Лариса Соболева

Злодеи-чародеи

1

Туман лег на улицы, значит, потеплело. Он клубился в полуметре от земли, а у самой поверхности ее слегка «дышал», шевелился, двигался, как живое существо, хотя его ничто не тревожило – погода стояла безветренная.

Из этого тумана, словно на листе белой фотобумаги, проявилась одинокая женская фигурка. Высоко привстав на пальцах, она осторожно ступала босыми ногами и, будто идя по топкому болоту, тщательно выбирала, на какой камень брусчатки наступить. Пряди темных волос упали на ее глаза и щеки, судя по всему, они ей не мешали, ни разу она не убрала их, не мотнула головой, чтобы откинуть их с лица.

Возможно, она была пьяна, а утренний туман оказался чересчур густым, потому она и перепутала городскую улицу с лесной заболоченной чащей, ведь только пьяному море – по колено, а весенний промозглый холод не страшен. Снег стаял недавно, оголив землю, жаждущую тепла, как желали его люди, утомленные зимой. Тем более был странен ее наряд… Собственно, одежды на ней не было – почти совсем. На теле ее болталась лишь комбинация-сетка, короткая, с тонким кружевом по краю, сквозь нее просвечивали крошечные трусики – разве это одежда?

Она, на вид почти девочка, тихо пела. Неизвестную мелодию, скорее всего, собственного сочинения, протяжную и какую-то неопределенную, – так могут напевать от горя, когда теряются в реальности, но и от счастья так тоже иногда поют, находясь в согласии с собой. Руки она подняла и перебирала пальцами в воздухе, то ли в такт мелодии, то ли в такт своим шагам. Может, это и был своеобразный танец, в ее представлении? Иногда она поворачивалась вокруг своей оси, обводя рассеянным взглядом сонную улицу. Чего или кого искала? В шесть часов утра, ранней весной, когда только-только рассвело, к тому же в глухом переулке, занавешенном туманом, ей никто не мог встретиться.

Внезапно она начала медленно заваливаться вбок, падать, ее тоненькие ножки попытались удержать тело, но оно все же перевесило. Посреди дороги она, упав, лежала на боку, словно бы отдыхала…

* * *

– Да что ты вцепилась в него обеими руками? – Артем попытался вырвать пистолет из рук Софии, но он словно прилип к ладоням. – Ничего себе хватка! В одну руку возьми!

– Тяжелый же! – заспорила она. – В кино стреляют, держа оружие обеими руками, это логично, так как пистолет не выпадет из рук при отдаче.

– Я сейчас умру от хохота, – мрачно сказал Артем. – Ты мне на слово поверь, что логичнее держать его в одной руке. Например, ты выглядываешь из-за угла или ползешь…

– Зачем мне ползти? Я пресс-служба!

– Не пререкайся, сдавать стрельбу тебе все равно придется. Ладно, пока держи двумя. – Стоя сзади, он поправлял ее руки. – Локти выпрями. В плечи, вернее в суставы, как бы упрись… Да зажми ты плечи! И спину. Погоди, нашлепки… – Он надел ей на голову наушники и крикнул: – Пли!

София зажмурилась, отвернула лицо в сторону, втянула голову в плечи и… выстрелила. Не слыша этого, она почувствовала, как Артем зашелся от хохота – его тело просто сотрясалось в конвульсиях. Заметив обиженное выражение ее лица, Артем укротил свой смех, но замечание все же ей сделал:

– Вообще-то желательно смотреть, куда ты стреляешь.

– У меня такое ощущение, что пистолет взорвется прямо в моей руке.

– Привыкнешь. Смотри: стоишь прямо, вытягиваешь руку и…

Он сделал один за другим несколько выстрелов, после чего нажал на кнопку, и к ним на шнуре приплыла мишень, прибитая в центре.

– Ух ты! – присвистнула София. – Три десятки, две девятки… и восьмерка. А давай посмотрим, куда я попала?

– Не-а, не стоит, потому что ты никуда не попала.

– Ты плохо объясняешь, – спихнула она причину своей неудачи на него. – Ты кричишь, психуешь, у тебя нет педагогических…

Оба оглянулись на вход, ибо оттуда донесся до них возглас Вовчика:

– Вот вы где! Я бегаю, ищу их, а они в тире! Товарищ капитан, вас срочно требует к себе Денисович.

– А что это ты ко мне на «вы» и с паузами? – недоумевал Артем.

– Как?! – вытаращил Вовчик бесовские глаза. – Вы не в курсе? Докладываю: вы делаете головокружительную карьеру, вам присвоено внеочередное звание – за заслуги перед Отечеством. Ну, что вылупился? – хохотнул Вовка. – Ты теперь майор, да!

– Иди ты!

– Артем, я тебя поздравляю! – обняла его София. – Ты это заслужил.

На миг оба замерли, будто раздумывая: можно ли эту новость считать поводом, чтоб поцеловаться по-настоящему? Про Вовчика они забыли, но он напомнил им о себе: поднял вверх руки и с ухмылкой повернулся к ним спиной – мол, целуйтесь, я ничего против не имею. Это как раз и остановило Софию с Артемом: нехотя они отошли друг от друга на безопасное расстояние.

– Ну, иди к начальству, – смущенно сказала София. – Мне Вовчик объяснит, как надо палить из этой штуки.

– Я? С удовольствием! – Володя встал позади Софии, прижал ее спину к своей груди одной рукой, второй взялся за ее кисть с пистолетом. – Значит, так…

– Не забывайся, – грубовато ударил его Артем ладонью в плечо.

– А что такое? – невинно захлопал Вовчик лживыми глазами. – Я честно и открыто ухлестываю за Софией, ты разве не знал? Ничего, что она замужем, мужа можно и отодвинуть, но муж-то ведь – не ты…

– Ой, слушай больше этого болтуна, – фыркнула София. Проследив за уходом Артема до самого выхода, она накинулась на Вовчика: – Не пойму, что это за намеки? Дразнишь его?

– Дразню. И тебя – тоже, и тем самым толкаю вас на решительные действия. Пусть народная молва станет обоснованной!

– Какая еще молва? – завелась София. – Мы не успели и подумать о чем-то… таком, а молва уже разнеслась!

– Думать поздно, молва вас уже свела, а я лишь помогаю вам открыть глаза на самих себя.

– Какой ты добрый! – язвительно произнесла она. – Все, я не буду больше стрелять, а то, чувствую, мне захочется перестрелять распространителей этой молвы. Главное, ничего не было и нет! Меня это просто злит.

Вовчик услужливо помог ей надеть пальто, спросив:

– Что именно тебя злит? То, что «не было и нет»? Ну, если наш большой смелый Артем трусливо поджимает хвост, бери-ка ты инициативу в свои руки.

София развернулась к Вовчику и поднесла к его носу указательный палец, угрожающе заявив:

– Прекрати! Иначе даром тебе это не пройдет, я выцарапаю твои бессовестные глаза и с корнями вырву эти наглые рыжие кудри. Лысым станешь! Вы все меня провоцируете!

У нее резко испортилось настроение, потому что… Да, именно поэтому: слух пошел, а оснований к нему – нет. Лучше б уж были!.. О чем она только думает – ай-ай! Замужняя женщина с семилетним «стажем» брака… Нет, скорее не со стажем, а со сроком, ибо жизнь с Борькой можно сравнить с тюремным заключением без права выйти на свободу хоть когда-нибудь.

– Да к черту его, – буркнула себе под нос София, направляясь к месту своей работы.

– А? – чуть наклонился к ней Вовчик.

– Ты еще здесь? – огрызнулась она. – Отойди на десять метров, а то на меня заведут дело за растление несовершеннолетних.

– Мне уже двадцать пять! – распетушился Вовчик.

– Ах да, я забыла… Но выглядишь ты еле-еле на пятнадцать…

Вовчик надулся, но промолчал.

– София! – кто-то позвал ее уже в коридоре управы, она оглянулась, и к ним подбежала Инесса, дознаватель и очень видная из себя женщина, в смысле, издалека видная. – Сонечка, поедешь со мной?

– Куда?

– В многопрофильную. Туда доставили одну девчонку со странностями, врачи позвонили в милицию. Думаю, тебе будет интересно на нее взглянуть и сделать впоследствии персонажем своего романа. Мне такой облом – ехать в одиночку…

– Поехали, – согласилась София. – А на чем?

– Ну, если мы кого-нибудь отловим возле управы и если они согласятся…

– Понятно. Ладно, такси возьмем. Гуд-бай, Вовка.

Около управы девочки лихорадочно просканировали всю парковку: дескать, кто тут хочет без нас отъехать? Нашелся один автомобиль, уже выпускавший выхлопные газы. София предпочла бы поймать такси, но она не успела повторить свое предложение Инессе: та закричала, срываясь с места:

– Артем! Артем, стой!

– Ты с пожара или на пожар? – бросил он, когда она открыла дверцу и нагло, без спроса, плюхнулась на переднее сиденье.

Но это было не все.

– Соня! Иди сюда! Нас Артем отвезет, – скомандовала Инесса.

Пока София устраивалась на заднем сиденье, Артем, не желая выглядеть невежливым, все же возмутился:

– Инесса, по какому праву ты распоряжаешься? Я еду на убийство!

– Ну и что? – поправляя челку, пожала она плечами. – И нас заодно завезешь в многопрофильную.

– Это же в другой стороне!

– Ну и что? – повторила она. – Ты ж на колесах, а наш город за какие-то полчаса можно объехать вдоль и поперек, так что все ты успеешь. И вообще, убитые уже никуда не убегут, а вот ты… Не заставишь же ты двух красивых женщин трястись в трамвае, а потом топать пешком?

Красота – это было бесспорно. Если считать сто двадцать килограммов веса личным преимуществом, то Софии рядом с Инессой делать просто было нечего. Вон как просел автомобиль, когда Инесса водрузила свою «красоту» на сиденье, теперь ее уже нельзя было бы выгнать или вытолкать – силенок не хватило бы ни у кого. Артем сдал назад и поехал, куда ему Инесса велела, ворча:

– Инесса, тебя встретить – не к добру, весь день потом пойдет наперекосяк.

– Ой, Артем! – взвизгнула она. – Ты же майор! Такой молодой, а уже начинаешь! Дай-ка я тебя поцелую, родимый…

– Не надо! – дернулся он, чуть не проломив дверцу.

– Боишься? Ха-ха-ха! – зловеще, но все же шутливо расхохоталась Инесса. – Правильно. Я ведь колдунья, от меня потом непросто будет уйти!

Автомобиль остановился у больницы, и девочки выгрузились. Немного подождав, чтобы Инесса его не услышала, Артем окликнул Софию. Когда она вернулась и, открыв дверцу, заглянула внутрь, он торопливо проговорил:

– Часов в шесть вечера я за тобой заеду.

– И что тогда?

– Звездочки мои поедем обмывать, м-м?

– Угу, – улыбнулась она. – Пока.

Заведующий неврологическим отделением оказался человеком контактным, он не корчил из себя неприступное светило медицины и очень обрадовался девушкам из ментовки:

– Привезли ее с переохлаждением, в бессознательном состоянии, а потом к нам перевели, – рассказывал он им по пути в палату. – На мой взгляд, ее бы в «дурку» отвезти.

– Психованная? – осведомилась у него Инесса.

– Да черт ее знает, какая! Сами посмотрите. Есть одна подозрительная деталь: когда ее привезли, девушка была вся в крови. На ней самой – ни царапины, ни следов травм, ни кровоподтеков, значит, кровь – не ее.

– Одежду девушки вы куда девали?

– Одежду? Ну, если сеточка на бретельках и, пардон, трусики – это одежда, то мы все это сохранили, даже в пакетик положили.

– Хотите сказать, что ее нашли голой?!

– Именно это я и сказал: голой и босой, на улице.

– Угу – ограбление, – вывела Инесса. – Она-то что сама говорит?

– У нее сейчас сами и спрóсите. Не забудьте выяснить, как ее зовут и где она живет, нам она ничего не сказала, поэтому мы вас вызвали. Прошу… – доктор открыл дверь.

В двухместной палате на одной из коек лежала хрупкая брюнетка в застиранном до безобразно-серого цвета халате. Она приподняла юное личико с заостренным подбородком и с любопытством уставилась на женщин и доктора – а может, с опаской. Инесса деловито взяла стул, поставила его у кровати, плюхнулась на сиденье и достала папку. Девчонка с интересом следила за ее приготовлениями, словно впервые в жизни видела подобные движения, эти предметы и вообще людей. Приготовившись записывать, Инесса улыбнулась ей – широко, сердечно – и уже хотела задать первый вопрос, но девчонка ее опередила:

– Почему вы кривляетесь? – выпалила она.

Инесса могла обломать кого угодно, но – не в этот раз. Видимо, ей хотелось произвести впечатление на симпатичного доктора, которому она строила глазки, хорошее впечатление.

– Давай я стану задавать вопросы, а ты будешь отвечать? – предложила она.

– Не хочу, – отказалась девочка, укладываясь обратно на кровать и устремляя взор в потолок.

– Как это – не хочешь? – В интонациях Инессы послышались грозные нотки. – Тебя нашли на улице, без документов, раздетой, всю в крови. Что же случилось? Куда ты шла, откуда? Где пробыла до утра?

Девочка не отвечала, просто смотрела куда-то прямо перед собой, заложив руки под подушку. София поняла, что Инесса не сможет провести допрос: к сожалению, она попросту не понравилась девочке, совсем не умеющей деликатничать. Но это – издержки современного воспитания.

– Понимаешь, – сказала ей София, присев на край кровати, – у тебя наверняка есть родители, представь, как они волнуются! Если б мы знали твою фамилию, нашли бы их, сообщили бы им о тебе, они приехали бы…

– Да, да, – тусклым голосом проговорила девочка, – я почти уверена – родители у меня есть… но я не помню!

– А как тебя зовут?

– Меня… не знаю… Я знала, но забыла.

– Что было вчера, ты помнишь?

– Вчера было… шумно, весело… и много дыма. Потом пришла ночь… очень холодная, и огни, огни… огни мелькали по бокам…

– Наверно, она ехала в автомобиле, – тихо пробубнила Инесса, записывая все это.

– Автомобиль… – произнесла девочка мечтательно. – Тепло, мягко… и качало… Спать хотелось. Потом свечи… много-много… На полках, на столах – повсюду свечи! И вдруг все погасло. Потом – я одна… а вокруг… снег или пар… Почему вы ко мне пристаете?! Уходите!

Она свернулась калачиком, спрятав голову под одеяло. София жестом предложила врачу с Инессой выйти, а сама наклонилась к ней:

– Я навещу тебя. Что-нибудь тебе принести?

Из-под одеяла доносилось лишь слабое сопение. София вышла в коридор, где врач выдал ей диагноз:

– Амнезия. Или шизофрения. Или то и другое вместе. Или же она просто косит под дурочку, я не психиатр, а невролог…

– А разве это не одно и то же? – осведомилась Инесса.

– Нет! Короче, делайте с ней, что хотите, только заберите ее отсюда.

– Издеваетесь? – Софию разочаровал этот врач, показавшийся ей вначале настоящим человеком. – Куда же нам ее забрать? В «обезьянник»?

– Куда хотите! Вы же видели, у нее не все дома, налицо скрытая агрессия. Вдруг она антисоциальна? Вам известно, на что способны неадекватные люди? У нас около сотни таких в отделении лежит, плюс медперсонал, и вы считаете, что мы должны ими всеми рисковать ради этой пигалицы? Почему она была вся в крови? Может, она убила кого-то? Может, она вообще зомбированная, запрограммированная на какие-либо дикие поступки?

– Кстати! – встрепенулась София. – Где именно на ее теле обнаружили кровь?

– На ладонях, но она их явно обо что-то вытерла. На локтях и животе, на бедре… на правом бедре. На груди… Короче, эти пятна сфотографировал мобильником наш травматолог, идите к нему и прихватите с собой эту – без имени и памяти!

София собралась уже нагрубить доктору, но Инесса это сделала вместо нее, выступив вперед:

– Слушай, что это ты развыступался, будто палата – твоя собственность? Боишься за жизнь больных и за свою? Так запри ее! Зачем так орать на всю больницу? Девочка нуждается в медицинской помощи, и, пока мы не установим ее личность вкупе с диагнозом, не вздумай ее отсюда выставить, иначе в «обезьянник» залетишь ты сам – за подобное равнодушие!

– Нет такой статьи, – огрызнулся побагровевший доктор.

– Найдем, – пообещала Инесса. – Кто ищет – тот всегда находит! Пошли, Соня, к травматологу!

Сто пудов – у Софии так здорово не получилось бы.

2

Квартира была трехкомнатная, повышенной комфортности, следовательно, очень просторная – хоть соревнования в ней устраивай. Артем обходил комнаты, по привычке внимательно осматривая место обитания убитого, ведь именно оно дает более или менее верное представление о проживающем здесь человеке.

Интерьер был, что называется, стильный и функциональный, продуманный мудрой головой. Кажется, ничего лишнего тут нет, и в то же время – множество предметов, в понимании обычных людей, именно лишних, к тому же дорогих. Например, вазы. Ваз было много – напольные, из прозрачного стекла – в форме бокалов, вытянутые и круглые, похожие на тарелки и бесформенные. Или другая комната, в которой эти декоративные детали, вазы, заменили свечи разной высоты – от двух сантиметров до тридцати, но ни одной тонкой среди них не было. И своеобразными картинами окружил себя убитый, может быть, они говорили о его высоком художественном вкусе, но лично Артему эти полотна напомнили «последний крик» душевнобольного художника перед совершением самоубийства. При всем при том порядок везде царил идеальный, нигде не было ни одной небрежно брошенной вещи.

Артем вернулся в спальню, где на коврике из натуральной овчины у разобранной кровати лежал труп сорокалетнего мужчины. В такой необычной квартире и само убийство, по идее, должна была отличать чья-либо изощренная фантазия, а на деле мужчину убили весьма банально – полоснули его бритвой по горлу. Она лежала в уголке кровати. Собственно говоря, способов лишить жизни человека существует относительно немного, и все они известны.

– Артем, – Вовчик вошел в спальню с пакетом, в котором лежало полотенце. – Вот, в ванной нашли. Короче, убийца вытерся этим полотенцем и бросил его на пол.

– «Пальчики» есть? – осведомился Артем.

– Даже пятерни остались! Здесь поработала женщина.

Артем перевел взгляд на постель: м-да, кувыркались на ней с большой самоотдачей и страстью. Но кто сказал, что здесь была женщина? А если клиент с перерезанным горлом – гомосексуалист?

Криминалист Друбич сидел на корточках в коридоре. Артем присел возле него и, взглянув на стену у плинтуса, присвистнул: действительно, пятерни! Кровавые отпечатки. Такое везение – редкая вещь.

– Здесь она упала, – сказал криминалист. – Наверно, пьяная была. Отпечатки ладоней остались на полу и на стене… Видишь, она поднималась, держась за стену.

– Считаешь, это была «она»? Не «он»?

– Ну, мужчины с такими изящными ладошками практически не встречаются, даже при общей щуплой комплекции мужская рука все равно крупнее и грубее.

– А если тут поработал подросток?

– На кухне Валентин протокол составляет, сходи к нему. Понятые говорят, что убитый был большим любителем женщин, связей своих не скрывал, он же одинокий. Но ни с мальчиками, ни с подростками-девочками его не засекали. Посмотри еще… – указал на стену Друбич. – Видишь, какой четкий пальчик? Между прочим, маленький, типично женский… Не знаю, кто его убил, но женщина на момент убийства здесь была, и она выпачкала руки в крови… А кстати, это как раз не должно бы нас удивлять – из горла кровь обычно хлещет фонтаном, может с ног до головы облить. Потом женщина решила уйти, вот она шла по коридору и, будто нарочно, везде оставляла отпечатки. Вот здесь она упала, затем поднялась и направилась в ванную, где вытерлась полотенцем, после чего покинула квартиру. Если мы найдем идентичные этим пальчикам отпечатки в картотеке, то, считай, дело закроют без следствия.

Софию кто-то толкнул в бок, вернув ее из смутных мечтаний в больничную действительность. Это была Инесса.

– Ой, простите, – София покраснела от собственной, как ей показалось, неловкости. Ее фантазии вертелись вокруг личности этой странной девочки, и, само собой, они унесли Софию куда-то далеко от реальности. – Я задумалась.

– А вам психиатр не нужен? – явно заигрывая с нею, спросил врач. Очевидно, до этого между ним и Инессой шла речь об услугах психиатра по отношению к девочке без имени и памяти. – Могу вам помочь, исключительно в индивидуальном порядке, я стажировался!

– Благодарю вас, – в тон ему ответила София, с недавних пор (примерно часа два тому назад) невзлюбившая докторов. – У меня есть личный психиатр.

– Есть, есть, – заверила Инесса. – С пистолетом за поясом и в звании майора, а уж здоровенный… жуть!

– Понял.

– Повторяю: нам срочно требуется анализ крови, ее и той, следы которой имелись на ее теле. Из анализов выжмите все, что только возможно: наркотики, психотропные там, алкоголь… Второе: обследование и диагноз…

– Она ж не у нас в отделении лежит…

– А какие проблемы? Вы просто передайте начальству наши требования. Девочку же к вам привезли, она – человек, а ваши отнекивания – это всего лишь слова. Лаборатория-то у вас есть, я думаю? До свидания. До скорого!

Случалось, до Софии смысл чьих-то речей доходил с опозданием, как произошло и в этот раз, поэтому только в конце коридора она приостановилась, готовясь выдать вслух гневную тираду по поводу «психиатра в звании майора и с пистолетом за поясом». И Инесса туда же! Все о ней знают больше, чем есть на самом деле! Но через секунду она передумала и промолчала, потому что оправдания – это же самое убедительное доказательство вины.

– Ой, быстрее! – глянув в окно, заторопилась Инесса. – Тачки стоят под окном! Кстати, не вздумай когда-нибудь садиться за руль!

– Это почему же?

– Ты вечно о чем-то задумываешься! Ладно еще, если ты сама врежешься в столб и убьешься, а вдруг убийцей станешь? Собьешь человека, скажем…

– Зачем ты столько поручений надавала врачу? – перебила ее София.

– На всякий случай. Честно сказать, я не знаю, что нам с девчонкой делать. Потеря памяти – это не преступление, как и кровь на теле. Может, она наркотиками накачалась, стала свидетельницей чьей-то драки и так далее. Да, ты сфотографировала ее? – спохватилась Инесса.

– Конечно.

– По телику фотку покажем, авось ее мама с папой найдутся и поставят свою непутевую дочь в угол. Шевелись, а то там все тачки разберут…

София удостоилась высокой чести стать единственной женщиной в небольшой компании мужчин. Сие сборище почтило своим присутствием новоиспеченного майора и начальство в лице Кима Денисовича. Ким же и произнес первый тост:

– Многие десятилетиями ждут очередного звания, да так и не дожидаются, а в редких случаях почести, «звезды» и должности падают на человека будто сами собой, начиная с ранней молодости, но мы-то знаем, что ничего не случается просто так! Твои «звезды», Артем, завоеваны тобой в прямом смысле слова. Раньше ходило такое выражение: «Служить, не щадя живота своего», и оно явно относится к тебе, Артем! К тому же звания нужно получать за заслуги, а не за выслугу лет. Надеюсь, такими темпами ты скоро дослужишься до генерала. Ну, пьем?

Рюмки мужчин и бокал Софии дружно зазвенели, выпили все – до дна. Артем пил осторожно, чтобы не проглотить свои «звездочки», которые он бросил в рюмку «на счастье», – им место не в желудке, а на погонах. Затем все дружно заработали челюстями – проголодались зверски, ребята с места убийства прямиком в ресторан поехали, а Артем съездил за Софией и Денисовичем, и тот вскоре взял на себя и второй тост:

– К твоим «звездам» подарок один прилагается… Короче, готовься занять должность начальника уголовного розыска!

Если и были у Артема завистники – а они наверняка были, – то только не в этой компании. Ребята искренне обрадовались этой новости, потому что умный и толковый начальник – это залог спокойствия подчиненных и слаженная общая работа, поэтому Артема все принялись поздравлять даже более активно, чем за его «звездочки», хотя и несколько преждевременно. Но не весь же вечер поздравлять! А постулат «ни слова о работе» не касается тех, кто не может расстаться и после работы. Денисович, закусывая, поинтересовался:

– Чем порадуете? Как обстоит дело с убитым?

– Не так уж безнадежно, – сказал Артем. – Убили его ночью…

– Часа в три ночи, – внес уточнение Друбич.

– Складной допотопной бритвой, убийца ее там же и оставил, – продолжил Артем. – Интересно то, что в ванной у него нашли две фирменные электробритвы, так что, скорее всего, убийца принес этот раритет с собой. Предположительно с убитым была женщина, правда, ее никто не видел, но все утверждают, что Усманов приводил домой исключительно женщин. Отпечатков там осталось – миллион!..

– Сплошняком кровавые пятерни, – дополнил Друбич. – Впечатление такое, словно она буквально вымачивала руки в его крови, чтобы везде оставить отпечатки.

– Она? Считаешь, что убийца – женщина? – осведомился Денисович.

– Ладошки типично женские, – утвердительно кивнул Друбич.

– На них разве написано, кому они принадлежат?

– Не иронизируйте! Мы нашли еще один кровавый след: отпечаток босой ножки – женской, миллион даю! По всем признакам, до момента убийства Усманов занимался с нею весьма энергичным сексом. Нашли его в спальне, возле кровати, с которой он явно упал на пол, когда его чикнули по горлу. Кровать – натуральный полигон! – в непотребном виде, будто там толклось аж пять любовных пар, а не одна. Признаков, что в квартире был еще кто-либо, не обнаружено; в общем, Денисович, – опять шерше! Опять ля фам!

– Согласен, – поддержал криминалиста Артем, – искать нам предстоит женщину.

– Опросили всех соседей?

– Не всех, некоторых дома не было! Но у нас есть две телефонные трубки Усманова, так что на его друзей-приятелей мы скоро выйдем. По некоторым свидетельствам, он – глава некой фирмы, только пока никому не известно, что она из себя представляет. Пойдем покурим?

Все поднялись из-за стола, остался один Вовчик, предложивший Софии:

– А мы с тобой, как некурящие, пойдем танцевать!

– Здесь никто не танцует, мы будем выглядеть как две белые вороны.

– Ты разве у нас косоглазая и хромая, почему ты так комплексуешь? Вставай, вставай! – Вовчик потянул ее за руку из-за стола и вытащил на «пятачок». – Пусть все на тебя посмотрят, увидят, как в тридцать два можно выглядеть на двадцать! Все эти жалкие люди не знают, что они сидят в одном зале с будущей великой писательницей!

– Ты не знаешь, проводятся ли где-то конкурсы на лучшего льстеца? – прищурилась София.

– Зачем это тебе?

– Тебе, а не мне. Ты получил бы Гран-при!

– О, о, бежит! – вытянув шею, вдруг хихикнул Вовчик. – Щас он тебя у меня отнимет.

– Вовка, пойди-ка теперь ты покури, – оттеснил его подоспевший Артем.

– Не курю и другим не советую!

– Тогда сходи свежим воздухом подыши.

– Я ж говорил: отнимет! Ладно, пойду подышу…

С Вовкой двигаться в «заторможенном» ритме танца было проще и легче, потому что он все еще считался мальчишкой и ему с Софией не приписывали «преступную» связь. С Артемом все было по-другому: казалось, глаза всех посетителей буквально впивались в них обоих и наблюдали, что-то подмечали, запоминали… Глупость, конечно! Но это и был некий озноб перед прыжком в бездну, на который непросто отважиться, потому что Артем вовсе не звал туда. И в то же время звал: для этого ведь совсем не надо махать руками и кричать – достаточно на него посмотреть, постоять рядом, взять его за руку. А в том положении, когда «бессознательное» берет верх над сознанием, ты все это прекрасно понимаешь, но повернуть стрелку в противоположную сторону никак не можешь и, главное, не хочешь… Остается лишь надеяться, что ты не выкинешь какой-нибудь экстравагантности! Так думала София.

– А я тоже приготовила тебе подарок, – сказала София, чтобы только не концентрироваться на биополе своего партнера, на его дыхании, его руках и их близости.

– Где же он? – безразличным тоном спросил Артем.

Иногда эдаким своим выспренним равнодушием, никому не нужной показухой – мол, меня на земле ничто не удивляет и не радует – он страшно злил Софию. И напускной грубостью – тоже, и… просто так злил!

– У тебя в кабинете, – буркнула она ему ответ. – На твоем столе.

– Я туда еще не заходил.

– Значит, завтра и увидишь…

И вдруг он прижал ее к себе крепче, чем следовало бы, а нос свой погрузил в ее волосы. Надо было как-то отреагировать, а как? «Бессознательное» победило: София обхватила Артема за шею – вот дура-то, вроде она сама ему сейчас навязывалась, даже нет – трактовка напрашивается однозначная: она повисла на нем!

– А зачем ты ездила с Инессой в больницу? – поинтересовался он. – Знаешь, не стоит с ней так сильно сближаться, она баба злая и завистливая.

– Ей было лень одной ехать, а меня она увлекла неординарным случаем. Девчонку какую-то нашли на улице без сознания, вызвали «неотложку», а потом врачи позвонили в милицию. Представляешь, она ничего не помнит, говорит как-то сумбурно, невнятно. И она абсолютно без одежды разгуливала – в такой-то холод!

– Что значит – без одежды?!

– В одной комбинации. Ай, забыла тебе сказать. Врачи почему в милицию-то позвонили: девочка была вся в крови, а ран на ее теле не обнаружили.

– Где ее нашли?! В каком месте?!

– Это все Инесса знает.

– Идем, все уже за стол вернулись, – вдруг сказал Артем.

…В таком состоянии она могла обратиться только к папе. София позвонила, он открыл дверь и поднял брови – ведь дочь не предупредила его о своем приезде, к тому же было уже поздно.

– Софи, ты ли это?

– Я, па! И я пьяная. Пусти меня, а?

– Ну, заходи, я тебе рад.

София сбросила сапожки, пальто и прямиком двинулась к любимому дивану. Утонула в его подушках, поджав ноги и натянув на колени юбку. Квартира ее папы – это Эдем, место полной релаксации и неги: здесь так уютно, царит дух старины…

– Где ты так набралась? – спросил папа, присев рядом с ней.

– В кабаке. Нашему сотруднику присвоили звание майора, он и поил нас. Па, принеси мне попить.

– Морс есть, клюквенный. Хочешь?

– Морс? Какие изыски… Твои «ухажерки» сварили?

– Купил в магазине. – Он ушел и быстро вернулся с упаковкой морса и со стаканом, налил напиток и подал стакан дочери. – Почему мы грустим?

– Па, можно я переночую у тебя? А Борьке ты скажешь, если он спросит, что я весь вечер у тебя проторчала… Представляешь, что будет, если я заявлюсь домой подшофе?

– Боишься его?! – изумился папа.

– Еще чего! Потрясений лишних не хочу и сотрясений воздуха – тоже… У, это он звонит, сейчас я сама ему все скажу. – София потрясла сумку, оттуда выпал телефон и всяческие мелочи, без которых женщинам – просто не жизнь, и взяла трубку: – Боря, я у папы… Потому что батарея села, я недавно это обнаружила и зарядила… Боря, не делай проблем на пустом месте!.. Могу и не приходить! – И она отключила трубку.

– М-да! – Арсений Александрович, скрестив на груди руки, не смог сдержать улыбки. – Ваш дырявый семейный обоз, похоже, катится под гору?

– А мои знакомые думают, что у меня – надежный семейный корабль в лице Борьки, а лично он – незаслуженное мною счастье. Надоели все!

– У тебя кто-то появился?

– Если бы, – фыркнула София, отпила глоток морса и задумалась.

– Но ты хоть пишешь?

– Ищу тему, сюжет… Сегодня мелькнула одна идея…

– Ну, что, что такое? Говори.

София рассказала ему о странной девочке без имени, одежды и памяти, и папа одобрил:

– Хороший «крючок» для полета фантазии. Ты же сочинитель – так сочиняй!

– Па, амнезия – давно избитая тема, каждый день по телевизору мелькает что-то такое, а мне хочется чего-то необычного, и реального, и нереального одновременно. Я же собираюсь писать про нашу бабушку Марго!

Арсений Александрович встал с дивана, подошел к стеклянному шкафу, где хранились добытые им в поездках реликвии, и уставился в его застекленные дверцы. Наверное, все эти обереги, амулеты, необработанные камни, изделия из бисера и фигурки из глины должны были подсказать ему какую-то идею, полезную для дочери.

– Необычного хочется? – повторил отец. – А если у нее не просто амнезия?

– Что ты имеешь в виду?

– В связи с твоим рассказом мне припомнилась одна моя поездка. Как-то все лето я провел с одним другом в экспедиции, искали мы полезные ископаемые. Забросили нас туда на вертолете. Казалось, в той глуши вообще никого нет, но люди там нашлись, они жили, сохраняя свои древние традиции. У них были тайные знания – нет, не технические, а знания о силах природы, о ее механизмах. Они творили чудеса…

Рассказчиком папа Софии был замечательным, и хмель быстро выветрился из ее головы. София слушала отца, уточняя собственные смутные идеи и формируя из них единый замысел. Да, начать надо с мистики и ужасов – ух!..

И начало романа будет таким

Евстафий Неонилович, которого Марго наняла для Анфисы, грезившей о карьере актрисы, значился в театре на должности суфлера, а ранее он был комиком. Первый актер-репетитор, хоть и в трагиках числился, без меры наглым оказался, к тому же был он безбожным пьяницей, докучал горничной своими приставаниями, и Марго пришлось выставить его вон. Этот же, слегка чудаковатый, бойкий маленький старичок, с белыми волосами до плеч, послушал Анфису, читавшую Байрона, и вынес свой вердикт:

– Ваша протеже весьма талантлива, полагаю, ее ждет большое будущее.

– Я с вами полностью согласна, – оживилась было Марго, но вдруг несколько замялась: – Она и поет прекрасно, наша гувернантка учит ее игре на рояле… Однако, Евстафий Неонилович, мне думается, что Анфисе больше подойдет амплуа трагической актрисы, а вы… вы – бывший комик… Сможете ли вы помочь ей раскрыть ее талант?

– Не извольте беспокоиться, я хоть и комический актер в прошлом, но показал дорогу к подмосткам немалому числу талантов. Двум моим ученикам впоследствии предложили ангажемент в столице-с! – Суфлер поднял вверх указательный палец, высоко взметнув руку, при этом он вытаращил глаза, как настоящий трагик во время исполнения предсмертного монолога главного героя пьесы. – Научить кого-либо нашему ремеслу способен всякий приличный артист, а каждый комик в душе является трагиком. Видели бы вы меня на сцене… – закатил он в упоении глаза. – Газеты писали, что я играл трагикомедию! Раскрывал саму суть образов героев!

Разумеется, он немного прихвастнул, но притом он был весьма трогателен. Марго доверила ему свою горничную, положив актеру жалованье – за каждый урок по пять рублей. Затем она проверила, как идут занятия ее шестилетнего сына Митеньки с гувернанткой, а больше ей как-то нечем было заняться. От скуки она села за рояль, раскрыла ноты, взяла аккорд, сыграла пассаж, разминая пальцы, и… передумала музицировать. Для деятельной, энергичной Марго невыносимы были обязанности светской дамы и хозяйки дома – это же слишком просто, здесь не нужны ни ум, ни сообразительность. А вот недавно она решала одну сложнейшую задачу, правда, история Камелии принесла ей много огорчений и разочарований, но теперь и это осталось в прошлом, в настоящем же наступило гнетущее однообразие.

– А не навестить ли мне тетушку с дядюшкой? – сказала вслух Марго, и, как всегда, когда едва у нее мелькала какая-то мысль, она подчинила себе – почти полностью – графиню Ростовцеву.

Через несколько минут Марго уже глядела в окошко кареты, чуть покачиваясь в такт перестуку колес. О, весна, весна… Начинающееся цветение и все эти колдовские запахи пагубно сказывались на ее душевном состоянии. К ней подкрадывались некие желания, казавшиеся какими-то обманчиво-близкими, в душу ей проникали смутные мечты, заставляя ее забываться надолго. К счастью, с Марго никого больше не было в карете, иначе бы ее спросили: «О чем вы задумались, сударыня?» О чем! О нем, конечно, с которым они никогда-никогда…

Марго тряхнула головой, чтобы не впасть в меланхолию окончательно и в результате не разреветься. Лучше подумать о тете и дяде, правда, у них ее не ждало особое веселье, а уж развлечения – тем более. Это были родственники ее мужа, и им сейчас ой как нелегко приходилось – недавно они похоронили свою младшую дочь. Очень странная история… А странность эта заключалась в том, что юная графиня ничем не болела, просто она вдруг слегла – и за какие-то считаные дни… умерла! Доктора так и не сумели обнаружить причину ее внезапной смерти, видимо, они и сами не поняли, от какой такой хвори скончалась бедняжка.

У Ростовцевых, вместо признаков глубокого траура и печали, она застала чуть ли не настоящую бойню. Граф Алексей Борисович, красный, словно вареный рак, завидев Марго, кинулся к ней с негодующим видом, без приветствия, что, собственно, вполне извиняло его ввиду неких возникших обстоятельств:

– Нет, ты только послушай, Маргарита! Послушай эту бесстыдную ложь! И кто лжет?! Наша старая Манефа! Которую мы так обласкали и, не нуждаясь более в ее услугах, держим с недавних пор в своем доме на правах почти что родственницы, не заставляя ее работать! – Он резко повернулся к няньке, оказавшейся поблизости: – Отвечай, мерзавка, ты в сговоре?!

Лицо старой няньки, с тройным подбородком, обильно облитым слезами, сморщилось, и с просительно-страдальческой интонацией она проблеяла:

– Бог с тобой, батюшка! Рази ж я могу неблагодарностью черной заплатить за твои доброту и ласку? Я ить всех графчиков твоих нянчила, понапрасну ты меня оговариваешь…

– Молчать! – затрясся от гнева граф.

Не находя себе места, он носился по комнате от стены к стене, словно вихрь. А ведь граф Ростовцев всегда был весьма сдержан, как и все представители их породы, включая и мужа Марго. Эдак его удар хватит! Не понимая причин столь сильной ярости дяди, Марго взмолилась, поглядывая на вошедшую тетушку в траурном платье и с мокрыми глазами:

– Дядя, объясните мне толком, что у вас произошло?

– Нас обокрали! – взревел тот, взмахнув руками. – Пробрались в мой кабинет, открыли ключом —! – ящик бюро и унесли тысячу рублей ассигнациями! И к сейфу тоже подбирались, а там – фамильные драгоценности! Я это понял по открытому шкапу с книгами! Да вот – не открыли-с! Не вышло-с!.. Но ты послушай, Маргарита, что такое несет наша Манефа! Она якобы видела вора! Ну! – подал он знак ладонью няньке. – Говори, говори. Я с удовольствием еще разок послушаю твою ересь!

Граф плюхнулся в кресло, закинул ногу на ногу и, постукивая ладонями о подлокотники, уставился в потолок, демонстрируя всем своим видом, что, мол, все, что доведется Марго сейчас услышать, есть лишь одна чистая ложь. Марго повернулась к няне, ободряюще кивнула ей, и та, порядком смущаясь и беспрестанно всхлипывая, поведала им такие «ужасы с кошмарами», от которых просто волосы дыбом вставали…

Манефу измучила бессонница: крутишься-крутишься, зевота одолевает, а сон нейдет, хоть ты лопни. Старуха села на постели, свесив вниз ноги, и вздохнула:

– Что ж это за напасть такая, прости господи?

Манефа взяла графин, хотела воды попить, а там – ни капли. Последнее время Манефу и жажда терзала, доктор сказал, мол, болезнь у нее какая-то сахарная, запретил ей кушать чай с вареньем и сладенькое. Дурак он, да и только: из-за сахара болезней не приключается! Нащупав босыми ногами тапочки, Манефа влезла в них, подкрутила поярче огонек в лампе, взяла ее в руки и засеменила к двери. Из людской она зашаркала на другую половину дома – в кухню, но тут вдруг откуда-то потянуло прохладой. Манефа поежилась. Оглядевшись, она увидела, что парадная дверь раскрыта, считай, настежь!

– Вышел кто, что ли? – недоумевающе проговорила она и направилась в ту сторону.

Она чувствовала себя здесь наполовину хозяйкой – ведь прожила она в этом доме всю свою жизнь, как же ей теперь не проверить, кто еще из домашних бессонницей мается? Оно ж вдвоем и веселее – за разговором-то ночные часы коротать.

Манефа подалась во двор. Никого… Тут и идти-то особо некуда, дорога уходит в сторону и ведет к воротам, перед парадным входом – лужайка с клумбой, за ней деревца растут, дальше – ограда, за особняком – конюшня и хозяйственные постройки. Фонари горят всю ночь напролет, вокруг все видно, а никого и нету! Кто же дверь-то открыл? Манефа вдруг наступила на метлу и чуть не упала. Это еще что, господи?! Прокоп у них и метет, и сторожит, но бросить вот так метлу на видном месте… это непорядок!

– Прокоп! – позвала она сторожа. – Уж не воры ли к нам забрались? Прокоп, подлая твоя душа, куды сбег?!

Тот не отозвался. Уснул небось, а завтра примется брехать, будто он всю ночь глаз не сомкнул! Подняв над головой лампу, Манефа побрела к конюшне – там же тепло, сторож-то наверняка на лавке дрыхнуть устроился. Но тут она услышала чьи-то легкие шаги со стороны дома. Оглянуться ей короткая шея не позволила. Старуха затопталась на месте, разворачиваясь всей своей круглой кургузой фигурой к дому. Да, шаги звучали с той стороны… Манефа подумала было пойти навстречу этому неизвестному, как вдруг дыхание у нее перехватило, и она так и обмерла, вытаращив глаза.

А увидела она женскую фигуру, спускавшуюся по ступеням особняка. Появление этой фигуры и вызвало у нее такое потрясение. По ступенькам медленно сошла вниз… Элиза!!! Покойница!!! Девушка что-то держала в руках. Она прошла мимо своей старой няньки, будто той и не было на белом свете. На девушке было то самое платье, в котором ее в гроб положили, а плечи ее покрывало какое-то незнакомое пальто-ротонда. Понимая умом, что такого просто быть не может – Элиза ведь покоится в могиле, свидетелей ее смерти – великое множество народа! – потрясенная Манефа еле вымолвила онемевшим языком:

– Дитятко!..

Элиза даже не оглянулась, даже спинка ее стройная не дрогнула, не дала она никакого знака, что услышала свою няньку. Она проследовала к воротам и вышла на улицу. Старуха собственными глазами видела, как Элиза белой тенью плыла мимо ограды!

Опомнилась Манефа, когда покойницы уже и след простыл. Кинулась в дом, попробовала закричать, но отчего-то крик застрял у нее в горле. Старая нянька задыхалась, ее сердце билось все чаще и чаще, и наконец она упала без чувств. Ни разу в жизни она не падала в обмороки, а тут – грохнулась, заполучив себе синяки по всему телу…

– Рано утром меня прислуга в чувство привела и в комнату проводила, – закончила свой фантастический, совершенно невозможный рассказ Манефа. И добавила плаксиво: – А час тому назад Алексей Борисович обнаружили кражу-с!

Марго всего, чего угодно, ожидала, но вовсе уж не подобных сказок, потому у нее даже не нашлось слов, чтобы сделать свое заключение и как-то успокоить дядюшку с тетушкой.

– Ересь! – указал рукой на старуху возмущенный граф. И подскочил в кресле. И заходил по комнате. И затопал ногами. – Нет, Маргарита, ты слышала?! Играть на нашем горе – это жестокая подлость!..

– Батюшка! – бухнулась перед ним на колени несчастная Манефа. – Гневаешься ты понапрасну, невиновная я! Клянусь всеми святыми, Элизу я нашу видала! Вот те крест!

Тетушка Марго, Ирина Сергеевна, всхлипнула и поднесла к носу белоснежный платок, а граф, обессилев, рухнул обратно в кресло и застонал.

– Погодите, дядя, – вмешалась Марго. – Не будьте так суровы к старой няне, служившей вам верой-правдой долгие годы.

– Неужели, Марго, ты веришь ее бредням? – поморщился граф.

– Отнюдь нет, – сказала она. – Тем не менее нет и причин ей не доверять.

Непонятно, каким образом старуха исхитрилась удариться лбом об пол, ведь она была такой неуклюжей и неповоротливой.

– Благодарю вас, ваше сиятельство, заступница вы наша!

– Встань, няня, и подойди ко мне, – приказала ей Марго.

Марго хотелось посмотреть в ее глаза, когда она начнет ее допрашивать. Нянька подошла к Марго, покрывшись испариной и побледнев, вероятно, чувствовала она себя неважно.

– Стало быть, ты утверждаешь, будто видела во дворе призрак Элизы?

– Призрак?! – неподдельно изумилась няня. – Да вовсе нет, ваше сиятельство, я не призрака видала, а саму Элизу! Вот как вас зрю в сей час!

– Допустим, – нехотя кивнула Марго. Она не представляла, с какой стороны ей подступиться к этому неординарному событию, но идеи к ней обычно приходили быстро. – Отчего же ты не подумала, что ночью в доме просто побывала похожая на Элизу девушка?

– Никак нет, похожей не было, – со всей ответственностью отрицательно закачала головой Манефа. – Элиза прошла от меня в трех шагах, как же мне ее не распознать?! Я ж с лампой стояла, светила на нее, лапушку, а она на лампу… на меня то есть… и не взглянула. Элиза то была, Элиза, а не другая какая-то девушка, Христом Богом клянусь! Нешто я не отличу мою лапушку?! – И она перекрестилась, окончательно озадачив Марго.

– Позволь тебе напомнить, что Элизу мы похоронили!

– Нешто я не знаю? – захлюпала носом Манефа. – Я ж от гроба не отходила, то ручку ей поправлю, то цветочки, то головку, а она… словно живая лежала… – Внезапно няня замерла, тупо уставившись в некую точку в пространстве. – А вчерась она из дому-то вышла… и как будто неживая…

– Как это – неживая?! – подхватила Марго.

Манефа лишь пожала плечами, не умея выразить словами свои смутные ощущения.

Но ведь пропала-то крупная сумма денег – даже и для призрака, хотя, по идее, «тот свет» не должны бы вообще волновать ни деньги, ни сейфы, ни чужие драгоценности! Этим стоило заняться всерьез. Марго наконец пришла в себя и, преисполнившись решимостью выяснить, что же на самом деле случилось прошлой ночью, обратилась к дяде:

– Дядюшка, вы разрешите мне допросить слуг?

– Изволь, – махнул тот рукой, безнадежно так махнул, явно не веря ни во что, кроме того, что его дурачат. – Кого тебе позвать первым?

– Няня упомянула о стороже, с него я и начну.

Дядя позвонил в колокольчик, отдал распоряжение пришедшему лакею, и вскоре в зимний сад (именно там проходил их совет – подальше от половины прислуги) вошел мрачный бородатый мужик. Он остановился у порога и мял свою шапку в руках, угрюмо потупившись.

– Подойди ближе, – приказала Марго. Сторож сделал шаг вперед и замер. Тогда она поднялась с места и сама павой подплыла к нему: – Скажи, почему ты ночью двор не сторожил?

– Ей-бо, стерег я! – живо сказал он.

– Как же стерег, когда тебя там и не было? Няня ночью встала, увидела открытую парадную дверь, позвала тебя, а ты…

– Я стерег, – упрямо повторил Прокоп, косясь из-под насупленных бровей то на хозяев, то на няньку, то на Марго.

– Ты, видно, места своего лишиться хочешь? Говори правду: где ты был?

Сторож переминался с ноги на ногу, низко опустив голову. Наконец, он дал весьма невразумительный ответ:

– Померещилось мне…

– Что именно? – участливо спросила Марго.

– Не-прав-до-по-доб-ство! – шепотом, по слогам, вымолвил он, безумно вытаращив круглые глаза.

– Расскажи, не бойся. Все расскажи!

– Не засмеете?

– Нет, слово даю.

– Я ходил все эдак кругом дома, – несмело начал сторож. – Ну, вывернул из-за угла, гляжу – а по дорожке к дому идет… девица! Я и обомлел! Уж больно она на барышню нашу покойную похожа…

– Похожая – или то была Элиза? – спросила Марго.

– Не могу знать, ваше сиятельство, однако похожая, как две капли водицы!

– И что же было дальше?

– Они-с ключами стали дверь открывать. Я крикнул: «Кто тама?» А Элиза Алексеевна посмотрели на меня… так страшно, аж душа ушла в пятки! Я кинулся бежать куды попало и заперся в сторожке. Испужался я, оченно сильно испужался! Прошу простить меня, господа хорошие, ведь то была покойница, а как живехонькая! Ох!

Наступила долгая пауза, во время которой Марго изучала лицо и весь облик сторожа, стараясь понять, насколько он искренен. Она встала, прошлась туда-обратно задумчиво, вдруг резко обернулась и бросила Прокопу:

– Ступай! И ты, няня, иди к себе.

Слуги убрались прочь, и граф зло ударил ладонями по подлокотникам, прорезюмировав:

– Лгут! Оба! Потому что оба – в сговоре с ворами!

– Дядя, возможно, я ошибаюсь, – осторожно произнесла Марго, – но мне кажется, что сторож и нянька говорили… правду. Они изрядно напуганы…

– Правду?! – так и подлетел он, взорвавшись словно порох. Марго и его жена даже вздрогнули. – А правда, милостивая государыня, состоит в том, что нас подло обокрали! Да-с! И кражу эту теперь списывают на нашу… покойную дочь! Словно мы – дураки полнейшие, в сказки такие дикие поверим! Это ли не наглость?!

– Алексис, – робко сказала Ирина Сергеевна, – не кричи так, слуги услышат.

– Пусть все и слышат! – разорялся граф. – Всех выгоню!!! Вон!!!

– Погодите горячиться, дядя, – вставила Марго. – Коль ваши слуги лгут и правда поступили с вами так подло, мы обязательно обо всем дознаемся, слово даю! Я тотчас еду к Зыбину Виссариону Фомичу, просить его о помощи…

3

Отпечатав сводки на компьютере, София теперь писала то, что к утру сформировалось в ее воображении в начало романа, мысленно вознося себе похвалы. А кому из авторов не нравится собственное творение? Пусть еще не написанное, но оно же бурлит, кипит в голове и в сердце, значит, его обязательно надо написать! И это произойдет!

– София, ты просто идеальный объект для действий преступника – не видишь и не слышишь, что вокруг творится, – вдруг раздался над ее ухом знакомый голос.

София вытаращила глаза: когда это он вошел сюда? Не только вошел, но и уже сидит – напротив нее, улыбается. Артем поставил на колени кейс, взяв его за бока, и сказал:

– Дороговат подарок!

– Для тебя мне ничего не жалко, ты же однажды спас мне жизнь, – шутливо сказала она. – Тебе не нравится?

– Нравится. Покажи фотографии, которые ты сделала в больнице.

София защелкала мышью, но монитор был допотопный, его нельзя развернуть, и она предложила Артему:

– Бери стул и подсаживайся ко мне. – Когда он присоединился к ней, она увеличила кадр. – Вот она!

– Совсем соплячка. Сколько ей лет?

– Этого она нам не сказала – не помнит. На вид девчонке лет семнадцать. Но есть и еще фотографии, их мобильником сделал врач из травматологии, когда ее доставили в больницу, а мне их записали на флешку… Секундочку… Смотри: это ее ладони… Вот – пятна на одежде…

– В этом ее и нашли на улице?! – изумился Артем.

– Угу. Вот тут еще кровь, на животе…

– Достаточно. Поехали?

София едва не подскочила на месте:

– Куда?!

– В больницу, к этой потерявшей и память, и одежду девице.

– Поеду, если ты обязуешься потом доставить меня в редакцию и на телевидение.

– Ты прямо как Инесса: сразу встречные условия выдвигаешь! Поскольку мне не жалко на тебя потратить ни бензин, ни свое время – ты ведь тоже спасла мне жизнь, – то я тебя доставлю. Опять интервью?

– Нет. Инесса просила на телеканале дать фото девочки, вдруг ее знакомые или родственники отыщутся?..

Он помог ей надеть пальто. София обмотала шею шелковым платком, перекинув длинный конец за плечо. Вспомнив что-то, она вернулась к компьютеру и записала на флешку подготовленные материалы для СМИ.

– Почему тебя так заинтересовала эта девочка? – спросила по дороге.

– Потому что вчера ты упомянула о следах крови на ее теле. Откуда бы ей взяться, если только кто-то не пролил эту кровь в ее присутствии? А с утра я пообщался с Инессой, и она сказала, что нашли ее недалеко от того дома, где было совершено убийство.

– О боже! Думаешь, это она убила?!

– Не исключаю. – Артем набрал номер на трубке и поднес ее к уху: – Ефим Васильевич, я жду вас в многопрофильной, пожалуйста, сравните анализы.

Изменений в состоянии девочки не наблюдалось. Она напряглась, когда в палату вошли мужчины, явно заподозрив что-то неладное. Забегала глазами по сторонам в поисках лазейки, но отсюда было не сбежать. Чуткая София присела на кровать, тронув ее за руку, по-доброму успокоила ее:

– Не бойся, тебе ничего плохого не сделают.

Это подействовало, но лишь отчасти – девочка все кусала свои губы. Бояться она не перестала, но, поглядев на Софию, на минуту-другую затихла. Доктор принес какие-то бумажки, и Ефим Васильевич вышел вместе с ним в коридор. Артем начал с вопроса:

– Тебя как зовут?

– Меня? – задумалась она. Похоже, девочка не играла. – Как-то зовут… Наверное, вы сами уже знаете?

– Мы-то как раз не знаем! А почему ты вышла на улицу раздетой?

Она почувствовала в его вопросе какой-то подвох. Поглядела на Софию, та ободряюще ей кивнула и улыбнулась. Но девочку все равно явно беспокоило присутствие незнакомых людей. Она взглянула в дверной проем и увидела доктора, что-то доказывающего второму незнакомцу. Сглотнула и спросила:

– Когда я вышла… раздетой?

– Нашли тебя вчера утром, значит, и вышла ты откуда-то в таком виде тоже вчера утром. Раньше – вряд ли: ты замерзла бы до смерти, ночью температура опускается до нуля. Так почему ты вышла на улицу почти без одежды?

Девочка задумалась. Видно было, что она старательно вспоминает, и это давалось ей с большим трудом и напряжением. Наконец, она неуверенно произнесла:

– Наверно… я испугалась…

– Испугалась? – подкупающе участливо спросил Артем. – Раз ты испугалась, значит, убегала от кого-то, так?

– Угу. – Но ответ ее получился каким-то неуверенным.

– Так чего или кого ты испугалась?

– Смерти…

– Чьей?

– Своей.

– Тебе кто-то угрожал?

– Думаю, нет… Просто мне стало страшно очень, а потом все прошло. Когда я убежала из ловушки, это прошло.

– Из какой ловушки?! Откуда ты убежала?

– М-м… не знаю. Но я была в ловушке!

Приоткрыв дверь, Ефим Васильевич Левин сделал Артему знак головой: мол, выйди. София вышла вместе с ним.

– Кровь на ней была, по всем показателям, Усманова. Но мы сделаем повторные анализы, чтобы уж на сто процентов быть в этом уверенными, – сказал Левин.

Внешне невыразительный, Левин, со своей темно-коричневой, какого-то болезненного цвета кожей, скромный и молчаливый, опытный эксперт, не ошибался практически никогда, но он постоянно перестраховывался. Поэтому Артем, доставая наручники, заявил:

– Имеющихся процентов вполне достаточно. Забираем ее!

– А без наручников никак нельзя? – запротестовала София. – Она же еще ребенок!

– Этот ребенок, скорее всего, убийца, – возразил ей Левин.

– София, тебя бы она тоже не пожалела, – добавил Артем.

– В чем вы ее повезете, в какой одежде? – вступил в их разговор доктор. – Халат и рубашка – у нас на балансе! Вам остаются лишь тапочки, их забыл один наш больной.

– Ты называешь «балансом» дерьмо, что сейчас на ней? – хмыкнул Артем. – Спиши его!

– Куда вы ее определите?

– Сначала мы ее «пальчики» откатаем. Если это она их там оставила, в квартире убитого, то ей прямая дорога в СИЗО. – Артем забрал у доктора пакет с вещами, в которых к ним поступила девочка, и передал его Левину со словами: – Вызывайте нашу «неотложку».

– А как же она будет сидеть вместе с преступниками? – не унимался доктор. – У нее явно не все дома, она плохо ориентируется, над ней же начнут издеваться ваши уголовницы.

Вот и пойми этих докторов: вчера он требовал забрать от них девочку, а сегодня горой встал на ее защиту!

– Извини, док, – сказал Артем, берясь за ручку двери, – но отдельные апартаменты там – это только карцер.

Он вошел в палату, быстро защелкнул наручники на запястьях девочки и, взяв ее за руку повыше локтя, заставил встать с кровати.

На обратном пути София молчала, отвернув лицо к окну. Разумеется, ее вовсе не интересовал скучный городской пейзаж.

– Ты на меня дуешься? – спросил Артем.

– У нее были такие глаза… как у загнанного зверька, – промямлила София, не испытывая особого желания разговаривать с ним. – Она же больна, неужели ты не видел?! Разве нельзя было какое-то время подержать ее в больнице, например, закрыв палату на замок?

– Если ее признают больной, то и отправят в изолятор, и ею займется судебный психиатр. Он все выяснит: косит ли она под амнезию или у нее действительно поехала крыша.

– Мне кажется, не косит. С ней что-то случилось.

– София, пойми, подозреваемых положено задерживать!

– Понимаю…

– Нет, ты не понимаешь и не принимаешь этого, я же вижу! А кто тебя предупреждал: милиция – не для таких, как ты? Не послушалась! Хорошо, чтобы ты не переживала, я тебе клянусь: если это не она оставила «пальцы», я обязуюсь доставить ее обратно в больницу. Даже порадуюсь, если все так и будет…

– Ты обрадуешься только в одном случае: когда уложишь убийцу на нары!..

Артем припарковался у здания редакции, предупредив Софию:

– Постарайся не задерживаться, ладно?

– То есть ты хочешь дождаться меня? – удивилась она.

– Хочу. Давай побыстрее.

– Я только закину сводки, – обрадовалась София, ведь это очень удобно, когда тебя повсюду возят.

Не прошло и пяти минут, как она вновь плюхнулась на сиденье, изрядно удивив Артема.

– Ого, ну и скорость. С тобой можно иметь дело! – заявил он.

– А ты до сих пор сомневался? Ты и на телевидение меня доставишь?

– Не сейчас. Кстати, дай-ка мне посмотреть то, что ты подготовила для телевидения.

– Интересно, как ты все это посмотришь? Компьютера-то здесь нет, у меня все на флешке.

– В таком случае не отдавай это им пока. Сначала надо точно выяснить, она это или не она побывала в квартире Усманова, а уж потом подумать, стоит ли запускать так широко информацию о ней.

– Как скажешь.

Несмотря ни на что, Софии с Артемом было легко и просто. Между ними установились теплые отношения. Конечно, все это держалось не на одной их взаимной симпатии, а на чем-то большем. Желательно вообще в подобных ситуациях особо не вдаваться в суть – что именно лежит в основе теплых человеческих отношений, в противном случае жизнь многих людей станет невыносимой и как раз необъяснимой. Невыносимой потому, что избитое слово «люблю» – его же придется признать! – станет давить на мозги и все прочие части тела, и от этой определенности и, в своем роде, безвыходности все это может перерасти в элементарное взаимное ожесточение. А необъяснимой потому, что кто, как не Артем (в данном конкретном случае), должен проявлять инициативу? Почему же он ее не проявляет? Чувствует совсем не то же самое, что сама София? Неправда! Иначе никому не пришло бы в голову, что между ними – жгучий роман. Тогда что его держит, что тормозит? Тот факт, что у нее есть муж? Или его пассия, на которой он, между прочим, не женат, чтобы не потонуть в терзаниях и муках совести?

«Я сейчас разревусь, – досадливо подумала София. – Хватит анализировать и углубляться в эти «почему»! Мои мозги следует занять чем-то другим…»

Новым романом!

Начальник следственных дел выпятил толстые губы, опустив уголки рта вниз, лохматые брови соединил в одну линию на лбу и смотрел из-под них на Марго в упор. Пожалуй, этого было достаточно, чтобы догадаться: Виссарион Фомич отнюдь не рад ее визиту. А ведь недавно она ему помогла, стала его тайной шпионкой в великосветском обществе! Однако про себя Марго лишь посмеивалась и, неплохо уже изучив повадки Зыбина, даже и не подумала оскорбиться, зная наперед: все равно она переломит его. Виссарион Фомич проворчал – а ворчун он был известный:

– Что это вы, сударыня, спозаранку в наш участок пожаловали?

– Да уж полдень миновал, – возразила она, садясь напротив него и улыбаясь. – А привела меня к вам нужда: совет ваш нужен. Дело весьма серьезное, крайне необычное, посему я прошу вас выслушать меня.

– Я к вашим услугам, – недовольно проскрипел он, подперев пухлой ладонью обрюзгшую щеку и машинально ею помяв при этом свои ужасные бакенбарды.

Ему явно было неинтересно, с чем к нему пожаловала эта избалованная дамочка, это ясно читалось по его осоловевшим глазам. Но по мере изложения ею всей истории он замер, перестал почти мигать, лишь изредка щурился, что означало: сей мистический рассказ изрядно заинтриговал Зыбина. А Марго опасалась, что он сразу оборвет ее, не дослушав эту нелепицу. Конечно, после изложенных ею событий пауза была вполне оправданна. Марго и сама пребывала в замешательстве, не зная, что ей думать по поводу гуляющей по ночам покойницы.

– М-да, презабавный случай-с, – наконец сказал Зыбин, откинувшись на спинку кресла, которое, между прочим, подарила ему Марго, – в старое он еле втискивался, так как был безмерно толст.

– Вы находите? – подхватила она, про себя радуясь его заинтересованности. – Вас не удивляет то, что призрак Элизы вдруг вышел из своей могилы?

– Когда б я в первый раз услышал нечто подобное, то, без сомнения, посмеялся бы и не поверил.

Марго уже вторично в течение сегодняшнего дня испытала потрясение:

– Вы хотите сказать, что Элиза еще кому-то являлась?!

– Не она-с. Под Рождество умер некий господин Загурский, помещик, предки его – выходцы из Польши – переселились в Россию в семнадцатом веке. Загурские обладали огромным состоянием, но за два с половиною минувших века подрастеряли свое богатство, из фамильных драгоценностей остался у них один сапфировый крест. Так вот, по слухам, жена покойного утверждала, будто ее муж, Загурский, вышел из могилы и забрал свой крест!

– В это трудно поверить, – вырвалось у Марго излишне эмоционально.

– Так никто и не верит, жену Загурского почитают за умалишенную. Кстати, в ту ночь умерла его мать, удар хватил старуху, когда она будто бы увидела своего сына. А что слышно в салонах, ваше сиятельство? Может статься, у вас, в свете, обсуждали сии странности с покойниками?

– Нынче я не делаю визитов, у нас траур.

– Траур, угу, – покивал он. – Я желаю лично беседовать с вашими нянькой и сторожем.

– Так едемте, моя карета у порога!

Нянька повторила свой рассказ в точности, как и Прокоп, но, как это часто бывает, когда люди безмерно испугались, их истории обросли новыми мелкими подробностями, оттого они несколько удлинились.

– Ты сказал, – выставил вперед свой толстый указательный палец, похожий на обрубок, Зыбин, – что Элиза Алексеевна открывала парадную дверь ключами. Где же она их взяла?

Ключи! Конечно же! Такая важная деталь, а Марго ее пропустила! Если представить, что покойница сделала невозможное и вышла из могилы, то почему она не прошла сквозь стены, а воспользовалась ключами?

– Видно, с собой они их принесли, – ответил сторож. – Они-с, как только к двери подошли, тотчас вставили ключ в замок и повернули его, я слышал щелчок.

– Ваше сиятельство, – Зыбин с трудом повернул свой обширный корпус к графу, – скажите, ключи от парадного никогда не терялись?

– Незадолго до смерти Элизы они куда-то подевались, – сказал граф, – но у нас есть запасные. Когда мы хотели поменять замки, то внезапно ключи обнаружились.

– Где вы их обнаружили-с?

– Да там же, где они обычно и лежали. Какое это имеет значение?

– Никакого, – неожиданно растянул рот в улыбке Зыбин.

А Марго поняла, что ключами он заинтересовался не напрасно. По виду внешнему своему Зыбин поистине был отвратителен, словно толстая жаба с редкими бакенбардами, притом неучтив, а то и груб. Но он был чрезвычайно умен – большой знаток своего дела, она в этом убедилась не однажды в процессе расследования истории Камелии.

– Позвольте взглянуть на ваш кабинет, ваше сиятельство, – попросил Зыбин.

Слуг отпустили, и все дружно поднялись наверх, прошли насквозь через анфиладу комнат, и, наконец, граф Ростовцев распахнул дубовую дверь:

– Прошу, господа.

Зыбин осмотрелся, одобрительно выпятив губу. В кабинете было на что поглазеть: один только фрегат, модель, выполненная искусным мастером, огромных размеров, приводила в восторг всех, кому ее показывали. И письменный прибор из яшмы тонкой работы привлекал внимание, не говоря уж о разного рода мелочах, которые с первого взгляда давали каждому понять: вещицы эти – весьма дорогие.

– В каком ящике вы, ваше сиятельство, хранили ассигнации? – приступил к делу Виссарион Фомич.

– Да вот в этом, – выдвинул граф ящик бюро.

– Он был заперт?

– Разумеется. Я всегда его запираю.

– А где ключ хранился?

– Идите-ка сюда. – Граф Ростовцев открыл иллюминатор в корпусе фрегата и достал оттуда небольшую связку ключей.

– Изобретательно, – оценил Зыбин, заглядывая внутрь парусника. Вдруг он поднял голову: – А кто из домашних знал, что вы храните ключи в каюте сего корабля?

– Графиня, дочь, сыновья, – перечислил Алексей Борисович. – Последние с нами не живут.

– Более никто не знал?

– Полагаю, нет.

Удовлетворенно крякнув, будто ему все-все стало ясно, Зыбин потребовал показать ему сейф. Алексей Борисович довольно легко отодвинул книжный шкаф, за ним, встроенный в стену, показался железный сейф.

– Как же сия конструкция открывается? – спросил Зыбин.

– Ключами, сударь. Двумя. – Предвидя следующие его вопросы, Алексей Борисович рассказал: – Ключи от сейфа я хранил там же, в каюте фрегата. Но вчера ко мне приходил стряпчий, и я доставал из сейфа документы. Потом я вернулся, чтобы положить их на место, да тут лакей прибыл с докладом: мол, приехал управляющий нашим имением. Я бросил ключи в карман шлафрока и забыл про них, так что ночью они были в моей спальне, со мною. В каком месте лежат ключи от сейфа, знали все те же: только самые близкие люди. Я и жена находились ночью в спальне, сыновей в доме не было, а дочь моя…

У графа дрогнули губы, он отвернулся, пряча навернувшиеся слезы. Потупились и все остальные, старательно показывая графу, что они не заметили его слабости. Но супруга все же подошла к мужу и взяла его за руку. Задав ему несколько формальных вопросов, Зыбин засобирался восвояси, пообещав убитым горем родителям разобраться во всем.

Разве могла Марго остаться в доме, не узнав, каково его мнение? Она любезно предоставила ему свою карету, и не успели они выехать со двора, как она пристала к Зыбину:

– Скажите, что вы думаете по этому поводу?

– Да я покуда, ваше сиятельство, с покойниками в изворотливости и уме не состязался, однако, вижу, придется мне потягаться и с ними.

– Не верю, Виссарион Фомич, что у вас нет никаких мыслей.

– Должен разочаровать вас, сударыня: мыслей нет.

– Выходит, покойники запросто приходят к себе домой, чтоб забрать деньги и драгоценности? Зачем они им в могилах?

– Видать, выкуп на небесах с них требуют.

Он сказал эту чушь столь серьезным тоном, что Марго непроизвольно фыркнула. К счастью, Зыбин сделал вид, будто он не заметил этой неучтивости с ее стороны, и сказал:

– Ключи взял тот, кто знал, где они лежат! Либо граф ошибается и, помимо близких, есть еще некто, осведомленный о тайнике в корпусе корабля, либо…

– Что – либо? – нетерпеливо сказала Марго.

– Либо юная графиня Элиза жива и действительно приходила в дом ночью…

– Этого не может быть, – категорично заявила Марго, имея на то полное право. – Элизу похоронили ровно месяц тому назад. Я присутствовала на похоронах, ее отпевали в церкви, она лежала в гробу!

– Значит, существует еще одна Элиза.

– Двойник? – нервно хохотнула Марго. – Увольте, Виссарион Фомич, я в это не верю. Во-первых, откуда двойник Элизы знал, где лежат ключи? Откуда эта «вторая девушка» знает, как расположены комнаты в доме и в какую ей надобно было войти? А где она взяла ключи от парадной двери?!

– Но ведь ключи однажды на какое-то время пропали, а затем нашлись. Разве представляет для вора сложность сделать дубликат?

– В таком случае двойник должен был взять их и узнать, где спрятан сейф, стало быть, появиться в доме, а это невозможно! Неужели родные спутали бы Элизу с другой девушкой, похожей на нее?!

– Должен признать, вы в чем-то правы…

– Разумеется, права! Есть и второе доказательство моей правоты: Загурский, который тоже приходил к себе домой – хотя должен был покоиться в могиле – и забрал крест. Два двойника – не слишком ли это много?

– И тут вы правы, Маргарита Аристарховна. Надобно съездить к вдове Загурского и из первых уст послушать, как у них все это было.

– Моя карета к вашим услугам. Надеюсь, вы позволите мне присутствовать при допросе вдовы? – спросила Марго.

Он скосил на нее глаза. Случалось, они открыто выражали его мысли, как в этот миг, и по их выражению Марго прочла: «Опять вы, ваше сиятельство, дурью маетесь?» Но она знала, что Зыбин не посмеет отказать ей из уважения к ее мужу, и он не отказал:

– Да уж, извольте.

