно. — Потрудитесь прочитать эти две записочки и скажите, как вы думаете, любила ли искренне та, которая писала их? Я взяла записки.

— Я думаю, каков предмет любви, такова и любовь, — сказала я.

— Может быть, вы правы. Но ведь это равно относится ко всем.

— Есть натуры, которые всегда возбудят какую-то беспокойную, мучительную любовь.

— Неужели же я принадлежу к числу таких натур?

— Не знаю…

— Могу ли я любить искренне, постоянно, глубоко?

— Не знаю, Николай Михайлович. Как могу я знать? Вы любили, вам лучше знать, как вы можете любить.

— А вы и знать не хотите.

— Ах, Боже мой, не спрашивайте меня!

— Почему же? — спросил он с улыбкой.

— Так.

— Я предполагал в вас более участия к моей особе.

— Кто же вам сказал, что во мне нет к вам участия?

— Хорошо участие! — сказал он, смеясь. — Ну, Бог с вами, это не помешает мне считать вас лучшею из всех женщин, каких я встречал на своем веку…

— С чего вы это взяли, — отвечала я с горечью, — не считайте меня лучше других!

Голос у меня дрожал, и слезы готовы были брызнуть из глаз.

— Что с вами? — сказал он тревожно и с участием. — Вы сегодня в странном расположении духа…

— Меня мучит одно, по-видимому, пустое обстоятельство. Я вам расскажу.

И я рассказала ему историю с бумажником.

— Теперь легче? — спросил он меня тихо и ласково. — Легче!

Марья Ивановна, подосланная к нам, вероятно, тетушкою для приличия, прервала наш разговор.

— Мне нравится ваш сад, — сказал он, когда мы уже возвращались домой, — он как будто нарочно устроен для того, чтобы гулять, мечтать и думать. Безо всяких щепетильных затей, три длинные прямые аллеи и одна широкая поперек; перед, домом цветник — чего проще? В стороне куртины яблонь и ягод…

— Я бывала в вашей усадьбе, — сказала Марья Ивановна, — богатая усадьба! Какое надворное строение, прелесть! все каменное, дом тоже каменный, большой. Вы в доме живете или во флигеле?

— В доме, — отвечал Данаров, — жаль только, что в нем иногда приходят странные желания… например, застрелиться.

— Господь с вами! — вскричала в ужасе Марья Ивановна, — это на вас искушение.

Я ничего не сказала, невольная дрожь пробежала по мне.

— Именно искушение! — сказал он, принужденно улыбаясь.

— А вот вы женитесь лучше, — продолжала она.

Он вздрогнул в свою очередь и быстро переменил разговор.

— Николай Михайлович! — сказала я ему, когда Марья Ивановна отошла вперед, потому что по сторонам аллеи была густая трава и троим идти было неудобно, — не оставайтесь долго в этом мрачном доме, перейдите лучше во флигель; не поднимайте печальных воспоминаний, не допускайте таких страшных мыслей. Приезжайте чаще… чтоб быть меньше наедине со своими думами.

— Как я люблю, когда вы говорите так, от души, — сказал он, — когда вы выражаете больше голосом и движением, нежели словами.

— Не в том дело, — сказала я шутя, — вы дайте слово бывать у нас чаще.

Он посмотрел на меня как-то неопределенно и сказал:

— Мне кажется, я не могу не исполнить вашего приказания.

— Приказания! как это великолепно сказано! — заметила я смеясь.

Он улыбнулся тихо и задумчиво…

"Зачем, — думала я, прислушиваясь к шуму экипажа, уносившего его, — зачем не могу я видеть его чаще, чаще, каждый день!.. Может быть, мое присутствие, мое участие облегчили бы тягость его страданий; может быть, в этой душе, измученной и рано уставшей, воскресла бы сила жизни…"

Когда Данаров уехал, Марья Ивановна зорко посмотрела на меня и, погрозив пальцем, сказала:

— Плут ты, Генечка?

История моего знакомства с Павлом Иванычем была в моей памяти; я не могла вспомнить о ней без некоторого неприятного чувства, и потому ни добродушие Марьи Ивановны, ни желание высказаться не могли подвинуть меня на откровенность. Страх быть непонятою, снова подвергнуться ложному истолкованию чувств моих внушал мне желание таить все новые и живые ощущения моего сердца.

С этих пор Данаров бывал у нас часто. С этих пор сердце мое сильнее и сильнее билось при его появлении…

Однажды он застал у нас Машу Филиппову, приглашенную тетушкой погостить. Тетушка была не так здорова, и потому не выходила к нам.

День был ветреный и дождливый; дурная погода будто отразилась на лице и в расположении духа Данарова; брови его хмурились, в движениях обнаруживалось беспокойство и недовольство; во взгляде выражалось холодное безучастие ко всему окружающему.

Он небрежно поместился в тетушкином широком кресле и попросил позволения курить.

Марья Ивановна с насмешливою улыбкой показала мне на него глазами; Маша искоса бросала на него проницательные взгляды.

— Какая дурная погода сегодня, — сказала ему Марья Ивановна. — Вас не помочил дождь?

Он медлил отвечать, потом, будто нехотя, проговорил: «Нет» — и пустил густую струю дыма.

— Вы куда вчера ездили, Николай Михайлыч? — спросила его Маша.

— А вы как знаете, что я ездил вчера?

Маша засмеялась и сказала:

— Да уж, видно, знаю!.. Ведь вы мимо нас проехали. Я шила усердно и не говорила ни слова.

— Евгения Александровна! — сказал он мне, — вы сегодня совсем не любезная хозяйка. Вы, кажется, и не замечаете моего присутствия. И стоит ли эта дрянь, — продолжал он, указывая движением головы на пяльцы, — чтоб портить за ней глаза!

— Извините меня, я не люблю, чтоб называли дрянью вещи, которыми я занимаюсь, — отвечала я равнодушно.

— Право? В таком случае, прошу извинения. А вот вчера я был у Раскатовых, там хозяйки были гораздо любезнее вас.

— Верно, и вы не были такой сердитый, как сегодня, — сказала Маша.

— Они очень богатые люди, — заметила Марья Ивановна, — и по зимам живут в Москве.

— Это видно. Жаль, что самого Раскатова прихлопнет скоро паралич, так раздулся он. Тогда, увы! что станется с его затеями на английский лад? Сумеет ли его дражайшая половина поддержать свое достоинство?

— Да ведь что затеи-то их? — сказала Маша, — все имение в долгу.

— Тем лучше, тут-то и надо показать уменье пускать пыль в глаза.

— А каковы барышни-то? — спросила Марья Ивановна, — ведь, говорят, красавицы.

— Совершенство! какие у них ручки! жаль только, что они слишком много заняты ими. У старшей чудесные зубы, и как она мастерски показывает их! Какие взгляды, Боже мой, какие взгляды! До чего, подумаешь, может дойти женщина в искусстве владеть глазами! А как образованны они, как много читали французских романов, как много слов говорят и как мило говорят! Вы не знакомы с ними, Евгения Александровна?

— Нет.

— И прекрасно. Слава Богу, что судьба поставила вас в стороне от большого света… которого Раскатовы представляют маленький образчик.

— Знаете ли, иногда мне грустно думать, что судьба закрыла мне вход в тот круг, где все было бы для меня ново и занимательно. Меня берет любопытство посмотреть на лица, которые там действуют; они манят меня, как все неизведанное.

— И вам пришлось бы разменять свою душу на мелочи и вынести одно глубокое разочарование…

— Тогда я снова вернулась бы в этот мирный уголок освежиться и отдохнуть.

— То-то и есть, что воротиться не так легко, как вы воображаете: в этом омуте людского тщеславия и малодушия есть что-то одуряющее, не дающее оглянуться и поискать прежнего. Впрочем, что же не попробуете вы?

— Войдя в общество без средств, я попала бы в одно из самых неприятных положений… Я самолюбива и не могла бы уберечь себя от мелочных оскорблений, не могла бы сносить их покорно и смиренно. Что ж бы вышло из этого? Неравная борьба…

— А желал бы я посмотреть на вас в этой борьбе.

— Надеюсь, что желание ваше не исполнится.

Вместо ответа он посмотрел на меня с легкою улыбкой. Я пошла проведать тетушку. Она сидела на постели и тихо, мерно покачивалась всем корпусом, что всегда означало, что она озабочена какою-нибудь важною думой. Я, осведомившись об ее здоровье и узнав, что ей получше, хотела уже уйти, как она остановила меня и приказала сесть возле себя.

— Генечка! пойдешь ли ты за него? — спросила она меня. Вопрос ее испугал и смутил меня.

— Скажи мне откровенно, — продолжала она, пойдешь ли ты за него?

— Я… я ничего не знаю, — это не приходило мне в голову… Да и он сам, вероятно, об этом не думал.

— Нет, мой друг, молодой человек не станет даром ездить так часто в дом к старухе, у которой живет молоденькая девушка. По крайней мере, в мое время так бывало. Не для меня же или не для Марьи Ивановны приезжает он. Или он хочет свататься к тебе, или только поволочиться за тобой для своего развлечения.

— Тетушка!

— Ты еще так неопытна, так доверчива, что это кажется тебе невероятным. А я пожила на свете и могу уже здраво судить об этих вещах; на своем веку видала этому примеры. Видала, как и клятвы, и обещания мужские разлетались прахом… Потому, друг мой, я обязана предостеречь тебя. Я стара, не могу замечать за вами; будь же осторожна, и пока не будут ясны его намерения, смотри на него, как на злейшего врага твоего счастья и нашего общего спокойствия. Будь осторожна! — повторила она с энергией.

— Боже мой! — сказала я с горестью, — неужели вы не уверены во мне?

— Я верю тебе, дитя мое, верю, что ты не унизишь себя никаким недостойным поступком; не позволишь ему никакой вольности, да и он сам не позволит себе, ведь он умная и хитрая штука; но он может незаметно опутать твое сердце…

Сомнение, возбужденное тетушкой, бросило на Данарова тень, от которой мне становилось грустно и тяжело.

"Боже мой! — думала я, — неужели и в самом деле я обманулась в нем, неужели он хочет только играть моими чувствами!..".

При одной мысли об этом, лицо мое запылало негодованием и горечью, в груди захватывало дыхание. Я вышла через крыльцо в сад, чтоб утишить душевное волнение, пробежала длинную аллею до конца и почти упала на дерновую скамью. День был сырой и холодный.

— Одни, здесь, в такую сырую погоду! — раздался возле меня голос Данарова.

Я вздрогнула и быстро встала с места.

— Что случилось? — сказал он, взглянув на меня и невольно отступив назад, — что такое? что вы узнали? Отчего, вы так встревожены?

Я успела немного собраться с мыслями, принудила себя улыбнуться и отвечала:

— Ничего, вы испугали меня. Пойдемте домой; здесь в самом деле сыро.

И я пошла вперед. Не слыша за собой шума шагов Данарова, я оглянулась и увидела его стоящим на прежнем месте, неподвижно, со склоненною головой, как у человека, чем-нибудь внезапно пораженного.

Между тем набежало серое густое облако, и порыв ветра рванул ветки дерев; закапали крупные, редкие капли дождя; я оглянулась еще раз: он оставался в том же положении.

— Николай Михайлович! — закричала я ему, — пойдемте же, можно ли оставаться здесь теперь?

Он будто не слыхал меня.

Я воротилась. Лицо его было бледно; ветер волновал его волосы; жизнь будто убежала из его взора; губы сжимались горькою и странною улыбкой. Весь он был проникнут такою безнадежною печалью, что душа моя наполнилась чувством глубокой, нежной, страстной жалости. Сомнения, опасения, наставления тетушки, собственная личность моя — все исчезало перед этим непостижимым чувством… Он так был мне дорог и мил в эту минуту, что если б дуло пистолета угрожало ему, я не поколебалась бы защитить его собою…

— Данаров! можно ли так задумываться, — сказала я, слегка касаясь рукой плеча его. — Пойдемте, смотрите, какой дождь и ветер!

Он быстро поднял голову и огляделся, как человек, пробужденный от сна.

— Пойдемте, ради Бога, — сказал он, — зачем вы остаетесь здесь? так можно простудиться.

— Что же с вами делать? я вас звала, вы не слыхали или не хотели идти.

— Со мной случаются странные вещи: бывают минуты, когда я теряю способность видеть и слышать все, что вокруг меня происходит, и похожу на человека, усыпленного магнетизмом. Я бы должен был предупредить вас и заранее попросить снисхождения к подобным припадкам.

— Они находят на вас так, без причины?

— Зачем вам знать это?

— Нескромность моего вопроса оправдывается живым участием, с которым он был сделан.

— Живое участие рождается от доверия к той особе, которая возбуждает его, иначе оно только обидная жалость. Вы могли бы поверить мне?

— В чем?

— Во всем, безусловно. Я не отвечала.

— Желали бы верить?

— О да, желала бы!

— Не слушайте никого и ничего, кроме вашего сердца.

— Оно, говорят, плохой советник.

Он с волнением провел рукой по лицу и сказал почти с досадой:

— Ну поступайте, как знаете.

— Пойдемте поскорее, — сказала я, — наша прогулка в такое время может показаться очень странною.

— Ах, в самом деле! Не лучше ли вам пройти в ту калитку, а я пойду через балкон; таким образом мы избегнем ложных, глупых толков, которых вы так боитесь. Да, впрочем, — прибавил он, — такая предосторожность напрасна: в комнатах никого нет.

— Как никого нет? — спросила я с изумлением. — Куда же делись Марья Ивановна, Маша, Катерина Никитишна?

— Они все ушли. К Марье Ивановне кто-то приехал: дочь ли, сын ли, не помню хорошенько, и они все ушли туда, к ней.

— Лиза! — вскричала я с живостью. — Лиза! возможно ли! и я почти бежала к дому.

— И вы им рады? — спросил он.

— Как не рада! это подруга моего детства. Как же вы до сих пор не сказали мне, что она приехала?

— Я забыл; этот проклятый сон наяву всему причиной.

— Видно, он был или очень хорош, или очень дурен, что так сильно поразил вас.

— Я не желаю вам подобных снов.

— А вы часто их видите?

— Нередко.

— Говорят, лучшее средство избавляться от тяжелых снов — рассказывать их.

— Я расскажу вам после.

— Едва ли вы после найдете удобное время для этого, общества нашего прибавится.

— А как вы думаете, долго они пробудут здесь?

— Я думаю некоротко, они приехали издалека.

— Сон мой недолго рассказывать: я видел, что я отброшен от всего, что дорого и мило мне, в далекую, безотрадную сторону, где не светит солнце, не цветут цветы…

— Вы хандрите, Николай Михайлович! что вам за охота мучить себя!

Мы были уже в гостиной.

— Может быть, — сказал он, взявшись за шляпу. — Покуда прощайте! В вашем новом обществе я буду несносен сегодня. Постараюсь приехать в другой раз, в лучшем расположении духа.

— Как же вы поедете в такой дождь? это решительно невозможно.

— Напротив, очень возможно, я велю поднять коляску.

— Останьтесь, Николай Михайлович, тетушке будет неприятно. Она не любит отпускать гостей в дурную погоду. Право, подумают, что мы поссорились…

— У вас удивительная способность убеждать, стращая разными предположениями и преувеличениями.

Тетушка вышла к нам, оправившись от головной боли и принарядившись для встречи нежданных гостей, о которых ей уже доложили.

Я пожаловалась ей на упрямство Данарова, и она помогла мне уговорить его остаться:

Вскоре пришла и Катерина Никитишна, вестницей скорого прибытия новоприезжих. Лицо ее сохраняло следы недавних слез, пролитых от умиления при виде встречи матери с дочерью. Она рассказывала подробности этой встречи и прибавила, что, кроме Лизы и ее мужа, приехал еще брат последнего.

— Молодой человек? — имела я неосторожность спросить.

На меня устремился взор, горевший яркою, возмутительною насмешкой. Катерина Никитишна вследствие глухоты своей не отвечала на мой вопрос.

— Молодой, молодой, — сказал он мне вполголоса с выражением той же насмешки, — очень любезный, веселый, не то что этот несносный, капризный Данаров, который так надоедает своею хандрой…

— Ах, Николай Михайлович! — сказала я ему с грустным укором, — а кто недавно возмущался против ложных толков?

— Да это будет, я чувствую, что это будет! — сказал он желчно, изменяясь в лице.

— Не забудьте привезти на будущий раз обещанные книжки журналов.

— Слушаю-с, — отвечал он, немилосердно комкая свою шляпу.

— Чем же шляпа виновата? — сказала я ему улыбаясь и встала, чтоб идти навстречу приезжим, голоса которых раздавались уже в прихожей.

Непривычно и странно мне было видеть в наших небольших комнатках столько новых лиц, особенно мужчин. Даже физиономия Мити, который выглядывал из-за плеч мужа Лизы и его брата, показалась мне незнакомою; сама же Марья Ивановна, шедшая впереди всех, представилась мне волшебницей, по воле которой явились эти гости.

Лиза, в шелковом платье, в щеголеватом чепчике и мантилье, была настоящею дамой и казалась гораздо старше своих лет. Большие серые глаза ее смотрели по-прежнему спокойно и бесстрастно. Муж ее пополнел; брат его был молодой человек, высокий, стройный, с курчавыми белокурыми волосами. Лицом он был похож на Федора Матвеевича, но только лучше. В его взгляде и походке была та веселая самонадеянность юности, свойственная натурам легким и беззаботным. Звали его Александр Матвеевич.

Встреча моя с Лизой, если не была трогательна, то была искренна и радушна; но Катерина Никитишна не преминула и тут пролить несколько слез.

— Что они должны теперь чувствовать? — говорила она. — Вот и мне Бог привел видеть Лизавету Николаевну замужем. Время-то как идет! А Марья Ивановна, чай, ног под собой не слышит, материнское сердце болько.

Опомнившись после здорований и первых расспросов, я заметила, что Данарова не было с нами. Через несколько минут он вошел с балкона.

— Данаров! что ты? какими судьбами? — вскричал Александр Матвеевич, подходя к нему.

— Александр! Вот не ожидал! И молодые люди обнялись.

Затем Данаров был представлен Лизе, а с мужем ее он был также знаком прежде.

Лиза, сказав ему несколько общих фраз, посмотрела на меня внимательным, испытующим взором, и я почувствовала, что не потеряла еще привычки смущаться от этого взора.

— Так вот как! — сказала она, входя со мной в мою комнату, — у вас нынче молодые люди завелись. Не пришлось бы мне попировать на твоей свадьбе, Генечка!

— Помилуй, с чего ты это взяла?

— Да ведь он, говорят, к вам часто ездит.

— Так что ж из этого?

— А то, что, значит, он влюблен в тебя.

— Я, по крайней мере, не уверена в этом.

— Да и ты неравнодушна к нему…

— Когда ж ты могла заметить это, Лиза?

— Да уж меня не обманешь; хоть ты и хитришь, да и я не промах.

Я молчала.

— Напрасно скрытничаешь: не сегодня, так завтра узнаю. Она сжала губы и стала снимать чепчик.

— Терпеть не могу чепцов, голове тяжело.

— Вот ты теперь, как прежде, Лиза, — сказала я, — точно и не замужем.

— Нет уж, Генечка, не то, что прежде; и ты уж не та стала, много переменилась. Не та уж дружба ко мне…

— Ты ошибаешься, Лиза; дружба та же, только привычка ослабела. Ты знаешь, я всегда дика после долгой разлуки. Вот поживем, увидишь. Я думала, что ты разлюбила меня.

— Ах, Генечка, ты не думай этого. Сама вспомни, какой переворот был в моей жизни. Я у Татьяны Петровны как в тумане ходила.

— Ну а теперь счастлива ты?

— Теперь мне остается только Бога благодарить. Федя души во мне не слышит. Меня бранят, что я с ним не ласкова, а не понимают, что этак лучше, не избалуешь. Мужа баловать не надо. Посмотри зато, как он ценит, когда я с ним бываю поласковее, ни в чем не откажет. А у меня уж такой характер. А вот Александр Матвеевич опять, — какой милый, добрый. Когда ты его узнаешь, ты сама полюбишь его. Как мы приятно живем в Т***! Знакомые у нас такие славные; мы съезжаемся по вечерам, танцуем, в карты играем. Когда Федя поет, и мы за ним хором. И что хорошо, безо всякой церемонии; а уж как я не люблю, где церемонно! помнишь, у Татьяны Петровны, все в струнку вытянуты.

— Ты мне этого не говорила.

— Нельзя было, Генечка, могли услыхать, передать ей; какая была бы неприятность! Анфиса Павловна везде подслушивала. Пойдем, однако, туда; не рассердилась бы Авдотья Петровна, что мы ушли. Я еще и Данарова-то вашего хорошенько не видала. Какой он бледный, испитой. Болен что ли?

Мы воротились в гостиную.

Погода между тем разгулялась. Ветер утих; разорванные тучи убегали к северу; вечернее солнце светило ярко и обещало великолепный закат.

Мы все, кроме старушек, вышли на балкон и разместились на ступеньках.

Александр Матвеевич осыпал Данарова живою речью и воспоминаниями о прошедшем.

— Помнишь, — говорил он, — нашу жизнь в университете, нашу маленькую комнатку, толстую хозяйку, которую мы так часто сердили, и наши тощие карманы, которые сердили нас в свою очередь? помнишь румяную Анюту, за которою ты, злодей, волочился, а я ревновал не на шутку! Помнишь Ваню Крапивина, Колю Скрипицына и всех? Препоэтическое, братец, было время! И как после все мы разлетелись по разным сторонам! Вот уж и я четыре года на службе; ты вдруг стал богатым помещиком… А чувствительная вдовушка, с которою ты распевал страстные романсы и в то же время посмеивался над ее сантиментальностью… и потом нечувствительная прелестная Нина, под окнами которой так часто задавали мы серенады вздохов, увы, не доходивших до ее сердца… Куда все это исчезло?

— Охота тебе, — сказал Данаров, — поднимать весь этот старый хлам! скажи лучше, что было с тобой после?

— Да что после! ничего особенного… Много неприятностей, много хлопот, затруднений определиться на службу, да спасибо, добрые люди помогли; вот брату спасибо, он старался.

— Ну, и ты доволен?

— Да, покуда доволен, а там, думаю, в Петербург. А ты как провел эти годы? Ты, Данаров, очень переменился: постарел, похудел… А, кажется, теперь тебе надо расцветать… Будет, потерпел нужды…

Я невольно посмотрела при этих словах на Данарова. Он в самом деле много изменился даже после того, как я видела его в первый раз… Около губ и глаз обозначились резкие черты, придававшие его физиономии угрюмое и печальное выражение.

— Всему виною хандра, — отвечал он.

— Женись, братец: это лучшее лекарство от хандры.

— Какой вздор! — отвечал Данаров вспыхнув и переменил разговор.

Данарову во весь остаток вечера не удалось сказать со мной ни слова наедине. По какому-то странному капризу он стал любезничать с Машей. Просил ее учить его вязать чулки, спускать петли, путал нитки; даже раз, передавая ей вязанье, поймал один из ее тоненьких, сухих смуглых пальцев и держал с минуту, устремив на нее престранный, презамысловатый взгляд. Она краснела, смеялась, отшучивалась и кокетничала, не хотела сидеть с ним рядом, спрятала колечко, которое он просил дать ему посмотреть. Я предалась с Лизой воспоминаниям о прошедшем, что не мешало мне, однако, в глубине души чувствовать себя оскорбленною обращением Данарова с Машей.

— Где теперь Павел Иваныч? — спросила меня Лиза.

— Не знаю, я о нем ничего не слыхала с тех пор.

— Он теперь у хорошего места, — сказала Маша, как мы слышали, учителем в доме богатого помещика.

— Где же это? далеко?

— Отсюда далеко, туда за осек.[13] Не помню, как фамилия помещика.

— Что это за Павел Иваныч? — спросил Данаров Машу.

— Это жил прежде учитель у Марьи Ивановны, — отвечала та, сжав лукаво губы и бросив на меня летучий взор.

— Давно?

— Да, уж давно.

— Что он, был влюблен в вас?

— И не думал, — отвечала она.

— Не в вас ли он был влюблен, Лизавета Николаевна?

— Вот еще, — сказала Лиза, — я его терпеть не могла. Маша шепнула что-то Данарову, после чего он прекратил свои вопросы; но глаза его загорелись таким злым блеском, что мне нужно было призвать на помощь всю твердость, чтоб, выдерживать его взор холодно и спокойно.

Лиза наблюдала за ним исподтишка. Присутствие его в этот вечер было для меня тяжело и неприятно.

— Ну, Генечка, — сказала мне Лиза, когда он уехал, — что он влюблен в тебя, в этом я теперь уверена; только характерец, нечего сказать! Будь у него миллионы, не пошла бы за него! Неужели ты решишься?

— Полно, Лиза, мне даже становится скучно толковать о нем.

— Вот бы тебе жених, — сказала она, — Александр Матвеевич. Вот уж этот — так ангел!

— Что у тебя за страсть сватать меня!

— Помилуй, да что же? В девках что ли ты намерена оставаться? Вот радость!

— Тетушка не вышла же замуж.

— Тетушка твоя еще не указ… Нет, я была бы радехонька, если б тебя Бог пристроил. Состояние у тебя небольшое. Хорошо, пока Авдотья Петровна жива, а умрет, куда ты денешься? К Татьяне Петровне, так ведь там житье-то не такое будет. Здесь тебе все угождают, а там ты должна будешь всем угождать, да все переносить — и косые взгляды, и кислые мины. Положим, что Авдотья Петровна не оставит тебя, да ведь много ли у нее самой-то? Она маменьке говорила, что дает тебе вексель в пять тысяч серебром; а именье родовое, нельзя и Василия Петровича обидеть; у него сын. Нет, тяжело тебе будет, Генечка!

Я от души поцеловала Лизу за добрую забогливость ее обо мне.

— Конечно, — продолжала она в раздумье, — у Данарова хорошее состояние: восемьсот душ не безделица; да ведь, пожалуй, не рада будешь и тысяче, как характер-то ужасный. Посмотри, ревнивец какой; ничего не видя, каковы он глаза сделал, как говорили о Павле Иваныче, точно черт; на меня даже страх нашел. Нет, ты, Генечка, подумай хорошенько. А эта Филиппиха-то, что тут егозит? Чего она добивается? уж не думает ли за него замуж выйти? Как же, посмотрит он на нее! Никогда я не любила ее. Хитрячка!

К нам подошла Марья Ивановна. Лиза передала ей свое мнение о Данарове.

— Как же ты хочешь, Лизавета, — сказала Марья Ивановна, принимая сторону Данарова, — чтоб ему было приятно слышать о Павле Иваныче? Ведь я слышала, что Марья-то подшепнула ему…

— А что, маменька?

— А то, что Генечка была влюблена в него.

— Так что же! — отвечала Лиза, — ему и нужно было эдакие страшные глаза делать? Поможет что ли он? Полноте, маменька, заступаться за него; у него должен быть ужасный характер.

— Ничего не ужасный, а просто он еще не уверен в ней, вот это его и бесит.

— Ах, маменька, как вы странно судите! если уж он теперь не может скрыть своей злости, что же он мужем-то будет!

Мужем совсем другое дело… Напрасно ты смущаешь ее.

— Я и не думаю ее смущать, — сказала Лиза обидясь, — с чего вы это взяли?

— Лиза! — сказала я, — разве я не вижу твоего доброго участия.

— Мне-то что смущать тебя; ты вольна в себе, мне не остановить тебя.

— Да разве я для того сказала, — сказала струсившая гнева дочери Марья Ивановна, — я сказала так; я знаю, что ты добра ей желаешь. Ты уж к матери нынче слишком взыскательна стала, Лизавета!

— Ну, полноте, маменька, что об этом толковать; ничего не взыскательна. Пора нам и домой, уж поздно.

VIII

Жизнь моя очень оживилась. Лиза, муж ее и брат, сопровождаемый Марьей Ивановной, являлись каждый день по желанию тетушки к утреннему чаю и оставались у нас до позднего вечера.

Молодые люди нравились старушке; она с участием следила за их веселым разговором, улыбалась на их шутки, с удовольствием слушала пение Федора Матвеевича; иногда вторил ему неудачно брат его, у которого, как говорил Федор Матвеевич, к пению была охота смертная, да участь горькая. Александр Матвеевич не обижался, а смеялся вместе с другими, иногда только в отмщение сбивал с толку Федора Матвеевича в середине какого-нибудь романса. Молодые люди полюбили тетушку без памяти и наперерыв старались угождать ей. Старушка баловала их в свою очередь: заказывала любимые кушанья, подарила им тонких домашних полотен. Она немало радовалась и тому, что мне весело.

К Лизе я снова начала привязываться. Надо сказать правду, замужество переменило ее к лучшему. То, что прежде казалось в ней холодностью, перешло теперь в спокойную рассудительность. Самая строгость ее к сердечным порывам смягчилась. Цель жизни была достигнута; любовь мужа и доверенность его к ней делали ее счастливою, следовательно более доверчивою, хотя все еще природная скрытность иногда брала у нее верх; но странно то, что вместе с тем скрытность других раздражала и отталкивала ее.

Несмотря на то, что я была сердита на Данарова, мысль моя нередко уносилась в Заведово и следила за его хозяином. По временам я прислушивалась к каждому шуму и снова ждала его, хотя не прошло трех дней после последнего его посещения.

В продолжение этого времени Александр Матвеевич был у него и, возвратясь, назвал его чудаком, хандрой, скептиком.

— Да он просто не умеет пользоваться жизнью, — сказал он, — покойный старик совсем испортил и раздражил его своею скупостью… И теперь он не может еще опомниться. Бедняжка терпел столько нужды, должен был занимать, отказывать себе во всем, и теперь он как будто мстит судьбе за прошлые страдания, не берет от нее ничего. Живет в пустом старом доме, не доставляя себе никаких удовольствий, никакого комфорта. О, если б у меня было такое независимое состояние!

— А, может быть, он так же скуп, как отец его, — сказала Лиза.

— Кто его знает! — почти с горечью сказал Александр Матвеевич. — Не такой был он прежде…

— Однако он обошелся с вами по-дружески? — спросила я.

— Да, только тяжело видеть в нем это мертвое равнодушие к самому себе, это отсут-ствие молодости и откровенности. Какое-нибудь тайное, большое горе довело его до этого!

— Не влюблен ли он в кого-нибудь безнадежно? — сказала Лиза.

На другой день, в 11 часов утра, я одна ходила в саду; гости только что встали (что я узнала от девушки Марьи Ивановны, пробежавшей мимо забора сада), потому что накануне просидели очень долго, не желая терять чудных часов теплой летней ночи. Мы с тетушкой напились чаю одни и ждали их только к завтраку.

Поворачивая из одной аллеи в другую, я увидела Данарова, который шел мне навстречу. Он поздоровался со мной холодно.

Я не решалась заговорить с ним, и мы оба несколько минут ходили молча.

— Прекрасно! — наконец сказал он, теряя терпение, — прекрасно! Влюбиться в первого попавшегося мужчину, в ничтожество, в семинариста; обрадоваться ему — драгоценному подарку судьбы и бросить свое сердце в лужу грязи! Влюбиться! Как вы еще в колыбели не влюбились в кого-нибудь?

При первых словах страшный порыв негодования и досады закипел у меня в душе; но через минуту слова Данарова показались мне бредом горячечного, а под конец до того смешными, что я сперва отвернулась, чтоб скрыть улыбку, потом расхохоталась.

Это его, по-видимому, озадачило и прохладило.

— Смейтесь, смейтесь! — сказал он уже скорее печально, чем раздражительно, — если б вы могли заглянуть в мою душу, у вас не достало бы сил смеяться; вы не смотрели бы на меня этим спокойным, наблюдающим взором; то, что теперь вам кажется непонятным, имеет глубокое и правильное основание в моем сердце.

Я решилась молчать до последней невозможности и стала обламывать сухие ветки с куста сирени.

— Вы в самом деле не намерены сегодня говорить со мной ни слова? — сказал он, подходя ко мне.

— Что вам угодно? — отвечала я.

Он порывисто сломил свежую ветку. Я осмотрела ее с сожалением, отбросила и пошла домой. Он последовал за мной.

— Сегодня расцвел куст белых роз, — сказала я ему, — если вы не будете ломать его, я вам покажу.

— Не буду, — отвечал он, улыбаясь тихо и грустно, безо всяких признаков гнева.

