Лариса Соболева

Коварство без любви

Боже, помоги мне смириться с тем,

что я не в силах уразуметь.

Боже, помоги мне уразуметь то,

с чем я не в силах смириться.

Упаси меня, Боже, перепутать

одно с другим.

Старинная испанская молитва

Все события и персонажи вымышленные. Всякое сходство с реально существующими лицами – случайное совпадение.

С уважением к читателю автор.

I. НЕ ХОТИТЕ ЛИ ГЛОТОЧЕК ЯДА?

1

Шел спектакль под интригующим названием «Коварство и любовь». В полутемном зале Заречный Степан томился второй час, порой отключаясь, и тогда в ускользающем сознании терялось время и место. Но когда вдруг тоненькая струйка пота, текущая по спине в результате напряжения от неудобной позы, возвращала в реальность, он сонно смотрел на сцену, а чаще на Яну. На нее смотреть куда интересней, потому что реакция Яны на происходящее на сцене была потрясающе живая. Она, не отрывая глаз, следила за персонажами, вздыхала, сводила бровки к переносице, все ее переживания отражались на ее хорошеньком личике. Степа честно пытался понять, что же так занимало Янку, но хватало его на пять минут, не больше, потом он снова отключался.

Артисты играли натужно, будто отбывали повинность. Они то бубнили под нос, из-за чего фразы сливались и напоминали тягучую молитву, то внезапно оглашали зал воплями так, что Степа вздрагивал. Женщины заламывали руки, рыдали по ничтожному поводу, и, что удивительно, слезы текли по их лицам настоящие. Особенно старалась главная героиня, создавалось впечатление, будто к глазам ее подведен кран, стоит его открутить, и нате вам – слезы в три ручья. Правда, она актриса, обязана уметь смеяться и плакать по заказу. Все равно Степе это не нравилось, и он отворачивался.

Мужчины в камзолах, в коротких штанах и париках произносили высокопарные фразы, какие ни один нормальный человек не скажет. Такими напыщенными словами подавиться можно, Степе неловко было воспринимать их на слух, а уж говорить... никогда. Господа пыжились, при этом зверски таращили глаза, можно было подумать, их мучили желудочные колики. Короче, скука смертная.

Когда Яна замечала, что Степа смотрит не туда куда надо, то есть не на сцену, а на нее, она ладошкой, прикоснувшись к его щеке, поворачивала его лицо носом к сцене, и он вновь заставлял себя сосредоточиться на спектакле.

Но вот две женщины заговорили друг с другом неестественными голосами. Одна из них, в пышном платье и в высоком парике, постоянно обмахивалась веером почему-то в районе паха. Говорили они долго. Очень долго. Степа придвинулся к Яне и зашептал:

– Кто эти две тетки?

– Леди Мильфорд и Луиза, – сказала Яна и тут же добавила: – Перестань дурака валять.

– Я не валяю. Я запутался. Кто из них кто?

– Леди Мильфорд – любовница герцога, но любит Фердинанда, она в шикарном платье. А Луиза в скромном платье, она тоже любит Фердинанда.

– Понял. А он их обеих не любит, да?

– Почему это? – и Яна уставилась на него с самым грозным видом.

– Ну, они же страшненькие. У леди лицо лошадиное, а у...

– Не мешай! – прошипела Яна и переключилась на сцену.

А в зале стояла тишина, словно в нем никого нет. Степа оглянулся. Зрители сидели квадратно-гнездовым способом, то есть рассеялись по залу, и было их мало-мало. Все таращились на сцену, будто там на самом деле происходило интересное действо. Степа (в который раз!) сделал над собой усилие и попытался вникнуть, в чем тут дело. Не вник. Уж потянулся третий час заточения в театре, посему захотелось взвыть: кончайте эту нудьгу, хочу домой! Но, судя по всему, нудьга закончится еще не скоро. Он развалился в кресле, практически лег, изучил потолок с огромной люстрой и прикрыл глаза ладонью, намереваясь поспать. Изредка бросал взгляды на сцену сквозь пальцы.

Роль одного из папаш играл круглый, как шар, актер, который вызывал у Степана Заречного отвращение. А фамилия у него летняя, солнечная – Подсолнух. Прошлой зимой было дело... собственно, дела не завели за неимением улик, ничего не удалось доказать, но артист Степана тогда очень интересовал, ну очень. По его мнению, это потрясающий циник, каких поискать, и сволочь. Сейчас, когда этот циник высокопарно вещал про грех, любовь и прочее, Заречный нечаянно... застонал. Это был стон человека, который не может слышать откровенную ложь и видеть притворство.

По залу прокатился смешок...

Яна толкнула его в бок локтем, а Степа прикрыл пальцами рот, изобразив виноватую мину. «Все, – сказал себе, – буду колоть подозреваемых на спектаклях нашего театра. Этой пытки ни один не выдержит». Он закрыл глаза, решив не открывать их до конца, и вдруг...

– Яд! Яд! Господи Иисусе! – внезапно заголосила женщина.

– У кого яд? – встрепенулся Степа, вызвав новый смешок в зале.

– Я тебя убью! – прошипела рядом Яна.

– Ты выпила его в честь смерти! – возвестил актер на сцене.

– Яд в лимонаде... Смерть... – уже не вопила, а шептала, страшно выпучив глазищи, та, которая была одета в скромное платье, то есть главная героиня.

Степа заинтересовался и испугался одновременно. Убийство – по его части, как-никак, а он оперуполномоченный уголовного розыска, поэтому интересно. Но убийство – это же всегда начало! Неужели спектакль только начинается? А до этого что было?! Поэтому испугался.

– Ужели мне нет спасения? – лепетала актриса, страдая. Кстати, все актеры без исключения страдали, страдали и страдали. – Так молода – и спасения нет? И... уже... сейчас... туда?.. Фердинанд!..

«Ну, про молодость она загнула, – подумал Степа. – Но играет ничего. Душевно».

– Спасения нет – тебе уже сейчас придется уйти туда. Не беспокойся, мы совершим... это... путешествие вместе...

Это сказал тот самый Фердинанд, в которого влюблены тети. Ага, значит, и он выпил лимонад с ядом.

– И ты, Фердинанд? Значит, яд... это ты?.. – задыхалась актриса.

«А, так он отравил ее и себя», – наконец дошло до Степы. Стало интересно, как они будут умирать.

Актриса бухнулась на колени, с ее лицом произошла метаморфоза: она как будто подавилась и никак не могла проглотить то, чем подавилась. Пальцами схватилась за вырез декольте и принялась рвать его. Довольно натурально промямлила:

– Я умираю... умираю...

После этих слов свалилась как сноп. Некрасиво свалилась. И дерг-дерг всем телом. Надо полагать, изображала предсмертные судороги. Степа никогда не видел смерти от яда, разве что в кино, и с отравителями не имел дел пока, потому окончательно проснулся, с любопытством следил за долгожданными событиями. Он вытянул шею, желая рассмотреть смерть от яда до тонкостей.

Актриса дергалась, а персонаж под именем Фердинанд открывал и закрывал рот, как рыба без воды. У него подкосились ноги, Фердинанд упал на четвереньки, с ужасом смотрел на партнершу, издающую хрип, хотел встать – не получилось. Тогда протянул руку к кулисам и наконец-то(!) родил слова:

– Мне... Что это?.. Ко мне... пожалуйста...

– Пустите меня! Пустите! – раздался дикий вопль, и на сцену выкатился тот самый актер по фамилии Подсолнух, который вызывал у Степы отвращение. Он пошел к лежащей на полу актрисе на слабеньких ногах, будто больной дистрофией, а внешне тянет на японского борца сумо, только маленький. – Дитя мое! Я слышал, здесь кто-то принял яд? Дочь моя! Дочь!

Дочь ни звука. «Померла», – догадался Степа.

Фердинанд свалился на бок и подавал какие-то знаки папаше.

Папаша, судя по всему, не понимал, чего хочет отравитель его дочери, повалился всей своей тушей на несчастную и смешно зарыдал. А Степа поморщился, ему показалось, что косточки актрисы хрустнули под тяжестью Подсолнуха.

Фердинанд приступил к дерганью. Видимо, не хватило фантазии умереть поэффектнее и не так, как умирала партнерша.

Но вот дальше получилось все скомканно. Создалось впечатление, что артисты плохо выучили текст, а подсказать им было некому. На сцену вбежали еще двое, один – тоже толстый, но высокий – держал письмо и затряс им, оглашая зал дурацким басом:

– Сын мой! Я никогда не поверю...

Пауза. Второй папаша, который с письмом (Степа не запомнил ни одного имени, кроме Фердинанда), выжидающе замер, глядя на два трупа.

Еще один товарищ, третий по счету и худой, ни с того ни с сего давай кричать, словно только что выслушал обвинения:

– Я всему виной? Занятно! Разве я имел право тебе приказывать? Пусть я сейчас погибну, но вместе со мной и ты! Эй, люди! Кричите на всех перекрестках: «Убийство!» Разбудите судебные власти! Стража, вяжи меня! Я открою такие тайны...

И снова пауза. Трое живых переглядывались.

– Отравитель! – выбросил вперед руку с указующим перстом папаша над трупом дочери. Но почему-то указывал на папашу с письмом, а не на Фердинанда.

«Бессмыслица», – подумал Степа.

– Сын мой! – сказал трагическим басом папаша с письмом. – Ужели единый взгляд твой – последняя моя отрада – не упадет на меня? Нет? (На сцену выскочили стражники, оторопело топтались, очевидно, не знали, что им делать). Теперь берите меня!

Стражники радостно схватили папашу с письмом, и не успел Степа глазом моргнуть, как дали занавес. Он первый воодушевленно зааплодировал, безумно радуясь концу спектакля. На поклон вышли растерянные артисты, среди них не было тех двоих, персонажи которых умерли от яда, – быстро раскланялись и побежали за кулисы, наскакивая друг на друга.

Степа забрал из гардероба пальто Яны и свою куртку, помог одеться девушке. Вышли из здания театра и побрели медленно по пустынной и мокрой улице – за время спектакля ее вымыл осенний дождик. Фонари по обеим сторонам дороги от влажного воздуха выглядели тускло светящимися овалами, создавали уют. Да, конец октября, осень стремительно приближается к зиме, скоро облетят последние листья с деревьев, и природа надолго уснет. Степа ощутил в душе приятное чувство покоя, когда не надо никуда спешить, ни за кем гоняться, а можно идти вот так медленно по улице, наслаждаясь свободным временем. Он обнял за плечи Яну, но она вскипела, сбросив его руку:

– Тебя нельзя водить в культурные заведения! Ты как себя вел? Стонал, вздыхал, храпел! Это в театре! Еще и реплики бросал на весь зал!

– Скучно было, – оправдался Степа и притянул ее к себе. – Янка, не сердись. Не люблю спектаклей, плохую игру... Какое мне дело до их надуманных, вычурных страданий. Зато я люблю тебя.

– Любишь! – надула губки Яна. – Мы с тобой никуда не ходим...

– В бассейн ходим, – напомнил он.

– Редко! Тебе даже жениться на мне некогда. Или ты передумал?

– Попробовал бы я! – хмыкнул Степа. – Ты тоже постоянно в институте, домой приходишь поздно. Как жениться, когда ночью и по выходным не женят?

– Степа, – Яна вздернула красивый носик, – на это всегда можно найти время. Но мне кажется, что ты в свою работу влюблен больше, чем в меня. А помнишь, как сегодняшняя пьеса называется? «Коварство и любовь»! А помнишь, чем закончился спектакль?

– Это что, угрозы? Шантаж? – деланно испугался он, вытаращив глаза точь-в-точь как артисты.

– Именно, – подтвердила Яна. – Не хочешь, чтоб я тебе в кефир подсыпала яда? Не хочешь?

– Я хочу вот что...