– Когда мы отправимся к ней?

– Завтра, сударыня, завтра. Все ж таки десять верст от города, дорога неблизкая. С утра отправимся, коли вы того желаете…

Вдова Загурского по всем признакам была женщина прилежная и придерживающаяся строгих правил, безусловно, не лишенная привлекательности, несмотря на глубину постигшего ее горя, тридцатипятилетний свой возраст и необычайно скромную, а также излишне мрачную одежду. Особенно прекрасны были ее волосы – необычайно пышные, которые она не уложила в прическу, а просто перехватила на шее лентой – ведь она не ждала гостей.

– Начальник следственных дел, Зыбин Виссарион Фомич, – представился ей гость, поклонившись. Не забыл он и о Марго: – Графиня Маргарита Аристарховна, жена статского советника графа Ростовцева.

– Прошу садиться, господа, – указала Загурская на кресла в гостиной. Когда нежданные гости уселись, Анна Яковлевна распорядилась подать чаю, ведь господа с дороги, затем поинтересовалась: – По какому поводу вы ко мне пожаловали?

– Нас интересует крест, который у вас украли, – сказал Зыбин. – Не могли бы вы рассказать, как это случилось?

– М-м, – понимающе усмехнулась она. – Слухи дошли и до полиции? Ежели я все расскажу, вы тоже примете меня за сумасшедшую.

– Отнюдь нет. Видите ли, родственников ее сиятельства графини только что ограбили подобным же образом.

– Вы хотите сказать, что мой покойный муж это совершил? Сударь!..

– Покойница-с, – внес уточнение Зыбин, подняв указательный палец. – Юная девица, умершая в этой семье месяц тому назад! Не странно ли сие, сударыня: у вас покойник взял из дому крест, у родственников графини Ростовцевой покойница забрала деньги и пыталась открыть сейф?.. Сходные случаи-с! И невероятные. Помогите нам разобраться, так сказать, пролейте свет на мрачные слухи.

– Стало быть, покойники не только в мой дом приходят? – Кажется, ее обрадовала эта новость, хотя открыто своей радости, как таковой, хозяйка и не выказала. – Хм, а я уж было подумала, что действительно схожу с ума. Что ж, господа, вижу, вы не с дурными намерениями приехали в эдакую даль. Что ж, я расскажу… И сделаю сие потому, что, может быть, вы мне разъясните, как мне все это следует понимать и… как принять?

Вацлав заболел внезапно: почувствовал себя худо и слег. То ли в бессрочный сон он впал, то ли в беспамятство, только через три дня доктор, осмотрев его, лишь руками развел:

– Отошел.

Как! Почему?! А кто же скажет – почему? Врачеватели отнюдь не всесильны, они сами не поняли, что за болезнь такая нашла на сего здорового, крепкого мужчину. Его мать от горя все глаза выплакала, через каждый час капли пила, она-то и спасла Анну Яковлевну от полного упадка духа, она да еще двое деток. Заботы о них отвлекали вдову от ее горя, только вот ночью сердце у нее сжималось и лились сами собою слезы. Анна Яковлевна засыпала лишь под утро, да и то ненадолго. А как тоскливо ей становилось, когда ночью завывал ветер – в деревне он особенно «голосист» и силен, душу терзает хуже палача!

Однажды глубокой ночью Анна Яковлевна услышала крик – короткий и страшный, вызвавший ледяные мурашки по всему ее телу. Она подскочила на своей постели, так как узнала голос свекрови, в одной ночной сорочке бросилась к ней в комнату, расположенную неподалеку от ее собственной спальни. У свекрови всю ночь горела лампа под абажуром, на слабом фитильке, поэтому Анна Яковлевна, распахнув дверь, тотчас увидела мать своего мужа, несмотря на полумрак. Бедная женщина явно хотела встать: она уже откинула одеяло, но приступ помешал ей, и она подала знак криком, надеясь, что кто-нибудь да прибежит к ней. Свекровь лежала, свесив голову и половину корпуса с безвольно упавшей рукой с кровати. Удивительно, как она вообще с нее не свалилась – чепец ее упал на пол, седые волосы рассыпались по плечам. Анна Яковлевна бросилась к женщине, боясь новой смерти в доме, и, упав на колени у кровати, поправив голову свекрови, с трудом выдавила на полушепоте:

– Матушка…

Матушка не шевельнулась, не вздохнула… Анна Яковлевна хотела встряхнуть ее и взялась за ее плечи, но вдруг всей спиной почувствовала, что в спальне еще кто-то есть. И этот «кто-то» находился именно за ее спиной. Неизвестность страшна, но страшнее не знать, не видеть, кто за тобой стоит, что он задумал?..

И он и правда там стоял – спиной к ней, в углу, копался в ящиках шкафа, где свекровь хранила свои личные ценности – переписку, документы, мелкие семейные реликвии. Обернулись они оба – хозяйка и неизвестный – одновременно, Анна Яковлевна, подумав, что в поместье забрался вор, хотела было закричать, позвать на помощь слуг… Но вот мужчина сделал пару шагов к ней, попав в более или менее яркое световое пятно, и она увидела… мужа!!! А покойники не возвращаются!..

Это было так страшно, что крика не получилось – он исчез напрочь, вместе с голосом. Ощущая свою полную беспомощность перед сей фатальностью, почувствовав дыхание смерти в образе мужа, Анна Яковлевна как подкошенная упала на пол. Падая, она заметила, как в его руках что-то сверкнуло – что-то заискрившееся, ловившее лучи света отшлифованными гранями. «Крест», – была ее последняя мысль, которая на то и мысль, что она мгновенно улетучивается вместе с сознанием.

– Нас обеих нашла горничная, ранним утром, – преодолевая спазмы, которые случаются с человеком из-за побеждающих всякую выдержку слез, вымолвила Анна Яковлевна. – Матушка принимала капли строго по часам, первую склянку – в шесть утра. Меня-то служанка как-то привела в сознание, а вот матушку… Умерла она! Без сомнения, удар ее хватил, когда она увидела своего живого сына. А ведь на его похороны съехалось много народу – из города и из соседних усадеб, поэтому никто, понимаете, никто не поверил в то, что мы видели живого Вацлава! По их лицам и глазам я прочла одну жалость ко мне, а потом я узнала… Меня считают помешанной! – всплеснула она руками, горько, нервно хохотнув. – Но матушки не стало, и пропал фамильный крест, которым наградил польский король пана Загурского, предка моего мужа, могущественного магната, еще в начале семнадцатого века… Да что там, я и сама стала в себе сомневаться, ездила в город, к докторам… Но ведь он приходил еще раз!

– Неужели?! – заерзал в креслах Зыбин.

Давно уж принесли им чай, пироги, варенье, а Виссарион Фомич, изрядно проголодавшись, лишь поглядывал на угощение с вожделением, ибо хозяйка так и не предложила им – отведайте, господа…

4

– Отпечатки ее, – сказал Друбич. – На стенах, на полу, на ручках дверей – везде. Короче, повезло нам!

Честно сказать, София пребывала в полной уверенности, что отпечатки не совпадут. Жаль, жаль! А девочка-убийца сидела в соседней комнате и, не подозревая, в какую она угодила западню, рассматривала свои черные ладони. Нет, при взгляде на нее у Софии не проходило ощущение совершаемой ею трагической ошибки, которая в будущем изменит и ее существование тоже. И ничего не поделаешь в этой ситуации, да и что тут можно сделать? Девчонка-то обречена, смотреть на нее – нет сил! Не привлекая к себе внимания, София выскользнула в коридор, но не прошла она и десяти шагов, как ее опередил Артем, загородив ей дорогу и еще и руку уперев в стену.

– Ну, ее отпечатки, ее, да! – раздраженно сказал он. То-то и оно: Артем чувствовал Софию, как и она его. – Что ты против этого скажешь?

– Сказать тут нечего, но мне ее жалко. Очень! Она какая-то несчастная… вроде бы она и понимает это, и в то же время не знает, в чем ее несчастье.

– Это не аргумент. А вот кровь на ее… э… одежде и коже, отпечатки…

– Знаю, знаю! Куда вы ее теперь?

– В СИЗО. Успокойся, сначала ее в изолятор положат, наш психиатр с ней поработает, ведь нам нужны ее показания.

– Я могу передать ей какую-то одежду?

– София, если ты будешь всех подряд жалеть – нищей станешь.

– Надеюсь, ты меня не бросишь в нищете и хоть корочку хлеба мне подашь. Артем, а когда ты с психиатром встретишься?

– Завтра. Молчи, молчи, знаю я, чего ты хочешь. Договорились: беру тебя с собой, тебе же необходимы факты для твоих романов.

София улыбнулась, поцеловала подушечки двух своих пальцев и приложила их к щеке Артема в знак благодарности. Он задержал на своей щеке ее руку, заметив:

– Я ж не в поезде, проще напрямую. – И он наклонился, подставив щеку.

– Мы на работе, – остудила его пыл София.

– Ладно, после работы я везу тебя домой, и ты выразишь мне свою благодарность напрямую, идет?

– Выражу.

Но подобные обещания не всегда выполнимы. Артем позвонил и сообщил ей, что, к сожалению, он не отвезет Софию домой: едет на очередное убийство.

– Ничего страшного, я доберусь сама, – сказала она в трубку.

– За мной должок. Но и за тобой – тоже, помнишь?

– Помню, помню, – рассмеялась София.

Опять соседка обнаружила труп, и дверь вновь была приоткрыта, но это еще ничего не значило. В квартире на десятом этаже нового элитного дома лежал труп женщины, и у нее… было перерезано горло!

– Жестоко, – констатировал Друбич, ставя чемоданчик на стул. – Главное, до боли похоже на предыдущий случай.

– Угу, угу, – подтвердил Левин. Дальнейшие его фразы были насквозь пронизаны иронией: – Почерк один. Только убийца с этим почерком уже сидит в СИЗО! Не странно ли все это?

– Не сидит, а лежит, и не в камере на нарах, а на кровати, в изоляторе, – уточнил Артем резким тоном. Он обычно злился в обстоятельствах подобной путаницы.

– Ой, какая красивая женщина, – посетовал Левин, стоя над кроватью, на которой лежала убитая. – Мне всегда нравился такой цвет волос.

– Ну, знаете! – фыркнул Артем. – Это самый их ненатуральный цвет.

– Знаю. Красно-медных волос не бывает в природе, а вот мне нравится. Судя по тому, что она обнажена, смерть застала ее в момент акта любви.

– Вы просто поэт, – заметил Друбич, исследуя пол, согнувшись пополам. – Ну, давайте пофантазируем. Итак, ее убил любовник…

– В контакт с ним она вступила днем…

– У каждого свои привычки. Чем-то она не угодила своему привередливому любовнику, и он ее по горлу – чик… В прошлый раз нам оставили бритву, а где сейчас орудие убийства?

Они осмотрели спальню, шныряя по ней с тараканьей скоростью, но Артем их разочаровал, хотя и без него все было понятно:

– Убийца не оставил орудия убийства.

– Зато он оставил следы, – уткнувшись глазами в пол, сказал Друбич. – Опять – кровавые босые ступни! Не верите? Идите сюда! Артем, видишь, вот след от ноги, примерно сорок третьего размера. Нечеткий след, но… Хм, наш любовник, вместо того чтоб слинять незаметно, еще и потоптался в луже крови.

– У каждого – свои привычки, – поддел Друбича его же недавним высказыванием Левин. – Потом он наступил на ковер…

– А вот еще след, но слабый… – продвигался куда-то по цепочке следов Друбич.

Так они достигли балкона в гостиной. Дверь была распахнута, но ментовская привычка – перед следующим шагом подробно рассматривать все у себя под ногами, что только встречается на пути, не подвела их. Незадачливый убийца оставил пальцы на белоснежной двери, а выйдя на балкон, он взялся за перила…

– Кажется, он перепутал выход, – произнес Друбич и взглянул вниз: – Темно, ни черта не видно! Думаю, если бы кто-то упал отсюда час тому назад, его заметили бы, потому что еще стояли сумерки.

– Вовка! – крикнул Артем. – Сгоняй вниз, посмотри, нет ли под балконом тела.

– А что, должен быть еще один труп?! – заглянул в гостиную Вовчик.

– Нежелательно, но – все возможно. Проверь.

Как правило, случается так: чего ты не хочешь, то и получаешь. Не хотели они еще одного трупа, по логике вещей, его и не должно было быть, в противном случае им прибавлялось работы ровно в два раза, но, собственно, их не это пугало. Заварится та-акая гремучая смесь из путаницы и лишней суеты и без того – сегодняшнее убийство перекликалось с убийством Усманова, уже есть предлог поломать головы, а если там еще и…

– Нет, ребята, – угадал мысли всех присутствующих Друбич, сделав слабую попытку их успокоить. – Второй труп, да еще и точненько под балконом убитой, – это слишком! До такого эксцесса не додумается самый отпетый преступник.

– Если б он там лежал, его бы давно заметили, – поддержал его Валентин, начинающий следователь, подкованный только по теоретической части, но жаждущий активной практики.

А где-то в мозжечке у него засело: как назло, внизу нас труп ждет! И он-таки дождался! Володя позвонил снизу Артему:

– Спускайтесь ко мне!

– У нас началась черная полоса, братцы, – сообщил друзьям Артем. – Всем – вниз, Вовчик кого-то там нашел.

Трупом оказался молодой человек, гораздо моложе убитой дамы, впрочем, сейчас никого уже не удивишь возрастной разницей любовников. Женщины зачастую предпочитают мальчиков, что вполне логично: молодой-то скакун неутомимее и энергичнее старого мерина. Но почему и многие юноши тянутся к женщинам, мягко говоря, постарше их самих, – загадка! Возможно, есть на то какие-то свои причины, глубоко сокрытые, а то, что впоследствии становится всеобщим «психологическим» достоянием, является в итоге лишь весьма неубедительными отговорками, теориями, не имеющими никаких реальных точек соприкосновения с истиной.

Парня, одетого только в джинсы, и не смогли бы увидеть во дворе: эта стена дома выходила практически на пустырь, а следующий дом стоял довольно далеко и не был достроен. Это же не центр, где скученность – чудовищная, высотки втыкают в какие-то узкие щели между старыми домами, вопреки всем правилам и здравому смыслу, они прилипают – буквально – друг к другу, тем самым лишая жильцов живительных лучей дневного света. Главное – юноша выпал, можно сказать, прямо на свалку, в мусор, который не успели убрать: его тело попросту слилось с разного рода строительным хламом; а с другой стороны, пролежал он тут недолго – вскоре уже стемнело, поэтому его и не заметили. То, что он вылетел сверху, не вызывало сомнений, а пятна крови на его теле и джинсах красноречиво говорили о том, из какой именно квартиры он вывалился. Но – по доброй ли, по своей ли воле?..

Левин начал работать с трупом юноши. Артем вернулся в квартиру, вначале он осмотрел одежду в прихожей и стеллажи с обувью, затем обошел все комнаты.

– Что ты тут ищешь? – полюбопытствовал Вовчик.

– Он ведь пришел сюда в своей одежде. Где же его рубашка или свитер, куртка, плащ, туфли? Не босиком же он явился к своей любовнице! При нем должны быть документы, какие-то деньги, телефон, ключи…

– А что, ничего нет?

– В том-то и дело! Может, я просто что-то просмотрел? Давай-ка и ты еще поищи.

Вовчик, в свою очередь, обошел квартиру, заглянул даже под кровать, где лежало тело убитой, но мужских вещей он не нашел – никаких вообще. Валентин опрашивал соседей. Те сюда заселились недавно, не успели как следует узнать друг друга, короче, выяснить ему удалось немногое. Женщина по имени Светлана Ямина, тридцати девяти лет, въехала в этот дом одной из первых, значит, она имела деньги, чтобы в короткий срок безликий «стройвариант» превратить в жилую квартиру, к тому же она успела и купить мебель. Раз дама не из бедных, значит, она имела постоянный и вполне приличный доход. Скорее всего, она – предприниматель, поэтому первое, с чего они решили начать завтрашний день, – это постараться выяснить, на каком поприще Ямина подвизалась. Сотовой трубки ни в карманах ее одежды, ни в ее сумках, ни в квартире не нашли, и это было очень странно! Наверняка трубка у нее была, она им очень помогла бы. Но имя, фамилия, отчество ее уже были им известны, и сравнительно несложно им будет отыскать абонента в фирмах сотовой связи, получить списки звонков Светланы. Правда, на все это нужно время. А кто таков этот полуголый парень – придется выяснять уже по ходу.

– Артем, погляди, что мы нашли! – Друбич передал ему пакет с бритвой. – Мы вполне могли ее не заметить, но она лежала точно под ладонью трупа. Отпечатки там имеются, кровь на лезвии осталась – так что все замечательно… – И вдруг он спросил: – В квартире Усманова нам попадались какие-либо женские вещи?

– Нет, – ответил Валентин. – Квартиру его мы осмотрели подробно… А что такое?

– А то, что одежды парня здесь нет! Он пришел к ней в одних джинсах? Босиком?! Холодновато и очень уж экстравагантно – для ранней-то весны! А ту девчонку, которую мы забрали из больницы, нашли без сознания на улице – в нижнем белье! Кровь на ней и на белье принадлежит Усманову, отпечатки в его квартире оставила она, значит, сомнений нет, что именно эта девчонка спала с ним в ночь убийства.

– Но у тебя есть сомнения, что именно она его убила? – догадался Друбич.

– Сейчас я не об этом. Раз она вышла на улицу практически голышом, то почему мы не нашли ее вещей в квартире Усманова?

– Их просто унесли, – вдруг выдал Вовчик.

– Вот именно! – кивнул Артем. – Друбич, это и есть ответ на твой вопрос! Ребята, нас явно держат за дураков!

София мимоходом взглянула на часы – было половина первого. Она снова уткнулась в монитор ноутбука, но мысль ее вернулась к циферблату часов: половина первого?.. Не в первый уже раз Борька возвращается среди глубокой ночи, похоже, он опять загулял. Ее что-то неприятно кольнуло. Дело было вовсе не в ревности, а в этой его нечестности! София уже давно стояла на той ступени, когда наиболее правильное решение – это взять и уйти, но он же сам не дает ей этого сделать! Ведет себя таким образом, что ей становится жалко Бореньку и еще стыдно, будто это она обманывает своего мужа. В сущности, София действительно его обманывает, потому что больше не любит, а сегодня она почуяла буквально всей кожей: он тоже обманывает ее. Обманывает уже не на духовном уровне – на физическом.

– Спокойно, – сказала себе она. – Пока он не пришел, есть время для работы, и его надо использовать.

Она вдохнула и резко выдохнула, изгоняя из головы Борьку с его загулом. Пальцы ее забегали по клавиатуре…

А на мониторе появлялись

новые строки…

– Да, я видела его и во второй раз, – задумчиво повторила Загурская, вероятно, восстанавливая еще одну ужасную картину в своей памяти. – Это было совсем недавно… дней пять тому назад…

– Что вы говорите! – захлопал своими веками, почти без ресниц, Зыбин, забыв даже об угощении. Нет, он никак не ожидал, что покойники посещают своих родственников столь регулярно! – Как это произошло?!

– Я сидела в гостиной, вот в этой, и вязала детям чулки – в моем положении лучше себя занимать работой, а не бездельничать. Ну, и засиделась. Дом уже утих, а я все вяжу, вяжу… И потянуло вдруг меня взглянуть в окно. Знаете, как это бывает? Непреодолимо, так, словно некто посторонний и невидимый поворачивает твою голову… Вон в том окне я и увидала его. Живого! С живыми глазами… Он наблюдал за мной… Я закрыла лицо руками и закричала. Прибежала дворня, но им я ничего не рассказала, оправдалась тем, что мне просто стало худо.

– А ваш… муж? – спросила Марго. – Куда он исчез?

– Не знаю! Может, он приходит сюда каждую ночь, но теперь я слежу, чтобы шторы всегда были плотно задернуты. Просто мне не по себе… так все это страшно и непонятно! – Тут она встрепенулась: – Простите, господа, чай стынет. Прошу вас, угощайтесь.

Зыбин сразу принялся уплетать пирог, но и о деле он не позабыл:

– Как же ваш муж пробрался в дом для того, чтобы забрать крест? Хоть он и покойник, а ключики-то он должен был иметь, не так ли? Ключики у вас не пропадали-с?

– Нет-нет. Зайти в наш дом не составило бы особого труда ни для кого, черный ход у нас никогда не закрывается… то есть… Раньше не запирался, а сейчас я проверяю – заперли его или нет. Усадьба у нас большая, слуг много, чужие здесь прежде не шастали…

М-да, вот и мужа теперь своего покойного она причислила к «чужим»…

– Скажите, сударыня, кто лечил вашего мужа? – поинтересовался Зыбин.

– Поначалу мы Улиту приглашали, это здешняя знахарка… – разливая чай, сказала Анна Яковлевна. – Потом я послала за доктором в город, Ряженов его фамилия. А он привез с собой еще двух докторов, я, простите, запамятовала их фамилии, не до того мне тогда было.

– Не беда, нам достаточно и Ряженова… Ой! Кусочек упал-с… Прошу простить меня за неловкость.

– Ничего, ничего, прислуга все уберет. Кушайте на здоровье.

– А ваш муж еще до своей смерти отлучался куда-либо из поместья?

– Месяца два он каждый день ездил куда-то верхом.

– Каждый день?! – Зыбин изумился, даже жевать перестал. – Что же он делал? И где бывал?

– Муж не посвящал меня в свои дела. Меня беспокоило то, что Вацлав внезапно раздраженным таким стал, задумчивым и… немного грубым. Думаю, хлопоты эти его утомляли, он ведь мечтал деревню одну прикупить. Между той деревней и нашими владениями часто споры жители их ведут, из-за луга. До драк доходило, вот муж и решил присоединить эту деревеньку к нашим, да все не удавалось ему уговорить соседа – тот очень уж дорого запросил.

О покупках деревень Зыбину, далекому от помещичье-крестьянских забот, слушать было абсолютно неинтересно. Он ел и все нахваливал пироги с вареньем, тогда как Марго сгорала от нетерпения – побыстрее бы покинуть дом Загурских и выяснить, что же Виссарион Фомич обо всем этом думает. У нее самой просто голова шла кругом: казалось, в этой мистике нет никакой возможности разобраться толком!

– Господа, вы верите мне? – вдруг робко спросила вдова, желавшая услышать подтверждение не столько факту существования призраков, сколько тому обстоятельству, что рассудок у нее остался, не пострадал из-за этих диких, необъяснимых событий.

– Нет причин вам не верить, сударыня, – галантно ответил Зыбин.

– Тогда объясните мне, что это было?! – разволновалась она, не встретив с их стороны проявлений явного скептицизма. – И было ли сие вообще?!

– Покуда, сударыня, я не могу дать вам какие-либо разъяснения, но заверяю вас: тайной «живых мертвецов» я займусь лично. Премного благодарны за хлеб-соль. Честь имею.

О, если уж Зыбин за что-то возьмется, то он докопается-таки до истины, ведь у него – редкий дар к сыскному делу! В карете он устроился поудобнее, сложив руки на выступающем вперед животе, и, глядя в окошко, посетовал:

– Весна нынче холодная и дождливая. Кости ломит… ветер поднялся, знать, быть дождю, а мне нынче хорошая погода надобна.

Марго мгновенно мысленно перенеслась в лето, в имение брата Мишеля. На носу – очередное лето, а она все никак от прошлого не освободится. У Сурова Александра Ивановича, друга Мишеля, раненое плечо тоже ныло на перемену погоды. Где они оба сейчас? Брат им пишет редко, Суров – часто, и каждое его письмо – событие для нее. Марго перечитывала его послания по многу раз, иногда даже плакала тайком. А плакала она потому, что Суров и не подозревал о том, как он затронул ее сердце! Это же настоящая мука – такая безнадежность…

– Ей-богу, Виссарион Фомич, – вдруг встрепенулась она, – мне трудно в себя прийти после всего услышанного! Что вы намерены делать?

– Намерен раскопать могилу, – заявил он.

– Раскопать?! – ужаснулась Марго. – Которую?!

– Ближайшую, сударыня, стало быть, вашей родственницы.

– А Ростовцевых вы поставите в известность об этой вашей затее?

– Так ведь вы – рядом, – хихикнул он. – Разве вы им не родственница? Вот и дайте мне свое согласие на сей акт вандализма.

– Но… – Марго совсем потерялась, что с нею случалось редко. – Элиза мне не дочь, не сестра, есть родственники, стоящие к ней гораздо ближе… Виссарион Фомич, так ли уж это необходимо – раскапывать могилу, тревожить прах покойной?

– А я как раз и желаю убедиться, что она – покойница! Не думаете же вы в самом деле, будто сим наглым воровством промышляют призраки?!

– Нет, разумеется, но… Поверьте мне, Элизу действительно похоронили!

– Так ведь и господина Загурского тоже похоронили. Как же во все это не верить, ежели тому, как я понял, тьма свидетелей имеется? А он является своей жене! Словно он и поныне живой и невредимый – экая несуразица! Мы раскопаем могилу сегодня же ночью… лишь бы дождя не случилось.

Марго некоторое время ехала молча, и ей в голову, как всегда, вдруг пришла одна безрассудная идея:

– Позвольте и мне при сем присутствовать…

Она осеклась, ибо Виссарион Фомич одарил ее зловещим взглядом василиска. Но он все же держал себя в руках:

– Позволю себе напомнить вам, ваше сиятельство, что вы – графиня, а благородной даме не пристало посещать кладбища по ночам-с! Что ваш муж на сие скажет?

– А он уехал по делам, в Петербург. Я оденусь очень скромно…

– Коли вы желаете помочь следствию, сударыня, – рассердился Зыбин, – так ступайте в ваши салоны. Вас там все поймут: траур для светской женщины, молодой и красивой, – весьма тяжкая ноша, тем более что родственница-то упокоилась дальняя, не по вашей родовой линии. Ступайте, ступайте в салоны и вызнайте мне все слухи по данному делу! Ведь крестьянам и мещанам призраки не являются: отчего-то они приходят именно туда, где есть чем поживиться! Второе: почаще бывайте в доме дяди вашего мужа. У его дочери была камеристка, горничная, личная служанка?

– Была. Хорошая девушка, Дуняшей зовут.

– Сойдитесь с нею и выведайте все секреты покойной Элизы Алексеевны, служанки обычно об том знают. Не исключено, что девушка втайне ото всех встречалась с неким молодым человеком или же имела каких-либо странных, диковинных подруг…

– Как можно такое говорить! Элиза была скромной девушкой, домашней, к тому же она была помолвлена.

– С кем именно? – заинтересовался Зыбин.

– С молодым князем, Дубровиным Виктóром, – сделала ударение на предпоследнем слоге Марго. Имена в свете произносили на французский манер. – Племянником Гаврилы Платоновича, кстати, это мой крестный.

– Хорошая партия!

– Для Виктóра – да, он получил бы большое приданое, женись он на Элизе, сам-то он на иждивении у своего дяди находится. А для нее это замужество – не самый лучший выход, разве что титул княгини она могла получить… Но Гаврила Платонович принимает живейшее участие в судьбах своих родственников, он старается получше пристроить их, что, впрочем, не всегда ему удается. Так вы позволите мне сегодня присутствовать при эксгумации?..

– Нет, ваше сиятельство! – забрюзжал он. – Чего удумали! Стар я уже для таких скандалов-то, да! А вы ведь желаете скандал изобрести, обязательно же найдутся подлые языки, они-то проболтаются, как графиня Ростовцева откапывала труп! Кончено, об этом более ни слова-с!

Марго надула губы и «проглотила язык».

К вечеру она отошла от этого чувства глубокой обиды. Да, Зыбин терпеть не может высший свет, а уж дам из этого света – тем паче; конечно, он лелеет мечту, чтобы она, Марго, не вмешивалась в ход следствия. В прошлый раз он дал согласие на то из страха перед ее мужем, ибо не хочет Зыбин на покой, дорожит он своим местом… Отчего же сейчас он ей отказал? Ну, не допустил он ее к могиле – и ладно, в дальнейшем Марго проявит бóльшую настойчивость, ведь это же такая прелюбопытная история, загадочная и мистическая, какая однажды случилась в имении у ее брата… Нет, она не способна отказаться от участия в сем деле, она стерпит скверный характер Зыбина! И Марго отправилась выполнять его задание, то есть поехала в дом дяди своего мужа и напросилась переночевать. Дядюшка с тетушкой только обрадовались такой ее поддержке, выделили Марго одну из лучших комнат, с видом на клумбу, а в горничные себе она попросила прислать Дуняшку.

Войдя в комнату, Марго подошла к окну, отодвинула шторы. Разгулялись стихии, правда, дождь еще не полил, как то прогнозировал Зыбин, но ветер свистел вовсю, он гнул ветви деревьев со злобной яростью и безжалостно раскачивал фонари перед крыльцом.

– Чего желаете, ваше сиятельство? – вдруг раздался за ее спиной высокий чистый девичий голос.

Марго обернулась. У порога замерла Дуняша. Опустила ресницы… Девушка весьма симпатичная, по виду – неглупая, что как раз не очень хорошо: к глупым людям легче подобрать ключик.

– Помоги мне раздеться, милая, – сказала Марго.

Виссарион Фомич решил не привлекать к делу могильщиков: им же только стакан-другой водки налей – выложат тебе то, чего и не было. А дело-то тайное, не угодное ни Богу, ни церкви, ни родным покойной, тут уж поостеречься не помешает. Пятеро полицейских, он сам и анатом (кто-то ведь должен засвидетельствовать, что девица, лежащая в гробу, глубоко мертва!) блуждали по кладбищу, освещая себе дорогу двумя фонарями. Полицейские несли на плечах лопаты. Изрядно мешал им ветер, завывая на все лады и внося в их души «ужасы с суевериями». Да Зыбин, когда надо, не боялся ни бога, ни черта. Один полицейский побегал среди свежих могил, освещая надписи на надгробиях, наконец, он крикнул:

– Есть, вашвысокблагородь! Нашел!

– Чего орешь? – подойдя к могиле, бросил Зыбин. – А коль услышат нас, прибегут? Будет конфуз!

– Да кто ж услышит что в эдакую скверную погоду? – ухмыльнулся полицейский. – Все по домам попрятались, а на кладбище и в тихое время людей в ночную пору не сыщешь.

Попросив посветить ему получше, Зыбин внимательно осмотрел земляной холмик. Надписи он не нашел, поэтому спросил у полицейского:

– Уверен, что это могила юной графини Ростовцевой?

– Так точно, ваше высокоблагородие! Я ж ездил сюды днем, по вашему приказанию, хранитель кладбища мне показал могилу и приметы ее назвал, чтоб найти потом было проще. Вон – береза, наискосок от нее – куст сирени, за ним – надгробие с ангелом, а рядом барышню-графиню и закопали. Я ж ленточку привязал на крест, чтоб ошибки не вышло, видите? Вот она, болтается. Та могила, не сумлевайтесь!

– Приступайте, – мрачно отдал распоряжение Зыбин.

Лопаты дружно врезались лезвиями в землю.

Финансовые затруднения отравили Виктóру всю его юность, а поступить куда-либо на службу и получать жалованье, пусть даже и приличное, он посчитал для князя делом унизительным. Клубы он посещал, ибо молодость жаждет общества себе подобных, хочет блистать среди сверстников если не деньгами, то умом. Кстати, Виктóр был вполне умен, да другого-то наследства ему и не осталось, и не досталось. Обладая неким благоразумием, он не увлекался игрой, как увлекались ею многие его сверстники, мечтавшие выиграть состояние за один раз; он не позволял себе лишнего бокала вина и прослыл скрягою среди друзей; тем не менее он пользовался их уважением. Его товарищи полагали, что богатый дядя обязан обеспечивать молодого человека сполна, а тот не был излишне щедрым и на содержание племянника средств выделял мало. Впрочем, обижаться на него было бы грешно, у князя Дубровина родственников – более чем достаточно, благо он хоть не гонит от себя эту толпу бездельников в три шеи. Так и прозябал Виктóр вместе со своею матерью на иждивении у дяди, надеясь выгодно жениться – титул его ведь тоже чего-то стоит! И подыскали ему невесту, девушку во всех смыслах прекрасную, а она… Мало того, что потребовала расторгнуть помолвку, еще и заявила:

– Я вас не люблю. И не полюблю никогда!

Это были очень обидные слова, которых Виктóр не мог ей простить и после ее смерти. Чем он так уж плох?! Пригож собою, умен, образован и воспитан, недаром самые блестящие дамы высшего света оказывают ему знаки внимания, намекая, что они не прочь бы встретиться с ним в интимной обстановке. Так как же можно было бросить ему столь жестокие слова, не узнав в нем прежде человека? Виктóр был уверен, что, познакомившись с ним поближе, Элиза оценила бы по достоинству своего будущего мужа, но, как оказалось, сие не было им суждено. Другой такой хорошей партии в этом городе ему не сыскать, оставалось воспользоваться услугами состоятельных дам, согласных открыть перед ним двери своих спален и щедро одарить любовника за его пыл и страсть. Это дурно и стыдно, конечно, но другого-то выхода не предвидится, а прозвище «альфонс» несложно и перетолковать в более благозвучное словцо – «ловелас».

Рассуждая таким образом, Виктóр шел на свидание без особого стремления, потому он и не взял извозчика, хотя нынешняя избранница его была великолепна по всем статьям. Он наслаждался прогулкой по пустому городу (всех жителей загнал в убежища ветер), наслаждался разгулом стихии – ведь и в его душе творилось нечто подобное, роднившее его в порывах и метаниях с буйством природы.

Но стоило кому-то появиться на пустой улице, как этот человек притягивал к себе взгляды помимо своего желания. Так и Виктóр, размеренно шагая по тротуару, машинально проводил чью-то женскую фигуру взглядом. Она шла ему навстречу, только по другой стороне улицы. Так же, мимоходом, промелькнула у него мысль, что эта одинокая женщина – молода, одета, как благородная дама, тогда почему же она без какого-либо сопровождения и без коляски оказалась на улице? В этот момент дама прошла через световое пятно под фонарем, на миг ее лицо осветилось, и непредумышленно Виктóр приостановился. В его груди что-то стеснилось…

– Нет, нет, нет, – беззвучно произнес он…

Скрестив руки на груди, Зыбин терпеливо ждал, когда послышится характерный стук, и наблюдал, как из могилы выбрасывают комья земли. Анатом Чиркун Федор Ильич, сорока пяти лет, высокий, крепкого сложения, с завитками темных волос и закрученными кверху усами, присев на соседнее надгробие, курил трубку и скучал. Бух! – это лопата наконец ударилась о крышку гроба.

– Добрались, – сказал полицейский.

Погрузившись в рыхлую землю по щиколотки, Виссарион Фомич кое-как взобрался на холм и глянул вниз. Там было темно – фонари нисколько не помогали.

– Крышку открыть сможете? – спросил он.

– Ежели с боков подкопать, то сможем, – отозвался снизу полицейский. Все четверо сняли кители – упарились, несмотря на ветер, и кучей бросили их на соседнюю могилу.

– Сколько вам понадобится времени?

– Да часика с головой хватит, но – не менее.

– Многовато. В таком случае вытаскивайте гроб наверх!

Полицейский выбрался из ямы, размотал веревки, заготовленные заранее в участке, спустил их вниз. Гроб подцепили на веревки, поднатужились и вытянули его, спустив на земляной холмик.

– Сказано – барышня тута, – утирая лицо рукавом рубашки, сказал один из полицейских. – Легка, видать, кушала мало. Недавно свояченицу мою хоронили, так шесть мужиков еле донесли ее, одно – менялись с другими.

Чиркун подошел, уставился с полнейшим равнодушием на гроб, и в это время Зыбин скомандовал:

– Открывайте!

Острыми лезвиями лопат полицейские поддели крышку гроба, отсоединили ее и убрали куда-то в сторонку. Зыбин подался всем корпусом к гробу, невольно вытаращив глаза. Собственно, и анатом тоже был премного озадачен, как и полицейские, почесывавшие в затылках…

– Ежели кто из вас об том проговорится – удавлю собственными руками! – пригрозил Зыбин всем без исключения.

5

– Опять бабушка Марго и пыльный, побитый молью девятнадцатый век? – раздалось возле ее уха.

– А! – вскрикнула София, подпрыгнув на месте как ужаленная. Оглянулась – муж! Она схватилась за грудь, словно удерживая скачущее сердце, и не хуже своей прапрабабушки Марго выпалила тираду – без пауз: – Борька! Я тебя убью! Пишу про покойников, кругом ночь, а тут – ты! Сколько раз я тебе говорила: не подкрадывайся так ко мне! Ты специально, да?! Хочешь, чтобы я умерла?

– Что ты несешь? – сморщился он, падая в кресло и вытягивая ноги. – Я нормально вошел, а вовсе не подкрадывался…

– Всегда ты говоришь, будто не подкрадывался, но почему-то все одно и то же случается каждый раз! Надоело мне твое вранье.

– Я не вру, просто ты вся целиком улетаешь в свои романы, здесь-то от тебя ничего и не остается, поэтому и не слышишь шагов. Днем она работает в ментовке (милицию и работу своей супруги муж Софии не любил), ночью пишет книжки (книжки он тоже не любил)…

– Ты днем тоже сидишь на работе, – София поняла, куда он клонит.

– …а на меня у тебя вообще не остается времени!

– И ты не тратишь свое время на меня!

– Не понимаю, у тебя же есть все, чего еще тебе надо? – завел он старую песню, хорошо хоть не на повышенных тонах.

– Боря, когда у человека есть все, он обычно теряет нечто для него важное, причем безвозвратно.

– Что именно?

– Например, себя! Тебе этого понять не дано, потому что терять себя обязаны все другие, но только не ты.

Она высказалась в мирном тоне, так что нельзя было бы придраться ни к слову, ни к эмоциям. Но под этим миром «считывалось» полнейшее ее равнодушие, внутренний холод, а это никак не могло устроить Бориса, привыкшего быть всеобщим идолом.

– Брось умствовать, – в отличие от нее, Борис уже несколько взвинтился. – Тебе захотелось мировой славы и общественного восхищения? Ну, посмотри же, София, на себя в зеркало… (Нет-нет, Борька ее вовсе не оскорблял, он скорее страдал.) Писатель – это звучит солидно, внушительно, мощно! Например, идет мужчина… маститый такой, крупняк… и сразу видно: писатель. Но появляешься ты – эдакий стебелек с челочкой (это весьма иронично прозвучало), и штамп можно сразу ставить: ты – кто угодно, но не писатель! Понимаешь, слабовата ты для этой роли. Тебе стоит хотя бы поправиться, килограммов на двадцать…

– Ну да, конечно, тогда при моем росте я превращусь в кадушку, и никто в мою сторону и не посмотрит – ты на это надеешься, да?

– Кстати, где же твоя слава? Ее нет! И денег, достойных этому наименованию – «писатель», тоже нет.

– Во всяком случае, мне не приходится клянчить их у тебя, а потом давать тебе же отчет, куда я потратила твои деньги! Это противно. Не заговаривай мне зубы, я твои методы знаю. Боря, уже половина второго ночи, ты не считаешь нужным объяснить мне, где ты был?

Ох, Борька… огурчик с грядки! Холеный, самодовольный, уверенный в себе и одновременно – мальчик, психология-то у него чисто мальчишеская: мне, мне и еще раз мне, потому что я – главный. Смешно! Он протянул ей свой сотовый со словами:

– Позвони на пост охраны, пусть лучше не я тебе скажу, где я был. Даже не поинтересовалась, что у меня случилось, почему я задержался, голоден ли!

София улыбнулась, подперев щеку ладонью. Ее умиляла эта его манера – нападать, вызывать в других чувство вины, когда у самого-то рыльце в пушку. Разумеется, она не взяла телефон и не стала звонить охранникам офисного здания: с ними ведь всегда возможно договориться. Сейчас София смотрела на этого большого ребенка – Борю – с чувством легкой досады: пенять-то ей не на кого, изначально она сама испортила мужа своей любовью, рабской преданностью ему, угодливостью, покорностью… Исправить его невозможно, впрочем, София уже и не хотела его исправлять, но только сегодня у нее сформировалось четкое желание – покончить со своей семейной жизнью раз и навсегда, как ей давно советовал папа.

– Я же вижу, что ты не голоден, – спокойно сказала она. – Иди, я еще посижу.

– Скоро ты свалишься, нельзя же спать только четыре часа в сутки! – Он ушел было, но тут же вернулся: – Запомни, ты у меня – одна!

Борис чмокнул ее в шею. В его заботе и в этом благодарном, но вовсе не волнующем поцелуе просматривалось эдакое примитивное заискивание перед «мамочкой» со стороны маленького шкодника, милого проказника. И выражение лица его при этом было такое преданное, любящее… Самое смешное – он действительно любил Софию, не хотел ее потерять, он ее и не отпустит; а в двух кратких словах их совместную жизнь можно назвать только так – бытовой идиотизм. Ну, как говорится, хоть живут они без драк!

– А я сразу поняла: не она – убийца…

– Стоп, София, – оборвал ее Артем, открывая очередную дверь. – Не делай таких скоропалительных выводов. Сейчас ты послушаешь нашего «психа» (так он называл врача-психиатра), но я тебя очень прошу: ни звука!

– Мне льстит, что Денисович и меня пригласил.

– Ну, – протянул Артем, – он же к тебе неравнодушен.

– Глупости!

– Ты не так меня поняла, я имел в виду, что Денисович любит тебя, как папа родной, с тех самых пор, когда мы выводили на тебя, как на живца, того маньяка. Входи.

София вошла в кабинет. Ким Денисович представил ее какому-то незнакомому человеку с непроницаемым лицом фантома (или фанатика), предпенсионного возраста:

– Это – наша гордость, работает у нас в пресс-службе и пишет книги, которые издают в Москве, – София!

– Да? – «господин фантом» развернулся, чтобы еще раз, повнимательнее, посмотреть на Софию. – Что же вы пишете?

– Чтиво, – усаживаясь в углу, скромно сказала она. – Детективы.

Артем хотел было сесть поближе к шефу, но она успела схватить его за руку и слегка потянуть к себе, то есть на свободный стул – дескать, садись рядом со мной.

– София хорошие книжки пишет, мне они нравятся! – категоричным тоном заявил Ким Денисович, словно с ним кто-то спорил. – А это – Маркел Кузьмич, он поможет нам разобраться с подозреваемой. Итак… А где же наш следователь?

– Я здесь! – в кабинет влетел взмыленный Валентин и прямо у порога упал на стул. – Прошу прощения за опоздание, машина сломалась.

– Артем, давай, только коротко, – отдал команду Денисович.

Взгляд Артема, предназначенный Софии, означал: придется тебе потерпеть и посидеть в уголке одной. Он поднялся, подошел к своему начальнику, открыл блокнот, в котором набросал план, и начал:

– Первое: та кровь на теле девчонки…

– Ее зовут Алина, – вставил Маркел Кузьмич.

– Она вам сообщила свое имя? – удивился опер.

– Я заставил ее назвать мне свое имя.

– Ну, тогда – на Алине была кровь Усманова, это уже определено экспертизой. В ее же крови на тот момент, когда девушку привезли в больницу, нашли следы незначительной дозы алкоголя – и все, никаких наркотиков. Отпечатки ладоней и пальцев в квартире оставила тоже она, но вот она ли убила – это вопрос до сих пор открытый. Сейчас объясню вам, почему. Вчерашние два трупа повторяют обстоятельства убийства Усманова. Первое: лезвием бритвы перерезали горло Яминой, только в первом случае складную бритву оставили на кровати, а во втором ее обнаружили под рукой парня, спрыгнувшего с балкона. Второе: парень, как и Алина, оставил в квартире Яминой полный набор своих кровавых отпечатков, вплоть до следов ступней. Третье: они оба, эта Алина и парень, очутились на улице раздетыми, но в квартирах убитых никаких вещей, принадлежавших им, мы не обнаружили. Они не могли прийти к своим хозяевам практически голыми, значит, вещи Алины и парня кто-то вынес из квартир убитых. Четвертое: личности обоих подозреваемых до сих пор не установлены. Пятое: в крови парня – небольшая доза алкоголя, и более ничего. Шестое: мотивы обоих убийств неизвестны, версий нет…

– Достаточно, – поднял руку Ким Денисович.

– Я еще не все довел до вашего сведения, – ослушался его Артем. – Налицо мы имеем вот что: спланированные заранее кем-то убийства, в которых оба подозреваемых скорее являются свидетелями. Но один такой свидетель погиб, экспертизой не установлено, сам ли он выпрыгнул или ему помогли. А вот Алина мне рассказала, будто она убежала, испугавшись чего-то…

– Смерти, – закончил Маркел Кузьмич. – Своей смерти!

– Да, наверное… Поэтому я предполагаю, что и парень убегал от смерти, в панике он не соображал, куда идет, а также не рассчитал расстояние до земли и погиб.

– Я согласен с Артемом, – подал голос Валентин.

– Значит, – принялся подводить итоги Ким Денисович, – по твоей версии выходит, что в обеих квартирах побывал один и тот же убийца?

– Точно, – согласно кивнул Артем. – Мне кажется, он был не один: их как минимум двое.

– А как же они оставили в живых свидетельницу? Алину эту?

– Не знаю, – развел руками опер. – В том-то и дело, что Алина и парень должны были, по всем показателям, стать в глазах следствия неоспоримыми убийцами. У меня такое ощущение, будто их к этому и готовили… Но получилось все так грубо… и нелепо. Только идиоту не придет в голову, что оба эти убийства – одних рук дело! У меня все.

– У нас свидетельница и подозреваемая в одном лице, – вздохнул Денисович. – Но у нее поехала крыша.

– Если б я с такой же уверенностью мог поставить диагноз. – Это было чистосердечное признание, что сей знаток психов далеко не все о них знает. – Дело в том, что Алина вполне могла совершить первое убийство.

У Софии непроизвольно вырвалось – в защиту девочки:

– Она выглядит слишком беспомощной для убийцы, к тому же с памятью у нее проблемы, она патологически всех боится…

Не привлекая к себе внимания, Артем взял ее за кисть и крепко сжал. София вспомнила, что она дала обет молчания, и опустила голову, слушая Маркела Кузьмича.

– Повторяю: Алина могла совершить убийство, находясь при этом в сумеречном состоянии сознания, для этого состояния характерно расстройство сознания – при сохранении возможности действовать – и последующее выпадение из памяти человека чего-либо им совершенного. При этом восприятие внешнего мира затруднено и происходит обрывочно, неясно, как бы в сумерках. Больной не ориентируется в окружающем, случается, у него возникают обрывочные, бредовые, неясные для него самого идеи, галлюцинации и двигательное возбуждение. Иногда эти симптомы отсутствуют, зато на первый план выступают заторможенность, растерянность, неупорядоченные бессмысленные действия, которые также в дальнейшем выпадают из памяти больного. Должен обратить ваше внимание и вот на что: психогенные сумеречные состояния возникают в результате сильных психических потрясений. Похоже это на ваш случай?

– Один к одному, – согласился Артем и посмотрел на Софию, проверяя ее реакцию. Она поджала губы, что означало несогласие с версией врача. Артем махнул рукой – мол, ты безнадежна – и задал вопрос Маркелу Кузьмичу:

– А причиной этого психического потрясения не могло стать первое наше убийство, совершенное при ней?

– Могло, – не стал отрицать тот. – Еще реже встречается в практике судебно-психиатрической экспертизы патологическое просоночное состояние больного. Это своеобразное расстройство в форме крайне трудного, замедленного, то есть растянутого во времени, пробуждения после глубокого сна. Пробуждение происходит неравномерно, оно носит частичный характер, захватывает в первую очередь низшие функции, например моторно-двигательные, в то же время высшие функции, я имею в виду психические, остаются не полностью пробужденными. Патологически замедленный переход от сна к бодрствованию сопровождается у человека расстройством сознания, искаженным восприятием окружающего мира, переплетающимся со сновидениями, иллюзорными и даже бредовыми переживаниями с кратковременными галлюцинациями. Представляете, что способен сотворить человек в подобном состоянии? Но самое любопытное, что он ничего не будет помнить!

– Я так и не понял, который вариант – наш? – спросил Денисович, ему слушать всю эту лабуду было неинтересно, он был сторонником конкретностей, простоты и ясности.

– Так ведь и я не понял, – усмехнулся Маркел Кузьмич. – Нужно время, необходимо провести полное обследование Алины, это не делается быстро.

– А под воздействием гипноза она не могла бы совершить убийство? – вдруг осенило Валентина.

– Сложнейший вопрос, на который я затрудняюсь ответить, потому что, чем глубже я изучаю человеческую психику, тем больше понимаю: ни черта мы о себе сами не знаем, – вторично признался Маркел Кузьмич. Однако он уже крепко сел на своего конька и с воодушевлением продолжал: – Но случай исключительный, поэтому давайте разбираться вместе, раз уж мы затронули и гипнотический транс. У человека есть в мозге два полушария – левое и правое. В мозге выделяют кору головного мозга, толщиной примерно около четырех миллиметров, и подкорковые (сублиминальные) глубинные структуры. Поверхность самой коры и эти глубинные структуры разбиты на участки, управляющие различными функциями организма. Кора головного мозга обеспечивает физиологию сознательной жизни (то есть осознавание реальной действительности), а подкорковые, сублиминальные, слои мозга – бессознательную деятельность…

М-да, пару часов послушаешь этого интеллигентного дядечку – и прямиком в психушку поедешь, на лечение, если успеешь сообразить, что тебе срочно требуется подлечиться. София решила так: если ей понадобится консультация, она поедет к Маркелу и душу из него вытрясет, но слушать сейчас весь этот бред… увольте! На чем там она в своем романе остановилась? Ах да: Зыбин надумал ночью раскопать могилу…

Продолжение,

которое она накатает позже

Дом затих. В связи с последними событиями, когда мертвая Элиза якобы пришла сюда и забрала деньги, этот дом по ночам теперь казался зловещим. Но именно сейчас, слушая тишину, Марго пришла в голову великолепная идея. Она взяла подсвечник и босиком, чтобы никто не услышал ее шагов, выскользнула в коридор. Однако тишина вокруг стояла какая-то адская, страшная, заставлявшая тревожно постукивать ее сердце. А Марго, если уж что-то надумала, не в состоянии была остановиться.

На цыпочках она добежала до комнаты Элизы, взялась за ручку двери и замерла. Вдруг она сейчас войдет в комнату умершей девушки, а там… Элиза! Справится ли с собой Марго, не дрогнет ли она? Разумеется, она дрогнет, у нее уже заранее холодные мурашки стайкой разбежались по всему телу – ведь не с живым же человеком она встретится!

Некоторое время она боролась с искушением войти в комнату и ужасом перед непонятным явлением. А если ей вначале просто слегка приоткрыть дверь и, не заходя, одним глазком заглянуть внутрь? Если она Элизу… увидит – поднимет шум на весь дом, домашние сбегутся и поймают этого призрака… Правда, еще никому не удавалось сцапать призрака, а вот объяснений самой Марго впоследствии не избежать. Зачем она ночью пошла в комнату мертвой девушки, что ей здесь понадобилось? И что ей отвечать?

– Ай, потом придумаю, – шепотом сказала Марго и…

Дверь оказалась запертой на ключ – какая досада! Марго побежала к себе, забралась под одеяло и задрожала. Без Дуняши тут не обойтись, горничная должна знать, где хранится ключ от комнаты Элизы.

А ветер выл поистине чудовищно, он набрасывался на дом, как зверь, даже стекла в окнах дребезжали. Как там сейчас Зыбин – на кладбище? Нет, в такую погоду он вряд ли соизволит копать, при всем своем уме и прочих талантах, Виссарион Фомич весьма ленив. И все же завтра с утра она поедет к нему! Только вот все ей не спалось, а ночь – это время, которое проходит незаметно, только когда спишь.

– Элиза?!! – вырвалось у Виктóра.

Безусловно, она услышала его возглас, однако не остановилась, не оглянулась, а продолжала идти в прежнем темпе вдоль улицы, и стук ее каблучков разносил, рассеивал ветер. Виктóр с трудом пришел в себя; ему захотелось посмотреть на ее лицо еще разок, ведь не исключено, что он просто обознался. Князь нагнал девушку быстро, опередил ее и обернулся.

– Элиза!!! – вновь вскрикнул Виктóр потерянным голосом.

Поскольку он загородил ей дорогу, Элиза вынужденно остановилась и, глядя исподлобья на князя, хмуро произнесла:

– Дайте мне пройти.

– Элиза… Это невозможно! Тебя ведь больше нет!!!

– Уйдите!

– Стой, стой, Элиза! – не дал ей обойти себя Виктóр, вновь загородив девушке дорогу. – Скажи мне, это ты?! – Она сделала новую попытку обойти его, но Виктóр схватил ее за плечи. – Нет, ты не уйдешь! Сначала ты объяснишь мне, что все это значит!

– Как вы смеете! Я вас не знаю!

Элиза ударила его по щеке, но Виктóр пребывал в состоянии такого потрясения, что, ударь она его хоть палкой, да хоть пудовым молотом, вряд ли он это почувствовал бы. Князь только сильнее сжал плечи девушки и все вглядывался в ее лицо, не веря своим глазам…

Дуняша резко затянула шнурки на корсете, и Марго невольно ойкнула.

– Прошу прощения, – пролепетала девушка.

– Да уж потерплю… Кто только придумал эти корсеты?! Явно мужчина, чтобы женщины мучились ежесекундно. Их сиятельства уже проснулись?

– У нас так рано господа не встают, одна прислуга.

– Какая жалость, а мне надобно ехать! Что ж, выпью чаю и поеду. Подай платье. – Кажется, настала пора коснуться темы, ради прояснения которой Марго и осталась здесь на ночь. – Скажи, Дуняша, ты скучаешь по Элизе?

– А то, – вздохнула девушка, помогая ей надеть траурное платье. – Элиза Алексеевна были добрая! Поверить не могу, что их не стало.

– Послушай… – Марго повернулась к ней лицом. – А то, что рассказывали нянька и сторож, будто Элиза приходила в дом…

– Ежели то не враки, страх-то какой! – перекрестилась Дуняшка. – Я теперь, как свечереет, одна и шагу лишнего боюсь ступить.

– Полно тебе, глупая. Сама говорила – Элиза доброй барышней была, отчего же ее надо бояться?

– Так ведь покойница!

– Не бойся, кто плохого не сделал Элизе, тому бояться нечего, а вот кто ей навредил… – Марго умело подогревала суеверные страхи в душе у Дуняши: у той глаза стали совсем круглыми, брови сложились домиком. – Думаю, мается она в своей загробной жизни, потому и ходит, обидчика своего ищет.

– Неужто правда?! – обомлела Дуняша. – Так ведь в доме ее никто не обижал, все барышню нашу любили…

– Стало быть, есть и те, кто ее обижал, – вне дома? Ты знаешь, кто это?

От проницательной Марго не ускользнуло, что девушка замялась, оттого и потупилась – лгать она явно не умела, глядя прямо в лицо ее сиятельства.

– Отчего не хочешь мне сказать? – с ласковыми интонациями спросила графиня. – Я же вижу, ты знаешь…

– А как барышня на меня рассердятся и станут по ночам ко мне приходить? Я ж умру на месте!

– Глупая! Обида, нанесенная ей при жизни, – вот что ее тревожит после смерти! – В находчивости Марго было не отказать. – А сейчас она не слышит нас. Ну, говори же! Возможно, Элиза и умерла-то от нанесенной ей обиды.

– Насчет обид мне неведомо, но барышня страдали-с очень…

– Страдала? Из-за чего?

– Любовь с ними приключилась, – шепнула горничная.

– Любовь?! – О, как это щемящее чувство было знакомо Марго, оно действительно приносит страдания, когда нет рядом с тобою того, кого ты любишь. – Но за Элизой был присмотр, одну ее не отпускали из дому.

– А вы будто не знаете, что лазейку завсегда можно отыскать, коль душа на волю рвется?

– Она убегала из дому на свидания?

– Убегали-с, – опустила голову Дуняша. Ну, уж тут все – яснее ясного!

– А ты помогала ей, не так ли? – Девушка еще ниже опустила голову. – Отчего же она так страдала? Судя по тому, что Элиза бегала на свидания, любовь у нее была взаимной.

– Так, да не так! Поначалу барышня расцвели, а потом все тухли, тухли… Плакали часто. Однажды попросили меня отнести записку князю Виктóру, а опосля мы с нею отправились к нему на свидание, а домашним сказали – за покупками, мол, идем. Барышня просили князя Виктóра разорвать ихнюю помолвку, а он – отказался.

– Даже до этого дошло?! Немудрено, что Виктóр отказался, приданое за Элизой было обещано завидное… Но кто же он, тот, кого она полюбила? Как его имя?

– Не знаю-с…

Лицо Марго стало строгим, не терпящим лжи, и Дуняше пришлось с жаром доказывать, что она честна с графиней:

– Христом Богом клянусь, не знаю я! Ни разу не видала его. Бывало, я записки от барышни носила в трактир, что на Полежаевской…

– В эдакое скверное место? – изумилась Марго.

– Отдавала их половому по имени Оська, а он, ежели было что для барышни, мне письмецо вручал. Вот и все!

– Ну-ка, честно мне ответь: на их свидания с нею ты вместе тоже ездила?

– Ездила, – призналась Дуняша со слезой в голосе. – Я в карете оставалась, а барышня в другую карету пересаживались. Вы уж не говорите никому…

– Не скажу, не скажу, не бойся, – заверила ее Марго. – А на той карете, в которую садилась Элиза, были какие-нибудь знаки, вензеля, украшения?

– Не было ничего. Нешто вы думаете, меня любопытство не разбирало? Я и так, и эдак присматривалась, нарочно выходила и близехонько так к карете ихней гуляла, но не видала, кто с ними там был, с барышней Элизой.

Теперь Марго требовалось обдумать эти новости; их было немало, и важно было не упустить какие-то мелочи, все запомнить. Ко всему прочему, девушку требовалось сделать своей добровольной сообщницей, следовательно, не напирать на нее сильно, иначе она замкнется. Дуняша должна видеть в мотивах действий Марго родственную доброжелательность и обеспокоенность, а не любопытство женщины, обожающей сплетни, тогда девушка раскроется и станет ей помогать.

– Поди, Дуняша, – сказала мягко графиня, – прикажи запрягать лошадей, а я покуда чаю изопью…

Виссарион Фомич, будучи в скверном настроении, вызвал сыщиков, а тут и ее сиятельство пожаловали-с. Не заставлять же ждать столь значимую особу! И он выгнал сыщиков вон, сел, скрестил руки, локти уложил на стол, нахохлился…

– Доброе утро, Виссарион Фомич.

– Мое почтение, – пробубнил он, почти не раскрывая рта.

– Что я вижу – вы не в духе?

Марго неплохо уже изучила характер Зыбина, что говорило о ее наблюдательности и уме, а умная женщина, по мнению Зыбина, это сущее наказание!

– Как почивали? – пробурчал он дежурную «любезность» таким тоном, будто спросил: «Отчего вы не умерли во сне?»

– Худо, сударь. – Она присела на стул, своим внешним видом вовсе не соответствуя определению «худо», так как была она свежа и блистала молодостью, тем вызывая невольную зависть даже у него, у старика Зыбина. – Что скажете? Вчера так лютовал ветер, впрочем, и сегодня он не утих. Я переживала за вас! Вы провели… раскопки?

– Провел, провел, – громко засопел он.

– А что такое? – насторожилась Марго. – Вы не удовлетворены?

– Совершенно не удовлетворен-с! М-да.

– Что же вас так расстроило, Виссарион Фомич? – продолжала допытываться любознательная графиня.

Зыбин весь раздулся от изрядного недовольства, его нижняя губа уже буквально касалась подбородка, лохматые брови словно бы срослись в один пучок, он взирал на поверхность стола, будто и не услышал вопроса графини. Марго догадалась: он не хочет ей ничего говорить, значит, случилось нечто непредвиденное.

– Ежели вы боитесь… – вкрадчиво начала она.

– Боюсь, – с вызовом сказал он. – Боюсь разглашения тайны!

Чтобы она поддалась глупому чувству обиды и ушла, вновь только-только соприкоснувшись с сею загадкою? Никогда!

– По-моему, я не давала вам повода не доверять мне! – дерзко проговорила Марго: пора уж и на место поставить этого упрямца. – Какие же между нами могут быть тайны? Разве я не была вам верной помощницей, когда вы искали Камелию?

Зыбин терпеть не мог баб – пардон, дам! – вмешивающихся в мужские дела. Он полагал, что уже натешилась графинька следствием в прошлый раз, и довольно с нее, теперь она займется своими булавками да шляпками. Но затруднение состояло в том, что Зыбин прекрасно понимал: и в этом случае без помощи Маргариты Аристарховны ему будет крайне трудно во всей этой чертовщине разобраться. Это его злило. От ощущения своего бессилия и в сердцах Виссарион Фомич гулко ударил своими пальцами-обрубками по столу, прорычав:

– Подсуропили же вы мне дельце, сударыня! Худшего на моей памяти я и не припомню-с!

– Да что же случилось, господи?! – захлопала ресницами Марго. – Не пугайте меня! Вы нашли то, что искали?

– Не нашел-с!

– Как это понимать? – Она ожидала всего, чего угодно, но не…

– В гробу ваша покойница… не покоилась! – рявкнул он.

Марго непроизвольно ахнула. После таких новостей люди, бывает, и чувств лишаются, особенно женщины, но графиня Ростовцева была отнюдь не экзальтированной особой. Именно крепость и сила ее характера, достойная мужчины, вызывала в Зыбине уважение к ней, которое он тщательно от Марго скрывал. Но менять свои привычки, становиться сладеньким «галантом» и щелкать каблуками перед светской штучкой – это не для него! Раз уж сия мадама ввязывается в то, что приличной даме совершенно не придет на ум, пусть и терпит – чем она лучше других?

– То есть… ее там не было? – уточнила Марго, не понимая смысла его слов. – А… простите, куда же Элиза подевалась?

– И мне хотелось бы сие знать, ох как хотелось бы!

– То есть… вы вскрыли пустой гроб?! – никак не могла поверить она.

– Все так, в точности, сударыня! Однако не совсем уж гроб был пуст: там лежали подушка, флердоранж, покрывало, но – отнюдь не тело вашей родственницы. Да-с!

– Я была на ее похоронах…

– Знаю, знаю, – махнул он рукой. Заметив неестественную бледность графини, Виссарион Фомич пожалел ее: – Водички вам налить?

– Пожалуй…

Зыбин наполнил стакан водой из графина. Пришлось ему встать из-за стола и поднести стакан ее сиятельству. Она отпила несколько глотков, стакан ему не вернула, опустила его на колени и задумалась.

– Творится нечто весьма невероятное, сударыня, – расхаживая по кабинету и заложив руки за спину, принялся рассуждать Зыбин. – Покойникам надлежит лежать в гробах, а они их покидают! Да-с, покидают! А скажите мне, каким образом они покидают свои гробы, крепко забитые гвоздями?! Как они выбираются из-под толщи земли? Не знаете-с? Вот и я не знаю! Чепуху эту про призраков, мистику и прочую чертовщину я не признаю, стало быть, это что ж такое?!

– И что же? – подала робкий голос Марго.

– Узнáю! Выведаю! – прорычал вторично Зыбин, не имея в запасе каких-либо вразумительных объяснений. – Поверьте, мадам, я все узнáю. И тогда… – потряс он кулаком в воздухе, а кулачок у него был – дай бог каждому! – Всех этих призраков с привидениями в острог засажу! В кандалы их закую, чтоб другим неповадно было-с!

– А сейчас что вы намерены делать?

– Могилу надобно раскопать, – с достоинством ответил он. – Сегодня же.

– Могилу? Еще одну?! Чью же?

– Господина Загурского.

Пропустить вторично сей знаменательный миг, когда у нее появилась возможность самой заглянуть в гроб исчезнувшего трупа?! Зыбину не удастся в этот раз оставить ее в городе, чтобы она мучилась неизвестностью до следующего утра! Марго так и подскочила – главное, не дать ему слова вставить:

– Голубчик, Виссарион Фомич, возьмите меня с собой! Я вам не помешаю, посижу в сторонке, в карете… Кстати! А как вы собираетесь добираться до имения Загурских? Неужто в коляске? Так ведь сейчас холодно, вам будет неудобно, весна нынче отнюдь не радует нас теплом. А если еще и дождь примется? Почту за честь сопровождать вас в моей карете! И потом, Виссарион Фомич, дело это – такое загадочное, такое необычное, к тому же оно вновь касается гранями своими сфер высшего света! Я вам пригожусь, вы ведь помните, что от меня-то уж побольше вам пользы бывало, чем от ваших дураков-сыщиков! Да и что вы там найдете? Пустой гроб? Я уверена: Загурского в его могиле не окажется, как и Элизы! В котором часу мы выезжаем?

Ну и скорчил же он в ответ на ее пламенную речь физиономию – смех, да и только! Губы расквасил, в глазах – тоска, брови – скорбные, а бакенбарды… страшнее этих бакенбардов его лишь полное облысение! И выговорил обреченным таким тоном, словно ему предстояло самолично в кандалы заковаться:

– Ввечеру-с. Часов в пять, чтоб засветло прибыть на место.

– Буду! Обязательно буду! Благодарю вас, Виссарион Фомич, вы так милы! Прощайте.

Едва лишь хвост платья графини ускользнул за дверь, как выражение физиономии начальника следственных дел мгновенно переменилось. Толстые губы словно бы соединились воедино с мясистым носом, одна бровь взлетела на лоб, вторая съехала вниз, на самый глаз, и он так вздохнул, будто выдохнуть собрался адское пламя. Нет, бабы эт-ти объегорят кого угодно! На ком бы зло сорвать? Он вспомнил и заорал:

– Постовой! Постовой! – Тотчас тот появился, щелкнул каблуками. – Сыщиков ко мне, живо!

Зыбин уселся в кресло, принял грозную позу: выпрямился и уставил кончики всех десяти своих «обрубков» в стол. Перед ним шеренгою выстроились сыщики, подобострастно хлопая поросячьими глазками, ибо они-то живо определили, что начальствующее лицо изволит пребывать в весьма воинствующем расположении духа.

– Ну, наглые ваши хари, чего уставились? – начал ласково так Зыбин, а за этой ласкою угадывалась гроза. Сыщики от ужаса аж дышать перестали. – Сколь раз мне вам повторять прикажете: слухи, сплетни, разговоры в общественных местах – все сие собирать и мне докладывать? До преступлений, до! Чего бельма вылупили, дармоеды?!

И – вразнос их, вразнос.

На деревенское кладбище они приехали в том же составе, если не считать Марго. У Зыбина не было привычки привлекать к столь деликатной «работе» лишних и тем паче посторонних людей. Скрупулезно проверили, не приметят ли в окрестных деревнях огни их фонарей, но густая растительность надежно закрывала погост со всех сторон.

Полицейские старательно копали, время от времени прихлебывая по глотку-другому из своих фляжек (наверняка не воду), а начальник следственных дел, Марго и господин Чиркун сидели в карете. К беседе все трое отнюдь не были расположены, да и какая тут беседа – на кладбище, ночью, под дикие завывания ветра? Несколько даже и жутковато… Зыбин сопел, нет, он не спал, он что-то там про себя думал, кряхтел, вздыхал. Федор Ильич, напротив, изредка похрапывал, от собственного храпа тут же просыпался, извинялся перед Марго и закуривал трубку. У графини мысли в голове роились самые разнообразные; мелькала среди них и такая: если ее муж Николя узнает, что она отправилась на кладбище, черт знает куда, к тому же в обществе двоих мужчин, а тем более полицейских, – будет скандал, причем крупный.

Дверца кареты открылась, и полицейский сообщил:

– Добрались до гроба!

– Вытаскивайте, я иду… – заерзал Зыбин.

Он не стал подавать даме руку – это сделал анатом. К могиле все трое подошли, когда гроб уже поставили у ее края, а на крышку водрузили фонарь. Зыбин, как натуральная ищейка, обошел гроб, разглядывая его с трех сторон. Едва не угодил в могилу, но начальника поддержал полицейский. Марго следила только за Виссарионом Фомичом, гадая – что он там эдакое вынюхивает? Не вынюхал, видимо, потому что резким тоном приказал:

– Открывайте!

6

В настоящее Софию вернуло очередное крепкое пожатие ее руки. Она с недоумением опустила глаза и пришла в еще большее недоумение, увидев свои пальцы, переплетенные с пальцами Артема. Он и подавал сигнал ей, сам же смотрел прямо перед собой, явно убаюканный тарабарщиной «психа», ибо бессмысленно мигал и таращил глаза. София смущенно попыталась вытащить свою руку, Артем ее не отпустил, и она поморщилась: вот будет неловко, если кто-то это заметит! А ведь заметят! Тот же Денисович, несмотря на то что Софию с Артемом закрывает неширокая спина Валентина. Начальник все-все замечает. Ну, что за глупость – держаться за ручки, как в детском саду! София придвинулась поближе к Артему и, высвобождая свои пальцы, тихо хохотнула:

– Он до сих пор вещает? Я чувствую себя полной дурой.

– А я смотрю – ты спишь с открытыми глазами, – шепотом сказал Артем, наконец отпустив ее пальцы. – У Денисовича усы уже ходуном ходят, думаю, сейчас он ка-ак взорвется и тебя до смерти напугает.

– Я вовсе не спала, я сюжет обдумывала.

Маркел Кузьмич апеллировал исключительно к Валентину, который, казалось, был целиком и полностью поглощен его лекцией:

– Левое полушарие мозга принимает поступающую извне информацию, верифицирует ее и подвергает анализу, а правое полушарие – бессознательное. Левое – это логика, а правое – чувства. Внушение становится возможным в результате того, что происходит активное воздействие на правое, бессознательное, полушарие. Временно отключается левое полушарие, значит, гипнотик не воспринимает речь гипнотизера своим логическим левым полушарием. Он воспринимает то, что еще только должно произойти, так, как будто это уже произошло!

– Маркел, – прорычал Ким Денисович, перебив его, – ты нас укатал!

– Мне задали вопрос…

– Так и отвечай на него!