— Данаров! — сказала я ему строго и печально, — вы должны извиниться. передо мной; вы оскорбили меня самым странным и неприличным образом.

Он схватил мою руку и крепко прильнул к ней губами.

— Генечка! — проговорил он с увлечением, — разве вы не видите, что любовь к вам сводит меня с ума!..

Он весь изменился: его лицо, озаренное страстью, было прекрасно; в голосе звучало все, что было нежного и любящего в душе человека…

— Генечка, — продолжал он, — неужели и теперь вы не скажете мне ничего утешительного!

— Что сказать? — отвечала я, взволнованная до глубины души. — Нужны ли слова?

— Желал бы я знать одно, — сказал он, снова овладев моею рукой, — любит ли меня, хоть немного, эта упрямая девушка Евгения Александровна? И не думает ли еще она о своем прежнем обожателе?

— Желала бы я также знать, что этот несносный Данаров, влюблен ли еще в ту женщину, которая писала ему такие страстные записочки?

Он улыбнулся и, бросив на меня горсть листов белой розы, сказал:

— Он никогда не любил ее истинно. А вы?

— Это было такое светлое, тихое чувство, что я вспоминаю о нем без раскаяния, с благодарностью…

— От души желаю, чтоб провалились сквозь землю все семинаристы на свете! — сказал он.

— Это от того, что вы теперь гораздо более заняты собственным чувством, нежели моею особой.

— Это сказано зло, но несправедливо…

В эту минуту на балконе раздались голоса.

— Боже мой! — сказала я с испугом, — уж все собрались, пойдемте туда. Ах, Николай Михайлович! — прибавила я, — грех вам было так подкрадываться к моему сердцу, опутать и смутить его до такой степени…

Ясность его духа мгновенно исчезла.

— Ради Бога, Евгения Александровна, одно слово: любите ли вы меня? — сказал он тревожно.

— Разве вы не видите? — отвечала я и выбежала в калитку сада.

Прежде нежели я присоединилась ко всем, я зашла в мою комнату. Голова моя кружилась, сердце било тревогу, какой-то теплый, радужный туман покрыл все предметы. Все мои холодные, благие решения исчезли — я люблю его! Я чувствовала, что все сомнения, все представления рассудка не могли дать и капли того счастья, которое охватило меня теперь, когда я верила, любила, когда образ его стоял передо мной, закрывая собой и прошедшее и будущее моей жизни…

Да, я любила его! Его слова, его голос проливали на меня неведомое наслаждение; сладостный трепет проникал меня при мысли, что я снова увижу его, и никто из них не будет знать, что десять минут назад этот самый Данаров, который так лениво, так холодно говорит с ними, сказал мне, что он любит меня, что он думает только обо мне, замечает только меня…

Вместо того чтоб спешить к гостям, я сидела у окна в моей комнате и повторяла сердцем все, что случилось со мной в то утро… Притом же широкий двор, пролегавшая через него дорога, бревна, приготовленные для постройки флигеля, кухня, баня, худой забор, колодец с двумя покривившимися столбами, между которыми на перекладине качалась бадья, — все это казалось мне так мило, так ново, что я решительно не имела желания встать с места и идти слушать человеческие голоса, чуждые тайне моей души, видеть людей, с которыми в настоящую минуту у меня не было ничего общего.

И долго бы просидела я так, если б мускулистая рука не ухватилась за подоконник и вслед за тем не упал на мои колени пучок полевых цветов и несколько веток смородины.

Я догадалась, что это Митя воротился с охоты.

У него была страсть удивить и напугать нечаянностью своего появления, и потому он часто, уходя, назначал позже срок своего возвращения, подкрадывался незаметно, чтоб предстать вдруг изумленным зрителям, и был совершенно счастлив, когда появление его встречалось криком невольного испуга. Марья Ивановна и Катерина Никитишна чаще всех доставляли ему это удовольствие: иногда в средине какого-нибудь страшного рассказа первая, повернувшись в сторону и увидав в дверях безмолвную и неподвижную фигуру своего сына, которого воображение ее, настроенное на чудесное, никак не позволяло ей узнать с первого раза, — вздрагивала и неистово вскрикивала, заражая своим страхом Катерину Никитишну, а нередко и меня.

Итак, я легко догадалась, что пучок цветов был брошен Митею.

— Не прячьтесь, не испугали, — сказала я, подбирая цветы и выглянув за окно, где стоял Митя, притаившись у стены.

— Посмотрите-ка, сестрица! — сказал он, махая передо мной большою убитою птицей, которую держал за одно крыло, — глухарь, да славный какой! В Заказе убил, их там много. Вы бывали ли в Заказе когда-нибудь?

— Можете себе представить, никогда! ведь это не так далеко?

— Ну, версты две будет. А что за лес! чистый, дерево к дереву. Уж понравился бы вам. Белых грибов много, сухарок, ягод. Вот бы когда всем, компанией, туда собраться…

А что, Митя, прекрасная мысль! как бы это устроить?

— Так что ж, можно: маменьку подговорить да сестру. Да вот она, легка на помине.

— Здравствуй! Помилуй, что ты пропала? — сказала Лиза, войдя ко мне. — Это она с Митей любезничает.

— Чего ты не выдумаешь! — отозвался тот, скромно краснея.

— А он и покраснел!

Лиза расхохоталась и принялась дразнить бедного Митю.

— Так вот как! я не знала, это новость! Генечка тебе голову вскружила! браво, братец, браво! То-то он ей и цветы приносит, и ягоды… Ай да Митя! — говорила она, как-то особенно растягивая каждое слово, и таким тоном, от которого в самом деле немудрено было покраснеть бедному Мите. Так учитель говорит ученику, пойманному в шалости; "Прекрасно, очень хорошо!".

— Ну что ты его мучишь понапрасну? — сказала я Лизе, когда Митя, который сперва застенчиво отшучивался, наконец рассердился и неровными шагами отправился в кухню передать повару убитого глухаря.

— Полно, пожалуйста, он радехонек… Я по себе знаю; бывало превесело, когда кем-нибудь дразнят; хоть и сердишься, а все весело…

— Помилуй, это произведет принужденность в обращении.

— Ну что за важность! да пойдем туда. Данаров здесь давно.

— Я видела его.

— Зачем же ты удалилась?

— Замечталась здесь, а потом с Митей болтала.

И она увела меня с собой.

— Генечка, так не делают, — сказала мне тетушка, встретясь с нами в комнате, смежной с гостиной, — гостей одних не оставляют; это неловко и невежливо.

— Вот тебе и выговор, — сказала Лиза.

Но я находилась в таком состоянии духа, что меня было трудно огорчить или рассердить.

— Соберемтесь когда-нибудь в Заказе пить чай, — сказала я Лизе, подходя к гостиной.

— Прекрасная мысль! — отвечала она, можно устроить это вроде пикника. Назначим день и пригласим Николая Михайловича.

Намерение наше принято было всеми с удовольствием, только исполнение его по случаю сомнительной погоды отложено было до послезавтра. Но погода, как назло, портилась все более; ежедневные дожди больше недели держали нас дома.

Федор Матвеевич с братом играли в шахматы; Лиза с тетушкой, матерью и Катериной Никитишной сидели за преферансом. Данаров бывал у нас почти каждый день. Его хандра, его раздражительность часто наводили печальную тень на мою любовь. И теперь, когда он знал, что любим глубоко, он не переставал мучить меня подчас мелочными капризами, желчными выходками, перемешивая их с пламенными выражениями страсти.

Лишнее слово с Александром Матвеевичем вызывало у него вспышку незаслужен-ной ревности, веселая улыбка на лице моем была предметом иногда самых горьких укоров в эгоизме и спокойствии с моей стороны, тогда как он страдает, тогда как он подавлен гнетом самых безрадостных сомнений. Его бесила невозможность оставаться со мной наедине, бесила дурная погода, бесила даже самая любовь его ко мне… Он жаловался на мою осторожность, преследовал названием малодушия мои старания скрывать чувство от посторонних.

Он бросал меня попеременно от досады к грусти, от блаженства быть любимой к тоске разочарования, он томил, дразнил мое сердце с неподражаемою тиранией, и в то же время умел заставить любить себя страстно. Чего хотел он? Чего требовал? Я теряла голову.

Наконец выдался ясный денек, в который положено было отправиться после обеда в Заказ. К Данарову послали с утра записку просить его обедать.

После завтрака мы все, кроме тетушки, занятой хозяйственными распоряжениями во внутренних комнатах, собрались в гостиной и толковали о предстоявшей прогулке.

— А вы, маменька, с нами? — спросила Лиза Марью Ивановну.

— Ну нет; ведь это далеко, я устану, — отозвалась Марья Ивановна, — да и шутка ли забраться туда сейчас после обеда.

— Вы приезжайте после, в экипаже Данарова, вместе с чаем и другими припасами.

— Мы едем в Заказ! — сказала я весело входящему Мите.

— И я с вами, — отвечал он.

— Да уж как тебе не с нами! — вмешалась Лиза. — Генечка идет, а ты останешься, возможно ли это?

— Сестра! ты опять! — сказал он почти грозно. Это обратило на него общее внимание; Лизу поддерживали Федор Матвеевич и брат его. Один только Данаров не преследовал Митю. Он сидел молча и задумчиво чертил карандашом по листу бумаги.

— Вы рисуете? — спросила я его.

— Когда-то рисовал, только очень давно.

— Нарисуйте что-нибудь.

Он взял чистый лист и в непродолжительном времени искусною рукой набросан был ландшафт: по крутому берегу, кое-где усеянному мелким ельником, вилась дорога; вдали, на возвышенности, виднелись крыши строений, из которых резко выдавался большой барский дом с полуразрушенным бельведером. Данаров сумел дать особенный запустелый вид этому зданию. Оно стояло в тени. Ни струйки дыма из белых труб его, тогда как другие домики топились, и свет падал на их окна.

Между тем, пока рисунок переходил из рук в руки, на другом листе бумаги под карандашом Данарова явилось смеющееся лицо Марьи Ивановны. Сходство было разительное.

— У вас талант, Николай Михайлович, — сказала я, подходя к нему, — и вы…

— Что я? — подхватил он, — зарыл его в землю?.. До таланта далеко. Талант подавит все мелочные желания, все фальшивые стремления и увлечет человека к его назначению, даже против всех усилий его воли… Талант — то же, что страсть, неудержимая, неодолимая!..

— Неужели вы думаете, что страсть не может быть уничтожена ни силою воли, ни обстоятельствами? А время? Разве не ослабляет оно всего? притом же у судьбы есть такие средства, против которых не устоит никакая страсть. Замучит человека, исколет булавками, если не сладит с ним большое горе.

— Что вы называете большим горем?

— Те бури жизни, которые набегают на вас мгновенно и шумно; потери, несчастья, которых не нужно ни таить, ни объяснять, в которых всякий принимает участие, где нет места ни обвинению, ни суду людскому.

— А все прочее, по-вашему, малое горе?

— Малое в отношении к людскому участию.

— Да стоит ли хлопотать о нем? Разве не довольно с нас участия того, кого мы любим, кто понимает нас? Я знаю, что заставить друга погоревать, пострадать нашим горем доставляет хотя горькую, но высокую отраду… По степени этого страдания узнается сила его любви… Вот отчего мне тяжело твое веселье; вот отчего я мучу тебя моими сомнениями… — продолжал он вполголоса, заметив, что нас не слушают. — Я желал бы сделать тебя счастливою только моим счастьем; но думать, что ты обойдешься без меня, эта мысль давит меня!..

— Друг мой! ты можешь быть доволен: мое счастье связано с твоим, мое спокойствие улетело…

— О моя милая, не обвиняй меня! у меня вся надежда на силу любви твоей, и эта надежда кажется мне обманчивою!.. Ты опутана такими крепкими сетями ложных поня-тий; я боюсь, что страх людского суда вскоре станет между нами неодолимою преградой.

Вместо ответа я посмотрела на него с тоской, желая понять все, что казалось мне в любви его темным и загадочным…

— Неужели ты не веришь? — продолжал он с каким-то отчаянием.

— Чему должна я верить?

— Тому, что живет здесь, в моем сердце — любви моей, Генечка!

— А что же, если не это, дает мне силы выносить тяжелые минуты безнадежности?

— Когда голодный волк душит овечку, его проклинают, а виноват ли он, судя по истинному порядку вещей?.. Простишь ли ты человека, — прибавил он после некоторого молчания, — у которого причиной вины была одна только любовь к тебе?

— О, конечно; но все же лучше овечке не заходить в лес и быть поближе к пастухам.

И я отошла со стесненным сердцем к игравшим в шахматы Федору Матвеевичу и брату его.

— Вы умеете играть в шахматы? — спросил меня Федор Матвеевич.

— Нет, поучите.

— С удовольствием. Вот видите, — продолжал он, расставляя выточенные из кости старинные фигуры, где ферязи представляли рыцарские головы в шишаках, пешки — миниатюрных вооруженных воинов. — Вот видите, это король, здесь королева, здесь офицеры или ферязи и так далее. Здесь великая наука жизни, уроки, как избегать ухищрений врагов, отражать их нападения, главное, предвидеть их, выпутываться из стесненных обстоятельств и выходить из боя победителем.

— А я, — заговорил Александр Матвеевич, — часто на месте короля воображаю молодую девушку: ряд крупных фигур представляет родных и знакомых, ряд мелких — всю прочую житейскую сволочь. Все они стараются изо всех сил предохранить ее от искушений молодости, оградить от влияния первого, по их мнению, врага ее — мужчины; они хлопочут, суетятся, перебегают с места на место; она сама, хотя действует лениво и медленно, а все-таки помогает им вследствие неизбежных законов приличия. Но, увы, все труды, все старания рано или поздно кончаются неизбежным шахом и матом…

— Неужели неизбежным?

— Конечно, бывают исключения; иногда обе партии остаются ни при чем. У хороших игроков это редко случается.

— Вы хороший игрок?

— Не совсем, иногда делаю неверные ходы.

— А что, пойдем мы в Заказ? — спросила Лиза, входя.

— Непременно.

— Кажется, дождя не будет, — сказала она, подходя к окну, — ветер разнесет облака. Что вы еще рисовали? — обратилась она к Данарову. — Ах, Боже мой, что вы сделали! Посмотри, Генечка, он зачеркал и затушевал свой рисунок, так, что ничего не видно.

В это время пришла тетушка и пошла к обеду, ласково пригласив нас следовать за нею.

Во время обеда пришла Анна Степановна с одною из дочерей и Маша Филиппова. Они уже пообедали дома, потому что их утро начиналось очень рано.

— Вы не устали, Маша? — спросила я ее после обеда.

— Нет, а что?

— Мы надумали идти в лес и даже пить там чай.

— С удовольствием. Мы совсем не устали. Далеко ли прошли — двух верст не будет. Я ведь к вам от Арины Степановны; я у них сегодня ночевала. Катя! вы пойдете? — обратилась она к дочери Арины Степановны. Та изъявила свое согласие.

— Николай Михайлович с вами? — спросила меня Маша.

— Давеча он хотел идти с нами. Маша засмеялась.

— Давеча хотел, — сказала она, — а теперь, пожалуй, и передумает.

— Отчего вы так полагаете?

— Ведь он такой, как на него найдет.

— Вы его хорошо знаете, Маша?

Она мгновенно придала своему лицу выражение совершенного равнодушия и сказала:

— Да где вам так знать, как мы узнаем; мы ближе живем к его усадьбе, да и жизнь наша не такая — всякий слух до нас скорее доходит. Это о празднике, ихние люди были; ну ведь не запретишь, под окнами гуляют, говорят между собой — слышишь. Домишка наш маленький, низенький.

Неопределенное чувство сомнения и недоверия скользнуло у меня по душе.

Я взглянула на Машу. Никогда я не видала ее такою хорошенькою: худенькая, стройная, в розовом холстинковом платье, стянутом черным кушачком; ее постоянно бледное личико разгорелось от движения, черные глазки блестели бриллиантами и полузакрывались ресницами, с выражением какой-то внутренней, скрытой неги; нельзя было равнодушно смотреть на нее. Тонкие, черные как смоль брови, то слегка хмурились, то приподнимались, будто тайная, сжатая насмешка шевелилась у нее в голове.

К нам подошел Данаров. Маша с каким-то капризным кокетством скрестила руки, наклонила на сторону головку, повернулась и отошла. По лицу его пробежала едва заметная улыбка.

— Как она хороша сегодня! — сказала я, показывая на нее вслед.

— Да, — отвечал он, — в этой девушке много оригинального. Когда вы стоите с ней рядом, то сравнение ночь и день приходит на ум; в вас все, начиная с вашей души до наружности, — все озарено спокойным, теплым светом; нет обманчивых призраков, не томится душа безотчетным страхом. Смертельный враг ваш может спокойно спать на краю пропасти в вашем присутствии. А там, — продолжал он, указывая взглядом в ту сторону, где стояла Маша, — там все неверно, все полумрак, полуправда; взор тонет в этих черных глазах наугад, не различая ничего, встречая повсюду сомнения.

— Право, — сказала я, — по вашим словам, мы с Машей годились бы в героини романа; только из меня вышел бы характер бледный и скучный, а из нее — одно из тех увлекательных лиц, за которым читатель следит с любопытством и нетерпением.

— Но в жизни… Ах, если б могли вы быть такою, какою воображаю я вас в те минуты, когда бледнея убегают все пустые страхи глупых приличий и сердце гордо и смело вступает в свои права… Воспитание старух испортило вас; лучшая половина вашей жизни пройдет в бесплодной борьбе и грустных лишениях… а после…

Он остановился.

— Что же после?

— Кто может знать будущее! Часто целая жизнь зависит от одной минуты, от какого-нибудь, по-видимому, ничтожного обстоятельства!.. А вы не шутя рассердились на меня за невинное сравнение, и ваше пылкое воображение тотчас нарисовало меня в образе голодного волка.

— Нет, скорее глупая роль овечки испугала меня.

— Не хитрите: вы очень хорошо знаете, что сравнение с овечкой никак не может идти к вам. Во всяком случае я люблю, когда вы сердитесь… к вам это так идет.

— Вы испортите мой характер, сделаете меня раздражительною и несносною.

— Полюбите Александра Матвеевича. У него такой мягкий характер.

— Благодарю за совет. Постараюсь…

— А кто знает?..

— Пора идти, все уже готовы, — сказала Лиза.

И мы отправились в Заказ.

День был теплый, но ветреный. Пыль поднималась по дороге, густые облачка плавали по небу; солнце то скрывалось, то обливало все яркими лучами.

Мы пошли лугом, чтоб избавиться от пыли.

Трава была скошена и убрана; полевые цветочки поднимали вновь по покосу свои головки. Мелкие гвоздички, или петушки, как называют их у нас в народе, сверкали пунцовыми звездочками; стаи бабочек кружились над анютиными глазками; изумрудный жук важно заседал в полевой астре.

Кроме нас, ни души не было видно ни в полях, ни на дороге. На всем лежал пустынный простор; мысль гуляла по нему неясно, неопределенно, но с особенною отрадой. Но вот и темно-зеленая стена леса становилась ближе, ветер стал менее ощутителен, а шум гуще и сильнее.

Мы вошли в лес.

Стройными колоннами возвышались стволы елей, обнаженные почти до самых верхушек; земля, лишенная полного света, не была покрыта травой, а изредка украшали ее бархатные клочки моха да зелень черничника; верхушки дерев качались и шумели глухо и будто лениво, между тем как внизу царствовала почти совершенная тишина, не ше-велились даже узорчатые листы папоротника.

Это был какой-то особенный, волшебный мир, где невольно приходили на мысль все предания о леших и ведьмах. Казалось, точно должны были обитать духи в этом полумраке и уединении, лелеять тишину, заводить обманчивыми отголосками смелых посетителей в глушь и дичь, мелькать блудящими огоньками; перекликаться фантастическим "ау!", хлопать в ладоши и зло смеяться.

Вступив под эти таинственные, недосягаемые, движущиеся своды, казалось, что уже находишься в чужом владении, что без спросу хозяина пробираешься вперед по запрещенной дороге и будто ждешь, что вот насмешливый или строгий голос остановит тебя.

Я никогда не бывала в этом лесу. Он назывался Заказом, потому что запрещено было рубить его. При донесении приказчика Заказ нередко служил предметом хозяйственных толков. Иногда, зимой, в прихожую являлся мужик в полушубке, занесенный снегом, умолял доложить о нем "ее милости", то есть тетушке, и когда ее милость допускала его к себе, он ей кланялся в ноги и просил отдать топор, отнятый старостой, по его словам, понапрасну, потому что дерево, с которым он ехал по Заказу, было срублено не там, и проч. Тетушка называла мужика мошенником, призывала старосту и после многих обвинений со стороны последнего и слабых оправданий первого отдавала топор его владельцу с необходимою угрозой, что вперед ему не простят. Мужик снова кланялся в ноги, говорил: "Дай Бог тебе, матушка, здоровья!" — и уходил довольный и счастливый.

Лес, в котором мы прежде гуляли с Лизой, был совсем другой: сосны и березы разрастались в нем не высоко, но курчаво и развесисто; пересеченный лужайками, небольшими болотами и заваленный местами ломом, он имел характер веселый, цветущий; оглашался пением птиц, наполнялся ароматом цветов; солнечные лучи спорили с трепетною тенью дерев, ярко озаряли густую траву и разливали теплую душистую сырость в воздухе.

О, совершенно не похож он был на этот мрачный, будто очарованный Заказ!

Походив несколько времени, Лиза разостлала на землю свой бурнус и легла. Маша с Данаровым и дочерью Арины Степановны поместились возле нее.

Федор Матвеевич с Митей ушли искать дичь.

— Отправлюсь и я собирать растения для моего гербариума, — сказал Александр Матвеевич.

— Возьмите и меня с собой, — сказала я, — вы мне расскажете что-нибудь еще о жизни цветов и растений.

— Едва ли! с вами, пожалуй, захочется говорить о другой жизни, о жизни сердца.

— Будем, пожалуй, говорить о жизни сердца.

— Ну, давайте же говорить, — сказал Александр Матвеевич, отойдя со мной молча несколько шагов.

— Нет, скучно, прощайте! Идите собирать травы, а я пойду бродить одна.

— Прекрасно! покорно вас благодарю! Впрочем, — сказал довольно раздражительно всегда добрый и веселый Александр Матвеевич, — я очень хорошо знаю, что вы из меня сделали пугало.

— Каким это образом?

— Так… Вы очень ловко грозите мною вашему Данарову; когда на него сердитесь, тогда особенно любезны со мной в егo присутствии. Я не так глуп, чтоб не заметить этого, и не так мало самолюбив, чтоб не оскорбиться.

Слова эти были для меня странны и горьки, тем более что в них было несколько правды: в самом деле, когда Данаров досаждал мне, я невольно обращалась к Александру Матвеевичу, ища рассеяния в его веселом нраве и всегда оживленном разговоре, но оскорбить его мне никогда не приходило в голову.

Я посмотрела на него с невольным упреком, пожала плечами и пошла в другую сторону. Мысль, что никто мне не сочувствует и не понимает меня, что и сам Данаров любит меня как-то порывисто и раздражительно, закрывая от меня свою душу, высказываясь темно и сбивчиво, что нет между нами ясного, покойного, доверчивого счастья, — эта мысль тяжело налегла на меня. Я вышла к небольшой сече,[14] по которой густою зеленою массой разрастались молодые, еще невысокие елочки; солнце ярко освещало это место, оно было самое веселое в сравнении с мрачными сводами строевых дерев. Я села на срубленное дерево, окруженная со всех сторон густою зеленою стеной.

Через несколько минут я услыхала голоса Данарова и Маши.

Я проскользнула в густоту ельника и притаилась с неодолимым любопытством послушать их разговор.

— Да как же поверю я вам, что не забудете! — говорила Маша, садясь на оставленное мною место. — Вы говорите одно, а думаете другое.

— Что же я думаю?

— Знаю я, что вы думаете и о ком.

— О ком бы я ни думал, это не помешает мне находить глазки твои хорошенькими. Поцелуй меня, Маша!

— Что это, право, даже досадно! Вы просто без стыда, без совести! Узнала бы Евгения Александровна!

— Э, Маша, ничего ты не понимаешь!

— Очень понимаю, что вы влюблены в нее. Не влюблены что ли? Ну-тка, солгите…

— Ох ты, всезнающая!

— Да уж все знаю, все! Знаю то, чего вы и не воображаете!

— Что же такое?

— Хорошо, притворяйтесь. Если б Евгения Александровна знала все, что я знаю, она и думать-то о вас перестала бы. Ведь не много таких дур, как я… Нет, ведь воспитанные-то барышни любят с оглядкой, не по-нашему…

— Ты думаешь, что она не может любить?

— А я почему знаю… Мне и при ней-то тошнехонько, а тут и без нее только и речи, что об ней. А что, ведь ничем не кончится, так только!

— Полно, что об этом толковать!

— Ну вот, что голову повесили? Не тоскуйте: тоской не поможешь. Ведь экой чело-век, — прибавила она ласкающим голосом, от которого у меня повернулось сердце, — зна-ешь, что не стоит, а жалеешь. И чего, кажется, не сделаешь, чтобы только развеселить его!

Она поцеловала его и взяла за руку.

— Пойдем, нас хватятся, — и они отправились далее.

В чувстве, наполнившем меня тогда в первую минуту, не было ни досады, ни ревности: это было какое-то горестное изумление, поразившее меня так сильно, что несколько минут я оставалась как оцепенелая. По мере того как я собиралась с силами, в душе поднималось целое море тягостных ощущений; бессознательное томление сменилось жгучим чувством бессильного, бесполезного отчаяния и невыразимой обиды сердца.

Наконец я встала и пошла. Голова моя горела, в ушах раздавался звон, земля будто колебалась подо мной… Наконец мне показалось, что я падаю в пропасть… Ничего подобного не случилось, я просто лишилась чувств.

Когда я открыла глаза, я лежала на земле, и мне показалось, что я проснулась от тяжкого сна.

Сердито шумели надо мной верхи елей; какая-то птичка распевала вблизи; стволы дерев, освещенные косвенными лучами солнца, показывали, что день уже клонился к вечеру. Я чувствовала слабость, как будто после сильной усталости, и снова закрыла глаза в намерении уснуть и забыться, как послышались знакомые голоса. Все они громко произносили мое имя:

— Генечка! M-lle Eugenie! Евгения Александровна! — раздавалось по лесу.

— Что им до меня за дело? — подумала я, — отчего они не оставят меня в покое? и как было бы хорошо, если б я лежала теперь в могиле, никто бы не звал меня, никто бы не потревожил моего спокойствия. Разве бы в какой-нибудь большой праздник тетушка зашла бы после обедни на мою могилу и поплакала бы. Вот это бы было тяжело; да, тяжело было бы не откликнуться, не утешить ее!

— Да вот они, вот! — вскричала Маша, явившаяся в нескольких шагах от меня; вслед за ней я увидела и все наше общество.

Я собрала силы и пошла к ним навстречу.

— Мы вас ищем, ищем, — сказала Маша. — Да что же вам вздумалось лежать тут? Вы, верно, уснули?

— Помилуй, Генечка, ты нас с ума свела! — заговорила Лиза. — Два часа ждали тебя. Маменька уж приехала, самовар готов, а тебя все нет как нет. Наконец мы отправились искать тебя.

— Да вы видите, что они преспокойно спали здесь, — сказала Маша.

— Прекрасно! — сказал Александр Матвеевич, — а хотели мечтать.

— Я заблудилась.

— Вас, должно быть, леший обошел, — сказал Александр Матвеевич.

— Вероятно. Он отмстил мне за вас.

— И поделом!

— Зачем вы пошли одни? могли бы в самом деле заблудиться! — сказал мне Данаров.

Мне было горько, мне было обидно, что Данаров, заставивший меня так много и глубоко страдать, не сделался мне ненавистен; что я ни минуты не могла бы пожелать ему зла; что его слова, его голос по-прежнему были мне приятны; что он теперь был для меня то же, что для измученного невыносимою жаждой путника чаша отравленного, но сладкого питья.

— Что с тобой случилось? отчего ты так бледна? отчего у тебя рука дрожит? — сказал он, подав мне руку и пропустив всех вперед.

Я молчала.

— Где ты пропадала?

— Ах, Боже мой, в лесу…

— Генечка! не беси меня, я наделаю глупостей…

— Ваш гнев теперь уже не испугает меня.

— Ради Бога, не мучь меня!.. — сказал он с живым беспокойством.

— Так и быть, скажу для вашего успокоения, что я долго сидела на сече, вот в этой стороне, где на маленькой площадке, окруженной мелким ельником, лежит толстое срубленное дерево…

— А, теперь начинаю понимать!.. Генечка, милая моя! как ты измучила себя по-пустому! — сказал он с тою глубокою, грустною нежностью, какую только он умел придавать своему голосу.

— В чем еще хотите вы меня уверить?

— Да, я хочу вас уверить во всем, чему я сам верю с полным и ясным убеждением моего рассудка… Трудное это дело для меня. Я начинаю с вами душевную тяжбу, где все доказательства основаны только на инстинктах сердца и тайных, неуловимых оттенках человеческой натуры, полных своей особенной, но непогрешительной логики. Никогда бы не взялся я за это, если б не надеялся на ваше сердце, на вашу душу.

— Вам так же весело играть моим сердцем, как огорчать и сердить меня поминутно.

— Слишком опасная и дорогая для меня игра! Мне хотелось бы говорить с тобой много и долго, но мы постоянно окружены — ни минуты наедине! Неужели тебя не тяготит это? а я с ума схожу… Ты называешь меня капризным, раздражительным: я выношу адские муки. Ради Бога, смотри на мои странные желчные выходки, как на крики больного, которому делают мучительную операцию. Где и как могу я видеть тебя одну?

Я вздрогнула и остановилась.

— Знаю, — продолжал он, — знаю, что трудно и страшно решиться тебе на такой подвиг; но это необходимо, уверяю тебя, — необходимо для нашего общего спокойствия, особенно теперь, когда ты готова подумать, что Маша…

Это имя в устах его подняло с души моей всю горечь, пробудило страдание ревности, начинавшее уже засыпать при звуках его голоса, под неотразимым влиянием его взгляда, его прикосновения.

— Я вас ни в чем не обвиняю, ничего не предполагаю, ничего не требую, — сказала я гордо. — И какое право имею я на это? Между нами нет и не будет никаких обязательств: мы ничего не обещали друг другу.

— А все-таки вы любите меня…

— О, у меня достанет сил и разлюбить!

— Не мучьте себя понапрасну. Придет пора — разлюбите без усилий… Пройдет год, два, другой будет на моем месте; другой будет уверять вас в любви и преданности и заставит, может быть, сильнее и сладостнее биться ваше сердце… Другой так же пожмет вашу руку, и дай Бог, чтобы взор его устремился на вас с таким же искренним и глубоким чувством, как мой! и вы ему, этому другому, поверите во всем, скажете полнее и задушевнее, чем мне, слово любви и счастья…

— Никогда, никогда! — сорвалось у меня нечаянно и необдуманно с языка.

Он не сказал ни слова на это восклицание, но лицо его, едва ли в первый раз во все время нашего знакомства, озарилось такою ясною улыбкой…

— Могу ли же видеть тебя одну? — заговорил он, отставая от других. — Выходи сегодня, когда все улягутся, через сад к мельнице, я буду тебя ждать. Никто не увидит, не узнает… не пугай себя нелепыми фантазиями: в этом свидании, уверяю, не будет ничего опасного для тебя. Мне нужно высказаться, я теряю терпение, жизнь становится невыносима… Ты придешь, Генечка, если считаешь меня не совсем дурным человеком, исполнишь мою просьбу! после располагай по воле твоими чувствами… Придешь ты? О, не откажи мне в этой жертве, в этой милости!

— Приду…

После чаю мы собрались домой.

Я, чувствуя себя не совсем здоровой, села в экипаж Данарова с Марьей Ивановной; прочие пошли пешком.

— Генечка! не рассердись ты на меня, — сказала мне Марья Ивановна дорогой, — ведь ты уж даже скрыть не можешь, так влюблена в него! побереги ты себя, посмотри, на что ты стала похожа, краше в гроб кладут; ведь эдак ты все здоровье расстроишь… Я не могу постичь, чего он ждет, что не делает предложения?.. Остерегись, радость моя! смотри, не тешит ли он только себя…

Эти слова были для меня то же, что прикосновение к свежей ране… Я не выдержала и горько заплакала; Марья Ивановна заплакала вместе со мной.