Степа сгреб Янку и... О, как чудесно целоваться на пустой улице в тихую ночь! Как великолепно, что тебе не восемьдесят лет, а только стукнуло двадцать семь и все самое интересное впереди! Как приятно вдыхать влажный воздух, перемешанный с запахом рыжих волос Янки! Как здорово, что так будет всю жизнь!..

Мимо промчалась машина. Степа оторвался от Яны, проследил за ней. Машина милицейская, а остановилась у театра, где уже стояла карета «Скорой помощи». Выпрыгнули милиционеры, торопливо вбежали в здание. Степа взял Яну за руку и потянул к театру.

– Куда ты?.. Нам не в ту сторону, – растерянно бормотала она.

Подойдя к машине, отпустил девушку, заглянул внутрь. За рулем сидел знакомый водитель, поздоровались.

– Что случилось? – спросил его Степа.

– Да позвонили... трупы, говорят, на сцене лежат.

– Что?! Ну-ка, Янка, полезай в машину и жди меня.

Девушка что-то пробурчала в ответ, но Степа рванул в здание театра. Разочарованно вздохнув, Яна залезла в машину, села на сиденье и нахохлилась. Водитель решил завязать разговор:

– А кто ж ты такая будешь нашему Степе?

– Де-юре – невеста, а де-факто – жена, – ответила Яна и отвернулась к окну.

Не завязался разговор, девушка не в настроении. Водитель решил вздремнуть.

2

– Туда нельзя! – встретили его шепотом перепуганные билетеры.

Показав удостоверение, Степа попросил провести его к месту происшествия. Администратор – крупная женщина с неприветливым лицом – проводила его к сцене через зал, в котором десять минут назад он так маялся.

Занавес был открыт, два тела неподвижно лежали на первом плане сцены, отчетливо выделяясь на полу розово-лиловыми одеждами. Наметанный глаз Степана сразу заметил, что произошли изменения – убраны стол и кресла. Актеры в гриме и костюмах жались друг к дружке у кулис, не сводили потрясенных глаз с тех, кто так и остался лежать в последней мизансцене. Здесь же, у портала сцены, находились и те, кто обслуживал спектакль – рабочие в робе, гример, реквизитор, костюмеры. Все не понимали, что произошло, молча следили за работниками правоохранительных органов, которые бродили по сцене, казалось, бесцельно.

Крашенная в белый цвет и в крупных кудрях женщина что-то вполголоса рассказывала старшему опергруппы, кутаясь в вязаный жакет, хотя в театре было не холодно. Он заметил Заречного, идущего по залу, пошел навстречу, оба поздоровались за руку.

– Тут кое-что убрали со сцены, – сразу обратился Степа ко всем. – Верните на место стол и кресла.

Рабочие ринулись за кулисы, принесли мебель. Стол оказался пуст.

– Кто трогал со стола посуду? – строго спросил Степа и объяснил старшему опергруппы Микулину: – Я был на спектакле. Граждане, кто трогал посуду?..

– Я... – заблеяла пожилая женщина, испуганно мигая веками.

– Послушайте, – кисло протянул Микулин, – разве не смотрите кино? Разве не знаете, что трогать в таких случаях ничего нельзя?

– Но... понимаете... – продолжила та, – у нас выстроен поклон. Как только дают последнюю реплику – идет занавес, а мы за занавесом... тоже идем. Мы должны убрать реквизит и мебель... Это поставлено режиссером. Актеры кланяются уже на пустой сцене... Я и забрала со стола... чтобы рабочие не разбили посуду... она дорогая.

– Но актеры кланялись перед занавесом, – припомнил Степа.

– Да, сегодня, – подтвердила женщина в кудряшках. – Потому что Ушаковы не встали после... а обычно они встают и идут на поклон...

– Где она? – тихо простонал Микулин. – Посуда где?

– Принести? – и старушка живо побежала за кулисы.

– Стойте! – остановил ее Микулин. – Теперь лучше не касайтесь никаких предметов, вам понятно? (Старушка несколько раз подряд кивнула.) Граждане, никто не должен касаться предметов на сцене и за кулисами. Мда... Уфффф! А теперь просим всех покинуть сцену. Идите к себе... где обитают ваши артисты? – спросил кудряшку.

– В гримерках, – отрапортовала та.

– Вот туда и идите. Освободите место для работы.

– Мы ничего не заметили, – оправдывалась за всех кудряшка. Она была еще и маленького роста, но с внушительным бюстом. – Вернее, заметили потом, когда они не поднялись. А сначала не заметили. Я помощник режиссера, слежу за порядком на спектакле, вдруг слышу – не те реплики. А я даю команду осветителям и звукорежиссеру. Они лишь по моей команде меняют свет и музыку. Смотрю в пьесу – не то говорят, Фердинанд вообще ни слова, лежит...

– Идите, – снова приказал Микулин.

Артисты и все прочие, с опаской поглядывая на трупы, побрели за кулисы. Микулин, дождавшись, когда они освободят сцену, повернулся к Степе, указал подбородком на два тела:

– Ты ничего не заметил во время спектакля?

– Честно скажу, даже не догадался, что они на самом деле... Думал, играют. Понимаешь, они выпили лимонад с ядом. Я этого момента не видел...

– Ты же смотрел! – обалдел Микулин.

– Выслушай сначала. Я не видел, как они пили, потому что дремал. Моя Янка видела, она в машине, может рассказать подробно. Позвать?

– Зови, – махнул рукой Микулин, которому жутко не хотелось заниматься этим делом, да ничего не попишешь, придется. Ему тридцать восемь, время к пенсии несется, а за долгую службу подобные ситуации надоели. Да и сердце пошаливает без положительных эмоций. Где ж им взяться, положительным эмоциям, при такой работе?

Через пару минут Яна шла по центральному проходу, разделявшему зал на две половины, с неописуемо важным видом. Ступив на авансцену, резко затормозила перед трупами, ахнула и прикрыла рот ладошкой. Да и как тут не ахнуть?! Только что видела актеров живьем, а теперь они...

У обоих были открыты глаза, на лицах толстый слой грима, особенно у женщины, румяна, тени. Она лежала на спине, раскинув в стороны руки и опустошенно уставившись вверх. Актер покоился на боку, устремив взгляд исподлобья за кулисы. Из-за грима актеры выглядели манекенами, а не людьми, небрежно брошенными куклами. Гнетущая атмосфера, какое-то непонятное напряжение, витавшее в воздухе, да оперативники, исследующие площадку и тела двух актеров, ясно говорили: здесь, на сцене, произошло нечто страшное. Но что?

– Яна, расскажи-ка тот момент, когда они пили яд, – попросил Микулин.

– Они по-настоящему выпили яд?! – едва выговорила Яна, еще не оправившись от шока.

– Этого пока никто не знает, – промолвил Микулин, лениво прохаживаясь по авансцене. – Но оба умерли во время спектакля. Меня интересует все, что они делали до этого. Рассказывай.

– Он, – указала она глазами на актера, игравшего Фердинанда, – кинул в бокал лимонада яд...

– Как кинул? Куском? Влил? Высыпал? – забросал вопросами девушку Степа.

– Ты же сам видел... – недоуменно протянула Яна.

– Я забыл, – нашелся он.

– Он высыпал белый порошок. Бокал стоял на столе... такой большой бокал, из прозрачного стекла. Так вот Фердинанд подошел к нему и высыпал. Это было хорошо видно, мы ведь в пятом ряду сидели. Потом выпил половину. Вот так, – повернулась Яна и поднесла ко рту воображаемый бокал. – Боком к нам стоял и пил. Затем заставил выпить Луизу. Она пила медленно, красиво пила. Мне так плакать хотелось, когда она пила. А после стала умирать...

– Эй, кто-нибудь! – крикнул Микулин за кулисы. Мигом примчалась кудрявая блондинка с бюстом. Явно подслушивала, потому что так быстро примчаться можно было, только стоя вблизи сцены. – Нам нужен бокал, из которого пили артисты. Где он?

– В реквизиторском цехе у Олимпиады Яковлевны, – выпалила кудряшка.

– Проводите нас к ней. А ты, Яна, иди. Ребята, – обратился он к милиционерам, – составляйте протокол, фотографируйте, а Петрович пойдет с нами. Бокальчик надо... Ай, да там теперь пальчиков море.

Петрович – криминалист со знаком качества. Это пожилой, подвижный, умный и красноречивый человек с плешью на голове в окружении седых волос, почему-то всегда торчащих в разные стороны. Многие утверждают, что ему по силам раскрыть преступление без следователей и оперативников. Конечно, подобное утверждение не что иное, как комплимент, тем не менее знания у него колоссальные и в разных областях, но касающихся его деятельности. Он оторвался от трупов, последовал за кулисы.

– А можно с вами? – попросилась Яна.

– Нельзя, – отрезал Степа. – Жди меня в машине.

Вспыхнув, Яна ушла, как и пришла, прошествовав по залу. Кудряшка с бюстом повела Степу, Микулина и Петровича узкими и темными переходами, доверительно докладывая:

– Олимпиада Яковлевна заведует реквизиторским цехом, сегодня не ее спектакль, но вела она...

– Что значит – вела? – осведомился Степа.

– Ну, готовила все, что актерам требуется по сценарию, что они пьют или едят. У нас два реквизитора, за каждым закреплен спектакль, который они обслуживают. Так все работают: парикмахеры, одевальщицы, помрежи... то есть помощники режиссера. Прикиньте, не успеешь глазом моргнуть, а Олимпиада уже все убрала. Как метеор. У нас из-за нее постоянно накладки! Все время забирает то, что еще нужно на сцене, и уносит в цех. Домой торопится! В семьдесят лет и торчала бы дома... Мы пришли.

В небольшой комнате, заваленной всяческим хламом, или реквизитом, Олимпиада Яковлевна сидела на стуле, вытянувшись в струну. Увидев вошедших людей, дернулась, словно перед ней предстали монстры. Она действительно очень быстрая, с таким же быстрым лицом и быстрыми глазами, бегающими туда-сюда со скоростью белки в колесе.

– Так, – сказал Микулин, садясь на стул и обращаясь к Олимпиаде Яковлевне. – Ничего больше не трогали? (Она мотнула головой, мол, нет.) Вы подаете реквизит и еду актерам. В чем вы подали лимонад?

– Вот, – подскочила она и, протянув руку к столу, взяла стеклянный кувшин с лимонной жидкостью. – В этом и подала. Там еще есть напиток... Я разбавляю «Инвайт».

Микулин безнадежно закивал и посмотрел на Степу. Взгляд его означал: ты таких идиоток видел? Только что сказал не трогать, а она...

– Поставьте, – проговорил Микулин. Олимпиада Яковлевна чуть ли не бросила кувшин на стол, как бросила бы ядовитую змею. – Бери, Петрович, кувшин и бокал, снимай отпечатки, потом оформим изъятие. Так. А скажите мне, что сыпал в бокал артист, играющий... э...

– Фердинанда, – подсказал Степа.

– Сахарную пудру, – живо ответила Олимпиада Яковлевна. – Всего половину чайной ложечки. Даже меньше...

– Сахар, – повторил Микулин. – Очень хорошо. Где брал сахар ваш артист?

– Мы всегда приносим сахарную пудру ему в гримерку. У нас актерам надо все в руки давать, памяти никакой, забывают, выходят на сцену без реквизита. А потом помощники режиссера на меня докладные пишут директору.

– В чем приносите сахар?

– Бутафоры сделали коробочку, такую, маленькую... – она нервно изобразила большим и указательным пальцами величину коробочки. – По типу табакерки. В этой коробочке приносила.

– А где держал он коробочку?

– Во внутреннем кармане камзола. Я ему даю в руки, а он при мне кладет в карман. Потом актер на спектакле сыпал пудру в бокал, после прятал туда же.

– Еще вопрос, – это уже Степа взял на себя инициативу. – Где находились бокал и кувшин перед тем, как их вынесли на сцену?