– Я хотел, чтобы молодой человек сам, логическим путем, пришел к нужному выводу, вам ведь требуется правда о состоянии Алины.

– Ох да, кто же с этим спорит? – развел руки в стороны Денисович. – Требуется, и еще как! Но мне нужна правда без этих твоих заумных рассуждений, я же не ученый! А вы с Валентином, если желаете, идите себе в коридор или в столовую, там и побазарите, придете к «выводам», а нам работать пора.

– Да-да, – поднялся с места Маркел Кузьмич. – Я буду сообщать вам о результатах своей работы с Алиной, завтра же я проведу с девушкой сеанс гипноза…

– А мне вы разрешите на нем поприсутствовать? – подскочила София.

– Нам, – коротким словом выразил и свое желание «поприсутствовать» Артем.

– Пожалуйста, – неожиданно для них обоих кивнул Маркел Кузьмич. – Я буду только рад, я и сам собирался просить кого-нибудь приехать на сеанс, чтобы не возникло впоследствии никаких кривотолков. А то гипнотик такое иногда выдумает, что и не отмоешься потом, в основном женщины жалуются на акт сексуального насилия, совершенного над ними во время проведения гипнотического сеанса. Приезжайте!

Беседуя на тему «Мозги и что это такое», Маркел и Валентин куда-то удалились. София двинулась было к выходу, но Ким Денисович вновь рявкнул:

– Ты куда?

– А что? – замерла она.

– Для чего тебя сюда пригласили? Посидеть в тихом уголке? Слушай теперь мое задание! Придумай дельную «подводку» под фото Алины, которое мы закинем на телеканалы, чтобы информации было мало, а слов – много.

– А слова-то какие должны быть, о чем? – не поняла его София.

– Ну, что, мол, найдена девушка, без сознания… Придумай, какая она, наври с три короба, ты ж писательница! Но главное, укажи, где она: в больнице! И продиктуй номера сотовых телефонов – моего, Артема, доктора, вот, здесь они записаны…

– Я помогу ей «пресс-релиз» составить, – забирая листок со стола, пообещал ему Артем.

– Ты? – хмыкнул Денисович. – Не сомневаюсь! Может, займешься и своими прямыми обязанностями?

– А я и занимаюсь только ими! И пока ребята выясняют имена всех людей, когда-либо звонивших Усманову и Яминой, я составлю сопроводиловку к снимку Алины и заброшу ее на телеканалы, вместе с Софией. Мы пошли работать!

Выйдя из кабинета Кима, София поинтересовалась:

– Скажи, Артем, где Алина пока что будет находиться? В больнице? Я поняла, вы надеетесь, что убийцы придут туда, поэтому собираетесь поймать его на…

– Не на нее, угомонись, сестра милосердия! Но мы надеемся, что придет хотя бы один из убийц, потому там будут постоянно дежурить.

– И ты тоже?

– Я – нет. Знаешь, совсем не обязательно, что наш план сработает, убийцы придут туда только в том случае, если они реально планировали смерть Алины. Но, может быть, они просто того и хотели, чтобы она попала в наши руки с пятнами крови по всему ее телу и с ее отпечатками в квартире Усманова.

– Утром четырнадцатого марта на улице Льва Толстого в бессознательном состоянии была обнаружена девушка лет семнадцати-восемнадцати, ниже среднего роста, брюнетка, особых примет не имеет, – говорила за «кадром» София: телевизионщики принудили ее начитать текст, а потом немножко посидеть и «в кадре». – При ней не было обнаружено никаких документов, удостоверяющих ее личность, ни мобильного телефона, по которому могли бы установить имена ее родственников и знакомых. С переохлаждением девушка была доставлена в многопрофильную больницу, до сих пор она не пришла в себя. Вглядитесь в это лицо: если вы знаете, кто эта девушка, ее имя и фамилию, адрес проживания, – звоните по следующим телефонам…

Артем разминал в пальцах сигарету, глядя на экран. Картинка сменилась – дали местную рекламу, а он все еще слышал воркующий на одной ноте голос Софии. Неплохо они написали «подводку», информация сухая, хотя слов много, как и просил их Денисович. Главное – София ненавязчиво, даже как-то небрежно, дала знать истинным убийцам, где находится Алина и что она все еще без сознания. Первое, что должно прийти им на ум: что будет, если девчонка очнется? Вдруг она заговорит? Даже если Алина потеряла память – с их помощью, – могут ли они гарантировать, что она не вспомнит события той ночи, с тринадцатого на четырнадцатое? Каковы тогда будут их действия?..

– Тебе нравится эта девушка? – вдруг раздался рядом с ним голос, которого он с удовольствием не слышал бы больше никогда.

Артем повернул голову… Он испытал бы блаженство, наивысшее счастье, если б никогда не встречал Лику, но ему немножко не повезло в этой жизни: она – его камень на шее, который ему никак не удается сбросить.

– Мне нельзя смотреть телевизор? – спросил он, сдерживая раздражение.

– Просто ты смотришь это объявление уже в третий раз и на разных каналах.

– Посмотрю и в четвертый, потому что именно я писал текст.

– Я где-то видела ее…

– Слушай, чего ты хочешь? – Дал он было себе слово – не заводиться, но все же завелся. – Устроить мне сцену ревности, потом валяться на полу в припадке до приезда «Скорой»?

– Артем, я не хотела…

– Да! – рявкнул он в трубку: к счастью, ему в эту минуту позвонили, а то припадок случился бы уже с ним. Наверняка!

– Артем, это мама Лики…

– А-а, – протянул он. – Что случилось?

– Ты не мог бы спуститься во двор? Только Анжелике не говори…

– Сейчас, иду.

Он схватил пачку сигарет со стола, в прихожей натянул куртку. Лика была уже тут как тут, она обеспокоенно поинтересовалась:

– Куда ты?

– Покурить.

– А кто тебе сейчас позвонил? С работы?

Не говоря ни слова, так как на языке у него вертелись самые плохие слова, Артем надел кепку и выскочил на площадку.

Мама Лики была прирожденной конспираторшей – она маячила у торца дома, зная, что ее дочь сейчас высовывается с балкона, желая точно знать, с кем это там, внизу, встречается Артем. Он зашел за угол, прикурил и в упор посмотрел на Валерию Михайловну, не спрашивая, зачем она его вызвала, тем самым давая ей понять, что все, связанное с их семейством, Артема не интересует. А она – милая женщина, тактичная, сохранившая фигуру и оставшаяся как бы вне возраста… Бывало, что Лику и ее мать принимали за сестер. Она почему-то замялась.

– Ну, говорите уж! – не выдержал он, почти простонав эти слова.

– Артем, мы с отцом хотим купить Анжелике машину… иномарку… хорошую… премиум-класса… Ты поможешь нам ее выбрать?

– Вы приехали ночью и вызвали меня втайне от дочери, чтобы сказать об… этом?! Ха! – Его изумлению не было предела, но он понимал, что покупка машины – всего лишь предлог. – Мое мнение такое: вашей дочери за руль садиться нельзя. У нее реакции неадекватные – стукнет ей в голову какая-нибудь глупость, и она поедет по пешеходному тротуару, давя детей и стариков!

– Ну, не Анжелика, так ты будешь ездить, у тебя уже машина старая…

– Понятно: купи-продай, – закивал Артем, прислонился спиной к стенке дома, затянулся сигареткой. – Не хочется мне вас расстраивать, но придется. Мне не нужна машина – ни премиум, ни люкс, ни яхта, ни вертолет! И квартира не нужна, и ваша Лика тоже не нужна, и вы это знаете!

– Артем! – всхлипнула она. – Я тебя понимаю, но она… наша дочь! Единственная! Нам жаль ее! Что тебя не устраивает в ней?

– Все! – честно признался он. – Даже то, что ваша дочь – красивая, меня тоже не устраивает и даже раздражает. Я, извините за откровенность, не хочу ее, понимаете? Не хочу!

– Когда вы начали жить вместе…

– Валерия Михайловна, не надо упреков! Тогда было одно время, сейчас – другое. Я не знал ее, а когда узнал – разлюбил. Так случается, и люди не умирают от этого. Чем сильнее ваша Лика пытается удержать меня, тем больше она… отдаляет меня от себя.

– Ты же не хотел сказать, что… ненавидишь ее?! Ты жесток!

– Да считайте, как хотите, мне все равно! Если вы любите свою дочь, так помогите мне, Валерия Михайловна! – Он даже взял ее за плечи. – Избавьте ее от меня! Я никогда не женюсь на ней, и долго этой пытки – видеть Лику каждый день, спать с ней на одной кровати – я не вынесу: сбегу. Лучше уж я как-то перекантуюсь на стульях в своем кабинете!

– Ты ведь знаешь… – Валерия Михайловна расплакалась. – Ты уже уходил, и Анжелика тогда попала в больницу…

– Потому что без меня она не может! – всплеснул он руками. – Слышал! Лечить ее надо, лечить! У врача! Который промоет ей мозги! Вот и лечите! А вы вместо этого тратите время на уговоры, заставляете меня жить с ней. Чтобы я, как и ваша дочь, тоже чокнулся и в «дурку» попал? Довольно, у меня завтра трудный день.

– Артем, но, может, как-нибудь…

– Не-не! – поднял он руку, останавливая ее. – Не давите на мою порядочность, я не пущу свою жизнь под откос, чтобы вашей Лике от этого было хорошо. Мне вот – плохо! Вы – мать, женщина, вы же понимаете, что и ей со мной плохо?

– Она говорит, что ей хорошо…

Артем безнадежно махнул рукой и пошел к подъезду. Он знал, что Валерия Михайловна не побежит его догонять, чтобы продолжить свои уговоры, ей известно на опыте: если Лика издали увидит, но не узнает свою мать, истерика ей (и ему!) обеспечена на полночи.

Свежо было в однокомнатной квартире, очень свежо. Вешая куртку в шкаф-купе, Артем взглянул на Лику с упреком. Она удивительно чувствовала его, будто смотрела ему в душу, поэтому попыталась оправдаться:

– Я проветрила квартиру.

– Знаю, вижу.

Артем сел на диван, взял пульт, начал переключать каналы – хоп, попал на Софию, и на душе у него сразу потеплело.

– Ты на нее так смотришь… – нервно произнесла Лика. – Вспомнила! Эта девушка, кажется, работает с тобой?

– Да. И мне она нравится – ты это хотела услышать? Ну, получила повод? Теперь иди в ванную реветь, но чтоб я твоих слез не видел!

Ничего: она стерпела, только ресницы опустила, они у нее длинные-длинные, все в восторге от ее ресниц и от самой Лики, кроме Артема. Он ушел в кухню, закурил и… позвонил Софии:

– Привет, это я.

– Артем? Ну как, ты смотрел?

– Угу. Неплохо получилось. Чем занимаешься?

– Пишу, конечно! Романтический детектив, красивую историю… Не знаю, как читателям, а мне очень нравится.

– Там, где есть чья-то смерть и кровь, не бывает ни красоты, ни романтики.

– Смотря как все это преподнести. Наш век – грубый, жесткий, бесчеловечный, а во времена моей бабушки Марго хотя бы люди были другими, более человечными и великодушными, красивыми душевно, о них я и пишу.

Появилась Лика, будто ей срочно что-то понадобилось в кухне, открыла шкаф. Стиснув зубы, с усилием, словно вдавливая пальцами свою злость в пепельницу, Артем загасил сигарету, сказав в трубку:

– Ладно, пиши, не буду тебе мешать. До завтра.

София продолжала…

Один из фонарей отдали Федору Ильичу, тот держал его высоко. Марго стояла рядом и невольно жалась к нему, словно ища защиты. А ведь страшно – пусть там и не лежит труп, но сама обстановка, действо, погода – все это отнюдь не способствовало душевному комфорту. И этот жуткий скрип, когда гвозди выходят из дерева… как неприятно – фу, фу, фу!

Крышку подняли, убрали в сторону…

– Всем стоять на местах! – процедил Зыбин довольно громко и замер, уставившись в гроб, словно там лежала вожделенная мечта всей его многотрудной жизни.

А никто и не рвался к гробу. Полицейские тайком от начальника крестились, сглатывая ком ужаса, вставший в горле, Марго совсем вжалась в плечо анатома, который и возвестил:

– Господа, что я вижу?! Свежайший труп! Нет-нет – он не пролежал здесь и недели, не говоря уж о четырех месяцах.

– Вы уверены? – недоверчиво спросил его Зыбин. – Здесь темновато, а вы стоите дальше, нежели я.

– Трупы, Виссарион Фомич, – мой хлеб, – горделиво сказал анатом. – В них я разбираюсь даже издалека и при столь слабом освещении. Впрочем, что значит – издалека? Мы с ее сиятельством стоим всего лишь в пяти шагах. Разрешите подойти ближе?

– Извольте.

Зыбин отошел к Марго, скрестив на груди руки и подняв плечи. Так он и простоял с поднятыми плечами все то время, что анатом осматривал труп, а тот потребовал:

– Посветите! Оба фонаря поднимите, выше, еще! Так-так… – Федор Ильич согнулся, опершись одной рукой о край гроба, второй рукой он осторожно потрогал труп мужчины. – У-у, господа, первый сорт, честное мое вам слово!

– Что это значит? – бросил Зыбин.

– То, что этому трупу нет и трех дней, – ответил анатом. – Я не вижу следов разложения, а они проступают явственно уже в первые часы, затем они исчезают, после чего проступают вторичные признаки.

– Вы хотите сказать…

– Его зарыли здесь позавчера, вчера ночью или сегодня, ранним утром, – перебил его Чиркун, – но уж никак не после Рождества!

– У меня такое ощущение, – пролепетала Марго, – что он сейчас встанет и посмеется над нами…

– Полноте, сударыня, – раздраженно пропыхтел Зыбин. Тут и так суеверных полицейских хоть отбавляй, а она подливала масла в огонь этих страхов. – Он – труп! Однако кто мне скажет, почему он – такой свежий труп?

– Я скажу, – встрепенулся анатом. Тон его прозвучал диссонансом мерзкой погоде и общей атмосфере, царившей вокруг разрытой могилы, он был каким-то излишне радостным. – Подите сюда, Виссарион Фомич!

Марго буквально по шажку продвигалась за Зыбиным – любопытство оказалось сильнее всех этих первобытных страхов. Но из-за широкой фигуры начальника следственных дел ничего не разглядишь – он собою весь гроб загородил! Она набрала полную грудь воздуха, а вместе с ним – и храбрости и встала рядом.

Еще не старый мужчина, достаточно привлекательный, чтобы нравиться женщинам, вовсе не представлял собою того безобразного зрелища, которое ожидала увидеть Марго. Несмотря на скудный свет, она заметила темное пятно на его рубашке.

– Он был убит, – сказал Чиркун, расстегивая рубашку на груди трупа. Через короткую паузу он пояснил: – Пулей, господа! Убит, разумеется, недавно.

– Стало быть, – заскрипел Зыбин, – этого господина застрелили, выкопали гроб, положили в него убитого…

– И вновь закопали могилу, – закончил за него анатом. – Все в точности так и было! Его надобно отвезти к нам, в мертвецкую, я погляжу, что это за пуля, и скажу – примерно, – когда он был убит.

– Дело за малым: кто засвидетельствует, что это – Загурский, а не какой-то другой господин? – задумчиво произнес Зыбин.

– Ваше высокблагородь, – подал голос один из полицейских, – коль сего господина следует доставить в участок, то без подводы не обойтись. Не в карете ж его везти! Давайте мы сходим в деревню, найдем мужика с подводой, а уж он точно скажет, Загурский это или кто другой.

– Так он же все разболтает, – досадливо сказал Зыбин.

– Да мы его так застращаем, что он забудет, как и его самого-то кличут, – пробасил другой полицейский.

– Ступайте, – махнул рукой Зыбин.

– Скажите крестьянину, что он будет щедро вознагражден! – крикнула вдогонку двум полицейским, отправившимся в деревню, Марго.

Сославшись на ветер, из-за которого случаются простуды, Чиркун заботливо предложил ей подождать в карете, куда забрался и Зыбин. Он сидел и думал, Марго ему не мешала, а вопросов у нее на языке вертелась тьма! Очевидно, Виссарион Фомич и пытался мысленно ответить себе на те же вопросы. Прошло какое-то время, он выглянул в окошко, высматривая телегу и полицейских, и для Марго это явилось сигналом, что можно завязать диалог:

– Виссарион Фомич, выходит, Загурский…

– Был жив, когда его похоронили, – забрюзжал он. – Потом его кто-то достал из могилы, по прошествии нескольких месяцев этот человек или группа людей убили Загурского и вернули его тело в гроб.

– Но это невозможно, доктора засвидетельствовали его смерть…

– Стало быть, ошиблись эти эскулапы.

– Постойте! – замахала руками Марго, в голове ее царила полная каша. – Смерть всегда очевидна, даже рядовой фельдшер, да что там – деревенская знахарка, осмотрев человека, скажет, мертв тот или жив.

– Хм, случаются и ошибки – в случаях летаргического сна.

– Но и при летаргии человеку требуется воздух! Из-за его недостатка спящий этим сном наверняка проснулся бы и умер в мучениях, если его не успели бы раскопать. Нет-нет, не думаю, что несколько докторов —! – не распознали бы летаргию. Здесь что-то другое… Колдовство какое-то, не меньше.

– Увольте, ваше сиятельство, колдовство вы лучше оставьте невежественным бабкам.

– Да и я не особенно в это верю… Но, Виссарион Фомич, как же это все получилось? И зачем?!

– Мадам, я покуда не в силах вам ответить. Одно я знаю наверняка: ваша родственница Элиза жива. Не исключаю, что и ей уготована участь Загурского.

– Полагаете, что и Элизу… убьют?!

– А ведь ловко придумано, – сам с собой рассуждал Зыбин, – обоих уже погребли, и их настоящую, более позднюю, смерть никто не должен был заметить…

– Придумано?! То есть кто-то готовил некое преступление, заранее все это обдумав? Боже мой! Как же нам быть? Надобно отыскать девушку и… и спасти ее! Коли Элиза жива, нельзя допустить убийства. А у нас ни мотива нет, ни малейшего представления о том, каким образом сымитирована смерть, кому и зачем это понадобилось!

– Мотива, говорите, нет? – крякнул Зыбин. – Мотив-то имеется…

Дверца кареты приоткрылась, и Чиркун сообщил:

– Господа, подвода прибыла.

Могила выглядела так, будто ее не трогали, на холме стоял закрытый гроб, к которому подвели крестьянина.

– Погляди, любезный, – сказал Зыбин ласково, – знаком ли тебе господин во гробе? Эй, посветите.

Крышку отодвинули, подняли фонари, крестьянин шарахнулся назад, как от чумы, закрестился:

– Свят-свят-свят… Это ж наш барин, Загурский Вацлав Ильич! Мы его опосля Рождества… Как же он?.. Словно живой… как же это?! – Но крестьянский ум не мог долго находиться в состоянии неопределенности и, в отличие от полиции, быстро выдал резюме: – А! Барин в упыря переродился!

– Но-но-но! – прикрикнул на него Зыбин. – Ты мне это брось – про упырей легенды складывать! Запомни, поганая твоя рожа, коль тут у вас пойдут слухи про барина-упыря или, того хуже, про то, как с кладбища вывезли гроб с телом господина Загурского…

– Не пойдут! – мигом сообразил мужик.

– Я тебя в каторгу определю, – все грозился Зыбин, которому мало было обещаний. – Сгниешь на подземных работах, в кандалах!

– Христом Богом клянусь…

– Никогда оттуда не выберешься!

– Ни в жисть, никому…

– Заживо похороню!

– Вот те крест, вашество!..

– Семью выселю во чисто поле!

– Нешто я враг себе, вашество?! Клятвенно клянусь: под пыткой ничего у меня не выведают!

Бедняга ходил за Зыбиным, крестился и божился до тех пор, пока не погрузили гроб на подводу. Казалось, прикажи ему Виссарион Фомич – и он тут же откусил бы свой собственный язык. В чувство его привели лишь деньги, которые дала ему Марго: мужик, повеселев, отбил несколько поклонов и взялся за вожжи.

Действовать следовало незамедлительно, ибо малейшее промедление грозило скорой смертью Элизе. Марго, обсудив с Виссарионом Фомичом по дороге в город, что теперь надобно предпринять перво-наперво, и распределив обязанности, с утра поехала к Дубровиным. Да, как на грех, ее встретил сам князь, Гаврила Платонович, более похожий на здоровенного мужика-крестьянина, который запросто лошадь поднимет голыми руками, нежели на аристократа. Да, был он огромным, шумным и неуемным во всем человеком, несмотря на его возраст, переваливший за шестьдесят пять лет. Князь широко раскрыл руки, принимая крестницу в объятия:

– Маргоша, красавица ты моя зеленоглазая…

– Крестный, вы меня раздавите, – задохнулась она в его крепких ручищах.

– Прости, от радости забылся. Дай-ка на тебя погляжу… – отстранил он ее от себя. – Все хорошеешь? И в этом, почти монашеском, одеянии ты прекрасна!

– Вы преувеличиваете.

– Нисколько! Садись, садись… Эй, кто-нибудь! – закричал Гаврила Платонович, голос у него был громкий и резкий. – Чаю нам и закусить! Живо!

Слуги у князя были – что твои метеоры: не успела Марго и глазом моргнуть, как перед ними появился круглый столик, заставленный всяческими яствами. Гаврила Платонович большой был гурман, толк в еде знал. Он налил себе водки (как же без нее чай пить?), крестнице – вина, весело подмигнул:

– За тебя!

Марго решила использовать князя в своих целях:

– Что слышно в свете? Я ведь никуда не выезжаю из-за траура.

– К черту твой траур, на кой он тебе? Жизнь, Марго, коротка, чтоб ее убивать на пустяки.

– Смерть – пустяки?!

– А мы все помрем, это есть та неизбежность, которую никому не миновать. Вот и радуйся мгновениям, отпущенным нам Богом.

– Так что там, в свете? – вернула она его к прежнему вопросу.

– По обычаю: светит, да не греет. У нас ведь провинция, она похожа на вокзал, где надолго не задерживаются. Одни сюда стремятся, ища покоя и отдохновения, другие бегут отсюда, ибо скука – корень тоски зеленой – гонит их прочь. И те и другие создают вокруг себя суету.

– Да, у нас каждое новое лицо вызывает к себе интерес. Кто-нибудь приехал?

– Некий венгр с мамашей и сестрой, но они покуда визитов не делали, обустраиваются. Это из крупных птиц, а по мелочи – не счесть новоявленных этих.

– Негусто… Вы позволите мне ненадолго отлучиться и повидать Виктóра? Где он, кстати?

– На что тебе сей неудачник? Уж не увлечена ли ты им?

– Помилуйте, крестный, нехорошо так думать! Виктóр мне нужен по делу.

– Да у себя он, на кровати валяется, можешь навестить сего бездельника. Только, чур, ко мне вернешься, мы с тобой еще потолкуем и чаю выпьем.

Дом крестного был огромен и населен не одними только родственниками – без числа, но и челядью. К комнате Виктóра Марго проводил старый лакей, он самолично постучал в дверь и громко оповестил барина:

– К вам ее сиятельство, графиня Ростовцева, пожаловали-с!

Дверь отворилась, Виктóр, с перевязанной головой и нимало изумленный, чего он и не скрывал, растерянно переспросил:

– Вы? Ко мне?

– К вам, – сказала Марго. – Разрешите войти или будем говорить на пороге?

Виктóр нерешительно отступил, она прошла в комнату и обернулась, ожидая, что он, несмотря на свою растерянность, все же предложит ей присесть. Он указал на кресло, сам же вспомнил, что принимает графиню в ненадлежащем виде, торопливо надел пиджак, небрежно висевший на спинке стула, и после этого осведомился, садясь напротив нее:

– Чем обязан? Признаюсь, я удивлен и смущен… Вы не боитесь за свою репутацию?

– Не думаю, что вы станете рассказывать всякому встречному, как графиня Ростовцева навестила вас в вашей комнате!

– В этом доме и помимо меня найдется, кому рассказать об этом. Коль у вас действительно ко мне дело, не соблаговолите ли перейти в одну из гостиных? Мне бы не хотелось, чтоб вы безвинно пострадали.

Безрассудность была не лучшей чертой ее натуры, главное – вовремя опомниться, что и сделала Марго:

– Пожалуй, вы правы. – Идя по коридору, она не могла не проявить интереса к его перевязанной голове: – Почему вы с повязкой?

– Напали разбойники, когда я гулял поздно вечером. Не беспокойтесь, сударыня, я не очень сильно пострадал. Мне крайне любопытно, что заставило графиню Ростовцеву приехать ко мне?

– Должна предупредить вас, князь, что речь пойдет о весьма необычном явлении. Могу ли я рассчитывать на молчание с вашей стороны?

– Разумеется, сударыня. Прошу вас, – открыл он перед нею дверь.

Очутившись в гостиной, в которой преобладали белый и салатный цвета, отчего она всегда казалась светлой и праздничной, Виктóр заметил:

– Вы взволнованны?

– Совершенно верно, – не стала лукавить она. – Мне трудно будет говорить с вами… именно с вами… как и вам со мной. Не принимайте мой визит за чрезмерное любопытство.

– Да что же случилось, мадам?

Встретив его взгляд, слегка насмешливый и даже надменный (Виктóр быстро справился с собой, в отличие от нее), она пожалела, что вызвалась лично поговорить с ним. Зыбину это удалось бы куда лучше, если б не одно обстоятельство. Виссарион Фомич не желал огласки до поры до времени, а когда сам начальник следственных дел интересуется частной жизнью аристократов, то это неспроста: уж его-то визит точно дал бы повод к разного рода толкам и вызвал бы нездоровый ажиотаж. Нет-нет, Марго не должна подвести Зыбина, не должна разочаровать его, и в то же время она просто припугнет его персоной Виктóра, ежели сие понадобится. Обнадеживало ее несколько лишь то, что репутация князя, в общем-то, была почти безупречной, как и его внешность. Про себя Марго недоумевала: почему Элиза отказалась от него?

– Случилось, – потупилась она. – Только не смейтесь.

– Не имею привычки высмеивать дам. Я весь внимание.

– Речь пойдет о… вашей невесте, Элизе…

– Элизе?!

Виктóр заметно переменился в лице и мгновенно посерьезнел, если не сказать – потемнел, а возможно, и замкнулся. Кажется, тема эта была ему крайне неприятна. Но делать было нечего, и Марго продолжила:

– Видите ли, Виктóр, старая нянька Ростовцевых утверждает, будто не так давно глубокой ночью она видела Элизу, якобы приходившую в дом. Это было бы смешно – мало ли что там старухе привиделось сослепу… но в ту же ночь и сторож якобы видел девушку: она открыла парадную дверь ключами и вошла. Сторож испугался и убежал, а няня упала в обморок. Два человека свидетельствуют в один голос, будто в дом приходила именно Элиза, а не похожая на нее девушка. Разве сие не странно? Разве этого не достаточно, чтобы попытаться выяснить, кто и ради чего устроил сие представление?

Она умолчала о краже и о сходном событии в имении Загурских, ведь неизвестно, как развернутся события, и если Элиза действительно жива, то на нее не должна упасть порочная тень репутации воровки, а может, и чего похуже. Тем временем князь Виктóр в замешательстве обхватил подбородок ладонью, потирая указательным пальцем щеку, и крепко о чем-то задумался. Вопреки ее ожиданиям, он не зашелся от хохота, и это придало Марго смелости, так что она решила немного приоткрыть карты:

– Рада, что вы понимаете наше беспокойство. Как только я допросила слуг, тотчас отправилась к господину Зыбину Виссариону Фомичу, и он любезно согласился помочь мне во всем разобраться, но, думаю… он не придал значения сему случаю.

– А от меня чего вы хотите?

– Виктóр, мне стало известно, что перед смертью у вас с Элизой произошла размолвка. Скажите мне, из-за чего? Это очень важно! Ежели вы не хотите со мной откровенничать, то окажите честь поговорить с Виссарионом Фомичем.

– Не стоит: я вам скажу. Элиза просила меня расторгнуть нашу помолвку.

– Она осмелилась просить вас о расторжении помолвки? Но почему?

– Сказала, что она не любит меня и никогда не полюбит.

– Это не причина. – Марго хотела услышать правду, которую, как ей представлялось, князь знал. – Во всяком случае, недостаточно веская, чтобы ослушаться воли родителей. Надеюсь, вы потребовали у нее каких-то объяснений?

– Требовал. Она просила меня простить ее, когда же я отказался расторгнуть помолвку, Элиза расплакалась и убежала. Признаюсь, я потом винил себя в ее смерти, думал, она приняла какой-то неизвестный нашим докторам яд и умерла.

– Хм, яд? – усмехнулась Марго. – Интересно, где бы она его взяла? А теперь вы не вините себя? Значит, еще что-то произошло?

– Произошло, сударыня! Сейчас очень модная тема в салонах – это призраки, магия, колдовство, спиритизм…

– Да? – она заставила себя рассмеяться. – В свете уже исчерпаны все прочие сплетни?

– Я тоже поначалу посмеялся над сею дремучестью, но – мнения меняются. В салоны приглашаются всяческого рода ведуны и колдуны, демонстрирующие различные чудеса, а началось все со слухов о господине Загурском, местном помещике.

– Что же это за слухи? – якобы не придала значения его словам Марго, это был неплохой способ заставить собеседника привести какие-то доказательства сему заявлению.

– Не так давно Загурский скоропостижно скончался от неизвестной болезни, но вдруг… Внимательно следите за моим повествованием (она и так ловила каждое его слово). И вдруг к доктору обратилась одна известная особа… как бы сказать, чтобы не оскорбить ваш слух… женщина свободных нравов.

– Содержанка, – догадалась Марго.

– Именно. Эта женщина, которая по роду своих занятий выбирает состоятельных мужчин, предпочла прочим небогатого Загурского. Вот что значит любовь, сударыня, она неподвластна чувству корысти! Итак, женщина обращается к доктору с жалобой на помрачение рассудка. Ей привиделось, будто ночью к ней приходил покойный Загурский, в дом не попал, но – пытался. Он якобы ходил полночи вокруг дома, заглядывал в окна, стучался и звал по имени свою любовницу. С ее же слов, его видела и единственная ее служанка, которая от пережитого ужаса даже перестала говорить, так что подтвердить она ничего не сможет.

– Я их понимаю…

– А доктор поставил диагноз служанке: истерия. Но ведь и жена Загурского обратилась к другому доктору с той же напастью, и он, уже наслышавшись о сем престранном явлении покойного, посовещался с коллегами. Те озадачились: ведь сразу две эти женщины, ранее не встречавшиеся, живущие далеко друг от друга, утверждали, будто покойный Загурский приходил к ним, как вполне живой человек! Безусловно, врачебная тайна священна, но как тут им было не поделиться сей странной новостью со своими домашними, друзьями? Думаю, докторам самим захотелось понять, что это было, но вся их наука оказалась бессильной. Таким образом, слухи докатились и до салонов…

– А там людям лишь бы повод для болтовни получить, благодаря которому в свете наступит некое оживление, – вздохнула Марго.

– Это была прелюдия, мадам, я просто готовил вас к основному событию. Оно потрясло меня!

– Что за событие?

– В это трудно поверить, но… Два дня тому назад, поздним вечером, я сам… повстречал Элизу! – Марго ахнула, словно и сама сию секунду увидела призрак. – Да-да, это была она! Элиза шла по улице, одна, я догнал ее, схватил…

Виктóр оборвал рассказ, углубившись в себя. Он действительно казался потрясенным, растерявшимся, однако Марго не принадлежит к тем, кто любит паузы, поэтому она нетерпеливо спросила:

– И что? Что было дальше?..

7

Сидя у себя, Артем просматривал распечатку звонков, подчеркивая разноцветными маркерами одинаковые номера, встречавшиеся чаще других.

– Запрос сделал? – поинтересовался он.

– Какой запрос? – спросил Вовчик, упав грудью на стол.

– Чьи это номера. Как мы выясним, кто звонил тому же Усманову или кому звонила Ямина? Фамилии нужны.

– Не сообразил! – постучал Вовчик кулаком по своей голове. – Я так обрадовался, что мне выдали распечатки…

– Вовка, ну, ты совсем плохой! – взбеленился Артем. – Как в первый раз замужем! Бери листы и дуй на фирмы связи, в первую очередь пусть предоставят нам данные на владельцев тех номеров, которые чаще всего встречаются в списках, я их подчеркнул. Ух, чувствую, мы с этими убийствами завязнем по самое не хочу…

В кабинет вошла София, а это было редким явлением, когда она заходила к кому бы то ни было, как правило, это к ней все забегали или вызывали ее к начальству. Вовчик мгновенно выпрямился, распушил перья и замурлыкал:

– Видел, видел вчера! Все семейство собрал у телика, чтоб полюбовались они нашей пресс-службой. Это триумф! После тебя не стоило показывать ни новости, ни киношки – ты всех затмила. Лично я – без ума! Артем, а ты? Ты – без ума?

– Володька, перестань вгонять меня в краску, – прыснула София.

– Да, шел бы лучше ты, певун наш голосистый, выполнять задание, – постукивая по столу авторучкой, сказал Артем.

– Линяю, – отступил к двери Вовчик. – А то мне сейчас накостыляют. София, я попозже выскажу тебе все свои восторги и передам, что думают мои…

– Вовка, ты уже должен быть далеко отсюда, – все гнал его прочь Артем.

– Я ушел. – Вовчик переступил через порог, но тут же оглянулся: – София, когда поучимся стрелять? С ним ты не ходи в тир, он хуже меня стреляет.

– Чем бы в тебя запустить? – Артем принялся за активные поиски какого-нибудь тяжелого предмета в ящиках своего стола.

Дверь захлопнулась, и София, заметив, что выражение физиономии Артема почему-то не изменилось после ухода Вовчика, осталось весьма пасмурным, полюбопытствовала:

– Почему, товарищ майор, ты сегодня такой мрачный?

– Потому что у нас три трупа, и до сих пор нам о них ничего не известно, неясно, с чего начинать.

– С Алины. Мы сегодня едем на сеанс…

– Помню. Без нас Маркел не начнет.

Развалившись в кресле, Артем покусывал авторучку, в упор глядя на Софию. Из его глаз словно исходил мощный энергетический поток, реально плотоядный, вампирский. И вдруг произошло чудо! У Софии появилось жгучее желание… огреть Артема по голове или по чему попало каким-либо тяжелым предметом, желательно железным. Да, вот так внезапно оно нахлынуло, как кипятком ее окатило, и без особых причин. Перегрев наступил, наверное: кипело внутри и кипело, а потом вдруг бах – перепад давления! Сколько месяцев они вот так все ходят по кругу, ходят, ходят? Будто посреди этого круга торчит некий магический столб, который не дает им друг к другу приблизиться, вокруг этого столба они и ходят, как придурки из «дурки». Им приписывают дикую и даже преступную взаимную страсть, из-за которой сама земля дрожит и стонет, а если кому-то рассказать, что дальше дурацких рукопожатий и придурковатых взглядов у них дело не заходит, что они вообще не целуются, даже по-братски, – не поверят! Когда люди нравятся друг другу, очень нравятся, то к чему стремятся их души и грешные тела? Ага, ага, одно тело стремится к другому – и это естественный процесс. Выходит, Артему достаточно только по ручке ее поглаживать да из глаз флюиды посылать?.. Это уже патология! Софию заело!

– У меня выросло третье ухо? – спросила она.

Здорово у нее получилось: добавить холодку в голос, натянуть на лицо бесстрастную маску и заковаться в невидимую броню. О! Попала в точку одним лишь своим тоном и немного отчужденным видом – Артем отреагировал, брови поднял:

– Не понял?

– Ты смотришь так, будто у меня выросло третье ухо или появились еще два глаза. Что-то не так?

– Все так… как будто, – потерялся этот смелый и сильный.

– Знаешь, – поднялась она со стула, – я, наверное, съезжу одна? Пока ты будешь занят, я проконсультируюсь с Маркелом, хочу ввести в роман новое лицо, надеюсь, он подбросит мне идейку. А ты подъедешь попозже, когда освободишься. Пока!

И улыбку ему послала, такую, от которой можно получить переохлаждение организма. Так его! Физиономия у Артема вытянулась, в его глазах промелькнуло трусливое беспокойство, но перепады его настроения Софию больше не интриговали. К черту Артема, туда же – и Борьку, второго даже еще дальше: надоели, оба. Бунт! Она почувствовала в себе некий разрушительный настрой и желание освободиться, именно это ее состояние Борис называл опасным сдвигом, начальной стадией агрессивной шизофрении. Ну и хорошо, и пусть она снова сдвинулась, нет, слетела – с этих… тупости и глупости!

Визави, на расстоянии вытянутой руки, Маркел Кузьмич произвел отличное от вчерашнего впечатление. Во-первых, он напомнил ей папу, а папа – это святое, не подлежащее критике. Прежде всего напомнил он его своими умными, понимающими глазами, красивой, чистой русской речью, своими доброжелательностью и убежденностью, хотя нередко он высказывал и свои сомнения. За чашкой чая София начала с того, что напомнила ему:

– В прошлый раз речь зашла о преступлении, совершенном под гипнозом, а вы однозначно так ничего и не ответили. Только, прошу вас, попроще мне объясняйте, ладно? А то я дама не очень-то умная… Почему вы смеетесь?

– Впервые слышу от женщины такое нелестное о самой себе мнение! Книжку подарите?

– Целых две! Это все, что я пока написала. Сейчас пишу третью, и тема ее где-то перекликается, то есть частично я коснусь и проблем гипноза. Ваши консультации мне очень пригодятся. Так возможно ли заставить человека совершить преступление под гипнозом?

– Однозначно, София, никто вам не ответит, а знаете почему?

– Нет, конечно. И почему же?

– Потому что доказать преступление, совершенное в состоянии гипнотического транса, точнее – криминальную гипносуггестию, практически невозможно. Во всяком случае, в юридической практике такого рода случаев не было ни разу зарегистрировано, и, думаю, по той самой причине, о которой я уже сказал выше. И все же версия эта бродила в умах из века в век. Кстати, тема криминального гипноза очень распространена в американских фильмах, безусловно, она «нагружена» разными кошмарами, как правило, жертвой и одновременно преступником в кино является женщина. Но есть и другая точка зрения: до момента совершения преступления в трансе может быть доведен только человек, от природы склонный к преступным действиям.

– Значит, это возможно?

– Да черт его знает!

– И это говорите вы?!

Он поднес чашку с чаем ко рту – точно так же ее подносит и пьет из нее чай папа, в этих движениях существует некий определенный шарм, чисто мужской, но отнюдь не современный. Современный мужчина глотает все, что идет в его рот, не пережевывая, он не уделяет внимания ни своим манерам (часто свинским), ни наслаждению от процессов еды и питья, ни собеседнику.

– Именно я это и говорю, – наконец сказал Маркел Кузьмич. – Джон Маркс, сотрудник госдепартамента США, писал: «Ни один метод контроля над психикой людей не привлекал столь пристального внимания и не вызывал такого страха, как гипноз». А ведь ЦРУ работало и, думаю, работает до сих пор над программами по поиску методов управления сознанием. Это давнишняя мечта человечества, вернее, сильных мира сего, потому что они жаждут неограниченной власти над человеком, однако… точно неизвестно, чем заканчивались эти опыты. Природа поставила человеку некие ограничители, за пределы которых пройти бывает весьма сложно. Но в наше время все чаще появляются люди с исключительными способностями, вероятнее всего, они-то и научатся когда-нибудь управлению сознанием. Одно вызывает досаду: вместе с уникальными способностями эти суперлюди получают «довесок» – чудовищную безнравственность, что в итоге и приведет к гибели всего человечества. Кто знает, может, это сама природа хочет уничтожить нас?

– Жуткий прогноз, – поежилась София, – и очень хочется, чтобы он остался только прогнозом. Вы сказали – человек, от природы склонный к криминалу…

– Это касается любой формы внушения. Понимаете, вы должны желать того же, чего хочет от вас гипнотизер, в жизни так происходит довольно-таки часто. Например, сектантство: хотя официально и отвергается идея применения гипноза в сектах, но изменение сознания у сектантов – налицо, это мое мнение. А как же еще можно вас заставить бросить семью, отдать все нажитое вами добро и деньги шарлатану, представляющемуся всем божеством? Только методом внушения. Возьмем пример попроще: учитель и ученик или цыгане – существует даже термин «цыганский гипноз». Реклама! Что бы там ни говорили, а это тоже своего рода гипноз, основанный на внушении. Всякая речь, и особенно речь ораторов, это тоже внушение, зависящее от степени таланта выступающего.

– Значит, и толкнуть человека на преступление можно путем внушения?

– Видите ли, чтобы вы слепо следовали той или иной установке, необходимо, чтобы внушение стало самовнушением, поэтому я и привел вам примеры примитивных форм внушения.

– Добрый день, – вдруг поздоровался с ним Артем.

София нахмурилась: в самый увлекательный момент явился наш большой и смелый (с маньяками и убийцами), но трусливо поджимающий хвост при ней.

– Я попрошу, чтобы сюда привели Алину. – И Маркел Кузьмич ушел.

Паузы всегда нервировали Софию, а в данный момент пауза была ей особенно противна, потому что одна сторона (София) приняла оборонительную стойку, а вторая (Артем) еще об этом не знала, но, кажется, уже начинала недоумевать. Занять себя – чем, чем же? Водрузив на колени большой пакет с вещами, она начала в нем копаться, чуть ли не влезла туда с головой.

– Ты сегодня какая-то странная, – попробовал завязать диалог Артем.

– Настроение хромает, – буркнула она.

– Что-то случилось?

– Ни-че-го. Погода виновата.

К ее радости, вскоре вернулся Маркел Кузьмич, иначе Артем еще о чем-нибудь ее спросил бы, и София не дала бы гарантии, что она не запустила бы в него пакетом.

– Сейчас ее приведут, – усаживаясь в кресло за рабочим столом, сказал Маркел Кузьмич. – Кстати, София, в бодрствующем состоянии внушение содержится в любом общении. Вы даете кому-то совет – что это, по-вашему?

– Неужели внушение? – спросила она, лишь бы не чувствовать биополе сидевшего рядом Артема и не раздражаться.

– Безусловно. И высказывание собственного мнения, и какое-либо указание…

Нарочно наклонился к Софии, положил локоть на спинку ее стула и дышит, черт его возьми! А отодвинуться от него неудобно, это будет слишком нарочитое неприятие, потом придется объясняться – почему она шарахается от него? Не-ет, ей хочется мирно разойтись, так мирно, чтобы этот идиот зубами достал до собственных локтей! София поняла: если она не отвлечется, ее занесет, как под локомотив. И отвлекающим фактором стал для нее…

Конечно, роман!

Князь не вышел из состояния задумчивости, но ответил все же:

– Сзади меня ударили по голове чем-то тяжелым, и я потерял сознание. Шляпа спасла, иначе мне проломили бы голову! Должен сказать, что Элиза вовсе не показалась мне призраком, я ведь держал ее за плечи… видел ее глаза, они были влажными… я слышал, как она дышит… А голос?! Это был ее голос! Что вы скажете, Маргарита Аристарховна?

– Не знаю… – протянула она. – А вы уверены…

– Уверен! – прервал он ее, наконец, придя в себя. – Это была Элиза! Я никому о нашей встрече не говорил – не желаю прослыть сумасшедшим номер три в городе.

– Будьте покойны, Виктóр, никто не узнает…

– Не об этом я хотел бы вас просить. Коли господин Зыбин сомневается, то вы можете сослаться на меня. Я же согласен принять самое активное участие в поисках Элизы, хотя… не представляю, с чем нам доведется столкнуться! Разве покойники из своих могил выбираются? Неправдоподобная история!

– Верно. Все же, Виктóр: вы даже не догадываетесь, почему Элиза столь решительно вам отказала?

– Полагаю, между нами встал некто третий.

Раз он только полагает, значит, не знает того, кто околдовал юную графиню, а Марго тешила себя надеждами выяснить у него имя тайного возлюбленного Элизы.

– Третий, третий… – машинально повторила она. – Где же может быть Элиза? Не у этого ли третьего?

– Сначала надобно ответить на вопрос: кто и каким образом вытащил ее из могилы, что само по себе невозможно! Я уже начинаю верить в магию и колдовство…

– Виктóр, от вас ли, просвещенного человека, я это слышу? Прошлым летом в имении моего брата мне довелось столкнуться с неким фантастическим существом, пугавшим округу загадочными убийствами, на деле же все оказалось весьма прозаично. Был просто разыгран великолепный спектакль, и не более того!

– В нашем случае спектаклем не пахнет, еще никому не удавалось разыграть смерть столь натурально. Нет-нет, Элиза умерла, мы все это видели.

– Не знаю, теперь уже не знаю… Благодарю вас, Виктóр, – Марго поднялась с канапе. – Крестный уж, верно, заскучал без меня, пойду к нему. А Зыбину я передам, что вы готовы оказать нам помощь.

– Коли желаете, сегодня у графини Шембек показывают сеанс магнетизма, я непременно буду там.

– Пожалуй, я тоже навещу ее. – И Марго, простившись с ним, ушла.

Виктóр походил по гостиной, потирая подбородок, подошел к камину, в котором не горел огонь, оперся руками о каминную полку, опустил голову и так стоял несколько минут, глубоко задумавшись. Он словно уплыл в иной мир, в иное пространство, где нет земного притяжения, где формула человеческого тела приобретает некую летучесть, а все чувства успокаиваются. Возможно, его состояние было похоже на переход от яви к сновидению, но мысль работала слаженно. Мысль его неслась над городом и с высоты птичьего полета заглядывала во все закоулки, куда ни один благоразумный человек не зайдет даже при свете дня. Мысль его искала Элизу и того, кто был с нею, или это душа Виктóра временно отделилась от его тела и видела то, что обычно сокрыто от человека. Виктóру казалось, он ощущал это вполне реально и одновременно бесстрастно: Элиза – неподалеку, в городе, где-то совсем рядом…

Но что-то нарушило этот фееричный полет духа, отвлекло его. Он поднял голову и задержал взгляд на своем отражении в зеркале. В следующий миг его сердце дрогнуло: за своей спиной он четко увидел… отражение Элизы! Она была в том же пальто, в той же шляпке, но в глазах ее он прочел страдание, а не как в прошлый раз – гнев пополам с ненавистью; сейчас девушка будто молча просила его о чем-то…

Виктóр резко обернулся. Никакой Элизы, разумеется, не было в гостиной. Он вновь повернулся к зеркалу и ждал, ждал, напрягая зрение… Нет, отражение Элизы больше не появилось. Виктóр провел по лицу ладонью, словно смывая с себя впечатление этого недавнего видения, и твердо вымолвил вслух:

– Я найду ее. Коли она жива – найду!

Сыщик Пискунов, недавно зарекомендовавший себя с положительной стороны, получил ответственное задание от его высокоблагородия Зыбина, расположением которого он пользовался в последнее время. Сие отношение к себе следует беречь: ежедневно доказывать, что лучше Пискунова сыщиков не бывает. Пискунов расположился в трактире на Полежаевской, у окошка, поставил трость у стены, закинул ногу на ногу, но тут же опустил ее, спрятав ступни под стол – штиблеты прохудились. Сыщик принялся изучать наименования блюд, ведь вместе с заданием им были получены расходные деньги, а в животе кишки уже исполняли барабанную дробь. Ощущая всю ответственность, возложенную на него, он краем глаза следил за половыми, суетливо сновавшими по всему трактиру с подносами и полотенцами. Белобрысого паренька с тонкой шеей и непропорционально длинными руками-ногами Пискунов заметил не сразу. Прищелкнул пальцами, привлекая его внимание, и выкрикнул:

– Половой!

– Чего изволите-с? – подскочил тот.

– Принеси-ка мне, любезный… Тебя как звать?

– Оська.

Не ошибся Пискунов. Ну, так! На следственной работе он без малого лет десять трудился, исхудал, как тот же Оська. Пискунов потрогал мизинцем кончики тонких усиков, уставившись в меню, и важно перечислил, заранее смакуя в воображении вкус этих блюд:

– Принеси мне рассольничек с мясцом и грибками… Свежий хоть?

– Наисвежайший! – заверил его Оська.

– Врешь, поди, ну да ладно, неси. Далее… Тельное и блинчики с мясом и сметанкой. А на почин водочки штофчик принеси и селедочку, да чтоб лучку поболее было, и маслицем полить. Поторопись, голубчик, я голоден.

Получив штоф и селедку, засыпанную мелко нарезанным луком и залитую постным маслом, Пискунов налил в рюмку водку и – с наслаждением и благодарностью к начальнику следственных дел, выписавшему ему аж десять рублей, – выпил. О, как проскользнуло питье в нутро! Так и хотелось все разом проглотить, но Пискунов не спешил с трапезой: он накалывал на вилку кусочек и манерно отправлял его в рот, как, по его представлениям, это делают графья. Притом не забывал он следить и за половым Оськой.

Но вот ужин, а заодно и обед закончился. Три копейки Пискунов щедро оставил на чай половому, вышел на улицу, выбрал укромное местечко и закурил сигару, дешевле которой – только тюря в харчевне. Сытая жизнь прекрасна! Лишь бы не упустить полового Оську, проследить за ним, выяснить его тайны тайные… которых может и не быть. А хорошо бы, чтоб они были, тогда можно рассчитывать на премию и прибавку к жалованью. Новые штиблеты купит! Непременно – желтые. И шляпу.

Продрог тайный агент Зыбина довольно-таки скоро – ветер дул, не прекращая, уж который день, нагоняя далеко не весенний холод. Черемуха виновата: как она зацветает, так дней десять холодно. Он поднял воротник полупальто, придерживал рукою котелок, чтоб тот не улетел, а когда половой Оська наконец-то вышел из трактира, Пискунов последовал за ним, прячась за углами зданий и фонарями.

В гостиной графини Шембек горело всего несколько свечей, оттого там было почти темно. Расположившись на стульях, установленных вдоль стен, сидели гости; мебель передвинули, очевидно, для свободы действий господина в черном плаще и черном балахоне на голове, схваченном вокруг головы жгутом. Какая неучтивость – не снять головной убор при дамах! Звучал рояль, нестройные звуки были далеки от истинной музыки, скорее они походили на неумелую игру новичка, который лишь недавно освоил инструмент и с трудом находил нужные клавиши. Еще не вникнув в суть происходящего, Марго отыскала графиню Шембек. Проходя за спинами сидевших, она следила краем глаза за действом на середине гостиной и одновременно отмечала в уме, кто сегодня посетил модный салон Амалии Августовны. За глаза ее прозвали «ночной графиней», как когда-то окрестили Голицыну за ее аристократический салон в Петербурге.

Господин в черном плаще хаотично (или так показалось Марго) махал руками (сверкая крупным бриллиантом) и сотрясал ими в воздухе вокруг большого кресла, отходя и возвращаясь к нему, вроде как отмахиваясь от мух. Но для мух еще не наступило время, следовательно, его жесты и манипуляции означали нечто другое.

Только пройдя половину залы, Марго заметила: в кресле, оказывается, кто-то сидел. Сделав еще несколько шагов, она определила, что это женщина, только лица ее не увидела – оно скрывалось в тени. Добравшись до графини Шембек, Марго наклонилась к ней, лакей тут же подставил ей стул (и как он заметил вновь прибывшую в этом сумраке?). Она присела на краешек стула, склонилась к графине и шепотом спросила:

– Кто это? Что он делает?

– О, Маргарита Аристарховна, рада вас видеть! – оживилась графиня Шембек, тоже говоря шепотом. – Мы скучали. Это маг из Магриба, он развлекает нас, показывая чудеса. Сегодня он дает сеанс магнетизма.

– Помилуйте, Амалия Августовна, стран Магриба много, из какой именно прибыл ваш маг?

– Не знаю, дорогая, да и какое это имеет значение? Он загадочен, как пустыни Магриба (сама же графиня наверняка имела смутное представление о пустынях), и еще замечу: он безумно красив, не так ли?

Тем временем магрибинец выставил вперед ладонь и начал медленно отступать назад. Из кресла поднялась молодая особа и зачарованно пошла за рукой мага, так они сделали круг.

– Вовсе он не похож на араба, – шепнула Марго на ухо графине, рассмотрев внешность магрибинца. – У арабов носы пребольшие, я видела в журналах.

Вдруг он властно приказал:

– Танцуйте!

Молодая особа завертелась на месте, развела руки в стороны, затем свела их над головой, перегнула корпус назад. Изящные движения вызвали негромкие восклицания восторга, некоторые гости зааплодировали, но маг резким жестом приказал всем – не мешать. А он действительно возымел некоторую власть над публикой, которая явно жаждала оказаться одураченной.

– Говорите! – приказал маг.

– Ах, как чудесно цветут маки! – восторженно залепетала девица. – Какое огромное поле! Мне иногда так хочется полетать, хочется увидеть с высоты все то, что находится на земле.

– Вы летите, – сказал он.

– Ха-ха-ха… – звонко рассмеялась девица, раскинув руки. – Лечу! О боже, неужели это правда? Я – птица? Немножко страшно, но… я лечу! И мне никто не нужен…

– Возвращайтесь к нам, – бесстрастно произнес маг.

Девушка опустила руки, через минуту она смущенно улыбалась, вопросительно посматривая на зрителей, которые легонько аплодировали и ненавязчиво бросали комплименты магрибинцу. Он остался глух к похвалам, взмахнул краем плаща и обернул им кисть своей руки, которую с поклоном предложил девушке:

– Мадемуазель, позвольте вас проводить к вашему месту?

– Да какой же это магрибинец? – недоумевала Марго. – Он прекрасно говорит по-русски.

– Маргарита Аристарховна, вы слишком строги, – умилялась хозяйка, глядя с обожанием на волшебника.

А Марго заподозрила, что салон графини Шембек заполонили очередные шарлатаны, наловчившиеся недурно показывать фокусы. Маг вернулся на середину зала, и отчего-то наступила тишина, хотя на сей раз виновник всеобщего внимания не сделал ни одного жеста, призывая гостей к безмолвию. Немногочисленная публика ждала, какие прочие развлечения имелись у него в арсенале.

– Господа, – громко сказал тот, – кто еще желает испытать себя?

Желающих не нашлось, и это было вполне разумно. Ведь стоит только вообразить, как очутитесь вы во власти незнакомого человека и с языка вашего нечаянно сорвутся сокровенные мысли при большом скоплении людей, и испытать себя никому не заблагорассудится. Однако один смельчак все-таки нашелся:

– Я желаю!

По зале прошел невнятный ропот, когда Виктóр подошел к магрибинцу. Действо обещало стать интересным, так как князь слыл человеком доброжелательным, но замкнутым – вдруг он в чем-то проговорится о себе?

– Князь Дубровин, – представился Виктóр.

– Прошу вас, ваша светлость, – указал жестом на кресло маг.

Виктóр сел, закинул ногу на ногу, переплел пальцы рук, обхватив ими колено, и вопросительно, с едва уловимым вызовом, уставился на мага. Марго догадалась, что племянник крестного надумал позабавиться и развлечь публику, а в чудеса магнетизма он явно не верит – по нему видно. Да и она не понимала, чему тут удивляются все эти господа? Медиумы и колдуны, дающие публичные сеансы, ободрали уже всю Европу своими выступлениями и теперь алчно накинулись на Россию, в каждом более или менее приличном городке театральные тумбы сплошь заклеены их безвкусными афишами. Главное – как «продать» себя. Этот «магрибинец» умен, потому что он нашел лазейку в высший свет, где готовы заплатить за удовольствие немалые деньги.

– Должен просить вас, ваша светлость, переменить позу, – сказал магрибинец без особого низкопоклонства. – Нынешнее положение тела вашего помешает вам же, вы можете упасть, когда заснете.

Князь Виктóр усмехнулся и изволил сесть посвободнее, но подпер кулаком скулу, поставив локоть на подлокотник.

– Смотрите на мою ладонь и доверьтесь мне.

Ну да! Судя по виду Виктóра (а его поза и выражение лица были весьма красноречивыми), о доверии не могло идти и речи. Марго внимательно следила за ними обоими, закусив нижнюю губу и забыв обо всем на свете, не мешала ей даже гадкая музыка – самой Марго ведь тоже не хватало развлечений в этом скучном и замкнутом мирке.

– Слушайте мой голос, – проговорил маг, делая пассы свободной рукой. – Здесь никого нет, лишь я и вы. Сейчас я начну считать…

Рассматривая его, Марго отметила про себя, что Амалия Августовна права: в этом молодом мужчине наличествовало нечто таинственное, колдовское, завораживающее. Но обычно маги и медиумы, практикующие сеансы на публике, старательно создавали образы злодеев, будто они были посланы на землю самим Сатаной с миссией – ввергнуть человечество в ужас. И они настолько старались, что их усилия сводились к нулю, вместо трепета они вызывали смех. Нынешний маг не рисовался, не пыжился, не казался смешным, он был увлечен экспериментом, как увлекается игрой ребенок.

– Встаньте, – приказал он Виктóру.

– Зачем? – неожиданно спросил тот.

По гостиной прокатился сдавленный смешок, свидетели провала мага быстро забыли, что минуту назад они же восхищались его безупречной работой. А тот нисколько не озаботился неудачей, что и подтвердили его слова:

– Господа, прошу прощения, но сеанс окончен.

– Как! Почему? – раздались недовольные голоса.

– Попробуйте еще раз, – снисходительно предложил ему Виктóр.

– Не стоит, – отказался маг. – Вы, ваша светлость, сопротивляетесь, а я не хотел бы проявить насилие по отношению к кому бы то ни было и к вам в частности.

Снова раздался ропот, но уже – недовольства. Чувствуя назревающий скандал, ввиду обманутых ожиданий публики, со своего места вспорхнула графиня Шембек, хвост ее платья зашуршал по паркету, она вышла на середину залы к магу и князю, подняла руку, призывая гостей к соблюдению тишины…

Зыбину открыла прислужница, когда он представился полностью, но сначала она выглянула в окошко и посмотрела на него.

– Хозяйка дома? – спросил он, снимая шинель.

– Дома-с, – ответила девушка, принимая картуз и шинель.

– Позволь, а ты не та самая служанка, что вместе с хозяйкой видела господина Загурского… опосля того, как его похоронили?

– Нет-нет, не та. Прежняя в больнице для бедных лежит, говорят, очень она плоха, с нею немота приключилась. Прошу вас, сударь.

Квартира куртизанки Переделовой была небольшой, но занимала она два этажа – внизу имелись подсобные помещения и кухня, вверху – жилые комнаты. Сама Переделова оказалась весьма аппетитной молодой особой, одетой не хуже господ, явно знающей манеры и обхождение. Даже строгий и относившийся предвзято к подобным женщинам Зыбин не без восторга подметил про себя: «Пожалуй, слишком она хороша, чтоб Загурскому себя отдать». О, эти брови, раскинувшие черные крылья над глазами… О, глаза, манящие густой синевой… А губы? Губы, навевающие воспоминания о сладких поцелуях… Но! Сладости вкушают лишь в юности, в семейной жизни их заменяют обязанности, а в старости… уж ничего тебя не тешит. Однако Зыбин заворковал, глядя на ее кругленькую да гладенькую шею, вырез на груди, плечи (ну, трудно было глаза отвести от такой красоты!):

– Позвольте представиться, начальник следственных дел Зыбин Виссарион Фомич. А ваше имярек?..

– Любовь Ивановна. Чем обязана, господин Зыбин? Прошу, садитесь. Чаю аль чего покрепче выпьете?

8

Да, в ее романах мужчины – это мужчины в самом высоком и широком значении данного слова! Все до единого. Даже преступники. Потому что «мужчины» Софии способны на дерзкие поступки, они целеустремленные, решительные, они умны, воспитанны, они не делают шаг вперед и два назад, они движутся только вперед! А современные женщины, за неимением настоящих мужчин, пусть хоть иногда почитают и помечтают о таких.

Но в кабинете уже давно сидела Алина, все в том же безобразном больничном халате и выглядывавшей из-под него ночной рубашке когда-то белого цвета…

– Извините, пока вы еще не начали, – подскочила София, – а я не забыла, вот… Алина, это тебе. Спортивный костюм, тапочки, белье, всякие мелочи для гигиены… Думаю, тебе это подойдет. Бери же!

Девушка не приняла подарок, вопросительно взглянув на Маркела Кузьмича, когда же тот кивнул, разрешая ей его взять, она поставила пакет себе на колени. Возникло ощущение, будто Алина отказывалась руководить собой, переложив заботы о своей персоне на пожилого дядечку. Во всяком случае, она выглядела такой же беспомощной, как и в больнице.

София вернулась к своему месту, а ее стул стоял перед Артемом, и теперь обе свои руки он уложил на его спинку, а на них опустил подбородок. Другого места в кабинете не было, пришлось ей присесть на краешек стула, чтоб слабее чувствовались биотоки с молекулами от этой нервировавшей ее «массы» сзади. Тем временем Маркел Кузьмич негромко разговаривал с Алиной, но, поскольку сидел он спиной к Софии с Артемом, звук его голоса не доходил до них. Вдруг стул с Софией тихонько поехал назад, она слегка повернула голову и процедила сквозь стиснутые зубы этому извергу, пожелавшему приблизить ее к себе:

– Веди себя прилично, прекрати двигать стул!

– Я только хотел спросить… – зашептал Артем у самого ее уха, обдавая дыханием ее щеку и шею. – Сколько времени мы с тобой знакомы?

София обернулась, «растопырив» глаза «во все стороны»:

– Это так необходимо выяснить именно сейчас?!

– Полгода, – сам же Артем и ответил. – У нас уже стаж.

– При чем здесь стаж? – зашипела София, как нормальная скандалистка, которой не нужен лишний повод для скандала. – Еще со сроком сравни (а сама-то сравнила со сроком в тюрьме свою жизнь с Борькой!). Не мог бы ты посидеть молча и не мешать ни мне, ни Маркелу Кузьмичу?

Окончательно разозлившись, она откинулась спиной на спинку стула, намеренно задев ею по рукам Артема (хоть как-то выместив свою злость на нем); он, естественно, убрал руки. А что, собственно, произошло, с чего это она так разошлась? Еще вчера, когда они оба флиртовали напропалую, все было в порядке, сдвигов по фазе у нее не наблюдалось. А сегодня, когда София решила перечеркнуть этот затянувшийся флирт, у нее вдруг запротестовали гормоны! Пожалуй, они просто взбесились, потому что Софию автоматически вышибало из равновесия, когда этот тип был рядом. А какое было первое впечатление от него? Бандит, браток, баобаб, бревно! Он и есть бесчувственное, твердокожее бревно! Чем же околдовал Софию? Обаянием? Рожа у него действительно обаятельная, да и сам… брутальный, как сейчас говорят. Наверное, это означает – невыносимый. Точно! Брутальность Артема – в его невыносимости…

Нежданно-негаданно София почувствовала настоящий ожог на шее, то есть его губы. В те времена, когда она была без ума от Борьки, ничего подобного она не испытывала, а сейчас – словно раскаленная струна пронзила ее от прикосновения губ Артема с головы до ног. София резко выпрямилась. На обеих ее щеках горело по яркому факелу, из-за этого она вообще ничего не видела, кроме каких-то расплавленных пятен перед глазами, слава богу, слышала голоса.

– Сколько тебе лет, Алина? – спросил Маркел Кузьмич у девушки.

– Девятнадцать.

– Где ты живешь?

– В Луганске.

– Как же ты попала к нам, в другую страну?

– Меня забрал Раф.

– Раф – это фамилия?

– Нет, я думаю, просто – Раф.

– Почему он тебя забрал?

– Мы ехали на машине к сестре и не доехали. Пересекли границу, наступил вечер, и мы остановились заночевать в кемпинге…

– Ты куда?

Мать встала на пути у дочери, не давая ей пройти. В последнее время они часто ссорились по таким пустякам, которые мгновенно забываются, а вот сама ссора и обидные слова почему-то помнятся долго и во всех подробностях. Поссорились мать с дочерью и на границе, оставшуюся часть дороги они не разговаривали. Папа еще пытался шутить, мол, у мамы климакс, поэтому она такая нервная, а у дочери формируется характер, и, как любой взрослеющий зверек, она самоутверждается при помощи проявлений агрессивности. Но ссора ссорой, а о безопасности дочери мать и правда заботилась, ведь было уже поздно, кемпинг стоял метрах в пятистах от проезжей дороги, фактически в лесу.

– Жарко, – ответила Алина. – Кондиционера тут нет, холодильник не работает, душ черт-те где, и я иду туда. А потом посижу на воздухе, иначе я умру от теплового удара.

Конечно, сказано это было с отпором, будто разговаривала она не с матерью, а с врагом. Мать готова была взорваться, но отец, тонко чувствовавший приближение грозы, взял жену за плечи:

– Девочки, давайте из мухи не будем делать проблемы. Да, тут очень жарко. Пусть она идет в душ, здесь же пустынное место, хулиганов нет.

Алина вышла из номера, услышав резкий тон матери:

– Не смей принимать ее сторону, это портит твою дочь! (Она всегда во время ссор говорила мужу про Алину «твоя дочь», словно сама не имела никакого отношения к ней. Это Алину бесило!) Ей же слова нельзя сказать, хамит все время…

– Пройдет с возрастом.

Алина выбежала из одного сарая и забежала в другой, где имелся общий душ. Ее слегка стошнило в отделении перед душевой комнатой, до того здесь было противно. К счастью, Алина захватила с собой вьетнамки, иначе она ни за что не стала бы тут мыться. Но помыться полностью ей не удалось – горячей воды не было, зато за «сервис» они берут такие деньги! Девушка облилась холодной водой, натянула халат, голову замотала полотенцем, выбежала на улицу. Вокруг – никого. Она села на скамейку и достала сигаретки. Оглядываясь по сторонам, чтобы ее не засекли родители, закурила, отчего ее снова затошнило. Понюхав полотенце и халат на плече – они, к счастью, не воняли табаком, – Алина подскочила и побежала в двухэтажный домик. Нет, снаружи эти два сарая смотрелись нормально, а вот внутри – жуть!

Лампочка на лестнице, видно, перегорела, в потемках Алина поднялась на второй этаж, где ее удивила открытая дверь в номере. Она вошла. Первая комната была темной, из второй шел слабый свет. Алина услышала странную возню.

– Папа! – позвала она. Возня прекратилась, но что-то было не так, по ощущениям – не так. – Па!

Внезапно ее кто-то схватил со спины, под грудью, поволок, бросил на кровать. Алина ничего не понимала, все происходило очень стремительно, но, когда на нее улеглось какое-то вонявшее лошадиным потом существо, когда она увидела прямо перед своими глазами незнакомую омерзительную рожу, она поняла все и закричала:

– Мама!

Несмотря на все ссоры, на пике опасности зовут все-таки маму, но вместо ее появления на Алину обрушился удар, а следом за ним все исчезло…

Очнулась она на рассвете от болей в паху. Долго вспоминала – откуда взялась кровь, так и не вспомнив, двинулась в комнату родителей, увидев слабый свет. И там ее начало трясти все сильнее и сильнее. Алина ходила вокруг окровавленных тел своих родителей и шептала:

– Вот откуда кровь… Надо что-то делать… куда-то бежать… и сказать… А кому? Надо подумать…

В таком состоянии ее и нашли. Отвезли в больницу районного центра. Позже к ней пришло осмысление произошедшего, а с ним вместе – глубокая депрессия. Но однажды приехал муж сестры, и Алина заговорила, потому что он был ее спасением в этом кошмаре. Гриша забрал ее из больницы, посадил в машину и полдороги нервически уговаривал Алину:

– Ничего, ничего, все уже прошло. Тебя подлечат, и будет…

– Где мама с папой? – впервые за несколько дней спросила Алина.

– Ничего, ничего… – долдонил он. – Мама с папой? А, они… мы позже об этом поговорим.

А за городком, похожим на деревню, их ждала другая машина. Гриша остановился, обошел свой автомобиль и открыл дверцу:

– Алина, выходи. Это врачи нас ждут. Ты поедешь с ними в клинику, а я должен отвезти в больницу твоих родителей.

– Они живы?!

– Живы, но без сознания. Их положение отнюдь не безнадежно. Поезжай, пожалуйста, с врачами, мы с Кристиной завтра приедем к тебе.

– Они не приехали, – заплакала Алина. – Я ждала, а они не приехали! Потом Раф сказал, что Гришка меня отдал ему. А Сапа меня лечил…

– Спокойно, – мягко сказал Маркел Кузьмич. – Кто такой Сапа?

– Так его при всех называл Раф, а наедине и при своих он – Сапсан.

– Довольно. Сейчас ты проснешься…

– Сапа-Сапсан, Раф… – шепотом произнес Артем. – Это клички! Ладно, пробьем по базе.

– Какая гадость, – процедила София. – И Гришку этого тоже пробей, мне хочется посмотреть на его подлую рожу!

– Фамилия нужна, – вздохнул Артем.

Тем временем Алина таращила испуганные глазищи и потягивалась, принимая сидячую позу после лежачей.

– Как ты себя чувствуешь? – поинтересовался Маркел Кузьмич.

– Нормально…

– Ты помнишь, о чем ты только что рассказывала? – Она как-то боязливо закивала, сглотнула. Маркел Кузьмич налил в чашку воды и подал ей. – Ну, вот и хорошо, человек должен знать самого себя. Сейчас тебя покормят, ты переоденешься и поспишь. Иди.

После ее ухода наступила тяжелая, гнетущая пауза, тишина просто давила на барабанные перепонки. София, наконец, ее нарушила:

– Марлен Кузьмич, почему вы до конца не выслушали ее?

– Потому что, милая София, она переживала все это заново, а психическое состояние Алины – весьма тяжелое – надломлено. Длительные сеансы опасны для нее и количеством, и качеством ее переживаний.

– А почему она ничего не помнит? – спросил Артем.

– Я впервые столкнулся с таким уникальным случаем, когда то, что я отрицал на протяжении всей своей жизни, приходится… нет, не признать, а попытаться сначала понять это. Дайте мне время, Артем, я должен во всем разобраться.

– Даю, – развел тот руками: мол, я вынужден вам его дать, хотя меня лично это и не устраивает. – И еще, док, сделайте одолжение, узнайте у Алины все фамилии.