— Ты видишься с ним тайно? — спрашивала она меня, отирая глаза, — целуетесь вы?

Я отрицательно качала головой, чувствуя, что вся кровь бросилась мне в лицо от этих вопросов.

— Что тебе, моя радость, так сокрушаться! Бог милостив, еще все уладится.

Вскоре после прибытия нашего домой Данаров уехал. Лиза с Марьей Ивановной, простясь с тетушкой, пришли в мою комнату и долго утешали меня и толковали о моей судьбе. Теперь любовь моя к Данарову не была уже для них тайной. Они обе принимали во мне самое искреннее участие.

В десять часов все разошлись; в доме с каждою минутой становилось тише. По временам еще Федосья Петровна вскрикивала на девок, которые укладывались спать.

Я с невообразимым волнением и беспокойством прислушивалась к этим последним звукам засыпающей обыденной жизни; ходила взад и вперед по комнате, посматривая в окно, в которое глядела ночь, темная от набегавших густых облаков, да врывался ветер, обдавая меня волной довольно прохладного воздуха.

Наконец пробило одиннадцать. Я осторожно вышла из комнаты, остановилась у затворенной двери тетушкиной спальни и слышала, как она громким шепотом читала вечерние молитвы.

"Что, если б она знала? — подумала я, — что бы с ней было! что было бы со мной? Горе свело бы ее в могилу… И я могу быть причиной ее смерти!".

Дрожь пробежала по мне при одной мысли об этом и душа замерла… Я от всего сердца раскаивалась, что неосторожно обещала это свидание Данарову, мной овладело было сильное желание воротиться в свою комнату… но вместе с тем воображение представило мне всю досаду, всю муку напрасного ожидания, которые он перечувствует. Да и притом меня увлекала тайная надежда, что он снимет с души моей тяжелый камень сомнения и недоверия, что он оправдается в глазах моих; мне так горько было считать его недобросовестным человеком, так тяжело любить его не уважая; а не любить я не могла, любовь моя к нему быстро и незаметно для меня самой дошла до того, что я могла все простить ему сердцем, вопреки обвинениям рассудка.

Я прошла коридор, залу и остановилась еще раз на минуту в гостиной перед выходом на балкон… Наконец задвижка повернулась под рукой, и сад встретил меня сердитым шумом… Мне показалось, несмотря на темноту, что тысячи глаз глядят на меня, что все соседи и домашние высыпали на балкон, кричат, ахают, с укором и насмешкой указывают на меня, грозят пересказать все тетушке…

С трудом отогнала я от себя страшные видения и нашла силы продолжать путь. Сад казался мне бесконечным… вот я дошла еще только до половины… вот густая аллея из орешника… как темно. Боже мой, как темно! ветки задевают меня по лицу. Вот глубокий вздох раздается над моей головой… нет, это полуночник махнул своим тихим крылом… вот чьи-то шаги следят за мной… нет, это птицы шевелятся в просонках.

— Здесь я, Генечка, здесь я! — произнес в нескольких шагах от меня слишком знакомый мне голос, и в ту же минуту рука моя была в руке Данарова. — Как нарочно, такая темная и холодная ночь! как ты дрожишь, Генечка! бедненькая!

— Я боялась; так страшно было идти! Вы, я думаю, сами сомневались, что я приду?

— Ни минуты! я знал, что сдержишь слово.

— Вы что-то хотели сказать мне, очень важное…

— Да, очень важное: во-первых, то, что я люблю тебя больше всего на свете, во-вторых… больше я ничего не помню…

— А во-вторых, мне кажется, вы хотели доказать мне, что, уверяя меня в любви, вы делаете очень хорошее и доброе дело, уверяя в то же время Машу в вечном нежном воспоминании. Я пришла вас спросить, Данаров, как честного и благородного человека, что это значит? как перевести на слова подобные поступки?

— Как ты понимаешь любовь, Генечка? в старинных романах она представляется какою-то сердечною кабалой, где имеющий несчастье влюбиться должен умереть для всего прочего, ослепнуть для всех других предметов жизни, изнурять себя постоянным, натянутым благоговением к предмету страсти, а предмет этот разыгрывал роль царицы, дарил по временам благосклонным взглядом верного поклонника, ободряя его на большее терпение, на высшие подвиги самоистязания… Так бывает в старинных романах, дитя мое… Читатели восхищались этим, но в жизни случалось и случается иначе: в жизни такая любовь скоро бы надоела, она была бы или притворство, или жалкие сумасшествие. Для меня любимая женщина не царица в мишурной короне, не ложное божество, требую-щее непрестанного поклонения, для меня она только выше, милее, дороже всех женщин в мире; для меня она добрый друг, прибежище в горе, двойная радость при радости. И если б передо мною была не только Маша, но первая красавица в свете, то и тогда, та, которую люблю я, ничего не потеряла бы в моем сердце, потому что люблю я только ее, а к прочим увлекаюсь не больше, как минутным капризом… Вот как вы любимы мной, иначе любить не могу. Если довольны вы этою любовью, не отворачивайтесь от меня; пусть эта тревожная, пылкая головка склонится ко мне с доверием и лаской; если же нет, поступайте, как знаете… О, как могли бы мы быть счастливы, мой ангел, если б…

— Если б что?.. нМ не отвечал, а только с тяжелым вздохом схватил себя обеими руками за голову.

— Данаров! какое-то несчастье тяготит вас… Я не знаю в чем состоит оно и терзаюсь неопределенною мукой. Между тем мы незаметно подвигались по направлению к калитке; я бессознательно переступила за нее…

— Да где ему, струсить! — послышался голос Александра Матвеевича в огороде Марьи Ивановны, отделявшемся от нашего сада только узким прогоном, тем самым, по которому птичница когда-то гнала стадо гусей во время моего разговора с Павлом Иванычем.

— Да уж не струшу, — отвечал Митя, — только вы не поверите.

— Он на половине аллеи упадет в обморок, — говорил Федор Матвеевич.

— А вот обегу кругом всего сада и принесу вам с балкона горшок с резедой.

— Эй, Митя, смотри, — прибавила Лиза со смехом, — ничего нет хуже, как хвастовство…

— Струсишь, окунем в реку! — говорил Александр Матвеевич, скрипя отворяемыми воротами.

У меня подкашивались ноги; я готова была упасть. Данаров почти перенес меня через гать… Я не противилась, мной овладела отчаянная храбрость. Так человек, уносимый бурным потоком, истощив все силы бесплодной борьбы, отдается на волю его течению с мыслью — будь, что будет!

Широкое поле, залитое мраком, имело что-то страшное, беспредельное… Облака, точно тени, двигались в высоте, принимая какие-то неясные формы, ни одна звезда не проглядывала из-за них! Иногда порыв ветра проносился с тихим воем, и редкие капли, будто слезы, падали на наши лица. Мне показалось, что я, перейдя земное поприще, нахожусь в загробном мире, что надо мной произнесен приговор и я бесконечно буду носиться с тем, кого люблю, по беспредметному и беспредельному полю вечности.

Мы оба молчали; наконец он прервал это тяжелое молчание.

— О, если б ты могла гордо и равнодушно презирать людское мнение и твердо перешагнуть через цепь глупых предрассудков!.. Мы могли бы еще быть счастливы…

— Скажите мне, ради Бога, что у вас за цель вести меня таким тяжелым, неверным путем к счастью, о котором вы так часто поминаете? Что вам за радость терзать, томить мою душу бесплодными, мучительными жертвами? Тешит ли это ваше самолюбие или так уже вы созданы? Простите меня, Данаров. Я верю, что вы благородный человек, но все-таки плохо понимаю вас… Неужели при встрече со мной вы ни разу не подумали, что я должна буду перечувствовать, передумать, перестрадать, тогда как все могло бы пойти иначе?.. Называйте меня глупою, неразвитою, а по моему мнению, любить человека, который не может или не хочет жениться, — почти преступление…

Он побледнел и устремил на меня взгляд, в котором выражалась такая душевная мука, что я невольно взяла его за руку.

— Ну, продолжай, Генечка, продолжай! карай меня до конца…

— Ради Бога, отпустите меня поскорее!

— Еще минуту… Жить с тобой под одною кровлей, не страшась ни разлуки, ни измены; называть тебя с гордостью женой моей, ввести тебя хозяйкой в мой старый дом, который превратился бы для меня в великолепный замок… Ах, милая Генечка! скажи, не правда ли, ведь это было бы неизмеримое счастье?..

Глаза его блистали так ярко, голос дрожал и прерывался.

— Скажи, не так ли?.. И что же, моя милая, — продолжал он все тише, все ближе склоняясь к плечу моему, — ничего этого не будет, не может быть… по очень, очень… простой причине: я… женат…

— Боже, помилуй нас! — вырвалось у меня от всей полноты внезапного, неожиданного удара…

Несколько минут мы не могли произнести ни слова; будто железная рука сдавила мне грудь и горло.

Он лихорадочно прижал меня к груди своей.

— Я теряю тебя навсегда! Неужели ты уже не любишь меня? Неужели благоразумие твое достигает таких страшных пределов?.. Этого не может быть!

— Друг мой! То ли теперь время, чтоб пытать, люблю я вас или нет?! Теперь, когда надо думать о разлуке… о том, как пережить страшное горе… Ах, Данаров! что вы наделали! Зачем скрывали, зачем не сказали прежде! обоим было бы легче!

— Сперва, когда еще я не знал тебя, я не находил нужды объявлять о том, что для меня тяжело и печально, а после… Генечка, после… сил у меня не было…

— Но ты любил и ее… твою жену?

— Вот как все было. Отец мой, человек сурового, страшного характера, был скуп и мерял всех на аршин своих понятий. В довершение всего, он никогда не любил меня; во-первых, потому, что заподозрил мать мою в какой-то интриге; во-вторых, потому что я был довольно заносчивый, гордый мальчишка. Однажды, еще в детстве, на слова его: "И видно, что не мой сын" — я позволил себе сказать ему: "Я и сам был бы рад иметь другого отца…". С этих пор совершенная холодность, которую не могла уничтожить даже смерть моей бедной доброй матери, поселилась между нами. Несмотря на это, он никогда не мог решиться лишить меня наследства, потому что я был последняя поддержка нашего угасающего рода. Окончив свое образование в университете, я вступил на службу… Внимание общества и собственное самолюбие заставляли меня невольно исполнять все его требования. Я должен был прилично содержать себя: щеголеватый экипаж, удобная квартира, хорошее платье казались мне необходимыми, тем более что все знали, что я единственный сын богатого отца, хотя никто не знал, что отец не давал мне почти ничего. Ложный стыд заставлял меня занимать и тратиться. Когда терпение моих кредиторов истощилось, некоторые из них писали к отцу и получили отказ; другие стращали меня неприятною публичностью, даже возможностью посидеть в тюрьме… Я пришел в отчаяние и уже собирался застрелиться. О моей крайности проведала хозяйка дома, где нанимал я квартиру, богатая вдова, которая была неравнодушна ко мне. Она предложила мне свою руку и готовность заплатить мои долги. Несмотря на свою не первую уже молодость, она была еще недурная и свежая женщина. Сердце мое было свободно, и объятия влюбленной в меня женщины, не лишенной ни ума, ни образования, показались мне гораздо приветнее и приятнее холодных объятий преждевременной смерти. Не думая долго, мы обвенчались. Я находился в той туманной поре молодости, когда еще всякое чувство рисуется в обманчивых красках. Впоследствии вместо нежной, снисходительной любовницы я нашел взыскательную, ревнивую жену; я очутился в кабале; я почувствовал себя купленным за слишком дешевую цену, между тем как жена хотела, уверить меня в каком-то страшном пожертвовании с ее стороны. При первом ее укоре я уверился, но поздно, что сделал страшную, неисправимую ошибку, и измучил себя бесплодным раскаянием. Ревность и раздражительность характера жены моей достигали крайних пределов; все отношения между нами сделались до того натянутыми, что необходимо должны были порваться от малейшей случайности. Тут умер мой отец. Получив независимое состояние, я отдал жене заплаченную за меня сумму с большими процентами и предложил расстаться. Тут, разумеется, последовали неприятные сцены обмороков, упреков, оскорблений — я всем пренебрег и вырвался на свободу. Цепь супружества порвана, Генечка, но не снята. Я прикован к самой тяжелой ее половине, я все-таки раб, без воли и силы… Ах, милая Генечка! как я наказан за то, что струсил перед смертью!

— Не трусьте перед жизнью, и я буду уважать вас.

— Уважать! уважать! — сказал он, вздрогнув, — вот слово, которое мне так дико слышать от тебя, одно, без слова любить!

— Вы знаете, что последнее здесь, в моем сердце.

— О, дай Бог, чтобы это было так!..

Он печально улыбнулся и отвечал с прежнею нежностью:

— Если ты захочешь, я поверю.

Утренняя заря начала заниматься.

— Никого не видно; я провожу тебя. Все еще спят, — продолжал он, — никому нет дела, что бедный Данаров теряет надежду на счастье, видя тебя, может быть, в последний раз!..

— Ты уедешь? — с трудом могла я произнести.

— Да, я уеду куда-нибудь дальше; не могу же я оставаться в здешней стороне… Ведь так нужно, так должно по-твоему? не так ли?

Мы вошли в сад. Пройдя несколько шагов, я остановилась, прислонясь к знакомой старой березе. Бледный, взволнованный, он устремил на меня взор со странным выражением грусти и досады.

— Я угадал! ты не отвечаешь…

— Виновата ли я!

— Нет, этого не может быть!

— Чего не может быть?

— Не может быть, чтоб ты решилась расстаться со мной; нет, мы уедем вместе, далеко отсюда. Что нам за дело до них, до твоей старой тетки? в ее годы от горя не умирают. Пусть о нас забудут, как мы забудем обо всех. Мы устроим чудную жизнь, мы окружим себя полным счастьем… Уедем, моя милая! не рассуждай, если любишь! Нам нельзя так расстаться! Назло судьбе мы будем счастливы… Не так ли? Сегодня вечером все будет готово. Я снова буду ждать тебя здесь, счастливый выше всякого выражения. Я приму тебя в мои объятия, чтоб никогда, никогда не расставаться!..

Его слова поражали меня горестным удивлением. Мне остановилось страшно, будто чье-то проклятие невидимо пронеслось надо мной.

— Нет, лучше умереть, — сказала я. — И с вашей стороны жестоко так пытать мои силы.

— Скажите, зачем же вы давали святое имя любви вашим ребяческим чувствам?

И лицо его приняло при этих словах холодное и суровое выражение.

— Что же они такое были? Боже мой! что же они были по-вашему? — сказала я, подавленная страшною тоской невыносимого страдания.

— Увлечение мечтательной девочки, каприз ее тщеславного сердца… Не думаете ли вы, что я способен быть игрушкой подобного каприза? что я буду безнадежно умирать у ног ваших? Нет! подобная роль не по мне… Не думайте видеть во мне отчаянного возды-хателя… с этих пор я холодный поклонник вашей добродетели, вашего высокого благоразумия.

— Я думаю, что вы жестокий, гордый, себялюбивый человек, — сказала я. — Прощайте! мне пора домой.

— До свидания! — отвечал он голосом, который звучал язвительным равнодушием, и вышел из сада.

Я бессознательно смотрела ему вслед, пока он не скрылся за шумящею мельницей, и тихо пошла к дому. Любви моей был нанесен удар, потрясший ее до основания…

В доме все еще спали, когда я тихо прошла в свою комнату, озаренную первыми лучами утренней зари. Только ночь прошла с тех пор, как я покинула ее, а я пережила годы… Ведь могла же я видеть во сне все случившееся со мной. О, с какою отрадой сидела бы я теперь, проснувшись и уверившись, что тяжелый сон миновался!.. Я бы встретила утро мыслью о нем и надеждой его увидеть… Правда, и теперь я думала о нем. О, если б Можно было не думать, если б у человека была счастливая власть одним мановением воли вычеркнуть из памяти все печальное и мучительное, вырвать из сердца томительное чувство!.. Удары судьбы не убивают, а увечат душу и повергают ее в долгое, болезненное бессилие. Узнать, что он женат, было для меня, конечно, ужасно, но я чувствовала, что главное горе не в том… Самое воспоминание было отравлено. Душа моя ныла и болела чувством, похожим на то, как если бы у гроба милого человека вы вдруг уверились, что не стоит он ни любви, ни сожаления!.. О, это было страшное чувство!..

Быстро сменялись в голове моей мысли, так быстро, что начинали уже терять всякую стройность; я не могла ни удержать, ни удалить их. Всяким усилием к этому причинялось мне непонятное страдание. Я хотела было встать и пройтись по комнате, но почувствовала такую слабость во всех членах, что с трудом добралась до постели…

Тут забегали и запрыгали передо мной такие странные образы, такие необыкновен-ные превращения, что я сперва совершенно растерялась, а потом и сама приняла в них участие…

Когда я проснулась, около моей постели сидели Лиза, Марья Ивановна и Катерина Никитишна и что-то шепотом говорили. Это меня изумило. Никогда не бывало, чтоб они собирались в моей комнате встречать так тихо и осторожно мое пробуждение. Я вставала довольно рано, а если и случалось, что просыпала, то Лиза всегда будила меня своею обычною фразой: "Вставай, соня!" — а Марья Ивановна трепала меня слегка по плечу, тоже, по обыкновению, приговаривая: "Вставай, невеста, женихи пороги обили…".

Теперь же они сидели так важно, так серьезно, так многозначительно…

— Что со мной было? — спросила я нерешительно, осматривая свою голову, обвязан-ную листами соленой капусты. — Который час?

— Десять часов, моя радость, — отвечала Марья Ивановна.

— Ну, как ты себя чувствуешь, Генечка? — спросила Лиза.

— Неужели я была больна?

Но я почувствовала это при первом движении, по сильной слабости и кружению головы да по какой-то странной усталости во всем существе.

— Я была без памяти? долго?

— Да, Генечка, — сказала Лиза, — ты три дня была без памяти. Всех нас перепугала, а уж Авдотья Петровна на себя была не похожа. Бог услышал ее молитвы.

— Бредила я?

Марья Ивановна улыбнулась.

— О чем я бредила, Марья Ивановна?

— И смех, и горе было с тобой, — отвечала она. — Меня называла просвирней;[15] говорила, что мы все оборотились в птиц и улетели на кровлю; Авдотья Петровна была у тебя танцовщица… и на корабле-то ты ехала… да мало ли? и не припомнишь…

— А меня, — примолвила Катерина Никитишна, — так все прогоняла от себя да бранила, что я всю холодную воду и весь квас выпила, весь лед съела. А я тебе все пить теплое приносила.

— Уж хотели за доктором посылать, — сказала Марья Ивановна, — да, слава Богу, что не послали! что эти доктора — уморят скорее.

— Ну, когда уморят, а когда и помогут, — отозвалась Катерина Никитишна.

Вскоре пришла тетушка; она плакала и целовала меня с беспредельною нежностью.

— Помучила же ты нас! — сказала Лиза, — мы вот три поочередно сидели с тобой все ночи. Что, как бы ты умерла! Господи помилуй! — прибавила она со слезами на глазах.

— Какие вы добрые! Дай вам Бог здоровья и счастья! — сказала я, заливаясь слезами, за что Марья Ивановна сделала мне строгий выговор.

Через несколько времени Лиза осталась со мной одна.

— Кто тебе сказал, что Данаров женат? ты бредила об этом, — сказала она. — Уж не от этого ли ты захворала? Мы боялись, чтобы Авдотья Петровна не догадалась. Слава Богу, она не слыхала твоего бреда; хорошо, что глуха.

Я рассказала ей все. И странное дело! рассказ этот не произвел в душе моей никакого сильного потрясения; точно целые годы прошли после моего свидания с ним и сгладили всю живость настоящих впечатлений. Чувство будто улетело… Я было попробовала даже насильно воротить его —, напрасно! воспоминание о Данарове отзывалось в моем сердце только легкою грустью, не более. Телесный недуг, если не убил, то до крайности ослабил нравственную болезнь.

Лиза пришла в ужас от моей истории с Данаровым и сказала, что если после всего этого я буду еще любить его, то сама сделаюсь не лучше его. Напрасно хотела я смягчить резкое ее мнение, оправдывая всеми силами его поступок. Раз высказавшись, она никогда ничего не изменяла из своих приговоров.

Я узнала от Лизы, что Данаров приезжал один раз во время моей болезни и сказал в разговоре при всех, что он женат, что это всех неприятно удивило. После этого она все допытывалась, люблю ли я еще его; когда я уверяла ее в противном, она успокаивалась, но когда я задумывалась или вздыхала, она очень тревожилась, даже сердилась и старалась показать любовь мою унизительною для моего самолюбия.

— Вздыхай, мать моя, больше, тоскуй, есть из-за чего! — говорила она раздражительно, — советую убежать с ним и сделаться его любовницей.

Я оправлялась довольно быстро и была уже почти совершенно здорова, когда пришло время расстаться с нашими гостями.

Отъезд их оставил страшную пустоту в нашем уголке. Не слышно стало веселых голосов, прекратились прогулки и разговоры; нет более любви в моем сердце… Как будто за ними по дороге ушло мое счастье… Нет более любви!.. Так, по крайней мере, думала я, провожая глазами их удалявшийся экипаж…

Но слишком рано зарадовалась я своему сердечному спокойствию. О болезни говорят, что она входит пудами, а выходит золотниками, то же самое можно применить и к чувству… Когда, спустя несколько времени, в один ясный сентябрьский день пришла я к дерновой скамейке, у которой узнала от Данарова о приезде Лизы, когда вспомнила его сон наяву и все подробности этой сцены, — сердце мое заныло, и горячие слезы полились по щекам. Старая рана открылась и заболела… С невыразимою нежностью припоминала я милые черты и голос, звучавший для меня такими сладостными нотами… И вспомнила я, что все это прошло, миновалось, что какая-то невидимая злая рука задернула светлую картину непроницаемою тканью. Не будет ни тревожно-радостных встреч, ни полных прелести ожиданий; не вспыхнет он более ни страстью, ни гневом, ни ревностью на упрямую, своенравную, по его мнению, Генечку… Что, если б явился он передо мною теперь нежным, любящим, как бывало прежде, в те короткие, немногие минуты навсегда утраченного счастья… Что было бы со мной, что?.. Мне стало страшно за себя; я невольно ускорила шаги, как будто желая бежать от своего собственного сердца… Но не явился он, к счастью, в такую минуту, а приехал позже, дня через два. Я была с Марьей Ивановной в своей комнате, когда увидала в окно знакомую коляску… Я невольно затрепетала и, видно, очень изменилась в лице, потому что Марья Ивановна бросилась ко мне со стаканом воды, приговаривая:

— Генечка! Генечка! не бережешь ты себя!..

Я мысленно поблагодарила судьбу, что при мне не было ни Лизы, ни тетушки.

— Не выходи ты к нему, говорила Марья Ивановна, — ну как ты при нем-то этак побледнеешь, моя радость. Эх, до чего ты влюбилась в него! — прибавила она со вздохом сожаления. Пойду туда, а ты покуда оправься… Выйдешь ты? Я отвечала утвердительно.

— Смотри, выдержишь ли? Я успокоила ее.

Уже Данаров успел сесть за карточный стол, уже Марья Ивановна начала что-то рассказывать, когда я, успокоившись, решилась выйти в гостиную. Он поклонился мне сухо, холодно спросил о здоровье, спокойно собрал карты и начал сдавать. Маленькая рука его ни разу не дрогнула, на губах: играла равнодушная улыбка.

При такой встрече я вдруг почувствовала себя гордою и сильною и поняла, что не уступлю ему ни на шаг в равнодушии и видимом спокойствии. Я села против него между тетушкой и Марьей Ивановной, ни разу не опустила глаз, встречаясь с его взором; раза два поймала его наблюдательный, изумленный взгляд и была довольна…

Темная вещь — сердце! Кто объяснит его капризные требования?.. Если он уж не любил меня, тем лучше было для меня и для него; что могла принести такая любовь нам обоим, кроме страданий? Не должна ли я радоваться по всем правилам благоразумия, что излечение близко?.. Так нет — звучит и натягивается какая-то беспокойная струна в глубине души нашей и заставляет вас держаться крепко за ускользающее чувство…

Наконец улучилась минута, когда он мог говорить со мной: Марью Ивановну позвали домой по хозяйству, но она обещала скоро воротиться; к тетушке пришел священник потолковать о средствах к некоторым улучшениям в храме; Катерина Никитишна с великим усилием сводила счет выигрыша и проигрыша своего и Марьи Ивановны, неутомимой своей преследовательницы в картах.

Я удалилась к окну и взяла работу.

— Вы хворали? — спросил меня Данаров довольно небрежно. Я утвердительно кивнула головой.

— Вероятно, простудились.

— Вероятно.

— Это худо.

— Ничего, поправлюсь…

— О, конечно! душевное спокойствие, сознание исполненного долга — это лучшее лекарство. Можно вас поздравить?

— С чем?

— Я слышал, вы выходите замуж за Александра Матвеевича. Он хороший человек, вы будете счастливы.

— Я не заметила в нем и тени намерения жениться на мне.

— А вы пошли бы за него?

— Может быть. Он точно хороший человек.

— За что же вы сердитесь? Виноват не я, виноваты обстоятельства.

— Вы непременно хотите навязать мне что-то такое, о чем я не думаю.

— Я сделал все для вашего спокойствия: объявил, что я женат, и оставил притязания на ваше сердце.

— Очень вам благодарна.

— Ваше благоразумие подействовало на меня заразительно.

— Я рада за вас.

— Вы так удивительно приказываете вашему сердцу: этот человек не может быть моим мужем, не люби его, и послушное сердце сейчас исполняет ваше повеление…

Я не хотела возражать ему, потому что чувствовала припадок вспыльчивой досады.

Он смотрел на меня пристально, губы его слегка дрожали; я знала, что это было признаком начинающейся грозы…

— Я теперь думаю, как я ошибся в вас! — сказал он.

— Вы можете думать, что вам угодно; совесть моя покойна!

— Какая расчетливость, какая положительность в ваши годы!

— Напрасно вы хотите казнить меня вашими приговорами: я не буду даже защищаться…

— Желаю вам счастливой и блестящей будущности, — сказал он язвительно. — Мне приятно надеяться, что через несколько лет я, может быть, встречу вас доброю хозяйкой, мирною помещицей, окруженною полдюжиной детей, занятою соленьем грибов и нравственностью горничных…

— Прощайте! — сказала я, вставая, — я чувствую себя нездоровою, ухожу в мою комнату и, в свою очередь, желаю вам счастья по вашему вкусу.

— Мы еще увидимся?

— Ведь вы приехали проститься?

— Может быть.

— В таком случае я постараюсь избегать встреч с вами до тех пор, пока вы не уедете отсюда.

— Эти встречи вы считаете опасными?

— Нет, скорее неприятными.

На лице его выразилось изумление и неудовольствие.

— Вот как! — сказал он, — а давно ли было иначе! Вы любили меня до тех пор, пока не узнали, что я женат… Это делает честь вашему сердцу.

— Нет, до тех пор, пока не узнала всю глубину вашего эгоизма.

— Так уж в таком случае, пожалуйста, не думайте, что я уезжаю отсюда для вашего спокойствия, — я вступаю в службу и уже получил назначение. Если б каждая влюбленная в меня, девочка требовала, чтоб я бежал от нее за тридевять земель, мне вскоре не нашлось бы места на земном шаре…

Это было уже слишком. Оскорбленная до глубины души, я в последний раз с чувством самого искреннего гнева посмотрела на него и, не сказав ни слова, вышла.

Придя в свою комнату, я предалась порыву бессильного отчаяния, долго сдерживаемой горькой досады. Я открыла окно, сорвала висевший над моею кроватью сухой букет воздушных жасминов, нарванный для меня Данаровым вечером, во время второго его посещения; судорожно мяла и рвала засохшие листья, с каким-то безумным оцепенением смотрела несколько минут, как ветер уносил их и они исчезали в полусвете осеннего заката, обливавшем предметы каким-то зловещим, багряным отблеском. Потом, бессильная, глубоко несчастная, бросилась я в кресло и долго, громко, тяжело рыдала. Это были первые слезы, не облегчившие меня.

Я уже не плакала, когда шум и голоса в коридоре дали мне знать об отъезде Данарова; я слышала, как вскричал он кучеру своим металлическим, звучным голосом: "Пошел!", — видела, как мимо окон моей комнаты пронеслась его коляска, и что-то похожее на ненависть родилось в моей душе.

Вскоре дошла до нас весть, что Данаров уехал в Петербург!

IX

Наконец хмурая осень сменилась холодною зимой. Хлопья снега залепляли окна, и голые деревья уныло качали свои обнаженные ветви. Мимо дома тянулись обозы, и вороны пролетали тревожно, предвещая непогоду.

Как грустно, как безотрадно потянулись для меня однообразные дни! Воспоминание обо всем случившемся налегло на мои чувства тяжелым камнем и преследовало меня всюду, едва оставляя мне сил скрывать от тетушки мрачное расположение моего духа, — преследовало до тех пор, пока еще более печальный, более горький переворот в моей жизни не ослабил, не заглушил его.

То, о чем я не могла подумать без ужаса, — то должно было наконец совершиться: тетушка на масленице занемогла, а на второй неделе Великого поста скончалась.

С редким терпением переносила она болезнь свою. Тиха и кротка была христианская кончина ее.

С каким трепетным ожиданием встречала я во время болезни ее каждый наступав-ший день! Сегодня, думала я, открывая глаза, утомленные беспокойным сном и продолжительными бдениями по ночам, сегодня, может быть, ей будет лучше…

И она в самом деле уверяла меня, что ей лучше, желая успокоить и утешить меня. Но Марья Ивановна и Катерина Никитишна, также безотлучно бывшие при ней, печально качали головой и глядели на меня с состраданием. Я уходила к себе, горько плакала и молилась. Я чувствовала, что должна была порваться самая главная нить, привязывавшая меня к месту, где все мне было мило и дорого. Чужие люди, чужие места угрюмо представлялись мне в моем будущем… гасла светлая звезда единственной, но глубокой привязанности на моем тесном горизонте; теряла я единственное сердце, которое откликнулось бы мне и на краю света, следило бы за мной всюду с бескорыстною любовью.

Как помню я этот ряд безрадостных вечеров во время ее болезни, тишину, царство-вавшую во всем доме, печальные лица, запах летучей мази, лампаду, постоянно горевшую перед образом над ее постелью, изменившееся лицо ее, на котором напечатле-лись признаки близкого разрушения! Ангел печали и смерти залетел к нам и веял на всех своим крылом.

— Плоха она, больно плоха! — говорила Марья Ивановна, приходя в мою комнату. — Да ты, Генечка, что так сокрушаешься? ведь уж не поможешь, моя радость; уж такие и лета ее… а ведь и то сказать, может, еще и выздоровеет. Конечно, лучше ко всему быть готовой. Господи! вот что значит привычка: мне ее, точно мать родную, жалко; да, кажется, так все опустеет, что и в дом-то не заглянешь. Все Василью Петровичу достанется; вот опять Бог принесет его к нам! Не то уж будет, не то!..

— Да уж, разумеется, не то, — подхватила, обливаясь слезами, Катерина Никитишна, — другой Авдотьи Петровны не нажить, — нет! А Евгения-то Александровна кого лишается! как подумаешь, так, веришь ли, Марья Ивановна, дух-то так и запечатается… Ну что, ведь она птенец еще! как ей жить сиротой? всего натерпится.

— А Бог-то, — отвечала Марья Ивановна, — никто как Он… и со вздохом уходила на дежурство к больной.

Марья Ивановна вообще не любила останавливаться долго на мрачных предметах; они имели для нее непродолжительную, постороннюю прелесть в книгах и рассказах; но в жизни это была какая-то эпикурейская натура, она любила пропускать свет во все мрачные уголки существования. Так, часто выходя от больной, она обращалась к Федосье Петровне:

— Федосья! Да принеси бруснички и моченых яблоков, — ведь эдак умрешь с тоски; что, в самом деле! еще ничего не случилось. Может, Бог и милостив: что сокрушаться прежде времени? Садись-ка, Генечка, покушай, полно! Улита едет, когда-то будет, а мы вот горлышко промочим: благо, она уснула.

Тут она начинала свои неистощимые рассказы и успевала заставить и других забыться и отдохнуть от печальных мыслей.