– За кулисами, там стоят специальные столы. Я готовлю весь реквизит перед спектаклем, а когда происходит смена картин, выношу на сцену. Или артисты сами со стола берут, а я слежу, чтоб не забыли взять. Им все время напоминать...

– Значит, кувшин и бокал стояли за кулисами долгое время без присмотра? – уточнил Степа.

– Не долгое, – возразила Олимпиада Яковлевна. – Кувшин и бокал на подносе я приношу в конце первого акта, перед антрактом, чтобы не загромождать стол. Актеры неаккуратные люди, заденут посуду, разобьют. У нас из шести бокалов осталось два...

– Тогда я примерно могу сказать, сколько времени бокал и кувшин находились за кулисами до того, как их вынесли на сцену, – приблизительно час пятьдесят, – сообщил Микулину Степа.

– Знаете, молодой человек, – с чувством горькой обиды произнесла она, – я на театре сорок лет. На моей памяти ни один актер не умер на сцене, потому что ел или пил там. Что же мне, охранять прикажете реквизит? Простите, но реквизит находится с обеих сторон сцены, а я на две части разорваться не могу.

Старушка шмыгнула носом, а минуту спустя и вовсе расплакалась. Она чувствовала себя виноватой, как будто сама подсыпала яд. И в гадючьих глазах Катьки Кандыковой светилось: ты, старая клюшка, отравительница.

– Олимпиада Яковлевна, – обратился к реквизитору Степа, – почему вы вели спектакль? Ведь сегодня не ваша очередь.

Она бросила красноречивый взгляд в сторону помрежа, который должен был сразить наповал Катьку Кандыкову: успела доложить, мерзавка! Та одарила ее в ответ ехидной миной, сменившейся видимым торжеством, а затем все внимание переключила на главных действующих лиц – ментов.

– Это и спектакль не мой, его ведет Галочка, – оправдываясь, сказала Олимпиада Яковлевна. – Но я знаю все спектакли, это входит в мои обязанности, того же требую и от Галочки. При необходимости мы подменяем друг друга...

– Так что случилось? – настаивал на конкретном ответе Степа. – Почему вы сегодня подменили Галочку?

– Да что ж тут особенного! – всплеснула руками Олимпиада Яковлевна. – У Галочки свекровь приезжает, она отпросилась. Что тут преступного?

– Ничего, – заверил Степа.

После этого «ничего» менты задумались. Олимпиада Яковлевна, понимая, что задумчивость связана с кувшином и бокалом, сквозь горькие слезы пролепетала:

– Я этого не делала.

– Что именно? – равнодушно полюбопытствовал Микулин, даже не взглянув в ее сторону.

– Я не травила актеров, – жалобно всхлипнула Олимпиада Яковлевна. – Они на всех спектаклях пили «Инвайт» и оставались живыми...

– А кто здесь говорил об отравлении? – невесело усмехнулся Микулин. – Пока не было экспертизы и вскрытия, никто не может сказать, в результате чего наступила смерть. Так что успокойтесь.

– Да? Успокойтесь? – справедливо вознегодовала Олимпиада Яковлевна. – Мне теперь прохода не будет. Вон эта (кивок в сторону Катьки) всем разнесет, что из-за моего реквизита... актеры...

– Не разнесет, – убежденно произнес Микулин, в упор посмотрел на кудряшку с бюстом и внушительно сказал: – Запрещается разносить в интересах следствия.

Покинув убогое помещение с громким названием «реквизиторский цех», Степа и Микулин в сопровождении кудряшки направились в гримировальную комнату.

3

Все служители Мельпомены, начиная от актеров и кончая рабочими сцены, находились в одной гримерке – мужской. Наверняка гадали, что да как произошло в их храме, но, когда вошли представители закона, приумолкли, сникли. Лица у всех без исключения несли на себе печать трагедии. «Да, одно дело эту трагедию разыгрывать перед зрителями и совсем другое дело быть ее участником в жизни, – подумал Степа. – Вон какие все потерянные, не то что во время спектакля, когда знали, чем все кончится».

– Ну-с, господа... – сказал Микулин и обвел по очереди всех строгим взглядом.

Господа и не господа замерли со смешанным выражением ужаса и отчаяния. В этом «ну-с, господа...» угадывался вопрос: кто из вас укокошил коллег? Ведь совершенно очевидно, что одновременно два актера не могут уйти из жизни просто так, значит, им кто-то помог покинуть этот мир. «Инвайт», конечно, отрава, но не до такой же степени! «Ну-с, господа...» – это открытое подозрение, что не посторонний человек, а некто из присутствующих в гримерке выбрал удачный момент и убил артистов прямо во время спектакля. Да, незаконченная фраза «ну-с, господа...» освободила всех от первого шока после загадочной смерти и заставила каждого невольного участника трагедии посмотреть вокруг: а действительно, кто?

Головы артистов и неартистов медлительно, как во сне, поворачивались, а перепуганные глазенки искали того, кто убил. Степе показалось, что всем им очень страшно от сознания, что убийца находится среди них в этой комнате и так же искренне удивлен и напуган событиями. Однако! Он, убийца, на самом деле здесь. Среди труппы началось шевеление, затем все как-то разом уставились на Микулина, дескать, ответь немедленно: кто из нас, ты должен знать! А Микулин, посмотрев на каждого в отдельности, всего лишь поинтересовался:

– Где рабочее место вашего Фердинанда?

Снова услужливо показала место погибшего артиста кудряшка с бюстом. Микулин прошел к столику с зеркалом. Степа остался у порога в гримерку, не спуская взора с артистов, они его интересовали гораздо больше, чем стол, за которым гримировался Фердинанд. Вряд ли Микулин обнаружит улики у потерпевшего, а вернее сказать, навеки почившего. На стене над зеркалом висели большие и маленькие фотографии, запечатлевшие все того же Фердинанда в разных ролях. Снимков было много, любил себя на фотографиях, иначе не развесил бы в таком количестве собственные изображения. Вещи его аккуратно сложены на стуле, а на столе лежали открытая коробка грима, вазелин, рассыпчатая пудра и салфетки. Микулин изучал ящики стола, как вдруг напряженная пауза разорвалась:

– Я знала... я знала, что произойдет что-нибудь подобное.

Это сказала актриса, игравшая роль леди Мильфорд. Сказала и разрыдалась, упав корпусом на столик, а лбом уткнувшись в руки. Высокий парик съехал на сторону, приоткрыв собранные в пучок волосы.

– Прекрати истерику, – пробасил актер, игравший папашу Фердинанда.

Оба папаши сидели здесь же. Они были похожи друг на друга, как борцы сумо, разница лишь в росте – папаша Фердинанда вдвое выше папаши усопшей героини. Но овал лица, двойной подбородок, выдающийся далеко вперед живот, даже цвет глаз схожи, словно актеры являлись братьями.

– Стало быть, вы знали, что двое ваших актеров умрут во время спектакля? – спросил Микулин, шаря по карманам пиджака Фердинанда.

Леди Мильфорд приподняла голову, растерянно захлопала приклеенными ресницами. По щекам ее текли слезы, оставляя черно-синие потеки. Микулин, не найдя в вещах Фердинанда ничего достойного внимания, облокотился о стол руками и посмотрел на леди:

– Так что вам известно о сегодняшних событиях?

– Ничего, – пролепетала она, всхлипывая и воровато поглядывая на собратьев. – О сегодняшних... я ничего не знаю. Я предполагала, что скоро друг дружку все убивать начнут. Просто у нас в театре обстановка, от которой недолго помешаться.

– Конкретней, – проговорил Микулин и выпрямился.

Она пожалела о сказанных словах, ибо коллеги смотрели на нее отстраненно, надев маски непричастности ко всему происходящему. Вот и вышло: нечаянно поддавшись эмоциям и неосторожно раскрыв рот, причастной оказалась она. Леди Мильфорд перестала рыдать, нервически вытирала щеки и глаза бумажной салфеткой и одновременно искала выход из трудного положения. А служители закона ждали дальнейших разъяснений, ждали от нее. Леди выпрямила спину, подняла подбородок и с гордым видом окинула взглядом присутствующих. Нет, никто не собирался ее поддерживать, никто и не подумал пояснить обстановку, повлекшую смерти. Тогда она, набравшись мужества, выпалила:

– А вы разве не видите? Все боятся слово сказать, потому что боятся увольнений. У нас сплошные заговоры в театре, каждый отвоевывает место за чужой счет...

– Нонна, ты перебираешь, – вставил Подсолнух, игравший папашу главной героини, от которой теперь останутся одни воспоминания.

– Да нет, это вы все перебираете! – окрысилась Нонна, или леди Мильфорд. – Перебрали! И ты в частности! Не надо делать таких лиц, будто вы не догадываетесь, что произошло. Кто-то убил Ушаковых. Убил на сцене. Да что тут гадать – их отравили! А почему? Неужели вы станете отрицать, что атмосфера в театре отвратная? Все друг другу не доверяют, каждый только и ждет, когда его товарищ утонет, или помогает ему утонуть! Потому что, когда в штатном расписании появятся свободные единицы, зарплату кому-то увеличат на пятьдесят рублей! Разве не так?

Степа из потока обличительных слов ничего не понял, но решил все-таки уточнить.

– Значит, – он осторожно подбирал слова, так как «убил» и «отравили» уже прозвучало, а доказательств пока нет, – причина смерти актеров в пятидесяти рублях к зарплате?

– Господи! – отчаянно взвизгнула Нонна. – Не надо так буквально понимать! Причин много. Я говорю совсем о другом.

– О чем же? – подхватил Микулин.

– О том, что все доведены до звериного состояния... – заревела Нонна.

– Успокойся, – подлетел к ней актер, игравший незначительную роль в спектакле, обнял рыдавшую в голос женщину за плечи.

– ...если мы уже дошли до того, что... – захлебывалась она, никак не успокаиваясь, – ...что... кто-то пошел на убийство... мне страшно здесь находиться!

Истерика набирала обороты. Худой как швабра актер по фамилии Галеев подал Нонне воды в стакане, налив из-под крана. Она взяла и уже поднесла к губам, намереваясь выпить воду, как вдруг кинула стакан на пол, закричала:

– Не надо мне воды! Я боюсь тут даже этим воздухом дышать!

– Ты совсем ошалела? Вода из крана! Я при тебе налил! – обиделся Галеев и с достоинством уселся на прежнее место, достал сигарету, мял ее.

– Все равно не буду пить! – бормотала, плача, Нонна. – Никому не верю. То, что произошло, это... это...

Не найдя слов, она снова разрыдалась в голос. Микулин попросил показать рабочий стол погибшей актрисы. Кудряшка повела через сцену на противоположную сторону, не решаясь смотреть на трупы, которые еще там лежали.

В женской гримерке застали интересную картину. Актриса лет пятидесяти с хвостиком, ее Степа тоже запомнил, уже переоделась и, стоя у окна, пила из горлышка бутылки. Заметив вошедших трех человек, она поспешно спрятала бутылку за спину и тоном извинения оправдалась:

– Я тут... э... попить решила...

Гримерку постепенно наполнял запах сивухи.

– Без закуски? – фыркнула кудряшка.

– Ой, не надо подначивать, – огрызнулась очень «культурно» актриса и плюхнулась на стул. – Тоже мне, трезвенница!

– Оставьте нас наедине, – попросил Микулин кудряшку. – Постойте. Принесите список всех, кто был занят в спектакле и кто обслуживал его. Я буду вызывать по списку, а вы обеспечьте изоляцию допрошенных свидетелей. – Видя, что кудряшка про изоляцию ничего не поняла, добавил: – Те, кого допрошу, не должны встречаться с теми, кто еще не допрошен.

Когда она вышла, актриса заткнула горлышко пробкой из плотно свернутой газеты, поставила бутылку водки на пол рядом с собой и уставилась на ментов с самым подобострастным выражением.

– Где место Ушаковой? – спросил Микулин.