– Ну, фамилий Рафа и Сапсана она не знает, иначе она уже назвала бы их, а фамилию сестры и ее мужа – скажет. И свою назовет. У нас установился неплохой контакт.

– Это уже немало. Спасибо, до свидания. – Артем пожал ему руку и повернулся к Софии: – Поехали?

– Поезжай, я задержусь, – замявшись, потупилась она, открыла сумочку, что-то там поискала. – Потом… мне все равно в другую сторону.

– Ты не знаешь, в какую сторону я еду.

– Ой, нет, я не буду тебя задерживать, езжай, езжай.

Пожав плечами, Артем ушел. София немного расслабилась, хотя окончательно эта неловкость не прошла, ведь Маркел Кузьмич явно видел ее насквозь.

– В моих романах контингент преступников куда приятнее, – сказала она, лишь бы потянуть время, за которое Артем должен был уехать.

– Сам факт преступления, София, исключает какой-либо положительный момент, даже мизерный, посему преступник не должен вызывать у читателя или зрителя особых симпатий.

– А как же те, что вляпались по недоразумению?

– Этих зачастую по-человечески бывает жаль, но преступление остается таковым, несмотря ни на что.

– Как вы думаете, Алина могла убить Усманова?

– Могла. Именно в том состоянии, о котором я вам уже говорил, предпосылки для этого имеются. Впрочем, рано пока что-либо утверждать. Но если все сложится удачно, мы узнаем, что там произошло.

– А вы разрешите мне присутствовать?

– Разрешу, – усмехнулся он.

– Мне пора… Здесь есть второй выход?

– София, от кого вы хотите убежать? Идите. И, если он ждет вас, садитесь к нему в машину, потому что от себя вы все равно не убежите.

– Это… установка? Внушение?

– Да, если хотите. Вас обоих не надо подвергать гипнозу, чтобы узнать, как вы относитесь друг к другу, это видно за километр.

– И как же мы относимся?..

– Сами знаете. Идите.

Машины Артема во дворе не было. И это – неплохо, потому что от этого растянувшегося ощущения счастья и ожидания «чего-то» Софии уже стало плохо, и раз уж за полгода ничего не изменилось, уже и не изменится. Подальше, подальше от Артема! Чтоб гормоны, молекулы, все эти нейроны с протонами сидели по своим полочкам и не бесились. Сейчас главное…

Написать роман

Голос у нее был низкий, грудной и в то же время тихий, завораживающий. Зыбин уж думал, ничем его не пронять особам женского пола, а невольно залюбовался этой Любашей – право слово, чародейка!

– Благодарю вас, недосуг мне чай пить, – отказался он. – Любовь Ивановна, не расскажете, как к вам приходил Загурский?

Замявшись, она опустила длинные густые ресницы, молвив:

– А вы хоть знаете, что его…

– Похоронили? Разумеется, сударыня. Когда это было, то бишь когда он пожаловал к вам и вас напугал?

– Недели две тому назад.

– Чего ж он хотел от вас?

– Просил впустить его. Кричал, будто ему помощь надобна.

– А вы его не впустили и тем самым не помогли, – вздохнул Зыбин, догадываясь, что Загурский понимал, какая над ним нависла опасность.

– Помилуйте, кто ж покойника-то в дом впустит? – резонно заметила Любовь Ивановна.

– Верно. А вам не приходило в голову, что Загурский, ежели б он настоящим призраком был, запросто прошел бы сквозь двери, стены, закрытые окна?

– Отчего ж ему ненастоящим быть, когда я сама видала, как его хоронили? А отчего он сквозь стены не прошел, то мне неведомо. Одно знаю: Вацлав Ильич ко мне бился, а не кто-то другой, как доктора думают.

– Да знаю я, что то он был, – взмахнул рукой Зыбин, мол, ваши доктора – дураки круглые, не мне чета. – Загурский к вам пришел, как за последней надеждой своей, а вы его не поняли!

– Странные ваши слова! И Загурский мне тоже непонятен. Коль бросил женщину, зачем же потом к ней приходить, к тому же мертвому?

– Как-как? Бросил? – заострил свое внимание Зыбин. – Когда… бросил?

– Чуток меньше, чем за месяц до смерти своей. Уж я столько слез выплакала, любила ведь я его, а он неумолим был! И жесток. Мол, другую люблю, жизни без нее не мыслю, сказал.

– Стало быть, за месяц… А жена его говорила, будто он каждый день два месяца подряд в город ездил, я полагал – к вам.

– Ездил, да не ко мне. Я б его и живого не пустила! Нам нельзя одним оставаться: покуда молодость и красота у нас имеются, покровители находятся, вот и у меня такой появился. Как же впустить было мне господина, который сам захотел стать мне чужим? Не думайте скверно обо мне, мы, коли уж любим, так всякую нужду готовы терпеть, лишь бы рядом ОН был! А коль нет ЕГО? Умереть прикажете от нужды да тоски?

– Вы знаете, кого предпочел вам Вацлав Ильич?

– Я не жена ему, чтоб он отчет мне давал.

Вертелся на языке у Зыбина один нескромный вопрос, но он сдержался, а задал его прислужнице, когда та подавала ему одежду в прихожей, подкрепив сей вопросик купюрой:

– Кто ж тот счастливец, коему Любовь Ивановна отныне себя всю посвящает?

Он прекрасно изучил человеческую природу: вот если б девушка давно служила у Любаши, то вряд ли ему продала бы имя ее нового покровителя. Новенькая же не дорожила честью хозяйки, посему шепотом сказала, пряча деньги на груди:

– Господин Уланский! Дмитрий Петрович. Они-с завсегда по средам и пятницам приходят, а бывает, что и в понедельник, и во всякий другой день. Но среда и пятница…

Далее Зыбин уже не слушал бойко отрабатывавшую вознаграждение служанку, а обкатывал в уме ставшие известными новые факты. Главное: юную графиню смутил мужчина, Загурского – женщина. Случайность ли это или чьи-то злонамеренные козни?

– Господа, я должна внести ясность, – подняв руку и тем самым призывая гостей к порядку, произнесла графиня Шембек. Она стояла рядом с магом, который наконец снял свой головной убор. Под ним оказалась густая темная шевелюра. – Перед вами – не таинственный наследник колдунов Магриба, а потомок знатного венгерского рода Медьери и сын русской столбовой дворянки Теглевой, а также – мой дальний родственник. Мы хотели вас удивить, господа!

– Да уж, удивили, – ворчливо буркнул худой господин и разочарованно вздохнул: – Выходит, вы морочили нам голову, прекраснейшая?

– Нет-нет, – заверила его графиня Шембек, – месье Медьери действительно обладает магическим даром, а также знаниями в данной области, в чем сегодня мы и имели честь удостовериться. А ваши деньги, которые мы сегодня собрали, будут переданы в сиротский приют.

– Это благородно, – согласился с нею пылкий молодой человек.

– Господа, я предлагаю вам выпить чаю и поближе познакомиться с месье Медьери, он великолепный рассказчик, путешественник…

Не все гости остались на чай, но те, кто уходил, делали это тихо, не привлекая к себе внимания. Марго осталась с определенной целью: раз это новое лицо обладает некими незаурядными способностями, то ему должны быть известны способы оживления умерших, если такое вообще возможно. Разумеется, не прямо сегодня же она пристанет к нему с расспросами, прежде нужно сойтись с ним поближе.

Медьери окружили любопытные женщины с горящими глазами, жаждущие услышать от него необыкновенные истории, способные разбудить их воображение и дать повод к фантазиям. О, песенка господина Медьери была уже спета: на какое-то время он станет всеобщим кумиром, девицы и дамы будут сгорать от пылких чувств к нему, оспаривать друг у друга первенство в его глазах, а все почему? Потому что он – венгр, из страны, о которой дамы не имели даже поверхностных знаний, оттого месье Медьери представлялся им загадочным, не менее чем если б он являлся истинным жителем одной из стран Магриба. А если еще и прибавить к этому его великолепную наружность… Да, дамам тоже придется несладко. А потом они увлекутся кем-то другим, новым… Но сейчас они облепили его со всех сторон, не знали, чем и как понравиться ему, заранее возненавидев возможных соперниц. Дамы затрещали наперебой, и он едва успевал им отвечать:

– Давно ли вы приехали к нам?

– В конце лета.

– Отчего же мы ни разу не видели вас в обществе?

– Оттого, сударыня, что я недолго был в городе, приезжал, останавливаясь у Амалии Августовны, и уезжал по делам – и так было множество раз. Надеюсь, теперь мы чаще будем видеться.

Мужчины, настроенные более прозаично, не все присоединились к ним, некоторые сели играть в карты, и один из них поинтересовался:

– Венгрия, сударь, это Трансильвания?

– И Трансильвания, – ответил Медьери, сделав акцент на «и», – овеянная легендами.

– А где находится Трансильвания? – спросила девица, «летавшая» по его приказу.

– В Венгрии, сударыня, – улыбнулся ей он. – Среди прекрасных гор и лесов, среди бурлящих рек и озер, окруженных средневековыми замками…

Хозяйка салона неслышно приблизилась к князю Дубровину, который с интересом слушал новое лицо, и тихонько попеняла ему:

– Вы несносны, Виктóр! Вам бы все наперекор делать! Полагаю, вас скоро будут бояться в наших гостиных и перестанут куда-либо приглашать.

– Помилуйте, графиня, что я такого сделал? Ну, не подействовали на меня чары вашего родственника, в чем же тут моя вина?

– Могли бы и притвориться, ради нас.

– Увольте, Амалия Августовна, я не рожден лицедеем, тем не менее обещаю: в следующий раз притворюсь хоть чертом, по вашему приказанию. А сейчас я нижайше прошу у вас прощения.

Их отвлек вопрос благородной дамы (кстати, благородства в ней имелось в избытке, оно просто выпирало из выреза ее платья):

– А скажите, месье, вашему искусству внушения можно научиться?

– Конечно, – ответил Медьери, – ежели к этому имеются способности от рождения.

– И вы тоже сему учились?

– Разумеется, сударыня. Я учился в Нансийской школе доктора Бернгейма, который соперничал со школой доктора Шарко в изучении гипноза, а до этого ваш покорный слуга изучал медицину.

– Вы сказали – гипноза? – подхватила юная и без меры наивная дева. – Гипнос – бог сна у греков, стало быть, вы изучали бога?

– Почти что так, мадемуазель. Я изучал состояние, подобное сну, которое внушается человеку, что я и продемонстрировал всем вам сегодня. А термины «гипноз» и «гипнотизм» появились не столь давно, уже в нашем веке, автором их считается английский хирург Джеймс Брейд.

– Вам не кажется, – подала голос пожилая полная дама, обмахиваясь веером, – что вашим искусством руководит дьявол?

– В Средние века тоже так полагали, – отнюдь не смутился месье Медьери, – поэтому на кострах инквизиции сожгли десятки тысяч людей. Но нынче у нас 1885 год, сударыня, наука и просвещенная мысль шагнули далеко вперед. (Ловко он ее уличил в невежестве, отметила Марго.) Применение гипноза известно с древних времен. А кстати, позволю себе процитировать из всем известной книги: «И навел Господь Бог на человека крепкий сон; и когда он уснул, взял одно из ребер его и закрыл то место плотию. И создал Господь из ребра, взятого у человека, жену, и привел ее к человеку».

– Так то – Господь Бог! – фыркнула дама. – А вы, простите, человек.

– Я, вы, все мы – Его творение и подобие.

Да, спорить он умел! У первой же дамы явно не совмещалось ее благородное происхождение с трудовым поприщем, и в ее вопросе чувствовалось пренебрежение:

– Так вы доктор?

– В некоторой степени, – улыбнулся Медьери. – Видите ли, медицина – моя страсть, меня занимают возможности человека, стало быть, необходимо знать, как он устроен. Потому мои путешествия имели цель – познание многообразного мира, заключенного в человеке, в его природе.

– А где вы бывали? – осведомилась она.

– Объездил Европу, бывал в Америке, Индии, Китае…

– Вы так молоды, а уже столько повидали…

Марго поняла, что ей не удастся и слова вставить, да при всех ей и не хотелось бы поднимать тему мертвецов, которую дамы сведут к полному примитиву, придется дождаться более благоприятного случая. А чтобы этот случай подоспел побыстрее, Марго попросила графиню Шембек представить ее месье Медьери, но в более спокойной обстановке и как можно скорее: у нее к нему важное дело.

– Голубушка, коли так срочно, то хоть завтра, – сказала графиня. – Приезжайте ко мне отобедать, Иштван обязательно будет.

– Вы разрешите мне взять с собою князя Дубровина?

Марго решила, что Виктóр не удержится от дискуссии с Медьери, и это будет полезно, но графиня Шембек настроилась отрицательно к ее просьбе:

– Ах, этот князь… он просто нестерпим в последнее время!

– Умоляю, не хмурьтесь, пожалейте князя, ведь недавно умерла его невеста. А вам будет любопытно, о чем пойдет речь.

– Вы умеете уговаривать! Кстати, Маргарита Аристарховна, вам к лицу черный цвет.

– Ненавижу черное! Благодарю вас, до завтра.

Уходя, она переговорила с Виктóром, и тот принял предложение.

Невольно Марго сравнивала Пискунова с Зыбиным, и ее симпатии целиком и полностью склонились, как ни странно, в сторону последнего. Несмотря на ужасный характер Виссариона Фомича, не говоря о его жабьем облике, в нем угадывалась мощная личность, вызывающая восхищение, даже преклонение. А что такое Пискунов? Недоразумение какое-то, а если проще – плебей. Свое плебейское нутро он не прятал, не стеснялся его, напротив, выставлял его всем напоказ и, кажется, даже гордился им.

– На окраине Оська вошел в один дом, один этаж в нем сдается внаем, – уже вел к концу свой рассказ Пискунов. – Я до утра там простоял, более туда никто не входил. Утром Оська пошел на рынок, я же взял извозчика и приехал к вам с докладом. Коль пожелаете, сниму комнату в том доме – там сдается одна – и поближе сойдусь с Оськой.

– Я подумаю, а теперь ступай, – буркнул Зыбин.

– Прошу прощения, ваше высокоблагородие, вы не сказали, каким делом мне в дальнейшем прикажете заняться?

– Для начала выспись, а вечером сызнова за Оськой присмотри. Да не стой ночами около его дома, ночью-то он спит, а вот днем… Выясни, куда он ходит, с кем встречается. Все понял? Пшел вон!

Кланяясь и пятясь, Пискунов что-то забубнил себе под нос, не смея повернуться неприличным местом к начальству и к ее сиятельству. Марго лишь удивилась: как он открыл дверь, вернее – чем, в руках-то он держал свою побитую молью шляпу. Но так или иначе, а Пискунов исчез, и она не преминула заметить:

– Напрасно вы доверяете этому скользкому типу! По мне, так лучше никакого сыщика не иметь, чем эдакого. У него на лице написано: негодяй отменный.

– Ему деваться некуда, сударыня, кроме как служить мне верой-правдой, оттого Пискунов и старается выказать моей особе свою преданность, как он ее понимает. Нужда и не то заставляет людей делать, так что не судите его строго. Меня нынче интересует круг общения этого полового, Оськи. Коль он носил записки юной графине, а от нее тому, третьему, то однажды должен свидеться и с тем самым господином.

– Вы у доктора Ряженова были? – спросила Марго.

– Был-с. – По интонации Зыбина стало ясно, что визит сей ничего ему не дал. – Ранее со сходными симптомами доктор не встречался, Загурский словно бы просто зачах. Температура падала, пульс замедлялся, он остывал, и никакие меры не помогали. Это – все.

– Как похоже на симптомы Элизы!

– Мне думается, обе эти смерти – дело одних рук, уж больно много схожестей. Но как они добились мнимой смерти, да так, что этого не распознали и доктора, как продержались под землей в гробах, по своему ли согласию пошли они на грабеж своих семей – это, сударыня, покуда неизвестно. Сейчас главное – найти юную графиню Ростовцеву: может статься, нечаянная встреча с князем послужит поводом… чтобы убрать ее.

– Вы пугаете меня!

– Сам непокоен, неведение – хуже всего. Я установил на кладбище пост, коль ее привезут туда – а могила вашей родственницы самое надежное место, – то преступников схватят. Но, может, девушку попросту больше не выпустят в город. Уточните у князя, где он встретил ее, какие переулки там поблизости имеются, в какую сторону она направлялась. Князь встретил юную графиню случайно, а вот то, что его по голове огрели – уже не случайность. Означает сие одно: сообщники обосновались где-то неподалеку, вышли встретить девушку, а она – вот, с князем. Попробуем прочесать те места… Хорошо бы заполучить портрет девушки!

– Я вам его добуду, – пообещала Марго.

– И постарайтесь проникнуть в ее комнату. Нам нужны письма, она наверняка хранила их, коль была влюблена, и хранила их в месте тайном, вы и поспрашивайте служанку, где то место. Ежели ее возлюбленный подписывался, это упростит нашу задачу. И еще: попробуйте выяснить, где Элиза Алексеевна познакомилась с ним.

– Полагаете, он использовал Элизу?

– А вас это удивляет? Юность, сударыня, безрассудна, ее легко обмануть искушенному человеку, легко сломить и склонить к поистине страшным деяниям. Вы давеча о Пискунове отозвались нелестно, а он – как на ладони, читаем мы его без усилий, ежели он и совершит подлость, так заметную только ему. Много хуже, когда за личиной образованности, изысканными манерами, прекрасной наружностью и обхождением мы не распознаем адское отродье.

– Коли Элизу обманывает мужчина, то кто же обманул Загурского?

Зыбин не удосужился ей ответить, преспокойно выпил воды, утерся платком и вдруг посетовал:

– Людей маловато… Да-с! Маловато!

– Для чего вам люди?

– Я отрядил сыщиков в город, чтоб они вынюхали, кто еще находится при смерти.

– А… – протянула Марго, понимая его тактику. – Надеетесь, что Элиза и Загурский – не последние, умершие сей странною смертью?

– Истинно так, надеюсь. Ибо объединяет обоих один мотив – обогащение, а некто неизвестный нам преловко ими управляет. Возможно, существует и другой мотив, но все же и он проходит через желание обогащения.

– А какой же еще может быть мотив?

– О, сударыня, иной раз диву даешься, из-за какой ничтожной идейки человек идет на преступление! А то случается, под жалкую и низменную душонку подкладывается некий постамент величия, дескать, убийство было им совершено из благих побуждений. Как вам такой мотив? Кража – так и вовсе счастье для пострадавшего, мол, богатей сам делиться не хотел с честным народом, оттого Бог и послал ему вора, тем самым от греха жадности его спасая. Так-то-с!

– Неужто? – рассмеялась Марго. Иногда с Зыбиным бывало легко и свободно, как со старым другом, но, случалось, угрюмостью своею и неучтивостью он просто изводил ее.

– Да только порядочный человек, – продолжил Виссарион Фомич задумчиво, – воспитанный в особых традициях, впитавший опыт и знания предков своих, совершенствующий ежедневно душу свою, на чужое не позарится – будь то жизнь человеческая аль его добро. Так-то, Маргарита Аристарховна!

Но он так и не ответил, каков еще может быть мотив, видно, со второй причиной этого дела и сам еще не определился. Да и как тут определиться, когда ничего понять невозможно?

9

– М-м-м! – одобрительно произнес Артем, изучая фамилии в списке. Не дочитав до конца, он бегло просмотрел листы. – Но это абоненты только Усманского, а яминские где?

– Завтра будут, – поднял два пальца Вовчик, приложив другую руку к сердцу. – Клятву даю! Между прочим, Ямину обслуживала другая фирма, пока что туда я съездил… А знаешь, почему я тебя искал и не дождался второго списка?

– Сейчас ты сам мне скажешь, как и о чем я догадываюсь.

Укладывая перед Артемом на столе первые распечатки звонков, Вовчик безбожно хвастался:

– Конечно, скажу! Потому что я горжусь собой, своей наблюдательностью, умением концентрироваться и выискивать главное. А ты хоть и старший товарищ, но невнимательный! Посмотри на цифры на этом листе и на этом, ничего не замечешь?

– Слушай, я сегодня злой…

– Это видно. С Софией поссорился? Чш-ш! Не смотри на меня зверем, я только предположил, я вовсе не вмешиваюсь в твою личную жизнь. Ладно, колюсь. Дело в том, что Усманов и Ямина… перезванивались!

Артем не ожидал подобного поворота. Расширив глаза, он поискал одинаковый ряд цифр на одном листе, сравнивая его с другим, и Вовчик ткнул пальцем в нужную строчку:

– Вот ее список, а вот – его номер. Теперь сюда смотри…

– Вижу, вижу – Ямина… Ямина… Ямина… Выходит, они были знакомы, а это уже точка отсчета! Ну, Вовка, молоток! Теперь нужно выяснить, что это за связь такая между ними была…

– Может, и не было никакой, просто – знакомые.

– Не-а, Вовка, у них крепкая связь была, иначе не убили бы их обоих за столь короткий период, к тому же оба убийства-то похожи, как близнецы. Все, проваливай, покуда я посижу и пошарю в базе, поищу клички Раф и Сапа-Сапсан.

Достав телефон, Артем выбрал в памяти номер Софии, но медлил нажать на вызов. Вдруг – звонок ему, и на дисплее высветилось имя: «Лика». Положив на стол трубку, он уставился на нее с кислой миной и подумал о том, что запасы его благородства окончательно иссякли. Ему уже глубоко наплевать, какие будут последствия, от такой любви вешаются те, кого любят до гроба – в буквальном смысле слова. Он честно вел себя по-хамски, как последняя свинья, негодяй, мерзавец, и – не помогло! Лика даже и не думает прогонять его, а мама ее… тоже дура! Вместе с папой.

Телефон перестал звонить. Едва Артем взялся за компьютерную мышь, как он снова затрезвонил. Лика будет доставать его вплоть до второго пришествия, у нее хватит дури примчаться сюда, лишь бы посмотреть, где на самом деле он находится и с кем.

– Что? – грубо бросил Артем в трубку.

– Ты приедешь домой?

Она называет «домом» свою квартиру, купленную для них ее родителями и ставшую для Артема камерой пыток? Тем же грубым тоном он ответил:

– Не приеду. Я на работе. Женщин здесь нет! Не звони мне, не мешай, ты знаешь, как этого не люблю!

– Знаю, но я беспокоюсь…

– Слушай, я же делаю так, как хочется тебе, – завелся он, ух как завелся! – Почему же ты никогда не делаешь, как хочется мне, а всегда только по-своему? Этому будет когда-нибудь конец?!

– Артем…

Он выключил трубку.

Прекрасно он выспался на стульях! Сбегав в ближайший магазин, Артем купил еды и перекусил, благо горячая вода – не дефицит, кофе и чай пей себе сколько угодно. А через полчаса он докладывал Киму Денисовичу о проделанной им работе, дал ему прослушать диктофон с записью сеанса с Алиной и закончил:

– Рафики есть, Рафаэль есть, а Рафа я не нашел в базе. Нет также ни Сапы, ни Сапсана.

– Не исключено, – сказал тот, – что один из Рафиков стал именоваться Рафом, у них же не редкость – двойные и тройные клички, в паспорт они не вносятся – сколько хочешь, столько и бери себе имен.

– Смотрите, что я выудил.

Артем отдал лист с отпечатанным текстом и фото. Ким Денисович читал про себя, но комментировал вслух:

– Двойное убийство в кемпинге… Не раскрыто… Граждане Украины, жители Луганска… Шевченко? Хм, очень «редкая» фамилия… Мотив убийства – разбойное нападение с целью ограбления… Изнасилование…

– Мне кажется, ограбление – это поверхностная версия, проще говоря, лапша на уши. Внимательно читайте. Глава семейства Шевченко – бизнесмен, бизнес он держал и в России, занимался мехами. Меха, скажу я вам…

– Знаю, мешок меха – мешок денег, – отмахнулся Денисович. – Почему ты уперся в это дело? Сейчас мы расследуем наши убийства…

– Стоп, стоп, Денисович! В живых осталась только Алина, если не считать ее сестры, чей муж, Гриша, и отдал девчонку неким Рафу и Сапе или продал ее им. Прошло почти два года, и вдруг Алина выплыла у нас, да как! В роли убийцы, к тому же со сквозной дыркой в голове.

– В сводке не указано имя дочери Шевченко, – возразил Ким Денисович, но он всегда и всем возражал, тем самым вынуждая подчиненных приводить все новые аргументы в защиту своих версий. – С чего ты решил, что наша подозреваемая и та изнасилованная девочка из кемпинга – одно и то же лицо?

– Это и так ясно, совпадений слишком много. Нет, если вы не доверяете умению Маркела Кузьмича…

– С каких хренов ты так думаешь? Случалось, Маркел разламывал симулянтов на составные части за считаные часы, тогда как другие доктора признавали их полнейшую невменяемость.

– Что и требовалось доказать! В кемпинге была с родителями именно наша Алина. Денисович, я уверен, правда, пока – так… – покрутил Артем растопыренными пальцами в воздухе, – бездоказательно, но это не она убила Усманова. Спала она с ним – это да, а вот убил его кто-то другой. Но как она сюда попала? В связи с этим меня озадачивает вот что: и в кемпинге, и в квартире Усманова ее оставили в живых – почему?

– Может, попросту не добили? Знаешь, встречаются крепкие орешки: их чуть ли не в асфальт закатывают, на куски их рубят, а они просто нереальную живучесть проявляют. Чего ты хочешь?

– Найти сестру Алины и Гришу этого.

– Где? Сестра наверняка взяла фамилию мужа. В какой город, поселок, область ехали Шевченко – в сводке не указано. Спустя два года звонить туда и выяснять – бесполезно, там и возиться не будут.

– Может быть, Маркелу Кузьмичу удастся вытащить из Алины какие-то сведения о ее сестре? За ней в районную больницу приехал Гриша – один! Забрал ее и отдал явно сомнительным мужикам, но он-то знал, кому он Алину отдает и почему. Денисович, это все одна цепочка.

В упрямстве человеческом не одни лишь отрицательные стороны содержатся, оно имеет и положительные, а именно упрямство не позволяет человеку сойти с рельсов, толкает даже ленивого и слабого добиваться результатов. К хорошему ли, к плохому ли, но оно-таки ведет к результатам. Кто знает, не приведет ли его упрямство и Артема к крупной победе? Поэтому Ким Денисович, не имея привычки подавлять чью-либо инициативу, дал добро:

– Попутно, в свободное от работы время, – пожалуйста, ищи хоть прошлогодний снег, если тебе хватит здоровья. Что по Яминой и Усманову?

– Знакомы они были.

– Как-как?!

– И перезванивались! Вовка это заметил, еще до того как получил первую распечатку с фамилиями. Например, за последнюю неделю перед убийствами они звонили друг другу практически каждый день. После убийства Усманова утром она позвонила ему два раза, разумеется, мобилу он не брал. А в течение дня звонков на его мобильный от нее уже не поступало.

– А на городской телефон она не звонила?

– Вовка проверит, он занимается этими звонками. Могу только вас заверить, что, когда следственно-оперативная группа приехала на квартиру Усманова, ему не звонили ни на городской, ни на мобилу.

Ким Денисович на минуту задумался, что-то взвесил в уме и высказался:

– Ну, да теперь все равно: звонили или нет, мне кажется, не стоит Володьку гонять по пустякам. Для нас более важен сам факт их знакомства.

– Не скажите! Если она звонила и на городской телефон до нашего приезда, то ей очень важно было поговорить с Усмановым. Это доказывает, что у них были общие дела, поэтому мотивы их убийств следует искать вокруг сферы их деятельности.

– А деятельность обычно бывает двух сортов: законная и подпольная, – вздохнул Ким Денисович. – Вырезают-то чаще за подпольную, но ее же хорошо прячут… Других версий нет?

– У меня пока все. Я поехал опрашивать народ из списка Усманова.

В машине Артем достал распечатку, пролистал ее, выбирая, к кому первому поехать с разговором по душам. Можно, не глядя, ткнуть пальцем, и в какую фамилию попадешь, туда и направить колеса. Можно выбрать фамилию, встречающуюся чаще остальных, а можно ту, которая была записана лишь один раз, ведь у малознакомых людей сведений, как ни странно, бывает выше головы. Артем поскреб небритую щеку, вырабатывая стратегию, ведь от первого и второго такого «интервью» зависит многое, удачный выбор даст ему массу подсказок, неудачный – помешает. Кого же ему предпочесть?

Больница днем была похожа на улей, а в часы посещений она сравнима с проходным двором: кто и куда здесь идет – не разберешь, не стоит и пытаться. Лишь бы посетители верхнюю одежду оставили в гардеробе и одноразовые бахилы нацепили на свою обувь, а они, бахилы эти, и одного-то раза не выдерживают, разлезаются еще на пути в палату.

Молоденькая девчонка в наглаженном белоснежном халатике и такой же шапочке на голове бежала от инфекционного корпуса – бывшей старой больницы – в новый, тоже успевший уже прилично состариться. Ну, у нас ведь так: только построили – и сразу нужно начинать ремонт, желательно капитальный.

– Девушка!

Она и не подумала, что зовут ее, потому не остановилась, но когда ее во второй раз окликнули, девушка притормозила и обернулась:

– Вы меня?

– Да-да, вас. – К ней подошел молодой мужчина, одетый очень хорошо, слишком даже богато. – Извините, вы не могли бы сказать, где… в какой палате и на каком этаже лежит девушка, которую нашли на улице и привезли без сознания сюда?

– Н-нет… – Но она старательно вспоминала. – Я ничего не знаю об этом.

– Вы же работаете здесь.

– Практику прохожу. Я учусь в медицинском колледже на медсестру.

– Но вы знаете этот небоскреб?

Он указал на семиэтажное, скучной архитектуры, серое здание, на которое достаточно взглянуть всего лишь один раз, чтобы сразу же расхотелось в этом обшарпанном заведении лечиться. А девчонка, видимо, от счастья сияла, поступив сюда на практику.

– Знаю, конечно, – сказала она, улыбаясь.

– Не поможете мне найти ее? По телевидению говорили, что она до сих пор без сознания… А, чуть не забыл, ее доставили с переохлаждением.

– Она ваша родственница?

– Похоже, что так. Сестра. Двоюродная. Она убежала из дому. Фотографию показывали, как будто похожа… Поможете?

– Сразу видно, в больнице вы не лежали. Узнать это очень просто, идемте, спросим в регистратуре.

В регистратуре они долго искали, но все же нашли:

– Поступила она в травматологию.

– Идемте, – позвала мужчину за собой юная фея медицины.

– А что она делает в травматологии с переохлаждением? – недоумевал он, поднимаясь по лестнице.

– Не знаю. Стойте здесь, я выясню, в какой она палате. – Как вихрь, фея умчалась, как вихрь, примчалась обратно. – Переведена в неврологию.

И они поднялись на два этажа выше. Снова она побежала выяснить номер палаты, а он, достав из сумки белый халат, надел его и вошел в отделение. Встал у окна, рядом с пожилой парой, и наблюдал, как девушка бегала от двери к двери. Наконец, она вышла в коридор вместе с доктором. У дока было озабоченное лицо, он кивал, что-то ей сказал и вдруг метнулся за угол.

Сестричка помчалась к выходу, посетитель отвернулся к окну, она пробежала мимо него, а он спокойно пошел по коридору к тому углу, за которым поспешно скрылся доктор. Шел и смотрел на номера палат, будто искал нужную, – это частая картина в больницах, не вызывающая к посетителям интереса. Вдруг из-за угла выглянул доктор – они чуть не столкнулись друг с другом, – и врач бросил кому-то через плечо:

– Да, сейчас она приведет его.

А замаскировавшийся посетитель, которого должна была привести сестричка, покосился на доктора и вдруг заметил рядом с ним какого-то коренастого мужика. Из-за двери палаты выглянула еще чья-то подозрительная рожа, и посетитель поспешил к противоположному выходу. По лестнице он слетел пулей, быстро очутился на улице, запрыгнул в машину с тонированными стеклами и скороговоркой рассказал водителю о том, что он видел в больнице, закончив:

– Там подстава! Нас ждут. Поехали?

– Погоди. Раз там подстава, они заставят ее составить фоторобот.

А София увлеченно писала…

– Мне было чрезвычайно трудно отталкивать его, не подпускать к себе, – делился с ней своими вчерашними ощущениями Виктóр, сидя в карете Марго. – Я даже не могу сказать вам, как я это проделывал… Но в последний момент, признаюсь, мне стало страшно, когда я ощутил его полную власть надо мной, и тут он сам отказался от сеанса. Этот человек, без сомнения, обладает огромной силой. Держитесь от него подальше, Маргарита Аристарховна!

– Мне он злодеем не показался, напротив, месье Медьери обладает определенным обаянием, он доброжелателен, аристократичен, – поделилась и она своими впечатлениями, но как будто и сама сомневалась в том, о чем говорила. – Умеет поддерживать интерес к себе…

– Вот-вот, умеет поддерживать к себе интерес!

Марго усмотрела в словах князя заурядную мужскую ревность к чужому успеху, посему не удержалась от язвительной ноты, но чуть заметной, ведь обидеть кого-то даже интонацией – нехорошо:

– Полагаете, это дурно?

– Мне думается, он заставляет людей интересоваться им, навязывает им свою особу.

– Больно уж мудрено, Виктóр. У меня к вам просьба…

– Заранее согласен на все ваши просьбы…

– Ах, оставьте! – рассердилась Марго. – Мне без надобности ваши безупречные манеры, сражайте ими незамужних глупых девиц. Месье Медьери объездил весь свет, он изучал медицину в разных странах, он может оказаться полезен, его знания нам нужны! А вы, коли имеете желание отыскать Элизу и жениться на ней, помогите мне!

– Что я должен делать? – уже без фиглярства спросил он.

– Во-первых, поддерживать беседу, а не подлавливать Медьери на каждом слове, не уличать его в промахах и не становиться в такое положение, будто умнее вас на свете и не бывает людей! Во-вторых, не злите графиню, опять же, своим несносным поведением. В-третьих, запоминайте все, что нам скажет Медьери, а также и то, что покажется вам странным, непонятным.

– Уж не его ли вы подозреваете в похищении Элизы из могилы?

– Бог с вами, – досадливо поморщилась Марго. Предприятие обречено, если компаньон твой видит всего лишь два оттенка: черное и белое, это очень узкие рамки, не дающие простора для мысли. Марго пожалела, что взяла князя с собой. – Виктóр, я очень вас прошу, помогите мне создать доверительную атмосферу, польстите уж ему, в конце концов, но мне нужно как-то выведать его секреты!

– Извольте, я сделаю все возможное ради вас.

– Ради себя, друг мой, – поправила она. – Ради себя и Элизы!

С минуту они ехали, глядя в окна кареты и отвернувшись друг от друга, наконец, Виктóр усмехнулся:

– Нас послушать – так обоим пора в желтый дом, на лечение!

– Вот и замечательно, что никто нас не слышит. Или вы сомневаетесь, что Элиза…

– Сомневаюсь, часто сомневаюсь, – неожиданно признался он, да так искренне и с такими проникновенными интонациями в голосе, что Марго стало жаль его. – Я точно знаю, что видел ее, а как подумаю об этом… Этого же не может быть!

– Перестаньте, Виктóр. Вам чуть голову не проломили или вы и в этом сомневаетесь?

– М-да, голова болит, – снова усмехнулся он.

– Ваша голова умнее вас, верьте ей.

К сожалению, Марго, зная больше князя, не могла ему рассказать всего: она не имела на то права.

Медьери склонился, целуя руку Марго, но, когда он выпрямился и уставил в нее свои глаза, кстати, тоже слегка зеленоватые, а если точнее, болотного цвета, у нее замедлилось течение крови, да и сердце словно бы начало засыпать. Вероятно, она еще находилась под воздействием вчерашнего сеанса, ее сознание было подготовлено только к каким-то необычным поступкам со стороны Медьери. Во всяком случае, Марго не желала признавать за ним некую особую силу и умение властвовать над другими, ее потянуло что-то делать и говорить назло венгру, а это было бы глупо. Поэтому, сидя за столом, она больше помалкивала, ловя на себе недоуменный взгляд Виктóра, ведь «заявить тему» должна была именно Марго. Но, может статься, графиня Ростовцева ждала от него первого шага, потому и просила его о помощи? Виктóр отважился на этот шаг, вместе с тем он опасался вызвать недовольство Марго, которая не всегда умела его скрывать.

– Я должен извиниться перед вами, месье Медьери, что помешал вам вчера провести сеанс.

– Пустое, князь, – сказал тот. – Вы не могли мне помешать, но у меня правило: никакого насилия. Этого же правила придерживаются и мои учителя, считая, что, ежели не образовалось взаимного доверия, сеанс следует прекратить, иначе можно навредить пациенту.

– Хотите сказать, метод внушения применяют и в медицине? – Виктóру неплохо удалось завязать диалог.

– Применяли, еще с древнейших времен, князь, только называли его по-разному или вообще никак не называли, просто обладали особыми знаниями.

Настал черед и Марго подключиться к их беседе:

– А скажите, можно ли человеку внушить, будто он умер, а потом достать его из могилы и вернуть к жизни?

Она протараторила эту фразу на одном дыхании. От волнения язык Марго нередко скакал впереди ее мыслей, а скороговоркой она всю себя выдавала – свое нетерпение и неумение держаться невозмутимо, потому сперва она обычно краснела, а затем злилась. На удлиненном лице венгра, казалось, пребывавшего в состоянии абсолютного покоя, ничто не обозначилось, но он нервировал Марго, когда смотрел на нее так пристально: это граничило уже и с неприличием. Вообще-то, даже и не граничило. Столь откровенно проникать в душу – а именно туда Медьери и устремил свой взор – какие уж тут границы!

– Дорогая, – растерянно пролепетала графиня Шембек, шокированная ее вопросом, – что это вам вздумалось о таких ужасах говорить?

– А вы, графиня, разве не слышали о мертвецах, разгуливающих по городу? – бросила ей встречный вопрос Марго. – Говорю я о том потому, что это касается моих знакомых. Когда б один человек только сие утверждал, то понятно: он не в себе. Но умерших, которых уже давно похоронили, встретили несколько человек.

– Да-да, сейчас много ходит подобных слухов, – сказала графиня Шембек. – Признаться, меня пугают призраки. Я вызывала священника, он освятил мой дом и отслужил молебны по всем усопшим и живым.

Виктóр не посмеялся над ее суевериями, как он это сделал бы прежде, а поддержал Марго:

– И мне хотелось бы знать – что это может быть?

Марго отплатила венгру тем же: уставилась ему глаза в глаза, и, как ни хотелось ей увести взгляд, она все стойко выдержала, рассказывая сочиненную ею на основе были историю, свалив все в одну кучу:

– Представьте, месье Медьери: молодой человек был похоронен с месяц тому назад, свидетелей тому, разумеется, имеется много. Но однажды ночью его видят старая нянька и сторож, прямо в том доме, где он и жил. В другую ночь его видит бывшая любовница и ее служанка, потом его встретила невеста… Невеста говорит с ним, берет его за плечи, желая задержать…

На секунду она прервала этот эмоциональный поток фраз, чтобы вздохнуть, и в это время графиня Шембек завороженно вымолвила:

– А призрак?! Что он сделал?

– Призрак – это нечто летучее, далекое от реализма, – сказал Виктóр и продолжил ее «сочинение»: – А невеста утверждает, будто ее жених предстал перед ней во плоти и был… живым человеком! Ощутив жизнь в его теле, невеста… упала в обморок. Очнувшись, она не увидела рядом с собою покойного жениха.

– Вы, князь, слышали это из первых уст? – спросила хозяйка дома.

– Да, из первых. Имени невесты, простите, я вам не назову.

А Марго вновь уперлась взором в венгра:

– Вы, месье Медьери, так и не ответили: возможно ли после сеанса магнетизма достать человека живым из могилы?

– Нет, мадам, сие невозможно, – твердо заявил он.

Ах, как же разочаровалась Марго, ведь ее версия, получи она подтверждение, все объяснила бы, а теперь как ей быть?

– Почему? – вымолвила она.

– Потому что у гипноза существуют свои ограничения. Ежели я подчиню себе человека и не помогу ему выйти из состояния сна, через какое-то время он проснется сам, таким же, каким он был и до нашего сеанса. Времени уйдет на его пробуждение мало, а в могиле он задохнется без воздуха. Но не это главное, господа. Никому не удастся загипнотизировать человека до состояния мертвеца, по крайней мере, мне подобные случаи неизвестны, хотя…

– Что? О чем вы вспомнили? – подхватила Марго.

Медьери встал из-за стола, медленно прошелся по столовой, казалось, он собирается с мыслями, видимо, чтобы доступно объяснить гостям и хозяйке некоторые явления и при этом не напугать их. Лакеи принесли чай и все, что полагалось подать к чаепитию, расставили тарелки и блюда и удалились. А Медьери все медлил…

Скажет тоже Виссарион Фомич: поспи! Тут уж не до сна – Пискуновым овладело вдохновение. Из полицейского участка он прямиком отправился к дому Оськи, а район-то там – дрянной. Дороги скверные, на них громадные лужи не высыхают даже в засуху, грязища так и липнет к ногам. Улицы узкие, собаки гавкают, петухи орут, ворота везде высокие – за ними и не разглядишь, что во дворах происходит, а вот всякий прохожий – на виду, здесь не спрячешься. Но Пискунов тонок был телом, ему и деревца достанет, чтоб он сумел за ним притаиться. Вытерев штиблеты о траву, он присел на лавку у забора. Перед лавкой росли густые кусты, а на кустиках листики шуршали, так что сыщик надежно спрятался. Одно неудобство – холодно, ветер, пасмурно… С другой же стороны – дождь не льет, значит, везение своим присутствием осчастливило-таки господина Пискунова. Жаль, кишки опять пустые, а вчера ужин был царский, правда, потратился сыщик изрядно – аж семьдесят семь копеек заплатил да три на чай оставил! Впредь надобно экономнее быть, а то Зыбин за растрату заругается.

Любил он слово «господин», бывало, как размечтается, как унесется в свои фантазии, а там он не сыщик Пискунов, прозябающий на съемной квартире, а князь Пискунов! И все к нему обращаются – «ваше высокопревосходительство»…

Оська вышел из дому, неся плетеную кошелку. Пискунов последовал за ним по пятам, и все – пешим, а как стало возможно, он извозчика кликнул, сел в коляску и приказал:

– Поезжай, любезный, за тем белобрысым пареньком с плетеной корзинкой. Да не торопись, шагом пусти свою лошадку.

Совсем другое дело – сидеть в коляске, не сбивать понапрасну штиблеты, не мучить ноги. И по сторонам можно поглядеть, какой-нибудь девице комплимент бросить или шляпу приподнять, приветствуя ее. Незнакомы – так что из того?

Увлекся Пискунов городским пейзажем и барышнями, пропустил, куда Оська делся, и запаниковал, вскочив на ноги:

– Где он, где?! Белобрысый, спрашиваю, где?

– Туточки свернул, – указал своей острой бородой извозчик, натягивая поводья. – Погляньте, вон он.

Вот и кончилось удобство. Улочка, по которой Оська пошел, была узенькой – коляска с трудом по ней протиснется. Пискунов спрыгнул, сунув грошик в землистую ладонь извозчика, и бросился вдогонку.

Черт возьми, Оська снова вышел на большую улицу, где простой народ не живет, а Пискунов извозчика-то отпустил! Догоняя ничего не подозревавшего Оську, входившего в ворота, сыщик столкнулся с какой-то девицей, и та едва не упала.

– Прошу прощения, – приподнял котелок Пискунов и поклон галантный изобразил, а девица…

– Пшел вон, хам! – надменно, презрительно прошипела она. – Ступай на конюшню, там твое место!

Глядя ей в спину, Пискунов посетовал про себя: дескать, нехорошо красивой барышне, молоденькой, явно образованной, такие оскорбительные слова произносить… Она подбежала к карете, дверца которой открылась будто сама собой, изнутри высунулась мужская рука, девица ухватилась за нее и влетела в карету. Пискунов вдруг опомнился: а где же Оська?!

Марго утомилась дожидаться, когда Медьери соизволит, наконец, открыть рот.

– Вы столько путешествовали, – негромко произнесла она – а то вдруг он впал в транс, загипнотизировав самого себя? – Вы изучали медицину в различных экзотических странах, неужто и там не встречалось вам сходного случая? Почему вы молчите?

– Оттого, сударыня, что я пытаюсь провести некую параллель между тем, что я видел, и тем, что услышал от вас, – сказал Медьери.

– Иштван, умоляю, – вспорхнула графиня Шембек и подошла к нему, – расскажите нам о том, что вам довелось увидеть, а все эти параллели мы сами проведем, верно, Маргарита Аристарховна?

– Извольте, – сдался он. – Но об этом чуть позже. Я бывал на Гаити, господа. Тамошние аборигены охотно рассказывают о колдунах, способных на время умертвить любого человека, затем откопать его, оживить и превратить в послушного своего раба, который беспрекословно выполнит любую его волю.

– Стало быть… – оживилась Марго, но он ее прервал:

– Это легенда, сударыня, не более. Ни одного зомби – а именно так называют живых мертвецов на африканский манер – я не видал. Тех, кого мне показывали, уверяя, будто они и есть зомби, легко разоблачает современная медицина.

– А кого вам показывали? – осведомился Виктóр.

– Людей, не способных отвечать за свои поступки, вы таких сами встречали, и не раз, князь. У них обычные психические расстройства, не подлежащие лечению. Вижу, Маргарита Аристарховна, вы не удовлетворены? Я плохо помню, что за обряды проводят колдуны, так как не придал особого значения их легендам и таинствам, найдя тому научное объяснение. Но коль вас это так занимает, я отыщу свои записки и предоставлю их вам. В путешествиях я вел дневники, куда подробно записывал все, что я услышал, увидел, узнал.

– Буду весьма вам признательна, – согласно закивала Марго. – А о чем вы хотели рассказать позже?

– О, господа, это поистине уникальный случай. – Медьери вернулся на свое место, а располагалось оно напротив Марго; ей он и поведал: – В Индии я пробыл без малого три месяца, и один мой друг, английский подданный, любезно сопровождал меня повсюду, объясняя то, чего нам с вами никогда не понять. Я видел великолепные храмы, неподражаемую роскошь и совершенно неповторимую нищету. Однажды мне довелось стать свидетелем странного эксперимента, который до сих пор остается для меня загадкой. Среди индусов есть племя йогов, в нашем понимании – это абсолютные аскеты, отрекшиеся от материального существования, между тем они преданно следуют религиозным правилам и предписаниям, жесткой дисциплине, совершенствуя свое тело и дух. Вообразите, господа: пожилой человек, лет шестидесяти, закручивается в такие узлы, что и понять нельзя – где его голова и почему вместо нее мы видим ноги?

– Неужели такое возможно? – засомневалась графиня Шембек.

– Владение собственным телом – одна из главных дисциплин у йогов, – сказал он. – Каждый день они посвящают физическим упражнениям многие часы, таким образом достигая совершенства тела и духа. И вот мы с моим другом наблюдали, как сидящему со скрещенными ногами йогу залепили ноздри и уши воском, плотно замотали его в тряпки и… закопали. Довольно глубоко закопали, самому ему оттуда было невозможно выбраться.

– Закопали?! Живого?! – всплеснула руками графиня Шембек.

– Живого, – подтвердил Медьери.

– Видно, индусы – народ дикий, варвары, – сделала вывод она.

– Отнюдь нет, – возразил венгр. – Индусы – народ с древней культурой, которую они хранят на протяжении веков, просто от нас, европейцев, Восток так же далек, как звезды на небосклоне.

– Бог с ними, со звездами, – взмахнула платком графиня. – Что же дальше было с тем несчастным, которого столь жестоко закопали?

– Через двое суток его откопали, вынули воск из его ноздрей и ушей, растерли его какими-то мазями, согрели, и… он предстал перед нами живым и невредимым, словно и не пробыл под землей без воздуха столько времени.

– Быть того не может! – категорично заявила Шембек.

– Отчего же, графиня? – подал голос Виктóр, внимательно выслушавший этот рассказ. – В мире предовольно всяких необъяснимых диковинок, загадочных и таинственных. Полагаю, и через сто лет наука будет продолжать топтаться на месте, не дав им никаких разъяснений.

– Князь, о чем вы! – тоном, не терпящим возражений, сказала она. – Да как можно без воздуха столько пробыть?! Коль вы не помните, так нырните под воду, задержите дыхание, но вы и минуты не продержитесь, а здесь – двое суток! Признайтесь, Иштван, вы нарочно решили ввести нас в заблуждение, чтобы мы восторгались вашими познаниями, недоступными нам, потому как проверить их мы не сумеем?

Он рассмеялся, это произошло с ним впервые за время беседы:

– Вы так дурно думаете обо мне? Нет, сударыня, человек, много повидавший, оценивший, как он убог по сравнению со всем остальным миром, в славе не нуждается. А для индусов тот йог – вполне обыденное явление, то есть они этому не удивляются. Дело в том, что йоги способны на время отделять свою душу от тела, а потом возвращать ее обратно.

Не меньше, чем саму хозяйку дома, Марго потряс этот рассказ, но в отличие от нее она преследовала другие цели:

– Значит, имитация смерти – реальна? Коли ваш йог продержался под землей двое суток, то и другим людям подобный фокус доступен?

– Ошибаетесь, мадам, – возразил Медьери. – Йог не имитировал смерть, он тренировал себя, и ему в этом помогали. Живому, а не мертвому! В Индии вообще не принято закапывать тела покойных в землю, их сжигают, что весьма правильно. Круглый год там стоит жара, затем неделями стеной льют дожди, не прекращаясь, что способствует распространению эпидемий. Чума и холера там – частые гости.

Марго хотелось верить, что тайна уже раскрыта, следовательно, недалек тот час, когда обманщиков выведут на чистую воду. А как же иначе растолковать появление Загурского и Элизы? Покойники запросто не ходят в гости к себе домой и тем более не уносят ценности!

– Вы меня не поняли, – с жаром сказала она. – Ежели в Индии умеют долго не дышать, то научиться этому можно и впоследствии воспользоваться сим умением, чтобы представиться…

– Умершим? – догадался Медьери. – Исключено, мадам, поверьте. Йоги достигают подобных результатов путем многолетних ежедневных тренировок, а секретов своих они никому не выдают. Никому!

– Но вы же не суеверны? Как еще вы объясните сии странные видения, которые можно руками потрогать? Слышно, как призраки дышат…

– Думаю, у ваших «призраков» есть какой-то свой секрет. Я бы не прочь на них поглядеть, мадам. Мне, как человеку, занимающемуся наукой, крайне любопытно, почему они ходят по земле?

Графиня Шембек не выдержала и взмолилась:

– Довольно, господа! Иначе я не усну этой ночью, призраки будут мне во всех углах мерещиться. Маргарита Аристарховна, сыграйте нам что-нибудь, я обожаю, когда вы играете.

– Что ж, – улыбнулась Марго, – для нашего гостя я, пожалуй, сыграю… одну из венгерских рапсодий господина Ференца Листа.

Следуя к роялю, Медьери заметил с воркующей интонацией:

– Мне приятно, что в России не знают, где находится Венгрия, но ее великого композитора и виртуозного музыканта знают все. Впрочем, я венгр лишь наполовину, моя мать из России, я и сестра ей обязаны своими познаниями в русском языке.

– Положим, по-русски вы говорите лучше тех, кто прожил здесь всю жизнь, – отпустила ему комплимент Марго.

– Благодарю вас.

– Не стоит, это правда.

Разминаясь, пальцы Марго пробежались по клавишам, но вот она сосредоточенно задумалась, и через минуту в гостиной зазвучали чарующие звуки.

10

Медсестру обнаружили в больничном парке, рано утром. Убита предположительно ножом, поздно вечером, во время своего возвращения домой. Два удара в живот ей нанесли на дорожке, ведущей к выходу, – на утрамбованной земле обнаружили кровь, затем девочку оттащили к ограде и бросили там. Свидетелей – ни одного. Нетрудно догадаться, что над причиной убийства в милиции долго не ломали себе головы, в данном случае она была очевидна.

В больницу выехал сам Ким Денисович, чуть позже подъехали Артем, Вовчик и следователь, так как новый труп смело можно было вносить в список под номером «четыре». Еще им вчера сообщили, что некий мужчина лет тридцати пяти расспрашивал медперсонал, на каком этаже и в какой палате лежит найденная на улице девушка с переохлаждением. Но отчего-то он не пришел в палату, где его встретили бы два оперативника. Ждали ночи, полагали, что он придет за ней именно тогда. Не пришел… А утром – новый труп. Стоя над телом девушки, Ким Денисович лишь качал головой из стороны в сторону:

– Ай, сволочи!.. Совсем ребенок… Это уже наше упущение, надо было ее срочно изолировать. Артем, что там с опросом?

– Изучаю круг знакомых Усманова и Яминой.

– С ума сошел? – устало вымолвил Ким Денисович. – Что там изучать? Ты уже должен был половину народу из одного хотя бы списка опросить.

– Это было бы глупо. Я ж могу нечаянно попасть на убийц и не угадать этого, зато они получат карт-бланш.

– Почему ты решил, – потерял терпение и выдержку Ким Денисович, – что имена убийц внесены в их трубки?!

– Потому что они оба раза беспрепятственно вошли в чужие квартиры и так же вышли, причем один раз, считай, средь бела дня, да и сумерки я не отношу к ночному времени. Не знаете ли, как они это проделали? Гадать не стоит, боюсь, не угадаем.

– Пока ты там «изучаешь», мы получили еще один труп!

– Свидетельница, – вздохнул догадливый Вовчик. – Чтобы она не опознала того, кто пришел «навестить» Алину.

– Ну, теперь засаду можно снимать, – досадливо пробурчал Ким Денисович. – Эх, такой случай упустили! Ребята, поторопитесь с опросом.

Артем и Вовчик действительно занимались «изучением», по-другому и не скажешь. Поскольку народу в списках значилась уйма, задание изучить будущих свидетелей дали… следователю. Тот не оскорбился – мол, вы кто такие, что вы тут мне указываете, – а увлекся этой идеей, и даже больше: он завел на людей этих своеобразное досье, записывал свои личные впечатления в блокнот. Его опыт позаимствовали Артем с Вовчиком, ведь человеческая память по свежим впечатлениям, отраженным на бумаге, отлично восстанавливает живую картинку.

Смысл всех этих приготовлений был такой – найти слабое звено. Проанализировав личность Усманова, Артем пришел к выводу, что он, как южный человек, любил женщин, наверняка не слишком ими дорожил, значит, часто их менял, тем самым явно кого-то обидел. Вот и начал Артем с женских фамилий, но он не опрашивал женщин, а, выяснив их домашние и рабочие адреса, ездил смотреть на этих дам. Нет, это не было глупостью. Иной раз внешность много о чем рассказывает, и не черты лица и фигура имеются в виду, а выражение. Если мы видим тоску в глазах, обидчиво опущенные уголки губ, предательскую маску неудачницы, «брошенки», то такая женщина вывалит любому всю негативную информацию о своих знакомых. Это – как правило, имеющее весьма редкие исключения.

К тому же, если это ему удавалось, Артем ненавязчиво расспрашивал об этих женщинах их соседей и коллег, прикидываясь при этом волокитой, и примерно так строил диалог:

– Слышь, мужик, кто вон та, в желтой юбке и черной куртке?

– А, Тина? Что, понравилась?

– Ага!

– Не, номер не пройдет, поищи другую.

– А че? – обижался Артем.

– Она любит рестораны, пароходы, страны заграничные, подарки… Судя по твоей тачке и упаковке, ты ей этого не предоставишь.

– А чем тебе мои тачка и упаковка не нравятся?

– Мне-то все равно, а вот ей не понравятся, поверь.

– Слышь, а кто ей сейчас нравится?

И в таком духе – несколько дней подряд, с утра до вечера. Нет, когда это требовалось, Артем «надевал» на себя другой образ – все зависело от предположительных предпочтений его собеседников.

Ким Денисович вызвал его вместе с Вовчиком, поставил диктофон на стол, переплел пальцы и предложил:

– Послушайте, может, что-нибудь полезное выудите.

«– Алина, это тебе, – раздался в диктофоне голос Софии, – апельсины, яблоки, конфеты… Бери, бери, это разрешено…»

При звуках ее голоса у Артема непроизвольно изменялась мимика – из сосредоточенно-неприступной она становилась мечтательной какой-то. Вовка, сволочь, не постеснявшись выдать его тайну (хотя о ней и так все давно знали), наклонился вперед и заглянул Артему в лицо – дескать, как на тебя воздействует голос твоей милой? Артем послал ему взгляд громовержца, и Вовчик принял прежнее положение, многозначительно подмигнув Киму Денисовичу.

«– Как ты себя чувствуешь? – поинтересовался Маркел Кузьмич.

– Спасибо, хорошо, – ответила Алина.

– Тебе не будет трудно, если мы продолжим?

– Не знаю.

– Успокойся, я тебе помогу. Ты веришь мне?

– Да… верю…»

– Я немного прокручу дальше, – взяв диктофон, сказал Ким Денисович. – Тут у них затянулось: «верю – не верю, хочу – не хочу». Думаю, хватит…

«– Нет, он меня не обижал, он был хороший, – говорила Алина. – Фамилии у него нет, просто – Раф.

– У вас были близкие отношения? – задал вопрос Маркел Кузьмич. (Бедняга немножко отстал, не знает, что молодежь близкие отношения называет по-другому.)

– Спали, что ли? – уточнила Алина. – Да, спали. Он обожал меня, дарил мне красивые вещи, возил повсюду…

– А с другими он тебя заставлял спать?

– Раф никогда меня не заставлял, он только просил меня помочь ему. Это случалось редко.

– И в чем же заключалась эта помощь?

– Ну, я уходила с мужчиной к нему домой, мы занимались сексом, я подсыпала ему снотворное, и он засыпал. А я искала что-нибудь нужное.

– И забирала с собой?

– Нет, Раф не заставлял меня воровать. Я фотографировала разные документы, иногда – себя и мужчину в постели, когда об этом просил Раф.

– Понятно. Где живет твоя сестра?

– Под Воронежем.

– Она взяла фамилию мужа, когда вышла замуж?

– Да. Теперь она Бук. Кристина Бук. Я давно с ней не виделась, мне было хорошо, я и забыла про нее.

– А что Гриша, ее муж? Какой он?

– Противный! Хитрый. Папа и мама не любили его. Папа рассердился на Кристину и Гришу… не знаю, за что. Он ехал, собираясь о чем-то поругаться с Гришей… и… и сказать, что Кристина ничего не получит.

– Что она должна была получить?

– Да при мне это не обсуждалось, я просто однажды подслушала, как папа это сказал маме и назвал Гришу негодяем и ублюдком. Мне было интересно, но я ушла, так как боялась, что меня застукают. А потом… потом… кемпинг…»

Ким Денисович выключил запись, перевел взгляд с Артема на Вовчика. После паузы, указав ладонью на диктофон, он усмехнулся:

– Как это вам?

– Не знаю, как вам, – взял слово главный болтун, Вовчик, – а у меня такое предчувствие, что так мы быстрее раскроем преступление двухгодичной давности, произошедшее не у нас.

– Эх, как тебя занесло! – хмыкнул Ким Денисович.

– Так все само же в руки идет, – оправдался тот.

– Съездить к сестричке этой надо, – поступило предложение от Артема.

– Не спеши, я уже сделал запрос, – сказал Денисович. – Вдруг Кристина и ее муж выехали из своей глухомани? Зачем нам-то зря мотаться? Надеюсь, вам понятно, что тут действует преступная группировка, почему-то перекочевавшая к нам. Идите, работайте.

Тину он все же и выбрал. Виляя задом – а он у нее был выдающийся, – цокая невозможно высокими каблуками, Тина села в машину желтого цвета, и Артем постучал в окошко. Она опустила стекло и нагловатым тоном спросила:

– Чего надо?

Артем ей под нос удостоверение и сунул, нацепив на лицо доброжелательную мину. Прочитав, кто он такой, Тина вовсе в обморок не упала, еще раз оценивающе оглядела его (кстати сказать, вид у него был заморенный) и кивнула в сторону дверцы со стороны пассажирского сиденья:

– Садись.

В салоне стоял терпкий запах духов, смешанный с ароматами выделанной кожи и новой бумаги – в упаковках на заднем сиденье лежали свертки из магазинов.

– Усманова знаешь? – небрежно бросил он ей первый вопрос.

– Ну, знаю.

– Почему я с тобой хочу поговорить, ты…

– Догадываюсь, – фыркнула она. – Короче!

– Тебе, я вижу, некогда, мне – очень некогда, и у меня есть предложение, как нам сэкономить время. Ты даешь мне всю информацию о нем и о его друзьях-товарищах, любовницах-подругах, и мы с тобой разбегаемся в разные стороны.

Ее явно прельстила эта идея:

– Я всех не знаю.

– Ничего, свисти, что знаешь. Начнем вот с чего: какие у тебя были с ним отношения?

– Постельные. – Современные девушки не стесняются говорить о своих связях. – Нет, я бы предпочла нашего мужика, но они же все – нищие, пьют, матом ругаются…

– Так-таки все?

Тина скользнула по нему раздевающим взглядом, улыбнулась – с намеком – порочно изогнувшимися губами:

– Ну, ты же мне не попался… Можем исправить мое мнение.

– Я женат.

– Жаль. В общем, Ус – так его звали некоторые, – как восточный человек, ухаживал со щедростью шейха, но, добившись любви, он вскоре терял интерес к побежденной женщине, атакуя другую. Так получилось и со мной, а я, дура, родила ему ребенка! Надо отдать ему должное, Ус не оставлял меня без помощи – опять же, это перевес не в пользу наших мужиков, которые делают все, чтобы только не платить алименты. Мне не пришлось подавать в суд, он сам раз в месяц мне звонил, я приезжала, он давал мне деньги и не требовал отчета.

– Хороший человек, – оценил Артем.

– Да говно он!

– За что его убили с такой жестокостью, ты в курсе?

– Будь я в курсе, завалили бы и меня. Он махинатор, мошенник, как я догадываюсь, а уж хитрющий… Улыбается, льстит, угождает тебе, а на самом деле является первейшим твоим врагом! Не удивляюсь, что его подрезали.

– Ямина Светлана тебе знакома?

– Пф, конечно! Это давнишняя любовь Уса, – ядовито сказала Тина. – Периодически он к ней возвращался – после очередной бабы, и Ямина его принимала. Но он надолго не задерживался у нее, опять прыгал на новую бабу, и, что удивительно, Ямина ему это прощала, с пониманием относилась к его слабостям.

– Общие дела у них были?

– У нее скорняжная мастерская, но это так только называется – мастерская, а глянешь – завод, в натуре. Химичили они что-то с мехами.

– И ты говоришь, что не в курсе его дел?

– Да на фиг мне его дела! – обозлилась Тина. – Козел, не мог поаккуратнее красть у своих же! Кто мне теперь бабки давать будет? В последний раз я приехала к нему за деньгами седьмого, и Ямина как раз позвонила и что-то в трубку ему верещала. Ус занервничал, отдал мне деньги и, выпроваживая меня, в трубку ей сказал: «Кто еще знает, что ты в обход них партию загнала?» Что она ответила, не знаю. Ну, а теперь соображай, что это за партия, если она шила шубы и шапки под марками известных брендов?

И последнее, что интересовало Артема:

– Скажи, тебе знакомы эти клички: Раф, Сапа или Сапсан?

– Впервые слышу.

Вечерело, когда Лика вошла в управу. Но она не побежала к начальнику, чтобы узнать, куда пропал Артем, как делала уже не однажды, а двинулась по коридорам, выбирая, к кому бы заглянуть. Вдруг Инесса из кабинета вырулила, и Лика остановилась:

– Здравствуй.

– Привет. Ты к кому?

– К тебе. Можно?

– Заходи, я скоро вернусь. К шефу сбегаю…

Раньше Артем приводил сюда Лику на праздники, она многих знала лично, а с Инессой даже перезванивалась, но поддерживала знакомство с нею в своих корыстных целях. Войдя в кабинетик размером с карцер, Лика, снимая перчатки, уставилась на девушку, собиравшую бумаги в папку, видимо, помощницу Инессы.

– Вам…

– Я к Инессе, – перебила Лика. Она не выносила всего, что ей мешало или хотя бы чуточку тормозило ее на пути к цели. В данном случае девочка тут явно была лишняя, и Лика придумывала способ убрать ее из кабинета. – У меня конфиденциальное дело…

– А я уже ухожу, не волнуйтесь.

– С чего вы взяли, что я волнуюсь? – раздраженно спросила Лика.

Девчонка пожала плечами и, не вступая в пререкания, подхватив сумку, выскочила за дверь. Лика замерла и просидела, окаменев, как льдина, пока не вбежала Инесса и не плюхнулась на стул, заскрипевший под тяжестью ее тела:

– А вот и я. Давно мы… Лика, что стряслось?! На тебе лица нет!

– Кто она? – прозвучал короткий вопрос.

Артем о своей личной жизни никому ни слова не говорил, но скрыть правду в коллективе, который тебя знает и «считывает» информацию даже по твоему чиханию, а потом вызнает подробности окольными путями, не удалось бы даже Штирлицу. И уж кто-кто, а Инесса тем более все знала. Хоть дознаватель она и слабый, зато интриганка крепкая, но по крайней мере не вредительница.

– Ты про кого спрашиваешь? – прикинулась «тормозом» Инесса.

– У Артема кто-то есть! Кто она?

– Спросила бы у него.

– Он не ночует дома.

– Правильно. На стульях спит, в кабинете, потому что аж четыре убийства нам привалило разом, он не успевает.

– А она?

– Она спит дома, – все же проговорилась Инесса. – С ним там ночует Вовка… то есть они на стульях спят… э… Вовка на одних, Артем – на других.

– Я хочу посмотреть на нее! Не бойся, глаза ей я не полезу выцарапывать.

Не отстанет ведь, про ее бзик все знают! Инесса поднялась и с явной неохотой пошла к двери, не зная, под каким предлогом ей ворваться в кабинет Софии с подружкой Артема под ручку. Подходя к кабинету, она с облегчением вздохнула, так как дверь оказалась чуточку приоткрыта. София стучала по клавиатуре компьютера. Приложив палец к губам, Инесса указала глазами на щель, Лика уперлась плечом в стену и почему-то опустила голову, вглядываясь в свою соперницу.

– Чем она занимается? – спросила она шепотом.

– Сводки пишет, пресс-служба как-никак.

А София сводки успела уже не только написать, но и развезти, и, поскольку работы пока больше не было, она воспользовалась свободным временем, чтобы…

Продолжить собственный детектив

Ух и продрог Пискунов, аж до ребер и до самой сердцевины позвоночника! Экономя на извозчике (эти деньги разумнее потратить на ужин), он трусцой бежал в участок, его высокоблагородие господин Зыбин обычно задерживался, когда расследованием занимался, должно быть, и сегодня он на месте окажется. Пискунов не знал, что это за дело такое, но догадался: раз Виссарион Фомич самолично поручения раздает, значит, случай чрезвычайный. Тайный! Пахло делом государственной важности! И тут постараться надо, вывернуться наизнанку, чтоб начальство тебя заметило, приветило и обласкало. Эдакий ум, как у Пискунова, достоин лучшей доли, кресла, там, начальственного, да хоть бы сыщиками командовать – и то ладно. Подметки от штиблет точно скоро оторвутся…

Виссарион Фомич действительно находился в своем кабинете, он чай пил и бумаги читал.

– Можно-с? – просунув в дверь голову, спросил Пискунов.

Зыбин утвердительно кивнул, не отрываясь от бумаг, сыщик вошел и стал по стойке «смирно» напротив стола.

– Разрешите доложить?

– Докладывай, – отложив бумаги, сказал Зыбин.

– Половой Оська побывал в доме на Славяновской улице, дотемна сидел там, затем пошел в трактир, где и находится по сию минуту.

– На Славяновской? – задумался Зыбин. – Там, кажись, состоятельные люди живут. Что за дом, адрес знаешь?

– Так точно-с, ваше высокоблагородие, дом значится под номером двадцать семь. Дом-то большой, с колоннами и оградой, однако поистрепался, я бы сказал, до недавнего времени он был заброшен-с.

– С чего это ты так решил?

– А с того, что второй этаж свету не имел. Я пробрался за ограду, пригляделся и заметил: во втором этаже четыре окна забиты досками. Изнутри забиты-с.

– В первом этаже, стало быть, свет горел?

– Не везде-с. Со стороны парадного темно было, но я ж дом-то кругом обошел, с тылу зашел-с. Там явно свечи горели, но заглянуть в окна не было возможности, шторы помешали-с.

Зыбин положил чистый лист рядом с карандашом и придвинул все это к Пискунову со словами:

– Ну-ка, рисуй план, что и где там расположено. – Пока сыщик рисовал, Виссарион Фомич, рассматривая черточки и надписи, рассуждал вслух: – Не помню, что за дом… Ладно, выясню. Что же половому понадобилось там? Пробыл он в доме долго, коль до самого дотемна. Ты вот что, любезный, оставь покамест полового и понаблюдай за домом.

Вдруг у Пискунова заурчало в животе, да так неприлично громко, так некультурно, что сыщик чуть сквозь землю не провалился от стыда.

– Это что, голубчик, за звуки из тебя исторгаются? – вяло поинтересовался Зыбин, будто он и не догадался, словно с ним такого конфуза сроду не приключалось.

– Пардон, – зарделся тот, – с утра не емши…

– Так поди и покушай. Мне сытые работники надобны, на сытый-то желудок голова сметливая, а на голодный – тупоумная. Ступай. Стой! Ты последи за домом, вечером тебя сменят двое, а ты завтра с утра последи.

– Всенепременнейше, – расшаркался Пискунов.

Он подался в трактир неподалеку. Еще не сев за стол, позвал полового, не взглянув на список блюд, сделал заказ:

– Принеси мне глазунью на сале-с. Да чтоб кусками сало-то, кусками… и прожарено до коричневости! Погоди, это не все. Лапши куриной неси…

И, разумеется, заказал и водку – для поднятия настроения.