Тяжела, страшна была минута, когда тетушка потребовала духовника. Исповедовавшись и приобщившись Св. Таин, она благословила меня, слабым голосом просила не сокрушаться о ней и помнить, что "положен предел, его же не прейдеши". Потом, обратясь к окружавшим, сказала:

— Не оставьте ее, друзья мои, а я не жилица на этом свете… Простите, если я в чем виновата перед вами…

Ей отвечали общими рыданиями.

К вечеру в этот день она почувствовала себя хуже, а к половине ночи, будто электрический удар, пронеслась весть по всей усадьбе, что она скончалась…

Часть третья

I

Вскоре прислала за мной лошадей Татьяна Петровна, к которой послан был нарочный для извещения о тетушкиной кончине. Она довольно любезно выразила в письме ко мне свое желание взять меня к себе.

Как ни тягостно мне было оставить Амилово, но все же лучше уехать, чем оставаться до приезда дяди, теперь законного и полного наследника тетушкиного имения. И как горестно, как томительно проходили для меня часы в осиротелом доме, где еще все оставшиеся люди считали меня своею барышней и где все они ходили с печальным, заплаканным лицом.

Утром, в день отъезда, я встала ранее обыкновенного, "чтоб наедине проститься с предметами, столько лет служившими обстановкой моей молодой жизни. Это была невольная дань привычки и сожаления о невозвратно убегающем от меня тихом береге, который с сей поры скрывался надолго, может быть, навсегда из глаз моих, — дань безотрадной и безнадежной тоски о существе, потерянном для меня, чьей безграничной любви никто и ничто не могли заменить мне.

Я вошла в комнату тетушки; ясное февральское утро освещало ее безмятежным светом; кровать, ширмы, столик с ее кружкой и табакеркой, любимый темный капот, висевший на ширмах, кресло с истертым сафьяном на ручках и спинке, — все было на своем месте, все веяло таким свежим воспоминанием, все было еще так полно ее недавним присутствием, что становилось почти страшно, почти невероятно подумать, что она зарыта в томной, холодной могиле. Мне казалось, что она со мной, что мысль ее говорила с моею… Наконец я горько и безутешно зарыдала. Потом прошла в гостиную, пустую и безмолвную. Полосатые диваны и стулья с прорезными спинками стояли в чинном порядке, портреты Цицерона и Суворова безжизненно красовались по боковым стенам, а на средней — как-то особенно улыбалась напудренная головка хорошенькой молодой женщины, — это был портрет тетушкиной подруги, умершей в молодости. Из окон видна была хрустальная сеть деревьев и длинная аллея сада. В зале зацветали авриколии и вился плющ около двух зеркал, имевших особенность придавать престранное выражение физиономии и сворачивать на сторону черты лица, осмелившегося заглянуть в них.

— Прощай, Мурочка, прощай! — обратилась я к кошке, гревшейся на солнце, — ты ничего не чувствуешь, не понимаешь, не знаешь, что я уезжаю отсюда навсегда, не знаешь, какое горе случилось со мной… И ты, дружок, — говорила я скворцу, — и ты ничего не знаешь: Марья Ивановна берет тебя к себе и будет кормить. Ты не жди меня; завтра не подойду к твоей клетке, не положу тебе корму; завтра я буду далеко, мой милый… мы уж не увидимся…

Скворец слушал меня с важным видом, потом вытянул шейку и свистнул. Вошла Федосья Петровна.

— Что, матушка, али с охоткой-то прощаетесь, — сказала она печальным голосом. — Господи! — прибавила она, — вот опустеет дом-то. Экая тоска, экая тоска несосветная! уедет и наша родная барышня! мы все вас своею считали.

— Помните обо мне, Федосья Петровна.

— Ой, сударыня, вы то об нас забудете, а уж мы-то век не забудем. Полноте, матушка, глазки наплачете, — прибавила она.

После обеда мы выехали. Марья Ивановна и Катерина Никитишна проводили меня с горячими слезами…

И вот отправилась я в зимней повозке, как и полтора года тому назад, но теперь не радовала меня мысль о возврате. Уже повозка давным-давно тащилась по снежной дороге, уже спутница моя, горничная Татьяны Петровны, давно спала сладким сном, покачиваясь на каждом ухабе, а я все еще видела перед собой знакомые лица, столпившиеся на крыльце, слышала голоса, которых уж, может быть, никогда не приведется более слышать…

В Т*** мы приехали утром. Татьяна Петровна встретила меня ласковее прежнего, она даже обняла меня. Одетая в траур, она показалась мне моложе и лучше прежнего.

Несколько слез пролила она, расспрашивая о болезни и кончине тетушки, потом заключила мудрым рассуждением, что смерти никто не избежит и что всем надо ожидать ее рано или поздно, но что все-таки ей душевно жаль сестрицы.

Что же касается до меня, то, конечно, она понимает, как велика моя потеря. "Но как знать? — прибавила она, — может быть, все к лучшему".

Явилась и Анфиса Павловна и также изъявила свое "душевное сожаление".

— Теперь поди отдохни и переоденься к обеду, — сказала мне Татьяна Петровна, — а после мы с тобой поговорим кой о чем.

Я отправилась наверх, в прежнюю комнату, где все было по-старому: тот же комод, те же два стула и два кожаных дивана, жесткие, как деревянные скамейки. Портрет старика висел на том же месте, только лицо его показалось мне еще суровее, еще глубокомысленнее…

Невольно припомнила я первый мой приезд сюда с Лизой. Как далеко ушла я душой от того времени, как состарилась нравственно!

Я вынула из чемодана свои вещи и стала укладывать в ящики комода. Никто из горничных не явился помочь мне; это было для меня ново и странно. До сих пор я была так избалована ухаживаньем за собой, что почти не умела приняться за дело, и даже такой пустой труд утомлял меня. Мне стало досадно на себя и как-то совестно своей изнеженности… Только тут пришло мне в голову, что таким образом я поставлю себя в неприятную зависимость от других, в необходимость постоянно принимать одолжения. Я решилась вперед быть для себя более полезною.

Вскоре пришла ко мне Степанида Ивановна. Увидя, что я тащу в угол пустой чемодан, она ахнула и всплеснула руками.

— Что это, матушка, сама трудишься! — сказала она. — Хорошо принимаем гостью! Да мало что ли у нас девок! как собак, прости Господи, натолкано… Ну уж народец!

Затем она перешла к моему положению.

— Вот, — заговорила она, — осталась сироткой без тетеньки! конечно, и наша-то ведь добра, ну да уж все не то: скупенька, иногда над пустяками дрожит, а большое пропадает. А ведь подумаешь, куда все пойдет? умрет — все останется. Вот у нас варенье по три года стоит. Уж я и то говорю: "Матушка! что не кушаете? уж засахарилось?". Так нет, говорит, не трогай, постоит. Уж чего стоять, хоть ножом режь… Да отказала ли вам что тетенька-то, покойница?

Эта мысль не приходила еще мне в голову, и потому меня затруднил вопрос Степаниды Ивановны.

— Видно, не успела голубушка! Уж плохо без своего жить, все лучше, как своя-то копеечка есть.

В это время пришла горничная позвать ее зачем-то к тетушке.

— Бесстыдница! халда окаянная! что не вышла к барышне-то?

Девка рассердилась и отвечала:

— Да что вы ругаетесь? мы никакого приказа не слыхали.

— А тебе надо носом ткнуть, тогда ты и сделаешь…

— Ведь в самом деле, — сказала я, — почему же она знала?

— Как, сударыня, не знать, только леность одна… — сказала Степанида Ивановна и ушла.

Я попросила горничную помочь мне одеться, что та исполнила с кислою миной.

Во время моего туалета посетила меня Анфиса Павловна.

— Вот вы и на житье к нам, — сказала она. — Что, получаете ли письма от Лизаветы Николаевны?

— Я получила от нее одно письмо, после того как она гостила у нас.

— Что же это она редко пишет после такой дружбы?.. Летом они обещали к нам приехать; они тогда и от вас заезжали, только ненадолго.

— Как бы это было хорошо! — сказала я. — Вы не знаете, с мужем она обещала приехать?

— Как же, с мужем. Татьяна Петровна и Александра Матвеевича приглашали.

— Как я рада!

— Что же вы так рады Александру Матвеевичу?

— Я всем им рада.

— Барышни молодые, — вмешалась горничная, — так и рады, все повеселее в деревне-то будет. Александр Матвеевич такие веселые, из себя такие красивые.

"Господи! — подумала я, — уж они, ничего не видя, целый роман сочинили".

— Уж на что с вами, — продолжала горничная, — так и тут шутили да заигрывали…

— Ах, мать моя! — сердито отвечала Анфиса Павловна, — на что со мной! Да я урод что ли какой! Я еще, слава Богу, не остарок, мне всего двадцать семь лет…

— Все же не семнадцать, — справедливо заметила горничная.

— Многие мужчины предпочитают женщин ваших лет, — указала я, желая утешить оскорбленную Анфису Павловну.

— Конечно, — отвечала она, — человек солидный, умный никогда не выберет молодень-кой. — И она вышла из комнаты, ласково примолвя: "До свидания, душенька!".

— Что тебя-то до сих пор не выберет умный-то человек? — сказала вслед ей горничная.

— Она может услышать, — заметила я.

— А пусть… уж она надоела мне хуже горькой редьки. Ведь я за ней хожу. Одно глаженье, так с ума сведет… не наденет юбки не глаженой. А уж пялится, пялится перед зеркалом — ах ты, Боже мой! — то брови пощиплет, то щеки потрет — смотреть тошно! А перед барыней-то, поглядите-ка, какой постницей прикидывается. А что не по ней, так сейчас и нажалуется… Вот вы и совсем готовы.

Татьяна Петровна сказала мне длинную речь о моем положении, коснулась очень искусно правил общежития и уменья вести себя при посторонних, не пропустила и того, как должно быть скромною и осторожною с мужчинами. В заключение она сказала мне, что покойница тетушка вручила ей вексель, данный на мое имя, в пять тысяч серебром и что в этой сумме все мое богатство. Татьяна Петровна советовала мне, когда я получу эти деньги по векселю, положить их в приказ и не касаться их без крайней надобности, прибавив, что в ее доме я не буду иметь нужды в необходимом.

— Конечно, — прибавила она, — я не могу делать тебе роскошного туалета, но ты будешь одета прилично. На балы я тоже тебя вывозить не стану: бедной девушке балы не нужны. Впрочем, когда снимешь траур, я буду брать тебя на простенькие вечерки к знакомым, где ты можешь потанцевать…

— Я не танцую, — простодушно заметила я.

— Как не танцуешь? почему?

— По очень простой причине — не умею.

— Ах, Боже мой! до чего упущено, твое воспитание! Ну, нечего делать! надо тебя поучить. У меня есть знакомая гувернантка, я ей место-то доставила, попрошу ее. Девице в твои годы нельзя не уметь танцевать. Чем же ты будешь у меня заниматься? вышивать умеешь?

— Да, умею.

— Ну так я дам тебе работу. Вышей мне от нечего делать воротничок, покажи свое уменье. Я достану узоров, а там и для себя что-нибудь сработаешь. Вон Анфиса прекрасно шьет, она и тебя поучит, чего не сумеешь. Надо всегда что-нибудь работать: занятие — украшение женщины. А тебе это может очень со временем пригодиться. Много, много потеряла ты, что не жила у меня с детства, не то бы ты была! Уж не бегала бы целые дни по полям и лесам. Я не говорю: отчего не погулять, но чтоб все было в свое время и прилично. Посмотри-ка, — продолжала она, — вон у Анны Дмитриевны десяти лет девочка, как себя держит! какой вход! какой поклон! Ну, да что о том говорить, чего уж не воротишь! Я надеюсь, что и теперь ты многим воспользуешься: ты неглупа, этого нельзя у тебя отнять. Нужно побольше опытности да внимания к советам старших… Да, пожалуй-ста, выбрось из головы пустую сантиментальность — она ни к чему не поведет… Вспомни, в какую пропасть ввалилась было ты еще ребенком! Хорошо, что я приехала. Конечно, ты сделала это тогда так, не понимая последствий; ну а уж теперь, милая Генечка, другое дело: теперь ты должна дорожить своею репутацией. Девица — все равно что белое платье: малейшее пятнышко заметно. Теперь пойдем обедать. Где же Анфиса?

— Здесь, — отвечала та, вдруг явясь в дверях, у которых, по всей вероятности, она слушала речь Татьяны Петровны.

После обеда Татьяна Петровна пошла отдыхать, а я ушла в свою комнату, которая теперь сделалась для меня почти приятна. Здесь я была свободна; здесь я могла думать, плакать, молиться; здесь мне открывался вход в мой тайный, задушевный мир, где я вела беседу с моим прошедшим, перебирая, как скупец, свои сокровища, одно за другим мои воспоминания. Здесь самое будущее принимало для меня порой радужные оттенки. Но теперь я пришла к себе не с мечтами, не с воспоминаниями; в ушах моих раздавались слова: "Бедной девушке балы не нужны, бедная девушка должна работать…". И вот какую-то гувернантку попросят Христа ради поучить бедную девушку танцевать… и Татьяна Петровна сделает доброе дело, за которое я обязана буду заслуживать ей моею внимательностью и угождением!.. Вся кровь бросалась мне в голову при этих мыслях теперь, когда я была одна, потому что какое-то инстинктивное благоразумие руководило мной в присутствии Татьяны Петровны, заставляя меня молча выслушать ее. До сих пор я не была, не считалась бедною девушкой, — мне этого и в голову не приходило. Я так была богата там, где меня ласкали, где меня любили! И вот я, столько гордая, самонадеянная, — вдруг унижена, обессилена… Я, бедная девушка, живу в чужом доме, на чужой счет!.. Душа моя рвалась и металась, как дикий конь, на которого надели узду… Но чем больше рвалась она, тем упорнее вызывала я нравственные силы на помощь самой себе, чтоб одолеть ее волнение и смело взглянуть в глаза неутомимой действительности. Была даже какая-то горькая отрада в этой борьбе, в этом желании твердо и смело не только выносить свое положение, но и становиться выше равнодушием к нему. Удастся ли это? я не знала.

II

Уже около двух недель я жила у Татьяны Петровны. Великий пост был на исходе. Март дарил теми розовыми, ясными закатами, которые приятно действуют на душу.

Я села однажды к окну, чтоб полюбоваться, как горят под вечерними лучами главы церквей, окна и крыши домов, на которых блестел и искрился недавно выпавший уже весенний снег, — тот снег, о котором тетушка, бывало, говорила, что это "внучек за дедушкой идет".

Улицы почернели, стекла в окошках оттаяли; прохожие не кутались в воротники шуб; дамы гуляли в ваточных платьях и бурнусах. Я нечаянно взглянула на окна проти-воположного дома и увидела у одного из них две женские фигуры; они сидели рядом, очень близко друг к другу, и весело смеялись и говорили, глядя на проходящих. Лицо одной совсем прильнуло к стеклу, и мне нетрудно было разглядеть черные брови, живые черные глазки и полные розовые щечки. Прехорошенькое личико! Другая была в тени, но через несколько минут косвенные лучи упали на нее и помогли мне рассмотреть ее наружность. Это была русая, чрезвычайно грациозная головка, с пышными, отливающими золотом волосами, с чертами выразительными и приятными. В улыбке ее довольно больших, но правильно очерченных губ, было что-то необыкновенно привлекательное.

— Кто живет против нас? — спросила я Анфису Павловну, работавшую у другого окна.

— Низановы, две очень милые девицы; они живут у своего дедушки, почтенного, солидного человека.

— Знакомы они с тетушкой?

— Знакомы, они недавно были, да нас не было дома.

— У них нет ни отца, ни матери?

— Нет никого. Они всем обязаны дедушке: он их как дочерей содержит. Особенно старшую, Софью, он ужасно любит, жить без нее не может. Да вот он идет!

— Здравствуйте, Дмитрий Васильич! — закричала Анфиса Павловна, умильно отвечая на поклон пожилого мужчины, снявшего шляпу и открывшего седую голову, забывая, что он не мог ее слышать.

Хорошенько разглядеть его я не успела.

Лицо Анфисы Павловны несколько минут сохраняло умильное выражение после его поклона.

Вошла Татьяна Петровна, вставшая от послеобеденного сна.

— А что, Анфисочка, — сказала она, — послать бы к нашим старичкам (Нилу Иванычу и Антону Силычу), что они запали?

— Так что же, пошлите… А я сейчас с Дмитрием Васильичем раскланивалась.

— Тебе, мать моя, от него счастье, — он с тобой всегда любезен.

— А что ж, ведь он прекрасный человек.

— Поди-ка, пошли кого-нибудь к старичкам.

На другой день я подошла к окну в надежде увидеть Низановых. Брюнетка работала, блондинка читала; дедушка их ходил по комнате, часто останавливаясь у которого-нибудь окна и барабаня пальцами по стеклу. Вскоре он ушел со двора; девушки оставили занятия и опять стали говорить и смеяться.

— Как они счастливы! — подумала я.

Порой они смотрели на меня, наконец обе поклонились, я тоже поклонилась. Спустя несколько минут обе они, в шляпах и бурнусах, вышли из ворот и поворотили к нам.

У меня забилось сердце от приятного ожидания. Я вышла в залу и слышала, как звучный голос спросил: "Дома Татьяна Петровна?", — как слуга ответил, что "их дома нет (и в самом деле ее не было дома), а дома одна барышня".

— Ну, поди спроси барышню, может ли она принять нас?

Я велела просить.

— Мне захотелось поскорее познакомиться с вами, — сказала мне Софья, — вы скучаете и мечтаете; мы тоже скучаем порой; нам будет веселее вместе.

— А не мечтаете? — спросила я.

— Я? нет; вот она, Надя, мечтает, она еще молода, а я уж старуха.

— Вы старуха? — сказала я, глядя на ее молодое лицо.

— Вы по лицу не судите: наружность обманчива. Впрочем, бойтесь, я еще не такая старуха, чтоб не понимать порывов и увлечений молодого свежего сердца. Я старуха сама для себя, а не для других. Не могу ли быть вам чем-нибудь полезна? У меня довольно книг, узоров, если угодно. Я поблагодарила.

— Вы редко выезжаете? — спросила я.

— Редко, не стоит хлопот.

— Как не стоит хлопот? нельзя же быть без общества.

— У меня есть несколько домов, где я запросто, где я не связана ни глупым чванством, ни смешною чопорностью, — вот и общество. Впрочем, и нашему большому свету я делаю несколько официальных визитов, этим и кончаются все мои отношения к нему. Я слишком ленива, чтобы изучать все его законы, чтоб терять время на все его сплетни и интриги. Интересы здешней аристократии мне чужды и странны.

— А притом же, — сказала Надя, — нужны большие средства; светский туалет требует много денег.

— О, моя милая! — сказала Софья, слегка покраснев, — если бы у меня были большие средства, я сумела бы употребить их на что-нибудь получше и полезнее, чем на то, чтоб блистать нарядами здесь.

— Ну, уж все же лучше быть в обществе, чем жить так, как мы живем, — настоящий монастырь.

Софья улыбнулась.

— Ах, если б мы были свободны! — сказала Надя.

— Вот спроси m-lle Eugeenie, свободна ли она?

— Так будто ей и весело?

— Было время, — сказала я, — и мне было весело…

— Бедное дитя! — сказала Софья со вздохом после нескольких минут молчания, — в ваши годы, и уже горевать о прошедшем! Что ж, — продолжала она, — надейтесь, жизнь долга, авось и пошлет она вам счастье и радость. Кто молод, тот надеется или любит.

— Вы говорите это таким тоном, как будто сами уж любить не можете.

— Я… кажется, Татьяна Петровна приехала…

И в самом деле она приехала.

Татьяна Петровна очень любезно встретила гостей, спросила Софью о дедушке, потолковала с ней о новом архиерее, у которого была в тот день после обедни, перекинулась несколькими городскими новостями и проводила их приглашением не забывать ее, старуху. Софья, в свою очередь, попросила Татьяну Петровну позволить нам видеться почаще, на что та изъявила свое согласие.

Через несколько дней Татьяна Петровна отпустила меня к Низановым.

В сенях я позвонила. Мне отворил мальчик в худом засаленном казакине. Он побежал в другую комнату и торопливо сказал кому-то: "Доложи барышням". Женский голос отвечал: "Сейчас!".

Послышались шаги вверх по лестнице…

Между тем в боковых дверях показалась суровая фигура в халате и в ту же минуту' скрылась со словом "извините".

Вскоре прибежала Надя.

— Sophie просит вас к ней, — сказала она, — не взыщите, что мы принимаем вас запросто, а не в гостиной. Дедушка еще не одет и ходит по тем комнатам.

Я взошла. Наверху было всего две маленькие комнатки. В одной стояли шкафы для платьев, столы и пяльцы, за которыми шила девочка, в другой комнате жили две сестры. Лучи мартовского солнца сквозили в белые кисейные занавески на окнах; по стенам стояли две кушетки и кресло, перед которым находился письменный стол. На окнах много зелени, в особенности плющ вился по всем направлениям, впадая зелеными гирляндами даже на раму зеркала в простенке.

— Как я рада вас видеть! — сказала Софья. — Снимите, душка, вашу шляпку и садитесь.

Софья была в самой простой темной шерстяной блузе с белым гладеньким батистовым воротничком. Костюм ее был почти небрежен, пелеринка съехала набок, но блестящая белизна ее белья и прекрасно обутая ножка, маленькая, почти детская, смягчали эту небрежность.

— Простите, — сказала она, — я вас встречаю такою неряхой. Я не могу носить корсета, у меня грудь болит. Я целое утро лежала, оттого и волосы не в порядке.

Она подошла к зеркалу и поправила прическу и пелеринку.

— Вот и пелеринка съехала набок, — продолжала она. — Милая Надя! приколи мне ее. Да мне хочется чаю. Прикажи поставить самовар.

— Разве вы не пили еще чаю? (Было 12 часов утра).

— Пили, но я всегда еще пью в это время. Вы не откажетесь?

— Не откажусь выпить чашку. Вы хвораете?

— Да, по утрам я чувствую себя дурно. Нервы…

— Что ж вы не лечитесь?

— Лечилась, да толку мало; надоело.

— Вам бы на воды ехать.

— К этому много препятствий. Проживу как-нибудь. Половина жизни, лучшая половина прожита, о другой не стоит хлопотать.

— В ваши годы! — сказала я в свою очередь.

— В мои годы! Я вам говорила, что я старуха. Мне двадцать семь лет.

— Не может быть!

И в самом деле, на вид ей казалось не более девятнадцати лет.

— У меня такое лицо. Это фамильная моложавость. Уж такая живучая натура.

Вскоре она развеселилась; мы болтали о чем попало, рассказывали смешные анекдоты. Вдруг послышались тяжелые шаги на лестнице. Лица девушек отуманились, как будто даже страх выразился на них. Они обе в один голос сказали: "Дедушка!", — но Софья сказала эти слова спокойно и холодно, а Надя — с видимою досадой.

Дедушка вошел.

Тут я могла разглядеть его лицо: оно было продолговатое, худощавое; крутой лоб, вместе с бровями надвинувшийся на глаза, напомнил Тарханова; нос прямой, короткий; губы тонкие, с резкими чертами на углах; борода вытянутая и загнутая. Светло-серые глаза глядели быстро, с какою-то суровою рассеянностью, не останавливаясь ни на чем. Смотря на него, думалось, что он сдерживает внутренний гнев, внутреннее недовольство окружающими и что вот-вот сейчас скажет что-нибудь неприятное. Чувствовалось, что ему все не нравится, все не по нем.

Софья познакомила нас.

— Вы навсегда останетесь у Татьяны Петровны или на время? Ведь Авдотья Петровна умерла?

Я отвечала утвердительно на эти вопросы.

— Оставила ли вам что-нибудь Авдотья Петровна? Софья вспыхнула.

— Да, она дала мне вексель в небольшую сумму.

— Ну, все же это вам пригодится, хоть на приданое. Каких лет умерла Авдотья Петровна? ведь, я думаю, ей под семьдесят было?

— Да, уж было.

— Ну что же, слава Богу, пожила. Для женщины это очень довольно.

— Однако все же Евгении Александровне очень тяжела эта потеря, — сказала Софья.

— Что ж делать? этого надо было ожидать. Смерть — вещь обыкновенная, особливо в наши годы, она уж в порядке вещей. Вот молодой человек умирает — жаль: тут нарушается закон природы.

— А все равно жаль, стар или молод умирает тот, кого любишь…

— Ну, уж это, душа моя, ваши женские рассуждения. Уж как женщины начнут рассуждать, так беги дальше… — сказал он резко.

— Разве женщины не способны рассуждать? — спросила я.

— Вы способны рассуждать о чепчике, о модах, — вот это ваше дело.

— Неужели нам только это дано в удел? — сказала я.

— Э, сударыня! удел-то дан вам прекрасный, да вы презираете его. Фи! как можно! — романтизмом питаетесь, фантазиями. Страсти различные сочиняете себе… Посмотрите-ка, нынче девушка замуж не иначе пойдет, как дай ей по страсти, а страсть-то прогорит, тут — фю! — и свисти в ноготок.

— Нельзя же без любви, — вдруг отозвалась Надя.

— Ну, уж и ты туда же! — закричал он. — Уж ты, сделай милость, не мешайся! Ты, матушка, живешь фантазиями! Ты — материальность… Тебе бы только романы читать.

— Такая же материальность, как все, — пробормотала Надя надувшись.

— Бормочи, бормочи себе под нос. Да! я все не дело говорю, я старый дурак!

Софья не выдержала и сказала с горечью:

— Ах, дедушка! можно ли это! кто ж это думает?

— Да ведь я знаю, что вы это думаете! Вам все не нравится. Вы бы все по-своему перевернули! Погоди вот, умру; вот тогда вспомните меня, да поздно. Тогда…

Но Софья быстро вспрыгнула к нему на колени, обняла его и прервала его речь поцелуями.

— Не смейте этого говорить, не смейте, — говорила она с ласковою фамильярностью, — я разозлюсь, я буду больна…

Он, видимо, смягчился, но старался скрывать это смягчение нахмуренным видом.

— Нечего злиться, душа моя, — отвечал он уже довольно нежно, хотя все еще раздра-жительно. — Я дело говорю… А по-моему, когда старший говорит, — хорошо ли, дурно ли, так ли, не так ли, — младшие должны молчать. Правда ли, Евгения Александровна? — обратился он ко мне.

— Я думаю, правда, — отвечала я против души, единственно из страха возобновить его резкий, громкий говор противоречием.

— Да, — сказал он, — все вы, должно быть, не так думаете. Вот и самовар принесли. Пейте чай, а мне нужно съездить.

— Куда вы едете? — спросила Софья.

— Мало ли куда нужно! экое ведь женское любопытство.

— Я так спросила.

— Так, так! то-то и есть, что вы делаете все так, не подумавши. Что придет в голову, то и давай. Также как давеча, вдруг пришла фантазия — дымом пахнет… а дымом и не думает пахнуть… Ну, прощай, душа моя!

Софья поцеловала у него руку, Надя последовала ее примеру.

— Не пугайтесь дедушкиной резкости, Евгения Александровна, — сказала мне Софья, — он подчас раздражителен, особенно, когда его что-нибудь заботит… В сущности, это благородный, честный человек, уверяю вас. У него здравый, практический ум, много опытности, довольно верный взгляд на многие предметы.

— Я вам верю…

— Ну уж, мой друг, — сказала Надя, — Бог с ней, с его честностью, с его благород-ством! Пусть бы он был поменьше честен и благороден, только бы не кричал так.

Софья засмеялась.

— Что делать, моя милая, у всякого свои слабости. Вот ты не можешь говорить с ним спокойно, всегда каким-то недовольным тоном отвечаешь; не можешь промолчать ни разу на его замечания, а это бы избавило нас обеих от многих неприятностей…

— Не могу! — сказала Надя, — делаюсь больна, если переломлю себя. Слышите, — сказала она мне, — есть ли человеческая возможность сделать из себя деревяшку, быть безгласной, быть дурой — не сметь сказать ни одного слова? Вас, например, стали бы сейчас уверять, что у вас бородавка на носу, и если бы вы осмелились сказать "нет!", подняли бы страшный крик и историю! Было бы вам это приятно? Да это ад, это пытка! Я точно над пропастью хожу по тоненькой жердочке и каждую минуту обмираю, чтоб не оступиться…

— Ведь он часто и правду говорит, моя милая.

— Бог с ним и с правдою! — отвечала Надя, — эта правда опротивеет. Он воображает, что грубостью и криком заставит полюбить истину. Он, право, похож на тех миссионеров, которые огнем и мечом проповедовали христианство.

— Ну, довольно об этом. Евгении Александровне, я думаю, не оставит приятного впечатления первый визит к нам. Как хорош свет солнца! — сказала она после некоторого молчания, глядя, как солнечный луч озарял ветки плюща и рисовал их правильною тенью на белых занавесках. — Что, если бы не было солнца, весны и цветов, — продолжала она, — я бы с ума сошла. У меня едва достает сил переносить нашу угрюмую, морозную восьми-месячную зиму. К концу я начинаю впадать в физическое и нравственное утомление, и продолжись зима еще два месяца — мне кажется, я умерла бы.

С этих пор я часто бывала у Низановых.

Дмитрий Васильевич Низанов был странный человек. Я следила с невольным любо-пытством за этим многосложным характером, достойным пера не столь слабого, как мое.

Особенность этого характера заключалась не в главных правилах и убеждениях. Обозначение и разъяснение этих правил и убеждений указало бы только на одну сторону его и сделало бы его похожим на многих и многих, тогда как это сходство не довершило бы и вполовину портрета. Нет, у него в характере было несколько физиономий, если можно так выразиться, и все они сливались в одну, под одним господствующим суровым колоритом. Дух неудержимого противоречия царствовал в душе этого человека; он противоречил всем и каждому; противоречил даже самому себе, если слышал собственные свои мнения в устах других, особенно в устах тех, кому он хотел доказать, что они глупее его и что у него на все свой взгляд. Он даже до того увлекался этою страстью иметь свой взгляд, что, будучи человеком умным от природы, говорил иногда несообразности. Эти противоречия лились страшным потоком особенно тогда, когда дело доходило до предметов, выходящих из круга его понятий. Искажать эти предметы, налагать на них печать своего странного суждения — было для него каким-то особенным наслаждением.

Но когда он встречался с людьми практическими, когда дело шло о какой-нибудь материальной общественной пользе или общественном учреждении или решался так, между собой, какой-нибудь административный вопрос, тогда Дмитрий Васильевич выказывал мудрость прямую, опытную, здравую. Честность и правди-вость его признавались всеми.

Этот человек, за порогом своей домашней жизни и за порогом интересов души и сердца, искусства и науки, был человек полезный и дельный.

В домашней жизни он создал себе железный трон, и воля близких, нравственная самостоятельность их личности разбивалась об этот трон.

Он преследовал их даже в самых намерениях, он подозревал, угадывал эти намерения (это значит, что он все-таки понимал человеческую природу) и громил, душил, давил их своими грозными, раздражающими сентенциями. Он неутомимо преследовал одну цель: заставить Софью и Надю, а хорошо бы и всех, думать, чувствовать, глядеть на Божий свет и людей так, как он сам думает, чувствует и глядит. Никакого отступления от этих требований он не допускал, самую натуру хотел бы он переделать.

И все эти преследования он пересыпал выражениями нежности не только к Софье, которую любил истинно, но даже и к неудержимой спорщице Наде, которая немало способствовала дурному расположению его духа. Он не был злопамятен, и ласка производила на него подчас благодатное воздействие.

Жизнь его сложилась из мелочей, между тем как душа стремилась к более возвышенной деятельности, и вот, чтоб удовлетворить этой душевной потребности, он часто из пустой причины, из ничтожного обстоятельства делал важные, строгие и мрачные нравственные выводы и клал камнем на сердце то, что могло бы скользнуть тихо и незаметно, не оставляя тягостного впечатления.

Может быть, человек с его волей и точно много бы мог сделать, мог бы иметь огромное влияние на близких ему, но способы, которые употреблял он, были ложны и неправильны; он в самом деле походил на тех миссионеров, которые огнем и мечом проповедовали христианскую веру. При всем этом он был вполне убежден, что он человек кроткий, уступчивый.

Ко мне был он расположен очень милостиво.

Удивятся, может быть, что он даже с первого моего знакомства с ними прямо начал свои нотации молодым девушкам; но он не стеснялся ни при ком, вследствие убеждения в глубокой правоте своей в подобных сценах, и даже с какою-то торжественною уверенностью отдавал себя на суд посторонним, будучи убежден, что всякий примет его сторону.