Актриса молча указала подбородком на стол в углу. Он исследовал столик, где в беспорядке валялись гримировальные принадлежности, да и одежда была брошена на стуле кое-как, затем достал папку, авторучку. Положив лист чистой бумаги на папку, обратился к актрисе:

– Ваши имя и фамилия.

– Овчаренко Клавдия Анатольевна, – ответила она.

В это время кудряшка принесла программку спектакля:

– Я отметила галочками фамилии тех, кто был сегодня занят.

– Отметила! – хмыкнула Клавдия Анатольевна. – Она всех отметит, и подметит, и заметит, и заложит.

– Клава, прекрати! Людей постесняйся, – строго сказала кудряшка, затем вышла, неодобрительно качая головой.

Степа проверил, хорошо ли она закрыла за собой дверь, оседлал стул. Присмотревшись к Овчаренко, болтавшей ножкой, закинутой на колено, сделал вывод, что ей много меньше лет, чем ему показалось на первый взгляд. Явное пристрастие к алкоголю – отечность, мешки под глазами, да и повадки выдавали человека пьющего, причем сильно пьющего. Тем временем Микулин почесал затылок, не представляя, о чем спрашивать эту раскрашенную (она не успела снять грим) и пьяную куклу. Степа пришел на помощь:

– Не возражаешь, если я допрошу? Я все же смотрел спектакль...

– Валяй, – согласился Микулин, приготовившись писать.

– Клавдия Анатольевна, – начал Степа, – Ушаковы были муж и жена?

– Почти в разводе, – ответила Овчаренко.

– Как это – почти? Можно состоять в разводе или в браке, но «почти» странно звучит, не находите?

– Ой, я уже ничего не нахожу, – отмахнулась Овчаренко и наклонилась за бутылкой. – У меня от всего этого один кошмар в душе. Хотите? – предложила бутылку по очереди ментам.

– Гражданка, – протянул Микулин, – как вы себя ведете? Мы вас сейчас...

– Не пугай, мне и без тебя страшно. Так не хотите? Ну как хотите. – Она вынула газетную пробку, сделала несколько глотков, словно выпила компот, заткнула горлышко и поставила на пол. – Вы хоть представляете, что чувствует человек, отыграв спектакль и видя своих коллег в образе... трупов?! Нет? А у меня нет слов... описать... мое состояние.

Все-таки ее развезло, впрочем, в бутылке было меньше половины и, надо полагать, выпила ее она одна. Микулин безнадежно махнул рукой и глазами спросил Степу: что будем делать? Тот кивнул, мол, продолжим. Овчаренко не заметила бессловесных переговоров, поставила локоть на гримировальный столик, обхватив пятерней подбородок, проникновенно заговорила, поминутно вздыхая:

– Жуткая смерть. Вот так живешь, копошишься, а потом – раз! Не так страшно подохнуть от... инфаркта там... от гриппа... А вот... это страшно. Я тут сидела одна... и так тоскливо стало... мрак! Видите эти стены? Я в них торчу со дня окончания театрального училища, да. Всю свою жизнь я провела в этих стенах, и все. Ну, гастроли. Были когда-то, сейчас мы никуда не ездим. И что, чего я добилась? Заслуженная артистка, а кто обо мне знает? Кто знает в России, что есть такая Овчаренко? Мне до пенсии восемь лет, а потом что? Выкинут. Всех выбрасывают! Я пока держусь. И думаете, мне хорошо, что держусь? Нет... мне нехорошо. Я нищая, живу от зарплаты до зарплаты, которая заканчивается, как месячные, в три дня. А я живу! И подличаю. Потому что не мыслю себя без театра. А театр не принес мне ничего, кроме боли. Но без него не могу. Как тут быть? А? Вот скажите: как быть?

– Клавдия Анатольевна, – остановил поток откровения Степа, – а что, Ушаковы конфликтовали с коллегами?

– Пффф! – заерзала она. – Конечно. В нашем храме все конфликтуют! Кто скрыто, кто открыто... по-разному. Одним словом, храм... хрям-хрям, и нету.

– А вы конфликтуете?

– Я похожа на дуру? Я хочу играть. Хочу работать. А работу, роль, не получишь, кон... конфликтуя.

– Так, ясно, – сказал Степа, понимая, что Овчаренко допрашивать все равно что воду ситом черпать. – Не скажете ли, с кем именно конфликтовали Ушаковы?

– Ну... э... со многими. Знаете, я сейчас не в том настроении, чтобы оценить и вывод сделать. А по секрету скажу, – она перешла на шепот, подавшись корпусом вперед, – мне жить не надоело. Я плохо живу, но живу. Уж лучше так, чем никак.

– Хорошо, подпишите и идите, – протянул ей исписанный лист Микулин, которому диалог с пьяной бабой попросту надоел.

– Не, не, не! – замахала та обеими руками. – Ничего подписывать не буду.

Невозмутимый Микулин несколько растерялся:

– Да вы что, гражданка! Я вас привлеку...

– Привлекай, привлекай, – засобиралась Клавдия Анатольевна, не забыла водку сунуть в сумку. Вскочила, повалив стул, ринулась за пальто, висевшее на вешалке. – Вдруг я не то там... Завтра прочту и, может быть, подпишу... а так... не в том градусе...

– Пальто не трогать! – гаркнул Микулин, она отдернула руки. – Пока не закончен опрос свидетелей, никто не выйдет из здания театра.

– А как же я домой пойду? – в удивлении развела она руками. – Без пальто холодно.

– Вы что, не поняли? – свирепо прорычал Микулин, поднимаясь с места. – Или вам наручники надеть, чтоб понятней стало?

– Не надо! – выставила она вперед ладони, защищаясь от него. – Не надо наручников. Я все поняла. Не пойду домой, подожду. Я все поняла.

Овчаренко метнулась за дверь, а Микулин в сердцах бросил папку и авторучку на стол. За сегодняшний вечер он впервые вышел из себя:

– Они что, все тут пришибленные? Я от кого-нибудь добьюсь вразумительных ответов или нет?

– Ты же только начал допрашивать свидетелей...

В это время послышался грозный женский голос, перераставший в крики, и чеканящий шаг. В данной обстановке все эти громкие звуки показались не столько нелепыми, сколько дикими. Два трупа еще не остыли, а кто-то бесцеремонно разорался.

– Неужели еще кого-нибудь пришили? – обреченно вздохнул Микулин.

– Пойдем посмотрим, – сказал Степа, вставая.

4

Нет, никого не пришили, во всяком случае, пока. Это пожаловала директор театра, срочно вызванная администратором по случаю ЧП. Директор – высокая и худая женщина лет шестидесяти пяти, однако в сапогах на высоких и тонких каблуках, с рябым и некрасивым лицом, с химической завивкой, слегка растрепанная – наверняка ее подняли с постели. Стоя на сцене, она сурово свела брови к переносице и без того тонкие губы поджала, раскрыла блеклые глаза во всю ширь, глядя на тела, которые успели положить на носилки и накрыть простынями. Атмосфера заметно накалилась, хотя ни один из работников театра не рискнул предстать перед очами директора, а воздух, казалось, задрожал в ожидании взрыва. «Ну и ну! Одна тетка привнесла с собой ядерный заряд», – отметил про себя Степа и посмотрел на Микулина, который, как буйвол после ярма, уставился на новое действующее лицо, дескать, этой только не хватало.

– Что здесь произошло? – рявкнула директор, распахнула демисезонное пальто и поставила руки на бедра. По всему было видно, это пришла бесспорная, полноправная хозяйка сего заведения. – Что, я спрашиваю, здесь произошло? Какое ЧП?

Администратор, находившаяся у сцены внизу, – ни слова. Физиономия ее приобрела выражение обиды, как будто только что именно администраторшу обвинили в отравлении артистов. Степа разглядел еще одного человека, которого сразу не заметил из-за... да, из-за его незаметности. Неопределенного возраста, маленький, невыразительный мужчинка сидел, вжавшись в кресло первого ряда. Изредка его голова осторожно выныривала из тени, приподнимаясь над креслами, как головка черепахи из панциря, в такой момент Степа и заметил его. Тип неприятный, неприятно поблескивали и очки на его носу, а маленькие бесцветные глазки следили за всем поверх них. Тем временем директор, не дождавшись разъяснений, гаркнула:

– Где помреж?

– Я здесь, Эра Лукьяновна, – опасливо выглянула из-за кулис кудряшка с бюстом. Кажется, появлением директрисы она была напугана больше, чем двумя трупами, не вставшими на поклон в конце спектакля. Она плаксиво выговорила сухими губами: – Ушаковы умерли. Оба. Сразу. Во время спектакля.

– Почему у тебя на спектакле умерли актеры?!! – взревела директриса.

Степа незаметно прыснул. Вопрос прозвучал глупо, но что не ляпнешь в состоянии аффекта! Хотя все равно смешно и глупо.

– Гражданка, не кричите, – и Микулин двинулся навстречу директрисе. – Все же в этом дворце два трупа.

– Вы кто? – встрепенулась грозная директриса.

– Микулин, капитан милиции и старший опергруппы, прибывшей на место происшествия, – представился тот. – Могу я узнать, кто вы?

– Директор театра Эра Лукьяновна, – отчеканила та.

– Очень хорошо. Тогда я бы хотел поговорить с вами.

– Идемте, – сказала Эра Лукьяновна и ступила на первую ступеньку, намереваясь сойти со сцены. В поле ее зрения попала администраторша, которая от свирепого взгляда директрисы попятилась. А Эра Лукьяновна напустилась на нее: – Не могла мне сразу сказать? Что, язык отсох?

– Я хотела вас подготовить... – буркнула администратор, накуксившись.

– Спасибо, подготовила! – съязвила директриса, буквально сползая со ступенек, так как боялась свалиться вниз, уж больно неудобно в столь почтенном возрасте спускаться на высоких шпильках со ступенек без перил.

Сидевший на первом ряду мужчинка соскользнул с места и услужливо подал ей руку. Спустившись, Эра Лукьяновна зашагала как фельдфебель – твердо и уверенно, чему теперь не мешали высокие каблуки. Микулин оглянулся на Степу, сделал знак рукой, мол, идем со мной.

Эра Лукьяновна привела их в свой кабинет, обставленный безвкусно, но дорого. Особенно бросились в глаза искусственные цветы, сразу напомнившие Заречному о гробах и покойниках. Директриса расположилась в директорском кресле за столом, предложив милиционерам диван напротив. В кабинет приплелся и мужчинка, но Микулин вежливо попросил его выйти.

– Это наш руководитель творческого состава, – сказала в защиту мужчинки директриса. Она словно дала понять: он не может быть лишним, ну никак не может.

– Прекрасно, – произнес Микулин, садясь на диван с ковровым покрывалом. – С ним мы обязательно побеседуем, но после.

– Подожди у себя, Юлик, – сдалась директриса, мужчинка гордо вышел. – Что будете пить? Водку, коньяк, виски, вино, шампанское?

– Ничего, – сказал Микулин, хотя ему ужасно хотелось выпить. Но в этом заведении, как показали события, пить опасно. – Мы при исполнении. Ответьте, сколько человек в труппе?

– Восемнадцать, из них пять дармоедов, – откровенно высказалась она.

– Каких дармоедов? – не понял Степа.

– Известно каких! – почему-то вспылила она. И в дальнейшем Эра Лукьяновна разговаривала так, будто с ней спорят, а она доказывает прописные истины кретинам. Эта манера общения была свойственна ей со всеми без исключения. Впрочем, исключения есть – вышестоящее начальство, с которым она предельно мила. – Это те, кто ничего не делает, но регулярно получает заработную плату и еще при этом недоволен.

Она бы с удовольствием продолжила распространяться по поводу дармоедов, но ее прервал Микулин:

– Значит, в сегодняшнем спектакле занята не вся труппа, так?

– Да, десять актеров и технический персонал.

– Я знаю, мне принесли программку.