Дуня влетела в комнату Марго, притворила дверь, замерла, схватившись за вздымавшуюся от частого дыхания грудь и закусив губу.

– Принесла? – подскочила с кровати Марго.

Девушка закивала, не в силах слова вымолвить: она украла ключ у экономки – старой ведьмы, сующей нос во все дыры. Марго накинула пеньюар, завязала на талии пояс, взяла подсвечник с одной свечой, но, прежде чем выйти в коридор, осведомилась у Дуни:

– Никто тебя не заметил? – Дуняшка отрицательно качнула головой. – Что ж ты дрожишь, глупая? Мы тихонько сходим и вернем потом ключ на место.

Ей-то хорошо говорить – вернем, не она же будет возвращать, а опять Дуняша, пробравшись в комнату экономки. Она думала, скончается там! Во второй раз ее графиня не заставит туда идти.

– Идем, – выглянув в коридор, позвала ее Марго.

– Барыня, – захныкала Дуня, – может, вы сами…

– Еще чего! Вдруг у меня не получится открыть? Идем.

– Отчего вы не попросили ключ? Вам бы дали…

– А коли мы найдем что-то такое, из-за чего всем стыдно станет? Вдруг мы тайну Элизы откроем, которую она скрывала от родных? Нет-нет, твоих господ нехорошо расстраивать, они и без того многое пережили. Ежели мы найдем что-либо, компрометирующее Элизу, никто не должен об этом узнать, никто, ты поняла?

Коридор был темен, в доме – тихо, но сегодня Марго уже смелее шла к комнате Элизы: вдвоем совсем не страшно, разве что чуточку…

– Открывай, – приказала она девушке.

Стоило той вставить ключ, как раздался громкий скрежет, и Марго зашикала:

– Тсс… Тчш… Потише, Дуняша!

– Я и так тихо… Ну, как все сюда сбегутся, что скажете?

– Придумаю. Потом! После. Полно тебе беду кликать, никто не сбежится, все спят. Открывай!

Щелчок… Пауза… Второй… Дуняша осторожно приоткрыла дверь, а оттого, что та скрипела безбожно, девушка зажмурилась крепко-крепко и плечи подняла. Марго втолкнула ее внутрь, вбежала сама и осторожно закрыла дверь. Дуня крестилась и шевелила губами, видимо, читала молитвы. Ну и бог с ней. Марго подняла подсвечник повыше, осматриваясь.

Элизу явно баловали. Кровать под балдахином, постельное белье из тончайшего полотна с кружевами, у кровати – коврик. Письменный стол, два стула. У стены – книжный шкаф. Туалетный столик, на нем баночки, пузырьки, расчески, ленты, шпильки – всего в избытке. Платяной шкаф… С чего же начать? Где бы сама Марго хранила записки, письма, подарки от поклонника? Почему – где бы? Она и хранит! В ящике бюро в своем кабинете, непременно запирая его на ключ. Пусть только посмеет кто-нибудь залезть туда – пожалеют, что на свет родились, будь то муж, сестра, мать или отец! Марго выбрала письменный стол, но ящики его оказались запертыми.

– Где ключи? – бросила она через плечо Дуняше.

Если только эта дура сейчас скажет, что ключи у экономки в комнате, Марго ее собственноручно прибьет! Дуня вообще ни слова не промычала, она кинулась к кровати и откуда-то выудила связку маленьких ключиков. Прекрасно!

– Скажи, Дуняша, – открывая верхний ящик, произнесла Марго, – ты не помнишь, где Элиза познакомилась с ним?

– С кем?

Комедию, мерзавка, ломает, а казалась такой чудесной девушкой, Марго даже подумывала ее к себе переманить, со временем, когда Анфиса уйдет в актрисы.

– Из-за кого она плакала, – подсказала, копаясь в содержимом ящика.

– А… Так, это… в парке они повстречались. Да, в общественном парке.

– И на балах она с ним тоже виделась?

Марго-то балы не пропускала, ибо из всех прелестей светской жизни больше всего обожала танцы. Если бы только удалось припомнить, с кем Элиза чаще всего танцевала…

– Нет, барыня, по балам он не ездил.

– Ты точно знаешь?

– Да-с. Элизанька Алексеевна балы разлюбили враз, так как ейный обожаемый на них не ездил.

Марго открыла второй ящик, перерыла там все – ничего подходящего не нашла. Затем последовал третий ящик, четвертый… Пусто!

– Черт возьми! – досадливо выругалась Марго.

В эту ночь не спал и Виктóр. Кто же способен усидеть на месте, когда разбитые надежды и мечты вдруг возвращаются обратно? Точнее – могут вернуться, но для этого нужно приложить собственные усилия, а не ждать, что кто-то их тебе вернет. Князь Дубровин, однажды уже лишившись будущего, страшился его вновь потерять, потому он решил лично отправиться на поиски. Графиня Ростовцева, сама того не желая, подсказала ему, где искать Элизу: конечно же, там, где он ее встретил. Девушка откуда-то шла, а раз уж его ударили по голове, то непременно там ее-то и поджидали. Не исключено, что эта встреча состоится и сегодня. Или завтра. В случае неудачи Виктóр собирался и днем походить по той улице, присмотреться к людям, к местности, обстановке.

Переоделся он в скромную одежду, по которой не определить, что ты за человек и каково твое происхождение. Одинокий прохожий притягателен для бандитов, а уж состоятельный прохожий просто напрашивается, чтобы его ограбили. Сапоги натянул те, что для верховой езды, других (попроще) не нашлось, а чтобы они не блестели, он стащил у кузины пудру и припудрил их до матового оттенка. Рубашка, жилет – из старья подобрал, вязаный шарф намотал на шею, а коричневую хламиду из грубой непромокаемой ткани позаимствовал у конюха. Ну, и не забыл самую необходимую вещь для путешествия по ночному городу – пистолет.

Виктóр вышел через боковой черный ход, и его никто не заметил. Впрочем, если бы и заметили – что с того? Он волен ходить, куда ему заблагорассудится и в какое угодно время дня или ночи, к тому же многочисленной родне дядюшки было глубоко безразлично, что за беда с ним может приключиться: меньше наследников – больше добычи (если дядя вскоре помрет). Приладив на голове каскетку и надвинув козырек на глаза, Виктóр смело ринулся в ночь, на продуваемые насквозь ветром улицы. Идти было не так уж далеко, просто утомительно, особенно ночью, да и погода стояла – не для прогулок, но последнее обстоятельство не остановило бы Виктóра, даже если бы полил ливень.

Мимо него пронеслась газета, кувыркаясь по мостовой, словно живая, налетела на препятствие – деревце, обняла его тонкий ствол и затрепетала под ветром. Надоел этот ветрила, но тут уж так повелось: задул ветер и, если на следующий день он не прекратился, так и будет дуть подряд три дня, а если и после этого не стихнет, то все шесть, и так далее, пока фаза луны не поменяется. Виктор любил проявления бунта в природе, в нем просыпалась жажда деятельности и появлялась уверенность, что все им задуманное непременно осуществится. При всех своих сомнениях, сегодня тоже он чувствовал: путь им выбран правильный, нужно только все точно просчитать…

Во второй уже раз Виктóр прошелся по улице, где он встретил Элизу, и остановился точно в том же месте. Он осмотрелся, но его внимание целиком было приковано к особнякам, к пространствам за оградами, поэтому Виктóр не заметил, что за ним следует какой-то мужчина. Не заметил, а мог! Мужчина стоял у тумбы объявлений, прижавшись к ней всем телом и выглядывая из-за нее без особых предосторожностей.

Марго открыла платяной шкаф, ее пальцы пробежались по карманам и складкам одежды (случается, любовные записки некоторые девицы ухищряются упрятывать в глубоких складках у швов или в отворотах рукавов).

– В парке, в парке… – пробормотала Марго, заглядывая в бальные сумочки Элизы. – А когда это было? В какое время года они встретились в парке?

– Барышня и ейный…

– Да, да, да!

– Этой осенью. В самом ее начале.

Все сумочки проверила Марго – тщетно. Так дело не пойдет!

– Дуня, поди ко мне, – приказала она шепотом, и та подошла, озираясь. Появления чертей из углов она ждала, что ли? – Дуняша, скажи, у Элизы был тайник?

– А чего это такое?

– Не прикидывайся, будто ты не знаешь! Место тайное, куда Элиза прятала свои секреты, было у нее?

– Да откуда ж мне знать, коль секреты-то прятались? Нам не положено…

– Дуня, не лги мне! – рассердилась Марго. – Она тебе доверяла, потому что с собой брала тебя на свидания с тем, из-за кого плакала!

– А без меня ее из дому не выпускали б, – возразила горничная.

– Пойми, мне нужны письма, записки к Элизе! Не может же быть, чтоб она не хранила их!

– Нехорошо, барыня, читать чужие секреты…

– Так был тайник или нет?! – теряя всяческое терпение, шепотом прикрикнула на горничную Марго. – По глазам вижу: был, был!

– Ну… Да сейчас там ничего нету.

– А куда все подевалось?

– Перед смертью барышня велели мне все забрать и у себя спрятать, а ежели с ней что случится – сжечь.

– И ты сожгла?! – ужаснулась Марго. Ей всегда очень трудно было расставаться с уже полюбившейся идеей, которая способна помочь хоть чуточку развязать запутанный узелок.

– Нет! Я просто их спрятала.

– Что ж ты раньше молчала?! – вскипела Марго. – Зачем же мы ключи крали, сюда шли и всего боялись?

– А вы не говорили, что вам в комнате барышни занадобилось, – оправдывалась горничная. – Я ж тоже грех совершила – экономке снотворного подлила, а могла и не лить, когда б знала, чего вы искать будете…

– Немедленно принеси мне письма! Это очень важно.

– Токо барышне ничего уж не поможет, – вздохнула Дуняша, направляясь к выходу.

– Кто знает, Дуня… (Чуть не проговорилась!) Я хотела сказать, Элизе на том свете станет покойнее, коли письма эти не попадут в чужие руки.

Марго сама закрыла на ключ комнату Элизы, после чего обе на цыпочках побежали по коридору. А через пять минут Дуня принесла коробочку, перевязанную накрест зеленой ленточкой, в которой лежало несколько записок.

– «Буду ждать Вас на северном выезде из города, в три часа пополудни», – прочел Зыбин очередную записку и взял другую: – «Решайтесь. Время уже против нас, помните об этом». Коротковато написано! «Будете ли вы так добры, дабы выслушать меня и получить доказательства моей преданности?» Последняя-с… «Будьте тверды в своем решении, и смысл, ради которого живут и умирают, вы узнаете еще на земле. Моя власть над вами заканчивается там, где начинается ваша власть над собою. Все в ваших руках!»

Зыбин разложил послания перед собою, умостил на столешнице локти и в хаотичном порядке пересматривал записки, словно собрался сложить из них некий пасьянс. Он вовсе не заинтересовался рассказами Медьери о необычных пребываниях под землей йогов и зомби на Гаити и в Индии, казалось, он попросту пропустил все это мимо ушей.

– М-да… – протянул Зыбин после долгого молчания, во время которого Марго не решалась заговорить с ним. – На любовные записки это вовсе не похоже, ни словечка нежного.

– Между прочим, – получила повод вступить в диалог графиня Ростовцева, – он не обращается к Элизе по имени ни в одной записке.

– А также он ни разу не подписался, не поставил даже инициалов-с. И вообще, сударыня, ежели б вы не знали, кому принадлежат эти писульки, сказали бы наверное, кто писал сие – мужчина женщине али женщина женщине? Преданной и женщина ведь может представляться, не так ли?

– Да, я бы этого не определила. Нехарактерно для влюбленного… Письма – единственное средство общения на расстоянии, а влюбленных обычно отличает многословие, они не скупятся на… нежности.

– Зато сие характерно для тех, кто предусмотрительно не желает оставить ни малейшего своего следа, – хмуро заметил Зыбин. – Скажу больше: записки написаны умным человеком, по ним невозможно вычислить, кто же этот загадочный третий. И что за странность: карету он имеет, стало быть, у него есть и состояние, а на балы не выезжал. А ежели он обладал состоянием, то мог бы попытаться попросить руки юной графини, но этого он не сделал.

– И богатые купцы имеют свои выезды, – возразила ему Марго. – Иной раз и богаче княжеских. Коли он купец или капиталист, то просить руки Элизы у графа Ростовцева ему было бесполезно.

Зыбин вновь ее не слушал, говорил сам с собой:

– Почему Элиза Алексеевна предпочла мнимую смерть, а не побег со своим обольстителем, как бегут и тайно венчаются многие девицы? Вы бы, сударыня, согласились, чтоб вас в землю закопали?

– Бог с вами! Ни при каких условиях не согласилась бы. Может, и она не знала, что ей предстоит вначале… умереть?

Очевидно, Зыбин уже с утра был настроен исключительно на возражения:

– Не знала? Тем не менее вот здесь… – Он постучал пальцем по ближайшей записке. – Здесь написано: «Решайтесь!» Что же сие означает?

– Означает, что он не был честен с Элизой.

– Это доказывает, что ваша Элиза Алексеевна была чрезвычайно глупа-с! – рыкнул Зыбин, а он был известным консерватором, не допускавшим никаких вольностей со стороны женщин. – Нынче девицы без посредников принимают решения по поводу всего, что их касается, а опосля локти кусают. Не знала она! А повстречавшись с князем, отчего она не ушла с ним? Кто его по голове дубиной-то огрел?! Знала-с!

Марго не стала вступать с ним в полемику, хотя ей было что сказать, но этого не требовалось. Сейчас им желательно было прийти к общему знаменателю, чтобы помочь бедной девушке, попавшейся в сети негодяя. А в том, что ее дружок – негодяй, графиня Ростовцева была уверена. Она рассеянно слушала Зыбина, закатившего глаза к потолку, видно, там он искал ответы на свои вопросы:

– Где же сей господин? И господин ли он? Не исключено, что это какой-то заезжий проходимец аль еще кто! У нас есть лишь почерк, но как и где раздобыть другие записи, для сравнения? Коли так продумано содержание записок, что по нему не догадаешься, о чем речь идет, не изменил ли он и почерка, когда писал? Да и сами эти воскрешения… больно уж мудрено-с, неправдоподобно!

– И все же, Виссарион Фомич, – оживилась Марго, считая тему воскрешения наиболее важной, – как ни отрицал месье Медьери, а две возможности провести некоторое время под землей для человека существуют.

Зыбин перевел на нее сонный взгляд и кисло промямлил:

– Им там, в Индии, от жары деваться некуда, только в землю и закапываться. А Таити…

– Гаити, – поправила она.

– Да это ж без разницы, сударыня, хоть Ямайка, хоть Индия, хоть Сиам! Далековато сии страны от нас, не находите? А поблизости я эдаких страстей с покойниками в главных ролях сроду не слыхивал, стало быть, подобных случаев у нас не происходит. А коль они бывают, то… может, и правда нечистый здесь замешан?

Он все еще пребывал в сомнениях и неверии! Это потому, что столкнулся он с непростым, непривычным делом, выходившим за пределы его понимания. Если бы однажды Марго не стала свидетельницей «дьявольских» происшествий и не раскопала истину, то сейчас она тоже верила бы в оборотней, призраков и тому подобную чертовщину. Но Зыбин не верит в чудеса, он – конкретен, как тот же стул, кирпич, бревно. Значит, он обязан подходить к раскрытию сего преступления с позиции человека, который допускает появление личности со сверхвозможностями, а не бросаться из крайности в крайность. Но разве ему это объяснишь? Марго все же попыталась:

– Именно потому, что подобных случаев у нас не бывает, оба покойника и появились! На Гаити этим никого не удивишь, как и в Индии. А у нас кто подумает, увидев живых Элизу и Загурского, что есть некий способ войти в могилу… лжемертвым, а затем выйти из нее? Будут кричать о призраках, чертях, приближении апокалипсиса… о чем угодно, только не о том, что некто неизвестный нарочно туманит их сознание!

– Сударыня, покороче, – бестактно прервал он ее.

Неблагодарный! Жаль, Марго – не простая баба, она бы сейчас с удовольствием выдрала из щек Зыбина его ужасные бакенбарды. Но драться аристократке не пристало, а если сделать замечание Зыбину – мол, не забывайтесь, с кем разговариваете, – то придется ей после этого гордо (и навсегда!) удалиться. Есть только один выход: не замечать его некорректность и невежливость.

– Извольте. – Нос она все же вздернула, чтобы этот старый пень не слишком-то задавался. – Нужно искать знахарей, медиумов, колдунов! Не может быть, чтобы они того не знали – кто из их когорты способен умертвить человека, а через какое-то время оживить? Что, ежели Загурский и Элиза – уже не первые в его практике?

– Разумно, – неожиданно согласился с ней он. – В нашу обязанность входит проверка всех версий, какими бы нелепыми они ни казались…

В дверь просунулась голова молоденького сыщика, недавно поступившего на службу в полицейский участок:

– Разрешите доложить, ваше высокоблагородие?

– Разрешаю, – буркнул Зыбин, складывая в коробочку записки.

В отличие от Пискунова, юноша не старался выслужиться, а держался с достоинством, при всем при том в рамках дозволенного. Он успел проявить себя на службе, к тому же и внешне был хорош собою, а с такой наружностью легко выдать себя и за господина, что иногда бывает кстати; во всяком случае, юноша располагал к себе. Потому Зыбин давал Кирсанову наиболее сложные поручения, заодно присматриваясь к пареньку, ведь толковых людей в полиции маловато.

– Я только что из клуба, – сказал Кирсанов, – и там я узнал от одного из завсегдатаев, будто господин Уланский тяжко и внезапно захворал.

– Как ты сказал? Уланский?! – переспросил Зыбин.

11

Инесса потянула Лику за рукав пальто, и, к ее радости, та послушно последовала за ней. Поглядывая искоса на подружку Артема, Инесса отметила, что девушка стала мрачнее тучи.

– Ну, посмотрела? – спросила в кабинете.

– Красивая, – раздалось шипение гадюки перед смертельным укусом, который и ей самой принесет неминуемую смерть.

Инесса закурила, внезапно разозлившись на эту шикарную птицу, имеющую в этой жизни все мыслимые и немыслимые блага, потому что папа может ей луну с неба достать. Только вот Артема он не в состоянии уложить в коробочку и кинуть ее к ногам своей доченьки. Честно сказать, Инесса разнервничалась не на шутку: а вдруг этой больной придет в голову искалечить Софию – что тогда? А если узнает Артем об этом «показе» – придушит Инессу в темном углу, прямо в здании управы, и никто даже не догадается, кто ее придушил. Ну, и зачем Инессе такие встряски?

– Что касается красоты, то ты, конечно, красивее, – с силой выпуская изо рта дым, сказала Инесса. – А что касается Софии, то я показала тебе ее не потому, что у них с Артемом роман, этого ни один человек утверждать не станет. Повода нет! Но ты ведь не отстанешь, тебе же надо было посмотреть хоть на кого-нибудь! Женщин других в управе больше нет, все разошлись. Не престарелых же уборщиц тебе предъявлять и тем более не мужиков!

– Да нет, это она, – упавшим тоном сказала Лика. – Он постоянно смотрел на нее по телевизору. При мне. По всем каналам ее искал.

В конце концов, а с чего Лику эту жалеть? Не жена она Артему, а повисла на нем, словно растение-паразит. К тому же Лика вызывала отвращение – как человек, взявший за основу своего существования унижение других; а может, это у нее своего рода каприз?

– Лика, тебе самой не противно? – приняла намеренно грубоватый тон Инесса. – Ну, что ты мучаешься и Артема мучаешь? Я расцениваю твою настырность как каприз избалованной папиной дочки, которая просто взрослеть не хочет. Мужики не любят надоедливых баб, тех, кто на коленках перед ними ползает, они уважают гордость, поверь!

– Спасибо, – холодно сказала Лика и ушла, не прощаясь.

– Ну вот, – закуривая новую сигарету, хмыкнула Инесса. – Пожалуется папе, и тот найдет способ вытурить меня с работы. Откуда она тут сегодня взялась, зараза?!

Распахнув дверь, Вовчик выпалил:

– София, Артем у тебя?

– Почему он должен быть у меня? – мгновенно вскипела она, удивив его этой не свойственной ей запальчивостью. – Кто придумал, что я и он… Кому пришла в голову вся эта чушь?! Вы хоть понимаете, что коллективно создали сплетню, сами же в нее поверили, да еще и нам ее внушаете?!

Если бы она не так рьяно доказывала, что это – всеобщее заблуждение, он закрыл бы дверь с другой стороны, но, увидев явные признаки нервного расстройства, Вовка тут же очутился в кабинете.

– Сонь, ты чего?

– Надоели! – в том же тоне продолжила она. – Надоели все! Почему его ищут у меня?! Я его уже неделю в глаза не видела, а все сюда заходят!

– Ах вон в чем дело… Мы с ним отсюда не вылезаем, ночью спим в его кабинете, днем мотаемся. Могла бы сама нас найти и убедиться…

– Я?! – София прыснула, плечами передернула, ресницами хлопнула, брови подняла, выражая недоумение. – С какой стати я буду вас искать?

– Не нас, а его. Почему у вас все не как у людей? Артем психует, ты бесишься… Давно уж переспали бы и перестали б беситься, это вам любой доктор скажет!

От подобной наглости на щеках у Софии выступили красные пятна, и велико было ее желание стукнуть Вовку, но под руками у нее ничего тяжелого не имелось, а клавиатуру было жалко. Остались слова – желчные и ядовитые, и София проговорила со злодейской улыбкой:

– Кто-то хочет получить по морде? По наглой рыжей морде? Не будем показывать пальцем, кто именно!

И, естественно, она показала пальцем, у кого тут такая рыжая наглая морда. В ответ «морда» сморщилась:

– София, ты же писатель, представитель интеллигенции, а выражаешься… Никогда бы не подумал!

– С кем поведешься, – промурлыкала она, вставая. – Вот я тебя сейчас за чуб оттаскаю и научу вежливости…

И оттаскала бы, если бы в ее тесном кабинете не появился еще один нежелательный гость, к которому и бросился Вовчик:

– Артем, блин, где тебя носит? Я тебя везде ищу!

– Трубка села, а зарядки у меня с собой нет.

– Не знаю, как тебе, а мне повезло, и крупно – удалось выяснить имя парня, сиганувшего с балкона!

– Серьезно?! – вытаращился на него Артем, бухнулся на свободный стул у стола Софии, зацепил стул, стоявший у стены, и одним движением поставил его напротив. – Падай и рассказывай!

– Извини, но я ослушался тебя еще вчера. Думаю, женщин опрашиваешь ты, а мужики что – не трепачи разве? И начал я так: первый по списку Усманова, первый по списку Яминой, потом вторые, третьи… Короче, решил я охватить оба эти списка. И вдруг сегодня, буквально час тому назад, на восьмом номере попадаю в точку! Встречаюсь с парнем примерно твоих лет, но не таким, какой ты сейчас – небритый, немытый… Тот – отшлифованный, как изумруд, упакован, как принц Монако, из списка…

– Яминой? – попробовал угадать Артем.

– Усманова! Помню, что в трубе он записан как Паныч, думал, это кличка, оказалось – фамилия. Сначала он не кололся, показывал, какой я из себя мусор, а он – доллар. А я ему небрежно так фотки кидаю: Ямину, Уса и парня того. Медсестры снимочек тоже подкинул, для количества. Ты же знаешь: одно дело услышать – мол, убили кого-то, а другое дело – увидеть. Вот тут с него налет аристократизма и слетел, гляжу – бледный такой стал. Я его и спрашиваю…

– Узнаешь кого-то? Ну, что затрясся? Лучше скажи, а то тебя тоже «сделают», будет поздно сожалеть.

Паныч выбрал из стопки снимков, рассыпанных на столике в кафе, фото парня, раскрыл другие карточки веером, закурил… Длительной эта пауза получилась, но Вовчик не мешал ему собраться с духом, правда, по прошествии двух минут он все же не выдержал:

– Понравились фотки? Смахивают на киношный вариант, да? У нас знают, как снимать трупных моделей, режиссерам с операторами такое и не снилось – заметить столько деталей в одном трупе. Как его зовут?

– Ларион. Ларик. Лар…

– Мы не нашли в квартире Яминой… – Вовчик порылся в снимках, ткнул пальцем: – Вот! Ни вещей Лариона, ни его телефона, ни обуви. Видишь, он здесь босиком?

– Как он погиб?

– Видишь ли, Паныч, пока трудно сказать – как. Но две версии есть. Либо он сам спрыгнул, потому что пятна крови ведут на балкон, либо его выкинули, потому что сценарий убийства повторился. Ремейк, можно сказать. Слышал такое слово?

– Не паясничай, – осадил его Паныч, закуривая вторую сигарету, но вдруг встрепенулся, махнул рукой, призывая официанта: – Водки принеси. Ты пить будешь?

– Извини, мне еще бегать полночи, я ж легавый.

Почему-то внимание Паныча приковалось только к фотографиям Лариона, а ведь остальные снимки были куда страшнее.

– Ладно, слушай. Когда Ус не мог обработать бабу, я имею в виду нужных ему баб, крутых леди, а не обычных шлюшек и сучек, он запускал тяжелую артиллерию. То есть подключал меня или Ларика. В нашу задачу входило умаслить женщину, чтобы у нее мозги от черепа с изнанки отскочили, а работать приходилось с дамами старше сорока. Знаешь, что это такое?

– Целлюлит, морщины, дряблая кожа…

– Дурак ты! Сейчас бабы с купюрами следят за собой и не производят тошнотворного впечатления. Но еще это такой возраст, когда наступает настоящий расцвет, разумеется, перед закатом, а возможностей реализовать накопленный опыт нет! Женщины в основном одинокие, а если они замужние, то мужья их уже утратили тонус, а любви-то хочется. Я к чему тебе обрисовывал так долго ситуацию? Чтобы ты понял: это было красиво!

– Но вы не даром занимались… э…

– Ну да, мы, типа, альфонсы, – невесело рассмеялся Паныч. – Так, да не так. Расплачивался с нами Ус, а не дамы сердца. И он хорошо платил.

– М-м! – осенило Вовчика. – Значит, женщина верила, что с вашей стороны это искренние чувства, а вы помогали убедить ее сделать то, что требовалось Усманову.

– Гляди-ка, мент, а с мозгами!

Официант принес водку. Паныч слишком торопливо налил ее в рюмку и слишком жадно выпил, следовательно, он волновался. Впрочем, Вовчику показалось, что он боится до самых печенок и у него есть причины для страха.

– Итак, Ус подпустил Ларика к Яминой, – рассуждал Вовчик вслух. – Зачем, если у него с ней полный альянс был?

– Правильный вопрос. Значит, это не Ус запустил Ларика, – кивнул Паныч.

– Да? А кто?

– В последнее время я начал отходить от их дел, знаешь, надоело. Конечно, отходил я на цыпочках, без лишнего шороха, чтобы не нервировать Уса. Прикидывался уставшим, а мужик с синдромом хронической усталости – в постели не работяга, это он понимал и основную ставку делал на Ларика. Но недавно Ларион мне сказал, что его переманивает некий… забыл, как его зовут. Лар и мне предложил перейти к тому типу, так как там платят на порядок больше. Думаю, Ларик попросту боялся в одиночку уходить от Уса, у него и так была неустойчивая нервная система.

– То есть?

– Ну, перепады настроения, то он в депрессии, то радуется, как ребенок. В общем, я отказался. И ему посоветовал – остаться с Усом.

– Почему?

– Не понимаешь? Ус – это фигура, предательства он не простил бы и не спустил бы с рук. Второе. А не с целью ли завалить Уса сманивали Ларика? И такое вполне могло быть. Это игроки серьезные, они играют на жизнь и – жизнями, зачем же подвергать себя такой опасности?

– Разумно, – согласился Вовчик.

Паныч выпил еще водки, ничем не закусил, только кулак приложил ко рту, бесшумно дыша и щурясь. Видимо, со смертью Уса опасность для него возросла. Через минуту он продолжил:

– Теперь считай: Ус убит. К его верной пособнице запускают Лариона, и?..

– Им что-то нужно было от Уса и Яминой, то, что объединяло их обоих.

– Наверняка! Но еще людей убивают – когда? В каких случаях?

– Когда их надувают, «разводят»… – начал перечислять Вовчик.

– И когда люди выходят из-под контроля! – высказал свою главную мысль Паныч. – Усманов не имел чувства меры, Ямина – тоже, бабки они добывали не в одиночку и далеко не праведным путем. Запомни: копать надо в подпольном цехе Яминой. Она его держала… дай бог памяти… не знал, что это может понадобиться… Ищите где-то у Быковского шоссе, на выезде из города. Там должна быть то ли мастерская, то ли завод небольшой… м-м… с какими-то котлами связано производство Яминой, то есть эти котлы прикрывают ее. Ну, пока, мент, лично я линяю отсюда, иначе – мало ли что…

– Как тебе это? – Вовчик скрестил руки на груди и улыбался во все тридцать два зуба, довольный своей работой.

– У Быковского шоссе? – повторил Артем. – Черт, я не знаю, что там за завод может быть. Завод! Это – о! – развел он руками, показывая возможные габариты завода.

– Паныч сказал, что завод небольшой.

– Надо Денисовичу доложить, он должен знать.

– Завтра. А сейчас – держите. – Вовчик достал ключи и показал каждый – по очереди – им обоим. – Этот от верхнего замка, этот – от нижнего. Оба повернуть два раза, запомнили? Умоляю, укротите свою злость, а то это просто невозможно, честное слово! Я поехал к Люсе, хоть сегодня не увижу твою небритую рожу.

Бросив ключи на стол, Вовчик убежал, оставив огорошенных друзей решать проблемы с их злостью. И кто-то должен был сделать первый шаг, сказать первое слово, взять инициативу в свои руки. У Артема с инициативой было совсем плохо, он как уставился на ключи, так и не шевельнулся, очевидно, восстанавливал в памяти карту местности, где Светлана Ямина соорудила свой подпольный завод. София (тоже штучка хитрющая!) изобразила на лице непонимание и выговорила всего несколько слов:

– А что… он… хотел…

– Молчи, – сказал Артем.

У него включилась-таки инициатива: он открыл шкаф, схватил пальто Софии, заставил ее надеть его и сгреб ключи со стола:

– Поехали.

Уже в коридоре, когда он запер кабинет, она опомнилась:

– Куда?

– Молчи. Просто иди за мной.

Все же Артем взял ее за руку, видимо, он опасался, что София пойдет куда-то не туда, и увлек за собой к выходу.

– Там моя сумочка… – пролепетала она, показывая рукой себе за спину.

– Еще не было случая, чтобы ограбили отделение милиции.

Он сдал ключ от кабинета, и оба вышли из здания под артиллерийскими залпами взглядов тех, кто был в дежурной части и поблизости. Артем открыл дверцу своего автомобиля, усадил Софию, сел за руль. Взревел мотор старого авто, предупреждая прохожих: с дороги!

При полной тишине ехали они, даже музыку не включили, впрочем, время промелькнуло, как тайфун, перенеся их из точки А в точку В практически незаметно. В этом виновато было некое предвкушение, ощущение близкого объединения, когда его ждешь и боишься одновременно, но знаешь: оно будет, это уже скоро свершится! И нечто жгучее сковывает все у тебя внутри, не позволяя глубоко дышать. Потом тебя вдруг охватывает жар и приходит осознание, что сейчас случится что-то настоящее, а все происходившее с тобой до этой минуты осталось позади и больше не вернется.

Еще в прихожей, едва захлопнулась дверь, руки их сплелись, губы соединились. Поцелуи – много, жарко, часто… И, словно в лихорадке, падают, падают одежды…

Ее роман

Виктóр остался верен себе и пришел днем на место своей встречи с Элизой, оставив в своей комнате вчерашний маскарадный костюм. Как коршун, он кружил вокруг этого пятачка, якобы прогуливаясь, на самом же деле он присматривался к особнякам, дворам, многоквартирным зданиям, в которых состоятельные люди снимали целые этажи или владели ими целиком. Виктóр сворачивал на маленькие улочки, он не пропустил ни одного окна, а если видел там женскую фигуру, останавливался и рассматривал ее, но потом разочарованно следовал дальше. Обойдя весь квартал, он упорно возвращался на тот же перекресток и продумывал свой дальнейший маршрут.

– Виктóр! – кто-то окликнул его.

Князь Дубровин оглянулся, но никого из знакомых не заметил, пока не подъехал извозчик, а в коляске сидел…

– Борис?! – воскликнул Виктóр.

Не дожидаясь приглашения, он запрыгнул в коляску, и друзья крепко обнялись, потом отстранились друг от друга, чтобы еще раз взглянуть в глаза, и рассмеялись. Откинувшись на сиденье, Борис весело приказал извозчику:

– Трогай, к ресторану «Аркада»! Надеюсь, Виктóр, ты не откажешься посвятить часик давнишнему другу?

– Не откажусь. Какими судьбами? Ты же на службу поступил.

– Служба, друг мой, у военных, а в ведомствах – прозябание, и дураков там много, так что служить нет особой охоты.

– А кто меня тянул на службу? А?

– Так поначалу и мне она виделась в розовых тонах. В общем, с карьерой покончено, тем более что я получил неплохое наследство, поэтому и приехал.

– Повезло тебе! Искренне рад.

– Меня отправили за покупками, я еду, гляжу – и вдруг глазам своим не верю: ты! У тебя-то что? Женился?

– Не удалось… – помрачнел Виктóр.

– Именно так: Уланский, сын Дмитрия Петровича, – повторил Кирсанов.

– Что еще ты узнал? – спросил Зыбин.

– Ничего более, кроме того, что Уланский захворал позавчера. Доктора не в силах ему помочь, он угасает. Вы, ваше высокоблагородие, требовали докладывать вам о подобных случаях, я и поспешил.

– Правильно. Пригляди за Уланскими! Ежели он помрет…

Виссарион Фомич застыл на половине фразы и показался бы кому-то полностью окаменевшим, если бы не его толстые губы, которыми он вдруг зачмокал, будто в рот ему насильно влили некое отвратительное по вкусу лекарство. Долго ждать не пришлось, что он там надумал. Зыбин взглянул на сыщика по-доброму и нежно заворковал:

– Лучше вот как сделай, голубчик. Обойди всех докторов в городе и узнай, помер ли еще кто-нибудь от неизвестной болезни со сходными симптомами за последние… м-м… полгода. В больницы и богадельни загляни, тамошних докторов тоже поспрашивай. А чтоб не бегать ногами, вот тебе… – Он вынул из ящика деньги, мелочью, целую горсть, высыпал на стол. – Извозчика найми.

– Будет сделано, – сгребая мелочь в карман, сказал Кирсанов.

Марго проводила сыщика взглядом, когда же за ним захлопнулась дверь, она обратилась, раздираемая любопытством, к Виссариону Фомичу:

– Зачем вам понадобились чьи-то смерти со схожими признаками, тем более в богадельнях? Других слухов о призраках в городе нет, мы бы знали.

– Видите ли, сударыня, Загурский, перед тем как его застрелили, просил помощи.

– У кого?!

– У своей любовницы, Переделовой Любови Ивановны, которую он бросил. Она сама мне сказывала.

– Все равно не понимаю.

– Покуда и я не понимаю, но ее нынешний покровитель – на смертном одре, о чем нам только что поведал Кирсанов.

– Покровитель… то есть Уланский?!

– Истинно так. Про его покровительство мне служанка Переделовой по секрету шепнула. Что вас так огорчило, голубушка?

– Уланский… Мне он казался добропорядочным господином, к тому же с ним дружен отец Элизы, отзывающийся о нем в превосходной степени. И вдруг этот превосходный человек тайком содержит женщину… Вы думаете, Переделова как-то замешана в этих смертях?

Зыбин расплылся в улыбке, что с ним редко бывало, но означала она удовлетворение, правда, пока что ни на чем не основанное. И уж совсем редко он принимался давать уроки Марго, как и в данную минуту:

– Думаю? Хм! Рановато так думать. У нас в следствии, сударыня, заведено: коль известен пострадавший, так надобно всех его родных-знакомых перебрать да мотив вытащить. Без мотивов-то преступления не совершаются. В нашем случае есть пострадавшие, есть улики, но мы не знаем, кто окружал покойных, помимо их родных и близких, стало быть, нет и мотива…

– Позвольте, вы же говорили, что есть: обогащение.

– Не все, что лежит на поверхности, указывает на истинный мотив. Но я вас успокою, имеется и здесь мотив! Однако он завуалирован, потому вычислить преступника крайне сложно, вернее, преступников, которые пошли очень странным путем. Но цель-то у них есть.

– Преступников? Вы уже знаете их количество?

– Да вы и сами догадались, что это не один человек. Откопать лжеумершего, затем убить его, снова закопать… по меньшей мере, тут необходимы два человека, а ежели срочность поджимает, то и более, не так ли? И в этой организации-с, как я подозреваю, состоит… женщина!

– Женщина?! – изумилась Марго.

– Да-с. Помните, жена Загурского говорила, будто муж ее какое-то время ездил в город каждый день перед смертью? Затем стало известно, что некая особа легкого поведения обращалась к доктору с жалобой: к ней в дом пытался проникнуть призрак покойного. Особа эта – Переделова, а Загурский ей вовсе не померещился, он действительно приходил. Но отчего он явился к брошенной любовнице, как вы думаете?

– Он приходил и к жене, – напомнила Марго.

– А это уж непосредственно перед самой смертью, значит, жена для него была последней надеждой. Но Загурская испугалась, закричала, сбежалась дворня… а мужа и след простыл. По доброй ли воле он ушел оттуда, а?

Разжевал Зыбин уже достаточно, чтобы Марго сделала вывод:

– Коли его застрелили, значит, Загурский что-то нарушил… сделал что-то не то… следовательно, преступники кинулись за ним в погоню. Куда ему было деваться? Только укрыться в своем доме, где и стены помогают…

Зыбин перебил ее:

– Поначалу, сударыня, он не к жене помчался, а пришел к обиженной им любовнице. Стало быть, та, другая, женщина не вызывала у него особого доверия. Наверняка он опасался за семью, не желал навредить им, потому к жене пришел в последнюю очередь. Далее: вашу родственницу опутал любовью мужчина, Загурского отбила у Переделовой и жены женщина… и они вдруг оба заболевают и внезапно умирают! Не кажется ли вам, что сии неизвестные мужчина и женщина действовали по единому плану?

Марго лишь вытаращила глаза и приподняла плечи, не представляя, что это за план такой, поэтому она не могла согласиться с Зыбиным, хотя его доводы были вполне логичными. Лучше об этом подумать на досуге и самой разобраться в этих хитросплетениях, а покамест она сказала:

– У меня тоже есть план.

– Какой? – наклонил набок голову Зыбин.

А интонации!.. Да, чтобы завоевать душу Виссариона Фомича, Марго, кажется, придется прибегнуть к ворожбе и колдовству, другими способами сие не получится. Его мужская доминанта не желала мириться с женской натурой, признавать в ней равноправного партнера, но так уж заведено в обществе, так будет всегда, потому графине Ростовцевой оставалось лишь терпение, терпение и еще раз терпение.

– Элиза повстречала своего обольстителя в парке, – будто ничего и не заметив, в очередной раз начала делиться с ним своим планом Марго. – Я одену в дорогое платье свою Анфису и пошлю ее туда. Может статься, тот же человек встретится ей и захочет познакомиться, но это в том случае, ежели цель его – обогащение.

– Кто такая Анфиса?

– Моя горничная.

– Помилуйте, сударыня, – кисло покривился Зыбин. – Вы собираетесь выдать горничную за барышню? Да она только рот откроет, и сразу же станет понятно, кто она есть.

– Ничуть не бывало! – загорелась своей идеей Марго. Как натуре неуемной, ей не сиделось на стуле, она вскочила и, фланируя по кабинету, всерьез веря в успех, развивала свои фантазии далее: – Анфиса готовится пойти в актрисы, она берет уроки декламации и мимики. А у моего брата в имении она играла в водевиле гусар-девицу, помещики и не подумали, будто она горничная. Я ее научу, что и как следует говорить, как держаться, она справится…

– Ну, ладно, ладно, – взмахнул он руками. – Коль вы так желаете, отправляйте в парк свою актерку! Да хоть на всякий случай приставьте к ней наблюдателя, а не то, не ровен час, без горничной останетесь.

– Не беспокойтесь, она умна. Ах да! Чуть не забыла. Вот портрет Элизы, как вы просили… Прощайте!

Наступила благодатная тишина – так ведь это ее сиятельство унеслась, как ведьма на помеле. Зыбин взял в руки потрет, громко крикнул:

– Постовой! Постовой!

– Слушаю, вашвысокблагородь.

– Скажи там, чтоб оповестили сыщиков: приказываю прийти ко мне ввечеру. Одного не трожьте – Кирсанова, у него свое задание.

– Слушаюсь, вашвысокблагородь.

Оставшись один, он, рассматривая изображение юной графини Элизы, крякнул:

– Ишь, глазки, как клюковки, раскинула! Недурна, недурна. Но – дура. Да это уж завсегда так: как баба недурна, так и дура…

За бокалом вина беседа катится стремительно, к тому же слишком много всего произошло за последний год, а именно столько времени и не виделись Борис с Виктóром. Да и до их свидания в Москве, куда князь ездил прошлой весной с дядей, они тоже редко виделись, тем более нечаянная встреча обоих порадовала.

Борис был из обедневшего и не слишком-то знатного дворянского рода, воспитывался матушкою, родом она была из здешних мест, но отсюда уехала давно, а об отце своем он не любил рассказывать. Подружились молодые люди еще в военном училище, потом судьба развела их и вот вновь свела, по счастливой случайности. Борис натурою своею выгодно отличался от князя, ибо мужчину не внешность красит, а его внутренний стержень, воля и сила, которые на себя не наденешь, но они чувствуются, если этими достоинствами человек обладает. Князь Виктóр, при его более яркой наружности, был излишне мягок, в споры не вступал, иногда казалось, что он не знает, чего хочет, к чему ему нужно стремиться, а это – признаки неуверенности в себе, как считали некоторые. Но людям свойственно ошибаться. Да, Виктóр не выпячивался, скорее всего, положение нахлебника научило его прятать себя, настоящего. Но с давнишним другом можно и приоткрыться немного, что и сделал князь.

– Сочувствую тебе, прими мои соболезнования, – вздохнул Борис, выслушав историю злоключений своего друга. Он положил руку на плечо Виктóра и сжал его, слегка встряхнув опечаленного князя. – Не горюй, не мы собой распоряжаемся, есть кое-кто повыше нас. Никому не дано знать, когда он прикажет Мойрам оборвать нить…

– Мойрам? – усмехнулся Виктóр. – Ты поклоняешься греческим богам?

– Это я так, к слову. Просто не знаю, чем утешить тебя.

– Не надо меня утешать, потому что… Тебе трудно это представить, но однажды я встретил ее…

– Кого? – не понял друг.

– Элизу. Шел поздним вечером и вдруг… она! Одна! На пустой улице… Прошла мимо меня… Не веришь?

Что тут скажешь? Неловко же говорить другу, что с ним мозговая горячка приключилась. Смутившись, Борис опустил голову, поковырял вилкой в тарелке, но все же нашел нужные слова, как ему показалось:

– Обознался. Наше воображение дописывает то, что нам хочется видеть, а влюбленному, потерявшему свою суженую, каждая молоденькая женщина напоминает об избраннице.

– Я слишком мало знал Элизу, чтобы успеть ее полюбить. Но ежели бы я женился на ней, то, уверяю, был бы ей верным и преданным мужем. Ты не все знаешь: в тот вечер я говорил с нею.

– С… э… мертвой?! – настороженно спросил Борис, подозревая, что состояние здоровья друга много хуже, чем он подумал.

– С живой.

– Дружище, послушай моего совета: никому больше о том не рассказывай! Ты хоть понимаешь, что этого не может быть?!

– К счастью, не все думают так, как ты.

– Хочешь сказать, что половина вашего славного города время от времени видится с умершими, как с живыми? И это в порядке вещей?

– Нет. Но кое-кто виделся.

– Помилуй, Виктóр, ты же здравый человек… – Борис осекся, встретившись с вполне разумным взглядом друга, не соответствующим тому, что он о нем подумал, и вновь смутился: – Ну, хорошо, хорошо… Ты встретил ее, говорил с нею, и что дальше?

– Меня ударили по голове, и я потерял сознание.

– Значит, эти встречи к тому же еще и опасны?

– Вижу, ты мне не веришь, давай оставим эту тему. Надолго ты к нам?

– Пробуду какое-то время… пока не устрою матушку. Тетка умерла, оставив мне небольшую усадьбу за городом и скромное состояние, и мы занимались переездом. Матушке здешний климат только на пользу пойдет, а мне по нраву перемены, странствия. Вижу, ты хочешь спросить, женат ли я? Нет. И покуда не собираюсь ограничивать свою свободу. Как устроимся, обязательно приглашу тебя погостить у нас. Через недельку…

И еще час пролетел незаметно. К радости Бориса, темы воскрешения умершей невесты они больше не касались. Правда, он держался не вполне естественно, явно отвлекал Виктóра, заодно и развлекая, вместе с тем на лице Бориса отпечаталась тень тревоги, что заметил князь и про себя добродушно посмеялся над стараниями Бориса, но – не обиделся. А прощаясь, Виктóр задержал его руку в своей и с чувством признательности произнес:

– Я благодарен тебе, однако напрасно ты так обеспокоился моим состоянием.

– С чего ты взял, будто я обеспокоен? Причин для беспокойства я не вижу, а хандра… у тебя ведь хандра… она проходит, поверь.

– Все-таки я докажу тебе, что я здоров. И доказательством тому послужит Элиза, когда я найду ее! Найду, верну родителям дочь, а себе – невесту.

Зря он это сказал, Борис снова очутился в неловком положении, не зная, как реагировать на сию нелепость. Виктóр сам замял паузу, кликнув двух извозчиков, и друг, садясь в свою коляску, внезапно предложил:

– Едем прямо сейчас к нам? Твоим отправим записку, предупредим их, что ты погостишь у меня недельку-другую?

– Благодарю, Борис, ты вначале устройся, я никуда не денусь.

Коляски разъехались в разные стороны.

Евстафия Неониловича Марго застала на выходе, но завернула его обратно:

– Вы-то мне и нужны! Как успехи моей Анфисы?

– Великолепно, ваше сиятельство, – начал он с выражения восторга. – Одарена, право слово, одарена природой к занятиям актерским ремеслом! Мы решились пройтись по Шекспиру, я поручил ей выучить монологи Джульетты, леди Макбет и Катарины. А для показа в театре мы подготовим финальную сцену Отелло и Дездемоны.

– Кто же будет исполнять роль Отелло?

– Ваш покорный слуга, – с достоинством поклонился он.

Марго расширила глаза и покосилась на тщедушного старичка. М-да, и труппа, и антрепренер обхохочутся, глядя на Отелло, который в любой миг может упасть и рассыпаться, а уж задушить неверную жену – сил у него на то не хватит. К счастью, до показа еще далеко, Марго не допустит, чтобы ее протеже проводили из театра со свистом, а пока что у нее было другое предложение для него:

– Не могли бы вы еще немного позаниматься с Анфисой, но возьмите монолог из современного репертуара… м-м… того же графа Толстого, в его романах монологи на страницу написаны. Мне желательно, чтобы Анфиса усвоила правильность речи высшего света…

И она повесила нос: откуда же этот престарелый артист, к тому же бывший комик, знает тонкости общения аристократической среды? Да в театре, как только представляют высший свет, получается чистая пародия, публика лишь из жалости к стараниям артистов не смеется дружным хором. Но Марго махнула рукой: пусть он хоть как-нибудь ее поучит, позже она сама все это подправит, а вообще-то она больше надеялась на саму Анфису, на ее наблюдательность и ее талант копировать манеры великосветских дам.

Срочно послали за модисткой, она сделала примерку и обязалась одно из платьев Марго подогнать по фигуре Анфисы к завтрашнему дню. Девушка ничего не понимала. Барыня обещала ввести ее в курс дела вечером и поспешила к графине Шембек. Теперь именно от Амалии Августовны зависел успех сего предприятия, а надумала Марго временно поселить Анфису у Шембек, в гостиной у которой обсуждались странные явления призраков в городе. Она с удовольствием оставила бы горничную при себе, но, по ее предположению, во второй раз фамилия Ростовцевых, прозвучав в таких обстоятельствах, насторожит преступников, а прочих людей посвящать в тайну не стоило. Знакомясь с гостями графини, девушка должна будет выдать себя за родственницу госпожи Шембек, известной своим огромным состоянием, которое и должно будет прельстить преступников. Анфиса однажды спасла Марго жизнь, и графиня Ростовцева вовсе не собиралась подвергать опасности жизнь своей горничной, поэтому в парке за ней присмотрят ее дворецкий и садовник.

12

Ким Денисович водил пальцем по карте в районе Быковского шоссе:

– Что за завод? Нет у нас здесь заводов!

– Может, Паныч не так выразился… – подал идею Вовчик. – Все, что связано с физическим трудом, для него далекий звук.

– Сейчас узнаем. – Денисович взял мобильник, долго искал нужный номер, позвонил: – Он работает в строительной системе… Привет, Алик. Не подскажешь, что за котлы у нас делают в районе Быковского шоссе?

Связь он включил громкую, так что Артем, Вовчик и Валентин слышали их переговоры.

– Отопительные.

– Серьезно?! И где же располагается это предприятие?

– На Кузнечной, в самом конце этой кривой улочки, есть одноэтажное здание с дверью, там проходная. Ну, бывший жестяной завод помнишь? Или как он там назывался?

– А-а… – протянул Ким Денисович. – Помню, помню. Так его же ликвидировали давным-давно?

– Устарелые у тебя сведения. Учти, надписей и табличек там нет, а фирма называется «Вулкан». Если ты хочешь приобрести у них котел, не покупай – дрянь полная, к тому же они очень громоздкие и без системы водоотбора. Короче, халтура. Так что, если ты захочешь помыться, тебе придется еще и колонку ставить.

– Не-не-не, мне не нужен котел! Спасибо. – Он вернулся к карте, ткнул в нее авторучкой: – Это здесь. Очень разумное размещение: территория небольшая, но места достаточно, причем строить ничего не надо. Хе, я думал, там давно уже все по кирпичику разнесли!

– Что будем делать? – спросил Артем.

– Едем туда! С группой захвата.

– Не круто ли? – высказался Валентин. – Это всего лишь наводка, не проверенная и…

– Я сказал: едем с группой захвата, – повторил Денисович, собирая со стола личные вещи. – Проверять еще их! Вот ворвемся – тогда и проверим.

На сборы он отвел им считаные минуты, но Артем успел забежать к Софии, а она… Уронив на руки голову, она сладко спала.

– Продуктивная ночь была, – тихо хихикнул за его спиной Вовчик и быстро сдал назад, чтобы кулак друга не достал до его носа. – Я только констатировал факт!

Артем вошел в кабинет, взял лист бумаги, фломастером написал на нем крупными буквами: «Не входить, идет запись». Листок он прилепил на видном месте на двери скотчем, который нашелся на столе у Софии. Хлопнув Вовчика по спине, Артем указал головой на коридор.

– Ключи можешь не возвращать, – сказал опер, – я пока у Люси поживу. Моя будущая теща с меня пылинки сдувает, а мне это в кайф. Артем, я рад, что у вас все образовалось, только что ты с Ликой теперь будешь делать?

– М-м-м… – то ли застонал, то ли прорычал Артем.

– Молчу, молчу! Я бы на твоем месте просто ушел. Она бы попереживала, поплакала, побесилась и нашла бы себе другого.

– Пробовал, уходил. Лучше не попадать на мое место!

– Но София… Это серьезно, она не потерпит, что у тебя кто-то там еще есть.

– У нее тоже муж есть, не знаю, захочет ли она его бросить…

Не зная мужа Софии, Вовка поостерегся делать какие-либо прогнозы.

Изрядно они попетляли по извилистой улочке. Пришлось Вовчику, как самому молодому, выйти из машины и спросить у людей, где тут находится фирма «Вулкан», делающая отопительные котлы.

Дверь. Хорошая, что называется, бронированная. Опознавательных знаков – никаких, но есть звонок и переговорное устройство. Вправо и влево уходит глухая стена, ни одного окна.

Из микроавтобуса высыпала вооруженная группа, люди расположились кружком, на ступеньках и по бокам двери. На этот раз Ким Денисович лично выступил в роли покупателя. Когда он позвонил и ему ответили, он выдал:

– Мне нужен отопительный котел, мне посоветовали к вам обратиться, говорят, цены у вас сносные.

– Я сейчас открою, – пообещал женский голос.

Щелчок… Дверь дрогнула, Денисович отступил в сторону, и группа ворвалась на так называемый завод. Послышался визг, оборвавшийся мгновенно. Ким Денисович с Валентином вошли в прохладное помещение, и бледная женщина-вахтер, с безумными глазами, почему-то подняла руки вверх.

– Вызывайте ваше начальство, – сказал Денисович. – Опустите руки.

– А… кого… именно?! – с придыханиями спросила она, схватив трубку.

– Всех! И очень прошу вас: без паники. Скажите, что они срочно нужны, но ничего им не объясняйте.

Она кивнула, набрала номер и произнесла с истеричными нотками в голосе:

– Срочно на проходную!

Момент неожиданности плюс вооруженные люди в камуфляже – все это делает сговорчивыми как подчиненных, так и их начальников.

– У нас все в порядке, – задрожал как осиновый лист глава «Вулкана», тряся обрюзгшими щеками.

– Это проверит следователь, – указал в сторону Валентина Ким Денисович. – И проверять он будет тщательно, так что подготовьте-ка документацию. А еще нас интересует цех Яминой Светланы…

Он даже не договорил, да и щекастого господина ему не пришлось убеждать дать показания, он сам проявил инициативу:

– Это в конце… желтое здание… Но я… мы («Ага!» – подумал Денисович)… не в курсе ее дел, она у нас просто арендует помещение, и все. Это не запрещено…

– Разберемся. Артем, берите… Какое здание? – Ким Денисович повернулся к главе «Вулкана», и тот повторил:

– Желтое. Наверху оно застеклено, по всему периметру. Но там охрана!

– Вооруженная? – поинтересовался Артем, вынимая пистолет.

– Думаю, да… Конечно! Они вооружены.

– Сколько их?

– Смена из… из… десяти человек. Но перед зданием есть площадка… открытая… вас увидят.

– Неплохой размах, – хихикнул Вовчик. – Дяденька, а как нам туда подойти, чтобы нас не заметили?

Щекастый предложил им три варианта: зайти сбоку, то есть с крыши соседнего здания. Второй вариант – с тыла, там есть высокая каменная стена; менты только усмехнулись. И третий путь – напрямую, то есть якобы они идут в здание, расположенное рядом с цехом Яминой, тогда уж им придется топать туда без автоматов. Денисович распорядился так:

– Артем и Володя, идите с господином директором…

– Со мной?.. Со мной?! – едва не умер тот от страха.

– Не бойтесь, наши ребята всегда вас прикроют. Надо же так сделать, чтобы охрана ничего не заподозрила. Вы оставайтесь здесь, остальным – на крышу и с тыла. А вам, граждане, желательно оставаться на своих местах и в окна не выглядывать. Это на всякий случай.

Господин директор как-то неестественно покраснел, бегающие по сторонам глазки выдавали его состояние, и только дебил этого не заметил бы. Вовчик зло процедил:

– Дяденька, вы нас выдадите своими переживаниями!

– Что же мне делать? – отчего-то задыхаясь, бросил он. – Я, простите, впервые на войне!

– Войной тут пока еще не пахнет, – успокоил его Вовчик. – Вы лучше опустите глаза вниз, на асфальт смотрите. И говорите с нами.

– О чем?!

– Да хоть стишки читайте, если что-то наизусть помните.

Идя через асфальтированную площадку, Артем заметил у входа в цех двух амбалов в рабочих комбинезонах. Серьезного оружия при них не было, только пистолеты в кобурах на ремнях.

По крыше продвигались ребята, они перемещались бесшумно, ни охранники, ни те, кто был в цеху, их не слышали, иначе они подняли бы панику.

Устав от неудобной позы, София раскрыла глаза и удивленно захлопала ресницами. О, она же у себя! Подняв руки вверх, с блаженным стоном она потянулась, встала и подошла к окну. Наконец, она проснулась. Позвонила Артему, но абонент оказался недоступен. Сбегала к начальнику, ведь она давно не получала заданий. Часто ей просто поручали что-нибудь отпечатать.

– Денисович на выезде, – сообщил ей паренек в форме.

Ну и хорошо, тогда она еще поспит. Вернувшись, она замерла перед своей дверью, точнее, увидев надпись на листе бумаги: «Не входить, идет запись».

– Какая запись?! – рассмеялась она, срывая листок. – М-м, это, наверное, Артем повесил. Значит, он ко мне заходил…

Мысль об Артеме разлилась приятным теплом по ее телу, после чего и сон прошел. Она села перед компьютером, подперла кулаком подбородок и…

Задумалась над дальнейшим

ходом сюжета

Зыбин показал портрет Элизы Ростовцевой сыщикам, прищурив один глаз, а другим глазом он задерживался на каждой роже, говоря:

– Глядите на сию девицу и запоминайте внешность, чтоб даже ночью могли узнать ее! Особых примет не имеется, так что запоминайте прическу, длину шейки, ушки… Вглядитесь в глазки, обрисуйте в уме их разрез…

Не зря так подробно Виссарион Фомич останавливался на чертах лица девушки. Этим дуракам не укажешь на важные мелочи, а сами-то они и не сообразят, из каких деталей складывается чей-то образ в голове.

– Коль мы встретим ее, что нам предписано сделать? – раболепно спросил один из сыщиков.

Виссарион Фомич вздохнул тяжко – ох, трудно с дураками, да умных-то взять негде, – и разъяснил:

– Арестовать ее и ко мне доставить! Положим, девицу вы не сумеете удержать, хватка у вас не та, так что зовите городового, полицию, всех зовите, кто рядом окажется! Распределите меж собою, кто ночью по городу будет ходить, дежурить, а кто днем, девицу сию и ночью возможно повстречать. Свистки у всех есть? Коль кто не имеет, подите и получите…

Оборвав самого себя, Виссарион Фомич уставился на Пискунова, нагнувшегося к его столу и, как ему почудилось, обнюхивавшего фотографическую карточку юной графини. Он даже внимания не обратил на то, что все замолчали и на него с интересом косились. Зыбин криво улыбнулся и тихо произнес:

– Ты, видать, знаком с барышней, Пискунов?

– Что-с? – выпрямился тот.

– Ты изучай, изучай!

– Я… где-то встречал-с сию девицу.

– Да? Где ж ты ее встретил?

– Не помню-с. Ей-богу… нет… не помню-с.

– Ладно, – отмахнулся Зыбин, – ступайте.

Виссарион Фомич засобирался, надел шинель, картуз и еще раз взглянул на портрет. Надо бы и всем полицейским его показать, мало того, размножить, но это – завтра, а сегодня его ждет обильный ужин из нескольких блюд.

– Разрешите доложить? – появился в дверях Кирсанов.

– Докладывай, – сложив руки на животе, сказал Зыбин.

– Всех докторов я не успел объехать, а в богадельне и в больнице для бедных были случаи со схожими симптомами, когда люди умирали по неизвестным причинам.

– Ну-ну? Когда и кто помер?

– В богадельне умерли двое: в начале ноября – Семка-дурачок, а в декабре – инвалид Макарушкин, ноги у него не ходили. В больнице умерла мещанка Сомова, ее уж выписывали, а она вдруг сызнова слегла, в беспамятство впала…

– С какой болезнью она попала в больницу?

– Инфлюэнца. Я поговорил с докторами, что их лечили, они утверждают, будто болезнь сия им неизвестна, потому они и не знали, чем помочь. Сомовой в карточке так и записали: скончалась от последствий инфлюэнцы.

– Возраст какой у покойников?

– Сомовой и Семке-дурачку не было и тридцати, Макарушкину – тридцать семь, все трое – одинокие.

– Так-так… Подходят по возрасту и по положению… Ты, голубчик, съезди-ка за анатомом, скажи, что он мне срочно понадобился, да и тебе приказываю с ним сюда вернуться. – Виссарион Фомич распахнул дверь, крикнул: – Постовой! Полицейских собери, что со мной выезжали!

М-да, ужин придется отложить. И надолго.

Какая удача, что у графини Шембек в этот день посторонних людей в доме не было, обычно ее либеральность притягивала к ней проходимцев и дураков разных мастей, которые неплохо кормились за ее счет. Она расцеловала Марго. Гостья не собиралась надолго задерживаться, но от чая не отказалась. В гостиной она несколько смешалась – не ожидала увидеться там с Медьери, при нем Марго не решилась бы попросить графиню приютить на время Анфису: дело тайное, а тайны не любят большого числа посвященных. Медьери, напротив, заметно оживился: увидев Марго, он встал, поцеловал ей руку, поднял на нее глаза… Без всякой явной причины глаза венгра раздражали Марго, впрочем, причина была – в том, что они беспардонно разглядывали ее, въедались и ввинчивались в душу, а это было неприлично. Но она забыла о своем раздражении, услышав его слова:

– Как кстати вы пожаловали, Маргарита Аристарховна! Я нашел свои записки, привез их Амалии Августовне, чтобы она передала их вам… Помните, я вел дневники в поездках и обещался вам их показать?

– Я-то помню, меня удивляет, что и вы помните.

– Выполнение обещания не должно вас удивлять.

– Но обещание было дано вскользь, я полагала, что уже вы забыли, и хотела напомнить вам… Ради бога, простите меня.

– Вот дневник с Гаити, – протянул он тетрадку, аккуратно обернутую в желтую бумагу и с надписью на приклеенном сверху белом прямоугольнике. – Записи я вел по-французски, так что вам не составит труда их прочесть. Но записей немного – о колдунах Гаити и о тех несчастных, которых они превращают в свое послушное орудие, я мог бы вам все пересказать.

– Что ж, – усаживаясь за стол, улыбнулась Марго, – пока нам несут чай, мы с Амалией Августовной с удовольствием вас послушаем. Итак, месье, как же колдуны укладывают в могилы людей, а потом достают их оттуда?

– Вы так верите в чудеса?

– Помилуйте, друг мой, – рассмеялась графиня Шембек, – кто же в них не верит? Я как раз не верю тем, кто утверждает, будто он ни во что не верит!

– Напрасно, – сказал Медьери снисходительным тоном. – Я предпочитаю не доверять слухам, а на опыте убеждаться в существовании чудес. Поскольку воочию я не видел оживления мертвецов, то позвольте мне воспринимать сии слухи как страшную сказку.

– Не будем спорить, – Марго положила ладонь на руку графини. – Рассказывайте, месье.

– Собственно, рассказывать особенно и нечего… Первый вариант. Вначале колдун произносит некие тайные заклинания и проводит обряд с кровавым жертвоприношением… Не пугайтесь, дамы, он убивает петуха или козу. С наступлением темноты колдун скачет на лошади к дому жертвы, встает у самой двери и сквозь щель высасывает из жертвы душу. Затем он берет пустую бутыль, приставляет губы к ее горлышку и вдувает туда похищенную душу, после чего быстро-быстро закупоривает бутыль. Все, сударыни: человек, оставшись без души, умирает, и его хоронят. На следующую ночь или через две-три ночи – когда колдуну заблагорассудится – он идет к могиле, раскапывает ее, подносит ко рту покойного бутылку с его душой, жертва оживает, но это – уже ходячий труп, не помнящий родства своего: кто он, кем был, способный лишь рабски выполнять волю хозяина.

– Уф! – встрепенулась графиня Шембек. – А этот… ходячий труп… можно сделать из любого человека?!

– Гаитяне верят, что из любого. И боятся этого панически.

Чай им подали, но пить его никто не стал.

– А второй вариант? – напомнила Марго.

– В этом случае колдун дает жертве выпить отвар, варево из смеси тел ядовитых жаб, тарантулов, змеиных голов и тайных ядов, различных растений, кладет он туда и черепа ведьм…

– Боже, какой ужас! – сморщилась графиня Шембек. – И что же, все… это… добровольно жертвой выпивается?!

Однозначно, месье Медьери получал наслаждение от вида двух дам с брезгливыми минами и от их реакции, а ведь он рассказывал с явной иронией.

– Кто же добровольно станет пить яд? – ответил Медьери со смехом. – Думаю, колдун подмешивает зелье жертве в пищу. Ну, а дальше – то же самое: душу – в бутылку, труп – в могилу, через несколько дней – реанимация трупа. Как видите, все очень даже просто, оттого и смешно. Дамы, я вас шокировал?

– Нисколько, – вымолвила Марго. – Но я прочту ваши записки.

– Дорогая, только не читайте их на ночь, вы не уснете, – сказала графиня Шембек. – Я-то уж точно сегодня не засну.

– Спите спокойно, графиня, вам ничто не грозит, – успокоил ее Медьери. – По мне, так эти страшилки придуманы для того, чтобы народ удерживать в состоянии относительного равновесия. То есть людей удерживает страх: не сотворишь соседу дурного – тот не рассердится и не попросит колдуна превратить тебя в зомби – живого мертвеца, не способного мыслить и даже говорить связно.

– Разве гаитяне не веруют в Бога, что их надобно таким варварским способом держать в страхе? – осведомилась графиня Шембек. – Ведь Бог всем запрещает поступать дурно.

– Они – католики. Но, поскольку среди гаитян множество чернокожих из различных африканских племен, завезенных туда в качестве рабов еще пару веков тому назад, они хранят традиции своих народов и совместили постулаты христианства с древними верованиями африканцев.

Не поддавшись на скепсис венгра и как умная женщина, не терпящая пробелов в логической цепочке рассуждений, Марго, сопоставив обстоятельства смерти и воскрешения людей из рассказа Медьери, уточнила:

– Ежели колдуны оживляют мертвецов, то… то, значит, их жертвы не совсем умерли, не до конца, не так ли, месье Медьери?

На столь прямой вопрос трудно было бы так же прямо ответить, ведь его задали с полной верой в сии магические действа. Медьери попал в тупик, в замешательстве он пожал плечами:

– Должно быть… Я же не проверял!

– А если бы вам представился такой случай, вы бы определили, мертв ли человек или в нем теплится жизнь, незаметная окружающим?

– Конечно, мадам.

Удовлетворенная, Марго взяла чашку с остывшим чаем. Медьери еще долго рассказывал об островах Карибского моря, правда, побывал он только на четырех, но зато – на самых крупных. Марго слушала его с большим вниманием, ее всегда интересовало все, чего она не знала или не понимала. Она отметила про себя, что Медьери наделен умом, богат – путешествия требуют огромных затрат, – знатного рода, следовательно, он мог бы сделать блестящую карьеру, а вместо этого углубился в изучение странных болезней. Зачем это ему? Но Марго посчитала неуместным спрашивать его об этом сегодня.

Полицейские из стражей порядка превратились в наемных гробокопателей. Чтобы подкрепить их боевой дух, Виссарион Фомич пообещал каждому по пяти рублей выдать. В этой исключительно таинственной обстановке один анатом Чиркун пребывал в статичном положении: он дымил трубкой и смотрел в небо, время от времени философствуя, будто находился на отдыхе:

– Экая тьма… Тысячи лет до нас звезды светили, и после нас они будут светить… Вечные огни, а человек – не вечен. Человек рождается, чтобы подпортить сию нетленную жизнь, он мстит ей за то, что он не вечен и так убог.

Полицейские копали, Зыбин нервно бродил поблизости, за ним семенил смотритель кладбища, мужичонок, похожий на комара, – махонький и противно зудевший. Без него нельзя было обойтись, кто-то же должен был им нужные могилы показать, потому и вытащили смотрителя из дому, перепугали его насмерть, а как только успокоили, так он права начал качать:

– Ваше высокоблагородие, нехорошо получается по отношению к покойному люду, никакого уважения, а ведь все там будем…

– Довольно, – заворчал Зыбин. – Им твоя забота не надобна!

– А как прознает кто? – ныл смотритель. – А как доложат его высокопревосходительству? Что же мне, места лишаться?

– Забываешься, любезный! – огрызнулся Зыбин. – Здесь тебе не грабители могилы копают, а полиция!

– Так-то оно так, но без меня ни один покойник не обойдется. Я ж тут за могилками слежу, подправляю, особливо те, что без ухода родственников остались. Я ж тут всех знаю-с…

– Вот пристал! Чего ты хочешь?

– Гумагу.

– Что за бумагу? – озадачился Зыбин.

– Написание дайте, по каким таким причинам полиция могилы разворошила вандальским способом.

– Это еще зачем?!

– А вдруг его высокопревосходительство отчету затребует?

– Его высокопревосходительству плевать на тебя и на твое кладбище.

– А чего это ему плевать? И он здеся будет!

– Право, Виссарион Фомич, напишите ему хоть двадцать бумаг, надоел же до смерти, – посоветовал Чиркун. Он был настроен на лирический лад и не желал слушать меркантильные требования хранителя кладбища.

– Черт с тобой, – устало бросил Зыбин смотрителю. – Завтра придешь в полицию, получишь «гумагу».

– С печатью? – не унимался тот.

– Пшел вон! – Но, как только смотритель двинулся от него прочь, Виссарион Фомич остановил «комара»: – Обожди! Ты еще должен нам показать, где хоронит своих покойников богадельня. В сторонке постой, каналья. Молча постой!

К этому моменту полицейские достали один гроб, начали его открывать – и усилий не потребовалось, крышка легко отсоединилась.

– Свят-свят-свят… – панически закрестился смотритель, безумно вытаращив глаза и побледнев, что было ясно видно и в полумраке.

– Эт-ты мне брось! – рявкнул Зыбин и указал пальцем сначала на «комара», затем на пустой гроб: – Чтоб ни одна душа… Иначе – сгною!

– Ни-ни-ни-ни! – запищал тот. – Хоронить же никто не станет здеся опосля эдакого!.. А у меня тут места много, всем хватит…

– Показывай захоронения богадельни, каналья! – гаркнул Зыбин и приказал полицейским: – Вы, двое, закопайте гроб обратно, опосля к нам подойдете.