Повторяю, странный человек был Дмитрий Васильевич.

Вот несколько сцен, в которых он говорит сам за себя.

— Скоро и весна! Какое счастье! — сказала однажды Софья, когда мы, отобедавши, сидели в небольшой диванной Низановых.

Дмитрий Васильевич ходил взад и вперед, мурлыча про себя не то песню какую, не то собственную фантазию.

— Да, сказал он, вслушавшись в слова внучки, — если бы не было зимы, ведь человек не чувствовал бы такого удовольствия при наступлении весны; а вот теперь это так приятно, все начнет оживать… Так-то, дружок мой Сонечка.

— Не худо бы, дедушка, — сказала она, — если б зима была покороче.

— Зима как зима, — отвечал он, — ведь это вы создаете себе разные фантазии, а я так никогда не тягощусь зимой.

— Нет, я чувствую себя дурно, особенно в сильные морозы.

— Воображай, мой друг, воображай себе разные вздоры! Ну может ли быть, чтоб для русского человека были нездоровы морозы! Да что ты, из Италии что ли приехала? Все это он проговорил уже певучим резким голосом.

— Да ведь уж я, дедушка, не виновата.

— Конечно, конечно… на все можно себя настроить. Я тебе говорю, душа моя, серьезно, что ты находишься на опасной дороге; ты удержись, ты работай над собой. Девушка ты не дура, а составляешь такие глупые идеи, что, право, слышать смешно.

— Какие же идеи, дедушка?

— Вот в том и беда, что ты не видишь своих недостатков. Что ты, матушка, думаешь, в Италии-то, рай что ли земной? Ошибаешься, моя милая, ошибаешься! Путешествиям ты веришь? Врут они все, врут! (Почти крик).

— Да я не говорю об Италии.

— Не говоришь, да в душе-то у тебя что?

— Признаюсь, я хотела бы жить где-нибудь поюжнее, в России же, если бы была возможность.

— А чего нельзя, того и желать не должно. Вот как по-моему следует. То есть там хорошо, где нас нет. "Мне моркотно молоденьке, нигде места не найду". Уж чисто моркотно вам, как я погляжу! Какая неблагодарность, к Творцу-то какая неблагодарность! Дан холст — нет, видите, толст. Желания-то человеческие беспредельны; только дай им волю — тут-то и яд, тонкий яд, — не мышьяк, не сулема, а нравственный яд…

Софья замолчала. Дмитрий Васильевич долго еще развивал причины ее нравственной порчи, но, не слыша возражений, также умолк.

Через несколько минут он подошел к ней и сказал нежно:

— Прощай, ангел мой, я пойду отдохнуть, — и поцеловал ее.

Раз Софья, утомив зрение продолжительным чтением, опустила сторы на окнах. Приходит дедушка.

— Это зачем опустила сторы?

— Солнце прямо в глаза, дедушка.

— Удивляюсь! для меня так ничего нет приятнее солнца. Я не знаю, что вы за люди! Право, душечка, даже видеть неприятно, что внука моя, точно разбойник, убегает дневного света.

Надя с трудом удержалась от смеха, да — грешный человек — и я чуть не расхохоталась. Софья тоже состроила оцепенелую физиономию, чтоб не улыбнуться, и подошла поднять стору.

— Да оставь, оставь, мой друг, приучи себя к потемкам. Вот как я этих глупостей не делаю, так могу прямо смотреть на солнце…

— Вот какой у нас орел! — шепнула Надя. — Не у всякого такое прочное зрение, — сказала она вслух.

— Уж ты-то молчи, пожалуйста!

— Я правду сказала…

— Ну да, конечно, я вру, а ты правду говоришь. А по-моему, когда старший говорит, меньшие должны молчать.

— Да что же это такое, — продолжала Надя, несмотря на все мины Софьи, выражавшие просьбу молчать, — нельзя слова сказать…

— Да уж, матушка, ты мне скоро глаза выцарапаешь!

— Что же я сказала?

— Пошла, пошла! Смотри, уж позеленела от злости.

— Я и не думала зеленеть от злости…

Все мины Софьи пропали даром. Раздражительная, упрямая, вспыльчивая Надя продолжала отвечать и затеяла неприятную историю; дедушка вспылил и кричал ужасно, наговорил ей оскорбительных вещей, вызванных ею же самой, и кончилось тем, что она со слезами вышла из комнаты, потому что иначе не хотела или не могла заставить себя замолчать.

Когда мы остались одни, Надя разразилась ропотом; Софья была расстроена и за дедушку, которого любила, — несмотря ни на что, я понимала, что ему самому неприятно было, что он так вспылил, — и за Надю, которая плакала.

— Скажи мне, Надя, — сказала ей Софья, — тебе доставляет особенное наслаждение отвечать ему? Ведь ты очень хорошо знаешь, что за это наслаждение ты дороже заплатишь, чем оно стоит… Промолчи ты, и ничего бы не было.

— Не могу я. Что ж мне делать, не могу!

— Милая моя! — сказала Софья, — ты знаешь, как я была вспыльчива; ты знаешь, что не без труда переделала я себя. Дедушку ты не переменишь, а только доведешь, да уже и довела, до крайней раздражительности с тобой. Посмотри, ведь слова не может сказать с тобой без крика. Что же это будет? Все мои труды пропали даром. Я мучусь, я в таком страхе, когда ты начинаешь с ним говорить, что чувствую себя просто несчастной.

— Да что я сказала, что сказала такого?

— Тон музыку делает.

— Тон у меня обыкновенный, тебе только хочется обвинить меня понапрасну.

— Как тебе могло прийти это в голову? Я говорю только правду, ты прибавляешь зло. Мы обе могли бы жить покойнее, если бы у тебя было побольше силы воли.

— Я не могу, как ты, выносить все это. За что он на меня опрокинулся?

— За то, что ты всегда что-нибудь возражаешь, и возражаешь бесконечно! А, право, часто бываешь сама виновата.

— Господи! несчастная я! — вскричала вдруг Надя, — хоть бы умереть мне поскорее! — И в припадке неожиданного бешенства она упала на диван и била себя кулаками в грудь и в голову.

Софья спокойно и печально смотрела на эту комедию. Я бросилась к Наде и схватила ее за руку.

— Не уговаривайте ее, милая Генечка, она будет после покойнее и веселее.

Этот равнодушный тон, это спокойствие удивительно как подействовали на Надю. Она встала и успокоилась мгновенно.

Софья завела со мной разговор о посторонних предметах. Погодя немного, Надя подошла к ней и, обняв ее с нежностью, сказала:

— Ты сердишься на меня?

— Ты знаешь, что нет; но мне жаль, что ты, такая хорошенькая, такая умненькая, подвержена такой страшной нравственной болезни, искажающей до дурноты твое лицо. Если ты выйдешь замуж, очень приятно будет мужу глядеть, как ты беснуешься! Ведь уж он не будет иметь моей снисходительности.

— Ну не сердись, ангел мой, не сердись!

— А назавтра то же? — сказала Софья.

— Нет, уж я не буду ничего говорить.

— Увидим.

Надя при первом же споре не сдержала свое обещание не возражать дедушке. Пустив на задор ему какую-то фразу, она, как только начал он возвышать голос, вскочила, не дослушав его, выбежала вон из комнаты и хлопнула дверью. Софья обомлела. Дедушка имел теперь полное право рассердиться, но он, к удивлению моему, сказал, правда, сердито, но довольно тихо:

— Софья Павловна! Ты изволь сказать своей сестрице, чтоб она не смела этого делать, а то я ее из дому вышвырну. Смотри-ка, уж дверьми изволит хлопать! Ну в какой порядочной семье это делается? я думаю, ни в одном доме не позволят себе подобной выходки против старших. Ты изволь ее унимать, если не хочешь, чтоб я вытолкал ее. Ты старшая; она говорит, что любит тебя, ну так и действуй; не заставь действовать меня, уж я примусь не по-твоему. Что, Евгения Александровна, — обратился он ко мне, — вы этак поступаете со своею тетушкой? Я человек кроткий, я не деспот, я их, кажется, ни в чем не стесняю…

Софья приласкалась к нему, и он успокоился.

С Надей опять была у Софьи прежняя история; опять увещания Софьи, опять бешенство и вспыльчивость Нади, обращенные на себя, потом примирение, потом обещание — в буквальном смысле — не хлопать дверью. Чем-то она заменит это хлопанье? Бедная Софья!

Я от души полюбила молодых девушек, особенно Софью. Чем больше всматрива-лась я в эту девушку, тем больше проникалась к ней самым живым участием, самым искренним сочувствием. Меня увлекал ее ум, живой, образованный, своебытный. В ее ласках, в ее манерах было что-то чарующее. Надя недаром называла ее волшебницей. Часто, ленивая, холодная, она вдруг перерождалась и согревала ваше сердце такою глубокою симпатичностью, такою благодатною лаской, что вам становилось весело и хорошо, как при лучах весеннего солнца. Ничье страдание не было для нее чуждо: она всякого умела ободрить и развеселить. И если задевала нечаянно какую-нибудь грустную струну в чужом сердце, то тотчас же старалась сгладить неприятное впечатление. В ней столько было силы воли, что она не позволяла разрушать себя житейским невзгодам. Она не бегала действительности, но вглядывалась в нее кротко и любовно и желала только, чтобы по временам туманные дни ее жизни озарялись солнечным светом. В прошедшей своей юности она любила и была любима страстно, но пронеслась над нею какая-то тайная буря и смяла навсегда ее счастье; после этого измученное сердце ее уже не искало страсти, оно устало для нее, и на Надю и дедушку перенеслась вся глубокая, ясная и прочная нежность этого сердца. Но судьба, как нарочно, устроила так, что именно эти два существа, огорчая и раздражая друг друга, были для нее источником многих неприятностей.

Обманутая в лучших надеждах, придавленная в домашней жизни железною волей деда, эта женщина тихо и спокойно глядела в свою будущность, где было уже все для нее определено, где ничто не манило ее, кроме спокойствия и свободы, которые должны были прийти поздно. И если вспыхивала она порой ропотом и негодованием, то считала это слабостью, пароксизмом душевной болезни, как она выражалась. Ясное небо, распустившийся цветок, заунывная песня на улице — все доставляло ей долгое и тихое наслаждение.

— Берегите свою душу, Генечка, — часто говорила она мне, — не выдавайте ее на жертву первому горю; берегите свои силы — жизнь долга, доживать ее убитой и обессиленной тяжело.

Однажды я пришла к ним утром.

Она была, по обыкновению, как-то лениво-спокойна. Вдруг среди веселого разговора брови ее сдвинулись, на побледневшем лице выразились тоска и страдание. Мы с Надей посмотрели на нее с беспокойством и участием.

— Ради Бога, не тревожьтесь, — сказала она, — у меня по временам болят старые раны; это сейчас пройдет.

Она отошла, села в угол и горько зарыдала.

— Глупая нервность! — сказала она, наплакавшись, — это истерика; теперь я опять покойна, все прошло.

И вправду она была опять по-прежнему.

О, как мне иногда было жаль ее! как было жаль, что судьба втиснула в такую узкую, бесцветную среду эту сильную, энергическую душу. Разумно сознавая невозможность расширить эту среду, она сама сжимала, давила свою богатую природу, чтобы установиться в ней по возможности. Когда ее томление, ее жажда, ее тоска по лучшей жизни вспыхивали, она безжалостно усмиряла их силой воли. Она походила на больного, строго исполняющего предписания опытного врача, с желанием выздороветь. Врач этот был рассудок, болезнь — стремление души к наслаждениям высшим и благородным. Прекрасная болезнь, но все-таки болезнь, особенно при таких грустных обстоятельствах.

К сожалению, недолго довелось мне пользоваться обществом Низановых. Дмитрий Васильевич неожиданно получил значительное наследство и в конце апреля отправился со своими внучками в другую, довольно отдаленную губернию.

Хотя и грустно мне было с ними расстаться, но я порадовалась за них и пожелала им счастья.

III

Татьяна Петровна переезжала на лето в деревню, и вскоре после отъезда Низановых засуетилась и Степанида Ивановна, укладывая банки, бутылки и всякую домашнюю утварь в корзины и кульки для отправки на подводах в деревню. Анна возилась с барыниным гардеробом, горничные — каждая со своим добром. Татьяна Петровна ни во что не вмешивалась; ее дело было только отдать приказание да наказать, чтоб было взято все, что нужно. Так как переезды совершались каждый год, то и знали, что нужно. Однако Анна, вероятно, затрудняясь переменой, представлявшеюся в моей особе, решилась спросить барыню, в какой сундук прикажет она уложить мои вещи.

— Ах, мать моя! будто ты не знаешь? ну уложи куда-нибудь. Пришла беспокоить меня об эдаком вздоре!

Анна скрылась. Через нескоько минут она явилась ко мне в мою комнату.

— Вы извольте, Евгения Александровна, переписать все ваше, чтобы после какого греха не вышло.

Удовлетворив ее требованиям, я сдала ей на руки мое имущество.

Наконец настал день отъезда.

С особенным удовольствием села я в высокую старую четырехместную карету, запряженную четверней, с форейтором, жирными, добрыми конями, о которых Татьяна Петровна имела самое нежное попечение и потому всегда ездила шагом. Проехав несколько мощеных и немощеных улиц, мы выбрались за заставу, и на меня пахнуло свежим воздухом полей.

Еще первый год в моей жизни я до первых чисел мая не видала озими, леса и далекого горизонта.

Березы, одетые молодым листом, разливали аромат и весело качали своими зелеными вершинами. Что-то знакомое, привольное, радостное обуяло мою душу; мне хотелось выскочить из экипажа, бежать по мягкому лугу, нарвать незабудок, купальницы, синих колокольчиков. Мне хотелось следить за весенними облаками не из узкого окна кареты, а разлегшись на душистой траве. Вон там, вдали, сосновая роща; вон бабочки кружатся над цветами; вот и жаворонок залился своею весеннею песнью…

— Боже мой! Боже мой! как все хорошо! — невольно сказала я вслух, высунувшись в окно.

— Что это так хорошо? — спросила Татьяна Петровна.

— А вот все это, — отвечала я, — поле, небо, лес.

— Ах ты деревенская барышня! — сказала Татьяна Петровна довольно снисходительно. — Смотри не ушибись на первом толчке; смотреть страшно, как ты сидишь, — вся высунулась в окно. Любуйся так своими полями, а то и неприлично так выглядывать: могут встретиться знакомые. Я уселась чинно и прямо.

— Вы любите деревню, Анфиса Павловна? — спросила я мою соседку.

— Что-с? — отозвалась она резко.

— Любите вы деревню? Вы спите что ли?

— И не думаю… мне все равно, где ни жить: в городе ли, в деревне.

— Ну, полно, Анфиса, город больше любишь; да, признаться, я и сама не могу жить зимой в деревне. Не хочешь ли, я тебя с Анфисой оставлю на зиму в деревне? — спросила она меня.

— Нет, соскучатся, — отвечала та, невольно испугавшись.

— Что ж, можно найти занятие — крыс ловить.

И Татьяна Петровна сама засмеялась своей острой шутке.

— Это молоденьким хорошо, а мы уж стары.

— Давно ли ты в старухи записалась?

— Уж я веду-то себя давно, как старуха.

— И прекрасно делаешь: ничего нет смешнее старых девушек, которые молодятся.

— Я, по-вашему, с семнадцати лет старая девушка. Татьяна Петровна была в веселом расположении духа; видно, и на нее благотворно действовал загородный воздух. Она, впрочем, с некоторого времени не казалась мне такою сухою и строгою, какою я видела ее прежде. У нее были только свои правила и свои коренные привычки смотреть на вещи. А так как в ней было некоторое фамильное сходство в чертах с покойною тетушкой, то мне подчас хотелось полюбить ее и приобрести ее расположение.

Так как усадьба Татьяны Петровны была только в тридцати верстах от города, то мы скоро приехали. Мы подъезжали дорогой, лежащею между полей, зеленеющих озимью; место было открытое и ровное; две довольно большие рощи зеленели в стороне за полями. Эти рощи, равно как и поля, принадлежали к усадьбе. Мы въехали на широкий двор с приличными строениями и подъехали к довольно большому каменному дому мрачной наружности.

Все это имение досталось Татьяне Петровне после ее мужа, с которым она жила недолго. Замуж она вышла уже немолодою. Впрочем, она была гораздо моложе моей тетушки, и ей на вид казалось лет сорок.

На крыльце встретил нас пожилой человек с полубарскою физиономией, в темно-буром сюртуке, с маленькими глазами и огромными рыжими бакенбардами; это был приказчик, которого я видала и в городе, куда он приезжал с отчетом и за приказаниями, но приказания эти были только одною формой: он сам очень ловко их подсказывал и таким образом избавлял помещицу от лишней заботы.

Татьяна Петровна, как все люди, эгоистические по натуре, не любила труда и заботливых наблюдений.

Покуда разбирались и хлопотали в доме, я успела уже обежать комнаты, вышла на балкон и сошла в маленький квадратный садик, окруженный стрижеными липовыми аллейками; осмотрела его небольшие, тоже квадратные, цветники и скамеечки, расставленные по всем четырем углам. Сад был обнесен невысоким, но плотным частоколом. Одною стороной выходил он на дорогу, другою примыкал к теплице. Мне показалось в нем тесно и скучно.

Я возвратилась в дом. Комнаты, хотя и были освещены ярким весенним солнцем, но пахли еще пустотой и зимнею сыростью. Приемные комнаты, с чинно уставленными креслами и диванами, обитыми полинялою шерстяною тканью и как будто привинченными к полу, показались мне холодны и пусты; шаги в них раздавались глухо и дико, как будто самые комнаты одичали, редко посещаемые живыми существами. Я бы не решилась сдвинуть в них ни одного кресла; мне казалось, что сейчас явится какой-нибудь грозный дух и накажет меня за беспорядок. Несколько потемневших картин висели по стенам; сюжеты их большею частью были из священной истории.

Татьяна Петровна поместилась в небольшой комнате с лежанкой в другой половине дома и расположилась пить чай.

— Ты была в саду, Генечка? — спросила она меня. — Вот у меня садик, хотя и небольшой, но в порядке, не то что у покойной сестрицы: там сад был совсем запущен. Ну при ее ли состоянии было поддерживать такой огромный сад! И дом-то весь заглушил, в окна лез.

— Я его очень любила, — сказала я.

— Ну да тебе в нем бегать было просторно.

— У нас было много воздушных жасминов, белой и лиловой сирени… всяких цветов.

— Хорошо, что ты напомнила мне о воздушных жасминах; надо достать кустик да посадить. А вот посмотри-ка там, в огороде, сколько ягод.

— Вы мне, ma tante,[16] позволите гулять подальше в поле? Я привыкла много гулять.

— Неужели одна?

— Одна, ma tante.

— Как ты не боишься? мало ли что может случиться! Все до времени… Вот гуляйте вместе с Анфисой.

— Очень рада, — отвечала та.

— Степанида Ивановна! где моя комната? — спросила я ключницу, выйдя в девичью.

— Вон, матушка, наверху; пожалуй за мной, я провожу.

— Что, вы рады ли деревне, Степанида Ивановна?

— Что, матушка, наше дело подвластное: куда прикажут, и едешь; родных у меня нет. В городе-то вот только тем хорошо, что церковь Божья близко; грешница, хоть лоб-то лишний раз перекрестишь.

— Молиться везде можно.

— Да уж, матушка, живешь на грехе, — какая молитва! Вон посмотришь, добрые люди где-где по святым местам не побывают! У меня есть старушка знакомая, так она в Киев три раза ходила, в Соловках была. Чтой-то, как она поскажет, каких она мест не видала! А в Киеве-то, говорят, груши да чернослив так вот растут, как у нас рябина либо черемуха. Уродил же Господь этакую сторонку! хоть бы глазком взглянул, да и умер!

Путешествие в Киев сделалось у Степаниды Ивановны со времени знакомства ее с год тому назад с одною старушкой богомолкой постоянною мечтой. Эта мечта тревожила ее до такой степени, что Степанида Ивановна начинала тяготиться своими обязанностями и часто говорила:

— Хоть бы уж отпустила меня Татьяна Петровна! Послужила я ей, и без меня у нее много, ну на что я ей нужна?

По кладовым-то есть кому ходить. Хоть бы я о душе-то своей порадела.

— Эх, Степанида Ивановна! неужели вы думаете, что как вы пошатаетесь по разным местам, так и спасетесь? — замечала я ей.

— Так неужто здесь, на этаком грехе, спасенье? Только, окаянная, осудишь, лишнее скажешь, ну видишь — не терпится.

Грехом она называла все соблазнительные вольности молодых горничных, возмущавшие ее до глубины души.

Степанида Ивановна очень любила меня и делилась со мной всеми своими горестями. Но не всегда жаловалась Степанида Ивановна; часто, когда я уже укладывалась в постель, она приходила ко мне в ночном костюме (она спала в смежной комнате), то есть в одной рубашке и платке на голове, вставала на колени у моей кровати и разговаривала о разных интересных предметах. Мне доставляло удовольствие говорить ей о вещах неслыханных и до сих пор неподозреваемых ею. Она, старая Степанида Ивановна, с совершенно детским, жадным любопытством слушала меня. Да и как ей было не слушать: от меня узнавала она, что есть страны, где не бывает зимы, что есть далеко-далеко большое государство Китай, откуда привозят чай, столь ею любимый, где он растет в полях и где его собирают, как у нас сено, узнавала, какие люди в Китае и что они идолопоклонники. Также узнала она за великую новость, что французы, немцы, итальянцы — христиане, а турки веруют в Бога и не верят в Христа.

Пожелав мне покойной ночи, она всегда говорила, уходя:

— Больно вы умны, матушка. Господь открыл вам… А-а-х! чего нет на белом свете!

Вскоре получили письмо от Лизы, в котором извещалось, что она с мужем по разным причинам не может приехать нынешнее лето, а что если будут живы, то на будущее лето непременно постараются быть.

Татьяна Петровна получила также письмо от Абрама Иваныча (весельчака генерала, приезжавшего на свадьбу Лизы и покровительствующего ее мужу). Тетушка объявила, что Абрам Иваныч обещается в июле месяце непременно приехать к ней погостить. Она объявила это с какою-то скрытою радостью, и хотя в голосе ее было обычное равнодушие, но лицо оживилось до того, что покрылось ярким румянцем.

— Вот, — прибавила она, — нынче уж таких знакомств не делают: пятнадцать лет я его знаю, и во все это время никогда не переменялся. В память покойного моего друга (так называла она своего мужа) он готов для меня в огонь и в воду.

— Почтенный человек! — сказала Анфиса, — уж точно, он для вас все равно что родной…

Татьяна Петровна как-то подозрительно взглянула на Анфису; но видя, что та бесстрастно стегает иголкой, отвернулась и сказала:

— Родные бывают в двадцать раз хуже. Вот есть у меня родной братец — все равно что чужой.

— Это дядюшка Василий Петрович?

— Да, ведь ты его знаешь. Что? допекал, я думаю, он покойницу сестрицу, как жил у вас прошедшее лето?

— Случалось.

— Уж я так и думала, как она написала мне, что к вам этот дорогой гость пожаловал.

— Где он теперь служит, тетушка?

— Хорошее место получил; еще, право, он счастлив. После этого тетушка взяла со стола письмо Абрама Иваныча и стала его снова перечитывать.

Я глядела на тетушку, и мне вдруг пришел в голову странный вопрос: могла ли бы она влюбиться?

Однажды я взяла карты и стала их раскладывать перед Татьяной Петровной.

— Что ты это, гадаешь что ли? — спросила она меня.

— Гадаю.

— Будто ты что-нибудь и смыслишь?

— О, я мастерица! Я у Катерины Никитишны выучилась.

— Ну-ка, погадай.

— Извольте, задумывайте.

— Ну, на трефовую даму.

Я разложила карты, движимая каким-то особенным вдохновением.

— Ну что же вам сказать? У этой дамы есть король, который желает ее видеть. Желание его исполнится. У этой дамы на душе есть тайная, глубокая любовь, в которой она не признается никому. Она думает, что о ней не догадывается даже и тот, кого она любит, а он знает это или догадывается. Она не надеется, не ждет ничего, но в жизни ее случится счастливый переворот: ей предстоит дорога. Тетушка улыбнулась и сказала:

— Кажется, ты все врешь.

Она еще никогда так фамильярно-ласково не говаривала со мной.

— Погодите, еще не все, с чем останется.

Я сняла пары, трефовая дама осталась с червонным королем и трефовою девяткой.

— Видите, она не расстанется с червонным королем и будет жить с ним вместе, в одном доме. Дама эта, — продолжала я, выдергивая еще несколько карт, — очень недоверчива; она кажется веселою и покойною, но часто грустит. В ее прошедшем та же любовь и к тому же королю. У нее были враги, но они далеко.

Все это я говорила с важным, таинственным видом.

— Анфиса! — сказала тетушка, — ведь она в самом деле чудесно гадает.

— Я и то слушаю да удивляюсь.

С этих пор, увы, тетушка заставляла меня гадать по нескольку раз в день. Попавши раз на удачную тему, я развивала ее вполовину по картам, вполовину по какому-то смутному инстинкту. Я говорила тетушке такие вещи, относя их к трефовой даме, которые никогда бы не решилась сказать ей без карт. Я осторожно прикасалась к тайным и скрытым пружинам души ее, будила чувства, по-видимому, уснувшие, и поняла, что тетушка не бесстрастна и не стара душой. Каждый раз черты лица ее смягчались и оживлялись, она делалась веселее и говорливее.

Анфиса Павловна тоже попросила меня предсказать ей ее судьбу; я пророчила ей скорое счастливое замужество, и она просияла.

Одним словом, я сделалась оракулом этих двух женщин и могла их огорчать или радовать по своему произволу. С тетушкой устроился у нас даже род некоторой откровенной беседы посредством карт, и из существа лишнего, ненужного я обратилась почти в приятную собеседницу.

Татьяна Петровна вместо прежних строгих предписаний заниматься больше работой сама очень снисходительно позволила мне пользоваться довольно хорошей деревенскою библиотекой ее, так же как и гулять, когда и где мне вздумается.

— Нет, сегодня я даром не буду вам гадать, — сказала я однажды шутя. — Прикажите садовнику поставить резеды в мою комнату.

И горшки с резедой явились на моих окнах.

И так случилось, что одно обстоятельство, по-видимому, ничтожное, имело влияние на домашнюю жизнь мою у Татьяны Петровны!..

Прогулки, как и всегда, доставляли мне большое наслаждение. Уединение деревенской жизни успокоительно действовало на мою душу и целило раны прошедшего. Воспоминание о нем не обливалось уже тою горечью. Правда, часто, когда я уходила в глубину березовой рощи, под шум деревьев, под пение птиц, мне слышались знакомые голоса, виделись родные места… Часто образ Данарова являлся передо мной, будя уснувшее чувство, напоминая сладкие и горькие минуты нашей встречи, и мне бывало грустно-грустно, но сердце мое уже не ныло болью разочарования и досады. Новой любви я не ждала и не просила; я боялась ее, я уже не верила в нее.

IV

Татьяна Петровна вздумала исполнять свое давнишнее обещание — съездить помолиться в монастырь, находящийся верстах в шестидесяти от ее усадьбы. Нас с Анфисой также брала она с собой.

К вечеру на другой день открылся перед нами монастырь, окруженный с одной стороны лесом, на темном фоне которого рисовались его белые колокольни, блестели вызолоченные главы, с другой стороны — озером, неподвижным и чистым, как зеркало. Дорога шла по берегу большой реки, быстрой и шумной от мельниц, устроенных на ней. Справа простиралась обширная лощина, пестревшая стадами и мелким кустарником, слева река катила свои синие воды. Вечер был тихий и ясный и обливал весь ландшафт легким, золотистым светом. Мы остано-вились в монастырской гостинице, где поместилось также несколько семейств, приехав-ших на богомолье по случаю годового праздника в монастыре, и тотчас же отправились ко всенощной. Возвращаясь домой и проходя коридором гостиницы, мы встретили несколько незнакомых лиц, каждый спешил в свое отделение насладиться вечерним чаем. Особенно шумела, зачем не готов самовар, одна толстая помещица, приехавшая с худощавою высокою дочерью в белой шляпке с зеленым вуалем, из-под которого ярко и бойко сверкали ее черные глаза, и двумя маленькими сыновьями, которых вел за руку молодой человек, как видно было, гувернер.

Коридор был освещен одним нагоревшим сальным огарком, но, несмотря на его тусклое мерцание, мне показалось что-то знакомое в осанке молодого человека; я оглянулась на него невольно, пропустив вперед тетку с Анфисой, и оглянулась именно в то время, когда он снял фуражку у дверей нумера и говорил что-то детям: лицо и голос были Павла Иваныча. Я чуть не вскрикнула, чуть не подошла к нему. Но это была одна минута, он вошел к себе, не заметив меня. Я последовала за своими, едва скрывая волнение, охватившее меня при мысли, что старый друг, которому я так верила и которого любила самою первою, хотя и полудетскою, но искреннею любовью, так близко! Да, это был он, это его кроткое, задумчивое лицо, его мягкий, приятный голос и светло-русые волнистые кудри. Он почти не изменился, только одет пощеголеватее, да как будто стан немного сгорбился.

— Неужели ты еще, Генечка, не устала? — сказала мне Татьяна Петровна, — расхажи-ваешь взад и впред. Садись-ка лучше, пей чай.

Я поместилась на диван, которым была заставлена дверь соседнего нумера, занимаемого толстою помещицей; оттуда слышались голоса, к которым я любопытно прислушивалась.

— Павел Иваныч! хотите чаю? — произнес звонкий, свежий женский голос.

— Прошу вас, налейте, — отвечал Павел Иваныч.

— Не надо бы давать вам чаю, не стоите: всю дорогу дремали; на что это похоже! А еще с дамами ехали, куда как любезно!

— Сон в дороге — отрада.

— Ах, Танечка, чего ты только не выдумаешь? Не спи, человек, когда спать хочет! Ведь не всем быть такою бессонною птичкою, как ты, — раздался хриплый, густой голос помещицы. — А я вот и рада бы уснуть, да кашель не дает; привязался, проклятый, другую неделю.

— Это вы, маменька, в жар холодного напились.

— Нет, душенька, не оттого так.

— Хотите папироску? Павел Иваныч! господин философ! я вам говорю…

— Ах, извините! очень вам благодарен.

— "Папироска, друг мой тайный! Как тебя мне не любить!" — запела Танечка, немного фальшивя.

— Татьяна Алексевна! опомнись! где мы? в каком месте? Кажется, не песни петь сюда приехали.

— Ах, виновата — забыла.

Между тем мальчики о чем-то зашумели между собой.

— Вон ученики-то ваши уж скоро подерутся, — прибавила она.

— Господа! в чем дело? Ай-ай! какой стыд так шуметь! Ваня! поди сюда! мне хочется с тобой поговорить…

— Боже мой! что тут за ватага? они покою не дадут! — сказала Татьяна Петровна. — Пересядь, Генечка, на другое место, чего слушать!

Я встала и отошла к окну. По монастырскому двору шло несколько монахов; их черные фигуры таинственно рисовались в вечернем сумраке; плакучие березы разрослись широко и развесисто по ограде; сквозь тонкую сеть их веток проглядывал рог молодого месяца, сливая свой трепетный свет с отблеском потухавшей зари; в окнах келий мерцали огоньки…

Шум в дверях нашей комнаты заставил меня оглянуться. Каково же было мое удивление, когда я увидела толстую помещицу и за ней Танечку, входящих к нам.

— Татьяна Петровна! Сколько лет, сколько зим не видались! Привел Бог встретиться. Узнаешь ли меня, друг мой?

— Лукерья Андреевна! любезный друг! Тебя ли я вижу? Какими судьбами?

— А вот помолиться приехала. Ведь я потеряла моего Алексея Дмитрича!

— Давно ли? Ах Боже!

— Да уж другой год; с тех пор и Москву оставила, в деревню переехала. Рекомендую мою Танечку. Ты ее еще крошкой видела.

— Поцелуйте меня, милочка! Мы с мамашей вашей очень дружески были знакомы. А это вот — также рекомендую — племянница моя. Геня! познакомься с mademoiselle. Анфисочку-то помнишь, Лукерья Андреевна?

— Как не помнить! Очень приятно видеть.