Ее тонкие, подкрашенные брови взметнулись вверх, но Микулин не посчитал нужным объяснить, почему интересовался количественным составом труппы. А интерес не праздный, если кто-то из незанятых актеров был в театре во время спектакля, само собой, он попадает в круг подозреваемых. Микулин задал следующий вопрос:

– Какие отношения были между Ушаковыми?

– Хм! – Эра Лукьяновна передернула плечами. – Он ушел к другой. Эта другая – наша молодая актриса, она тоже была занята в спектакле. Играла служанку. Должна сказать, он был редким бабником, даже за мной ухлестывал.

«Ну, ты и загнула! – возмутился про себя Степа. – Такой видный мужик не станет ухлестывать за старой обезьяной. У тебя, бабушка, мания величия. А вот служанку я, убей, не помню».

– А она? Я имею в виду, как Ушакова реагировала на его уход?

– Брошенная женщина... – развела руками Эра Лукьяновна, мол, этим все сказано. – Знаете, ей уже было все-таки тридцать семь. Ролей давно не получала, ее выставили на сокращение...

– Кто выставил? – спросил Степа.

– Художественный совет, а профком утвердил. Я к этому не имею отношения, только подписываю приказ. В нашем театре художественный совет решает, кто нужен театру, а кто нет. А она всю свою отрицательную энергию направила против меня, представляете? Бегала в управление культуры, к мэру на прием и замам мэра – жаловалась, что я ее травлю. Смешно, честное слово. И никак не хотела в зеркало посмотреться. Мы не можем содержать богадельню, кто же тогда играть будет? На дворе уже капитализм, развиваются новые отношения. Люди должны перестраиваться, искать другие источники дохода, если не нужны предприятию, а не жаловаться по инстанциям...

Степа припомнил: «О покойниках либо хорошее, либо ничего». Циничная откровенность директрисы покоробила. Вспомнился и актер, тоже порядочный циник, но которого не привлекли к ответственности в свое время. Возможно, в театре засело скопище негодяев, тогда гибель актеров прямо на сцене не должна вызывать ни потрясения, ни удивления. Только в данном случае все же кто-то конкретный бросил яд в кувшин или в бокал, следовательно, привлечь к ответственности можно... нет, нужно!

– Я видел у вас на сцене много немолодых артистов... – начал было Степа.

– А я про что! – не дала закончить фразу директриса. – Вот из-за таких, как Ушакова, мы не можем взять молодых, ставки заняты. И не выпихнешь из театра, у нее, видишь ли, премии, заслуги, которые были когда-то...

– Положим, у нее сейчас ничего нет, – резко оборвал ее Степа. – А враги у них в театре были?

– Еще бы! Вы не знаете, что такое артисты! Это же... они из-за роли загрызть друг друга готовы. До моего прихода у них здесь одни склоки были. Меня и назначили сюда директором только потому, что возлагали определенные надежды. Если уж я не справлюсь, то с ними никто не справится. Тогда театр закрыли бы. А я его вывела из кризиса, при мне он зазвучал...

– С кем конфликтовали Ушаковы? – перебил ее Микулин.

– Я же вам объясняю. Актеры – люди очень странные, непредсказуемые, неуравновешенные. У них то один в друзьях, то другой. Завтра друг уже враг, а другом становится вчерашний враг. Это ж нонцес какой-то.

Помимо «нонцеса» Степу вообще поразила речь Эры Лукьяновны. Говорила она с произношением иностранки из ближнего зарубежья, плохо владеющей русским языком, и неправильно расставляя ударения. Речь никак не соответствовала должности директора русского театра. Подобные погрешности можно услышать на рынке, куда приезжают из приграничных селений крестьяне продать плоды своего труда, но в театре... просто «нонцес какой-то».

– Значит, конкретных людей вы назвать не можете? – уточнил Степа.

– Я думаю, нет, конечно. Я в их связях запуталась, поэтому не забиваю голову. Но ЭТО сделать мог кто угодно.

– А что именно сделать? – прикинулся недогадливым Степа.

– Убить. Не удивлюсь, если и на меня будет покушение. Они ж меня ненавидят, потому что спуску не даю... Привыкли всех директоров и рыжиссеров снимать. Это мне кто-то пакость сделал. Другим способом снять меня не могут – трупы подсунули!

– Почему вы решили, что артистов убили? – снова спросил Степа.

– А что же, они сами на тот свет отправились? Ну я выведу эту гниду на чистую воду! – пригрозила пальчиком директриса. – Он у меня пятый угол найдет! Или она!

Степа, извинившись и сославшись на желание покурить, вышел из кабинета. Он не курит и практически не пьет, просто не терпит бесполезного разговора. Его невероятно заинтриговали смерти в театре, и он, в отличие от Микулина, просто грезил распутать этот клубок. Без экспертиз понятно, что произошло двойное убийство. Отравление. Но обстоятельства, сопутствовавшие сему факту, так сказать, были овеяны флером романтизма. И кто же этот человек, придумавший такой тонкий ход – отравить актеров в то время, когда они по пьесе выпивают яд? Что преследовал? Ведь рассчитал все до мелочей. На сцене и за кулисами масса народу, так или иначе, все проходили мимо кувшина и бокала, значит, вычислить отравителя не представляется возможным, ибо кто угодно мог незаметно бросить яд – тут директриса права. А раз невозможно, значит, вдвое, втрое интересней распутывать. И сейчас Степа был занят тем, что гадал, кому же из следователей попадет дело, от этого зависит, сможет ли Степа поучаствовать в раскрытии преступления. А Микулин что – опросит, заведет дело, которое потом сдадут в прокуратуру, и все. Хочется, очень-очень хочется покопаться...

5

Сбежав по ступеням со второго этажа в полутемное фойе, Степа задержался у портретов, развешанных по стенам. Вот они – артисты крупным планом. Лица у одних нарочито беззаботные, у других важно-серьезные, у некоторых загробно-фатальные, а у кого и философически умные. Да, на фотографиях, показалось Степе, не суть запечатлена. Очевидно, сидя перед фотообъективом, актеры тоже играли роли, играли тех людей, какими желали бы быть на самом деле. Вон и Клавдия Овчаренко счастливо улыбается, искрится вся, по фотографии не скажешь, что перед тобой заурядная пьяница.

Здесь же, в фойе, на стендах развешаны и снимки сцен из спектаклей. Степа, приблизившись насколько возможно к стендам, внимательно изучал фотографии, пытаясь узнать знакомых артистов. Роли, роли, роли... Это же не настоящие люди, а выдуманные образы. Какие они на самом деле? Тут-то и мелькнула интересная мысль...

– ...и нас поодиночке, – услышал Степа обрывок фразы и притаился. Это был женский, довольно высокий голос.

– А что ты предлагаешь? – тихо произнес мужской, басовитый голос. – Опять ее снимать? Бесполезно.

– Я считаю, надо писать, – вновь сказала женщина.

– Куда? Кому? – безысходно вздохнул мужчина. – Уже писали, по инстанциям ходили, жаловались... А!

– Президенту писать надо, – настаивала женщина. – Собрать все факты, документы и отправить. У меня есть отдельная тетрадка, там все номера приказов и их содержание переписаны. Я все продумала. Отправлять надо с нарочным, чтоб письмо бросил в Москве. У нас, я точно знаю, корреспонденция в Москву проверяется прямо на почте, потом письма в высшие инстанции изымаются. А в письме надо написать, что с нами расправляются уже физически. Только нужно убедить всех, чтоб подписали.

– Со всего театра ты не соберешь подписи. Боятся люди.

– Сколько соберем. Не сидеть же сложа руки! Повторяю: нас прикончат.

– Да понимаю... – протянул мужчина, затем помолчал. – У президента без нас забот полно. И ты же не напишешь в письме, что Эпоха мокрушница? Нас привлекут за клевету.

– А я и не собираюсь писать, что она отравила Ушаковых, – возразила женщина. – Но она создала моральный климат в коллективе, способствующий этому. Прости, но совершены убийства, от них не открестишься. Если хочешь знать мое мнение, то Эпоха запросто могла подсыпать яд в бокал.

– Знаешь, Люся, ты того... – басовитый голос поменял окраску, стал вполне нормальным баритоном. – Ее в театре не было.

– Зато ее альфонс был! Не улавливаешь? Он проходил в свой бункер через сцену перед началом спектакля, а потом вышел тем же путем в антракте, кувшин и бокал уже стояли на реквизиторском столе. Ленка Ушакова с ним и с Эпохой на ножах была, Виталька Ушаков хоть и не воспылал страстью к мощам, но в последнее время лебезил. Для нашего альфонса это повод. Или мотив, называй как хочешь. Да он всех пришьет, кто посмеет оторвать от него Эпоху. Ты припомни, где он служил и за что медаль получил! Единожды убивший, убьет и вторично. Вот посмотришь, я окажусь права.

– Не знаю, может, и так... А я давно не пью и не ем на сцене. Брезгую. У Олимпиады мыши в цехе, моя Катя видела не раз. Предупреждала Олимпиаду: сделай санитарную обработку! Нет, ей все некогда.

– И мыши, и тараканы, – согласилась Люся. – Только не мышей надо бояться, ты разве не понял? Вот скандал будет! На весь город и на всю область. Короче, думай, завтра встретимся и обсудим.

– Да не соберешь ты подписи, не надейся...

Голоса перестали слышаться отчетливо, заговорщики удалялись по направлению к сцене. Степа осторожно выглянул из-за щита, стараясь разглядеть фигуры, но не успел, они уже скрылись за овальным поворотом стены. Заречный повторил шепотом:

– Эпоха. Люся. Альфонс. Служба и медаль.

В администраторской вызвал по телефону такси и выбежал на улицу. Яна спала в милицейской машине. Степа наклонился к ней, тихонечко сказал на ухо:

– Карета подана, Янка.

– Это ты? – промямлила сонно она, даже не открыв глаз. – Нашел убийц?

– К прискорбию, я не Эркюль Пуаро. Вставай, Яна.

– Тогда, значит, трупы ожили? – и не думала вставать она.

– Трупы уже в морге, – и Степа коснулся губами носика Яны. – Идем, такси ждет.

Яна тяжело поднялась, опираясь на Степу, пересела в такси, так и не проснувшись полностью. Степа назвал адрес, обнял девушку и всю дорогу думал, что завтрашний поход в бассейн, скорее всего, отменяется. А послезавтра боже упаси отменить поход в гости к родителям Янки. Но и это может произойти, если следователь согласится на его помощь. А если не согласится...

– ...он будет полным козлом, – вырвалось вслух.

– Кто будет козлом? – пробормотала Яна.

– Да так, есть один...

Больше она ничего не спрашивала, а продолжила дремать. В дреме и по лестницам шла на седьмой этаж – лифт работает только до одиннадцати, и в комнате раздевалась механически. Степа лишь успел постелить постель, Яна тут же упала со стоном на кровать, укрылась одеялом и затихла. Он еще помылся под душем, выпил холодного чая с печеньем, только потом, стараясь не разбудить Яну, лег. Не спалось. Все же поход в театр оставил неизгладимое впечатление.

6

Шел четвертый час утра. Только-только уехала милиция, а свидетелей отпустили по домам. Галеев Лев остался ночевать в театре, спрятавшись под сценой. Директрисе не объяснишь, мол, бабок нет на такси, выставит на улицу все равно, в придачу разорется, поэтому пришлось унизительно прятаться. Но вот смолкли голоса, он выбрался из убежища, пришел в гримерку и долго стоял, не решаясь ни сесть, ни лечь на диванчик, давно отживший свой срок. Да разве уснуть после таких событий? Два трупа, каково?! У Галеева после спектакля волосы дыбом встали! Странно устроен человек, еще днем после репетиции поцапался с Виталиком по пустяку, который тогда не казался пустяком, Лев уже забыл даже, что послужило поводом к стычке. А в начале десятого вечера Виталик не поднялся на поклон. И Ленка не поднялась. Переполох царил за занавесом, все пытались разбудить Ушаковых, окликали их по именам, не решаясь дотронуться. В зале аплодисменты, надо было выходить на поклон. Вышли, еще не сообразив, что актеры, лежавшие за закрытым занавесом, никогда больше не встанут. После поклона зрители выходили из зала, а актеры и технический состав, примчавшиеся на панику, услышанную по трансляции, стояли вокруг Ушаковых. Машинист сцены, сидя на корточках, потрогал пульс у обоих, поднялся:

– Они, кажется, мертвые...