Два часа Виктóр бродил по тому роковому месту, рискуя встретить грабителей или тех, кому жизнь не мила без драк. Однако ночь подарила городу почти безветренную погоду и безмятежную тишину. Редко-редко проезжала извозчичья коляска, громыхали подковы и колеса по мостовой, а загулявшие горожане и того реже встречались.

Князя заприметил Пискунов, который не мог себе позволить отправиться домой, на покой, боясь, что другим сыщикам повезет больше, когда он будет в сетях Морфея нежиться. Он выбрал укромное местечко, чтоб и сыщикам прочим глаза не мозолить, и чтоб другие люди мимо прошли, не заметив его, и в то же время ворота дома на Славяновской, двадцать семь, видеть, хоть издали. Постелив газету на каменный выступ ограды, Пискунов сидел, закрытый огромными кустами. Иногда он вытягивал из кармана пузырек и отпивал глоточек водки – только чтоб согреть нутро. Закусывал. А как же! Без закуски нельзя, иначе сильное опьянение наступит. Пискунов вытаскивал сверточек, разворачивал его и клал в рот кусочек сальца и кусочек хлеба – в самый раз, чтоб перебить жжение от водки во рту. Заметив, как некий человек уходит прочь по улице, а через какое-то время возвращается, он заподозрил в сем коварный умысел и все гадал: вор ли то присматривается, куда ему залезть, или любовник ждет, когда ему подаст знак чья-то неверная жена? Вот и женись после этого!

Опять он – молодой мужчина. Не спеша двинулся вдоль улицы, кажется, он шел к переулку. Проследить – святая обязанность Пискунова, кого бы он ни встретил, авось удастся ему предотвратить преступление. Сыщик поднялся (а зад-то как занемел от долгого сидения на твердом, к тому же и захолонул), аккуратно сложил газету (пригодится еще) и сунул ее в карман. Только он раздвинул кусты и шагнул на тротуар…

Раздался короткий грохот.

– Ой! – присел Пискунов. И во второй раз – как бахнет! – Что это?! Кажись, выстрел… Два… выстрела… Кто стрелял?!

Тут он увидел, как молодой мужчина упал плечом на ограду и начал беспомощно оседать на землю. Пискунов заметил промелькнувшую тень, скользнувшую в переулок. Первый порыв – догнать тень – он подавил. Пистолета нет! Не выдали! Не положено по рангу! А если и в Пискунова пульнут, что тогда? Прощай, жизнь? Она хоть и паскудная, хоть и безденежная, но – хорошая. Выждав, когда топот ног убегавшего затих, Пискунов бросился к упавшему на тротуар мужчине, надеясь, что он не от выстрела упал, а просто так… пьяный, например.

Виктóр лежал, зажав ладонью рану на своем окровавленном лице. Пискунов присел на корточки, тронул за колено раненого в простой одежде, спросив:

– Кто тебя так, голубчик? Небось свои же, подельники, уложить тебя надумали? Признавайся, ты вор?

Раненый с трудом выговорил:

– Пошлите за князем Дубровиным…

– Скажешь тоже: за князем! – хохотнул Пискунов. – Я тебя в полицию свезу…

– Вези, дурак, куда-нибудь… Князь – мой дядя… и матушка моя у него…

Молодой человек потерял сознание. Пискунов заметил, что из-под его плеча вытекает струйка крови, собираясь в лужицы между булыжниками мостовой.

– Дядя – князь?! – пробормотал Пискунов. – То есть с титулом-с?

Тут и дошло до сыщика: а вдруг он правду сказал, про дядю-то? Тогда и этот, что у его ног валяется, как пропойца последний, тоже князь! Что сделают с рядовым сыщиком, если раненый князь помрет от пули? А стреляли в него аж два раза. Вот так невезение!

– Сейчас, ваше сиятельство… – засуетился Пискунов. Метнулся в одну сторону, в другую, заверещал: – Извозчик! Городовой! Полиция!!

Свисток же есть! Пискунов рылся в карманах, путано извиняясь перед бессознательным князем за эту задержку, за свою неуклюжесть – что не признал он в нем сразу же особу голубых кровей. Нашел! Засвистел. И свистел до тех пор, пока не прибежали два сыщика, сторожившие дом, куда заходил половой Оська. Теперь если и помрет князь, то вину за его смерть на всех троих разделят.

13

Ситуацию сильно осложнили люди, ринувшиеся из окон цеха, но они спасали свои жизни и думали, что пули их не достанут. Доставали, к сожалению, причем шальные, не предназначенные рабочим. Директор «Вулкана» полулежал на ящиках, лихорадочно заедая стресс и ужас какими-то таблетками. Артем подобрался к оконному проему и палил в охранников, если те мелькали внутри, стараясь кого-нибудь ранить. Вовчик помогал перейти в безопасное место людям, в которых попали случайные пули, они лежали на площадке и страшно кричали, кажется, не столько от боли, сколько от страха. М-да, дикая боязнь смерти страшнее уже полученной раны.

Внезапно стрельба со стороны «противника» прекратилась, наступило затишье. Длилось оно минут пять, пока Артем не крикнул:

– Эй, там, в цеху! Сдавайтесь, пока целы. – Молчание, будто там и живых никого нету. – Вы подохнуть хотите?!

– Пацаны! – закричал с крыши командир группы быстрого реагирования. – За что воюете? За чьи бабки? Не за свои же! Выходите, пока я добрый!

Вовчик наклонился к какой-то девчонке, которую он прислонил к стене:

– Там еще люди есть, кроме охраны? – Она подняла на него восточные глазки, что-то залепетала. – Понятно, что тебе ничего не понятно.

Собственно, люди-то и удерживали их от попытки штурма, в подобных обстоятельствах в большей степени всегда страдает менее виновная сторона, а подсчитывать потом трупы – дело далеко не из приятных. Но бывшие в цеху люди наверняка додумались наконец, что срок получить за чужие бабки – это действительно слишком дорогое удовольствие, потому они еще немножко постреляли, и:

– Выходим! Сдаемся!

– Сколько вас? – крикнул командир с крыши.

– Девять. Один ранен, один убитый, трое узкоглазых.

Вот-вот, очевидно, убитый кент и повлиял на исход событий. Так и не получилось эпизода из вестерна на этом паршивом заводике.

– Выходить по одному, оружие бросать на пол, у ног, и – три шага вперед с поднятыми руками! – командовал командир. – Узкоглазых – на закуску.

Началась «сдача». Артем и Вовчик надевали людям наручники, ребята уводили арестованного, командир кричал:

– Следующий!

Наконец, милиция получила возможность поглядеть на производство Яминой. О-о-о! Это было что-то с чем-то! Меха, кругом меха – какие только душа пожелает. Но вот странность: помимо мехов и деревянных столов в цехе стояли и котлы с неким варевом. Воняло краской, аммиаком и черт-те чем. В другом углу висели готовые изделия, достойные английских королев, на полках грудами лежали шапки. Короче, в одном помещении совмещали все виды работ по меху.

Рабочие – в основном «нерусь». Ким Денисович начал с тех, кому не требовалась медпомощь:

– Имя? – Мужчина, глупо улыбаясь, закивал. – Не понимаешь?

– Когда им выгодно, они ни слова не понимают по-русски, – ухмыльнулся один из группы захвата. – Бесполезно допрашивать.

Подключился и командир, показывая рукой на группы:

– Эти – из бывших союзных республик. Таджикистан, да? А жены на рынке попрошайничают, да? Видите? Не понимают. Только деньги умеют считать! Так, эти из Юго-Восточной Азии. Много их тут теперь, вот и у нас появились гастарбайтеры. Паспортов у них наверняка нет, живут здесь же, матрацы я видел наверху, готовят и едят – тоже тут. Свинские условия! Допрашивайте охранников, эти хоть не станут косить, будто они русского не знают.

Ким Денисович был сторонник допросов на месте, по горячим следам, не любил откладывать это дело на потом и потребовал выделить им комнату. Как водится, у любой группы людей есть какое-то начальствующее лицо или тот, кто отвечает за порядок. Денисович подозвал старшего. Тот пошел на контакт без особого выпендрежа, назвал свое имя и согласился рассказать все, что ему было известно.

– Вы знаете, что Ямина убита? – задал первый вопрос Денисович.

– Нет! Когда ее убили?!

– Примерно полмесяца тому назад. А как же вы об этом не знали?

– Да вот так, не знали… Она раз, ну, два раза в месяц заглядывала сюда, когда отправка товара готовилась.

– Товар подпольный?

– А вот в это ни я, ни мои ребята не вдавались! Я их всех сразу предупредил: не суйте нос, чтоб вам не открутили его вместе с головой.

Но Денисовича-то не проведешь, как и Артема, который, сидя на подоконнике, курил, выдыхая дым в распахнутое окно – сегодня день выдался теплый и солнечный.

– Значит, догадывались, – усмехнулся Денисович. – Вы ведь наблюдательный человек, так поведайте нам о своих выводах.

– Хм, вы ж сами видели: антисанитария, меры безопасности не соблюдаются, следовательно, цех самый что ни на есть подпольный. То есть продукция идет налево, налоги не платятся.

– Неужто эта продукция имеет большой спрос? – скептически заметил Артем. – Меха не каждый может себе позволить.

– Не каждый, – согласился охранник. – А вот если пустить по заниженной цене, то уже тот, кто имеет чуть меньше денег, купит.

– Откуда же возьмется заниженная цена?

– Я не знаю деталей, но вы же сами сказали: наблюдения вам мои нужны? Выводы? Так вот. Знаете, чем занимаются эти чурки? Они секут бритвой по мезге шкурки, оставляя между разрезами небольшое расстояние.

– Зачем?

– Посеченная шкурка растягивается, и таким образом увеличивается ее размер. Значит, на ту же шапку пойдет меньше материала, но снашиваться она будет в три-четыре раза быстрее. Секут каким-то таким способом, что покупатель не заметит, с изнанки ведь подкладка стоит, на ощупь – мягко, следовательно, выделка хорошая. Далее! Если вы просмотрите готовые изделия, то заметите, что они делятся на две категории: брендовые и просто сшитые. Бренды – с положенными бирками, пуговицами, крючками – для крупных городов и богатых людей, цены на такие изделия, как я однажды подслушал, просто астрономические! А покупают фуфло: шуба Яминой «от известной фирмы» разлезется за год, а то и быстрее. Когда моя жена захотела купить шубку, я поехал вместе с ней и вспорол у выбранной ей шубы подкладку. Но, как ни странно, на наших рынках и в магазинах изделий Яминой нет. К счастью!

– А фамилия Усманов вам знакома? – прозвучал следующий вопрос Денисовича.

– Они же вместе с Яминой здесь химичили! Котлы видели? В них варится краска и красятся меха. Но это сейчас – особый шик, а стриженый мех – не первого сорта, как обозначено на бирках изделий, и даже не второго.

– А еще какие вы заметили махинации?

– Да много там тонкостей, мне они далеко не все известны. Если уж белый сахар красят и выдают его за тростниковый, то кроличью шкурку спокойно можно выдать за какую-нибудь шиншиллу, если над ней как следует потрудиться.

– Слушай, – подал голос Артем, соскочив с подоконника. В большей степени его занимали не меха, а два человека, о которых упомянула только Алина, да и то в состоянии гипнотического транса. – Тебе известны клички Раф и Сапа, его еще зовут Сапсан?

Охранник покопался в своей памяти, однако ничего не нарыл:

– Спросите у ребят, а я не знаю.

– Тогда скажи, кто вам отдавал указания в эти полмесяца? Откуда в цехе знали, над чем работать, какие партии изделий надо подготовить к отправке? – забросал его вопросами Артем.

– Усманов как-то привез в цех одного мужика, его фамилия Белик, и представил его своим заместителем. Он сюда звонил пару раз.

– Где он живет?

– Откуда ж я знаю! Что нам-то будет?

Ким Денисович посмотрел на него с сочувствием, но врать не стал:

– Какого хрена вы оказали сопротивление? На хрена открыли огонь?!

– Бабло отрабатывали.

– Какое бабло?! Неужели вы не догнали, что хана пришла этому меховому цеху, попалась Ямина? Не знаю я, что будет! Ну, учтут, что вы пошли на добровольное сотрудничество… Все же наймите адвоката, не исключено, что он условный срок вам выторгует, но адвокат должен быть оч-чень хороший!

Новых сведений они не получили, начали сворачиваться и загружаться в машины, для рабочих (всего их было двадцать человек) вызвали автобус. По дороге к машине Ким Денисович поделился с ребятами своими сомнениями:

– Главарей мы так и не взяли, кто они, так до сих пор и не знаем. Необдуманно я поступил, идя на захват цеха, нужно было…

– Ай, бросьте, – не дослушал Артем. – Если б мы знали, что это за цех, кто здесь работает, есть ли охрана… Мы же ничего не знали!

– Догадывались, – возразил Денисович.

– Хотите узнать мое мнение? – Попутно Артем набрал номер на трубке. – Следует на время распустить этот «Вулкан», чтобы ни одна душа из этих сюда не пришла, и организовать засаду. Старшего из охранников привозить сюда на дежурство, думаю, этот Белик скоро заявится. Так что, Денисович, правильно мы поступили!

– А меня все это удивляет, – вступил в их диалог Вовчик, – начали мы расследовать простые убийства, я думал, там на почве ревности все… Ни фига, куда нас занесло!

– Кому звонишь? – осведомился Денисович, ведь к машине они уже подошли, а Артем взял курс куда-то в сторону.

– Да так… – отмахнулся тот и отошел подальше. – София? Ты где?

– У себя, печатаю протокол допроса, опять меня попросили.

– Я уже еду.

– Жду.

В хорошем настроении, опустившись на заднее сиденье милицейской машины, он толкнул в плечо водителя:

– Трогай! Денисович, у меня одна идея есть насчет убийц.

– Говори, слушаю.

Плохой поэт зарифмовал бы эти слова – «страсть» и «власть», но куда денешься от власти все той же страсти? Софии не приходило в голову, что ее этак закружит, а эндорфины с морфинами и прочими страшными штучками, суть которых знают только ученые мужи, выбьют табуретку у нее из-под ног. Во всяком случае, во время поцелуев возникало у нее такое ощущение, будто ее повесили: удушье, кислородное голодание, видно, потому и темнело в глазах; шел выброс адреналина, потому сердце колотилось, как от сильного испуга. И дверь они запереть не догадались, и разве удивительно, что вдруг они услышали ехидный голосок Вовчика:

– Мама моя, прямо на рабочем месте идет разврат! Да, да, да: на работе и поцелуи – разврат!

– Вовчик, убью! – закатил глаза к потолку Артем, не выпуская из объятий Софию, спрятавшую разрумянившееся лицо у него на груди.

– Не надо, я вам еще пригожусь. Я заскочил, чтобы вот что сказать: Денисович «за» твое предложение и выдвигает встречное – чтобы она почувствовала себя в своей тарелке, надо взять с собой Софию…

– Понял, – кивнул Артем, – а теперь проваливай!

– Куда меня хотят взять? – она подняла голову.

– Потом. – И еще один страстный поцелуй, после чего Артем потянул ее к выходу: – Поехали. Здесь и правда не место.

Ночные часы забрал Артем, днем она спала и печатала то, что ее просили, совсем ей стало некогда заниматься собственным сочинением. Остается время по дороге на работу и обратно: хотя бы план набросать…

А напишет она позже

Домой Марго приехала поздно. Анфиса ждала ее в будуаре, она читала книжку и подскочила, завидев хозяйку. Переодевшись в ночное платье, заодно рассказав горничной о ее задачах на завтрашний и последующие дни, Марго спросила:

– Не боишься?

– Немножко, барыня, – скромно сказала Анфиса. – Не разгадают, что я не та, за кого себя выдаю?

– Поменьше болтай, думай над каждым словом, прежде чем вымолвить его, припоминай, как я бы это проговорила, в общем, копируй меня. А держаться ты умеешь, платье носить – тоже. Не бойся, из моей затеи, может, ничего и не получится, но надобно попробовать все средства.

– Мне страшнее у ее сиятельства графини жить.

– Пустое! Графиня Шембек – авантюристка по натуре, мою идею она приняла с азартом. Загружать тебя работой она не будет, поможет, коли понадобится, а твое дело – гулять в парке. Что ты читала, когда я вошла?

– Евстафий Неонилович велели мне монолог выучить…

– Не велели, а велел! Привыкай! Что за монолог?

– Джульетты. Перед тем как выпить ей зелье, что монах Лоренцо ей дал…

– Погоди, погоди! – подняла руку Марго и заходила по комнате, высказывая свои мысли вслух: – Ну, да, да… Зелье! После чего она засыпает, а все принимают ее за умершую и хоронят в фамильном склепе! Значит, не только на Гаити умеют добиться состояния мнимой смерти…

– О чем вы, барыня?

– Нет-нет, это я так. Не забудь, к женщинам обращаются – сударыня или сообразно титулу.

– Я помню, ваше сиятельство.

– Умница. Писем не было?

– Нет, – вздохнула с сочувствием Анфиса и с жаром заверила ее: – Придут, обязательно придут!

Марго погладила ее по щеке. Как ни странно, горничная стала единственной ее подругой, которая все-все знала про свою хозяйку, а если не знала, то догадывалась, и никому – ни слова.

– Ступай к себе, – сказала Марго. – А книжку мне оставь, я просмотрю ее, тебе сейчас к другой роли готовиться следует.

– Разрешите вам напомнить: завтра сорок дней…

– Помню, иди, – перебила ее Марго. – Грешно поминки справлять по живым, но пока это все не доказано…

Она легла на кровать, раскрыла Шекспира, но читала только о том, что касалось зелья. Потом она взяла тетрадь Медьери – и увлеклась: у венгра оказался неплохой слог.

Это была третья могила по счету, уже давно перевалило за полночь, и все безумно устали.

– Гроб откапывали и открывали, – сообщил один из полицейских. – Погляньте, вашвысокблагородь: гвозди вырваны, на досках выщербинки. И заново забить как следует не удосужились – на двух гвоздях крышка держится, как и в первых двух случаях сегодня.

– Молодец, хвалю за наблюдательность, – пробормотал Зыбин, рассматривая выщербины.

– Рад стараться, – утирая пот с лица, вяло сказал полицейский.

– Экое варварство! – в сердцах сплюнул второй полицейский. – На что могилы-то раскапывать? Видно же, что брать здеся нечего!

– Поднимите крышку, – нервически приказал Зыбин. – Свет!

Двое полицейских взяли крышку и отошли с ней чуть в сторону, двое других подняли фонари, и невольно все поморщились, сделав шаг назад. Труп лежал в неестественной позе, словно он выворачивался, вертелся в гробу. По лицу не определить, каков был возраст умершего, да и лица-то, как такового, не имелось, вместо него некое вздутое месиво предстало глазам присутствующих.

– Страшная смерть… – вымолвил Кирсанов, ему впервые довелось увидеть сие пренеприятное, ужасающее зрелище. – Живым закопали!

– Что и требовалось доказать, – удовлетворенно произнес Зыбин. – Федор Ильич, поглядите, не был ли убит этот несчастный, как Загурский?

– Изрядно протух, – покривил губы третий полицейский с фонарем. – Господин Чиркун, поторопитесь, и без того воняет – сил нет!

Анатом поспешно осмотрел труп, приподняв несколько раз пинцетом рубашку, засим он отошел со словами:

– Нет-с, Виссарион Фомич, несчастный не был убит, да это и без осмотра видно. Чего стоите? – обратился к полицейским. – Закрывайте и закапывайте! На сегодня – все.

Наблюдая, как полицейские кидают лопатами землю, Зыбин забубнил себе под нос:

– Я так и знал. Теперича ниточка имеется, теперича клубок мы размотаем-с. Кирсанов!

– Да, ваше высокоблагородие? – шагнул к нему тот.

– С утра съезди в богадельню и в больницу, выспроси, кто за этими больными смотрел, ну, там… сестры-братья милосердия аль из благотворительного общества кто, навещали ли их, кто интерес именно к этим троим проявлял.

– Будет сделано.

– Да гляди, подробностей вызнай побольше, подробности в нашем деле – наиглавнейшая вещь. Ух, узнают они у меня, почем фунт лиха! В порошок сотру!

Утром крестный Марго, князь Дубровин, прислал записку, в ней он писал, что в Виктóра стреляли, племянник в беспамятстве, но, когда приходит в себя, просит сообщить ей. Какие уж тут поминки! Она помчалась к Зыбину и, влетев в его кабинет, выпалила:

– В князя Виктóра стреляли!..

– Знаю-с, знаю-с, – более чем равнодушно сказал тот.

– Знаете?! – рухнула на стул Марго. – От кого?

– От Пискунова, ему князь обязан жизнью своею… ежели он выживет, разумеется. А знаете ли, где стреляли в князя?

– Где же?

– Там, где он встретил вашу покойную родственницу!

– Я поеду к Дубровиным…

– Позвольте, сударыня, сопровождать вас, мне ведь пуля нужна.

– Разумеется! – вскочила Марго. – Я послала и за месье Медьери, он обладает большими познаниями в медицине, нашим докторам я не очень доверяю, коли они позволяют живых людей в землю закапывать.

Виссарион Фомич открыл дверь, пропуская графиню:

– Что ж, жажду познакомиться с господином венгром… Прошу вас, сударыня. Хе, ни разу живого венгра не видал!

Но разве Марго смогла бы дойти до кареты с закрытым ртом, когда ей приоткрылась тайна оживления покойников? Выпалила – на одном дыхании:

– Вы наверняка видели трагедию Шекспира «Ромео и Джульетта». Ежели помните, брат Лоренцо, францисканский монах, предложил Джульетте, чтобы избежать позора двойного замужества, испытать подобие смерти. Слышите? Подобие! И дал ей склянку с зельем. Он так и сказал девочке – мол, ею овладеют дремотный холод и оцепенение, прекратится биение пульса, она станет бледной, мертвенно-недвижной. И пообещал, что в этом «подобии смерти» Джульетта пробудет ровно сорок два часа! Она зелье выпила, а проснулась уже в фамильном склепе Капулетти…

– Да мало ли что сочинители напридумывают, – вставил Зыбин.

Они подошли к карете, уселись, и Марго продолжила:

– Но эта же история была описана одним итальянским новеллистом, Маттео Банделло, еще раньше Шекспира. И речи там не идет о колдовстве, как на Гаити, впрочем, в записках месье Медьери указано, будто и там вначале дают жертве некое зелье, а уж потом колдуют. Коли в разных странах, разделенных огромным океаном, знают такое средство, с помощью которого можно создать подобие смерти, почему же у нас это невозможно?

– В склепах, уважаемая, воздух есть, а в могиле его нет-с!

– Но на Гаити тоже хоронят в могилах! И ежели дыхания в момент мнимой смерти никто не замечает, а доктора не распознают в теле признаков жизни, то, полагаю, и воздух не нужен в том количестве, в котором он необходим живым людям.

– Когда б такое зелье имелось, сударыня, о нем знали бы все! Ну, пусть не все, а избранные. И подобные случаи уже имели бы место в следственной практике.

– Вовсе не обязательно, – возразила Марго. – Если бы я не обратилась к вам за помощью – потому что я не верю в призраков, – вы бы не взялись за это дело, не так ли? И не раскопали бы могилы, не узнали бы, что Элизы там нет, а Загурский был убит буквально накануне раскопок. Данность сия подкрепила в вас уверенность, что совершаются именно преступления! Но нам неизвестно, с какой целью все это делается. Может, кто-то ставит эксперименты на людях?

– Хорош эксперимент: покойники приходят к себе в дом и грабят родственников, то бишь себя же!

– Вы правильно предположили, что состав зелья знают лишь избранные, а не разглашают тайну они потому, что обладание сим средством дает власть! Посудите сами: с помощью зелья не составит труда отомстить обидчику – и никто об этом не догадается. Можно убрать родственника – и получить наследство, или помочь кому-то за крупное вознаграждение – извести его соперников. Средство стоит того, чтобы держать его в тайне и владеть им одному, а не отдать всем на пользование! Кстати, и искусные мастера обычно тщательно охраняют свои секреты, чтобы оставаться единственными знатоками, иначе уменьшатся их гонорары. Доктора, виноделы, кулинары, ювелиры, даже крупные заводчики! А вы хотите, чтобы секрет адского зелья был всем известен?

Виссарион Фомич задумался: ведь то, в чем его с жаром убеждала графиня Ростовцева, в какой-то степени объясняет вчерашние находки в могилах. Не колдовство же, в самом деле, здесь замешано! Нет, колдовство – это на крайний случай, если уж ничего другого не останется. Тогда Виссарион Фомич признает: Сатана и покровительствует сим преступникам, а с ним полиции тягаться бессмысленно. Он решился рассказать Марго о вчерашних раскопках, потому что графиня Ростовцева оказывала ему множество неоценимых услуг, кстати, бескорыстно, а бескорыстие – вещь редкая. Зыбин постепенно привыкал к неугомонности ее сиятельства, к ее въедливости, временами он даже восторгался ею, но про себя, ведь женщину нельзя часто хвалить, сильно любить и баловать – таково было его глубочайшее убеждение.

– Еще трое?! – буквально вытаращилась на него Марго, потрясенная сей новостью до дна души. – И двое из этих троих… умерли в страшных мучениях, в могилах?! Только представьте себя на их месте… Это чудовищно! А… почему… почему их откопали – и не забрали?

– Отвечу, как сам то понимаю. Не скрою, меня крайне заинтересовало, что за фокус такой изобрели преступники, но, когда я понял, что нипочем не догадаюсь, я занялся расчетами. И вот что я получил: Загурский и Ростовцева попались в любовные сети, он раньше, она позже, однако Загурский жил далеко от города. Мне подумалось: что, ежели это еще не все жертвы преступников? Ведь оба покойника – не из простых, а из господ, между прочим-с! А чтобы осуществить сей дьявольский план с мнимою смертью и последующим «воскрешением», разумно было бы вначале испробовать его на ком-нибудь попроще.

– То есть сначала дать зелье другим людям, чтобы посмотреть, как оно подействует?

– Ну, пускай это будет зелье, пилюля, что уж вам угодно, – нехотя согласился с ней Зыбин. – Для этих целей вполне годятся те, за кого вступиться некому, чья смерть не станет заметной. Я послал Кирсанова к докторам, выяснить, случались ли похожие смерти без особых признаков тяжкой болезни у нас в городе. Результат: Загурский с вашей родственницей – не первые жертвы.

– Значит, несчастных из богадельни опоили и, когда достали их из могил, убили?..

– Откопать – откопали, но их не убивали. Они были мертвы-с, потому их обратно закопали. Одна мещанка Сомова оказалась жива, поскольку ее трупа мы не обнаружили в гробу. Стало быть, ее и забрали.

Неожиданно он замолчал и нахмурился, а это означало: что-то не клеится в его расчетах… Вскоре Виссарион Фомич подтвердил догадку Марго:

– Только не возьму в толк, отчего Сомова не побежала в полицию опосля своего воскрешения? Ну да ладно, это мы выясним позже. Далее, сударыня: опосля Рождества умирает Загурский, проживавший за десять верст от города.

– Проживавший за десять… А что это означает?

– Что и Загурский в эксперимент попал, как мне видится, – не он цель преступников.

– А Элиза тоже попала в эксперимент?!

– Не могу знать, Маргарита Аристарховна.

К его радости, ее сиятельство закрыли-с ротик, дав возможность Виссариону Фомичу чуток вздремнуть, и он приятно расслабился, прикрыл отяжелевшие веки. Ночь получилась исключительно волнительной, оттого и после посещения кладбища он долго не мог заснуть – мысли мешали. Бессонница – не самое лучшее время для размышлений, ибо работа ума не способствует полнокровному отдыху, а без отдыха человек недееспособен. Сквозь дрему Зыбин услышал тихий голосок графинюшки:

– И все же другого средства быть не может…

– Вы про зелье? – сонно пробормотал Виссарион Фомич. – Оно так, но не исключено, что и не так. Вон, наука… все вперед скачет… Так скачет… что к бедам прискачет…

– Тогда это – новое изобретение, которое некий ученый испытывает на людях!

Зыбин не ответил: его победила, сморила дрема.

Гаврила Платонович встретил Марго, начальника следственных дел с невыспавшимся лицом и неизвестного молодого мужчину (Зыбин с графиней столкнулись с Медьери у входа в дом князя) с возмущением:

– А полиция кстати пожаловала! Это ж что, господа, творится в нашем городе?! В людей стреляют! Не по закоулкам, а прямо на улицах стреляют! Куда смотрит полиция, позвольте спросить вас?! Где она вечерами болтается? Когда б не тот сморчок, доставивший Виктóра домой еще с двумя другими сморчками, то кровью истек бы племянник мой!

Зыбин только хрюкнул, окончательно проснувшись, но Марго поспешила замять бестактность князя:

– Крестный, позволю себе заметить вам, что те сморчки, как вы выразились, как раз и служат в полиции. Что Виктóр?

– А я почем знаю!

– Князя отвезли в госпиталь? – поинтересовался Зыбин.

– Да куда там его везти было! – отмахнулся Гаврила Платонович. – Он едва дышал. Я послал за эскулапами, те до сих не пускают нас к нему, сказали, будто Виктóр спит…

Понимая, что подходящего момента все равно ей не предоставится, так как остановить князя ей не удастся, Марго перебила его:

– Крестный, позвольте вам представить месье Медьери Иштвана, его фамилия принадлежит знатному венгерскому роду.

– Почту за честь… – сделал поклон головой князь одновременно с Медьери, явно недоумевая – зачем здесь венгр, ведь время-то для визитов неподходящее!

– Месье изучал медицину в разных странах, – поспешно сказала Марго, боясь, что новая бестактность вот-вот слетит с уст крестного, – и я бы хотела, чтобы он посмотрел Виктóра. Удовлетворите мой каприз, прошу вас.

– Проводи господина к докторам, скажи, я велел допустить его к Виктóру, – приказал князь лакею.

– Господин Медьери! – окликнул венгра Зыбин. – Будьте так любезны, заберите пульку, кою в теле князя нашли. И мне ее принесите, ежели вам не трудно.

– Рад оказать вам услугу, – поклонился Медьери.

14

У Софии не так много было таких полных ласки ночей, чтобы тратить их на сон, да и были ли они? С Борькой? Поначалу ей чудилось: он – бог, а она обязана преклонять перед ним колени. Откуда это взялось?! Как она могла бросить все и посвятить всю себя Боре?! А ведь только она не замечала того, что видели все другие, например ее папа: он сразу распознал в натуре Бориса гипертрофированный эгоизм, необоснованное самомнение, заносчивость. Неужели до такой степени она была глупа или влюбленность полностью лишила ее мозгов? Были в Борьке и положительные качества, и София их ценила бы, потому что, по большому счету, ничего плохого он ей не сделал, но… но… но! Артем появился, и ее основательно заклинило. Невольно в ее душу закрадывалась паника: а вдруг и сейчас судьба решила поиздеваться над ней, подсунув ей Артема, вдруг София не видит в нем нечто такое, что впоследствии вновь приведет ее в шок?

Она лежала на животе, но из-за появления этих мыслей приподнялась, чтобы посмотреть на него. Черт, а ведь ей в нем нравится абсолютно все, это неправильно! Вместе с тем ничего подобного с Борькой у нее не происходило: не было страсти, не ощущалось такого кипения в крови, не получалось выброса энергии, когда ты действительно отключаешься и взмываешь в невесомость… Наверное, это потому, что тогда она была девочкой, а сейчас она – женщина, значит, пришли к ней другие эмоции, другой опыт, другие желания.

Что такое! Она смотрит на него с полчаса, а он спит себе?! София дунула ему в лицо, и Артем мгновенно распахнул глаза и улыбнулся. Не-а, это – не Борькин вариант, это намного сильнее, живее, тут все по-настоящему, во всяком случае у нее… а у него?

– И долго мы так будем? – спросила она.

– Как именно? – Он закинул руки за голову.

– Лишать Вовку жилья?

– Пока тебе не надоест.

– Шутишь? Мне не надоест!

– Значит, найдем другую квартиру. А как твой Боря?

– Что – Боря? – нахмурилась София. – С какой стати он тебя волнует?

– Ты его не бросишь…

– Думаешь, я буду меж двух огней жить? – оскорбилась она. – Артем, скажи, ты так и думаешь? И ты это стерпел бы?!

– Стерпел бы. Потому что…

– Ну-ну, говори, почему?

– Потому что я люблю тебя, это же элементарно, Ватсон.

– И ты не будешь ревновать?

– Буду. Возможно, я захочу убить и тебя, и твоего Борю.

Его слова – словно бальзам на душу, даже если это неправда, все равно – бальзам. Но он сказал правду, ведь ее, как и ложь, чувствуешь сердцем. София прильнула губами к его губам, оторвавшись наконец, сказала, смеясь:

– Я тоже. Люблю тебя. – И снова – поцелуй, кажется, за всю свою жизнь она не целовалась так много и так сладко. – И запомни: я – консерватор, как мой папа. Мне понадобится время, чтобы подготовить Борьку, но с ним быть я уже не смогу, не смогу лгать ему.

– У меня положение похуже, но я решу эту проблему.

– Какую? – насторожилась София, ибо сказано это было таким загробным тоном, что у нее сердце в пятки ушло. – Почему ты не хочешь мне об этом рассказать?

– Потому что сейчас у меня другое желание…

Артем перевернул ее на спину, но София отстранилась от его губ:

– Есть хочу. Просто умираю от голода! Пойдем поедим?

– В два часа ночи?

– Ну и что? Спать хочешь? А я – нет. Идем!

София соскочила с кровати, набросила халат Вовчика, тогда как Артем искал, чем бы ему прикрыться. Она кинула ему плед:

– Держи. Хотя тебе ни к чему закрываться, в Древней Греции мужчины с красивыми телами ходили обнаженными.

– Я бы, – заворачиваясь в плед, сказал он, – предпочел смотреть на обнаженную женщину. На тебя, например.

Она умчалась в кухню. Памятуя о том, что утром им нечего было поесть и поэтому пришлось приготовить омлет, София, когда они ехали сюда, потребовала остановиться и купила целый мешок продуктов. Это Артему лишь бы до постели добраться, а она еще и о хлебе насущном должна думать! Но поесть им было некогда – они накинулись друг на друга, как будто до этого сидели на голодном пайке. Убогое сравнение, зато верное. Нарезая на куски колбасу, сыр, ветчину и батон, София щебетала, забрасывая кусочки этих вкусностей в рот:

– Я знала, что мне жутко захочется есть, у меня со вчерашнего вечера аппетит проснулся. Ночью встала, заглянула в холодильник, а там одна лишь плесень по углам и яйца. Смотри, какой кусочек… Хочешь?

– Лучше я покурю. Тебя не раздражает дым?

– Нет. – Сделав многослойные бутерброды, она все же сунула один ему в руку, а второй принялась уплетать сама. – Ой, как вкусно! А я раньше пренебрегала вареной колбасой.

– София, ты поможешь нам завтра… то есть уже сегодня провести один эксперимент? Вроде следственного?

– Угу. А в чем заключается моя миссия?

– В твоем присутствии. И ни в чем больше. Мне пришла в голову одна идея, но она опасная, скользкая даже, я бы сказал…

– Интригующе звучит!

– Алина тебе доверяет…

– Это связано с Алиной?

– С ней. Тебе только нужно быть рядом с девчонкой, может, все и получится. Кузьмич говорит, у нее какая-то блокировка, она «тормозит» возвращение своей памяти в прошлое. Я ни хрена не понимаю, но попробовать стоит.

– Ты же знаешь, я всегда за собственное присутствие. Артем, давай завтра пораньше выедем, ты завезешь меня домой, я хочу переодеться.

– А ты не останешься там навсегда?

– Смеешься?! Не останусь, не надейся. И ты никуда не уйдешь от меня!

– Не собираюсь. Так, поела?

– Еще чуть-чуть…

– Хватит, а то станешь безобразно толстой. – Артем подхватил ее на руки. – Разбудила меня? Теперь терпи… Ой!

– Что такое? – забеспокоилась София.

– Плед упал…

Она захохотала, представив эту картину со стороны, от удовольствия заболтала в воздухе ногами, запрокинула голову. Хохот ее длился недолго, всего лишь до порога комнаты, где горел ночник и, кроме них, никого не было.

Потом Артем быстро уснул, у него день выдался тяжелый, а если учесть, что и предыдущая его ночь была бессонной… конечно, он устал. София спать не хотела: видимо, у нее второе дыхание открылось. Повернувшись на бок, она смотрела на Артема, включив воображение.

Продолжение в ее романе будет таким…

Прошло часа два, а то и больше. Зыбин с князем выпили водки и закусили, Марго нервно прохаживалась по комнате, но вдруг пожаловал еще один визитер, о чем c отточенной важностью доложил лакей:

– Господин Нароков пожаловали!

– Кто такой? – нахмурился князь.

– Сказали, будто они-с давнишний друг…

– Не знаю никакого Нарокова, – вспылил князь, не дослушав. – Гони его в шею! А мы, Виссарион Фомич, еще по рюмочке…

– Позвольте, ваша светлость, – вкрадчиво произнес Зыбин, – просить вас принять Нарокова. Вдруг у него дело срочное, не терпящее отлагательств? Господин Нароков без особой надобности не пришел бы к вам, раз уж вы с ним не знакомы.

– Правда, крестный, примите его, – поддержала Зыбина и Марго. – Все равно мы тут от безделья маемся.

– Ну, давай сюда этого Нарокова, – дозволил князь лакею.

Минуту спустя молодой человек того же возраста, что и Виктóр, но гораздо более мужественный на вид, с первого взгляда произведший на всех впечатление человека, состоявшегося во всех отношениях, вошел в гостиную и представился с поклоном:

– Нароков Борис Власович. Прошу простить меня, господа, за вторжение, я, собственно, к князю Виктóру Дубровину. Мы учились с ним вместе в училище, были дружны…

– А… – обрадованно протянул князь, поднимаясь с места и подходя к гостю. – Помню, Виктóр о вас рассказывал. Рад, весьма рад!

– Простите, с кем имею честь?

– Дядя его. Князь Дубровин, Гаврила Платонович. Сожалею, господин Нароков, но Виктóр крепко болен. Прошу вас, – он указал на кресло, стоявшее у столика с водкой и закуской.

– Болен? – огорчился гость, идя за ним к столу. – Хм, стало быть, мне вчера не показалось…

Князь представил молодому человеку свою крестницу и Зыбина, позвонил в колокольчик, а когда пришел лакей, потребовал еще прибор, для гостя.

– Так что вам показалось вчерась? – осведомился Зыбин.

– Вчера я ехал по Славяновской и вдруг встретил Виктóра, а мы с ним давно уж не видались. Разумеется, обрадовались оба, заехали в ресторан, разговорились… В общем, он вчера мне показался немного странным. Я тотчас пригласил его погостить недельку-другую у нас в усадьбе, но он отказался. Мне не давало покоя чувство, что с ним какой-то непорядок, и утром я решил приехать к вам и настоять на своем предложении. Матушка и кузина только рады будут, они там скучают без общества. У нас тихо, просторно, правда, мы еще не совсем устроились, переезды – дело хлопотное, не так ли? Но отдых ему, все едино, пошел бы на пользу.

Зыбин внимал каждому его слову, даже рот приоткрыл, про закуски забыл, тем не менее беседу повел он:

– Стало быть, вы на Славяновской встретились… – И он пояснил князю Дубровину: – Там же мои «сморчки» подобрали вашего племянника, только уже поздним вечером-с. А что князь Виктóр делал на той улице, господин Нароков?

– Не сказывал. Собственно, я и не спрашивал…

– Вы обмолвились, будто он показался вам странным. В чем же выражалась сия странность?

– Мне неловко об этом говорить…

– А вы переступите чрез неловкость, сударь, это важно-с. Как видите, вам не показалось: князю теперича надобно помочь.

– Ну, коли так… Он рассказал мне о своей невесте, что она умерла, но… Виктóр недавно якобы видел ее и… говорил с нею… с живой! Это ли не странность, господа? Что с ним? Помешательство, да?

– Не извольте беспокоиться, – расплылся в сладкой улыбке Зыбин, – голова у молодого князя в целости.

– Да какое там – в целости! – фыркнул князь Дубровин. – Прострелили ему голову, так-то, господа!

– Что?! – так и обмер Нароков. – Прострелили?!! Кто? Когда?

– Стреляли в него вчерась, из-за угла, насколько я осведомлен, – сказал Зыбин, беря рюмку. – Кто стрелял и почему, неизвестно-с. Ваше здоровье, сударыня. – Он выпил, причмокнул. – Что еще он говорил о своей невесте, господин Нароков?

– Я убеждал его, что он обознался, что такого быть не могло, но Виктóр ничего и слушать не желал и сказал… В общем, он решительно мне заявил, что он… найдет ее.

– Угу, – удовлетворенно крякнул Зыбин. – Теперь мне все понятно!

– Что, простите, вам понятно? – озадачился Нароков.

– Не обращайте внимания, это я так, на свои думы себе отвечаю.

– Надеюсь, вы теперь понимаете, почему я так настойчиво приглашал его? Виктóр явно был не в себе, впрочем, горе и не таких людей ломает.

– Правильно, уважаемый, – закивал Зыбин. – Вы, господин Нароков, нездешний, так?

– Не совсем так. Моя матушка родилась и выросла здесь, как и ее сестра, но та умерла после тяжелой и весьма продолжительной болезни. Поскольку наследников тетя не имела, усадьбу оставила мне, она находится вблизи города.

– Не скучно ли вам в нашем далеко не выдающемся месте? – спросил князь.

– Да покуда у меня дел слишком много, чтобы скучать.

Наверху появился Медьери, с бесстрастным лицом. Все следили за его неторопливыми движениями, стараясь угадать, каково положение Виктóра. Венгр сначала передал небольшой сверток из белого полотна Зыбину:

– Это пуля.

– Как он? – спросила Марго.

– Вполне сносно, мадам, для подобных ранений. Голову пуля только задела, прошла по касательной, в плече застряла. Стреляли ему в спину, целились в сердце, да, к счастью, не попали.

– Когда его можно будет увидеть? – поинтересовался Нароков.

– Не сегодня. Сейчас он спит, сил и крови он потерял много, а сон – прекрасное лекарство. Коли ваша светлость окажет мне честь и согласится принять мою помощь, я приготовлю снадобья и мази, составлению которых я научился на Востоке, они быстро поднимут князя на ноги.

– Это вы мне окажете честь, сударь, – растрогался князь Дубровин.

– Не передадите ли вы записку Виктóру, когда он очнется? – спросил Нароков, обращаясь к князю.

– Отчего же, передам.

Нарокову принесли перо и бумагу, он настрочил несколько строк, поглядывая со снисхождением (наверняка к возрасту) на Зыбина, который даже рот приоткрыл, заглядывая в его послание. Марго осуждающе покачала головой: ведь поведение этого человека, занимающего ответственный пост, мягко говоря, выглядело некрасиво, но без некрасивых поступков это был бы уже не тот Зыбин. Нароков заметил ее смущение и заговорщически улыбнулся, что означало: простите этому старому господину его бестактность.

Через несколько минут к ним спустился второй доктор, достававший пулю из тела Виктóра. Он более подробно рассказал о самочувствии раненого. А также высказал свое мнение: мол, если бы не та скорость, с какою Виктóра доставили в дом его дяди, если б хоть чуточку промедлили с вызовом докторов, то исход был бы однозначно плачевным. Но что значит – «если бы», зачем упоминать об этом? Подчеркнуть важность момента? Все и так его сознавали, более того, они были весьма признательны докторам, спасшим жизнь Виктóру – не бесплатно, между прочим.

Не только Зыбину стало понятно, зачем отправился Виктор на Славяновскую улицу. Марго тоже об том догадалась, о чем тотчас и сказала Виссариону Фомичу, едва они сели в карету и тронулись в обратный путь:

– Виктóр надеялся увидеть Элизу на той улице, где его ранили!

– Надеялся, – согласился Зыбин. – А увидел свою смерть, которая была настолько близка, что князь едва вырвался из ее объятий. Надеюсь, все же вырвался…

– Бог с вами, Виссарион Фомич! – поежилась Марго. – Месье Медьери нас заверил, что коли уж Виктóр после такого ранения не умер до утра, то он будет жить. Скажите, эти выстрелы…

– Не случайны, – не дал он ей договорить. – И вот почему. Опосля выстрелов на князя не было совершено нападения, а ведь Пискунов кинулся к нему, только убедившись, что стрелок убежал, так как сыщик мой, сморчок этот, не имел при себе оружия. Следовательно, не с целью ограбления стреляли, к тому же одинокому путнику довольно бывает просто показать пистолет, тот и вывернет карманы. Это было неудавшееся покушение, сударыня! Второе. При встрече с Элизой Алексеевной князю буквально вбили в голову: уйди, не лезь сюда, иначе тебе несдобровать. Но он, скрыв от нас свои намерения, пошел-таки искать невесту. Какая самонадеянность! Однако покушение на князя доказывает… Как, по-вашему, что именно?

Время от времени Зыбин устраивал Марго эдакие экзамены на сообразительность, как и сейчас, судя по его ехидному лицу и тону.

– Это доказывает, что Элизу прячут где-то там, рядом с тем местом, – сказала она.

– Верно, – удовлетворенно крякнул он. – А половой Оська, который передавал записки служанке от обожателя юной графини, заходил в дом на той же улице!

– Так надобно и вам зайти туда и сделать обыск!

– Под каким соусом, сударыня, мы ворвемся с обыском в частную собственность? – фыркнул он.

– А без соусов нельзя?

– Это будет беззаконие.

– А ежели потихоньку? – Видя, что Зыбин уже не отрицает ее идею, значит, обдумывает ее, Марго настойчиво продолжила свои уговоры: – Думаю, деликатность тут неуместна, когда речь идет о жизни и смерти. Поглядите, сколько уже пострадало людей! Вы пошлите туда сыщиков, чтобы они потихоньку пробрались в дом и осмотрели его. Коли Элиза там – вот вам и «соус», чтобы пойти туда с обыском.

– М-да, не мешало бы проникнуть в сей домик… – размечтался и Зыбин. – Однако, сударыня, сие весьма опасно, ежели преступники облюбовали себе тот дом.

– Надобно выяснить, кому он принадлежит.

– Выясняют, – отмахнулся Зыбин. – Да не всегда это дело быстрое. Собственность переходит из рук в руки, судя по особняку, в нем давно никто не живет, потому и нелегко отыскать нужные бумаги, в которых значится имя последнего его владельца.

Еще одно дело сделала Марго – отвезла Анфису к Амалии Августовне, а потом, вернувшись домой, упала на кровать и крепко заснула, даже к ужину не вышла.

Чиркун Федор Ильич положил на белую ткань пулю, где лежала еще одна, похожая на первую как две капли воды. Виссарион Фомич достал лупу и, низко нагнувшись над столом, сосредоточенно рассматривал то одну пулю, то другую, по обычаю своему шлепая толстыми губами, словно он пробовал нечто на вкус, отчего его длинные бакенбарды постоянно шевелились. Чтобы не стоять спиной к ее сиятельству, Чиркун обошел стол, встал возле кресла Зыбина и тоже наклонился к столу, но ему немного потребовалось времени, чтобы определить:

– Точь-в-точь такая же, какую я вынул из тела Загурского! Пуля из «короля» личного оружия – шестизарядного револьвера системы Лефоше, произведенного братьями Гольтяковыми в Туле.

Не отвлекаясь от процесса рассматривания пуль, Зыбин поинтересовался:

– Откуда ж вы, батенька, столь осведомлены? Чай, анатомом являетесь, а не оружейником.

– Доводилось мне и с оружием дело иметь, а с пулями – тем паче, – сказал тот, закуривая трубку. – На войне-то я, ваше высокоблагородие, вынул из солдатиков бедных этих пуль несчетное количество, хочешь не хочешь, а начнешь в них разбираться. Пули из револьверов Кольта и Лефоше я на ощупь узнаю, оружие-то сугубо офицерское-с, и патроны к ним прилагаются особенные.

Наконец Зыбин задрал вверх голову, чтобы посмотреть на анатома:

– Полагаете, обе были выпущены из одного револьвера?

– Истинно так! Повертите пули-с, на обеих одни и те же насечки. – И он объяснил, более даже для Марго, нежели для Зыбина: – Когда производят выстрел, пуля набирает невероятную скорость, она летит по стволу, получая при этом вращательное движение для равновесного полета, и… как бы это сказать попроще… царапается о внутренность ствола – вот. Одинаковых царапин на пулях, выпущенных из разных револьверов, не бывает, во всяком случае, мне таковые не встречались. Но коли вы сомневаетесь, военным их покажите аль оружейникам.

Марго поднялась со своего места и подошла к столу:

– Разрешите?

– Поглядеть желаете на пули-с? – спросил Зыбин.

– Да.

Он кивнул, разрешая. Марго взяла пули в обе руки, подняла их к глазам, повернувшись к свету, и Чиркун позволил себе мизинцем показать ей:

– Вот, ваше сиятельство, едва заметные черточки…

– А, да, да… вижу. Федор Ильич прав: насечки, насколько я понимаю, одинаковые.

– Осталась самая малость, – ворчливым голосом сказал Зыбин. – Найти того, кто стрелял из револьвера… – Он отвлекся на стук в дверь: – Прошу прощения, господа. Войдите!

– Я с докладом, – появился Кирсанов.

– Докладывай, – оживился Зыбин.

– Богадельню посещала в ноябре и декабре месяце с благотворительными целями одна пожилая дама. Назвалась она Тихоновой Дионисией Егоровной, сказывала, будто муж у ней умер, потому она никогда не снимала черной вуали…

– Снова дама под вуалью, – раздраженно фыркнул Зыбин. – Откуль же они знают, что она стара, а не молода?

– Разглядели-с, – сказал Кирсанов. – Вуаль у ней была обычная, сетчатая, шляпа и одежда – черные, и, как говорят, дама не из бедных. Ростом она невелика, телом худосочная, но статная и… горделивая. Посещала богадельню два раза в неделю, в праздники – так непременно, с нею приходил слуга, несший корзины с подарками и едой. Особым ее вниманием пользовались инвалид Макарушкин и Семка-дурачок, тем не менее долго возле них она не пребывала, а так: посидит, скажет ласковое слово, одарит и к следующему идет. Во время их болезни она их навещала чаще, доктора с собой приводила…

– Что за доктор, фамилия? – подхватил Зыбин.

– Да заезжий, приятель ее мужа – так она говорила, а фамилии его не запомнили. Ну, а как дурачок с инвалидом померли, дама оплатила расходы на их похороны. Более она в богадельне не появлялась.

– А больница?

– В больнице описали ту же даму, и с тою же целью она приходила, опять же в трауре, но назвалась другим именем: Суворовой Марией Львовной.

– Ну, ясно: имена вымышленные. На чем она туда приезжала?

– В коляске, на извозчике.

– Ох, людей маловато… – в который раз пожаловался Зыбин Марго. – Но попробуем извозчиков поспрашивать, авось до дому ее довозил кто-то из них. А ты, голубчик, вот что сделай нынче ночью: попытайся пробраться в дом – сам знаешь, в какой. Возьми с собою Пискунова и… кого сам выберешь. Ты у них за старшего будешь, впрочем, я лучше сам им скажу.

– Половой Оська каждый день туда ходит с корзиной, может, взять его и допросить? – предложил Кирсанов.

– Повременим покуда. Но, коль нужда настанет, хватай этого Оську и делай с ним, чего пожелаешь. Тут у меня… – Зыбин выдвинул ящик стола, покопался в нем. – …вот, план нарисовал Пискунов, ты изучи его хорошенько, в светлое время осмотрись там, а глубокой ночью попробуй проникнуть в дом.

Взяв план, Кирсанов высказал свои опасения:

– Двери-то на ночь запирают, как же туда проникнуть?

– Верно, нас там не ждут.

Начальник следственных дел задумался, потирая ладонями живот. Правда, выход Зыбин нашел тотчас же: обмакнув перо в чернильницу, он быстро настрочил на листе бумаги несколько слов, говоря при этом:

– Есть у меня один человечек, должок он передо мной имеет, зовут – Савлык, татарин он. Бери извозчика и поезжай по этому адресу, скажи – Виссарион Фомич тебя, мол, к себе затребовал, помощи просит. Поторопись, голубчик, поторопись!

Взяв адрес, Кирсанов умчался, а Марго поинтересовалась:

– Кто такой Савлык?

– Вор, сударыня, обыкновенный вор. Ну-с, не пора ли нам навестить князя? Ох, крутит ноги, кости ломит… быть дождю.

Марго лишь улыбнулась: ведь он долдонил про этот дождь уже неделю как минимум. Видимо, в старости кости ломит уже просто так, а не на смену погоды.

В карете графини Шембек Анфиса отправилась на прогулку в парк. Значительно потеплело, но в воздухе пахло дождем, хотя ни туч, ни ветра не было, при всем при том в этой безмятежности природы чувствовалось преддверие скорых перемен.

Идя по аллее, Анфиса не забывала следить за походкой, держать спину, собственно, в неудобном и тесном корсете спина сама выпрямлялась, только вот плечи отчего-то поднимались вверх, как будто пытались вырвать тело из этих тисков. Девушка порядком волновалась: ей предстояло сдать экзамен на мастерство, помимо этого, барыня приказала ей надеть украшения, и за них Анфиса переживала больше всего, украдкой трогала серьги, будто бы поправляя волосы, а затем пальцы ее ненароком задевали шею с тонким изящным колье.

Неподалеку она заметила прохаживающихся дворецкого с садовником, оба были одеты, как господа, хотя рожи-то у них вовсе не господские. Невольно Анфиса вообразила свое отражение в зеркале – не так ли глупо и она сама выглядит? Она тряхнула головой – ведь лучше об этом не думать, желательно отвлечься.

А кругом – дух захватывало от великолепия! В ярких солнечных лучах зеленые листочки просвечивались насквозь и трепетали, словно капли светлого меда. Мягкие тени падали на аллею бесформенными пятнами, между ними в землю врезались стрелы солнечного света. Запахи так и вовсе одурманивали ее своим разнообразием. Редко выдавалась минута – оглядеться кругом и увидеть привычные вещи по-новому, словно до этого они были другими, но вот нечто произошло – и все преобразилось. А что же произошло? Просто – прогулка, когда не надо никуда торопиться, не надо помнить о множестве мелочей, касающихся дел и вещей барыни.

Анфиса прошлась два раза туда и обратно, никто к ней не подошел, не заговорил, и она свернула на боковую аллею, более узкую и извилистую. Присела на скамейку, положив рядом зонтик от солнца, подняла лицо – там ветки и кроны деревьев смыкались, но высокое небо, которое бывает таким слепяще-синим только весной, сквозило в зазорах между ветвями.

– Тяф, тяф! – вдруг напугала ее какая-то собачонка.

15

Первыми на квартиру Усманова приехали Артем, София, Вовчик, пожелавший своими глазами увидеть и ушами услышать все, что там произойдет: в конце концов, он тоже немало приложил сил к этому делу. София, попав на территорию совершенного недавно убийства, мгновенно почувствовала душевный дискомфорт: в атмосфере висело нечто, давившее на сознание. Может, такое ощущение возникло у нее, потому что она знала, какое жуткое событие здесь произошло, а ее фантазия живописала ей в подробностях образы жертв и злодеев.

Опаляя пальцы огнем, Вовчик зажигал свечи, а их было огромное множество – на полках, в подсвечниках, на полу, на подставках, на столах… Предстояло воссоздать всю атмосферу полностью.

– Какие сволочи здесь все убрали? – пробурчал Артем, остановившись над вновь вошедшим в моду японским столом.

– Какие! – хмыкнул Вовчик. – Наши. На экспертизу все забрали.

– Вовка, не помнишь, что стояло на столе?

– Шампанское, но такое… элитное, как говорят.

– В смысле дорогое?

– Именно. Потом… бокалы! Два. И конфеты лежали в коробке. Одна была надкусана… одна – развернута, но та была целой…

– Поищи на кухне все, что помнишь. Там бар есть, шампанское возьми.

– А открыть его можно? Я бы выпил.

– Бррр! – передернула плечами София. – Я ни за что здесь пить не стала бы, а есть – тем более. Артем, слышишь, какой тут смертельный холод?

Он обнял ее за плечи, чмокнул в щеку:

– Писательница! Холод не слышат, он молчит, холод ощущают.

– А я его слышу. В этом молчании живут звуки…

– Для меня, простого мента, это слишком сложно.

Она подняла на него глаза, словно что-то проверяла, и шутливо толкнула Артема в лоб пальцами, сказав:

– Врешь, мент! Все ты видишь и понимаешь, у тебя чутье покрепче моего, писательского. – И вдруг она взвизгнула: – Вовка, фу!

– Я тебе не собака, – отхлебывая из бокала шампанское, которое с шипением лилось на пол, произнес тот. – И не кричи. Не пугай здешних призраков.

Артем вдруг рванулся в прихожую, открыл дверь и впустил Маркела Кузьмича, который со всеми поздоровался и проверил, как ребята воспроизвели атмосферу.

– Неплохо, в общем-то, – похвалил их он. – Свечи не сгорят до их приезда?

– Они долгоиграющие, – сказал Артем.

Чувствуя некий подвох, София спросила Маркела:

– А зачем это все?

– Видите ли, София, – замялся Маркел Кузьмич, садясь на стул. – За свою многолетнюю практику я впервые столкнулся со случаем, который… м-м… выбил из меня некоторые мои представления.

– Алина? – догадалась София.

– Да. То ли над ней усердно потрудились, то ли в результате сильных потрясений произошла блокада участка ее мозга, отвечающего за память. То есть ее мозг не хочет вспомнить то, что нанесет вред организму в целом.

– А что значит – усердно потрудились?

– Ну, может, я неточно выразился, это могло произойти и случайно…

– Что, что произойти? – настаивала София на четком ответе.

– Возможно, ей дали какой-то неизвестный синтетический наркотик, последствия чего непредсказуемы, он может блокировать отдельные участки мозга, а какие – это зависит от организма.

– Например?.. – Софию раздирало любопытство.

– Пожалуйста. – Маркел Кузьмич развернулся к ней вместе со стулом. – Никто не знает, как отреагирует ваш организм на тот или иной препарат. Как бы попроще вам объяснить… К примеру, есть участки мозга, отвечающие за страх – в самом примитивном понимании этого слова. Единожды приняв такой препарат, вы можете заблокировать этот участок, и тогда от малейшего ветерка, тронувшего листочек на дереве, от шума колес на дороге, от лая собаки вы сойдете с ума. Понятно?

– То есть привычные шумы становятся…

– Опасными – в вашем сознании, и вы сходите с ума от страха, от чувства невыразимого ужаса. Но не факт, что, например, с Артемом произойдет то же самое: он может принять такой препарат и раз, и два, вплоть до тех пор, пока не наступит полное разрушение организма на физическом уровне, логическим завершением чего явится смерть. В наше время, время доморощенных гениев, когда предприимчивые и талантливые люди, не нашедшие применения своим талантам, составляют чудовищные смеси на конфорках газовой плиты, это вполне реально, как показывает практика! Попадаются с поличным очень немногие, и это весьма печально.

– Значит, Алине дали какой-то новейший наркотик? – осведомился Артем.

– Я только предположил это, – отгородился от него красноречивым жестом, подняв ладони, Маркел Кузьмич. – Утверждать с точностью не стану.

– Но в крови у Алины не нашли препаратов подобного рода, – вспомнила София, ей уже не нравилась вся эта затея.

– А это отнюдь не редкость, когда препарат улетучивается из организма в течение считаных часов, – просветил ее Маркел Кузьмич. – Мало того, он улетучивается и из мертвого организма! Да-да, человек уже мертв, а процессы еще идут. К тому же, София, Алина могла принять препарат задолго до дня убийства, просто последствия для нее оказались необратимыми.

– Под гипнозом она могла совершить преступление? – спросил Вовчик.

– Господи, Вовка, этот вопрос задавали уже сто раз! – София возбужденно заходила по комнате.

– И он, этот вопрос, муссируется на протяжении многих веков, – ответил Маркел Кузьмич. – Одно мнение, что криминальный гипноз существует, другое – что не существует. Ни то ни другое пока не доказано. А вот объектом чьего-то преступления человек, находящийся в состоянии гипнотического транса, становится нередко. Не исключаю, что и с Алиной произошел похожий случай.

София подлетела к доктору, и тон ее стал требовательным:

– Чего вы хотите добиться сегодня?

– Узнать правду. Алина перегружена эмоциями, в то же время она не способна их различить, отсортировать, разобраться в них. Этот процесс происходит в подсознании, а оно у нее закрыто. При эмоциональной пресыщенности воображения очень вероятны галлюцинации, которые можно вызывать и искусственным путем. Воображение становится внушением, когда оно преобразовывается в реальность. Внушение – это чувственно переживаемое воображение, воздействующее на человека как реальность. Цель – отвлечь сознание и войти в контакт с подсознанием…

– Извините, что я перебиваю вашу ученую речь, – раздраженно бросила София, стоя над ним и уперев руки в пояс. Артем взял было ее за плечи, но она тряхнула ими, сбрасывая его руки. – Когда вы все это излагаете, я чувствую лишь одно: кто-то из нас – со сдвигом; но я хочу услышать ответ: чего вы добиваетесь?

– Есть вероятность, что в атмосфере той ночи Алина вспомнит, кто и как совершил убийство.

– Но если она перегружена эмоциями, зачем же терзать ее и без того больную психику? Ради эксперимента? Она что, обезьянка?! Еще и меня вмешиваете, помощницу нашли!

– Ради того, – Артем снова взял ее за плечи и увел к окну, – чтобы найти убийц. Не буянь, София!

Она мрачно взглянула на него и произнесла с упреком:

– И это придумал ты? Не жалко тебе девочку? Убили-то негодяя!

Артем привлек ее к себе, крепко обнял, словно укрыл от внешнего мира, и, тихонько раскачивая ее из стороны в сторону, напомнил шепотом:

– Я уже тебе говорил и повторяю: милиция не для таких, как ты. Так надо, София. Неизвестно, что эти сволочи натворят еще, и так уже очень много трупов, вспомни медсестру-студентку, она-то в чем виновата? Алина – это быстрый способ их найти, во всяком случае, в это хочется верить. Успокойся. Иначе я увезу тебя!

– Хорошо, хорошо, – проворчала София сквозь слезы. – Я не буду вам мешать, но то, что ты придумал… это неправильно.

– Чш-ш… – гипнотизировал ее Артем, целуя ее волосы.

Подействовало.

О жизни и смерти

Анфиса уставилась на крохотное существо, невольно улыбнувшись. Золотистого цвета собачка с торчащими острыми ушками и бантиком между ними, с сизой попонкой из плотной шерсти на спинке свирепо ощерилась на нее, словно большая собака. Анфиса приподнялась и поискала глазами хозяйку собачки, но поблизости она никого не увидела, кроме дворецкого и садовника, стоявших чуть вдалеке. Она присела перед тявкающей крохой.

– Малышка, ты откуда? – И она хотела погладить собачку.

– Осторожно! Она может вас укусить!

К Анфисе уже бежала молодая женщина, точнее к своей собачке, которая, увидев хозяйку, завиляла коротким хвостиком.

– Чина! – Женщина подхватила питомицу, прижала ее к щеке. – Как ты меня напугала, глупышка! Тебя нельзя ни на секунду выпускать из виду.

– Неужто такая малышка кусается? – спросила Анфиса.

– Еще как! – заверила хозяйка, прехорошенькая кокетливая особа. – Вообще-то, сама эта порода дружелюбная, но не моя Чина. Ей кажется, что она способна разорвать волка!

– А что означает Чина?

– Ничего. Просто Чина, мне это нечаянно пришло в голову, понравилось так ее называть.

– Можно, я все же попробую ее погладить?

– Пожалуйста. Но вряд ли вам это удастся.

Анфиса протянула руку, но кроха предупредительно и очень грозно зарычала, показав малюсенькие зубки. Обе барышни рассмеялись и присели на скамейку.

В комнате Виктóра стоял лекарственный запах, который спутать ни с чем другим невозможно. Сам князь выглядел бледным, но, увидев Марго, он заметно оживился. Графиня подошла к кровати, рядом с которой стоял Медьери и давал указания сестре милосердия, нанятой Гаврилой Платоновичем:

– Эту смесь – заваривать, она способствует восстановлению крови… – И вдруг он заметил Марго, поклонился: – День добрый, Маргарита Аристарховна.

– Как наш раненый?

– Лучше, чем можно было бы предположить.

– Графиня, я покуда еще жив, – взял шутливый тон Виктóр, хотя голос его был слабым и тусклым, – о моем самочувствии можно и у меня справиться.

За редким исключением, Марго не давала спуску никому, особенно тем, кто вздумал бы ее ослушаться, тем более обмануть, да еще и шутить притом. Потому она осадила раненого, машинально протянув руку для поцелуя Медьери:

– Ах, вы лучше лежите и молчите!

– Чем я провинился?

– Да все тем же, сударь, сами знаете чем! Отвечайте: зачем вы пошли ночью на Славяновскую улицу?

– Как же я отвечу, когда вы приказали мне молчать!

– Перестаньте паясничать, князь, вам нейдет. И объясниться вам придется: со мной приехал Виссарион Фомич Зыбин, его задержал крестный.

– Прошу прощения, Маргарита Аристарховна, – обратился к ней Медьери, – с вашего позволения, мы с сестрой удалимся, чтобы она записала, когда и как давать больному мои снадобья.

– Да-да, конечно, – одарила его улыбкой Марго.

– Позвольте напомнить вам, что князю противопоказаны разного рода волнения.

– Он тоже заставил нас поволноваться! – мстительно прищурилась она.

– Будьте великодушны, он очень слаб.

Медьери и сестра ушли, у Марго с губ слетела улыбка, брови ее нахмурились, она уселась в кресло и демонстративно отвернулась от Виктóра, давая ему понять, что она не желает с ним общаться. Тот прыснул, но боль дала о себе знать, и он застонал.

– Так вам и надо, – процедила Марго.

– Вы жестоки!

– А чего вы ждали? – И она выпалила длинную тираду с негодующими интонациями в голосе: – Я должна охать и плакать, глядя на вас? Нет уж, увольте! Вы помешали нашим планам, спугнули негодяев, которые держат Элизу в заточении! Теперь они станут очень осторожны. К сожалению, я не могу вам сказать всего, потому что больше вам не доверяю, но ей грозит опасность. А все вы – упрямец, думаете, вы самый умный… Почему вы улыбаетесь?

– Вы прекрасны, когда сердитесь, должно быть, вам это часто говорят.

– Пф! – фыркнула Марго. – По-вашему, я – скандалистка и только и делаю, что сержусь?

– Я вовсе не это имел в виду. А вы заметили, как на вас смотрит месье Медьери?

– И как же?

– Как хищник на добычу. Остерегайтесь его!

– Ваша буйная фантазия не имеет границ.

В запасе у Марго было еще много гадостей, и она с удовольствием осыпала бы ими Виктóра, но тут в комнате появился Зыбин, умостил свое грузное тело на стуле возле кровати, отдышался и промямлил со сладкой улыбочкой:

– Мое почтение, князь! Меня интересует одно: видели ли вы, кто стрелял в вас? Хотя бы мельком?

– Должен огорчить вас, стреляли-то сзади, – ответил тот.

– Не заметили, может, за вами следили?

– Нет, господин Зыбин, не заметил. Однако полагаю, что в меня стреляли именно потому, что я оказался там, значит, следили.

– А вы там бывали не однажды-с?

– Разумеется! Предыдущую ночь я провел на том месте, где тогда повстречался с Элизой, потом и с утра отправился, затем передохнул дома – и вновь… Я дал им повод выстрелить и тем самым получил подтверждение, что Элиза жива.

– Но когда вы гуляли, князь, что-либо подозрительное, пусть даже и не относящееся к вашим поискам, вы заприметили?

Виктóр отрицательно слегка качнул головой. Он уже изрядно устал, потому Зыбин, сильно разочарованный, засобирался:

– Ну, выздоравливайте, князь. И запомните: не стоит играть с судьбою, полагаясь только на себя!

– Да уж выводы я сделал…

Следуя к выходу за Зыбиным, Марго улучила момент и, подлетев к кровати, надменно прошипела:

– Прощайте, Виктóр! Завтра я навещу вас, коли вы пообещаете не говорить глупостей.

Он не успел дать ей это обещание, так как Нароков, жаждавший поскорее увидеться с другом, открыл дверь. Вместе с ним в комнату князя словно проник некий положительный заряд, что наверняка не должно было помешать раненому. Несколько слов приветствия, затем – прощания с Марго, наставление от нее – не докучать больному, и – Борис оказался у кровати Виктóра:

– Рад видеть тебя живым! А матушка моя уже подготовила для тебя комнату с видом на реку; как только ты немного окрепнешь, мы перевезем тебя к нам и уход обеспечим. Возражения не принимаются…

– Моя Чина – собака редчайшей породы, – не без гордости рассказывала Анфисе ее новая знакомая по имени Изольда, поглаживая собачку. – Ее вывели совсем недавно в Англии, в Йокшире. Пожалуй, в России я – единственная владелица собаки этой породы! Но я вас утомила, Анфиса, простите. Расскажите о себе.

Анфиса помнила, что познакомиться с нею должен был мужчина, насчет женщин инструкций от барыни она не получала, тем не менее не представляться же ей служанкой! Какая горничная носит бриллианты с сапфирами? К тому же эта блестящая молодая женщина, утонченная и красивая, сразу же убежит, узнав, кто ее собеседница, а одной в парке очень тоскливо.

– Я… – замялась Анфиса. – Простите, Изольда, я очень смущена, потому что многого не умею и не знаю.

– Чего же именно вы не знаете и не умеете?

И вдруг словно крутанулось какое-то колесо, на котором сидела Анфиса, а с ним – и ее голова. На ходу она придумала себе другую биографию, да так складно сымпровизировала, что остановиться она была не в силах, сама поверив в то, что рассказывала:

– Например… вести себя в обществе не умею, красиво говорить. Я воспитывалась в деревне, матушка моя умерла, когда мне исполнилось пять лет от роду, а отец был безумно строгим. Он никуда меня не вывозил, не нанимал гувернанток и учителей, всему учил сам, и мне приходилось довольствоваться обществом наших крестьян. Вообразите, мне не доводилось даже платье носить, приличное нашему положению!