И барыни занялись рассказами о своей жизни, воспоминаниями о прежних знакомых. Анфиса присоединилась к ним.

Танечка живо и нецеремонно подала мне руку, весело примолвя:

— Очень рада с вами познакомиться! Вы в первый раз здесь?

— В первый. А вы уж бывали здесь?

— Да, в прошлом году, когда после кончины папеньки; ехали из Москвы.

— Вы постоянно жили в Москве?

— Почти постоянно. Ах, вот там было весело! не то что здесь, в деревне. Вы не бывали в Москве?

— Нет.

— Ах, Москва чудный город!.. Какие магазины, бульвары!.. Как весело!.. у нас много было знакомых, — вечера, танцы… Ах, уж лучше не вспоминать!..

— Вы очень скучаете в деревне?

— Да, скучаю иногда. Притом же соседей порядочных нет, никакого рассеяния. А вы чем занимаетесь? много читаете?

— Да, читаю, работаю, гуляю. У нас тоже нет соседей.

— Ну так и вам скучно?

— Я привыкла к уединенной жизни; я выросла и воспиталась в деревне.

— Ну это, конечно, легче. А вот у нас учитель живет, так никогда не скучает, такой философ! Я с ним часто ссорюсь, все хочу рассердить его — ни за что не рассердишь. Все сидит за книгой, даже надоел. Он очень учен, в университете в Москве экзамен выдержал на кандидата, и теперь все учится, все ученые книги читает; половину жалованья на них тратит. Я иногда и книгу-то у него унесу, спрячу… Уж он просит-просит отдать назад.

— За что вы его так мучите?

— Ничего, пусть помучится: это здорово! И она засмеялась.

— Я романы иногда люблю читать, — продолжала она, — стихи люблю, ужас как люблю! Вы знаете эти стихи:

Расстались мы, но твой портрет

Я на груди моей храню…

Чудесные! Не знаете ли вы хорошеньких стишков?

— Танечка! Поди позови учителя с детьми сюда. Татьяна Петровна желает видеть детей.

— Ой-ой! как будет тесно, когда мы все сюда заберемся, — сказала Танечка и побежала, сверкнув на меня своими быстрыми глазками и примолвя с улыбкой: "До свидания!".

Я знала, что он сейчас придет, а я не осмелюсь даже подать вида, что знаю его! Что сказала бы Татьяна Петровна, если б узнала, что это тот самый молодой человек, присутствие которого поставило меня когда-то "на краю пропасти", от которой она так торжественно спасла меня! Узнает ли он меня? И если узнает, как он выразит это?

Сердце у меня замерло, когда у дверей раздались голоса и вошел Павел Иваныч с детьми.

Я нарочно стала в тени, так чтоб он не мог хорошенько разглядеть моего лица. Я не подумала, что между нами прошли целые пять лет, что из ребенка я стала взрослою девушкой. По Татьяне Петровне он также не мог узнать меня, едва ли он знал или помнил ее имя. Может быть, и меня позабыл он! Мало ли новых чувств и впечатлений набралось у него в эти пять лет!

Вскоре он подошел к нам. При первом взгляде на меня на лице его не выразилось ничего, кроме обыкновенного легкого любопытства, при встрече с новым лицом.

Мне становилось грустно и досадно: отчего же я помню? отчего я узнала его?

— Уж я пожаловалась на вас Евгении Александровне, — сказала Танечка.

— Евгении Александровне! — повторил он, весь вспыхнув, и, устремив на меня внима-тельный взгляд, сделал невольное быстрое движение вперед, но тотчас же овладел собой.

— Что вы так изумились? — сказала смеясь Танечка. — А, испугались наконец! всем буду на вас жаловаться, что вы несносный, что вы философ, ученый, что вы сидите целые дни, уткнув нос в книгу… А знаете что? пойдемте гулять по монастырскому двору, вечер чудесный. Вон там какой-то монах идет, — прибавила она, выглядывая за окно. — Можно? попроситесь…

— Прекрасная мысль! — сказал Павел Иваныч. Мы отпросились.

Тот только, кому приходилось быть в положении, подобном моему, то есть притворяться незнакомою с человеком, когда душа рвется высказаться, когда дорого бы дал за возможность остаться хоть на минуту наедине, на свободе, и быть принужденною говорить о предметах посторонних, нисколько не занимательных, тот только поймет, что я переносила нравственную пытку.

Мы вышли.

К счастью, Танечка, болтая с Павлом Иванычем, избавляла меня от труда говорить; но все-таки я, наконец, ответила совершенно невпопад на один из ее вопросов.

— Что это, как вы рассеянны? — спросила она, — у вас есть что-нибудь на душе. Может быть, вы нездоровы?

Я очень рада была свалить мою неловкость на нездоровье.

— О, — сказала Танечка, — если б вы жили вместе со мной, я бы не дала вам задумываться. Я вас что-то полюбила, — сказала она подумав, — хотите быть моим другом? давайте переписываться!

— Женская дружба только на словах, — сказал Павел Иваныч.

— Разве я не друг вам? — сказала Танечка, — неблагодарный! разве вы заметили, что я плохой друг?

— Я говорю о дружбе между двумя женщинами.

— Так вы не верите ей?

— Не совсем верю.

— Ах, Боже мой! вы просто злы сегодня.

— Татьяна Алексеевна! а что, если б одна особа явилась сюда теперь, не забыли ли бы вы и меня, и Евгению Александровну, которую вы так полюбили, судя по вашим словам, и дружбу, и все на свете?

— Ах да, — сказала Танечка, обратив к нам свое оживленное лицо, — забыла бы все на свете!

Она так показалась мне мила в эту минуту, что я невольно пожала ей руку. С быстротой молнии прижала она свои губы к моим и звонко, крепко поцеловала меня.

— А боюсь я за вас, Татьяна Алексеевна, — заметил Павел Иваныч.

— Чего бояться! или пан, или пропал. У меня такой характер: люблю — так уж люблю на всю жизнь.

— А если тот, кого вы любите, заплатит вам оскорблением, забудет, разлюбит? — сказала я.

Танечка задумалась.

— Я никогда не забуду его, всегда буду желать ему счастья, и уж никого, никого не полюблю.

— А целые долгие годы впереди! — прибавил Павел Иваныч. — Какое право имеете вы губить себя нравственно для человека, не оценивающего вашей жертвы?.. Вы не дорожите собой — вот самый главный ваш недостаток. Вы с каким-то безумным самопрезрением отдаетесь страсти и делаете из себя бесполезную и ненужную жертву…

— Вы можете говорить, что хотите, — сказала она, — а я не забуду его, не перестану любить! Что мне в жизни, в самой себе, если уж не будет того счастья, которое было?

— Вы неизлечимая больная!

— Я и не хочу лечиться. Эта болезнь — жизнь моя.

"Данаров! — подумала я, — вот с кем бы встретиться тебе и кого полюбить…".

— Вот это называется истинною страстью, — сказала я.

— То есть безумием, — прибавил Павел Иваныч.

— Вы бесстрастный, холодный человек; вы любите понемножку и с расчетом, — сказала она. — Вы счастливы, что так созданы.

— Что делать! — отвечал Павел Иваныч, — судьба дала мне инстинкт самосохранения, в котором отказала вам.

— Так разве я виновата?

— Вы не хотите направить вашей воли. Вы даже и не подумаете о борьбе рассудка с сердцем. Борьба оправдывает многое.

— Не могу. Вы меня не исправите, мы только поссоримся… Вот вы и теперь меня разозлили; прощайте, мне нужно успокоиться.

Она отошла и стала ходить по противоположной тропинке, напевая вполголоса:

Ненаглядный ты мой!

— Наконец-то! Боже мой, какое мученье! видеть вас и не сметь показать, что я узнал вас, что я рад, что я, Бог знает, как я рад! я нарочно рассердил ее; я знал, что она убежит.

— Мне было не легче вашего.

— И вы узнали меня?

— Я еще в коридоре узнала вас.

— А я-то, я-то! преспокойно пил чай, когда вы были тут, за стеной… Ну как вы? вы теперь у Татьяны Петровны; вижу по черному платью, что у вас не все благополучно.

— Да, тетушки уж нет на свете.

— Хорошо ли вам у Татьяны Петровны?

— Покуда ничего…

— Целых пять лет прошло после разлуки с вами! из девушки-ребенка вы сделались девушкой взрослою. Теперь, когда всматриваюсь, нахожу, что вы мало изменились наружно, хотя и пременили прическу; лицо все то же, те же глаза, та же улыбка… Боже мой! Боже мой!

— Вспоминали ли вы иногда обо мне?

— Вы спрашиваете! уж верно больше, чем вы… Я уже не был ребенком, когда узнал вас и… чувство мое было определеннее, глубже. Ну, как же вы провели эти пять лет? много нового случилось с вами в это время?

— Да, много нового, грустного…

— И радостного?.. Не правда ли?

— Пожалуй, и радостного, если считать немногие отрадные минуты…

— Немногие, почему же немногие?.. Так неужели вы не совсем забыли меня? — спросил он меня.

— Я всегда с отрадой вспоминала о вас, даже и тогда…

— Даже и когда? — живо спросил он.

— Даже и тогда, когда любила другого… Он вздрогнул.

— Любили! разве это уже в прошедшем? значит, вы не долго были счастливы? Ну а он, много любил вас? он должен был любить вас, не правда ли?

Вся оскорбленная любовь моя к Данарову вспомнилась мне, и сдавило сердце тяжелым чувством… Волнение, принуждение, выдержанные мной в продолжение почти целого вечера, утомительно подействовали на мои нервы: я неожиданно горько заплакала.

— Ах, — сказал он с каким-то особенным, печальным выражением, — это была уже не шутка!

— Что вы хотите этим сказать? — спросила я вспыльчиво, — что же было шуткой? неужели я способна шутить самыми лучшими чувствами?

— Да, это вы! точно вы, я узнаю вас… Виноват, если я ошибся! И как рад быть виноватым!

— Прекрасно! — сказала Танечка, подкравшись к нам при последних словах, — прекрасно! И вам не грех, не совестно! Павел Иваныч! неужели вы не знаете еще меня? мучиться, скрывать и не сказать мне! вы давно знакомы, любите друг друга, а я вас стесняла, я не могла доставить вам до сих пор случая поговорить свободно! Бог с вами! вы не знаете, что он для меня делает, — обратилась она ко мне, — без него я не переписывалась бы с моим Виктором; он пишет мне на его имя, и Павел Иваныч, такой добрый, согласился доставлять мне это блаженство! и после этого… Как вам не стыдно… Бог с вами! Бог с вами! Как у вас достало терпения! я бы с ума сошла на вашем месте. Влюблен, встретился нечаянно после долгой разлуки — и молчит!

— Татьяна Алексеевна! вы говорите все, что придет вам в голову, я такой же истинный друг Евгении Александровне, как и вам.

— Неправда, я слышала, что она сейчас говорила. Ведь неправда? — спросила она меня.

Я молчала. Танечка неожиданно поставила нас обоих в неловкое положение.

— Видите? что? она не отвечает.

— Не на всякий вопрос можно отвечать, — сказал он.

— Нечего вам вывертываться… То-то вы давеча вспыхнули, когда услышали ее имя! то-то и она отошла в угол, как вы входили, и после была так печальна и рассеянна! ништо вам! сами себя наказали!

— Господа! пора домой! — закричала нам из окна Анфиса Павловна.

— Прощайте, Евгения Александровна! — сказал Павел Иваныч, — тяжело и горько мне думать, что не дальше как завтра, мы разойдемся опять в разные стороны. Бог знает, когда опять встретимся!

Молча возвратились мы все трое в дом и вскоре разошлись.

На другой день, когда мы только что встали и собирались идти к обедне, Анна доложила Татьяне Петровне, что кучеру нужно видеть ее.

— Что такое? не лошадь ли захворала? — тревожно спросила Татьяна Петровна. Позови его сюда.

Кучер объявил, что карета требует починки.

— Как же ты вчера не сказал? чего же ты ждал целый вечер?

— Да вчера кузнеца-то не было дома-с.

— Скоро ли же он починит?

— Да завтра к утру будет готова-с; оно, пожалуй, и сегодня к вечеру, да ведь к ночи-то, я думаю, не поедете.

— Отчего же не ехать? — теперь ночи светлые.

— Как угодно-с. К ночи будет готова.

— Да что с каретой сделалось?

— Винты ослабли-с, да на правом колесе шина надтреснула.

— Это все оттого, что ты ездишь неосторожно. Вчера резкие толчки давал. Мчится себе, дурак, по гладкой ли, по — дурной ли дороге — все равно.

— Помилуйте, сударыня, экипаж-то ведь стар уж больно.

— Сам ты стар да глуп, как я посмотрю.

— Да уж не молоденький-с, — отвечал кучер лаконически, погладив свою полуседую бороду.

— Ступай, да скорей отвези карету к кузнецу.

— Слушаю-с.

— Какая неприятность, Анфиса! Ведь раньше вечера не уедем. Я хотела сейчас же после обдени и ехать.

После обедни, за которой были и Душины, мы всей компанией возвращались из церкви в гостиницу. Ясное утро дышало всеми ароматами трав, берез и тополей; Павел Иванович шел рядом с Танечкой и о чем-то тихо разговаривал; на лице его по временам вспыхивал легкий румянец; утренний ветерок раздувал его шелковистые волосы; чистый тонкий профиль рисовался на белом фоне каменной стены монастыря, возле которой мы проходили. В эту минуту он показался мне похожим на один из тех задумчивых образов, которые так умел рисовать Шиллер. Какой резкий контраст составляло с ним живое, страстное, смуглое лицо Танечки!

Странное дело! я сознавала, что во мне ожила прежняя глубокая нежность к этому человеку; но в этом чувстве было столько безмятежности, светлой тишины и прелести, что оно было в моем сердце как бы только отражением личности того, кто возбуждал его. Оно, так же как он, походило на ясное, тихое весеннее утро. Я знала, что он ни при каких обстоятельствах не способен был возмутить мою душу никакою резкою выходкой, что весь он был доброта, кротость и терпение. Напрасно искала я в нежных чертах лица его следы борьбы, труда и той сильной воли, подвинувшей его выбиться из ничтожного круга, в который поместила его судьба, той воли, которая из бедного семинариста, выключенного из философии, без средств и состояния, сделала кандидата московского университета и вывела на широкую дорогу науки и образования. Деятельность души его не проявлялась ни в каких энергических порывах; она работала втайне, как те невидимые силы природы, которые вызывают из земли богатую растительность, распускают почки на деревьях, наполняют воздух благоуханием цветов…

После обеда Танечка устроила прогулку в поле. Старушки соединились в одном нумере и отпустили нас с легкими замечаниями о жаре и об усталости.

— Вот молодость-то! — сказала Лукерья Андреевна, — нам бы с тобой, Татьяна Петровна, теперь отправиться гулять за монастырь, да мы бы на десяти шагах сели…

Лукерья Андреевна ошиблась; тетушка еще была довольно свежа; отсутствие излишней полноты делало ее гораздо моложавее толстой Лукерьи Андреевны, хотя, по словам последней, они и были одних лет. Тетушка нередко обходила поля, а в саду гуляла каждый день. Танечка забежала далеко вперед со своими братьями.

— О чем вы так задумались? — спросила я Павла Ивановича.

— Я? я перенесся мыслью в прошедшее.

— Вы ни одной минуты не хотите уделить настоящему.

— Я не знаю: настоящее, прошедшее — все сливается в душе моей в какой-то неопределенный сон.

— Жить с нами — какая это неполная жизнь!

— Жизнь моя точно не полна: это какое-то вечное плавание около цветущих населенных берегов, которых я не могу достигнуть.

— Однако вы многого достигли.

— Зато многое и потерял… Отец мой умер, вскоре после того как я расстался с вами; матушка пережила его не долго; я имел утешение быть при ней в последние минуты, слышать от нее, что батюшка благословил меня заочно.

— Вы не встречались с князем?

— Ни с ним, ни с Травянской. Знаю только, что князь постоянно живет в Петербурге, а Травянская, как я слышал, уехала за границу лечиться.

— Вы много трудились; эти пять лет не прошли для вас бесполезно!..

— Да, я много трудился. Да что это я вам толкую о себе! Надоел я вам?

— Как вам не грех! Право, вы вчера были лучше, задушевнее, — сказала я. — Бог знает, что с вами сделалось!

Он улыбнулся и сказал:

— Странное дело! я сам не знаю, что со мной сделалось… Но, ради Бога, скажите что-нибудь о себе самих! Для меня эти пять лет прошли без всяких новых привязанностей, а вы… Вчера вы невольно высказали, что у вас на сердце лежит какое-то глубокое, хотя и нерадостное чувство. Ваши слезы навели меня на догадки, но догадки часто обманчивы.

— Что вам сказать? Не пускаясь в неприятные подробности, я скажу только, что человек, которого я любила, умел внести самую жестокую отраву в мое чувство. Между нами все кончено, мы расстались чуждыми друг другу, оба недовольные, оба измученные.

— Кто ж виноват? — спросил он.

— Никто не виноват, я набежала на огонь, на бурю, вот и все. Сил что ли у меня много в душе, что я оправилась и спаслась, или, может быть, я пущена в житейское море не для того, чтоб погибнуть при первой буре.

— Может быть и то и другое… Но я хотел бы знать, — простите ли мое любопытство? — каков тот, кого вы любили? Молод он, богат, хорош собой?

Я улыбнулась.

— Разве в этом дело? Разве мы знаем, что мы любим в человеке? Разве иногда не случается, что нравится именно то, что другие осуждают?

— Нет, он не любил вас. Вы разошлись оскорбленные, недовольные друг другом. Как же это могло случиться?

— Да вот случилось…

— Странно! я помню вас тогда, при нашей первой встрече…

— Верно, я очень изменилась.

— Да и смешно бы было желать противного. Все же мне остается отрада думать, что ваша первая привязанность, хотя полудетская, обращена была на меня. Сердце мое приняло ее с благодарностью. Я расставался с вами без надежды вас увидеть когда-либо, но мысль моя неслась в тот благодатный уголок, где вы росли и развились. Теперь вы снова передо мной, но как многое изменилось в вашем сердце с тех пор, как мы расстались!..

— Вам принадлежала любовь ребенка, вам будет принадлежать и дружба взрослой.

Он не отвечал и задумчиво глядел вдаль.

— А ведь смешно подумать, — сказала я, — мне уже после пришло в голову, что вы любили меня как дитя; а в то время я не думала этого, я преважно считала себя большой.

Танечка присоединилась к нам; мы сели у опушки сосновой рощи. Разговор не клеился. Прогулка близилась к концу; мы встали и повернули назад.

— Вон, кажется, лошадей ваших закладывают, — сказала Танечка, вдруг присмиревшая и печальная. — Как досадно! когда-то мы увидимся!

— Прощайте, Павел Иванович! — сказала я.

— Прощайте! Знайте, что во мне вы имеете самого преданного вам человека, и быть вам когда-нибудь нужным и полезным — лучшая мечта моя.

Я дружески протянула ему руку.

Через час мы уже катились в починенной карете по песчаной дороге, оставляя все дальше белеющий монастырь с блестящими главами, темный лес и голубое озеро.

Встреча с Павлом Ивановичем оставила во мне какое-то неясное, неполное впечатление, было что-то между нами недосказанное, непонятое. Я была недовольна его непрестанными сожалениями о прошедшем, как будто он не рад был настоящему! А я-то как обрадовалась ему.

На половине пути мы остановились ночевать. Упоминаю об этом ночлеге потому, что он остался мне надолго памятен по следующему случаю.

Тетка с Анфисой с вечера уснули крепко, а мне плохо спалось за перегородкой, где было очень душно. Ночью Татьяна Петровна проснулась, беспокоимая мухами, и разбудила Анфису. Воображая, что я сплю, они завели между собою разговор, который, возвышаясь постепенно, вывел меня окончательно из полудремоты. Вот что я услышала:

— Ах, мать моя! так чего же ты смотрела, не сказала мне? Ей и дела нет, — это мне нравится! Спасибо! Да этак Евгении Александровне вздумается повеситься на шею к первому встречному, а ты будешь глядеть да молчать! Я ее переверну! Нет, чтоб она у меня с мужчинами в разговоры не вступала; я ей подходить-то к ним запрещу.

— Не беспокойтесь, к ней сами подойдут… Они очень понимают, к кому надо подойти.

— Ну вот я тебе говорю, Анфиса, если ты не будешь за ней следить и остерегать ее, смотри у меня.

— Помилуйте, Татьяна Петровна, ведь она не маленькая! Как я могу ей говорить?.. Она скажет: "А вам что за дело?..".

— А ты скажи, что я тебе поручила и что ты мне скажешь. Смотри же, я на тебя надеюсь…

— Я рада вам служить.

— Послужишь, так не оставлю. Господи помилуй! — продолжала она, — что это за девчонка! Где только есть мужчина — уж непременно к ней. Да она этак и дом-то мой осрамит. В роду у нас не было кокеток, а в ней эта гадость завелась.

— Ведь как запретишь?.. неприличного, кажется, нет.

— Уж это неприлично, что к ней мужчины льнут. Значит, подает повод. Ведь к тебе не льнут же.

— Да я и не желаю…

— Ведь не красавица же и она, — продолжала Татьяна Петровна, отвечая на свою же недосказанную мысль. — Мужчинам не красота нужна, а кокетство…

— Ну уж от этого избави Боже!

— Хоть бы уж ей жених поскорее нашелся! Бог бы с ней! а то покойна не будешь. Хоть бы сколько-нибудь приличный, чтобы хоть кусок хлеба верный имел.

— Может и найдется. Нынче которая помоложе да поветренее, той-то и счастье. Нынче скромная-то, солидная девушка век проживет так.

— Не отчаивайся, Анфиса, еще и твоя судьба не узнана. Еще успеешь выйти. Выходят и старше тебя, А мы с тобой еще не такие старухи. Дай-ка мне тут на столе мятные лепешки.

Я была глубоко оскорблена. Никогда чувство совершенного одиночества не овладевало мною так сильно, как в эту минуту.

Анфисе я во всю дорогу после этого разговора отвечала нехотя и раздражительно, хотя она и старалсь заговорить со мной.

V

По приезде домой мы нашли у себя гостя — веселого генерала. Татьяне Петровне доложили об этом, как только мы подъехали к крыльцу.

Тетка покраснела от удовольствия. Анфиса побледнела.

Гость нас не встретил, потому что спал после дороги.

Татьяна Петровна пошла тотчас же заняться своим туалетом. Мы с Анфисой отправились к себе наверх; комнаты наши были рядом. Анфиса была очень взволнованна и дрожащими руками принялась расчесывать свои жидкие волосы. Я, от нечего делать, наблюдала за ее туалетом.

Мне вдруг пришло желание подразнить и расшевелить Анфису Павловну; во мне еще не стихло негодование за ночной разговор.

— Я слышала, что вы говорили обо мне сегодня ночью с тетушкой, — сказала я.

— Вы, душенька, сердитесь на меня?

— Не за что сердиться; вы не виноваты, что у вас такие странные понятия. Только я вас предупреждаю: если вы будете вредить мне, перетолковывая по-своему мои поступки, я, в свою очередь, также буду примечать за вами при первом удобном случае.

— Нечего за мной примечать, ничего не заметите, — ответила она вспыхнув.

— А, испугались? — сказала я шутя, — Я сама знаю, что нечего за вами примечать. Какую неосторожность можете вы сделать? Вы так холодны и благоразумны, что не увле-четесь; сердце ваше высохло. Вы счастливы! Вы уже не можете любить, оттого от вас и удаляются мужчины. Это невольно чувствуется. Вы в этом сами сознались, говоря обо мне с Татьяной Петровной. Никто, поверьте, не выскажет вам ни своего горя, ни радости. Неужели вы думаете, что ко мне подходят и говорят только для того, чтоб волочиться? Нет, оттого, что чувствуют, что в молодом теплом сердце моем найдется участие и ответ на многое другое, кроме любви.

— Что же это, вы меня за деревяшку что ли считаете? — сказала она обижаясь. — Может быть, не меньше вас чувствую.

— Что вы чувствуете? Если бы вы чувствовали, вы не были бы так строги к другим. Что вы чувствуете? — вы готовы первая бросить камень не только в грешную, но даже в невинную сестру свою! разве так чувствуют?

— Да что это вы и в самом деле опрокинулись на меня? Что вы, Бог с вами! просто в прах втоптали! Господи помилуй! я этакой обиды ни от кого не видала.

— Я и не думаю обижать вас; я сужу по тому, что вижу. Неужели вы никогда не любили?

— Я об этаких глупостях и не думала.

— Вот видите, значит, и вас никто не любил. А вы еще хвастаете этим, да я бы и жить не желала, если бы меня никто не любил! Значит, я правду сказала.

— Что вы это только говорите — ужасти! До чего свет дойдет?!

— Да вот вы прожили больше половины вашей жизни, а были ли вы счастливы?

— Уж какое мое счастье! Не всякому дается счастье. Как кому судьба назначит.

— Чем вы вспомните вашу молодость?

— Полноте-ка, что вы привязались ко мне! Пойдемте лучше вниз. Как бы вы все знали, не то бы говорили!

— Тем хуже, если вы любили, чувствовали и не сделались добрее.

— А вот если вы еще будете придираться ко мне, право, скажу тетеньке.

— Я не боюсь. Я, пожалуй, при ней скажу то же самое.

— Да что это, Господи! не рехнулись ли вы?

Я засмеялась.

— Может быть, — отвечала я. — Да постойте на минутку: ведь ваш генерал тоже мужчина, так научите меня, как мне с ним говорить… да и нет? только?

— Мой! — сказала она, снова вспыхнув. — К чему вы его моим-то называете? это с чего?

— Я так сказала, без намерения; а кто знает, может, это предчувствие… Вам все и в картах жених выходит.

— Ах, душенька, погадайте-ка!

— Подите сперва пожалуйтесь на меня тетушке.

— Ну вот, мало ли что говорится в сердцах. Ведь я тоже человек, и вспылю. Вы ничего не знаете, а говорите. Вы думаете мне легко что ли бывает?

И у нее навернулись слезы.

— Ну вот то-то и есть.

— Что выходит?

— Свадьба.

— Полноте!

— Право.

— Ну, пойдемте, пора.

— Не влюбился бы в меня ваш гость, боюсь; ведь видите, какая я кокетка.

— Ну уж не беспокойтесь, видал он и красавиц на своем веку, его не удивите! Он кокетства ненавидит.

— Так я буду кокетничать, чтобы его отвратить от себя.

— Прекрасно! это сделает вам честь! Он будет над вами смеяться. Вы думаете, что это не грешно?

Генерал гостил у нас уже несколько дней. Татьяна Петровна и Анфиса были необыкновенно оживлены. Первая старалась угощать гостя, как можно лучше. После обеда, отдохнув, садились они втроем за карты.

Большую часть дня я сидела в своей комнате или гуляла. Татьяна Петровна не только не сердилась за это, но еще поощряла меня одобрительною улыбкою каждый раз, как я приходила к ним после продолжительного отсутствия. С Абрамом Иванычем мне почти не приходилось говорить.

— Что это вы, сударыня, не посидите с нами? — обратился он ко мне однажды, когда я вошла в комнату, где они играли, — или вам со стариками скучно?

— Какие же вы старики? — подхватила Анфиса Павловна.

— Да уж против нее-то старик… Где это вы изволили пропадать? — спросил он меня шутливо.

— В своей комнате.

— Чем же это вы занимались?

— Работала, потом читала.

— Романы все почитываете! молодые девушки живут романами: у них и в голове романы, и в жизни романы… Я думаю, воображение-то, воображение как работает! Ну что же, вы уж составили себе, этак, идеал какой-нибудь? Что он с усами, в мундире, с эполетами.

— Глупа будет, если станет составлять себе пустые идеалы; ей не надобно еще о них и думать в ее годы, — сказала Татьяна Петровна. — Я бы ей и книг-то не дала читать слишком серьезных для ее лет, да она еще у сестрицы начиталась.

— Пылкая головка! — сказал гость.

— Да! есть тот грешок. Мы и ветрены немножко, да и упрямства в нас немало.

— Одним словом, огонек! — сказал генерал и пристально посмотрел на меня.

— Отойди-ка, Генечка, от света, — сказала Татьяна Петеровна. — Вон сядь там на кресло. И она указала на место в простенке, за спиной у гостя.

— Как же, сударыня, я к вам этак буду спиной… Уж извините.

— Охота вам церемониться с ней, Абрам Иваныч, она еще гребенок.

Тут только заметила я, что Татьяна Петровна была одета наряднее обыкновенного; что чепчик на ней был новенький, с палевыми лентами; что хотя он был слишком легок и щеголеват для ее лет, а все-таки шел к ней; что черное шелковое платье с мантильей делало ее тоньше и стройнее обыкновенного; что со щек ее не сходил румянец и кожа на лице была белее прежнего; даже довольно заметные морщины около глаз будто исчезли.

Часто они втроем просиживали далеко за полночь, отпустив меня наверх; и в тишине в мою комнату, которая находилась над гостиной, доносились звуки разговора и громкий смех гостя. Иногда я еще не спала, когда Анфиса приходила к себе, и я слышала, что она часто вздыхала и даже плакала.

Однажды утром Степанида Ивановна разбудила меня следующими словами:

— Вставай, матушка, пора! Тетеньку проспала. Я не поняла ее.

— Как тетеньку проспала? — спросила я с изумлением.

— Да так. С новым дяденькой вас поздравляю. Тетенька сегодня изволили обвенчать-ся. Поехала к ранней обедне да и обвенчалась с Абрамом Иванычем.

Я подумала, что это мне видится во сне.

— Да извольте вставать, ведь я правду говорю. Из другой комнаты слышались рыдания.

— Вон Анфиса-то Павловна надсаждается! Она сама надеялась, да где же? куда ей генеральшей быть! уж наша-то настоящая генеральша, король-барыня! Только поздненько надумала замуж-то выйти. Ох, грехи людские! о душе бы лучше подумать…

Я была в совершенном недоумении и пошла проведать Анфису.

Она сидела, одетая в кисейное платье, и плакала.

— О чем вы плачете? — спросила я ее.

— Вот вам и гаданье! — вскричала она, — нагадали хорошо! Вот вам и свадьба! Радуйтесь!

— Да я беды еще не вижу.

— То-то, молоды вы! Теперь уж Татьяна Петровна не та будет, вспомните меня. Прежде у нее были вы да я на первом месте, а теперь уж ей не до нас, — теперь своя забота. До сих пор только ей надо было угождать, а теперь ей-то угодите да и дядюшке-то. Вот поживите, так увидите, что я правду говорю… Да что вы это не одеваетесь? Ведь сейчас приедут. Прислали человека из церкви, чтобы все приготовить. И дворня уж собралась поздравлять; вон все ждут у крыльца.

Вы оденьтесь получше, — прибавила она, махая себе в лицо платком, чтобы освежить заплаканные глаза.

Мне стало жаль ее; я видела, что у нее разбилась последняя надежда, что блестящая мечта ее рассыпалась прахом. Я подумала, что, может быть, в жизни она ни от кого не видала нежного участия, искренней ласки, что оттого она и сама такая сухая…

— Успокойтесь, все пойдет хорошо, еще, пожалуй, и лучше прежнего, — сказала я.

— Эх, полноте-ка! — отвечала она раздражительно, — что пустяки-то говорить, одевайтесь лучше, а то не поспеете поздравить.

Только что успела я надеть свое парадное белое платье, как вбежала одна из горничных и, запыхавшись, проговорила: "Уж подъехали!".

Мы с Анфисой сошли вниз и прошли в гостиную доживаться молодых, принимавших поздравления дворни.

Наконец они вошли. Для меня было что-то чрезвычайно неловкое в этом поздравлении; я пробормотала его кой-как и была радехонька, когда Татьяна Петровна прервала его поцелуем и словами:

— И тебя поздравляю с новым дядюшкой, старайся снискивать его расположение, от этого будет зависеть для тебя многое. Вот, Анфиса, — прибавила она, — теперь мы нашли с тобой хозяина и покровителя, а я друга, который, надеюсь, до конца будет любить меня. Десять лет я привыкла считать его за родного и благодарю судьбу, что она наконец соединила меня с ним.