Мертвые – как ножом проткнуло грудь. Сразу забылись распри, неприязнь, а заколотилось тревожно сердце в груди: как же так, почему? У Аннушки началась истерика, остальные в шоке молчали. Потом вызвали милицию, «Скорую»... ждали, не уходя со сцены...

Нет, не уснуть. Галеев вскипятил кипятильником воду, бросил в кружку две чайные ложки дешевого растворимого кофе и спустился в курилку под сценой. Огляделся, словно видел этот уголок театра впервые. Здесь валялись щиты с объявлениями о спектаклях, бутафорские ступеньки, декорационные кубики, на которых можно стоять и сидеть. А тишина как в склепе.

Ходят байки, что по ночам по театру разгуливают привидения. Сам Галеев не видел призраков, но кое-кто из работников с ними встречались, особенно дежурные пожарные. Один рассказывал, что видел высокого мужчину с тростью в черном пальто и шляпе. Когда дежурный за ним побежал, предполагая, что это вор забрался, человек в черном растаял, будто его и не было. Еще рассказывали, как по зрительному залу летала прозрачная женщина, ее видели по очереди три человека. Еще ни с того ни с сего треснуло зеркало перед премьерой, летучая мышь два дня не давала репетировать – все это не к добру. В коллективе долго гадали, кто и зачем появляется по ночам в театре, пришли к выводу, что это те актеры, которые ушли из жизни рано и с обидой. Их души не находят покоя на том свете, стремятся в театр, которому отдали жизнь, ищут обидчиков.

Галеев поежился от навязчивых мыслей, которые гнал прочь, а они лезли и лезли в голову. Так и нынешние погибшие актеры будут искать обидчиков, да найдут здесь Льва в одиночестве. Дурак! Зачем остался? Эту чертовую тишину хотелось взорвать. Он кашлянул для храбрости, надеясь отпугнуть привидения, которые не любят, по слухам, шум, плюхнулся на бутафорский диван и вдруг...

– Что такое? Где я? Кто тут?

Галеев подскочил, нет, взлетел с дивана, очутившись на вершине декорационных кубиков под потолком и испустив сдавленный вопль. Внутри все клокотало, пульсировало в бешеном ритме с сердцем, а из-за спинки дивана в темном углу вылезла растрепанная голова. Горел лишь дежурный свет, в полумраке Галеев не разобрал, кто ползет из-за дивана, поэтому вторично издал вопль.

– Чего орешь, Левка? – сказало нечто хриплым голосом из-за дивана, развернутого к Леве торцом. Дряхлый диван почему-то не разрешала выбросить Эра Лукьяновна, жадность – одна из основных черт директрисы.

Нечто заговорило знакомым голосом, только Лев не разобрал, чьим. Оттого, что привидение знало его имя, Галеева охватила трясучка. Он так затрясся, что горячий кофе пролился на руки, а Лев не почувствовал. Тем временем нечто поднялось во весь рост, небольшой, надо сказать, рост, неуклюже перелезло через спинку дивана и неловко на него завалилось, попав в световое пятно. Тут только Галеев разглядел Овчаренко Клаву. Ноги подкосились, расслабилось тело, он сполз с груды кубиков на самый нижний и прерывающимся голосом выдавил:

– Так разрыв сердца можно получить. Ты что тут делаешь?

– Сплю, – ответила Клава, слегка пошатываясь. – Дай сигаретку, у меня кончились.

Галеев поставил кофе на пол, возрадовавшись, что не с призраком повстречался, и, хотя трясучка еще не прошла, достал сигареты и протянул Клаве. От нее исходил такой «свежак», что у Галеева закружилась голова. Наверняка Клавка приняла алкоголь чистоганом, то есть без закуски. Она прикурила от его зажигалки, откинулась на спинку дивана и объяснила свое странное появление:

– Мне не дали пальто! Сиди, сказали, и не рыпайся. Ну, я пришла сюда, дай, думаю, полежу. Я как Черчилль, он всегда искал место, куда сесть или лечь – где-то читала, не помню. Ой, а наши... не ожили, нет? Так и... лежат там?

– В морге лежат, – проговорил скорбно Галеев, садясь на диван рядом с Клавой.

Она покивала несколько раз, выпятив нижнюю губу, развела руками и снова покивала, мол, что-то непонятное случилось, шепотом спросила:

– А все где?

– Разъехались по домам недавно, – ответил Галеев все тем же скорбным тоном.

– А ты чего остался?

– Бабок нет. Пешком далеко топать.

– Ой, и у меня ни пенса. Слушай! Выпить хочешь?

– Я не пью, – насупился Галеев.

– Да ладно, не заливай. Не пьет он! Закодировался, честно сознайся? У тебя ампула или что другое?

– Другое, – хмуро ответил Лев.

– И как оно, не хочется? Неужели не хочется выпить?

– Хочется, – угрюмо сознался Галеев. – Код заканчивается. Опять придется...

Он парень запойный. Глоток спиртного – и он уже не он, а алконавт во всей красе. Из-за этого пристрастия его на поруки брали, гнали из театра, жена ушла с дочерью к родителям, что и побудило его закодироваться. А водка, вино и пиво ночами снятся. Особенно сейчас выпить захотелось, страсть как захотелось.

– Вот и я подумываю закодироваться, – сказала Клава, проворно вскочила, метнулась к своей сумке, выудила из нее бутылку с мизерным количеством водки. Поднеся ее к глазам, определила: – Шестьдесят грамм, на каждого по три буль. Будешь?

Лев впился глазами в бутылку. О, какое искушение! Это же нектар, бальзам, амброзия – напиток богов. Галеев, борясь с соблазном, отхлебнул кофе, глядя на бутылку в руках Клавки, как не глядят на желанную женщину. Да что женщина! Разве можно сравнить секс с чувством освобождения, которое дает душе и телу алкоголь, разгоняя в жилах кровь, облегчая боль, убивая страх, разжигая или усмиряя ненависть и все известные человечеству страсти? Ни с чем не сравнить те ощущения, когда становится легко и весело, внутри просыпается удаль молодецкая, серая жизнь меняет краски на пестрые, а преграды становятся нипочем! И это происходит всего от нескольких глотков! А потом еще добавляешь чуточку, и уже паришь над миром, старым, занудливым миром, где тебе постоянно брюзжат: нельзя, не делай! Алкоголь разрешает все, придает силы и смелости.

– Будешь? – повторила Клава, потрясая бутылочкой.

Искушение! Не хватает воздуха. И сил не хватает сказать «нет». А во рту пересохло, пить хочется, пить. Но не кофе. А глотнуть спасительного бальзама, который излечит душу после сегодняшних страхов. Пить!

– Давай, – сдался он, и мгновенно стало свободно внутри.

Действительно, зачем столько терзаний, ради чего? Любой человек имеет право на малюсенькую радость. Готовясь к священнодействию, Галеев все же пообещал себе: завтра в рот не возьмет, но сегодня всего чуть-чуть, пару глоточков. Да и что там пить! Только губы помазать. При таком нервном напряжении от этого не охмелеешь. Но Клава вдруг достала непочатую бутылку, вызвав бешеную радость Галеева. Так у нее есть еще целая бутылка водки, а не три капли на донышке?! Клавка никак не могла открутить пробку, а Лева не предложил помощь, ибо следил за ней завороженно, повторяя про себя: «Быстрей! Быстрей!» Клава нашла способ провернуть пробку – зубами, затем выплюнула ее в сторону, этикетку принялась изучать, болтая не по делу:

– Стаканов нет. Ну ничего, мы из горлышка. Нормально. Чего нам притворяться? Мы ж с тобой не ханжи какие-то. Все пьют, только не попадаются. А мы залетаем. Ну и ладно. Пусть мы с тобой алкоголики, я знаю, нас так называют. В сущности, чем алкоголик хуже гипертоника? Та же болезнь. А водочка фирменная. Я на такие сосуды только смотреть хожу, как на экскурсию. А помнишь, в совдепии всего два сорта было: три шестьдесят две и четыре двенадцать до первого повышения? А теперь – залейся. Не прощу совдепии, что скрыла от меня ассортимент водки и прокладки с тампонами. Нельзя так издеваться над женщиной. – Клава протянула полную бутылку Галееву. – На, пей из этой, а я старую добью. Ну, будем.

Он схватил сосуд, шутливо приложил к бутылке Клавы, мол, чокнулись, но она:

– Не, не! Сегодня не чокаясь. Помянем. Знаешь, что скажу... (Галеев нетерпеливо сжимал бутылку, Клавке поговорить охота, а из уважения нельзя не слушать бредни.) Между нами, зря ведь Ушакову долбили. Артистка она была неплохая. Но, как говорится, не пришлась ко двору. Гонору много имела. В нашем положении гонор лишняя вещь. А Виталька сволочь был, прости господи. Ну да что теперь, за упокой душ убиенных...

Клава опустошила свою порцию, утерла губы ладонью, пустую бутылку поставила за диван. Галеев поднес ко рту горлышко и ощутил завораживающий запах, проникающий в каждую клеточку. Каждая клеточка мечтала напитаться водкой. Сейчас прольется внутрь живительная влага и... Он сделал глоток, еще глоток, третий... пожалуй, хватит, это же чужая водка. Ну, четвертый... и совсем маленький пятый, а потом заключительный аккорд – шестой. Вот теперь можно передохнуть. Он оторвался от горлышка, шумно вдохнул воздух и зажмурился, чувствуя блаженство в чреслах. Кайф!!! Когда Галеев открыл глаза, счастливо сиявшие, Клава полюбопытствовала:

– Ну и как? Код не помешал? (Галеев восторженно мотнул головой – нет!) Знаешь, мне рассказывал один мужик, что даже вшиться не страшно. Ну, в смысле – не страшно потом выпить. Рецептом поделился. Перед принятием спиртного надо выжать сок одного... или двух? Да, двух лимонов. Выпить сначала сок, после этого пей, и никакие там ампулы... ничего! Сам так делал. А то вошьешься и мучайся, всеми фибрами души ощущай ампулу в заднице. А потом как не сдержишься и – фью! К праотцам отправишься безвозвратно. Я туда не хочу раньше срока... Ты чего? Эй!.. Лева...

Галеев замер, словно его заколдовали. Вдруг подбородок его начал опускаться вниз, подниматься... снова и снова...

– Блевать тянет? – посочувствовала Клава. – Значит, все же код действует. Смотри-ка, не врут эскулапы!

Галеев не отвечал, вытаращил глаза, его худое и морщинистое лицо побледнело, губы посинели. Он поднялся на ноги, сделал несколько шагов к выходу и повалился на пол, корчась в судорогах.

– Ой! – взвизгнула Клава. – Левка, что с тобой? Не пугай ты меня.

Он еще немного подергался и затих, лежа на боку. Клава некоторое время рассматривала его так и эдак, не понимая, что за выкрутасы он устроил и зачем. Сидел себе, разговаривал, вдруг – брык! Что за ерунда? А он все лежал на цементном полу, не собираясь вставать. Позвала его по имени – не откликнулся. Тогда Клава слезла с дивана, шатаясь, приблизилась к нему. Споткнулась о цементный выступ, грохнулась на Галеева.

– А, черт! – потирала ушибленное место ниже поясницы. – Лева...

Клава перевернула его на спину. Глаза закрыты.

– Лева, ты случайно не умер? – пошутила она.