Вот теперь если и проскользнет у нее словцо, способное разоблачить в ней горничную, оправдание готово: она – родовитая и неотесанная «деревенщина». И то простодушие, с которым Анфиса делилась с юной дамой рассказом о своем «тяжком бытии», будет оправданно.

– Это же тирания! – воскликнула Изольда. – Почему он так поступал с вами?!

– Он был убежден, что в миру существует множество греховных соблазнов, несущих зло, особенно девушкам, потому и приучал меня к аскетизму. Я ничего не знаю о жизни, но зато перечитала огромнейшее количество книг, у нас прекрасная библиотека, иной раз я до рассвета зачитывалась…

– Что же сейчас случилось, как же он выпустил вас? Впрочем, я догадываюсь… Вас выдают замуж?

– Нет. Батюшка умер.

– Простите, – приложила ладонь к груди Изольда.

– Не стоит извиняться, уж скоро год, как его не стало. Я обрела свободу, но не знала, что мне с нею делать. А недавно меня пригласила к себе графиня Шембек, вы слышали о ней?

– Разумеется. Графиня широко известна в городе.

– Она приходится нам дальней родственницей. Приехав меня навестить после смерти моего батюшки, графиня решилась помочь мне с наследством, потом, увидев мою полную беспомощность, она выразила желание научить меня всему, что полагается знать девушке, показать свет. Мне казалось, что мы бедны и мне следует принять свою долю безропотно, продолжать жить в деревне, но на деле оказалось, что я безумно богата! Настолько богата, что это не умещается в моей голове! Я не представляю, что такое дом в Петербурге, дом в Москве, пашни и леса, как выглядит мое наследство, которое просто меня пугает… Знаете, графиня уверяет, что с моим состоянием опасно выходить в свет! Почему?

– Ее сиятельство права. Как только молодые люди узнают о вашем богатстве, они тотчас же атакуют вас – толпами, и будет крайне сложно разобраться, что их прельстило: вы или ваши сокровища?

– И вы тоже повторили слова Амалии Августовны, хотя, как мне кажется, я способна отделить фальшь от истинного благородства, мне ведь уже двадцать один год.

Наивность – прекрасная черта глупых людей, ею и воспользовалась Анфиса, намеренно, и про двадцать один год она ввернула к месту, ведь полностью совершеннолетний человек, даже женщина, имеет и все прилагающиеся к этому возрасту права. Увлекшись сочинением своей биографии, Анфиса все же отметила, как алчно горели серые глаза Изольды, когда та останавливала взор на ее драгоценностях. Женщины вообще завистливы, горничная графини прекрасно это знала, но вдруг не простая зависть сверкнула в очах молодой женщины? Отчего-то ей пришла дурацкая идея в голову, даже немного встревожившая Анфису: может быть, Изольда гуляла здесь вовсе не случайно? В то же время с трудом можно было вообразить, чем она способна была бы навредить незнакомой ей Анфисе, однако она слушала сказку из русского варианта книги «Тысяча и одна ночь» очень заинтересованно, ловила каждое Анфисино слово.

– Как же графиня Шембек отпустила вас одну гулять? – спросила Изольда изумленно. – Она не боится за вас?

– Да разве же я тут одна? – Анфиса сообразила, что два ее «смотрителя» являются живым подтверждением ее сказочного богатства. – Вон, поглядите в сторонку, но осторожно, чтобы они не заметили… Видите этих двух дураков с ответственными рожами? Ой, простите, я дурно выразилась…

– Ничего, ничего, – покосившись в сторону, произнесла Изольда. – Я, случается, тоже выражаюсь дурно, когда меня очень разозлят. Кто же эти двое?

– Приставлены ко мне для охраны. Шагу без них нельзя ступить!

– К сожалению, мне пора, – поднялась Изольда, держа собачку на руках.

– Какая жалость… – разочарованно протянула Анфиса.

– Не беда, завтра в это же время я вновь приду сюда, приходите и вы, мы погуляем вдвоем. Ежели же дождь случится…

– А я не боюсь дождя, со мною всегда карета. Надо бы на коляску ее переменить, уже достаточно тепло.

– Ежели будет дождь, хотя это маловероятно, мы забежим в кондитерскую, выпьем чаю и съедим по пирожному. Вы симпатичны мне, и вовсе вы не похожи на деревенскую дикарку.

– Благодарю вас. Я вас провожу! – подхватилась и Анфиса. – Моя карета стоит у ворот парка, к тому же меня ждут учителя, которых для меня наняла Амалия Августовна…

– Надеюсь, и я смогу вам помочь освоиться в этом мире.

– Вы так милы… – Оглянувшись, Анфиса капризно надула губы: – Поглядите, они следуют за нами неотлучно. Надоели! Скорей бы завтра наступило.

Вышло так, что Изольда проводила до кареты свою новую знакомую. Анфиса предложила подвезти ее, но та отказалась – за ней должны были заехать. Дворецкий и сторож позвали извозчика, забрались в коляску и ждали, когда карета тронется. Едва ее колеса завертелись, как они дружно толкнули извозчика в спину и покатили след в след за каретой Анфисы. Изольда все видела, но так ли уж это важно? Пригодится ли им сегодняшний спектакль?

С необычайным интересом Марго наблюдала за татарином по имени Савлык. Настоящего вора она видела впервые, мало того – легендарного вора, способного пролезть в замочную скважину. Он был коренаст, коротко стрижен, его тонкие усы, переходившие в редкую короткую бороденку на подбородке, были черны, как и глаза. К его круглому лицу словно бы прилипла хитрая улыбка, а когда он говорил, виднелся один-единственный зуб, отчего рожа Савлыка казалась препротивной. Не у этого ли человека научился Зыбин до приторности сладко улыбаться?

– Сему молодому господину, – тем временем указал Виссарион Фомич пальцем на Кирсанова, – сегодня ночью надобно в дом один пробраться. – Савлык весело поднял брови, то ли он удивился, то ли обрадовался, что не только он тайком проникает в чужие дома. – Да вот беда какая: не умеет он замки открывать!

– Мой понимает, – закивал татарин. – Ты хатишь, чтоб Савлык открил?

– Верно, – бесстрастно сказал Зыбин. – Но тихо, очень тихо это надобно сделать, чтоб те, кто есть в доме, не проснулись, если даже вы зайдете к ним в комнаты. Чтоб ни одна душа не догадалась!

– Савлык умеет бить маленький мишка, а каспадин умеет?

– Научишь.

Татарин выпятил губу, но так же весело, как и улыбался, пожал плечами в недоумении и сказал:

– Учеба – долгий дело.

– Он способный, – строго заверил его Зыбин. – Да гляди, чтоб полный набор штучек твоих при тебе был.

– А мине каторга не сделаешь?

– Ты ж будешь выполнять задание полиции, за это не отправляют на каторгу. Я могу тебе доверить моего человека?

Савлык в подтверждение своего обещания и одновременно согласия показал Зыбину обе ладони, приподняв их перед собой. Марго расширила глаза, остановив взор на его руках. Руки у него были холеные и совершенно не подходили к его бесформенному телу. Не каждый аристократ мог бы похвастать такими нежными руками, тонкими пальцами с коротко остриженными чистейшими ногтями и такими гибкими, словно они не имели костей. Но на обоих мизинцах Савлык отрастил весьма длинные ногти, заостренные на кончиках.

– Так иди и учи его своей науке, – сказал Зыбин.

После ухода вора и сыщика Виссарион Фомич потер пальцами глаза у переносицы, повернул лицо в сторону окна и пробубнил как бы между прочим:

– У Савлыка шестеро детей, жена померла при последних родах. Однажды я помог ему избежать каторги взамен на обещание – не воровать.

– А почему у него такие длинные ногти на мизинцах?

– Ими он крючки поддевает, кошельки открывает, в щели их просовывает.

– Стало быть, он слова не сдержал, а вы попустительствуете…

– Попустительствую, – согласился Зыбин, нисколько того не стыдясь. – Потому что есть преступники гораздо страшнее его. Что из того, ежели Савлык у вас кошелек украдет? Вы нешто нищей станете? Нет-с, сударыня. Большой беды от этого не случится, а на другое что, пострашнее, он и сам не сподобится. Зато новому поколению преступников, с их огромной фантазией и такой же огромной, необъятной душевной подлостью, людям жестокосердным и коварным – вот им от меня пощады не видать. Так-то!

Марго-то казалось, что она уже изучила Зыбина вдоль и поперек, ан нет! Он повернулся к ней еще одной неожиданной гранью своей натуры, правда, одно неясно – хорошо ли то, что Зыбин так поступает, или дурной поступок – любой – должен быть непременно наказан? Однозначно судить Виссариона Фомича она уже не могла, и это при том, что он оставался страшным врединой, брюзгой, грубияном, занудой, но… Но! Иногда (как и сейчас) Марго чувствовала к нему ни на чем не основанную, совершенно необъяснимую дочернюю привязанность. Возможно, оттого, что иногда она ловила на себе его нежный отеческий взгляд, а ей мало перепадало родительской любви, maman c papa – это же парадный портрет в интерьере, без чувств дыхания и самой жизни! В такие моменты ей хотелось сделать Виссариону Фомичу что-нибудь приятное. За неимением в запасе «приятностей» она избрала ласковый тон:

– Жаль, Виссарион Фомич, что вы попусту съездили к Виктóру.

– Отнюдь нет, сударыня, – возразил Зыбин, лукаво поигрывая бровями. – Я многое выяснил!

– Да? И что же?

– Элиза Алексеевна жива, сие есть главное.

– Помилуйте, – хохотнула она, – как вы это поняли?

– Извольте, я готов поделиться с вами своими догадками. Если б умертвили ее, то князя не пытались бы убить. Он мешал им уже тем, что постоянно находился где-то поблизости, единожды встретив свою невесту, он вторично искал с нею встречи. Преступники это поняли, надеюсь, они не догадываются, что помимо жениха ее ищет и полиция. Второе. Убив девушку, ее обязательно вернули бы в ту могилу, в которой ее похоронили родные, а на кладбище денно и нощно дежурят полицейские. И теперь, мадам, я могу со всей ответственностью вам заявить, что Элиза Алексеевна понадобилась преступникам для некой неизвестной нам цели.

– То есть она нужна им?!

– Истинно так. Однако опасность для нее не уменьшается: как только преступники почуют, что полиция всерьез занялась этими мертвецами, юную графиню мигом убьют. Мы не знаем, кто они, потому для нее все может закончиться раньше, чем мы их схватим.

– Вы говорите, как провидец, мне просто страшно за нее!

– Я слишком хорошо знаю повадки преступников, поверьте, со времен Римской империи они остаются неизменными. Меняются способы, приспособления, а преступная мысль штампует один и тот же механизм. А что Медьери… давно ли он у нас объявился?

– В конце лета. Купил особняк, обустраивался, в свет начал выезжать буквально на днях.

– У него есть сестра и мать? Вы с ними видались?

– Не довелось. Кажется, они вообще не выезжают.

– Занятный господин. Умен, образован, хорош собою, талантлив – сразу видно. Открыт, да-да, и в то же время сдержан.

– Вас что-то не устраивает в нем? – озаботилась Марго.

– Отчего же? – с невинным выражением лица пожал он плечами. – Значится, путешествуя, он видал сии диковины с воскрешениями?

– Не совсем так. Я привезу вам его тетрадь, вы сами прочтете.

– Добро, сударыня.

Марго попрощалась с ним и поехала к графине Шембек. Ей не терпелось узнать, как себя чувствовала Анфиса в образе светской барышни.

16

Алина вошла, ступая неуверенно, осторожно, за нею шел Ким Денисович. Вероятно, в душе у девушки сработал некий механизм, напомнивший ей какие-то знакомые детали, потому что на некоторых вещах она подолгу задерживала взгляд. Продвигалась она вперед несмело, подойдя к дверному проему, сначала заглянула в комнату, как зверек из норки, и только потом, не увидев никаких признаков опасности, переступила через порог. Она дольше обходила комнату по периметру, но, взглянув на Софию, спросила у нее:

– Я здесь была?

– Думаю, да, – потупилась та.

Собственно, ее пригласили не для того, чтобы она помогала им обманывать девочку, а чтобы Алину морально поддержать, если бы она испугалась. Мужикам доверять нельзя, у них «тонкие пласты», называемые невидимыми эфирными телами, толще, чем у женщин, раз в пять, – и это уже диагноз. Вместо того чтобы проявить нежность, душевность, они пройдутся, образно выражаясь, по всей душе девочки кирзовыми сапогами – и это тоже диагноз. Да, София явно тут нужна.

Настал ответственный момент, на который рассчитывали все без исключения. Алина прошла в комнату с горевшими свечами и вздрогнула, словно увидела какого-то монстра, и в панике произнесла дрогнувшим голосом:

– Я была здесь!

– Не бойся, – тронула ее за плечики София. – Ну была, ну и что? Тогда эти свечи горели?

– Да, – как-то очень коротко бросила Алина.

Наконец, Маркел Кузьмич соизволил подойти к ней:

– Хочешь, мы вспомним тот вечер?

– Нет, – так же коротко ответила девочка.

– Мы будем вспоминать вместе, – взяв ее руку, заворковал Маркел Кузьмич. – Ты, я, София, Артем… Видишь, как нас много? Тебе нечего бояться. Это всего лишь воспоминания… Ты готова?

– Может быть… Мне страшно…

– Это очень нужно. Если тебе будет трудно, мы прекратим.

– Хорошо.

– Иди сюда, – легонько потянул он ее за руку. – Садись.

Она напоминала цыпленка – одинокого, жалкого, хилого. Цыпленка среди больших котов, которые подденут ее коготком – и все, нет Алины.

Ее привел сюда Ус, а об «одолжении» попросил Раф. Алина его слушалась вовсе не от страха: по необъяснимым причинам она считала себя обязанной ему и платила ему благодарностью. Вообще-то в ее сознании было много перевертышей, где-то она это понимала, где-то отказывалась понимать. Жить надо просто, как утверждал Раф, просто и «сейчас». Алина так и жила.

Вместе с Усом они зажигали свечи, пили шампанское, было весело. Наверно, веселье пришло вместе со спиртным, но оно пришло. Алине секс с чужими мужчинами не нравился, тем не менее это было терпимо, а раз он ей не нравился, то она четко помнила, что должна сделать. И она сделала: подсыпала в шампанское порошок, который ей дал Сапа…

Еще один мужчина был в ее жизни – Сапсан. Вот его-то она и боялась. Он и слова еще не произносил, а у нее в его присутствии уже все поджилки тряслись. Он как взглянет – и можно сразу умирать от страха. Но смерти Алина боялась, поэтому она боялась и Сапу – от него пахло смертью.

Если бы ей удалось порошок до занятий сексом подсыпать, было бы здорово, только Ус не отходил от Алины ни на шаг, все ручки-щечки ей лобызал. Подсыпала она снадобье после секса. Когда Уса «повело», он начал как-то странно раскачиваться, не мог устоять на ногах, долго пытался подняться и хохотал, как идиот. Алина вышла на балкон. Это был сигнал Рафу, его она увидела внизу, он махнул ей рукой. Ус и в этом, жутко пьяном, состоянии приставал к ней, но свое дело она уже сделала и оттолкнула приставалу, так что он упал на кровать. Алина побежала открывать Рафу.

С ним пришел Сапсан, так они вроде бы не договаривались. Алина почувствовала исходивший от него запах мертвечины и прижалась спиной к стене. Он не прошел мимо сразу: погладил ее по щеке и улыбнулся, а ее словно бы парализовало.

Оба знали, куда им идти. Когда Алина вошла в спальню, Раф держал Уса за волосы и рычал ему прямо в покрасневшее лицо:

– Ты меня вздумал кинуть, меня?! Со своей сучкой?! Думал, пронесет? Не-ет… не пронесет. Твоей сучке мы тоже кровь выпустим, как и тебе!

Ус что-то нечленораздельно мычал, кажется, он плохо соображал, что происходит, что за угрозы летят ему в лицо. Сапсан достал что-то наподобие складного ножа, оттеснил Рафа и, вновь взяв Уса за волосы, сказал – как-то удивительно спокойно:

– Хватит мораль читать, а то он уснет и не узнает, каково это – подыхать.

Он легко провел лезвием по горлу Уса, словно вытер его о полотенце, и… Алина зажала обеими руками рот, вытаращив глаза. Ус забился в судорогах, кровь хлестала из его горла водопадом… Вдруг Сапсан толкнул ее к умирающему:

– Иди, пожалей его!

Алина упала на Уса сверху…

– Мне было очень страшно!.. – выкрикнула Алина, бешено извиваясь в кресле. – А они… они что-то искали… ничего не разбрасывали, аккуратно искали…

– Прошу вас, прекратите! – шепотом выдавила София.

Артем закрыл ей рот ладонью и обнял, все слушали Алину:

– Потом они перешли в другую комнату, Сапсан сказал: «Она готова». Я поняла – это про меня. И подумала, что мне тоже так проведут… по горлу… и, пока они все искали и искали, я выбежала из квартиры… спустилась по лестнице… И вдруг услышала, как Раф сказал: «Догони, без нее нам амба». И он бы догнал. А я спряталась под лестницей за детской коляской. Они оба думали, что я уже на улице, и побежали туда… за мной… А я долго просидела под лестницей. Когда поняла, что они не вернутся, ушла… Мне было хорошо, потому что я убежала…

– Ты помнишь адрес Рафа? – спросил Маркел Кузьмич.

– Большой дом, пятиэтажный, внизу магазин сувениров и магазин «Карат», напротив подземный переход, квартира двадцать, – выдала она все, что знала.

– Успокойся. Спи.

Все вышли из комнаты, оставив ее одну. София резко выдохнула, сбросив с души груз «эксперимента». Убрав челку, она приложила ладонь ко лбу, ее трясло, но, прикрыв веки, она мысленно приказала себе: «Прекрати истерить! Кто пишет про кровь, убийства, не ты ли? Вот и держи себя в руках!»

– Как вы сами слышали, – прозвучал резким диссонансом этой тишине голос Маркела Кузьмича, – она не убивала, ни под гипнозом, ни сама по себе. Шок так отразился на ее психике.

– Не хочу больше при подобных экспериментах присутствовать, – пробормотала София, давая, в сущности, клятву самой себе. – Лучше я сама все придумаю или при помощи воображения напишу…

– И правильно, – поддержал ее Маркел Кузьмич. – Все равно ничего нового нет, все уже было до нас. Это из Библии.

– Это на Западном. – А Ким Денисович о своем думал: он как-то вычислил адрес Рафа. – Я вызову группу, может, они до сих пор там. Маркел Кузьмич, забирайте девушек и поезжайте на нашей машине. За мной, ребята!

– Артем! – кинулась София за ним.

Он, уже стоя в прихожей, бросил ей ключи, на лету она их поймала.

– Жди меня у Вовчика. Пока.

София не стала дожидаться, когда Алина придет в себя, когда они сядут в машину, – невмоготу ей было. Она извинилась и побежала к дороге, ловить такси.

Приехав в Вовкину квартиру, она загрустила. Ходила из угла в угол, и вдруг ее словно что-то толкнуло: она не ночует дома, а муж ей даже ни разу не позвонил?! Позвонила ему, но трубка оказалась вне зоны. Следующий звонок она сделала с домашнего телефона:

– Па, это я.

– Слышу. Как ты?

– Па, все хорошо. Даже слишком хорошо. У меня к тебе неприличная просьба, обещаешь мне ее выполнить?

– Неприличную? Если только она не очень неприличная.

– Если Борька… В общем, прикрой меня, то есть я у тебя ночевала. – Жаль, папа не видел ее лица: оно покраснело от стыда, как свекла.

– Ты обманываешь мужа? – А папа-то спокоен, ей бы так! – Кто… он?

– Па, давай это обсудим как-нибудь потом?

– Я не собираюсь ничего обсуждать, я хочу посмотреть на того, кто мою дочь оторвал от Бори.

– Посмотришь, посмотришь. Па, так ты прикроешь меня?

– Не будет он у меня ничего спрашивать, в последний раз мы виделись с ним года два тому назад, и ты прекрасно знаешь мое отношение к нему.

– Ну, я прошу на всякий случай…

– А правду нельзя ему сказать?

– Думаешь, я буду жить на два фронта?.. Папа, я не ожидала, что ты такого плохого мнения о своей дочери. Конечно, я ему скажу. Но я хочу как-то смягчить удар, подготовить его… Пап, мне так хорошо…

– Ладно, готовь своего Борьку. Я тебя прикрою.

– Спасибо, папочка. – Положив трубку, она взмолилась: – Только бы все закончилось удачно!

София отправилась в кухню готовить ужин, почувствовав, что иначе она просто с ума сойдет. А чтобы полностью отвлечься, она переключилась…

На сочинительство

Медьери, как фантом, оказывался там же, где и Марго! Собственно, какие претензии она могла бы ему предъявить? Никому не возбраняется появляться у своих друзей и родственников, тем более что он понятия не имел, к кому надумает приехать Марго, значит, не в ней было дело. Уединившись с Анфисой в одной из гостиных графини, она все же перешла на шепот, забросав служанку вопросами:

– Ну, садись и рассказывай, как прошла прогулка? Кто изъявил желание познакомиться с тобой? Что там было? Я же вижу, ты вся горишь.

– Ой, барыня… – взявшись за щеки ладонями, на вдохе, шепотом произнесла Анфиса. – Ей-богу, мое притворство – хуже казни!

– А кто собрался в актрисы? – уколола ее Марго.

– Так то театр, там заранее и публика, и комедианты на обман согласны, а тут… Мужчины ко мне не подходили, я познакомилась с женщиной…

– С женщиной? Так-так… Она тебя выбрала? Сама к тебе подошла?

– Н-нет…

– Ты как будто сомневаешься.

– И сомневаюсь, – утвердительно кивнула Анфиса. – Я сидела на скамейке, а ко мне подбежала маленькая собачонка. Следом Изольда прибежала… Ой, барыня, я ж совсем не выполнила ваше задание, другое, от себя самой, понесла…

Анфиса подробно – а память у нее была великолепная – поделилась с Марго своими впечатлениями, пересказала ей диалог со своей новой знакомой. Вопреки ее ожиданиям, Марго не отругала ее, напротив, подумав немного, она осталась довольна:

– Твоя история много лучше моей, она более правдива. Ты все оправдала: свои промахи – а они наверняка были, – свое простодушие… Нет-нет, ты – умница!

– Не знаю, отчего так вышло, – с облегчением вздохнула Анфиса. – Словно кто моим языком управлял. Просто я подумала, что иначе я не очень убедительно буду выглядеть. И наводить на ее сиятельство нечестных людей – это тоже нехорошо. А одинокую и глупую девушку, даже с покровительницей в лице Амалии Августовны, легко обмануть и заполучить ее состояние… ха-ха!.. которого у меня нет.

– Не нервничай. И тут ты права, а вот мне надобно плохую отметку поставить, так как о графине Шембек я и вовсе не подумала. Впрочем, я считала, что ее нелегко будет достать. Но твоя выдумка – про огромное состояние и полное сиротство – это могучая приманка для дурных людей!

– Изольда, барыня, из богатых, на что ей мое состояние?

– Не знаю, не знаю… Изольда, хм! Среди состоятельных людей я не знаю женщин с этим именем.

– Она сказывала, что она домоседка, не любит бывать в обществе.

– Ах, оставь! Молодая женщина, к тому же недурна собою, и – домоседка? Это все враки, дорогая.

Марго поднялась с канапе, прошлась, переплела пальцы и поднесла их к подбородку. Так она стояла некоторое время. Анфиса не отрывала от нее преданных глаз и в который раз прокручивала в уме свой диалог с Изольдой, одновременно пытаясь угадать, чем обеспокоена барыня. Но вот Марго резко развернулась к ней:

– Ты говорила, Анфиса, что на твои украшения она глядела с жадностью… Разве домоседка станет кому-то завидовать? Ей должно быть положительно все равно, что за камни носит какая-то незнакомка. И какова бы зависть по силе ни была, воспитанная дама не позволит себе в упор разглядывать собеседницу. По твоему рассказу у меня составилось такое мнение, что она вовсе не благородная дама.

Девушка поспешила успокоить хозяйку:

– Видно, это я на вас страху нагнала, потому как сама была в волнительном чувстве. Вообще-то, барыня, Изольда безобидна на вид.

– Быть может, мы напрасно так встревожились, но в нашем положении уместнее перестраховаться. Продолжи это знакомство, теперь ты можешь болтать все, что тебе заблагорассудится: ты защищена своею историей. А там видно будет, кто она и что она такое. Но – уговор: от меня ничего не скрывать.

– Как можно, я ж понимаю, – обиделась Анфиса. Но ее обиды обычно долго не длились, и девушка вспомнила о том, что ей мешало: – Барыня, можно мне больше не надевать ваши драгоценности? Я про них ведь только и думала, все чудилось – потеряла, аж сердце заходилось…

– Ни в коем случае! – как отрезала Марго. – Безусловно, драгоценностями себя обвешивают богатые купчихи и ходят средь бела дня в них, выставляясь. Но ты-то из деревни, сроду не нашивала украшений, а теперь вот наверстываешь. И вот…

Марго достала из сумочки пачку денег крупными купюрами, протянула ее Анфисе, та подалась назад, испугавшись:

– Зачем?!

– Завтра в кондитерской ты заплатишь за себя и за нее, не забудь и на чай оставить. А коли вы не пойдете в кондитерскую, найди повод достать кошелек, чтобы она увидела, сколько у тебя с собою денег на мелкие расходы. Ты поняла меня?

Мгновенно убрав руки за спину, Анфиса, вытаращив от ужаса глаза, состроила плаксивую мину и отрицательно затрясла головой:

– Боюсь я, барыня… при себе иметь столько-то… Ни в жисть не возьму!

– Я приказываю взять! – повысила голос Марго. Та, опять же с перепугу, схватила пачку и прижала ее к груди. – Вот и умница. Сори деньгами, я тебе разрешаю. Затащи ее в магазин, купи… что тебе там понравится. И посоветуйся с ней. А теперь идем в гостиную…

– Барыня, голубушка, – вновь захныкала Анфиса, – разрешите мне не ходить! Я и так измаялась, а там господин венгр, ее сиятельство… Право, мне неловко.

– Глупая, у графини кого только не бывает. Сброд! И всех она за стол сажает, потому что она – либералка. Ты по сравнению с ними – герцогиня. – Но самочувствие Анфисы оставляло желать лучшего, и Марго сжалилась над ней: – Ну ладно, иди к себе и отдохни. Думаю, ты привыкнешь к новому положению.

Она ничуть не преувеличивала, говоря о любви Амалии Августовны ко всякого рода сброду, поэтому, попав, наконец, в будуар графини, невольно улыбнулась. Снова поэт, художник, полупьяный артист, споры – глупейшие причем. И, разумеется, дружные восхваления, славословия – для ее сиятельства графини Шембек. А как же им без лести? Люди низких сословий при помощи лести способны пролезть в узкие щели и добиться любых благ. Вдруг Марго услышала тихий голос Медьери у самого своего уха, а его дыхание она почувствовала на своей шее:

– Вам не нравятся эти люди?

– Не нравятся, – не отрицала она.

– И мне они не по нраву. Маргарита Аристарховна…

– Да? – повернулась она к нему лицом.

Ничего грешного в его лице, глазах, губах Марго не прочла и успокоилась, устыдившись своих недавних подозрений. Люди неординарные, продвинувшиеся в своих знаниях и умениях дальше остальных, всегда кажутся другим персонами загадочными и вводят людей в заблуждение своими манерами. Тот же Медьери, обладая этим пронизывающим, проникающим в глубину души взглядом, наверняка и не думал покушаться на ее честь, имя, репутацию, а ей показалось черт знает что, как и Виктóру. Пока в голове Марго проносились эти мысли, Медьери, взяв ее за локоть и увлекая подальше от стенающих поэтов, говорил:

– Я собираюсь поехать к местной знахарке, поистине настоящей чародейке, зовут ее Феоной. Собственно, ради нее я и приехал сюда, а недавно мне стало известно, как ее найти.

Муж часто пенял Марго, что она не умеет скрывать своих эмоций, что на ее лице написаны все ее мысли, а ведь непроницаемость – это первая заповедь светской дамы, которой она обязана неукоснительно следовать. В общем, по его мнению, надо быть куклой, парадным портретом и в жизни тоже, а не только на холсте. И на этот раз Марго не смогла скрыть удивления:

– Что я слышу? От кого? От месье Медьери, поразившего нас магнетическим сеансом? От человека, знающего толк в медицине, переплывшего океаны и, оказывается, проехавшего сотни миль ради… какой-то Феоны! Неужто слава о нашей знахарке дошла и до Венгрии? Признаюсь, я впервые слышу о ней от вас, здесь такой никто не знает.

– Немудрено, Маргарита Аристарховна. То, что находится рядом, зачастую никто не замечает, а если быть точнее – не хочет замечать и признавать. По своей природе человек – дикарь, варвар, все непонятное он будет отвергать и опровергать, ибо думает он примерно так: коли мне этого не дано, то и никто другой не должен того уметь. А Феона… Ежели кто и знает о средстве, способном вызвать мнимую смерть, то только она. Не желаете ли поехать со мной? Это не столь уж далеко, всего семь верст от города.

– Непременно, – загорелась Марго.

– Предстоит ехать лесом, думаю, разумнее нам будет отправиться верхом.

– Когда поедем?

– Да хоть завтра.

– Решено, завтра. – Взглянув в сторону, Марго тихонько рассмеялась: – Поглядите, месье: поэт усыпил гостей Амалии Августовны, видимо, он так гениален, что его никто не понял. Ах да, кругом же одни дикари и варвары!

Глубокой ночью четыре человека вскарабкались по ржавым прутьям ограды, один, правда, немного замешкался, и пришлось остальным оказать ему помощь. Пискунова втащили наверх, затем скинули вниз, он шмякнулся о землю, к счастью, поросшую густой травой, тем не менее он прилично ушибся.

– Нельзя же так грубо, господа, – высказал свою обиду сыщик. Остальные присматривались к черному особняку. – Право слово, я чуть не убился из-за вас…

– Помолчите, господин Пискунов, – очень тихо, но агрессивно прорычал Кирсанов.

И это было обидно. Какой-то молокосос, сам-то без году неделя как в следственном деле, а команды раздает! Нет, с какой стати он взял на себя ответственность за операцию? Пискунов решительно шагнул к Кирсанову, неслышно совещавшемуся с татарином, но тот вдруг обернулся к нему и сказал:

– Стойте здесь, господин Пискунов. – Тот согласно кивнул, преданно улыбаясь, хотя вряд ли Кирсанов увидел его улыбку в темноте. – Да не маячьте посередине двора, к деревьям идите, укройтесь за ними. Коль заметите, что кто-то входит во двор, дайте нам знать.

– Извиняюсь, как же я дам знать? Вы же в доме будете.

– Да это я на всякий случай. Полагаю, этой ночью уже никто сюда не придет, но вы, господин Пискунов, будьте настороже.

Теперь уже втроем они бесшумно метнулись к дому и скрылись за углом, оставив Пискунова в одиночестве. И вот какая штука: когда он в прошлый раз был на пустынной улице, но за оградой, он ничего не боялся. Правда-правда! Тогда Пискунов чувствовал, что он – при исполнении, его дух поддерживало осознание своей ответственности, а тут – защемило нерв, нехорошо так защемило, а вместе с нервом прищемило и дух. Даже когда он лично залез во двор и обошел этот дом, не было у него так погано на душе. А все оттого, что задач своих сегодня он не знал, не поставили его в известность о том, зачем они идут в дом. Кстати, и с собой его не взяли, пренебрегли-с! Татарскую рожу, на которую и смотреть-то страшно, взяли, а его, Пискунова, сыщика со стажем, нет! И что тут на ум приходит? Дело они затеяли противозаконное, затеял-то Виссарион Фомич Зыбин, но отвечать-то не он будет.

А тут еще кругом – стволы темные, не увидишь, кто за ними притаился, не угадаешь их помыслов. И мрак полнейший: дом чернел в глубине двора некой фатальной тенью, кроны шептали что-то на разные лады, и мерещилось разное…

Савлык выудил из вещевого мешка портянки и велел обмотать ими ступни Кирсанову и второму сыщику. Веревками он тоже запасся, так что обмотки прикрепили надежно. После чего он исследовал замок черного хода, ощупал его пальцами, наконец, распахнул жилет, а там у него… Кармашки маленькие рядами пришиты, в каждом – стержни какие-то заковыристые, один из них и вынул Савлык. Недолго он возился и замок открыл. Все трое бесстрашно вошли в полнейшую темноту и абсолютную тишину, и второй сыщик осторожно прикрыл дверь. Савлык придержал юношей рукой, шепнув:

– Ждать, когда темнота разглядеть будет.

Кирсанов понял его скверный русский язык, облокотился спиной о стену, закатил глаза к потолку, хотя что там можно было увидеть? Вскоре во мраке действительно проступили очертания потолка и балок, коридора, проваливающегося в черноту, несколько ступеней лестницы, ведущей на второй этаж. И все же этого было недостаточно, чтобы начать путешествие по дому. Кирсанов, как самый сообразительный, предложил Савлыку:

– Давай рассвета подождем?

– Рассвет – плохой дело, – возразил Савлык. – Опасный дело. Коли ти видел, то и тебя все видел.

– Ну, хоть чуточку посветлеет пущай. Свет зажигать нельзя, а в темнотище эдакой мы шеи себе посворачиваем.

– Ха, – хохотнул второй сыщик. – Али нам свернут!

– Савлык, – толкнул в бок локтем татарина Кирсанов, – сам подумай, лучше будет, коль мы наткнемся на что-нибудь да шуму наделаем?

– Не видишь? – огрызнулся татарин. – Савлык думу думат.

– Разумеется, не вижу. И под ногами ничего не вижу.

– А шито искат будим? – поинтересовался татарин.

– Кабы я знал, – вздохнул Кирсанов. – Просто поглядим, что здесь и кто, а там Виссариону Фомичу доложим, он и решит, чего ему надобно.

Стояли и ждали, пока глаза хоть что-то разглядеть сумеют. Но весенние ночи – не зимние, они раньше заканчиваются, а в преддверии рассвета уже задолго до него становится чуть светлее, хотя небо еще остается темным. Наверное, звезды опускаются ниже, чтобы осветить нашу грешную землю; а может, это они сами уже с темнотой освоились.

– Пашли, – кивнул головой Савлык.

Кирсанов шел за ним, замыкал цепочку второй сыщик… Все трое вдруг одновременно замерли, услышав чей-то храп. Поскольку Савлык шел первым, он и заглянул в большую залу, но и Кирсанову охота была посмотреть.

Горела слабо керосиновая лампа, еле тлел фитилек. Лампа стояла на жардиньерке рядом с диваном, на который и посмотреть-то страшно – такой он был старый, ободранный. Да и повсюду кругом царила удивительная разруха, будто люди здесь когда-то жили, давным-давно, но в том-то и дело, что на диване спала баба! Какова она была на вид, ни татарин, ни Кирсанов не увидели: баба лежала спиной к ним и громко храпела.

Двинулись дальше, заглядывая во все комнаты по дороге, поднялись на второй этаж, не издавая шума, словно эти три человека не имели веса. Здесь и вовсе было полнейшее запустение, старый сломанный стул никто не удосужился убрать с дороги. Начали заглядывать в комнаты, но предельно осторожно, опасаясь, что, кроме бабы, здесь еще кто-либо спал.

Никого… Никого… Никого…

– Тчш! – приложил палец к губам Савлык у предпоследней двери.

Он обследовал дверь, можно сказать, обнюхал ее снизу доверху, долго щупал ее пальцами, словно женщину – нежно, еле касаясь, затем вставил отмычку в замок и развел руками:

– Задвижка заперт. Оттудова.

То есть изнутри. Кирсанов не поверил, что пробраться в комнату невозможно. Он отстранил Савлыка, желая лично убедиться…

– Это ты, милый? – послышался девичий голос из комнаты.

Кирсанов застыл. Савлык, вжав голову в плечи, почесывал на скуле бородку, а третий ждал, что предпримет сыщик, которого Зыбин назначил главным.

– Я, – вдруг сказал Кирсанов, впрочем, он это не сказал – выдохнул на полушепоте, тем самым заглушая тембр своего голоса. – Открой…

Заскрежетало железо, одновременно девушка эмоционально – явно она заторопилась – обрадовалась, проговорила:

– Я знала… знала, что ты сегодня придешь! Проснулась, почувствовав, что ты идешь…

Она распахнула дверь, очутившись лицом к лицу с незнакомыми мужчинами, в одной короткой сорочке и панталонах. Испугалась? Ничуть! Ее очаровательное юное личико из счастливого в одну секунду превратилось в свирепое. Она отступила на шаг назад, затем еще на один, видимо, она соображала, что это за люди появились перед нею. Голос ее оказался и того хуже – он отливал сталью, барской спесью и злобой, но никак уж не страхом:

– Вы кто?.. Как попали сюда?.. Кто вас впустил?.. Убирайтесь вон!

– Прошу прощения, барышня, – вежливо начал Кирсанов, наступая на нее, – не по своей воле мы сюда забрались. Мы из полиции, сударыня…

Кирсанов переступил через порог, примериваясь, как бы ему половчее схватить барышню да притом не напугать ее до обморока. И в ее комнате с окном, наглухо задернутым тяжелой шторой, горела лампа. То, что произошло затем, длилось считаные секунды.

Девица метнулась к столику, стоявшему у кровати, развернулась, выпрямилась и чем-то замахнулась на Кирсанова. Он не заметил в ее руке кинжала с тонким узким клинком, но Савлык увидел и оттолкнул молодого человека. Девица пропорола кинжалом воздух, согнулась, так как сталь не нашла препятствия, а удар был нанесен сильный. Промах не расстроил девицу: выпрямившись, она замахнулась вновь. И вот кинжал взметнулся вверх, целясь в Савлыка, сверкнули белые зубы в торжествующей улыбке-оскале…

Удар, сопровождаемый рыком хищного зверя… Савлык отскочил. Снова промах!

К тому времени Кирсанов успел прийти в себя и попытался схватить враждебно настроенную девицу – да не тут-то было! Она, как вихрь, отсекла ему путь, полоснув с размаху лезвием по воздуху, горизонтально. Молодой человек едва успел отпрянуть в сторону, с ужасом почувствовав, как сталь коснулась его груди, прорезав сюртук.

Внимание девицы обратилось на татарина, тот понял, что эдак, нечаянно, от руки юной особы благородных кровей можно и смерть принять, и отступил к двери. А девица казалась поистине безумной в своей одержимости зарезать хоть кого-нибудь, ярость ее была страшна, словно она была родной сестрой Сатаны. С ревом кинувшись на Савлыка, она уже торжествовала победу, но ее руку с кинжалом поймал в замахе Кирсанов. Девица растерялась? Нет! Обладая молниеносной реакцией, она резко рванула ногтями свободной руки вниз по его щеке, оставив на ней три длинные красные полосы. Но Кирсанов не выпустил ее руку. Девица бешено извивалась, и вдруг…

– Что там, девочка моя?! – раздался заполошный крик снизу.

Второй сыщик к тому времени тихонечко, по стеночке, пробрался в комнату, моля бога, чтобы сия разъяренная амазонка, растрепанная, как ведьма, злющая, как голодная волчица, не вонзила кинжал в его грудь. Да так удачно очутился он за спиной у девушки, что смог помочь Кирсанову, уже еле справлявшемуся с девицей. Пока Кирсанов выкручивал из ее руки кинжал, силясь вырвать его, сыщик крепко обхватил девушку рукой пониже груди, с силой прижал ее к себе и свободной ладонью зажал ей рот. В этой суматохе он все же помнил: нос нельзя закрывать, иначе она дышать не сможет. Зато она не думала, каково ему-то будет, когда вонзила свои острые зубы в его руку! Сыщик завопил, невольно отшатнулся от этой девицы-дьяволицы, и тут она, вынужденная все же выпустить из руки кинжал, громко закричала:

– Здесь чужие! Враги!!

Трое мужчин уже смелее набросились на обезоруженную дьяволицу. Невероятно, но кто сказал бы – откуда у нее только брались силы так выкручиваться, извиваться, лягаться, царапаться, кусаться? Троим мужчинам, уже в той или иной степени пострадавшим от ее хватки, с трудом удалось скрутить сию ведьму, а той хоть бы что, только злости у ней прибавилось.

17

Звонок! София рванулась к двери, опрокинув тарелку с нарезанными овощами, поднимать ее не стала. Открыла.

– Фух! – вздохнула она с большим облегчением, обнимая Артема. – Ты в порядке? На этот раз голову тебе не пробили? Кажется, ты цел.

– Есть что поесть?

– Конечно, я же ждала тебя. Сначала в душ или сразу на кухню?

– В душ. Тяжелый день был.

София разогрела ужин, стол она накрыла еще часа три тому назад. Овощи, шлепнувшиеся на пол, она выбросила в ведро. Вытирая полотенцем волосы, Артем пришел в кухню, принюхиваясь:

– Здорово пахнет! Ты еще и хозяйка?

– Я вообще все умею. Садись. Ну, что там?

– Взяли, но только одного, Рафа. Кличка – сокращение от фамилии Рафаилов. Без стрельбы и жертв обошлось, не то что на этом чертовом заводе! И без спецэффектов. Спокойненько так, мирно. Соседка позвонила, он открыл, мы его и повязали. Поэтому пока допросили мы его, пока то да се… вот время и прошло.

– А второй где?

– Второй сбежал. Еще тогда, когда ему не удалось Алину прикончить в больнице. Подаем на него в розыск.

– Раф даст показания?

– А куда он денется! – хохотнул Артем. – Даст.

– Значит, пока он молчит, да? Интересно, почему он не сбежал вместе с Сапой? Я бы улетела куда подальше.

Ужин он уплетал за обе щеки, а София слушала его рассказ:

– У таких людей постепенно притупляется чувство меры, ощущение опасности. М-м-м, как вкусно, ты действительно все умеешь!.. Понимаешь, оказавшись на гребне успеха – в их понимании, конечно, – они перестают соотносить реальность со своими желаниями. Им кажется, что они выросли до такого уровня, когда их взять уже невозможно, кругом – одни лишь тупые менты и следаки. А Сапа – зверь, он живет нутром, поэтому, почуяв угрозу, он и свалил без своего друга. Раф всю вину валит на него, он-де ни при чем, он, мол, тоже жертва.

– А медсестру – убил! Это же он ее убил?

– Оба. Один приказал, другой завалил. Судя по рангу, Раф был аристократом, он-то не марался, а Сапа – это был его хранитель и палач. Но поди докажи без свидетелей, что убил Сапа! Гад обезопасил себя, когда валил медсестру, на тот случай, если попадется.

– Чудовищная позиция!

– Так он с Рафом и есть чудовища. Нет, с такими желательно не встречаться даже мимоходом. Да ну их к черту! София…

Артем потянул ее к себе, она пересела к нему на колени. Целовала его лоб, глаза, губы. Без спешки целовала, взяв в ладони его лицо.

– А что станется с Алиной? – Это был последний вопрос, волновавший ее.

– Не знаю. Не в моей компетенции ее судьба, хотя…

– Что?

– Нам с Вовкой одна поездка предстоит, поднимем дело по кемпингу, значит, встретимся с ее сестрой.

– М-да, было бы хорошо, если б сестра ее забрала.

– Мы не знаем, что она из себя представляет, может, она сообща со своим мужем и выкинула Алину на помойку? Все, София! – Вместе с ней он поднялся. – На сегодня хватит с нас этой жути.

По телевидению дали объявление: мол, разыскивается такой-то, приметы такие-то, если кто-то его видел и так далее. Листовки распечатали. Этим занималась София. Дал показания Раф. Лгал ли он, выгораживая себя, или признался полностью, чтобы срок себе уменьшить, – это станет известно лишь тогда, когда соберут полностью все улики, получат показания, найдут сообщников. А по его словам выходило…

Да, Алина рассказала все, как было на самом деле, во всяком случае, эта часть истории совпала. Якобы ее не собирались убивать, Раф вроде бы любил девушку чистой, возвышенной любовью. Далее. Лариона Сапсан планировал сделать убийцей, поэтому точно так же он толкнул обалдевшего парня на труп Яминой, чтобы он выпачкался в ее крови, как это было с Алиной. Он попросил Лариона выкинуть бритву, а у того от ужаса отключилось нечто в голове, и парень вышел на балкон. Борьбы не было, ведь достаточно одной ловкости, чтобы быстро схватить человека за ноги и перекинуть его через перила. Разумеется, возникло некое сомнение: раз они разыгрывали один и тот же сценарий, то почему же финалы для них запланировали разные? Имелась в виду Алина. Наверняка и ее планировали убрать, как Лариона, повесив на девочку убийство Усманова.

На вопросы о кемпинге Раф широко распахивал глаза и бил себя кулаками в грудь: нет, ничего не знаю! Непонятным оставалось, почему Алину он держал так долго при себе живой. Надо было поехать и совместно с местной милицией вязать Гришу, мужа сестрички Кристины.

Роман близился к концу

Пискунов замерз, поэтому слегка пританцовывал и даже подпрыгивал. Он уже обеспокоился: столько времени прошло, а сыщики не вернулись, не беда ли там какая приключилась? Но сходить в дом… как-то это не того… страшновато… Нет, если вдруг чего – Пискунов сунет свисток в рот и засвистит, призывая полицию, побежит по улицам в поисках сыщиков…

Услышав крики, он напрягся. Всмотрелся в темную громаду дома. Из-за угла выбежала какая-то женщина, и Пискунов – шасть за кустик. Женщина пробежала мимо, не заметив его и направляясь к воротам. Пискунов ударил себя по лбу кулаком: она же убегает! Убегает явно от сыщиков, значит…

– Мадам, стойте! – крикнул он.

Оглянувшись и свирепо процедив какое-то ругательство, женщина припустила еще быстрее, подняв юбки и надеясь успеть выбежать за ворота. Этого Пискунов допустить никак не мог, он смело ринулся за ней, уговаривая ее культурно, но чуток припугнув:

– Сударыня, вам все равно не убежать! Ваш дом в оцеплении, благоразумней будет вам остановиться и сдаться. Сударыня, в ваших же интересах…

Ноги-то у него были подлиннее, а ей мешали юбки. Очевидно, слыша его голос совсем близко, женщина поверила ему, ощутила бессмысленность своего побега, потому она остановилась и повернулась к нему вполоборота, придерживая юбки у живота. Пискунов перешел на шаг, рисуясь перед незнакомкой, так как он заметил, что телом она – справная, лицом – пригожая, просто бланманже какое-то:

– Право, сударыня, это лучше, чем бежать в неизвестность, а то ведь и подстрелить вас могут. Не бойтесь, я не дам вас в обиду. – Свою потертую шляпу он снял. – Позвольте представиться, Пискунов…

Не предполагал сыщик, что коварства у этой женщины столько же, сколько и весу вместе с одеждой! Он не понял, не угадал, не увидел, как она отвела локоть в сторону, не распознал ее намерений! Но когда ее кулак врезался в его физиономию, он прочувствовал сие полностью: никогда он не сказал бы, что кулачок этот принадлежит слабой женщине! От удара слабой женщины мужчины не взмахивают руками, не летят назад, теряя попутно шляпу и трость, не грохаются на землю задом и всею спиной (аж кости затрещали!), не ощущают, что нижняя часть их лица претерпела некие плачевные изменения, а то и вовсе оторвалась. Отвесить подобный удар способен лишь неотесанный, здоровенный мужик с хамским воспитанием.

Пискунов не шевелился до тех пор, пока не услышал звуки чьих-то шагов. Он понял, что это свои, и протяжно застонал, словно раненый при смерти. Вскоре над ним склонилась круглая харя и прошамкала:

– Каспадин Пискун мертвый бить хочет?

– Ну, пущай тут полежит, опосля вернемся за ним, – сказал Кирсанов.

– Лежи, дорогой, умирай на здоровье.

– Что ты несешь, поганая твоя рожа? – Пискунов сел, разобидевшись уже на всех разом. – Нешто я подумать смел, что особа женского рода так кулаками умеет махать?! Я ей: мол, остановитесь, любезная, а она – кулаком… Хамка.

Кирсанов и сыщик действительно не могли заняться им. Оба держали за локти девицу в пальто и, пардон, в нижнем белье, а та абсолютно не смущалась своего непотребного вида, а пыталась вырваться всякий раз, когда чувствовала ослабление их хватки. Оба стража рассмеялись, выслушав Пискунова, но уже светало стремительно, следовало убраться отсюда поскорее, чтобы недоразумений никаких не возникло. Кирсанов на правах старшего скомандовал:

– Коль ты не умираешь, Пискунов, то беги за извозчиком.

– У меня травма…

– Опосля с травмами разберемся, – оборвал его Кирсанов. – Не видишь, девица с портрета, что Виссарион Фомич показывал нам! Да и баба, не ровен час, приведет сюда народ и – объясняйся тогда. Беги, Пискунов!

– А куда повезем девицу-с?

– В участок. Определим ее в арестантскую до прихода Виссариона Фомича.

Ранним утром Марго и Медьери ехали шагом, ведя лошадей своих бок о бок друг с другом, а сопровождал их, едучи позади, странный мужчина лет пятидесяти, с волосами до плеч и пышными длинными усами.

– Кто это? – указала на него стеком Марго, когда они проехали уже значительную часть города.

– Мой слуга, – ответил Медьери. – Он ни слова не понимает по-русски, но свои обязанности исполняет исправно. Отправляться в путешествие по лесу с дамой вдвоем опасно, коли на нас нападут разбойники, Янош уведет вас, а я… поговорю с ними.

– Благодарю за заботу, да она была напрасна, у нас разбойников нет.

– Как так – нет? В лесах живут лихие люди, это известно всем.

– В Венгрии они и живут, – рассмеялась Марго. – Насколько мне известно, у вас там горы высокие, леса дремучие, народ суровый, видимо, климат ваш так и плодит разбойников. А у нас, месье, все больше крестьяне, к разбойному ремеслу тяги у них нет. Что за чудо – ваша лошадь! Откуда она? Хотя, погодите, я сама угадаю.

Марго внимательно осмотрела лошадь, тогда как весь вид Медьери говорил: мадам, вы излишне самонадеянны. Прочитав его мысли, она разозлилась, но отступать – это было не в ее характере.

– Правильное, плотное, сухое сложение, – оценивала вслух достоинства лошади Марго. – Длинная изогнутая шея, круп… тоже длинный и прямой, хвост высоко приставлен… Арабка?

– Слава арабских скакунов давно померкла, сударыня. Я привез ее из Венгрии. У нас выводят высококровных верховых лошадей и еще облегченные породы, хорошо работающие под седлом.

– Хм! Я снова не угадала.

– А ваша…

– Моя Ласточка из Калмыкии, брат Мишель подарил мне ее.

– Вот видите, а ведь не уступит ни в чем арабским скакунам.

Выехали за город. Оказавшись в степи, Марго предложила устроить экзамен лошадям и помчаться наперегонки.

Виссарион Фомич, держа в руках портрет, сравнивал изображение с лицом девицы, сидевшей в арестантской. Их надежно разделяла решетка.

– М-да, похожа… – промямлил он неуверенно.

– Одно лицо, – заговорил шепотом Пискунов, но как-то сбивчиво. – Эту барышню я и видел, потому портрет меня тогда и озадачил. Она меня обругала-с, но сразу я не вспомнил-с…

– Помолчи, – бросил ему Зыбин. – Мадемуазель…

Девушка даже не посмотрела в его сторону, она сидела на лавке, злобно кутаясь в пальто. Да Зыбин не впервой с невоспитанностью сталкивался, потому он спокойно продолжил:

– Мадемуазель, как ваше имя? – Она – ни слова. – Мадемуазель, кому нам следует сообщить, что вы находитесь в полиции?

– Убирайтесь к черту, – невежливо буркнула она.

– Мадемуазель, юной девице нехорошо так ругаться, – пожурил ее Зыбин. – Мы бы хотели, чтоб сюда приехали ваши родные и забрали вас отсюда. Кому прикажете об вас сообщить?

Она встала с лавки, подошла к решетке, ничуть не смущаясь своего белья, и, окинув надменным взором мужчин, презрительно спросила:

– По какому праву вы держите меня в этом… сарае?

– А без прав вовсе держим, – невозмутимо ответил Зыбин, – не в сарае, а в полиции. Коль вы не желаете здесь провести несколько дней, скажите, кому про вас сообщить?

– Что такое полиция?

У Зыбина непроизвольно расширились глаза:

– Вы не знаете, что такое полиция?.. Как же можно?! Полиция – это…

И – о ужас! – он не нашел слов, чтобы объяснить ей значение такого понятного, примитивного даже слова, известного с пеленок каждому человеку. Он повернулся к Кирсанову: мол, давай ты.

– Полиция, мадемуазель, – сказал тот, – следит за порядком в городе… э… чтоб его не нарушали.

– Кто же нарушил ваш порядок? – вздернула она подбородок.

Находчивость Кирсанова иссякла, он посмотрел на Зыбина, а тому при подчиненных неловко было бы дать маху, но он тоже не знал, что ей ответить. Безусловно, она порядок нарушила уже тем, что вышла из могилы, но в законе-то ни слова не прописано о том, чем в подобных обстоятельствах мотивировать арест. Виссарион Фомич развернул к ней портрет и строго спросил:

– Мадемуазель, поглядите, вы ли изображены на этой карточке?

Она наклонила голову, рассматривая портрет, потом подняла на Зыбина глаза и бросила ему встречный вопрос:

– Где вы это взяли?

– Так это ваша карточка?

– Не моя. Немедленно выпустите меня!

– Посидите и подумайте, – Зыбин не нашел ничего лучшего, чтобы ей хоть что-то ответить.

Зыбин был удручен: мадемуазель явно водила его за нос, издевалась надо всеми и ничего не боялась. Идя по коридору, он приказал Пискунову съездить за графиней Ростовцевой, чтобы та удостоверила личность арестованной.

– Не послать ли за родственниками Элизы Алексеевны? – поступило предложение от Кирсанова, но Зыбин его отверг:

– А ты представь: родные ее уж сто раз отпели, и вдруг – нате вам, дочка-то жива! Эдак недолго и скончаться от удара. Нет, мы должны точно знать, она это или не она, а уж потом… М-м-м! – глухо застонал он. – Весьма тяжкий случай…

Марго проиграла скачку, естественно, она была раздосадована, тем не менее, когда они перешли на шаг и въехали в лесную чащу, пригрозила Медьери:

– На обратном пути я обгоню вас, месье!

– Вы не любите проигрывать? – развеселился он.

– Не люблю.

– Не огорчайтесь, Маргарита Аристарховна, побеждает не лошадь, а всадник.

– Хотите сказать, что я плохая наездница?

– Вы прекрасно знаете, что это не так, просто существует множество секретов, которые позволяют на скачках обогнать соперников. Я обязательно поделюсь ими с вами. А знаете, Маргарита Аристарховна, во времена Средневековья вас непременно сожгли бы на костре.

– За что?! – изумилась она.

– Зеленые глаза – уже вполне достаточный предлог, чтобы поставить вам клеймо ведьмы.

– В таком случае вас приковали бы к соседнему столбу и обложили бы хворостом, позаимствовав от моего костра немного. У вас куда весомее для того повод: чародейство!

– Что вы, какой я чародей! – расхохотался Медьери. – Вот Феона, по слухам, действительно чародейка, мне о ней рассказали в Петербурге.

Марго приостановила Ласточку, но так, чтобы лошадь Медьери не проехала по узкой тропе. Пришлось остановиться и венгру.

– А почему вас, образованного человека, интересуют невежественные колдуны? – задала она вопрос, который не решалась задать раньше, но сейчас-то они были наедине.

Безусловно, и среди образованных господ полно людей темных, благоговеющих перед колдовскими «науками», многие знатные господа держат домашних ведунов и ворожей, но ученый… В чем тут его интерес?

– Знахари, мадам, – уточнил венгр. – Иной раз деревенский знахарь обладает бóльшими знаниями, чем ученый, он получает их по наследству, совершенствует их и передает своему преемнику. Мы до сих пор пользуемся рецептами Авиценны, которым уже несколько веков; по-вашему, он тоже был невежествен?

– Вы ушли от моего вопроса.

– Да нет, я скажу… Моя младшая сестра больна, собственно, потому я и занялся медициной, что мечтал потягаться с судьбою. Пока все тщетно, но надежды не теряю.

Тронулись дальше. Марго проворчала:

– Ненавижу дамское седло, страшнее этого – только гильотина! А чем больна ваша сестра?

– Простите, Маргарита Аристарховна, мы уже приехали…

Анфиса поднялась навстречу Изольде, которая торопливо, прижимая собачку к груди, шла по аллее к тому месту, где они познакомились.

– Я думала, вы не придете, – сказала Анфиса.

– Простите, дорогая, матушке было плохо, поэтому я опоздала.

– А что с ней?

– Грудная жаба, но все обошлось. Куда мы пойдем?

– В кондитерскую, чай пить с пирожными, я обожаю пирожные. Только… позвольте мне вас угостить?

– Ну, коль вы желаете…

– Желаю! – воскликнула Анфиса. – А вы мне покажете, как правильно кушать пирожные, чтобы я не оконфузилась при гостях. Графиня все время ругается, говорит, я дикарка, меня нельзя пускать в общество, это обидно.

– Вовсе вы не дикарка, графиня преувеличивает.

– Благодарю вас, вы очень добры, – потупилась Анфиса, но тут же вскинула глаза: – А потом мы зайдем в магазины, я обожаю магазины! Поможете мне купить… я покуда сама не знаю, чего хочу… но я обязательно чего-либо захочу!

Изольда залилась смехом, ласково глядя на девушку, и Анфиса подумала, что такую хорошую и добрую барышню грешно обманывать, но раз барыня приказали-с…

Двухэтажная бревенчатая изба высилась на опушке леса и выглядела каким-то инородным телом среди глухой чащи. Свободно разгуливали куры, привязанная к колышку коза жевала листья, губами обрывая их с куста, под навесом сохли пучки трав, что-то дымилось в котле, висевшем над костром. А какая-то крепкая босоногая девица в холщовой рубашке и в юбке, подол которой она заткнула за пояс, подбрасывала дрова в костер. Залаял здоровенный пес, рвавшийся с цепи, в общем, для жилища чародейки то была слишком уж обыденная картина.

– Это и есть Феона? – спросила Марго.

– Сейчас узнаем.

Медьери спрыгнул с лошади и подошел ближе к девице со словами:

– День добрый. Мы ищем Феону…

– А… – понимающе произнесла та. – Сейчас позову.

Она убежала в избу. Медьери помог Марго слезть с лошади, что-то тихо сказав Яношу.

– Что вы ему сказали? – полюбопытствовала Марго.

– Приказал узнать у девушки, где можно напоить лошадей.

В это время открылась дверь и выглянула девица, крикнув:

– Заходите!

Идеальнейший порядок царил в избе, а убранство ничем не напоминало обиход крестьянского быта. В большой светлой горнице посередине стоял круглый стол, застланный белой скатертью, вокруг – стулья, а не лавки, как у крестьян. По стенам стояли шкафы с книгами и посудой, в углу на полке – самовар. Но внимание Марго приковалось к пожилой женщине в мещанском платье и длинном фартуке, с непокрытой головой, с гладко зачесанными волосами. Не было в ней ничего от знахарки, оттого у Медьери голос прозвучал слегка растерянно и даже удивленно:

– Вы – Феона?

– Я, – ответила женщина. – Прошу садиться, господа. Аглая, ставь самовар, господа с дороги, наверняка они не откажутся испить чаю.

Девица забрала самовар и убежала. Марго и Медьери сели за стол, напротив Феоны. Оба гостя заметили ее проницательные, почти бесцветные глаза, бывшие когда-то голубыми, но при всем при том сохранившие свою ясность. Они остановились сначала на Марго, изучили ее, затем хозяйка перевела взгляд на Медьери. У него она и спросила:

– За каким делом, господа, пожаловали?

– Позвольте представиться, – сказал венгр. – Медьери Иштван, а это ее сиятельство, графиня Ростовцева Маргарита Аристарховна.

– Иноземец?

– Венгр. Но моя мать – русская дворянка. Моей сестре нужна ваша помощь…

– Отчего ж не привез с собою сестру?

– Надеялся, что вы согласитесь поехать с нами, в любой удобный для вас день…

– Сено к лошади не ездит, – отрезала она.

Марго заметила, что ему трудно с ней говорить, впрочем, когда в тебя ввинчиваются такие подозрительные очи, почти не мигая, трудно бывает не смутиться.

– Да, конечно, – согласился Медьери; кстати, говорил он с нею весьма уважительно. – Мы не знали точно, где вы живете, поехали на разведку… К сожалению, поездка для моей сестры сопряжена со многими сложностями, без посторонней помощи она не может обходиться.

– Калека? – коротко спросила Феона.

– Было бы лучше, если бы вы согласились посмотреть ее у нас дома, я обязуюсь доставить вас туда и обратно со всеми почестями.

– Я никуда не выезжаю, а почести мне без надобности. Коль у тебя нужда, сюда ее и вези. У тебя что? – обратилась она к Марго. – Впрочем, слова тут лишние: сама вижу твою боль.

– Нет-нет, у меня ничего не болит…

– А я не о той боли, что болит, я о той, что одновременно и сладкой, и горькой бывает, изнутри душу точит.

Каким образом Феона заглянула в ее душу – неизвестно, но эта внутренняя боль касалась одной только Марго, и пускать туда она не намеревалась даже чародеек, пусть они и пообещали бы исполнить все ее желания с помощью колдовства. А уж мужчина – так и вовсе лишний тут свидетель, и Марго поспешила замять тему:

– Пустое, не с болью я приехала к вам… – И у нее тоже не повернулся язык обратиться к Феоне, как к простой смертной. – Для начала я расскажу вам одну невероятную историю. Ежели сможете, то объясните нам, что это за явление такое…

18

Грустно: Артем уезжал на несколько дней. Софии предстояло вернуться домой и выдержать… Ой, не хотелось ей даже думать об этом! В воскресенье она готовила завтрак, это такой кайф – готовить для мужчины, ставшего смыслом твоей жизни. Артем пришел в кухню с телефонной трубкой и положил ее на стол. Он разговаривал… София не сразу поняла с кем, хотя связь Артем включил громкую, но, поняв, она сначала оскорбилась – мол, как он посмел при ней туда звонить? – но потом остыла, успокоилась.

– Передайте Лике, что я уезжаю в командировку, – говорил жестким тоном Артем, закуривая.

– Надолго? – спросил упавший женский голос.

– Я бы навсегда оттуда уехал, вы понимаете – почему? Но еду я на неделю, может, больше, не могу сказать, как пойдут дела.

– А ты сам не можешь ей позвонить?

– Нет. Не хочу! И вам я звоню вовсе не потому, что беспокоюсь за нее. Она же с приветом, прибежит ко мне на работу, начнет разузнавать, где я. Не хочу становиться всеобщим посмешищем.

– Почему – посмешищем? Ты поступаешь как порядочный человек, мы это ценим, Артем…

– Ой, хватит вам, Валерия Михайловна, давить на мою порядочность! Надоело, честное слово! Повторяю: я не люблю вашу Лику, помогите ей сами, потому что я больше не желаю идти на поводу у ее истерии.

– Мы делаем все возможное…

– Неправда! Вы не показывали ее врачам, боитесь, что она обидится на вас, поэтому меня вы просто кидаете в топку. А ведь она больна, помните об этом, все же Лика – ваша дочь. Я все сказал, до свидания.

Он отключил трубку, загасил сигарету, но довольным не выглядел.

– Кто такая Лика? – София имела право на этот вопрос, да и на второй тоже: – Жена?

– Хуже!

– А что может быть хуже?

– Знаешь, я и так испортил себе настроение, поговорив с ее матерью. Когда я разговариваю с ней, у меня растет комплекс вины, я начинаю считать себя негодяем. Потом расскажу, приеду и все тебе расскажу, хорошо?

– Хорошо.

София навестила Алину. Честно сказать, только сейчас она полностью осознала, что девочка далеко не в порядке. Прежде у Софии были другие цели, другие мысли. Маркел Кузьмич подтвердил ее опасения:

– Неважные дела, должен признать. Ее следует поместить в психиатрическую клинику…

– Какой ужас! Ничего нельзя сделать?

– По большому счету, ничего. И в клинике ей тоже не помогут, ну, на какое-то время отчасти восстановят ее нормальное психическое состояние, но куда же она потом-то денется? Где ей жить? Что она делать-то умеет? Не хотелось бы мне вас огорчать, София, но девочка кончит богадельней или дурдомом – кто заберет ее из этих двух организаций? Печально.

– У нее есть сестра… и тоже надежды на нее мало.

– Надо подумать, как ей помочь…

Открыв дверь ключом, София постояла в прихожей минуту-другую. Пальто Борьки – на месте, ох, сейчас разразится скандал! Он был в гостиной, говорил по телефону, и что-то подсказало Софии – не со своим подчиненным он разговаривает:

– Я же сказал еще вчера: не могу я на это пойти… Да? А кто думает о других?.. Не надо меня заставлять, я должен сам… Извини, жена пришла.

– Привет, – бросив сумку на диван, София упала в кресло.

– Я забыл трубку дома, поэтому и не звонил тебе, – выпалил он.

Пауза. София изучала своего мужа, заметила в нем нечто новое, отталкивающее, в то же время он ничего плохого ей не делал – по большому счету, как сказал бы Маркел Кузьмич.

– А почему ты не спрашиваешь, где я был? – изумился он.

Ах, вот почему и он не спрашивает, где она была!

– Ну и где же ты был?

– Ездил к маме, ты можешь позвонить ей…

– Борь, я не буду звонить твоей маме, ты это прекрасно знаешь. Да и все равно мне.

– Не понял, что значит – все равно? – забеспокоился Боря.

– Видишь ли, я знаю, что ты… лжешь. – Приложила его она так круто впервые. – И честнее по отношению ко мне было бы признаться, что у тебя роман на стороне…

– Как ты можешь… – он запетушился, заходил по комнате. – Какой роман?! С кем?! Моя жена не верит мне? Не веришь?

– Не-а, не верю. И отпускаю тебя с миром. Вернее, я хочу сама уступить место в твоем доме твоей новой жене.

Борька испугался по-настоящему этих угроз своей взбунтовавшейся жены. Впрочем, бунт – это слишком сильно сказано, София была довольно-таки индифферентна по отношению к мужу, к его лжи, его характеру. Так давно уже у них установилось, и его это устраивало, менять он ничего не хотел, потому следующим приемом он избрал нападение:

– Что, стала писателем, а меня – на свалку? Я уже не нужен? Отработанный материал? Выдвигаешь обвинения мне, а должна бы их себе самой предъявить! Очень честно с твоей стороны! А какие ко мне претензии? Я даже с писательством твоим смирился! С ментовкой, в которую ты пошла работать – это тоже все равно что на свалку устроиться, мастером мусорных куч.

– А тебе не приходило в голову, что у меня есть другой мужчина?

– У тебя?! Ты с ума сошла? Нет, такого быть не может!

– Ха-ха-ха… Ой, Борька, да ты же предельно избалован! И совсем не повзрослел, хотя ты – бизнесмен, крутой и важный господин. Ну что ты как маленький, Борь? Боишься, что я уйду, а взамен придет женщина, которая захочет выстроить отношения с тобою по-своему и в свою пользу. Поэтому тебя устраиваю только я, ты хочешь, чтобы все оставалось, как было, но быть при этом самому свободным. А я не хочу быть «карманной женой».

– Ты смерти моей хочешь!

Он упал на стул, потер переносицу пальцами, выглядел несчастным, но София оставалась спокойной. Никто не подозревал, и Боря тем более, что у хрупкой, похожей на девочку Софии ее воля плюс выдержка – это сплав железа и стали.

– Напротив, я счастья тебе хочу, – сказала София. – Найдешь себе другую, будет она тебя любить… А я уже не люблю тебя, Боря. – Он вскинулся, хотел было брякнуть какую-то грубость. – Нет-нет, люблю! Как друга люблю, как брата, товарища, но – не как мужа. Я перееду к папе, а сейчас – извини, мне нужно работать.

Как же назвать роман?

К большому огорчению Зыбина, графиня Ростовцева выехала верхом и не сказала ему, куда она отправилась. Он лично проследил, чтобы арестованной барышне отнесли еду и питье – не баланду арестантскую, а блюда из трактира. Предположительно Элиза Алексеевна и не посмотрела в сторону подноса, который поставили для нее на свободную лавку у стены. А Виссарион Фомич взял ее портрет и вновь принялся сравнивать. Вроде бы одно и то же лицо, да не то! На портрете – светлое, улыбчивое личико, одно сплошное очарование и непорочность. В арестантской же сидела на лавке злобная фурия, заносчивая, презирающая всех, кто стоял за решеткой. Вроде бы те же черты, но они сильно искажены, отсюда и ощущение такое, что это – другая совсем девица. Оставалось дождаться возвращения графини Ростовцевой.

– Черт побери, когда она нужна, ее нет! – в сердцах рявкнул Зыбин.

А в кабинете его ждал регистратор с папкой на коленях. Он поднялся и поклонился Зыбину, который прошел за свой стол, опустился в кресло и, взявшись руками за края столешницы, упрекнул его:

– Долгонько вы!

– Так ведь все архивы переворошить – тут одним часом не обойдешься, – вкрадчиво промурлыкал чиновник.

– Что там? – указал подбородком на папку Зыбин.

– Докэменты, – сделав ударение на втором слоге, сказал тот, раскрывая папку. – В конце семнадцатого столетия дом сей построил греческий негоциант, улица тогда называлась Сливянка, по наименованию настойки, которую…

– На кой черт ты мне про давнишние времена повествуешь? Перескочи-ка, голубчик, в наше столетие.

– Извольте-с. В неизменном своем виде дом переходил из рук в руки, последний владелец тридцать один год тому назад погиб при странных обстоятельствах.

– Изложи, что за обстоятельства?

– Могу лишь слухи донести, которые я слышал от прежних служащих…

– Да доноси уж, – раздраженно махнул рукой Зыбин.