Анфиса Павловна отвечала приличными фразами. Дядюшка, еще вчера мне посторонний, наградил меня родственным поцелуем и сказал шутя:

— А вы, сударыня, теперь… о, смотрите! ведь дяди ворчуны, строгие! Я буду за вами глядеть, чтоб какие-нибудь этакие усики не соблазнили… Ведь огонек, огонек!.. Татьяна Петровна вас побаловывает.

Шутки эти мне не совсем понравились, и я ничего не отвечала.

За обедом пили шампанское. На другой день послали в город к знакомым с извещениями о бракосочетании тетушки и с приглашениями на обед, назначенный через неделю.

VI

Отпировав свою свадьбу обедом, на который съехались большею частью люди пожилые, служащие со своими супругами, — девиц не было ни одной, а потому дело обошлось без танцев и музыки, — молодые зажили жизнью однообразною и мирною.

Новый дядюшка стал заниматься хозяйством; сперва он советовался с тетушкой, но вскоре она отдала все на его волю. Не знаю, как он распоряжался хозяйством, только Степанида Ивановна стала вздыхать и охать о грехах людских громче и чаще прежнего. И когда я спросила однажды о причине ее вздохов, она сказала:

— Ну, матушка, уж теперь другие порядки завелись…

— Какие же?

— Да уж все не по-прежнему. Мужикам стало тяжеленько, оброку прибавили. Видно, отошла коту масленица. И управителю-то хвост прижали, сменяет сам-то.

В другой раз она вошла ко мне, пылающая гневом.

— Как бы моя была воля, так взяла бы я этих девок да уж так бы отодрала, — вскричала она.

— За что же? — спросила я.

— А за то, чтобы они, прости Господи, как бесы не вертелись перед барином. А ему-то с седыми волосами, как не стыдно!

— Может ли быть! давно ли женился!

— Эх, матушка, да что он, по любви что ли женился! Ведь у него только и есть, что эполеты-то на плечах трясутся. Что ему не жениться-то? Этакое именье! Как сыр в масле катайся. А наша-то ведь ничего не видит, он ее в глазах проведет. Ведь это, Евгения Александровна, ее бес смутил! Нуте-ка, в этакие годы замуж идти!

— А кто говорил, что она настоящая генеральша?

— Ну, да она, конечно, барыня еще свежая, да все не след бы выходить. Жила бы себе одна-то, как у Христа за пазушкой. И люди-то бы были довольны, и сама покойна…

Наступил август. Дни стали короче, ночи темнее и звездистее.

Татьяне Петровне понадобилось съездить в город на несколько дней. Она взяла с собой горничную и Анфису; меня оставила дома с новым дядюшкой, потому что поехала в коляске, где можно было поместиться только троим. В карете ехать отсоветовал ей муж по случаю рабочей поры, чтобы меньше забирать людей. Татьяна Петровна в карете ездила всегда с форейтором.

На другой день после их отъезда, мне было как-то странно и неловко обедать вдвоем с дядюшкой. Я не только не умела приняться снискивать его расположение, но этот совет, повторявшийся довольно часто теткой, отнимал у меня всякую возможность быть с ним любезной. Я боялась сказать ему ласковое слово из страха, что он подумает, что я стараюсь снискивать его расположение. Эта мысль оскорбила бы меня. Поэтому на все его шуточки я или молчала, или отвечала односложно. Я думала, что он рассердится; однако после обеда он наградил меня довольно нежным поцелуем. Я отправилась гулять, а после прогулки до вечернего чаю просидела в своей комнате.

После чаю, когда уже почти стемнело, я вышла на балкон. Вечерний ветерок доносил до меня сильный запах флоксов, зарница сверкала вдали из темной тучи, а звезды ярко светили надо мной в глубине вечернего неба.

Мне было очень грустно. В моих мыслях и чувствах было что-то смутное, неопределенное; какой-то туман падал на жизнь; не было ни одной цели, ни одной привязанности, которой бы я могла посвятить душевные силы. Я видела ясно, что судьба проведет меня околицей, помимо общества и света, и что жизнь моя пройдет без борьбы, без животворных ощущений, мороком, — как говорит Степанида Ивановна, — что ни один, может быть, дружеский голос не раздастся близ меня в тяжелые минуты уныния. Я с ужасом подумала, что, может быть, со временем я сделаюсь чем-то вроде Анфисы, — также завяну и очерствею душой. Но в то же время мне казалось это почему-то невозможным; против этого вопияло мое молодое, полное желаний и надежд сердце.

Сзади меня послышались тяжелые шаги, и в полумраке показалась полная фигура дяди.

— Ты что тут делаешь? — спросил он меня. — А? что ты тут сделаешь, плутовка?

— Ничего, сижу и наслаждаюсь чудесною ночью.

— А ты это что от меня все бегаешь? Не посидишь со мной? Что я, медведь что ли какой? не бойся, не укушу… Нет что бы приласкать дядю — точно коза дикая.

— Я не умею ласкаться.

— Ну так я тебя научу. Хочешь?

И он сел со мной рядом… Я невольно отодвинулась. В тоне его голоса было что-то неприятное.

— Куда отодвигаешься? Сядь поближе. Да что ты, ненавидишь что ли меня?

— Что за странная мысль пришла вам в голову!

— Да уж видно так. Ну-ка, докажи противное, поцелуй меня.

Я подставила ему свое лицо.

— Да ты хорошенько, вот так! — и он звонко чмокнул меня. — А ты будь ласкова ко мне, глупенькая, — продолжал он, — тогда я буду хорош, буду утешать, баловать тебя. Что тетушка-то твоя, много ли доставила тебе удовольствий? А я буду тебя и в театр, и на балы возить.

— Зачем! не нужно…

— Как не нужно! Молоденькой девочке нельзя, чтоб не хотелось повеселиться…

Он погладил меня по голове.

— Видишь, какая у тебя коса славная, точно шелковая. — Потом охватил своею мощною рукой мою шею и прибавил со странным выражением: — Возьму да и задушу!..

— Вот вы, так видно, ненавидите меня, — сказала я, отшучиваясь, — что задушить хотите.

— Вот и ошиблась! Ах ты глупенькая! Да ты разве не видишь, что уж я давно на тебя только смотрю… А ты все от меня да от меня!

— А задушить хотите!

— Это от любви. Ты ничего не понимаешь: когда любишь, так и хочется проглотить!

— Странная любовь! — сказала я смеясь.

— Что ж? тебя славно проглотить: ты молоденькая, нежненькая.

— Что за нелепости говорит он? — подумала я и ничего не сказала.

— А хочется тебе замуж? Мечтаешь, я думаю, фантазии создаешь? Ну-ка, скажи, какой твой идеал-то: белокурый или черноволосый? Военный или статский?

— Нет у меня идеала никакого!

— Вздор, не поверю! Что ж ты, влюблена что ли? А? Скажи-ка мне, в кого ты влюблена?

— Не влюблена я!

— Сердчишко-то бьется? не притворяйся. Ох, ведь от вашей братьи-девчонок правды не скоро добьешься! Не велики птички, а скрытности бездна.

— Вольно же вам видеть скрытность и хитрость там, где нет.

— Толкуй-толкуй себе, а я, матушка, уж старый воробей, женщин-то хорошо понимаю.

— А мне кажется, нет.

— Что-что? Ах ты, огонек этакий! Смотри, пожалуй… Ну корошо, увидим.

Молчание.

— Вам, я думаю, скучно без тетушки? — сказала я.

— Ну ее, старуху! — сказал он шутливо. — Вот ты помоложе, тобой было бы повеселее, как бы ты ни дичилась. За что ты ненавидишь меня? Ты меня этим огорчаешь. Бог с тобой! не ожидал я!

— Дядюшка! право, вы несправедливы ко мне…

— Хорошо-хорошо! увижу на деле.

— Чем же доказать мне?

— А ты, как я останусь один, приди да поцелуй меня.

— Отчего мне не поцеловать вас? я и при всех поцелую.

— Нет, при всех хуже. Тетушка твоя порядочная ханжа, Анфиса старая завистливая девка… Еще сочинят что-нибудь.

— Что же могут сочинить?

— Мало ли что? люди везде люди; ты еще их не знаешь.

— Как же мне быть к вам после этого ласковою?

— Так, чтобы этого никто не замечал.

— Да ведь вы мне родня.

— Ну уж ты слушай, что я говорю.

Приказчик, явившийся за приказаниями, прервал этот странный tête à tête.[17]

— Вот еще Бог посылает наказанье, — подумала я, — непрошенную нежность дядюшки!

На другой день была почти та же история с незначительными переменами; то же надоеданье со стороны дяди с поцелуями; на третий — поцелуи и навязчивость его начинали принимать для меня какой-то зловещий характер.

Положение мое становилось очень неприятным. Что я могла сделать! Оттолкнуть его грубою выходкой казалось мне опасным и неловким; отшучиваться, постоянно делать вид, что ничего не понимаю, покуда казалось мне лучшим. На меня находил непонятный страх и трусость каждый раз, как я слышала шаги его, направлявшиеся ко мне, где бы ни находилась я: в своей ли комнате, в садике ли. Раз он отыскал меня даже в роще. Это было сущее наказанье, постоянная игра в кошку и мышку.

Меня брали тоска, горе, досада, злость. Я чувствовала себя оскорбленною в самых лучших и священных моих понятиях; девическая гордость моя страдала невыносимо. Если бы дядюшка провалился сквозь землю, я порадовалась от души. Я плакала и молила Бога избавить меня от такого страшного положения.

Наконец мучения целой недели кончились: приехала Татьяна Петровна; и никогда еще так не была я рада увидать ее. Я бросилась к ней с непривычным для нее порывом нежности и чуть не заплакала. Это ей понравилось.

— Разве ты скучала без меня? — сказала она мне.

— Я так рада, что вы приехали!

— То-то же, и тетку вспомнила. Ну, поди, поцелуй меня. Как же вы здесь с дядюшкой поживали без меня?

— Чего? я почти не видал ее, — отвечал Абрам Иваныч, — точно коза, все бегает. Что это ты ее, друг мой, не присадишь? Право, она этак совсем одичает… Нехорошо, молодая девушка все одна да одна.

— Слышишь, Генечка, и дяденька уж говорит. Изволь-ка сидеть с нами. Оттого у тебя и манеры нет никакой. Что тебе? сиди, работай, читай там, где мы. Неужели тебе это так тяжело?

— Нисколько. Я не знала, что это нужно.

— Ну вот умна, что слушаешься.

— Ты, кажется, избалуешь ее, испортишь совсем, — сказал дядя очень серьезно.

Я посмотрела на него с изумлением.

— Ну уж не беспокойся, это мое дело, — сказала Татьяна Петровна, — я хорошо понимаю, как мне должно поступать; учить меня нечего — это не хозяйство.

— Вот старуха моя и разворчалась, — сказал он, шутя и ласково целуя у нее руку. — Анфиса Павловна! с вами-то я не поздоровался! Как здоровье ваше?

— Благодарю, слава Богу; я вам кланялась, — прибавила она обидчиво. — Тетенька вам подарок привезли, — сказала она мне тихонько, — прекрасной кисеи на платье. Что вы похудели что-то… здоровы ли? — прибавила она вслух.

На другой день Анфиса пришла утром в мою комнату.

— Что, дядюшка-то ласков был до вас? — спросила она меня между прочим.

— Как всегда…

— Вы, говорят, с ним и в роще гуляли…

— Вам доносят верно; точно гуляли. Что ж из этого?

— Ах, батюшки мои! ничего, я так сказала. Что это вам нынче слова нельзя сказать? Ведь это не секрет.

— Да уж вы, пожалуйста, не делайте из этого секрета.

— Вот вам бы и давно быть к тетеньке-то поласковей.

— Ради Бога, избавьте меня от советов.

— Я для вас же… Господи! как вас перевернуло! Худые стали!

— Это от тоски по вас, — сказала я шутя.

— По мне ли, полно? Что вы пустяки-то говорите! Вы все злитесь за то, что мы тогда с Татьяной Петровной говорили. А вы зачем подслушали?

— Я не имею этой прекрасной привычки. Я слышала, потому что не спала и была в той же комнате.

— Так что же, я что ли подслушиваю. Экой у вас язык змеиный! Ни за что обидит! Мне от вас скоро житья не будет.

— Бедная вы!

— Да за что вы злитесь? Экое в вас злопамятство!

— Я не злюсь, а просто не в духе; мне грустно.

— О чем вам грустить-то?

— А вы неужели никогда не грустите?

— Мне есть о чем грустить! Поживите-ка на моем месте.

— Татьяна Петровна вас любит.

— Что в ее любви-то! Угождай как собачонка, так и любит. Уж чужой дом — чужой и есть. Что у меня? ни родных, ни своего угла.

— Ваши родители давно умерли?

— Я после них маленькою осталась. Папенька служил в магистрате, потом захворал и скончался. После него и маменька недолго нажила. Я одна только и была у них. Мне было дом остался после них в наследство, да сгорел. Так я без ничего и осталась, да вот без малого пятнадцать лет живу здесь.

— Татьяне Петровне тяжело было бы расстаться с вами, да и вам тоже. Привычка: шутка ли пятнадцать лет.

— Э, полноте, она меня, я думаю, на всякого променяет.

— Почему вы так думаете?

— Да будто она может кого любить? любит для себя. Подвернись другая — так и меня в сторону.

— Ну нет, вы несправедливы.

И точно, она была несправедлива: Татьяна Петровна очень привыкла к ней.

— Вот уж теперь мужа нашла, так и скрытнее стала. Все с ним да с ним… Я уж часто ухожу, чтоб не быть лишней. Господи! как трудно узнать человека! — прибавила она после некоторого молчания.

— А что?

— Да так. Иной кажется ангелом; думаешь, вот уж этот умница, скромница, а поглядишь — не лучше других. Недаром говорят: женится — переменится. Страшно и замуж-то выйти — какой навяжется!

— Что это вас так испугало?

— Вижу примеры… А жены-то, дуры, и уши развесят, так и вверяются. А как посмотришь, везде интерес проклятый.

— Вот, значит, недурно и бедной быть.

— Ну уж все хорошо.

К вечеру произошла странная сцена.

Абрам Иваныч был весь день необыкновенно ласков с тетушкой. Она оживилась и помолодела, даже кокетничала с ним немного. После чаю они о чем-то долго говорили в кабинете, откуда Татьяна Петровна вышла бледная, взволнованная и упала на первое попавшееся кресло в сильной истерике.

Мы с Анфисой бросились ей помогать. Вскоре пришел и дядя и очень равнодушно сказал мне:

— С твоею тетушкой сделалась истерика от скупости.

Татьяна Петровна вскрикнула и зарыдала громче прежнего.

Мы уложили ее в постель.

— Не оставляйте меня! — сказала она.

— Господи помилуй! — произнесла Анфиса горестно, — до чего дошло!

— Да, мой друг, до того дошло, что он принуждает меня "продать половину имения за его долги, а другую отдать ему бумагой при жизни. Это он хочет меня в руки забрать — этакую дуру нашел! Я еще не хочу, чтоб меня после выгнали из дому! Нет, он очень ошибается!

Вскоре явился Абрам Иваныч. Он стал на колени перед кроватью Татьяны Петровны, просил прощенья, говорил, что он пошутил, что он только просит ее заплатить за него, а о половине имения и не думает; что он готов для нее сделать все на свете; что он выплатит ей со временем все; что он сам богат, но только в настоящее время ничего не имеет в распоряжении, а что у него брат при смерти, после которого он получит наследство.

— Как тебе не стыдно, Танечка, — сказал он, — наделать столько шуму из-за глупой шутки! Что о нас подумают наши люди? ты унизишь меня в их глазах. Бог с тобой! Ничего мне не надо! Я думал, что ты любишь меня и хотел испытать твою любовь. Вот и испытал — ну, благодарю, мой друг!

Татьяна Петровна присмирела и, в свою очередь, созналась, что погорячилась; что ей было горько думать, что он любит ее из интереса; что она теперь сама для него ничего не пожалеет и проч.

Затем она простилась с нами, сказав, что ей нужно успокоиться.

— Каково! — сказала мне Анфиса, — погодите, еще то ли будет! Уж он выманит у нее все!

Вскоре пришел к нам дядюшка, и обратись к Анфисе, попросил ее посидеть у Татьяны Петровны, пока она спит.

Было десять часов вечера. Только Анфиса ушла, он подал мне большой пакет конфект и сказал:

— На-ка, вот тебе… спрячь, не показывай.

— Благодарю вас, но зачем же прятать? Если и тетушка узнает, она, верно, рассердится.

— Уж ты слушай меня. Я знаю, что говорю. Я нарочно выпроводил Анфису, чтобы с тобой посидеть. Садись сюда, поближе.

— Нет, зачем?

— Экая глупенькая! Да ведь я тебя не укушу. Отчего ты меня боишься?

— Я вас не боюсь, но…

— Но, но! ну что но! — сказал он, передразнивая меня приторно. — Видишь, ножонку-то выставила — экая маленькая, точно птичья… Вот спрятала. А поди-ка, мужа бы не стала дичиться! Ну-ка, поцелуй меня так, как бы ты его поцеловала… Что плечиками-то пожимаешь? Думаешь, влюбился старый дядя… Ну и влюбился; ну что ж такое!

— Ведь не с ума же вы сошли, да и я не помешалась, чтобы думать такие вещи.

— Послушай-ка, что я тебе скажу: я получу наследство от брата, тетка твоя заплатит мой долг, потом я уеду в Малороссию, а ты и приезжай ко мне жить; я тебя, как герцогиню, буду утешать.

— Господи Боже! — сказала я наконец, потеряв терпение, — скажите, ради Бога, чем я имела несчастье внушить вам такие мысли?

— А вот этими глазенками.

— В какое ужасное положение ставите вы меня!

— Ничуть не бывало. Как бы ты была умнее, так поняла бы, что надо наслаждаться жизнью. Это тебе старые бабы натолковали разных глупостей…

— Оставьте меня в покое, возьмите ваши конфекты, они у меня в горле остановятся.

— Упряма ты, как черт, как я посмотрю! Тебе судьба счастье посылает, а ты рыло воротишь. Вот я тетушке-то твоей скажу, что я принес тебе конфект, а ты выдумала, что я влюблен в тебя. Пусть она полюбуется, какие чистые взгляды на вещи у семнадцатилетней девушки.

Я ничего не отвечала, только, вероятно, в моем взгляде многое сказалось.

— О, какая королева! не убей взглядом! Ну, полно, не сердись, не скажу; только будь поласковее.

Я стояла молча. Послышались шаги Анфисы. Он поспешно спрятал конфекты под диван и вышел. Сальная свеча нагорела, Анфиса сняла с нее и пытливо посмотрела на меня.

— Что тетушка? — спросила я, стараясь скрыть волнение.

— Ничего, проснулись. У вас дядюшка все время сидел?

— Да.

Она многозначительно сжала губы, и без того тонкие.

— Видно, дядюшке-то весело с молоденькою племянницей. Это он так полюбил вас с нашей поездки в город. Прежде и не подходил к вам. Что значит одним-то на неделю остаться!..

— Анфиса Павловна! — сказала я с упреком.

— Полноте! — сказала она строго, — не надуете вы меня! Я все вижу, стыдно вам!

— Не смейте мне этого говорить! — вскричала я почти с бешенством, — не смейте говорить ни слова! А то все полетит в вас, я не ручаюсь за себя в эту минуту.

— Господи помилуй! — сказала она, оробев и отступая к дверям. — Да вы никак помешались! А это что? — вскричала она и с быстротою кошки прыгнула к дивану и вытащила оттуда проклятые конфекты.

— Возьмите их себе, — сказала я уже спокойно и твердо!

— Мне не нужно! А к чему вы спрятали их? Нет, ведь перед Татьяной Петровной я за вас ответчица! Как бы все было чисто да хорошо, не стали бы вы их прятать, не приносили бы вам их крадучи! Эки хитрости! меня нарочно выслали! Прекрасно! Я это все тетеньке передам, чтоб после мне не отвечать.

— Завтра я сама все передам тетеньке и ни минуты не останусь под кровлей этого дома, — сказала я.

— Куда же вы пойдете?

— Куда-нибудь, мне все равно.

— Полноте! вы себя погубите, — сказала она смягчаясь.

— Не я себя погублю, а другие, да накажет их Бог!

— Да вы поставьте себя на мое место, что бы вы сделали?

— Я бы наперед узнала правду, а не заключала по одним неверным признакам…

— Да Христа ради, объясните вы мне.

— Что мне вам объяснять? вы перетолкуете по-своему. Вы не хотите верить в добро, у вас нет сердца. Вы меня ненавидите, Бог знает за что, и стараетесь мне вредить.

— Да кто это вам надул в уши, что я вас ненавижу? Нам нечего делить: что мне вас ненавидеть? Вы сами не хотите мне открыться… Вот хоть бы теперь, не потакать же мне этаким проказам.

— Эти проказы дорого мне обходятся. Ваш хваленый генерал — подлец!

— Это вы дядю-то так!

— Разве я виновата, что он преследует меня? Ну что бы вы стали делать на моем месте? Если бы вам при малейшем намеке грозили все свалить на вас же и вас же очернить?

— Ай! и вправду, какое ваше положение… Как же быть? надо тетеньке сказать.

— Ведь это убьет ее. Да и нас же обвинят. Для этого человека нет ничего святого. Скажите! Вы себе наживете непримиримого врага, потому что Татьяна Петровна не вытерпит, все скажет ему. Все, что вы можете для меня сделать — не оставляйте меня одну.

— Да, пожалуй, отчего же! Уж если вы мне все откровенно открыли, так я подлости не сделаю. Ведь уж и я вам скажу всю правду: он прежде и за мной волочился… Да я ему нос наклеила, — прибавила она самодовольно.

С этой поры я очень удачно избегала встреч наедине с дядюшкой; я поселилась в диванной с работой и чтением, гулять стала во время их карточной игры, а поздно вечером довольствовалась прохаживаньем по саду с Анфисой, которая стала даже принимать во мне некоторое участие. Трудно ей было не говорить Татьяне Петровне о всем случившемся, но она крепилась, потому что боялась повредить себе.

Дядя смотрел на меня угрюмо и по временам придирался, указывая тетке на мои недостатки; последняя же, по какому-то духу противоречия заступалась за меня.

Так прошла осень, к концу которой мы переехали в город.

По приезде туда Татьяна Петровна объявила, что она намерена взять меня с собою делать визиты. По этому случаю мне заказали новое, первое шелковое платье, серого цвета.

Когда мне принесли его от губернской модистки, то в назначенный для визитов день я, нарядившись, пошла показаться тетке. Она сидела с дядей в портретной. Осмотрев меня, она сказала ему:

— Хорошенькое платьице!

Он сделал очень серьезную мину и, подозвав меня к себе, глубокомысленно велел повернуться и очень больно ущипнул мне руку. Я вскрикнула от боли и неожиданности. Татьяна Петровна спросила меня: "Что с тобой?". Дядя также очень важно спросил, что со мной?

Такое лицемерие взбесило меня, и я отвечала ему:

— Вы ущипнули меня.

— Что это тебе пришло в голову, Абрам Иваныч? — сказала тетка.

— С чего это она выдумывает? — отвечал он. — Я едва дотронулся до нее. Это еще что за новые капризы?

— Eugenie! слышишь?

— Слышу и чувствую, — отвечала я.

— Веришь ли, мой друг, — отвечал дядя с горячностью, — что я только вот как дотронулся до нее!

И он показал как, слегка прикасаясь к руке жены.

— С чего ж ты выдумала кричать? — сказала мне Татьяна Петровна.

— От капризов! — сказал протяжно дядя. — Я тебе говорю давно, мой друг, она черт знает как капризна: ведь это ты только слепа к ней!

Я отворотила рукав платья и показала Татьяне Петровне красное пятно на руке. Она была в недоумении.

— Как же! вон пятно, — сказала она.

— Да-да-а! ты поверь ей, она тебе выдумает. Может, это пятно у нее давно было. Ведь этакая лгунья девчонка! — сказал он, обратясь ко мне, — а я тебя не за это место и взял!..

Я посмотрела ему прямо в глаза с изумлением. Меня поразило такое бесстыдство; до сих пор я не могла понять, чтоб можно было так поступать.

— Полюбуйся! — сказал он Татьяне Петровне, — полюбуйся, как смотрит дерзко на дядю племяненка! Превосходно! А ты балуй ее, потакай ей, так она нас с тобой скоро бить будет.

Я бы на твоем месте, пока она не исправится, никуда бы не брал ее, пусть-ка посидит дома. Для чего ты ее везешь с собой? чтоб еще больше блажи в голову набить. Нет, мой милый друг, послушайся меня, выдержи ее хорошенько… если для тебя муж не тряпка, а что-нибудь значит. Верь моей опытности, я тебе дурного не посоветую.

— Поди разденься и оставайся дома, — сказала Татьяна Петровна.

Я вышла, возмущенная до глубины души.

— Что вы? — сказала Анфиса, встречаясь со мной, — опять что ли неприятность?

Я не отвечала, слезы готовы были брызнуть у меня из глаз.

Сцены в этом роде с дядюшкой стали повторяться довольно часто. Он обладал необыкновенным искусством выискивать к ним причины, так что я стала невинным предметом неудовольствий для тетушки. Она и сама сделалась со мной холодна и строга. Жизнь моя стала тяжела и неприятна. В характере моем и в самом деле начали появляться резкость и раздражительность, которых я прежде не замечала в себе. Это уж не была прежняя вспыльчивость, мгновенно исчезавшая, — это было постоянно желчное расположение духа, повергавшее меня в уныние.

Однажды пришло письмо от дяди Василья Петровича, где он объяснял, что так как сумма по векселю, данному мне покойною тетушкой, превышает все его наследство, то он и отказывается платить. Во-первых, по этой причине, а во-вторых, потому, что так как Амилово заложено и проценты в опекунский совет просрочены, то его описали и будут продавать с публичного торга, и что он от него отступается и свою деревеньку продал; что тетушка последнее время по слабости здоровья хозяйством и делами не занималась, и ее обманывали и скрывали многое, вероятно, в надежде, что на ее век станет… За этим следовало церемонно-ироническое поздравление Татьяне Петровне с законным браком и колкие намеки на ее истинно родственную любовь к нему.

Итак, я лишилась последнего состояния и все больше и больше утопала в страшном омуте зависимости. Амилово, этот благословенный приют моего детства, будет продано в чужие руки, и я никогда уже не увижу дорогих и милых для меня мест… О Боже мой! — и я горько плакала одна в своей комнате.

VII

Зима уже установилась. К хандре присоединилась скука. Однообразие сумрачных дней; вечера, посвященные картам; вечно одни и те же Нил Иваныч и Антон Силыч, порою две-три пожилые гостьи в темных капотах; по воскресеньям визитные карточки да какая-нибудь вычурная афиша заезжих акробатов с обыкновенными рисунками необычайных скачек и поз, на которых изображенные люди походят на фантастических гномов в волшебных сказках, а лошади имеют вид животных, не существующих на земном шаре, или театральная афиша с названием драм и водевилей, большею частью неизвестных мне, сколько и самая сцена, которой я никогда не видала, потому что не бывала ни разу в театре.

Мне иногда детски хотелось повеселиться, и душе моей, утомленной внутренними разнообразными ощущениями, оставался еще нетронутым источник жизни внешней, мир искусств и удовольствий общественных; он представлялся мне как бы в тумане, неверно и неясно, самою неизвестностью маня меня к себе. Во мне говорила молодость, слишком рано придавленная преждевременным развитием и страданием. Она требовала прав своих, несправедливо отнимаемых печальным сиротством и бедностью. Иногда же мне вдруг становилось легко и хорошо, как будто уже исполнялись все мои желания и будто в будущем должно было прийти счастье и возвратиться все утраченное. Это работала та же молодость, которая живет, дышит и надеется до тех пор, пока время не умчит ее вместе с золотыми надеждами.

Однажды вечером неожиданно приехали Душины, Лукерья Андревна с Танечкой. Последней я обрадовалась чрезвычайно. Мы бросились друг к другу в объятия, как давнишние искренние подруги.

— Ах, душка моя, как я рада тебя видеть! — сказала она, и это непривычное ты, вылившееся безо всяких уговоров и просьб, было для меня приятно.

— Какой добрый дух принес тебя сюда?

— Кучер наш Артамон… — важно отвечала она.

— Веди меня в твою комнату, — сказала мне Танечка, поздоровавшись с Татьяной Петровной и посидев немного в гостиной. Мне хочется поговорить с тобою.

Мы вошли в мою комнату.

— Ай-ай! какой сарай! — сказала она, — ну, не великолепно же помещает тебя тетушка! Ведь мы уж здесь узнали, что она замуж вышла. Маменька обиделась, что ее не известили, и ехать не хотела, да я уговорила. А Павел-то Иваныч! — получил место учителя при здешней гимназии.

— Неужели? Стало быть, я его буду видеть у вас?

— У нас! он познакомится с Татьяной Петровной, он говорил мне… Ах, душка! — продолжала она, помолчав, — как я рада, как я счастлива, что наконец вижу тебя, могу говорить с тобой! Мне так хочется открыть тебе всю душу!.. знаю, что ты добра и примешь во мне участие…

— Не сомневайся в этом. Я часто думала о тебе, часто мысленно старалась угадать твои страдания, чтоб сочувствовать им. Давно ли ты не получала от него писем?

— Получила недавно. Я все так же люблю его и вечно буду любить! Он мой дорогой, ненаглядный друг!

— Что, он жених твой?

— Слушай. Я от тебя ничего не скрою: я, может быть, никогда не буду его женой, никогда не доживу до этого счастья. Он горд и беден; притом же он не может так любить меня, как я его люблю; но он обещал всегда остаться моим братом, другом, и я всегда буду обожать его. Его никто так не понимает, как я; он открывает мне все, что у него на душе; у него не будет друга вернее меня. У него чудный, благородный характер, но он не может долго, страстно любить одну. Что же ему делать — он и сам не рад. Притом же он так хорош, имеет такую чудную манеру, что против него не устоит ни одна женщина. Но он всех забывает скоро, одну меня помнит и любит, как сестру, за это и я его буду вечно обожать. Я не хочу разлюбить его, без любви к нему — я мертвый человек. Теперь, по крайней мере, я могу думать о нем, вспоминать о тех минутах, когда он был со мной… И какие письма пишет он! Ах, вот ты увидишь, что нельзя не любить его… Какие у него глаза! страстные, чудные… Какая манера! Когда он сядет, бывало, против меня, вот так (она облокотилась на стол и посмотрела, загнув слегка голову, с выражением гордой, самонадеянной страстности), то я забывала все на свете… Ах, — прибавила она, вдруг заливаясь слезами, — все прошло, и уж я не буду так счастлива!

— Давно ты любишь его?

— Скоро три года. Я расскажу тебе все, только не обвиняй его: он не виноват. Я одна понимала его: его все обвиняют, потому что не знают его души так, как я знаю. Слушай. Три года тому назад мы переехали в Москву на зиму, чтобы определить старшего моего брата на службу (у меня есть еще брат). Папенька был еще жив, и мы жили очень весело; у нас часто бывали вечера, на которых танцевали наши знакомые. Брат познакомил с нами многих своих товарищей, в том числе и его. Я была еще тогда такою глупою девочкой. Когда он вошел с братом к нам вечером, сердце у меня замерло, я не могла отвести от него глаз — так хорош он был! У нас в тот вечер было много знакомых. Я танцевала с одним офицером, была рассеянна и все глядела в ту сторону, где был он. Кавалер мой, смеясь, спросил меня, нравится ли мне он, и прибавил: "Берегитесь, он опасный человек, вроде Дон-Жуана". Это еще больше заинтересовало меня. Сердце мое замерло каким-то сладким страхом. Наконец он подошел ко мне и просил на кадриль, а сам взглянул на меня чудным, невыразимым взглядом. Не помню, что мы говорили, — я слушала только очаровательные звуки его голоса. После мы играли в вопросы и ответы, потому что дама, игравшая для нас на фортепьяно захворала и уехала. Когда я отошла, кончив игру, к фортепьяно и стала перебирать ноты, в надежде не подойдет ли он, — он подошел. "Нравится вам игра в вопросы и ответы?" — спросил он. "Да, — отвечала я, — только тут и спрашивают и отвечают неискренно". — "А вы ответили бы искренно на один мой вопрос?" — "Ответила бы. Спросите". — "Я спрошу вас через неделю", — сказал он. В это время я уронила носовой платок; он поднял его и, подавая, схватил мою руку и пожал, сказав так нежно, с таким чудным выражением: "Вы меня простите?..". Я не понимала себя, у меня в глазах темнело. Всю ночь я не спала, продумала о нем. С этих пор он стал часто бывать у нас. Маменька его очень полюбила, он очаровал ее своим обращением; веришь ли, он иногда и с ней кокетничал своими взглядами. Со мной при других он не говорил ни слова, с братом был очень дружен. Прошла неделя, я напомнила ему о вопросе… Он взял карандаш и на лоскутке бумажки написал: "Можете ли вы любить меня?". Я написала на другой стороне: "Не могу не любить". Ну уж с этого времени, душка, я потеряла голову и отдалась ему всей душой. Я была его другом, рабой, я все прощала ему. Были минуты, когда он почти ненавидел меня и употреблял все средства, чтобы истощить мое терпение. Я все переносила: его вспыльчивость, измены, холодное обращение. Стоило только ему попросить прощения у меня тем нежным, чудным голосом, которого я никогда не забуду, и я готова была отдать ему жизнь. Наконец он признался мне, что уже не может любить меня страстно, что это не в его силах, но поклялся, что я всегда буду для него доброю, милою сестрой, которую он никогда не забудет, просил меня писать к нему, не забывать его. Я счастлива и этим. Вот вся моя история. Я уже не могу никого любить; сердце мое умерло для всех, кроме него.