Молчание со стороны Галеева почудилось Клаве розыгрышем, но заставившим волноваться, она слегка толкнула его:

– Ладно тебе, ты хороший артист, хороший. Вставай, Лева, примем еще по чуть-чуть. – В ответ ни звука, ни движения. Клава вдруг улыбнулась, приблизила губы к его уху и прошептала тоном заговорщика: – Левка, клянусь, что проголосую на художественном совете за повышение твоей ставки! А?

И посмотрела на его реакцию, лукаво прищурившись. По ее мнению, он должен был вскочить и заплясать от радости, ну а потом обмыть обещание. Ставку Леве постоянно рубили из-за пристрастия к алкоголю, а точнее, из-за того, что срывал в нетрезвом состоянии спектакли. Она тоже робко поднимала ручку против повышения его зарплаты по указанию директрисы. Зачем было разыгрывать на художественном совете эти представления, она не понимала, но каждые осень и весну Галеев выдвигался на повышение зарплаты, а потом успешно задвигался обратно. Он же после «задвижения» запивал. Все повторялось два раза в год с неизменной цикличностью.

Клава выпятила нижнюю губу: реакция у Левы нулевая. Клава рассердилась, стукнула его по плечу:

– Кончай пугать! В нашем серпентарии и без твоих шуточек страшно аж жуть.

Галеев и на этот жест не отреагировал, и вообще, лежал безжизненным бревном. Клава перевела взгляд на грудь Левы – не дышит. Но может быть, он дышит незаметно? Она поднесла к его носу руку – никакого движения воздуха. Помимо воли, на нее напала дрожь, как после тяжелого похмелья. Клава затрясла Галеева за плечи, подвывая:

– О-о-ой... Левочка... ты правда умер? Ну скажи, умер, да? О-о-ой... не умирай... будь человеком, не умирай...

А сердце? Вдруг сердце бьется? Она приложила ухо к груди. В груди тихо, как в театре. Умер! – ударило ее так, будто пропустили через Овчаренко электрический ток высокого напряжения. Клава, мигом протрезвев, отползая от него на четвереньках, сначала шептала, затем шепот перешел в крик:

– Помогите! Кто-нибудь! Помогите! Милиция!.. На помощь! Аааа!!!

И понеслась Клава по лестнице вверх, перескакивая через ступеньки. Она бежала темными переходами, крича, словно встретилась с чудовищем. Споткнулась о ковровую дорожку, упала, но не переставала кричать, пока не достигла комнаты дежурного. Дежурный, перепуганный насмерть воплями, дверь не открыл, а предупредил:

– Я звоню в милицию. Все, набрал номер...

– Ой, звони! – завыла Клава, тарабаня по двери. – Звони, миленький, и открой! Мне страшно одной. Вызывай всех! Всех зови! Открой!

– Милиция? – раздалось за дверью. – Срочно выезжайте в театр, у нас опять ЧП. Грабитель забрался в здание театра! Дверь ломает, срочно приезжайте!

– Да пусти меня! – билась всем телом в дверь Клава. – Пусти, гад!

– Все, позвонил, – отозвался дежурный. – Чего орешь? Ты вообще кто?

– Овчаренко я, Клавдия Овчаренко... Пожалуйста, открой!

– Заслуженная артистка?

– Да! Да! Пусти меня, скотина! Я боюсь! Я тебя, гада...

Он приоткрыл дверь, чтобы убедиться в правдивости слов невесть откуда взявшейся женщины, называющей себя Овчаренко. Но Клава навалилась на дверь, приложив все силы, и вломилась в комнатку дежурных. Показывая в неопределенном направлении, проговорила хрипло:

– Галеев... там... Я его... а он никак... Никак он! Слышишь? Никак!

И грохнулась в обморок.

II. А ДЕНЬ ГРЯДУЩИЙ ПРИГОТОВИЛ...

1

Степа встал раньше Яны, сделал легкую гимнастику. Обычно он еще и бегает вокруг дома, не столько о здоровье печется, сколько форму держит. Да и нравится по утрам пробежка, утренний воздух. Но сегодня он проснулся немного позже обычного и на бег уже не было времени. Он приготовил кофе, бутерброды и, подсев на постель, тихонько позвал:

– Яна...

Она повернулась на другой бок и с головой укрылась одеялом. Степа пощекотал ее пятку, Яна дернулась и проворчала:

– Я сплю.

– Тебе в институт, – напомнил Степа, стаскивая с девушки одеяло.

– Первую лекцию пропущу, – уцепилась она за одеяло.

– Не пропустишь. Мне не нужна жена недоучка. Поднимайся, завтрак готов. Или тебе в постель кофе подать?

Тут Яна окончательно проснулась, села, глядя на Степу округлившимися глазами, подозрительно спросила:

– Степочка, что случилось? Ты приготовил завтрак? Ай как интересно... Ну, давай кофе в постель, давай.

Он поднес ей чашку на блюдце. Яна сделала глоток, затем снова уставилась на Степу с изумлением:

– И сахар положил...

– Мало? Я добавлю.

– Нет, нормально. Просто у меня с сегодняшнего дня диета, сахара нельзя... но ради такого случая я отменю диету. А обед ты тоже приготовишь? И ужин? Я все съем.

– Ну, ты, мать, даешь! – хмыкнул Степа, поражаясь женскому коварству. Ни на йоту нельзя послабления давать. – Сегодня я тебе сделал подарок, а подарок потому так и называется, что он редкость. Так что на ужин не рассчитывай, если ты не приготовишь, его никто не приготовит. А теперь подъем!

Степа подхватил Яну на руки и понес в душ.

Не успел Степан переступить порог УВД, как дежурный окликнул:

– Заречный! К Куликовскому на ковер.

– В честь чего это? – удивился Степа и поторопился в кабинет зам. начальника.

Давно не требовал к себе Кулик, с весны, а прошло ни много ни мало пять месяцев. Неужто опять случилось сверхъестественное событие? Вот некстати!

Войдя в кабинет, моментально оценил, что Кулик не в духе. Его грузное тело ссутулилось над столом, был он хмур, разговаривая по телефону, указал Степе на стул глазами, не поздоровавшись. Да, явно что-то случилось, иначе Куликовский хоть на миг, но оторвался бы от телефона, обычно он бывает вежливым. Положив трубку на аппарат, Семен Сергеевич выжидающе уставился на Степана, словно пришел тот по собственной инициативе, затем, набрав воздуха полную грудь, начал:

– Все. Достали меня крупно.

И замолчал. Как будто Степа сам должен догадаться, кто да чем его достал!

– Вчера моя соседка, – все же продолжил Куликовский, – шла поздно вечером домой через территорию металлургического завода. Ты же знаешь, в обход идти долго, да оно и через завод путь не близкий! – вспылил, потому что Степа не догадался о чем речь. – Ну вот. На нее напали бомжи. Где-то кантуются под трубами, там же тепло. Ну сумочку отобрали – полбеды, хорошо еще, не надругались над женщиной! А она, прямо скажу, интересная внешне. И вот результат: соседка с сердечным приступом попала в больницу. И это не единичный случай.

– Извините, – вступил в диалог Степа, – а я чем могу помочь?

– Степан, прошу тебя как человека. Сделай так, чтоб ни одного бомжа там никогда больше не было. С начальством твоим я только что договорился, бери в помощь кого хочешь, но чтоб их на территории завода... ты понял.

– Семен Сергеевич, – недовольно протянул Степа, – ну что это за дело – с бомжами воевать? Снарядите туда наряд милиции...

– Ты как разговариваешь? – елейно сказал Куликовский. Он обожает ставить на место неслухов тихо и мягко. Но это только начало. А далее обычно следует отборный мат. – Это приказ, а приказ, как известно, не обсуждается. И потом, наряды милиции там были не раз, но бомжатник не находили. Так, хватали отдельных индивидуумов, а они все равно живут на территории завода и совершают разбойные нападения. Мало того, не так давно там был обнаружен убитый, тоже бомж, охрана завода организовала рейд. И что ты думаешь? Бомжей как корова языком слизывает. Придумай что-нибудь, Степан, ты ж у нас с головой, но чтоб духу их там не было. Ступай. Ну что еще?

– Я хотел спросить, вы не знаете, к кому попадет дело по театру. Я вчера был на спектакле, двое артистов...

– Трое, – поправил Куликовский.

– Двое! Я там был...

– ... мед-пиво пил, знаю. Трое, Степа, трое. Микулин едва вернулся из театра, как снова его группе достался вызов и туда же. Актер Галеев выпил с заслуженной артисткой Овчаренко водки, когда в театре уже никого не было, и... Она жива, а он в морге.

– Ну и ну! – вытянулось лицо у Степы. – Так кто будет вести следствие?

– А тебе зачем?

– Да так... – замялся Степа. Но от Кулика лучше ничего не скрывать, он либо догадается, либо ему доложат. – Я бы помог следствию... немножко. Вчера кое-что пришло на ум...

– Степан! – строго прикрикнул Куликовский. – Ты это брось!

– Что именно?

– В следственные органы потянуло? Брось, брось. Ты неплохой опер, можно сказать, хороший опер, вот и занимайся сыском. Это нужное дело, ответственное.

– Угу, поэтому вы вместо сыска приказываете разогнать бомжей?

– Так надо же еще найти их месторасположение, – лукаво улыбнулся Куликовский. – А это под силу лишь оперативнику. Не кисни, не кисни. Здесь работа творческая, можно сказать, а в следствии рутинная, одни бумажки составляют. Разве это интересно? Сам подумай. Даю тебе на все про все... недели хватит? Думаю, за неделю управишься. Помоги, Степа, гражданам города, это твой долг. А мы всегда отметим заслуги.

Ох и язвительно же прозвучало про долг! Степа поднялся, негодуя внутри на злодейку судьбу в образе Куликовского, подсунувшего бомжей, и пошел к двери.

– Стой! – приказал Семен Сергеевич. – Если так жаждешь помочь прокуратуре, то помогай. Но в свободное от работы время. А у тебя его не будет. Ступай.

Степа вышел из кабинета злющий как черт. Кулик о соседке печется! Ага, соседка. Да наверняка его пассию ограбили, потому и разозлился Кулик на несчастных бомжиков. Подумаешь, забрали сумочку! Людям тоже есть надо. А Степа теперь из-за пассии Кулика вынужден будет по помойкам ползать.

Во дворе управления стояли сыщики, курили и ржали, наверное, анекдоты травили. А впрочем, нет худа без добра. Как сказал Кулик: «Бери в помощь, кого хочешь»?

– Спасибо за идею, – усмехнулся он, так как идея родилась мгновенно.

Заречный с пристрастием отбирал из оперативников подходящую кандидатуру. Получил бы задание за маньяком гоняться, тогда бы и не думал отлынивать. Но ничего, теперь он в выигрыше окажется вдвойне. Если театральное дело попадет незнакомому следователю и тот откажется от его помощи, Степа отдохнет, совершит все запланированные мероприятия с Янкой. Это худший вариант. Знакомый же следователь от него не отмахнется, рад будет, что с ним пашет еще кто-то.

Остановил выбор на Косте Луценко. Парень что надо, правда, есть один существенный недостаток – молодой. Но это ничего, поправить можно. Степа насмотрелся в театре, как актеры меняют внешность, кажется, это не трудно. Подозвав его, отошел с ним в сторону и за дело:

– Так, Константин, тебе велено поступить в мое распоряжение. Кулик приказал. Поехали к тебе, следует провести психологическую подготовку, легенду состряпать, лицо подправить. Будем играть пьесу в моей постановке. Но сначала заедем в прокуратуру.

В прокуратуре заскочил к приятелю, кабинет был пуст. Степа нашел его в приемной, тот диктовал секретарше.

– Можно тебя на минуту? – подозвал. Когда вышли в коридор, спросил: – Кому дело по театру досталось?

– Точно не знаю, кажется, Волгиной.