– Некий Иклищев, Федор Исаевич, был найден в спальне застреленным, пистолет лежал под рукой покойного, стало быть, самоубийство, однако… Его дочь, Татьяна Федоровна, в припадке отчаяния кричала, будто отца ее застрелили, но доказательств на сей счет не обнаружилось. У Иклищева был повод для рокового выстрела, так как он разорился вчистую-с. И будто бы способствовали его разорению Уланский Дмитрий Петрович совокупно с графом Ростовцевым…

– Как?! – перебил Зыбин. – Кто?! Повтори-ка!

– Уланский и граф Ростовцев, ныне оба проживающие в городе. В скором времени в том доме был найден труп родного брата Уланского. Он был застрелен из подобного же пистолета, лежал в той же спальне и той же позе. Повсюду виднелись следы борьбы, а зачем он пошел в пустой дом – об том никто не знал. На тот час Татьяна Федоровна распустила слуг и сама уехала в неизвестном направлении, с тех пор в доме никто не живет. Но, поскольку налоги некто неведомый платит исправно, дом не отошел казне, ибо предполагается, что наследница жива-с.

– Вона как! – удовлетворенно крякнул Зыбин. – Благодарю вас, можете быть свободны.

Регистратор положил папку на стол, дошел было до двери и вынужденно отступил, пропуская сыщика.

– Уланский отдал богу душу, – сообщил сыщик.

– На все воля божья, – пробубнил Зыбин бесстрастно, послюнявил пальцы и перевернул лист бумаги из папки. – А коль она не божья, так на то наше ведомство имеется.

Не заметить, как встревожилась Феона, выслушав занимательный рассказ о живых покойниках, было бы невозможно. По тому же взгляду, обращенному ею внутрь самой себя, по той же складке меж бровями, сильно углубившейся, стало ясно: великая знахарка не владеет техникой притворства, но о снадобье сем она осведомлена очень даже хорошо. А что, если это она – собственноручно – готовила его для преступников, потому так и встревожилась? Наверняка Медьери посетили те же крамольные мысли, что и Марго: он не отрывал он Феоны глаз, правда, по выражению его лица прочесть что-либо было просто невозможно. Но так показалось графине, получившей повод, чтобы наконец прервать паузу:

– Вы знаете средство, превращающее людей в мнимых мертвецов?

– С чего ты решила? – очень уж резко бросила Феона, дополнительно продав себя. – Ага, вы приехали за ним, не так ли?

– Не так, – сказал Медьери. – Мы лишь хотим узнать способы, благодаря которым людей достают оттуда, откуда достать их невозможно.

– Вот как! – недоверчиво усмехнулась Феона. – Ты ведь не веришь в то, что хочешь узнать!

– Готов поверить, ибо уже есть пострадавшие, те, кто возжелал проникнуть в сию тайну.

– Понимаю, вы боитесь, – подхватила Марго, догадавшись, что испугало Феону. – Боитесь, что подумают на вас, а напрасно. Тот, кто совершает сии преступления, живет в городе, он не щадит никого, но у него есть своя тайная цель, он очень опасен. Поверьте, мы не хотим зла ни вам, ни кому-то другому… мы хотим знать, кто этот человек и что за средство оказалось у него в руках. Что скажете?

– Я… слышала… – растягивая слова, начала Феона. – Да, есть такой состав. Он способен… Как думаете, где покоится душа?

– Вот здесь, – Марго положила руку на сердце.

– Нет, – твердо сказала Феона и протянула руку с указательным пальцем через весь стол, но не коснулась им лба Марго. – Она живет здесь! Мысль быстрее всего на свете, а быстрее мысли – лишь душа. Мысль не успеет родиться, а душа уже толкает ваше сердце: эй, очнись, погляди! Так мы предчувствуем события, распознаем дурных людей, мучаемся, радуемся… А уберите душу, оставьте тело пустым – и что будет?

– Я не совсем понимаю, что вы говорите, – тихо произнесла Марго.

– Все просто: состав убивает душу, и только ее. Те, кто жил задолго до нас, этим средством надеялись научиться излечивать мозговую горячку. С его помощью вводили больного в глубокий длительный сон, похожий на смерть, за это время мозг и душа его должны были полностью отдохнуть. Проснувшись, умалишенный будто заново рождается – уже здоровым. А произошло иначе… Проснувшись, больной и правда казался здоровым, да только это состояние было хуже его болезни, потому что он не помнил себя – кто он, откуда родом, случалось, он не умел говорить; но – не всегда. Зато всегда получался некий новый человек, не имеющий морали, не верующий в Бога, который фанатично подчинялся только приказам хозяина.

– А как же он различал, кто его хозяин? – у Марго дух занялся.

– Хозяином его становился тот, кто умел навязать ему свою волю.

По спине Марго пробежал холодок. Эта женщина права: не успеет оформиться мысль, а сердце уже знает, какой она будет, и пугается. Медьери… из всех них он один умеет внушать… Недаром Виссарион Фомич спрашивал о нем…

– Зелье порождало чудовищ, – продолжала Феона, – чьих поступков нельзя было предугадать, отличались они редкой жестокостью и бесстрашием, когда чего-то желали.

– Ваш рассказ похож на сказку…

– Вовсе нет. Бог дал нам все, чтоб лечить себя и… уничтожать. Вон на полке стоит пузырек с настойкой, шесть капель – это лекарство, а пять – яд! Я не ошиблась: на одну каплю меньше – и получится смертельный яд, хотя должно быть наоборот, не так ли? Бог дал нам все, нужны лишь знания, а они в основном давно утеряны.

– Почему об этом уникальном средстве ничего не известно?

– Древние лечцы – так называли знахарей, – приняв ту неудачу, решили на совете сохранить рецепт для будущих поколений, которые смогли бы усовершенствовать его, но сами они должны были никогда им не пользоваться, а также никому из людей его не давать. Рецепт хранился у самого старшего, тот перед смертью передавал его другому человеку, самому надежному, проверенному, который даже под пытками ничего не скажет. Но другие люди жаждали заполучить сей рецепт, а значит, они шли на всяческие ухищрения, добывая его. Представьте, сколько зла оно способно причинить, попав в нехорошие руки! И время от времени зло выходило наружу, но долго рецепт сей не оставался в черных руках. Говорят, его охраняют некие неизвестные люди, из поколения в поколение они дают обет – следить за его сохранностью, но, может, это и неправда. Может быть, сам Господь охраняет сие зелье.

– А… вы… вы владеете рецептом? – спросила Марго.

– Нет. Вот и самовар, господа.

Аглая поставила на стол самовар, исподволь изучая гостей и особенно Медьери, мало того, ее глаза сознательно, намеренно ловили его взгляд. Собственно, молодая девушка наверняка тяготилась своим затворничеством, потому готова была вручить себя кому угодно, лишь бы ее отсюда забрали. Марго поднялась, взглянула в окно:

– Простите, нам пора. Месье, поищите своего слугу, я не вижу его. – Медьери ушел, за ним и Аглая. Марго подошла к двери, но вдруг развернулась и сказала Феоне: – Вы не крестьянка!

– Нет, – не стала отрицать та. – Не дворянка, не мещанка… Я – Феона.

– Почему вы живете в такой удаленности от людей?

– Здесь покойнее. И среди образованных людей встречаются невежи и глупцы, чего же можно требовать от простых людей? Невежественный глупец опасен и страшен, им руководит дьявол, и я ушла от людей, чтобы не пробуждать в них дьявола. Не о том спрашиваешь.

– Что вы скажете о моем спутнике?

– То же, что и ты.

– Но я его не знаю! Он способен на дурные поступки?

– Как и все, в том числе и ты.

– Вы же ничего не сказали о нем!

– Сама разберешься.

Графиня ушла, вскоре послышался стук копыт. Феона поднялась с места, когда открылась дверь.

– Подойди ко мне, – приказала она вошедшей Аглае.

Как только та подошла, Феона наотмашь ударила ее по лицу.

Обхватив обеими руками груду коробочек и пакетиков, перевязанных ленточками, Анфиса лихорадочно соображала – что ей теперь делать? Не верилось, что Изольда специально заманивала ее, а если и заманивала, то зачем, что она придумала сделать с Анфисой? Вообще-то, бояться нечего – за Анфисой неотрывно следуют дворецкий и садовник, в обиду ее они не дадут. Собственно, чем способна обидеть ее Изольда?

– Я не знаю… – неуверенно начала Анфиса, на самом деле она тянула время, чтобы сделать окончательный выбор. – Отчего же нам не поехать в моей карете?

– Но это же карета графини, вдруг она ей понадобится? Следует и о других думать.

– Верно, – согласилась Анфиса. – Извольте, я согласна.

Выйдя из магазина, Изольда позвала извозчика, села в коляску и подбодрила свою новую подругу, протянув ей руку:

– Смелее, мы недолго, я только познакомлю вас с матушкой.

Анфиса бросила покупки на сиденье, встала на подножку и оглянулась, крикнув:

– Карету доставьте к графине, я скоро вернусь!

Два соглядатая наперегонки ринулись к карете: ну слава богу, они догадались поехать следом за ней, а не к графине.

Ловко управляя лошадью, извозчик чересчур уж старательно гнал по улицам города, словно получил четкий приказ, Анфиса сделала ему замечание:

– Голубчик, ты нас сгубить вздумал?

– Не извольте беспокоиться, барышня, – весело откликнулся извозчик. – С ветерком-то быстрее!

Но когда в узком переулке карета графини, что называется, застряла на повороте и Анфиса это увидела, оглянувшись в очередной раз, ее охватило уже настоящее беспокойство. Она попросила Изольду:

– Давайте остановимся? Там мои люди…

Изольда улыбалась, но в этой ее улыбке было нечто нарочитое, в силу того что глаза ее не улыбались вовсе. Неожиданно к лицу Анфисы прижали мягкий белый платок, девушка вздрогнула, непроизвольно глубоко вздохнув, и тотчас все вокруг потемнело, и она лишь успела подумать: «Разве уже вечер?..»

У Марго была одна цель: быстрее добраться до города. В компании Медьери и его ужасного слуги ей было как-то неуютно в лесу после того, что она узнала от Феоны. Но подозрения… это еще не уверенность, уверенностью они станут, когда доказательства отыщутся. Несмотря на путаницу в мыслях, Марго все же оставила венгру шанс на сохранение его честного имени. Во-первых, неясно: зачем богатому человеку вся эта жуткая интрига с мертвецами? Ну, да, да, он любит медицину, а та требует опытов даже над людьми… Только зачем? Разве не мог он ставить свои опыты где-нибудь в своих трансильванских горах, подальше от людей? Во-вторых, Медьери не производил впечатления злого гения, в то же время хладнокровие у него – просто дьявольское! И уж ему труда не составит соблазнить юную девушку наподобие Элизы, в сравнении с ним Виктóр проиграл бы по всем статьям.

Она почти не разговаривала с венгром, но, увлекшись своими размышлениями, не следила за дорогой, и ее лошадь, оступившись, вдруг захромала! Пришлось им остановиться. Медьери что-то бросил слуге, тот спешился и осмотрел передние ноги Ласточки. Ответил он господину на своем языке.

– Прошу вас, сударыня, – протянул к Марго руки Медьери, давая ей понять, что нужно слезть. – Януш переседлает лошадей, вам предстоит ехать на его лошади.

– А что с Ласточкой?

– Небольшой вывих, но, уверяю вас, ничего страшного. Мой слуга сумеет вылечить вашу лошадь, у него большой опыт.

С его помощью Марго спрыгнула с лошади, погладила Ласточку по длинной морде, шепнула ей несколько ласковых слов, подействовавших на нее, видимо, как успокаивающее средство. После этого Януш занялся седлами. И что же делать? Только продолжить покамест свой путь пешком, но, разумеется, не торопясь.

– Вы напряжены, – заметил Медьери через какое-то время. Он вел свою лошадь, держа ее под уздцы.

– Неужели? – нервно хохотнула Марго.

Конечно, она напряжена! Кругом – лес, никого поблизости нет, даже Януш остался где-то за деревьями. А вдруг Медьери – тот самый чародей, который способен уложить ее живой в могилу?! Вдруг ему вздумается оставить Марго там? Ужас!

– Хотите, я помогу вам снять напряжение? – предложил он.

Марго заколебалась. Выказать ему недоверие – еще вздумает прямо здесь ее закопать, а вот доверие, может быть, оттянет конец.

– Что… для этого… нужно мне… делать? – спросила она с опаской.

– Стойте спокойно, и все, – заходя за ее спину, сказал он.

Марго вздрогнула, когда он положил руки на ее плечи. Сначала плечи, потом горло и… А ведь он сжал ее плечи крепко, пальцы его надавили на шею сзади, отчего-то у нее свело лопатки… что-то хрустнуло!

– Это не смертельно опасно? – запаниковала Марго.

Да, да, Зыбин просчитал его: ведь Медьери приехал сюда с матерью и сестрой, а уже известно, что дама в трауре, называвшаяся разными именами, – это некая пожилая, благородного происхождения особа.

– Безопасно, сударыня, и полезно, – ласкал ее слух своим звучным голосом Медьери. – Массажу я учился в Китае несколько месяцев, но освоил лишь мизерную долю их знаний. К тому же китайцы не любят раскрывать свои секреты до конца, мне приходилось на основе наблюдений догадываться о многом, учить язык, чтобы читать на нем свободно.

У него есть сестра! Кто сказал, что она больна, кто ее видел, кроме Медьери? Между тем некая молодая женщина завлекла Загурского…

– Ай! – пискнула Марго. – Что это трещит? Мои кости?!

– Вот и все.

Марго повернулась к нему лицом с искренним удивлением:

– Все?!

– Да, – растерялся Медьери, не понимая, что ее так удивило. – Как вы себя чувствуете?

– Легко… – А ведь действительно она ощутила облегчение, тело ее словно освободилось от какого-то тесного саркофага. Какое счастье, она жива! Марго улыбнулась: – Вы – мастер, месье, благодарю вас!

Опять эти глаза, беспардонно заглядывающие в самую душу, и они так близко, что Марго хотела было заметить Медьери: они нарушили приличную дистанцию и находятся в непозволительной близости. Но вдруг ее заворожил огонь в зрачках венгра: он рос, разгорался… А все знают, что в глазах отражается происходящее, значит, огонь – совсем рядом. Марго взглянула в сторону и изумилась: вокруг них выросло кольцо огня. Настоящего! Достающего до неба! Но почему-то ей не жарко и не страшно…

– Что это? – спросила она. – Почему все горит?

И повернулась, чтобы ей разъяснили… она забыла, кто с нею… Забыла потому, что увидела перед собой Сурова.

– Это вы?! – задохнулась от радости Марго. – Александр Иванович… Как?! Откуда?! Почему вы здесь, со мной?

– Я всегда был с вами, Маргарита Аристарховна, – сказал Медьери.

– Да, правда… – Она прижалась щекой к его груди, и он обнял ее. – Всегда-всегда со мной! Об этом никто не знает, даже вы… Но тогда вас не должно тут быть!

– А я есть. Не верите?

Марго подняла голову, чтобы посмотреть ему в лицо и убедиться: это – Суров. И убедилась: те же бирюзовые глаза, добрейшие и чистейшие, тот же рот и та же короткая бородка. Но поцелуй она не могла сравнить, ведь поцелуев летом не было, ни одного… Наверное, поцелуй и окрасил эту стену огня: он стал ярко-красным, бушующим, и он… смутил Марго. Смутил и растревожил. Она прильнула к Сурову, зажмурившись – все было как-то необычно и непривычно, оттого и страшно, что все это вдруг возьмет и исчезнет.

– Мы не сгорим? – пролепетала, еще чувствуя вкус его поцелуя на своих губах.

– Сгорим? Почему?

Марго протянула в сторону руку: она попала в пламя…

– Странно… Это же огонь…

– Ах вот в чем дело… Нет, мы не сгорим.

– Знаю, знаю… – Марго обняла его за шею. – Это просто то, что было во мне, вырвалось наружу. Это мой огонь? Да, я люблю вас, Александр Иванович… и готова пойти с вами… хотя я понимаю, что вас не должно быть со мной сейчас… но вы – есть… и я…

– Довольно, – слегка отстранив ее, сказал Медьери и взмахнул перед лицом Марго рукой. – Вы ничего не помните. Очнитесь!

Минутная пауза – и Марго посмотрела на него уже осмысленно и вместе с тем недоуменно, спросив:

– На чем мы остановились?

– Вы сказали, что я – мастер.

– Ах да… – вспомнила она, неторопливо ступая по дорожке. – Я на самом деле чувствую себя очень легко… Странно! У меня как будто образовался провал в памяти…

– Погода меняется, Маргарита Аристарховна, на эмоциональных людях перемены сии отражаются сильнее, чем на всех прочих.

– Хм, – пожала она плечами, – не замечала, чтобы на меня влияли такие перемены. Месье, вас что-то огорчило?

– Отнюдь, мадам, просто я думаю об этой Феоне. Мне кажется, она солгала: у нее есть рецепт, хотя я до сих пор не верю в удивительные свойства этого зелья.

Тут Марго вспомнила, что ее тревожило в течение всей обратной дороги: Медьери! Она решила проверить его реакцию:

– Стало быть, преступники получили зелье из ее рук?

– Не знаю, – задумчиво произнес он, в сущности, ничем не выдав себя. – Феона разволновалась, услышав эту историю о воскрешениях…

– И что?

– Возможно, у нее украли это зелье, думаю, сама она не отдала бы его. Вы обратили внимание: Аглая беременна.

– Как так?! – изумилась Марго, ничего подобного не заприметившая.

– Срок небольшой, но девица налилась, словно спелая ягода, а ведь она не замужем, я это знаю наверное. Мне сказали, что Феона живет в лесу с дочерью.

– А что она имела в виду, говоря «зелье убивает душу»?

– Как раз в этом ее высказывании для меня тайны нет. Коль наука имела бы подобное средство, то это прозвучало бы так: оно блокирует часть мозга. В результате человек помнит, как надо ходить, как брать и держать предметы, даже как говорить, и он при этом выключен из прошлой жизни.

– А обратно включить его можно?

– Мне кажется, нельзя, а там… не знаю.

Януш догнал господ, подсадил графиню в седло, Ласточку взял за повод и повел ее шагом.

19

Кристина появилась в кафе. Она присматривалась к мужчинам, сидевшим за столиками, и Вовчик толкнул в бок Артема:

– Это она!

Трудно было бы ошибиться, увидев Кристину: сразу вспоминалась Алина, они были похожи, только старшая сестра – полнее и взрослее, и цвет волос у нее светло-каштановый. Артем приподнялся и помахал ей рукой, она двинулась по проходу с выражением тревоги на лице. Он отодвинул стул, приглашая ее сесть за стол:

– Не бойтесь, мы не кусаемся. Кофе, чай?

– Воду. Простую воду, – сказала Кристина, усаживаясь. – Вы сказали, что вы из милиции…

– Вот наши удостоверения, – раскрыл перед ней корочки Артем. – Володя, покажи.

Вовчик уже и сам догадался. Она прочла, подняла глаза на Артема:

– Вы из другого города…

– Совершенно верно. Что вам известно о вашей сестре?

– Ничего… А почему вы спрашиваете?

– Обязательно скажем, для этого мы вас пригласили. Могли вызвать вас в милицию, но там вам было бы сложнее с нами разговаривать. Есть и вторая причина, о ней – позже. Вы не ответили, поэтому я повторяю: что вам известно о вашей сестре?

– Она пропала.

– Когда, как, при каких обстоятельствах?

– Наши родители и Алина ехали из Украины к нам…

– Зачем ехали, вы знаете?

– Папа недоволен был тем, как мой муж ведет бизнес, он попросту придирался к Грише. – Артем с Вовчиком переглянулись, второй спрятал усмешку, наклонив голову. – Бизнес был папин…

– Меха, шкурки, шапки? – спросил Вовчик.

– Да. И в кемпинге моих родителей убили, а сестра пропала.

– Почему вы не выехали на место преступления?

– У меня на нервной почве начались преждевременные роды, туда ездил мой муж, за телами родителей, мы их похоронили здесь.

– Дальше что?

– Все. А что должно было произойти еще?

– Вы получили наследство?

– Наследство? Нет… Выяснилось, что папин бизнес уже перешел к какому-то постороннему человеку.

– Как это?! – не поверил Артем.

– Ну, когда я попыталась выяснить, как мне получить наследство, оказалось – никак. Все уже принадлежало другому человеку. Мой муж сказал, чтобы я плюнула на это, и все… Почему вы улыбаетесь?

– Трудно поверить, что это так уж легко – наплевать на весьма приличное состояние, – сказал Артем, доставая фотографии из нагрудного кармана куртки, но пока что не показывая их Кристине.

– А что бы вы сделали? В суд подали? Я опять была беременна, и без всего этого существовала угроза выкидыша…

Он положил перед ней фотографии:

– Кто это?

Кристина взяла их и, разумеется, удивилась:

– Алина?!. Откуда?..

– Оттуда, откуда мы приехали, – хмыкнул Вовчик.

Артем смотрел на эту женщину, медленно закипая. Ну, есть такая категория людей-страусов: лишь бы у них были во всем порядок и удача, они предпочитают тихое, ровное течение жизни. Если же что-то выбивает их из привычного ритма, у них появляется выражение плаксивости и муки на лице. Очень неприятная порода, поэтому он безжалостно начал выбивать ее из этого привычного ритма:

– Ваша сестра осталась жива, она вовсе не пропала. Ваш муж Григорий ездил не только за телами ваших родителей, но и за Алиной. В ночь убийства ее изнасиловали, ударили по голове, она потеряла сознание и попала в больницу. Есть все основания для подозрения, что именно ваш муж организовал разбойное нападение на ваших родителей! Уже здесь нам стало известно – мы документы кое-какие подняли, – что ваш отец переписал все свое имущество на Алину, не оставив вам ни кирпича, ни шкурки! Но не вы лично тому виной, а ваш Гриша. Потому что ваш отец обнаружил махинации, проводившиеся со шкурами, выявил подделки: их иссекали бритвами и растягивали, увеличивали в размерах, через фирмы вашего отца отмывали деньги… в общем, они хорошо потрудились, а ответить бы за их преступления пришлось вашему отцу. В общем, он ехал к вам, чтобы выкинуть Гришу с производства и открыть вам глаза.

– Это неправда… – промямлила она.

Вот-вот, подобные люди перед лицом суровой правды только теряются и мямлят. Артем не пожалел ее:

– Правда! Он не пришел тогда домой ночевать! Где сейчас ваш муж, как думаете?

– Уехал на базу, там выращивают норок…

– Он задержан и находится в СИЗО.

– Как! Нет…

– Почему вы не спрашиваете, что с вашей сестрой?

– А что с ней?

– При ней во второй раз уже убили человека, собирались убить и ее, она в плохом состоянии! И если не помочь этой девочке, вашей родной сестре, – особо подчеркнул он, – то она останется инвалидом на всю голову. Вижу, вас не очень-то судьба сестры интересует, вы думаете о муже. Тогда вот вам на закуску! Ваша сестра вступила в права наследования, только сделать ничего со своим наследством она не могла. Дождавшись, когда она стала совершеннолетней, стало быть, получила право распоряжаться своим имуществом, ее обманным путем заставили принести в дар все, что она имела, одному негодяю, которому и продал вашу сестру ваш Гриша.

– Продал?!

– Продал! И светит ему… Короче, вам лучше подыскать себе другого мужа. Вот такая история. Теперь думайте, как вам быть, что делать. До свидания!

На улице Артем и Вовчик дружно закурили, посмотрели в окно – Кристина сидела как прибитая.

– Пусть думает, дура! – злобно процедил Артем и поднес телефон к уху: – София? Мы едем домой, жди… У Вовки, конечно, пока у него…

София торопилась

Анфиса открыла глаза. Она лежала на кровати, в комнате с лепниной на потолке, которую она никогда прежде не видела. Девушка повернула голову – и обстановка незнакомая, а как она очутилась здесь, горничная не помнила. Она сосредоточилась, вспоминая, что было до этого. Имея не только здоровое тело, но и дух, Анфиса живо восстановила в памяти произошедшее. Конечно, она испугалась, так как поняла, что изрядно переиграла и попалась в ловушку, а с барыней-то они не оговорили такого поворота событий! Теперь ей следовало полагаться лишь на саму себя.

Она приподнялась на локтях, обшарила взглядом комнату – вон окно, надо бы выглянуть в него и хоть примерно определить, где она находится. Но тут послышались быстрые шаги за дверью, и Анфиса упала обратно на подушки, решив покуда «не приходить в себя». Кто вошел, она, разумеется, не видела, но услышала шуршание юбок – ей ли, горничной, не узнать этот характерный хруст и скольжение ткани? Затем она почувствовала, что к кровати подошли… Никогда она не думала, что в подобных обстоятельствах, когда у нее появилось четкое понимание, кто стоит рядом (явно не друзья), ей страстно захочется поглядеть на них. Анфиса сосредоточилась на мизинце своей ноги, как ее учил Евстафий Неонилович: «Волнение ли, страх ли перед публикой, иные чувства, мешающие твоей свободе, – а ты о мизинце своем думай. Или подожми его, коль в обувке стоишь. Сие невозможно, не захочет он поджиматься, но ты все поджимай, туда и уйдет твой страх». Конечно, он говорил о сцене… Отчего же не попробовать и в жизни?

На кровать кто-то присел, взял Анфису за руку, после чего Изольда кому-то сказала:

– Она спит еще. Крепко спит – пульс ровный.

– Зачем ты привезла ее сюда? – проскрипел пожилой женский голос, и от звуков его у Анфисы по коже пробежал острый холодок.

– Отчего ж было не привезти, коль удача сама к нам шла? – заворковала Изольда. – Нельзя упускать такой шанс!

– Ты о ней ничего не знаешь.

– Довольно и того, что я знаю. Видели бы вы, как бездарно она расходовала деньги, не говорили бы, что ее надо еще получше узнать! Покупала все подряд, не задумываясь, нужна ли ей эта вещь или нет. Как с цепи сорвалась, что характерно для тех, кто ничего прежде не имел и вдруг сказочно разбогател. К тому же она глупа, матушка, выболтала мне все о себе.

– Дело сделано, поздно тебя ругать. – Голос женщины прозвучал недовольно. – Но ты должна была посоветоваться со мной!

– Да перестаньте, она уже у нас, и отсюда ей не выбраться.

Обе ушли, но Анфиса открыла глаза, только четко ощутив: здесь уже никого нет. Что же это значит – «отсюда ей не выбраться»? Куда она попала?! Анфиса подхватилась с кровати и ринулась к окну, осторожно выглянула в него. Внизу – сад, более ничего. Окна были забиты гвоздями, значит, отсюда ей действительно не выбраться.

До города они добрались благополучно. Марго раскусила Медьери: он не рискнул превратить ее в живой труп, потому что его сразу же разоблачили бы, ведь она открыто уехала с ним, это видели слуги. Около ворот их дожидался Пискунов, сообщивший, что ее требует к себе Зыбин. Кто же станет медлить, услышав слово «требует»? Но как ей быть – Ласточка-то захромала. Медьери и тут ее выручил, предложил отправиться к Зыбину верхом на лошади своего слуги, а Ласточку пока полечат у него, здесь, так как с ним вместе сюда приехал прекрасный ветеринар. Не заходя в дом, не переодевшись, Марго поскакала в полицию, где ее ждал большущий сюрприз.

Зыбин повел графиню к арестантской, безмерно чему-то радуясь, что само по себе было просто невероятно:

– Ей-богу, я уж не чаял вас дождаться, сударыня! Ведь нельзя же столько времени в неведении пребывать! Вы знавали Элизу Алексеевну, только вы и можете сказать – она это или не она?

– Я волнуюсь. – Марго непроизвольно схватилась обеими руками за грудь, медленно, глубоко втянула носом воздух. – Случай такой… небывалый!

– Умоляю вас, сударыня, покамест отложите все волнения, – разволновался и Зыбин, – чтоб не ошибиться. Девица – вовсе не призрак, она натуральна, из плоти состоит… Открывай, каналья! – рявкнул он на часового.

Все равно Марго не верилось, что девушка жива, оттого вместо радостных ощущений к горлу ее подступил комок ужаса. Подойдя к решетке и увидев настоящую Элизу, она едва не упала в обморок. Еле слышно она вымолвила:

– Элиз!

Закинув ногу на ногу, девушка болтала ступней, услышав свое имя, она повернула голову и уставилась на графиню спокойно-равнодушным взглядом. Не узнала Марго! Или притворилась, будто не узнала?

– Элиз, это я, Марго… – продолжила графиня, трепеща и волнуясь. – Тебя оплакивают maman с papa… Они очень страдали… и… и будут рады видеть тебя живой… Элиз, скажи мне что-нибудь.

В следующую секунду на физиономии Виссариона Фомича появилась гримаса адовых мук. А какое ж тут должно быть выражение лица, когда юная девица предстала пред ними во всем своем бесстыдстве?! Скинув с плеч пальто, она подошла к решетке в одних панталонах и нижней рубашечке на бретелях, да еще и руки уперла в бедра, как уличная гризетка! Зря он приказал посильнее натопить, чтоб барышня не мерзла.

– Что вам, сударыня? – зло спросила Элиза. – Чего вам всем от меня надобно? По какому праву меня держат в этой конуре? Кто вам позволил?!

Как ни потрясен был Зыбин, а заметил, что бесстыжая девица подступила к самой решетке, к которой припала графиня, и по ее вкрадчивым движениям он догадался, чего она хочет. Да она ж сейчас схватит ее сиятельство за волосы, отдирай ее потом! Зыбин мягко взял Марго за плечи и, принудив ее немного отступить, шепнул:

– Отойдите-ка, Маргарита Аристарховна, а то как бы беды не приключилось!

Да Марго и сама была не в силах вот так стоять перед арестантской и видеть то, что практически невозможно было вынести, несмотря на сведения, почерпнутые ею от Феоны. Подчиняясь нажиму рук Зыбина, она сделала несколько шагов назад, затем развернулась и пошла вон из арестантской. Он бросился за ней, вопрошая:

– Так кого мои люди захватили, сударыня?!

– Это Элиза, – не оборачиваясь, ответила она.

– Уверены ли вы?

– Еще бы! Она, Виссарион Фомич, она! Боже, я в себя не могу прийти, это пострашнее ночного кладбища! Можете посылать за ее отцом.

– Пошлю, пошлю… А покамест прикажу доставить сюда полового Оську: настал час и есть повод. Да, чуть не забыл! А Уланский-то умер, сударыня.

– Я и не сомневалась, что это вот-вот произойдет. Какая досада!

Они вошли в кабинет. Зыбин жестом указал Марго на стул, и та с облегчением плюхнулась на него, так как ноги у нее начали подкашиваться еще в арестантской.

– О какой такой досаде вы упомянули? – поинтересовался Зыбин.

– Надеялась, что Медьери определит, настоящая ли его смерть застигла, но теперь… Виссарион Фомич, я подозреваю: это – он!

– Что – он? – насторожился Зыбин.

– Едва лишь он сюда приехал, как и начались все эти ужасы. С ним прибыли мать с сестрой, которые отчего-то не выезжают в свет, а вам уже известно: пожилая женщина приезжала в больницу и богадельню, Загурского завлекла тоже женщина, но – молодая. Правда, Медьери уверяет, будто его сестра больна, но я не верю! Теперь – не верю я ему!

– Почему вы думаете на него?

– Зелье, сударь! Оно существует, Феона нам о нем поведала. А Медьери, со всеми его знаниями, вплоть до сегодняшнего дня отрицал саму возможность его существования, стало быть, он просто уводил нас от истины. И вообще…

– Да будет вам, сударыня, унывать! Коль он и есть тот колдун, так теперь никуда он от нас не денется, а на Уланского… пущай поглядит. И мы на него поглядим! Завтра же.

Но день оказался богат на неожиданности. Марго решила дождаться графа Ростовцева, ведь пережить такое страшное известие без моральной поддержки ему было бы крайне тяжело. А тут полицейский прискакал: убит половой Оська! Когда б эта смерть не касалась всей фантасмагории, Зыбин отправил бы туда подчиненного, а в данном случае он вынужден был поехать сам, наказав постовому задержать графа до возвращения начальника следственных дел. Естественно, и Марго поскакала на лошади слуги Медьери к месту преступления.

Добротный кирпичный дом купчиха низшего звена сдавала под квартиры, сама же проживала в трех комнатушках, имевших отдельный вход. До сих пор не обнаружилось бы, что Оська мертв, если б не полиция, приехавшая за ним. Вошли они к нему, а паренек лежит на полу с окровавленной головой, и окно, выходящее в сад, распахнуто настежь. Зыбин осмотрел подоконник, указал пальцем на грязь:

– Видать, постучался убийца в окошко, чрез него и вошел, и вышел.

Снаружи под окном обнаружили женские и мужские следы, скорее всего, убийца явился к юноше не в единственном числе. Зыбин внимательно изучил отпечатки обуви, приказал сделать слепки и вернулся в дом. К тому времени полицейский отыскал за комодом орудие убийства. Им оказался небольшой топорик.

– Убийцы наглы, – заметила Марго. – Не потрудились забрать топор, смести грязь с подоконника. То ли они ничего не боятся…

– То ли запаниковали, – перебил Зыбин. – Видите ли, ночью в доме на Славяновской мы упустили служанку Элизы, та, как видно, и сообщила главному преступнику о налете на дом. Он убрал слабое звено в лице полового, возможно, уберет и служанку, таким образом он обрубит все концы. Теперь для них уже не тайна, что ими занялась полиция.

– Медьери с раннего утра был со мною…

– Не сам же он станет ручки марать, венгр – человек состоятельный, тут достаточно заплатить простому душегубу… Но, сударыня, подумайте: а зачем ему все это?

Марго чувствовала себя уставшей до чертиков, но в участке ее ждал дядя, которого нельзя было оставить один на один со страшно изменившейся Элизой. Однако Алексей Борисович приехал не один, а с сыном Германом, и оба были очень возмущены – и тем, что их вызвали в полицию, и тем, что им пришлось ждать. Выслушивая их ругательства, Зыбин лишь усмехался. Он молча прошел к своему креслу, предоставив все объяснения их родственнице – вот когда незаменима бывает Маргарита Аристарховна! Но как же сказать им, что Элиза жива? Марго выбрала путь наиболее разумный: сначала она попросила минутку, чтобы переговорить с Германом наедине, и вышла с ним в коридор.

– Вы в своем уме?! – Он не поверил, следовательно, в его лице она не нашла союзника. – Теперь я понимаю Николя, когда он так сетует по вашему поводу!

– Вот как?! – взвилась Марго, но – в рамках, без рамок ей предстоял разговор с мужем. – Николя жалуется на меня?! Ладно, не это сейчас важно. Коль вы мне не верите, попроситесь в арестантскую – ваша сестра там!

И она вернулась в кабинет. Зыбин откликнулся на ее просьбу, но не стал лично сопровождать Германа, отправил с ним полицейского. Вернулся молодой граф ужасно бледный, словно лист бумаги, рухнул на стул и попросил воды. Выпив весь стакан залпом, Герман уставился на отца – с затаенным ужасом и сочувствием одновременно.

– Что случилось? – занервничал Алексей Борисович. – Что вы скрываете от меня?! Ну же, говорите, черт возьми!

– Хватит ли у вас сил и мужества выдержать сию новость? – издалека начала Марго. – Новость радостная… даже слишком…

– Отцу лучше просто сразу пройти в арестантскую, – вдруг сказал Герман.

Так они и сделали. Правда, Марго и Зыбин остались в кабинете. Дальше были… слезы, упреки, угрозы, какие-то требования… Кажется, Алексей Борисович от потрясения совсем голову потерял и не желал вникать в то, что произошло с его дочерью. Напоследок он выкрикнул:

– Я забираю свою дочь!

– Сделайте одолжение, – сонно сказал Зыбин.

Отец выскочил за дверь, слава богу, у сына хватило ума извиниться:

– Прошу прощения, господа, но отца можно понять. Это – удар…

– Ладно, ладно, – махнул рукой Зыбин, словно прогонял обоих графов к черту. – Мой вам совет: заприте Элизу Алексеевну, понадежнее заприте! Иначе я за нее не ручаюсь. Честь имею, ваше сиятельство.

– О боже! – застонала Марго после их ухода. – Мои силы на исходе!

– Домой поезжайте, сударыня.

– А вы? Уже поздно…

– А мне еще подумать кой об чем надобно.

Зыбин отдал распоряжение согреть самовар и принести его к нему в кабинет, чтоб не гонять постового по сто раз. Да и пока он донесет сюда стакан, чай уж остынет. Виссарион Фомич слегка перекусил тем, что принес с собою, в такие напряженные дни жена заботливо собирала ему поесть. Только-только он расположился посидеть, подумать за стаканом чаю, в тишине и покое – а ведь уже было над чем думать, – как здрасте вам: ее сиятельство обратно примчалась!

– Анфису увезли! – словно разорвалась в кабинете бомба.

– Простите, а кто такая Анфиса?

– Моя горничная, я отправила ее в парк…

А горничная негодовала, забыв о своем положении узницы. Пропажу она обнаружила! Ни колец, ни серег, ни колье на ней больше не было – украли, надо полагать. И кто? Изольда!

Неприятный на вид мужик принес ей еду и питье, поставил поднос на стол. Девушка попросила его передать хозяевам, что она хотела бы поговорить с ними. Он ничего ей не сказал в ответ, вышел и запер дверь на ключ. Анфиса вспомнила, где она его видела: он правил коляской, это извозчик… Значит, похищение было продумано задолго до ее свидания с Изольдой.

Анфиса подошла к подносу, протянула было руку к тарелке, но тут же и отдернула ее. Нет, в доме врага нельзя ни пить, ни есть! Вдруг вновь заскрежетал ключ в замке, Анфиса вернулась к кровати, села. В комнату вошла женщина, лет ей было примерно за пятьдесят (в общем, старуха), небольшого роста, худая, в строгом черном платье, и лицо ее было строгим, недобрым. За нею шла Изольда, держа в руке собачку, она-то была очень даже мила и улыбчива. Старуха остановилась напротив Анфисы, и та по выражению ее ледяных глаз поняла всю серьезность своего безнадежного положения, шкурой почуяла смертельную опасность.

– Почему Изольда заманила меня сюда? – спросила Анфиса. – Что я вам сделала дурного?

– Не бойся, здесь тебе будет хорошо, – проскрипела старуха.

– Что ж тут хорошего, когда тебя держат взаперти в чужом доме? Что вы хотите?

– Чтоб ты погостила у нас.

– Вы приглашаете в гости как-то не по-людски!

– Как умеем.

– Вас богатство мое прельстило? – спросила догадливая Анфиса. – Так я все наврала! Ничего у меня нет! Я – горничная, служу у графини Ростовцевой, можете справиться у нее. Она выехала, а я самовольно взяла ее платье и отправилась в парк! Я – обманщица! Мне хотелось хоть чуточку пожить так, как живут господа…

– Откуда же у тебя бриллианты? – подловила ее Изольда.

– Тоже взяла без спросу. Так что лучше верните их, вы украли их не у меня, а у графини Ростовцевой.

– А откуда у тебя столько денег?

– Копила.

– Хм! Горничной не накопить такую сумму за несколько лет. Не слушайте ее, maman. Анфиса приезжала в карете графини Шембек, с гербами, и с нее глаз не спускали два человека, которые повсюду следовали за нами. Она лжет!

– Покушай, милая, и выпей вина, – сказала старуха. – Тебе станет легче, ты поспишь, а завтра поговорим.

Две эти гадюки уползли. Анфиса в сердцах стукнула кулаком по постели и чуть не разревелась, да ведь слезы тут не помогут. Надо же, она так убедительно лгала, что они теперь и правде не верят!

Утром, не заезжая в участок, Виссарион Фомич поторопился приехать к венгру и, входя во двор, одобрительно покачал головой. Бедность, по его мнению, не только унизительна и оскорбительна: она даруется тем, кто ее вполне заслуживает. Увидев роскошный особняк и великолепный двор, Зыбин проникся почтением к венгру, хотя, конечно, состояние сие – наверняка не его заслуга, а его предков. Подходя к дому, он заметил юное прелестное создание, одетое довольно-таки просто и ощупывающее листочки на кустах с выражением ликования на лице.

– Мое почтение, мадемуазель, – сказал он. – Мне бы увидеться с господином Медьери…

– Моим братом? – Что-то странное в ней было, она словно боялась сделать резкое движение. – Я позову. А кто его спрашивает?

– Виссарион Фомич, начальник следственных дел.

– А меня зовут Урсула…

Из дома выбежала женщина, она торопливо застучала каблучками по ступенькам и, очутившись рядом с девушкой, взяла ее за руку. Виссарион Фомич повторил, за каким делом он явился. Обе женщины ушли, и вскоре появился Медьери:

– Доброе утро, господин Зыбин. Что случилось?

– Не могли бы вы, сударь, поглядеть на одного умершего? Помнится, вы обещали ее сиятельству…

– Обещал? Не припомню. Но, коль вы просите, я с удовольствием.

В коляске, которую ему предоставил Медьери, Зыбин, не пропускавший малейших нюансов в поведении человека, позволил себе задать вопрос:

– Ваша сестра Урсула – красивая девушка, но… какая-то необычная. Отчего она так осторожна в движениях?

– Оттого, что она слепа.

– Что вы говорите! Не сказал бы.

– Она привыкла жить, не видя света. К кому мы едем?

– К Уланским. Симптомы, сударь, меня настораживают…

20

– Артем! – повисла на его шее София.

– Как ты тут без меня?

– Скучала, а ты?

– Спрашиваешь! Закончила свой роман?

– Нет, осталось еще совсем чуть-чуть.

Десятидневная разлука не так уж длинна, а казалось, прошло сто лет, поэтому встреча их была особенно жаркой, пылкой и… новой. Да, новой, хотя до этого им не доводилось расставаться и встречаться: все происходило впервые, посему и завораживало новизной. Артем рассказал, как проходило следствие, какое впечатление произвели на него сестра Алины и ее муж – негативное, разумеется; как раскололся Гриша.

– Какой подонок! – вздохнула София.

– Бабки виноваты, они из людей веревки вьют. Как у тебя с мужем?

– Если тебе интересно, спала ли я с ним, отчитываюсь: нет, не ревнуй меня напрасно. Про тебя пока не сказала, он и так переживает, а на почве переживаний у него температура поднимается. Привыкнет, я надеюсь.

– Осталось мне разгрести свою ситуацию…

Как в той сказке: «Только вымолвить успела…» Артем не договорил: раздался звонок. Глянув на дисплей мобилы, он застонал:

– Несостоявшаяся теща! Не отвечу!

– Ответь, – попросила его София, – не будешь потом переживать, что там случилось нечто неприятное.

– Да, Валерия Михайловна, – буркнул он.

– Артем, пожалуйста, приезжай к Лике, я здесь…

– Меня нет в городе! – рявкнул он.

– Неправда. Я все узнала, ты уже приехал. Прошу тебя… ей плохо!

Он отключил телефон, сел на постели, свесил голову.

– Поезжай, – сказала София. – А то потом не простишь себе. Я все знаю, мне Инесса рассказала. Поезжай!

– Как это все меня достало! – психанул было он, но все же начал одеваться.

На площадке его поджидала Валерия Михайловна. Всплеснула руками, увидев его, прослезилась:

– Я знала, что ты не откажешь, знала…

– Лирику – в сторону, – огрызнулся он. – Что тут?

– Не ест ничего. Лежит. Хочет умереть. – Он застонал, выражая свое отношение к Лике, а оно было презрительным донельзя. – Артем, обещаю, мы покажем ее врачам, мы с отцом понимаем, что ее поведение перешло всякие границы…

– Да это же ненормальность! Шиза! И не любит она меня, как внушает и вам, и всем остальным. Это ее каприз, доведенный до абсурда.

– Хорошо, хорошо, я согласна. Но сейчас… пожалей ее…

Рыкнув, Артем вошел в квартиру. Лика лежала на диване, на его появление она не отреагировала. Он присел на край.

– Так нельзя, – устало выговорил он. Когда Артем появлялся здесь, на него сразу же обрушивалось ощущение какой-то запредельной дикой усталости. – Почему я вынужден всегда выполнять твои условия, а ты о моих не хочешь и слышать? Это спекуляция.

– Ты бросил меня.

Голос у нее был слабый, дрожащий. А его уже буквально переклинивает и от голоса, и от самого вида Лики. Артем постарался держаться спокойно:

– Ну почему я должен жить с тобой, если я этого не хочу?

Надо было ему другую фразу сказать! Лика начала всхлипывать, набирая обороты – ее приемы были ему знакомы до боли, другими она не пользовалась. Через пять минут она уже горько ревела, да как!

– Ты меня бросил! Бросил! За что?! За что ты меня ненавидишь?! Я стараюсь, а тебе ничего не нужно! А я не могу без тебя! Возьми и убей меня!

Здоровый человек может так истерично орать эту чушь? А нормальному-то как это все слушать? И как побороть физическое отвращение? Он хотел уйти, и пусть она хоть удавится, но в дверях увидел мать Лики – несчастную по-настоящему, со слезами на глазах и молчаливой просьбой на лице. Артем притянул Лику к себе, обнял ее, похлопал по спине ладонями, уговаривая:

– Ну, все, все, хватит. Я пришел, я здесь.

– Ты уйдешь! Я знаю, кто она, я видела ее.

– Это все твои фантазии, у меня никого нет, – на одной ноте, без эмоций говорил он. – Не реви, успокойся.

Она так вздрагивала, так всхлипывала, словно с нею были конвульсии. Шевельнулась в душе жалость, опять – жалость, но так и должно быть. Артем сделал знак рукой ее матери, мол, идите себе, я побуду с вашей психопаткой. Она искренне послала ему воздушный поцелуй, она его понимала, потому и прощала.

Лика немного успокоилась, Артем ушел в кухню, покурил и, как само собой, позвонил Софии:

– Это я.

– Что там?

– Хреново. Мне так хреново!

– Ничего, пройдет.

– Я должен здесь остаться, только ты не думай…

– Не думаю. Я тебе верю.

– Спасибо…

Не успел он сказать «я люблю тебя», как его зареванный монстр появился на пороге:

– С кем ты разговаривал?!

– Это мое дело, поняла? – грубо сказал он – иногда следовало применять и методы, обратные жалости. – Мне надо отчитываться перед тобой за каждый свой шаг? Это слишком! Я остался, чего тебе еще надо?

– Я просто спросила…

– Ты подозреваешь! Превращаешь свою и мою жизнь в ад, но говорить тебе это бесполезно. Завтра же мы идем к врачу. Попробуй только отказаться – я уйду навсегда!

– Пойду.

Артем ушел из кухни в комнату, включил телик, развалился в кресле. Лика пришла – о боже! В пеньюаре, сквозь который видно и белье, и тело. Ясно, будет его соблазнять – ну, все по сценарию. Точно, Лика присела на подлокотник его кресла с предложением:

– Мы можем попробовать начать все сначала…

– Не можем! – так и подскочил он. – Для меня нет начала с тобой и не будет, пойми! И привыкай, что у тебя своя жизнь, у меня – своя…

– Но почему, почему?! – захныкала Лика. – Чем я хуже в постели?

Не всегда у него хватало терпения, Артем же не железный:

– Так, запомни: спать я с тобой не буду! С тебя довольно того, что я здесь, вот и радуйся.

– Если ты уйдешь к ней, я убью ее!

– А я тогда никогда больше к тебе не вернусь, – заметил Артем, стискивая зубы.

Детский сад! Но – очень злой садик, садистский.

Роман будет называться

«Злодеи-чародеи»

Едва лишь забрезжил рассвет, как Марго вскочила на ноги и подняла весь дом. Выпив чашку кофе, она помчалась к Ростовцевым – по просьбе Зыбина – и поспела прямо к завтраку. М-да, лица у всех – не описать, даже прислуга какая-то прибитая. Поскольку Алексей Борисович опомнился только сегодня, он безумно обрадовался Марго, ведь она способна была многое ему объяснить.

– Умоляю, сначала завтрак, я ужасно голодна, – улизнула от ответов Марго, ведь перед нею стояли другие задачи, а вопросы дядюшки попросту были ей неинтересны. – Где тетя?

– Матушка даже слегла от счастья, – сказал Герман. – Она слишком впечатлительна. Марго, простите меня, я вчера вас обидел…

– Пустое, друг мой…

Она осеклась, потому что в столовую два лакея ввели Элизу. Держа девушку под локти, они усадили ее поближе к отцу и встали за ее спиной. Марго перевела вопросительный взгляд на Германа, и тот, слегка наклонившись к ней, шепнул:

– Сестрица никого не признает, настроена крайне враждебно. Как вы полагаете, это пройдет?

– Не знаю, – ответила она.

Завтрак проходил в гробовом молчании, собственно, на аппетит не могла пожаловаться одна Элиза, остальные, включая и оголодавшую Марго, искоса наблюдали за нею, забывая про яства. От вчерашней радости, граничившей с расстройством рассудка, у дяди не осталось и следа. За ночь он осунулся, на его лице отчетливо проступили морщины, к тому же их заметно прибавилось, видимо, нежданное счастье и его чуть не убило.

– А знаете, где мы отыскали Элиз? – нарушила молчание Марго. – На Славяновской, в заброшенном особняке под номером двадцать семь.

Элиза перестала жевать, вперив в гостью два злобных глаза, а ту сейчас интересовал граф, сидевший во главе стола, и только он. Выдержка у него была прекрасная, однако нижнее веко задергалось, и Марго получила повод продолжить:

– Вижу, дядя, вам известен этот дом. А что за история такая была, связанная с ним?

– Да, была… – ответил он. – Но я не помню, в чем там суть.

Ложь была очевидной, но это – не улика, которую можно кому-либо предъявить. Дядюшка ни о чем говорить не станет, ни при каких обстоятельствах. Марго мысленно перебирала всех домашних – у кого бы справиться, как вдруг…

С невообразимой скоростью Элиза вскочила, оттолкнув одного из лакеев, в мгновение ока очутилась рядом с Германом и замахнулась. Как он только успел заметить блеснувшую в ее руке вилку? Вероятнее всего, он просто интуитивно схватил сестру за запястье, почувствовав смертельную угрозу, но справиться с девушкой было очень сложно. Элиза рычала и пыталась выдернуть руку, а когда это у нее не получилось, в щеку Германа, зацепив веко, она вонзила ногти другой руки. Марго подскочила – и отбежала: чего доброго, и ей достанется! Лакеи в первый момент остолбенели, оживил их лишь властный возглас Алексея Борисовича:

– Чего стоите, мерзавцы?! Уведите ее и заприте!

Элизу оторвали от брата и выволокли из столовой, она по-дикарски вопила и сыпала проклятиями. Герман рухнул на стул, утерся салфеткой, слабо произнес:

– Это положительно не наша Элиза!

У Марго была своя цель, и она уже более жестким тоном бросила вопрос дяде:

– Элизу не случайно держали в том доме! Что там произошло тридцать лет тому назад?

Ответа не последовало.

Виссарион Фомич стоял возле тела покойного Уланского-младшего, придирчиво рассматривая его. А покойник – он и есть покойник: бледен, желтоват, черты лица заострены, руки холодны. Зыбин оживился, увидев Марго и Медьери.

– Я только что от дяди, – шепотом зачастила она, – там просто военное положение, Элиза кидается на всех, да не просто чтобы побить, а чтобы убить! Мне ничего не удалось узнать… Ах, простите, они привезли месье Медьери?

– Сударь, – обратился к венгру Зыбин, – осмотрите сего господина, так ли уж он мертв, как нас убеждают?

Среди толпы родственников произошло шевеление, прошел глухой ропот, два доктора выступили вперед, но Зыбин выставил ладонь, грубо упредив их возмущение:

– Никто не сомневается, господа, в ваших выводах и знаниях, но ошибиться способен всякий человек. Ну же! Господин Медьери!

– Я попрошу удалить отсюда всех родственников, – потребовал венгр.

Виссарион Фомич только выразительно посмотрел на толпу родных, после чего те, немало озадаченные, безропотно удалились. В комнате остались оба доктора, Зыбин и Марго. Медьери долго прослушивал грудь Уланского, затем осмотрел оба его глаза, приставив к ним увеличительную линзу, приподнял его одежду, после чего сказал Зыбину:

– Отсутствует помутнение роговицы, глазное яблоко…

– Это ничего не доказывает, – нервно перебил его худой доктор с пышными усами. – При выслушивании сердца и легких покойного шумов или звуков не прослушивается, он мертв. А признаки несомненной смерти довольно часто наступают позже обычного.

– Нет ни первичных, ни вторичных признаков смерти, – возразил Медьери, вызвав тем презрительные смешки: мол, это – дилетант. – Есть только сама смерть! Я попрошу принести растопленный сургуч.

Он ощупал тело покойного, перевязал мизинец ноги суровой ниткой. К этому времени принесли сургуч, издававший характерный запах. Медьери освободил руку покойного от одежды и капнул на запястье у ладони сургучом. Ужаснее всего было наблюдать, как венгр срезает пузырь от ожога с кожи покойного. Марго чуть было не стало дурно. Но она мужественно подавила эту дурноту, чтобы не напомнить о себе мужчинам: они же непременно выставят ее вон.

Медьери ничего не сказал при докторах, но, выйдя из комнаты, заявил Зыбину:

– Очень сложный случай, я бы повременил с похоронами.

– То есть? – нахмурился Зыбин.

– Пока не появятся признаки очевидного разложения, хоронить его не следует. Я разочарую вас, Маргарита Аристарховна, потому что не могу дать однозначное заключение. Уланский мертв, и в то же время… он не совсем мертв. Возможно, естественные отправления организма выражены незаметно для глаза и мы принимаем слабые признаки жизни за смерть. Надобно повременить.

– Благодарю вас, сударь, – только и сказал Зыбин.

Марго, предоставив начальнику следственных дел карету, не успела и в грудь воздуху набрать, чтобы засыпать его вопросами, как он сам изрек:

– Два доктора против одного… Пущай хоронят.

– Вы… – потерялась она. – Как можно!

– Можно. Коль Уланский попал в сети интриги, значится, ума ему не досталось от рождения. А ваша горничная – в плену, и жизнь ее на волоске висит. Чей каприз она исполнила? Вот и думайте сейчас о ней.

– А вдруг это совершенно разные люди?..

– Вряд ли. Это все одна шайка. И я ее возьму!

Анфиса дошла до того, что все время простаивала у стола с едой и вином, не решаясь взять ни то, ни другое. Ее терзал голод, но это было не столь страшно, как муки жажды. Постепенно она сдавалась, но все никак не могла преодолеть последний барьер, запрещавший ей пить и есть что-либо в доме недругов. И второе – Анфиса ждала помощи. Безусловно, никто не знает, где она находится, но помощь должна прийти, вопреки логике и разуму, потому что так хотелось Анфисе. Мысли о спасении поддерживали ее, придавали ей сил, между тем рука ее сама все тянулась к хрустальному графину, наполненному ярко-бордовой прозрачной жидкостью. Еще мгновение, еще чуть-чуть следовало подождать, и – вместо вина Анфиса будет пить прохладную воду…

На следующий день тело Уланского с почестями повезли на кладбище. Марго и Зыбин сидели в карете без каких-либо опознавательных знаков. Виссарион Фомич, немножко отодвинув занавеску, рассматривал всех пришедших проводить молодого человека в последний путь, не упускал он из поля зрения и нечаянных прохожих. Марго, укрывшись в глубине кареты, тоже изучала людей, но, как человек с повышенным чувством ответственности, она все не успокаивалась:

– А ежели Уланский погибнет? Представьте, каково это – проснуться в… язык не поворачивается сказать, где!

– А ежели он все ж таки мертв? – привел контрдовод Зыбин, поглядывая на спутницу с хитрецой.

– Вы жестоки! Вам неважна жизнь человеческая, так нельзя. Надобно было подождать, удостовериться…

– Сударыня, я предупреждал вас, что дело наше – грязное, мерзкое, низкое. А все – ради истины. Ради нее мы жизнями рискуем, как своими, так и чужими. Прикажите кучеру трогать. Все, что мне надобно, я уже увидал.

– Что-что?! – встрепенулась она. – Вы видели? Уж не убийцу ли?!

– Да, сударыня, да. Думаю, я видел убийцу. Хотя в данном случае неправомочно называть этого человека убийцей, он – нечто иное.

– Почему вы не говорите мне имя? Не доверяете?

– Позже скажу.

Настала ночь. Чарующая, весенняя, теплая, ароматная. А наверху было черным-черно, словно небо замазали сажей, да недобросовестным оказался маляр, оставил прорехи, в которые заглядывали звезды, словно бы заигрывая с землей. Ночь, располагающая к мечтаниям под сенью деревьев или зовущая ко сну, где жизнь проходит по другим законам и всегда выигрывает тот, кому снятся сны.

Карету оставили позади кладбища, в ней сидели Марго и анатом со своею трубкой. На этот раз Зыбин ушел вместе с полицейскими, приказав (и пригрозив пальцем – исключительно ее сиятельству), чтоб они оба не смели и дверцу приоткрыть, не то чтоб ступить на землю.

Прошло два часа… три… четыре…

Ночь оказалась пустой, не оправдавшей надежд. Виссарион Фомич, лежавший на травке между холмами на подстеленной шинели, решил уже встать на ноги и крикнуть полицейским, чтоб они сворачивались, как вдруг замер. Шорохи… шаги…

Через минуту-другую к свежей могиле подошли четыре человека, их силуэты легко было различить, так как сверху на бренную землю луна бросала свои болезненно-бледные лучи. Начали копать, да так споро! Правда, один стоял, заложив руки за спину, иногда он что-то говорил, но Зыбин находился далековато от него, потому не слышал его слов. А гроб вытаскивать этот четвертый помогал.

Зыбин толкнул лежавшего рядом полицейского, и тот оглушительно засвистел. Мигом, словно бы из-под земли, поднялась во весь рост рать мертвецов – а что должны были подумать копатели? В первый момент они замерли от ужаса, но быстро опомнились и рванулись бежать, когда полицейские крикнули: «Всем стоять! Вы арестованы!» Кордон из полицейских им не удалось прорвать.

– Мое почтение, Борис Власович, – спокойно поприветствовал Зыбин господина Нарокова. – Я, признаться, не рассчитывал, что вы лично будете присутствовать при раскопках, полагал, вы дома сидите, дожидаетесь. А ваша матушка, сударь, урожденная Иклищева Татьяна Федоровна?.. Не желаете говорить? Молчание вам, увы, не поможет. Ведите его в арестантскую карету, – приказал полицейским, – а этих допросите на месте.

Он поплелся по аллее кладбища к карете Марго, слыша за своей спиной удары, будто шматки мяса отбивали деревянной скалкой. Рукоприкладство он допускал, без него никак нельзя, когда арестанты упорствуют. Короткие вскрики внушили ему уверенность, что не успеет он дойти до кареты, как к нему прибегут с докладом.

Залез в карету, отдышался, посетовал:

– Одышка замучила, сил нет.

И как же прав он был! Открылась дверца, и полицейский доложил:

– Адрес получен.

– Ну, и чего ты стоишь, дурак? – хмыкнул Зыбин. – Едем по адресу!

Матушку Нарокова и его… жену – а вовсе не сестру! – решено было содержать под домашним арестом. Анфису нашли в плачевном состоянии: она все же выпила пару глотков вина и получила отравление. В вино подмешали какую-то дрянь; выпитое на голодный желудок, оно едва не погубило горничную. В полубессознательном состоянии Анфису перенесли в карету, а она все твердила: мол, драгоценности не забудьте вернуть барыне, заберите их у тех двух гадюк! Марго позаботилась о ней, ночью же послала за доктором и Медьери – без него уже было невозможно обойтись.

На другой день Зыбин допрашивал Нарокова в присутствии Марго, та спряталась за ширмой. Он все отрицал и держался с завидным хладнокровием:

– У вас есть доказательства, что именно мы давали людям это фантастическое зелье? Покойники выходят из гробов… Вам никто не поверит!

– Но юная графиня Ростовцева – подтверждение тому факту, что из гроба иногда выходят живыми, – возразил Зыбин. – С вашей помощью. Именно вы совершили покушение на князя Виктóра, ибо из вашего пистолета были выпущены сии пули и был застрелен Загурский.

– Загурский? Кто такой?

– Ах, вы не знаете? Местный помещик, которого мы откопали через сутки после того, как вы его застрелили. Но, может, пистолет сам выстрелил? – хихикнул Зыбин. – Помимо этого, похищение девицы Анфисы… Я полагаю, сударь, что наскребу обвинения не только для каторги, но и для смертной казни вашей.

– Коль докажете мою вину! – гордо поднял подбородок Нароков.

Его увели. Марго, побледнев, вышла из-за ширмы:

– Боже мой, он – страшный человек! Но, Виссарион Фомич, как и когда вы догадались?

– Составьте мне компанию, я собираюсь допросить его мать, а по дороге поделюсь с вами всею логической цепочкой.

Он бессовестно использовал ее в качестве средства перевозки, тем самым экономя деньги на извозчиках, но Марго готова была выстелить ему всю дорогу розами: ведь Зыбин в ее представлении был настоящим феноменом. Усевшись в открытой коляске, он сложил руки на животе и скромно начал:

– Дело-то наипростейшее, ваше сиятельство.

– Не скажите! – категорично заявила она.

– Да, да. Потому как убийца сам выдал себя.

– Когда же, когда?

– Помните, Нароков написал записку князю Виктóру? А до этого вы принесли мне записочки, адресованные Элизе Алексеевне, но он-то об этом не знал! Почерк показался мне знакомым. А на следующий день, навестив раненого князя, я украл эту записку Нарокова – она лежала на столике рядом с кроватью – и сравнил. Вот когда у меня зародились первые подозрения. Итак, князь торчал, как прыщ, на том месте, где он повстречал свою невесту, и его заметили. Нароков решил прояснить для себя его цели. И он не ошибся, ибо князь Виктóр простодушно выложил другу все. Вечером его попытались убить. А позже Нароков, придя в дом и узнав, что друг его жив, ненавязчиво намекнул нам, будто у князя «прохудилась» голова.

– Отчего же вы сразу не арестовали Нарокова?

– За что? За записочки? В чем же там крамола? Нет-с, сударыня, мне нужны были неопровержимые улики! Уликою сею стал Уланский. К моменту его смерти я выяснил: некий Иклищев владел домом на Славяновской, но разорился и застрелился. Его дочь заверяла, будто ее отца застрелили, а разорил его знаете кто?

– Кто же?

– Уланский и ваш дядя, граф Ростовцев. Вот когда весь-то пасьянс сложился: мне стал понятен мотив – месть, сударыня! А сейчас мы послушаем, что нам скажет мать Нарокова – урожденная Иклищева Татьяна Федоровна.

Она стояла у окна, не повернулась к ним лицом, когда они вошли, но вымолвила на одной ноте:

– Я ждала вас. Что за дама с вами?

– Графиня Ростовцева, Маргарита Аристарховна.

Вот когда женщина повернулась: услышав фамилию.

– Аристарховна? – повторила она. – Вы не дочь графа Ростовцева?

– Нет, – сказала Марго. – Он – дядя моего мужа.

– Гнилой род! Прошу вас, господа, – предложила она им кресла и, когда все трое сели, заявила: – Мой сын и его жена не виновны, они исполняли мои приказы.

– И они не знали, что совершают преступления? – заметил Зыбин.

– Когда я им приказываю, они слушаются только меня, а не советов своего разума. Мне несложно выйти отсюда в любой час, и никто меня не остановит, поверьте. Но тогда мой сын незаслуженно попадет на виселицу.

– Итак, сударыня, вы приехали, чтобы отмстить, – помог ей Зыбин с признаниями. – За что?

– За смерть. За обман. За предательство! Эти слова я выучила тридцать один год тому назад, когда меня соблазнил Алешка Ростовцев. А соблазнил он меня, чтоб подобраться к бумагам моего отца, которые он выкрал для Уланского. И – выкрал. Уланский был должен моему отцу крупную сумму, ему грозили позор, долговая яма, и он решил уничтожить моего отца. Они подделали документы, а потом убили отца. Я случайно все увидела. И, когда я заявила об этом, они попытались убить и меня. Ударили по голове, я потеряла сознание, меня бросили во флигель, заперли его и подожгли. Но я выбралась, мне помогла старая служанка отца. Я распустила слуг, оставила только самых верных и сделала вид, будто я уехала. А сама нанесла удар: от имени одной кокотки назначила свидание брату Уланского, а потом застрелила его. Слуги перевезли тело в комнату отца. Это было начало! Я уехала, зная, что когда-нибудь вернусь сюда, но вернуться я обязана была сильной. Сильных не любят, их боятся, и я смирилась с этим. Родился сын…

У Марго расширились глаза: Нароков – незаконный сын графа Ростовцева?! Об этом же догадался и Зыбин: взглянув на нее, он мимикой показал Марго – никаких вопросов.

– Я воспитала его в ненависти к родному отцу, – продолжила злодейка. – И сама искала тайное ученье, чтоб получить власть – безраздельную – над всяким живым созданием.

– Вы ее получили, как я понял, – вступил в диалог Зыбин. – Но давайте перейдем к нашему городу. Вы достали состав зелья – у кого?

– У некой Феоны.

– Дочь Феоны беременна. Не ваш ли сын – отец ее ребенка? – Она вздернула подбородок. – Ясненько. Он украл зелье? – Нет ответа. – Ну, вам Феона не дала бы рецепт, как и ему, а вот любовь… любовь безрассудна. Аглая отдала ему рецепт, не так ли? И вы испробовали состав на несчастных людях из богадельни…

– Да. Я должна была убедиться, что он действует.

– Не совсем. Из гробов вы достали живыми не всех…

– Откуда вы знаете?

– Бог нашептал мне на ушко о ваших злодействах. Затем вы испробовали снадобье на Загурском. А кто его завлек в любовные сети? Неужто ваша невестка?

– Я, – улыбнулась она. От этой улыбки у Марго мороз пробежал по коже! – Я, господа! Не верите? Я могу внушить любому все, что угодно, правда, ненадолго, но и этого довольно. На Загурского состав Феоны подействовал лишь частично, отчего-то после того, как мы его достали, он помнил себя. Он мог нам помешать.

– А Элиза чем же для вас была?

– Орудием. Она должна была убить – на глазах у своих отца с матерью – своих братьев, а затем и родителей своих. И убьет, поверьте, назад ей дороги нет! Уланского ждала та же участь, впрочем, он, как и Элиза, не оправится никогда. Это я стреляла в князя Дубровина. Ежели б стрелял мой сын, он бы не промахнулся.

– А Анфиса зачем вам понадобилась? – спросила Марго.

– Деньги, деньги нам ее понадобились, а не она. После завершения моей мести я хотела уехать, чтобы никогда больше не видеть этих мест.

– Довольно, сударыня, вы арестованы.

– С удовольствием! – гордо выпрямилась она.

Элиза оставалась все такой же злобной, ее, как и слепую сестру Медьери, отвезли к Феоне. Та отказалась лечить юную графиню, которой ничто уже не помогло бы, но слегка обнадежила Медьери.

Князь Виктóр все же решился жениться на Элизе, его отговаривали все без исключения, но он был преисполнен оптимизма. После свадьбы он надумал увезти жену за границу, на лечение. Марго приехала проводить его.

– Как знаете, ваше сиятельство, – напутствовал князя Медьери, – но я не знаю докторов, которые бы вылечили ее. Держите жену под замком, не поддавайтесь на жалость.

– Виктóр, – протянула ему Марго руку для поцелуя, а затем – и венгру, – вы меня поразили! Желаю вам удачи.

– Благодарю вас. Прощайте, господа. Надеюсь, мы увидимся вновь при более веселых обстоятельствах.

Из кареты сверкнули злобные глаза Элизы, оскал ее зубов тоже обещал много бед князю. Марго помахала рукой, вздохнув:

– Князь поступил безрассудно.

– Как знать, сударыня, коль он любит Элизу, может, он вылечит ее своею любовью? Любовь творит чудеса.

– Я была бы только рада…

Когда она вернулась домой, лакей подал на подносе письмо. Марго вскрыла его, ругаясь:

– Ах, негодник, наконец вспомнил о своей сестре… «Марго, мы с Александром Ивановичем Суровым приехали на неделю. Коль пожелаешь нас увидеть, мы у maman с papa остановились».

Марго мгновенно забыла всю недавнюю страшную и грустную историю и закричала, взбегая вверх по лестнице:

– Анфиса, одеваться! Мишель приехал!

* * *

– Долго еще будешь читать? – София положила листы бумаги на живот Артему. – Я со скуки сдохну.

– Дочитал. – Он повернулся на бок, подперев голову рукой. – Этот сюжет тебе подбросил твой отец? Жуть, если на ночь читать. И что, было такое средство?

– Было, раз это отображено в литературе. Папа уверяет, что на Руси знахари и ведуны знали подобные средства, но в те времена люди, владевшие им, находились на высоком морально-нравственном уровне. Сейчас наблюдается резкое падение нравов, а природа слишком умна, она оградила человека же от возможностей самоуничтожения, забрав у него тайные знания.

– Я понял: ты собираешься писать продолжение?

– Уй, – оживилась София, присев на коленки, – у меня в запасе – потрясающая история! Поэтому я так много страниц уделила венгру… но я молчу, молчу! Лишь скажу, что вторая история будет пострашнее этой.

– Какая ты кровожадная!

Артем повалил ее на спину, поцеловал в губы.

– Как нам быть в нашей истории, Артем? – спросила она.

– Надо выждать время. Немного. Пожалуйста, София…

– Значит, подождем.

И снова – поцелуй!

Content

Лариса Соболева
Злодеи-чародеи

1

2

И начало романа будет таким

3

Новым романом!

4

А на мониторе появлялись новые строки…

5

Продолжение, которое она накатает позже

6

София продолжала…

7

Конечно, роман!

8

Написать роман

9

А София увлеченно писала…

10

Продолжить собственный детектив

11

Ее роман

12

Задумалась над дальнейшим ходом сюжета

13

А напишет она позже

14

Продолжение в ее романе будет таким…

15

О жизни и смерти

16

На сочинительство

17

Роман близился к концу

18

Как же назвать роман?

19

София торопилась

20

Роман будет называться «Злодеи-чародеи»