Неприятно подействовал на меня этот рассказ. Несмотря на всю безграничность самоотвержения подобной любви, я не сочувствовала ей. Нет! меня возмущало такое самоуничтожение, такие жертвы кумиру, недостойному их. Я могла жалеть бедную Танечку, как неизлечимо-больную, но, вместе с тем, мне досадно было за униженное достоинство женщины… Мне казалось даже грешно подавлять так безумно все силы души одним таким случайным и неверным чувством…

Я высказала мои мысли Танечке; она поцеловала меня и сказала:

— Если бы я встретилась с тобой раньше, прежде чем узнала его, ты, может быть, спасла бы и поддержала меня, а теперь поздно… Он заставил меня произнести страшную клятву, что я не буду принадлежать никому. Странно! хотя он любит меня не больше как сестру, он страшно ревнив.

Мы обе замолчали, волнуемые различными ощущениями. Танечка отошла к окну и запела с печальным выражением:

Он меня разлюбил!

— Ну как же, — сказала она, снова подходя ко мне, — как же ты поживаешь здесь? Весело ли тебе? Ты, верно, тоже любишь, тоже страдаешь? Люби его, душка, — он чудный, благородный человек!

— О ком говоришь ты?

— Не грех ли тебе хитрить и скрывать от меня! Клянусь тебе, что ты найдешь во мне верного друга! Я открыла тебе всю душу, а ты платишь мне недоверием. Будто ты не знаешь, что я говорю о Павле Иваныче!

— Мне кажется, я люблю его, как брата.

Она посмотрела на меня с удивлением.

— Правда, — сказала она, подумав, — он не может внушить такой пламенной, безумной страсти, как мой Виктор, но все-таки я думала, что ты влюблена в него.

— Не влюблена, хоть и очень люблю его. Да, вероятно, и он питает ко мне одну дружбу.

— Конечно, он не глядел на тебя таким страстным взглядом, как способен глядеть Виктор, но это оттого, что у него другой характер, другая натура. После нашей встречи в монастыре я замечаю, что он сделался печальнее, задумчивее.

Мы хотели уже идти, как в дверях моей комнаты показалась закутанная фигура, в которой через минуту я узнала Марью Ивановну. Это был вечер сюрпризов.

Я бросилась к ней и почти со слезами обняла ее.

— Марья Ивановна! как это вы надумали сюда приехать.

— Еду к своим гостить. Какой у нас, друг мой, пожар был! и моя хата сгорела.

— Неужели?

— Вот я и еду гостить, пока не выстрою новой. Тяжеленько, да как-нибудь Бог поможет, Яшка Косой будет строить. Уж я его на совесть подрядила. Вот был страх-то! Ведь в Амилове-то и дом, и флигеля сгорели. Загорелось, мать моя, в ткацкой, вечером. Ветер был сильный. Мы все обеспамятели; чем бы выносить — суемся в разные стороны… Катерина Никитишна у меня сидела. Как сидела, выбежала на двор с прялкой да: "Ай, батюшки, ай, батюшки!" — кружится на одном месте… А Федосья вынесла из дому подушку, да уж до того испугалась, что забыла, что покойницы маменьки давным-давно нет на свете, кричит: "Барыню-то не испугайте!". Такой переполох был!

Я горько заплакала.

— Ну вот, я думала насмешить ее, а она расплакалась… Ты-то как поживаешь? Похудела что-то. Видно, ах! прошли, прошли наши красны дни… Помнишь, как бывало Федя это пел, так за сердце и хватало! Да, моя радость, опустело Амилово… и дом сгорел. Смотреть тошно. А знаешь ли, кто покупает его? — Данаров. Уж и доверенного прислал. А сам, как слышно, в Петербурге.

Татьяна Петровна очень рада была Марье Ивановне и вскоре прислала просить ее к себе. Марья Ивановна приоделась и вышла в гостиную. Через несколько времени она уж сидела за картами и оживляла своих партнеров неизменною веселостью своего характера. Душина просила ее познакомиться с ними, потому что Татьяна Петровна решительно объявила, что она ее не отпустит скоро в дорогу.

Я передала Марье Ивановне о том, что Павел Иваныч находится здесь, и просила ее держать втайне то, что мы знали его прежде. Она торжественно обещала мне это.

Душины наняли квартиру в двух шагах от нас, и на другой день, после обеда, мы с Марьей Ивановной отправились к ним.

Танечка встретила нас в прихожей и, целуя меня, шепнула, что Павел Иваныч у них.

Хозяйка была нам очень рада, особенно Марье Ивановне, которая при встрече с Павлом Иванычем умела ловко и незаметно дать ему знать, что он должен смотреть на нее, как на незнакомую.

Хозяйка, Марья Ивановна, да еще какая-то подслеповатая старушка с безжизненною физиономией составили партию в преферанс; мы, то есть Танечка, я и Павел Иваныч, ушли в залу, довольно слабо освещенную одною лампой. Танечка села за фортепьяно; она играла хорошо и большею частью серьезные, печальные пьесы, которые шли к расположению ее души. Мы с Павлом Иванычем сидели поодаль.

До сих пор нам не удалось еще сказать друг другу ни слова.

— Здоровы ли вы, Евгения Александровна? — спросил он, устремив на меня взор, полный участия. — Вы так изменились, так бледны…

— Я не хворала.

— Но отчего же изменились вы? Вы страдали, у вас было какое-нибудь горе?

— Говорить о печальном — почти все равно что дважды переживать его.

— О, в таком случае не говорите, не рассказывайте… Странно, — сказал он, — я напротив рад был бы облегчить мою душу передачей другу того, что тревожит меня. Что это? скрытность с вашей стороны или недоверие? Во всяком случае простите меня, что я так неловко напросился на вашу откровенность! Но вы сами обещали ее, вы сами сказали в последнее наше свидание: "Вам будет принадлежать дружба взрослой…". Неужели прошло время даже и дружбы? Грустно! Впрочем, и я безумен…

— Наконец и между нами появились недомолвки, недоразумения! Это не только грустно для меня — это досадно.

— Кто ж виноват? я все тот же.

— Знаете ли вы, что иногда, несмотря на все желание высказаться, открыть все, что на душе, не достает сил, не достает уменья? Вы хотите знать, страдала ли я? Да, я страдала и измучилась одною самою странною, самою нелепою неприятностью.

— Опять любовь?

— Бог с ней, с любовью!

— Вы уж не верите в это чувство?

— Что до того, верю я или не верю? Но вы сами, любите ли вы кого-нибудь?

— Да, я люблю всею силой души моей…

— Дай Бог вам счастья, дай Бог вам не ошибиться!

— Счастье далеко; ошибке нет места, потому что я люблю безответно!

— А кто проповедовал Танечке?

— Проповедовать легко…

— Но тяжело то, что ваше сердце не оценено, не понято.

Он посмотрел на меня с выражением кроткой нежности и грусти.

Когда мы уезжали домой, Танечка и Павел Иваныч вышли провожать нас в прихожую. Последний подал мне мой салоп, очень нещеголеватый, и хотел непременно сам застегнуть его; при этом руки его слегка коснулись моей шеи — он вспыхнул, потом побледнел.

Он проводил нас на крыльцо и, несмотря на холод и наши просьбы не выходить, усадил нас в сани и смотрел нам вслед, пока мы не выехали за ворота.

VIII

Что это Татьяна Петровна так холодна к тебе? — сказала мне однажды Марья Ивановна. — Лизавету мою она больше любила. А ты, моя радость, угождай ей, что делать, хоть и тяжеленько. Принудь себя.

У меня невольно навернулись слезы.

— Да не вышло ли чего у вас? Что-то и дядюшка-то на тебя дуется…

— Ах, Марья Ивановна! Ничего вы не знаете!

— Да что? расскажи ты мне.

— Спросите Анфису Павловну.

Анфиса Павловна пересказала все Марье Ивановне и привела ее в сильное волнение и удивление. От души сожалела обо мне добрая Марья Ивановна и с каждым днем более и более принимала во мне участие.

Вскоре познакомился с нашим домом, через Душиных, и Павел Иваныч. Татьяне Петровне он понравился; она просила его посещать нас почаще и запросто, чем он и воспользовался.

Наши свидания и разговоры с ним принимали мало-помалу характер самой задушевной симпатии. Он уже не вызывал меня более на откровенность; но я чувствовала, что близ меня находится друг, который всегда с любовью и участием готов протянуть руку в опасную и тяжкую минуту. Он пристально и серьезно вглядывался в мою жизнь у Татьяны Петровны, ловил каждое, даже, по-видимому, ничтожное обстоятельство, которое могло разъяснить ему мое положение.

Дядюшка как-то притих и оставил свои попытки приобрести мою нежность, но в его обращении со мной было что-то суровое; какое-то затаенное, неприязненное чувство проглядывало во взглядах и словах, относившихся ко мне; случались и неприятности, и придирки, направленные на меня через тетушку.

Марья Ивановна тоже наблюдала за всем; но странно, что она не передавала мне своих замечаний.

Однажды Павел Иваныч у нас обедал, и после обеда, когда все отдыхали, он долго о чем-то разговаривал вполголоса с Марьей Ивановной, ходя по зале; я работала в другой комнате. Когда они подошли ко мне, он был бледен и взолнован и смотрел на меня с выражением сострадания и глубокой нежности. В продолжение вечера он был задумчивее и рассеяннее обыкновенного.

Марья Ивановна, ложась спать, сказала полусонным голосом: "Устрой тебя Господи!" — и вскоре уснула, потому что поздно окончила пульку с Татьяной Петровной.

Через несколько дней Душины пригласили Татьяну Петровну с мужем, Марью Ивановну и меня пить вечером чай.

У Душиных были гости, разумеется, не из блестящей губернской аристократии, потому что для таких надо было бы устроить роскошный вечер с музыкантами и угощением, и потому звать их часто было накладно. Тут были семейства помещиков, приехавших на зиму в город, чтобы вывести своих дочек раз или два в благородное собрание или на официальный бал у губернатора.

Устроились танцы под фортепьяно.

Я уединилась в небольшой комнатке, служившей кабинетом Танечке, и задумалась под звуки музыки.

Пришел Павел Иваныч.

— Какое счастье! — сказал он. — Я нахожу вас одну и как рад поговорить с вами! А сказать вам мне нужно многое, очень многое…

— Что такое? Я рада вас слушать.

— Не стану долее скрывать от вас; я знаю через Марью Ивановну, что вы несчастливы, что вы много терпите неприятного. Евгения Александровна! верите ли вы моему беспредельному участию, моей глубокой дружбе?

— О, конечно! вы единственный человек, которому я доверилась бы во всем.

— А если б я сказал вам, что… что… — голос его задрожал, — я люблю вас, поверите ли вы?..

Я смутилась, но отвечала: "Да".

— Помните, пять лет тому назад я сказал вам то же самое под тенью старой березы?

— Помню.

— Ваше сердце отвечало мне тогда; что-то скажет оно теперь? Никогда не решился бы я сделать вам подобное предложение, если б не был твердо убежден, что никто не будет так заботиться о вас, так любить вас! Что же смущает вас? Отчего вы молчите? Скажите мне всю правду, не стесняйтесь ничем: каков бы ни был ответ ваш, я останусь неизменным.

— Дайте мне вашу руку, — сказала я. — Я столько люблю вас, чтобы посвятить вам всю жизнь мою, чтоб добросовестно исполнить долг мой и найти в этом невыразимую отраду.

Никого не сравню я с вами, никого не буду любить так, как вас…

И сердце мое билось сильно; мне стало покойно, хорошо и отрадно под влиянием этого светлого, полного любви взора.

IX

Вскоре я сделалась невестой Павла Иваныча.

Никто не радовался так истинно перемене судьбы моей, как добрая Марья Ивановна. Анфиса Павловна вздыхала и впадала по временам в желчное расположение духа. Ради меня, как невесты, разумеется, все суетились и хлопотали в доме. Татьяна Петровна была тоже радехонька сбыть меня с рук и разом избавиться от лишней заботы. Она сама толковала с портнихами, сама даже ездила в лавки закупать мне приданое, которое хотя было не богато, но заключало в себе множество пестрых тряпок и мелочей, обреченных быть по большей части впоследствии без употребления и пользы. Меня ни о чем и ни в чем не спрашивали. Я была существо чисто пассивное, да и странно было бы невесте думать о своем приданом, когда есть старшие. На меня примеривали обновы и, не спрашиваясь моего собственного вкуса, решали — хорошо или дурно, идет или не идет. Впрочем, в этом положении есть своя прелесть: какая-то лень и беззаботность овладевают вами, и вы предаетесь, наконец, чужой воле охотно, тем более, что сознаете, что скоро она потеряет для вас свою силу и что это уже последняя ее вспышка.

— А что, Генечка, — сказала мне однажды Марья Ивановна, — я думаю, тебе теперь всех милее Павел Иваныч? Как он приходит, у тебя, я думаю, сердце так и замирает от радости?

— Да, я очень бываю рада.

— А что, моя радость, уж дело прошлое, ты не сердись, скажи по правде, ведь ты больше любила Николая Михайлыча?

— Не знаю, Марья Ивановна, уж то прошло.

— Да уж не хитри — больше.

— Почему вы так думаете?

— Да ведь я помню: бывало, тот входит, так ты вся в лице переменишься и руки задрожат.

— Я будто боялась его; сама не знаю отчего, но этот страх имел свою прелесть.

— Это-то и есть любовь настоящая; это и значит, что ты уж к нему страсть имела. Не боялась же ты его и вправду, а ты своей страсти боялась… знала, что не скроешь ее, вот что.

Я невольно задумалась над словами Марьи Ивановны. Правда, заключавшаяся в них, была для меня тяжела.

— Ты с этим счастливее будешь, он тебе будет в глаза глядеть, а тот, помнишь, как пофыркивал; что не по нем, так и вспыхнет, и глаза как свечки загорятся… А иногда надуется да сидит по целым часам вот так, облокотившись на стол, и глаза закроет рукой, а волосы-то черные, густые — так и рассыплются по белой руке… Ах, черт его возьми! ведь как был хорош, окаянный!

— Что об этом вспоминать, — сказала я, припадая к стеклу окна пылающим лицом и смотря на стадо галок, проносившихся с криком.

Это было за две недели до масленицы; была оттепель; сыроватая, тяжелая атмосфера проникала в комнату; особенный полусвет, свойственный только немногим зимним теплым дням при закате солнца, освещал предметы. При этом полусвете, в этом воздухе пронеслось для меня что-то знакомое, бывалое; будто запахло летом и вечернею сыростью тенистого сада. Сердце мое забилось, голова отуманилась. Какое-то пламенное, одуряющее чувство пролетело по душе…

В эту минуту вошел Павел Иваныч. Видно, было что-нибудь особенное в пожатии руки моей, что он ответил мне на него горячей и восторженней обыкновенного.

— Марья Ивановна! посмотрите, как она хороша теперь! — сказал он, вглядываясь в мое лицо. — В первый раз еще так блестят глаза твои! ты взволнована? у тебя руки холодны как лед, — продолжал он с беспокойством, — что с тобой, не огорчена ли ты?

— О нет, мой друг…

— О чем говорили вы до меня?

— О прошедшем. Марья Ивановна напомнила мне прошедшее.

— Мне — так не нужно напоминать ни о чем. Для меня воскресло все лучшее моей жизни.

— И для меня также, — сказала я с затаенною горечью. Я была недовольна собой.

Павел Иваныч пристально посмотрел на меня и задумался.

Марья Ивановна устремила на меня взор, которым будто хотела спросить: "Он ничего не знает?". Я ответила ей также взором.

Вечером приехали Душины, и мы, по обыкновению, провели его приятно.

X

Дня за три до моей свадьбы Татьяне Петровне вздумалось взять ложу в театр, где дебютировал какой-то приезжий артист в роли Гамлета.

В половине седьмого Марья Ивановна, в парадном чепце и турецком платке с разводами, дожидалась вместе со мной в зале выхода тетушки; Анфиса Павловна охорашивалась перед зеркалом, звеня своими бронзовыми браслетами. Дядюшка прошел мимо нас со словами: "Пора вам ехать".

Мы отправились.

Павел Иваныч дожидался нас в ложе; плохой оркестр наигрывал польку; небольшой, но чистенький театр был освещен ярче обыкновенного. Партер был наполнен мужчинами; самые отъявленные львы и франты настойчиво лорнировали ложи; губернские красавицы и модницы сияли довольством своего наряда и неподвижностью физиономий.

Татьяна Петровна раскланивалась со многими. Нас также лорнировали довольно внимательно. От Татьяны Петровны знали, что я выхожу замуж, а невеста — всегда занимательное лицо, даже и тогда, когда она неизвестна и небогата.

Занавес поднялся… Тень отца Гамлета явилась в виде актера, натертого белилами и разрисованного синею краской, чтобы походить на мертвеца. Артист, игравший роль Гамлета, выполнял ее местами недурно, хотя часто горячился и кричал некстати. Офелия была невыносима… визгливо и жеманно прокричала она: "Исцелите его, силы небесные!". Мне становилось досадно. Я с жаром предавала мои замечания Павлу Иванычу в антракте…

Вдруг Марья Ивановна толкнула меня локтем и таинственным, многозначащим взглядом указала на партер. Я посмотрела туда по направлению ее глаз и встретила яркий, блестящий взгляд Данарова… Он смотрел на нас прямо, без бинокля, и язвительная улыбка играла у него на губах.

Я не могу определить чувства, овладевшего мной в первую минуту этой неожидан-ной встречи. Я чувствовала, что дыханье у меня захватило и разноцветные круги заиграли перед глазами. Необъяснимый ужас овладел мной, я затрепетала и невольно отодвинулась назад.

К счастью, я успела оправиться прежде, чем кто-либо, кроме Марьи Ивановны, заметил мое волнение… Кто-либо, кроме Марьи Ивановны! Нет, был еще человек, замечавший мои движения, — это сам Данаров, упорно и настойчиво устремлявший на меня магнетизм своих глаз.

Представление кончилось. В суматохе одеванья и выхода рука моего жениха несколько раз с любовью пожимала мою холодную трепетную руку, и душевная сила мало-помалу возвращалась ко мне, и в сердце моем снова начинал светить теплый луч чувства, нежного и глубокого.

Теснота у подъезда усилилась до того, что начинала переходить в толкотню. Павел Иваныч, охраняя меня по возможности от толчков, отвел в сторону от дверей и с беспокойством спрашивал о причине моей бледности. В эту минуту Данаров сходил с лестницы. Густые черные волосы упругою волной набегали из-под шляпы почти на самые брови, глаза искали кого-то тревожно в толпе, пока не остановились на мне. Он прислонился к перилам лестницы и снова стал смотреть на меня… Но первое впечатление, промчавшись бурей по душе моей, оставило по себе одно утомление. Я начинала привыкать к этому взгляду, как человек, подверженный галлюцинации, привыкает к видениям, являющимся в его расстроенном воображении…

Я продолжала говорить с моим женихом до тех пор, пока громкий голос квартального офицера не известил, что наша карета подана.

— Уж недолго вам ездить в карете, — деликатно заметила мне Анфиса Павловна.

— Э, мать моя! — сказала Марья Ивановна, — не всем ездить в каретах; живут люди и без карет, да бывают счастливы.

— Каково! — сказала Марья Ивановна, оставшись со мной наедине, — ожидала ли ты такой встречи? Ведь он узнал нас! Как ты меня перепугала, Генечка. Сидишь бледная как смерть. А ты, моя радость, старайся владеть собой. Ну, этак Павел Иваныч заметит… будет иметь подозрение. Это его огорчит.

— Меня поразила неожиданность…

— Смотри, Генечка, не влюблена ли еще ты в него! Сохрани Бог! ведь это, моя радость, несчастье. Ты уж как-нибудь переломи свое сердце.

— Нет, Марья Ивановна, я скорее ненавижу его. Оттого так и тяжело мне было. Я желала бы никогда не встречаться с ним.

— Это, конечно бы, лучше.

— Впрочем, теперь если и встречу, так не испугаюсь, и приучу себя к мысли, что он здесь, что я увижу его…

Марья Ивановна улеглась и замолчала. Я думала, что она уснула, и дала волю слезам, долго удерживаемым.

— Как возьму я, да приколочу тебя! — произнесла вдруг Марья Ивановна. — О чем ты плачешь, сумасшедшая? Да и он-то, пес этакий, стоит ли, чтоб ты из-за него убивала себя! Он, я думаю, приехал домой да и забыл, что ты и на свете-то живешь; я думаю, у него уж давно другая в предмете. Чем бы тебе благодарить Бога, что Он посылает тебе в мужья хорошего человека, за которым ты будешь как за каменною стеной, — а ты убиваешься!

Долго успокаивала она меня, слезы также немало облегчили мне душу, и я вскоре уснула.

На другой день все вчерашнее показалось мне сном, а свидание с Павлом Иванычем еще более изгладило впечатление встречи моей с Данаровым. Танечке я не сказала ничего не потому, чтобы не доверяла ей, а потому, что боялась растравлять душевную рану, касаясь к ней воспоминанием.

Притом же приближался последний день моей девической жизни и веял на меня какою-то торжественною таинственностью, всею важностью нового, решительного шага, за которым меня ждала святая и строгая обязанность исполнения долга, ответственность за счастье человека, беззаветно вручавшего мне свое будущее.

XI

Наконец настал и день моей свадьбы, в который по принятому обычаю я не должна была видеть моего жениха до самого венчанья.

Утром Степанида Ивановна, возвратясь от ранней обедни, принесла мне просвиру и советовала целый день больше ничего не есть — поговеть, чтоб Бог послал счастье. Я беспрекословно исполнила совет ее. Мысли мои были точно парализованы, сердце будто окаменело. Мысли являлись и исчезали в голове, не производя на сердце никакого впечатления. Мне казалось, что часы били иначе, что в воздухе носилось что-то особенное, что надо мной произнесен непреложный, таинственный приговор судьбы.

В семь часов вечера Анна пришла в мою комнату, молча вынула из шкафа мое венчальное платье, взяла картон, в котором заключалась гирлянда искусственных померанцевых цветов, и скрылась. Марья Ивановна также притихла; Анфиса Павловна приходила не раз навестить меня, но я не расположена была пускаться с ней в разговоры. Она не сердилась. Вообще, все в доме показывали в этот день в отношении ко мне какое-то молчаливое снисхождение. Степанида Ивановна не бранилась с горничными, и в доме царствовала тишина ожидания чего-то выходящего из круга ежедневных впечатлений.

Наконец меня позвали к тетке. Она сидела в своей спальне, одетая парадно. Увидя меня, она прослезилась и указала место подле себя. Тут она дала мне несколько советов житейской мудрости — об умении вести себя, о долге жены, о терпении, смирении и кротости.

— Ежели я была с тобой строга, — сказала она в заключение тоном искренности, — то это оттого, что желала тебе добра.

— О, я не сомневалась в этом! — отвечала я и в невольном порыве неложной благодарности бросилась к ней на грудь.

Она обняла меня и снова прослезилась. Я тоже плакала, и казалось, под этими обоюдными слезами таяла ледяная кора, разлучавшая нас.

— Теперь, Генечка, когда ты готовишься к такому великому таинству, решающему твою участь, ты должна смириться и не иметь зла ни против кого. Ты не любишь дядю — это грешно. Поди к нему, попроси у него прощения и помирись. Пойдем, я сама тебя доведу до кабинета.

Я последовала за ней. В другое время меня, может быть, возмутила бы мысль просить прощения у этого человека, но туг мне казалось, что я исполняю должное. В эти памятные, торжественные минуты мне хотелось вынести из этого дома впечатление мира и любви.

Дядя лежал на диване, спиной к дверям, и курил. Свет от свечи падал на его полуседую голову и резкие черты.

— Кто тут? — спросил он, когда я вошла. Я отвечала. Он обернулся ко мне лицом.

— Что тебе надо?

Я хотела было отвечать, но он быстро перебил меня.

— Э, матушка, все глупости! Я не люблю этих ваших женских комедий. Пустяки, все пустяки! Пора тебе одеваться. Будь счастлива. Вот как узнаешь нужду, так и раскаешься, да поздно. Я тебе добра желал.

Я скрепила сердце и вышла. Татьяна Петровна стояла за дверями.

— Вот видишь, — сказала она, — к чему ты раздражала его своею холодностью? вообразила какую-то глупую ненависть в дяде. Можно ли это?.. Ну, теперь одевайся. Все приготовлено в портретной. Там и зеркало поставлено.

Я отворила дверь в портретную. Ярко освещенная, она потеряла свой обыкновенный, мрачный характер. Самые портреты глядели веселее; пудра и парадные мундиры казались свежее. Будто и эти неподвижные лица наших предков ожили, принарядились и хотели принять участие в важной перемене судьбы моей.

Я была уже почти одета, как вошла ко мне Танечка, тоже в белом платье, с розовыми лентами на голове. Она сама приколола мне цветы и вуаль и крепко поцеловала меня.

Я посмотрелась в зеркало и не вдруг узнала себя в венчальном наряде. Неотразимость действительности настоящего случая еще раз налегла на меня каким-то странным, оцепеняющим чувством, каким-то нравственным усыплением.

Как во сне вышла я в гостиную, где перед диваном, у стола, покрытого белою скатертью, на которой лежал образ, сияющий золотою ризой, сидела тетка рядом с дядей, окруженная Душиной, Марьей Ивановной и еще двумя или тремя дамами.

Как во сне приложилась я к образу, вышла со всеми вместе в залу, где накинули на меня шаль и нарядную шубу, крытую серым атласом. Как во сне поднялась я на каменные ступени освещенной церкви, где целая толпа устремила на меня тысячу любопытных глаз… Вскоре будто туман закрыл от меня эту толпу, я слышала только пение клироса, чувствовала, что стою перед "судом Божиим" об руку с человеком, избранным в вечные спутники остальной половины моего жизненного пути и вдруг сквозь этот туман сверкнули мне черные, магнетические глаза, обрисовалось знакомое бледное лицо… Но я уже не трепетала, не боялась. Надо мной веяло величие религии, благословение пастыря, а с высоты сиял божественный, кроткий лик Спасителя…

Когда из церкви карета подвезла нас к небольшому светленькому чистенькому домику, когда пахнуло на меня всею прелестью уютного, прочного пристанища, куда вошла я хозяйкой и любимою женой, когда обратилось ко мне восторженное, улыбающееся лицо моего мужа и все заговорили громко и весело, — я будто пробудилась, будто новая жизнь и новая сила наполнила меня, и не нашлось в душе места ни одной мрачной мысли, ни одному тяжелому предчувствию.

— Ну, теперь мы закутим, — сказала Марья Ивановна с торжествующим лицом, и в то же время появился слуга с подносом, уставленным бокалами с шампанским…

Об авторе

Поэт и прозаик Юлия Валериановна Жадовская (1824–1883) родилась на Волге в старинной дворянской семье и всю свою жизнь, за исключением не очень продолжите-льных наездов в Москву и Петербург, прожила в провинции. Однако имя ее было хорошо известное литературных кругах, она состояла в дружеских отношениях со многими писателями, ее творчество пользовалось вниманием читателей и критиков. Крупнейшие композиторы сочиняли романсы на ее стихи, некоторые из них популярны и поныне: "Ты скоро меня позабудешь" (1845) М.И.Глинки, "Я все еще его, безумная, люблю" (1846) А.С.Даргомыжского.

Ю.В.Жадовская получила неплохое гуманитарное образование, с детства увлекалась литературой и рано начала сочинять стихи, что было естественным для одаренной, чувствительной и склонной к рефлексии натуры. Стремление излить душу в творчестве обусловили и некоторые драматические обстоятельства жизни Жадовской. Будучи от рождения калекой (у нее не было левой руки, а на правой не доставало двух пальцев), она очень тяжело переносила свою участь и обостренно, порой болезненно воспринимала окружающее. В юности на ее долю выпало еще одно нелегкое душевное испытание. Она полюбила своего домашнего учителя, который оказал большое влияние на ее духовное развитие. Чувство было взаимным, но отец не дал согласия на их брак.

Пережитые страдания определили характер лирики Ю.В.Жадовской, окрашенной в печальные, трагические тона. Ее стихотворения интимны, в них преобладают мотивы несостоявшейся любви, недостижимости счастья, безысходности, покорности судьбе, но при этом в них нет излишней экзальтации, их отличают сдержанность и чувство собственного достоинства. Не случайно современники увидели в поэзии Ю.В.Жадовской историю тоскующей, но мужественной и непокорившейся женской души.

Отзывы о стихах поэтессы были достаточно доброжелательными, но многие из писавших о них, особенно критики революционно-демократического толка, советовали автору избавиться от романтизма и отвлеченности и обратиться к проблемам жизни, в частности к положению женщины в обществе.

Не без воздействия этих советов, а также общих настроений эпохи Ю.В.Жадовская решила попробовать себя в прозе. В своих повестях и романах она пыталась представить различные типы женских характеров в их столкновении с окружающей действитель-ностью и как бы проигрывала возможные варианты женских судеб. Поскольку писательница была убеждена, что главным мерилом глубины и силы женской души может быть только испытание любовью, то в центр своих прозаических сочинений она неизменно ставила любовную коллизию.

Стремясь к объективности Ю.В.Жадовская старалась уйти от собственного миро-ощущения и душевного опыта, но это ей не удавалось. Ее проза, в сущности, повторяет и развивает ведущие темы лирических произведений, но при этом она многословна, схематична, в ней немало аффекта и вместе с тем риторики. Успеха она почти не имела. Расстроенная этим, писательница оставила литературное поприще.

Наиболее крупное из прозаических сочинений Ю.В.Жадовской — роман "В стороне от большого света" (1857). Он в значительной степени автобиографичен, в основу его сюжета легли ее воспоминания о детских годах, проведенных в имении бабушки, и история ее юношеской любви.

Повесть «Отсталая» (1861) — характерный образец произведений писательницы, созданных в период ее увлечения идеями и проблематикой шестидесятых годов XIX века.

О.В.Николаева

Примечания

1

Пестрядинная — из грубой пеньковой ткани, пестрая или полосатая.

2

Помочь — сбор окольных крестьян на уборку хлеба, покос и т. д.

3

Partie de plaisir — увеселительная прогулка, поездка за город (пер. с фр.).

4

Ремиз — в некоторых карточных играх: недобор установленного числа взяток, а также штраф за такой недобор.

5

Подорожник — пирожок, закуска, взятые в дорогу.

6

Экосез — народный танец шотландского происхождения, исполняется под аккомпанемент волынки.

7

Bien-être — уют (пер. с фр.).

8

Ma chere — моя дорогая (пер. с фр.).

9

Chere amie — милый друг (пер. с фр.).

10

Собинка — свой пирожок, лепешка.

11

Сильфы — в кельтской и герм. мифологии духи воздуха.

12

Ich singe, wie der Vogеl singt — Я пою, как птица (пер. с нем.)

13

Осек — место, площадь, где вырублен лес.

14

Сеча — просека.

15

Просвирня — женщина, занимающаяся выпечкой просвир.

16

Ma tante — тетушка (пер. с фр.).

17

Tête à tête — разговор один на один (пер. с фр.)

Content

Юлия Валериановна Жадовская
В стороне от большого света

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Об авторе

Примечания