– Да ты что! – воскликнул Степа. – Я пошел, извини.

Оставив в недоумении приятеля, рванул к Волгиной, в душе сомневаясь, что удастся столковаться. Она девчонка нормальная, в смысле вежливая. Только тщеславная, своенравная и высокомерная. Все доказать стремится, что трупы, убийцы и насильники по плечу слабому полу. Желание стать на одну ступень с мужчинами – не лучшая черта, а работа в прокуратуре вообще не женское дело. От этого милое создание грубеет, а оно должно облагораживать сильную половину человечества. Так нет, отпихивают мужиков от их законной деятельности!

Степа открыл дверь в кабинет. Тридцатилетняя Оксаночка с зеленовато-желтыми глазами рептилии, перед которыми замираешь, как кролик перед удавом, сидела за столом, изучая бумаги. Он отметил про себя, что в какой-то степени Куликовский прав: когда б ни пришел в прокуратуру, следователи в бумагах вязнут. Или это совпадения? Он спросил:

– Оксана, делом по театру ты занимаешься?

– Еще не занимаюсь. Дело не передали. Но буду заниматься. А что?

– У меня к тебе предложение. Я был вчера в театре, смерть видел собственными глазами, да и с Микулиным опрашивал свидетелей. Есть у меня кое-какие мысли. Ты не откажешься от моей помощи?

– Я-то не откажусь, – совсем неожиданно для Степы сказала она, отчего он мгновенно поменял о ней мнение. Волгина ему вдруг понравилась: такая симпатичная, почти красавица, очень умная. Тем временем Оксаночка скептически ухмыльнулась, что совсем не идет ей: – А тебе своей работы мало?

– Хватает, – в тон ей ответил Степа, подсаживаясь к столу. – Понимаешь, Оксана, зацепили меня эти артисты. Смотрю себе спектакль, сплю. Можно сказать, с удовольствием сплю. Вдруг артисты умирают! Я, классный опер, даже не догадался, что им и впрямь каюк. Кстати, разобраться будет не просто, я это вчера понял. Так ты согласна на помощь?

– Я что, больная? А какой с меня оброк возьмешь?

– Договоримся, – уклонился Степа, загадочно улыбаясь. – Я сначала подготовлю парня к операции, а позже заеду к тебе. Надеюсь, дело уже передадут. Идет?

– Ладно, жду.

Окрыленный Степа выбежал на улицу, где Луценко Костя слонялся по двору. В магазине купили три бутылки водки и десять пива, Степа поймал такси, и поехали домой. Костя живет в том же общежитии, где и Степа, в однокомнатной квартире гостиничного типа на восьмом этаже. Костя – аскет во всех смыслах. В его комнате нет ни одной лишней вещи, он лучший стрелок, занимается подводным плаванием, коллекционирует монеты и знает о них все-все. То, что он хороший товарищ, с которым не страшно в разведку идти, об этом и говорить не стоит. И – о горе! – не пьет. Менты пьют, это не новость, но то, что пьют поголовно все, – тоже преувеличение.

– Так, – сказал Степа, выставляя на стол, к ужасу Кости, бутылки, – готовимся к операции под названием «бомжик». Мобильник есть? Звони всем знакомым, сообщай, что на неделю уедешь из города по очень важному делу.

Костя обзванивал знакомых, а Степа изучил содержимое холодильника. Не густо в нем: сыр, колбаса, консервы, кефир – в общем, холостяцкая еда. Ну, это даже к лучшему, меньше есть будет. Степа вскрыл банку рыбных консервов. На кусочек хлеба положил шпротину, подумал немного и полил маслом хлеб.

– Об операции ни одна живая душа знать не должна, даже сослуживцы, понял? – сказал Косте. – Дело серьезное и опасное...

– Да объясни толком, что я должен делать? – вскипел Луценко, с подозрением глядя на приготовления.

– Бомжом стать. Перво-наперво предстоит исправить твою благообразную внешность. У тебя не лицо должно быть, а рожа. – Костя пожал плечами. Степа пояснил: – Два дня ты пьешь запоем. Просыпаешься, хочешь попить водички, но пьешь пиво. Потом водку. Затем опять пиво. И старайся поменьше закусывать. Через два дня твоя физия приобретет отечный вид алкаша. Понятно?

– Понятно, – без душевного подъема вымолвил Костя, покосившись на стол, заставленный бутылками. – Не многовато для одного?

– Ты крепкий, – успокоил Степа. – Так, есть еще одна вещь... Костя, одного опухшего вида мало.

– А что надо? – нахохлился Костя, подозревая со стороны Степы каверзу.

– Скажи, тебя по зубам били?

– И я бил, – на всякий случай предупредил Луценко.

– Значит, ты в курсе, что это не так страшно...

– Ну, в курсе и что? Чего ты хочешь конкретно?

– По лицу тебя ударить, – наконец выложил Степа. Косте такой поворот совсем не понравился, он замахал руками, дескать, не дамся. – Слушай, где ты видел бомжа с непобитой рожей? Ну хоть одна ссадина должна быть. Да я только раз... всего-то.

– Ага, не ты же морду подставлять будешь!

– Не выполним задание, Кулик с нас три шкуры сдерет, – аргументировал Степа. – Так что давай, стой спокойно...

– Тогда я сначала выпью. А то на трезвую голову...

– Выпей, – обрадовался Степа, наливая в тонкий стакан водки. Костя взял стакан, где водки было больше половины, задержал его у рта – не хотелось пить сразу столько. Степа подбодрил: – Давай, это классная анестезия.

Луценко залпом выпил, а Степа сразу туда налил пива:

– Запивай. Водка без пива – деньги на ветер.

Костя опрокинул в себя и стакан пива, зашарил по столу в поисках закуски. Степа услужливо поднес ему бутерброд со шпротиной. Тот с жадностью, словно не ел неделю, весь бутерброд отправил в рот, пережевывал. Опьянел он мгновенно, глазки собрались в кучку.

– Ну, становись, бить буду, – сказал Степа, закатывая рукав рубашки.

– Подожди... проглочу... Так. Только ты... аккуратней...

– Все сделаем ювелирно, – заверил Степа.

Не успел Костя приготовиться к удару, как Заречный вмазал кулаком по скуле. Тот взмахнул руками и грохнулся на пол у стены. Озверел. Подскочил, сжимая кулаки:

– Ну, Заречный! Ты труп!

– Спокойно, спокойно, – подхватил его Степа под руки и потащил к дивану. – Мы ж договорились, Костя, ты забыл?

– Помню, – кивнул Луценко так, что чуть не отвалилась голова. – Ты должен был... команды ждать. А ты не ждал. У меня голова треснула. Треснула, я спрашиваю?

Степа бросил безвольное тело на диван, осмотрел скулу.

– Нет, все в норме, – сказал он. – Ссадина есть. И синяк будет. Очень хорошо.

– Тебе, может, и хорошо, а мне... не... – и Костя попытался встать.

– Ты лежи, лежи, – вновь уложил его Степа. – Чего-нибудь хочешь?

– Кушать, – промямлил Костя и сел.

Степа сжалился над ним, принес бутерброд с тоненьким кусочком сыра. Затем придвинул стул к дивану, поставил водку с пивом:

– А это тебе, как проснешься. Проснулся – выпил, заснул. Проснулся... и так далее. Ты меня слышишь?

– Отвянь, – проворчал Костя, заваливаясь на диван.

Степа вышел из его квартиры, нажав на кнопку лифта, сказал себе:

– Опер должен уметь все! Пить тоже.

2

В театре объявили экстренный сбор. Собрание еще не началось, потому как артисты и обслуживающий персонал подтягивались долго, садились в зале поодиночке, воровато оглядывали присутствующих. Эра Лукьяновна восседала на стуле у сцены, рядом с ней присоседился Юлиан Швец, которого Степа прозвал «мужчинкой», нашептывал директрисе что-то на ухо, бросая таинственные взгляды на вновь вошедших.

Основная часть работников театра собралась. Юлиан Швец окатил зал пристальным взглядом и принялся что-то писать в блокноте, скорее всего, брал на заметку тех, кто не явился. Эра Лукьяновна встала. В зале наступила томительная тишина.

– Докатились, – с большим чувством произнесла она, вложив в слово все свое негодование и презрение. – Уже травите друг друга, да? За последнюю ночь наш состав пополнился тремя трупами! Это уже, простите, нонцес какой-то! Вас и так не уважали в городе, теперь вы полностью покрылись позором! Вам налогоплательщики платят заработную плату, а вы что сделали? Ядом запаслись!..

– Кто-то запасся, – поправил вполголоса Юлиан, не разжимая губ.

– Да, – подхватила она, – кто-то из вас запасся ядом и теперь травит актеров! Я понимаю, ваши инсинуации направлены против меня! Вы тут всех снимали, директоров и режиссеров, меня снять не получилось, надумали трупами выпихнуть? Ничего не выйдет, меня отсюда вынесут только вперед ногами! Я думаю, это будет не скоро. Так вот предупреждаю, отравителя найдут органы, и понесет он самое суровое наказание. Не удивлюсь, если в театре обнаружим бомбу. Так вот, довожу до вашего сведения. Теперь сумки всех входящих в здание театра будет проверять вахтер. Я вам покажу бомбы и яды!

Высказавшись, Эра Лукьяновна отстучала каблуками через центральный проход зала, хлопнула тяжелой дверью, стук удаляющихся каблуков слышался еще некоторое время. Наступила тишина, как в морге.

Встал Юлиан, собравшиеся коллеги обстреляли недоброжелательными взглядами. Но Юлика не прошибешь виртуальным обстрелом. До прихода Эры Лукьяновны это был ничем не примечательный артист, исполняющий роли типа «кушать подано». Она, только она вытащила его наверх, обрушила на Юлиана поток ролей мирового репертуара, многочисленные премии, звание, должность руководителя творческого состава, по сути соответствующая главному режиссеру. Сам Юлиан спектаклей не ставил, не умел. Но руководил... неизвестно чем. Впрочем, нет, он руководил, как ни покажется странным, директором. Это щупленький, не представительный внешне человек лет тридцати семи, похожий на неизвестного маленького зверька. Разговаривает он вкрадчиво, не повышая голоса, ходит осторожно, словно боится наступить на мину, улыбается, пряча улыбку, возможно из-за кривых и редких зубов. Именно он нашел подход к Эре Лукьяновне, ему она верит безраздельно, что ж, любви все возрасты покорны.

– Думаю, не надо говорить, что ЧП в театре уже всколыхнуло город, – начал Юлиан предельно серьезно. А раньше слыл комиком, но не на сцене, а в жизни, где с успехом исполнял главную роль, роль шута горохового. – На сцену нам теперь выйти будет сложно, в глазах общественности мы преступники. Поэтому ближайшие спектакли, и сегодняшний тоже, отменяются. Смотрите расписание, со вторника начнутся репетиции, необходимо произвести вводы на роли Ушаковых и Галеева. До свидания.

За сим удалился тем же путем, что и директриса. Работники театра сидели некоторое время как прибитые, потом разбрелись, не глядя друг на друга, кто куда – курить, домой, в служебные помещения. Никто не поднял бунт, не отстаивал свое достоинство, несмотря на унижение и оскорбление. Коллектив экстренно вызвали и зачем? Чтобы за пять минут обвинить в убийстве и отпустить на все четыре стороны! Однако то, что случилось ночью, не могло пройти бесследно. Люди еще не оправились от шока, но внутри многих уже произошел переворот. Пока не пришло осознание внутренних изменений, поэтому люди в курилке молчали. Сюда потянулись и те, кто не курит, нежданно почувствовав непреодолимую тягу к единению. В молчании постояли с полчаса и постепенно разошлись.

Кандыков Евгений подошел к Люсе. Ему под пятьдесят, когда-то он имел вес в театре, теперь же с ним не считаются. Жена его Катерина работает много лет помощником режиссера. В ее обязанности входит, чтобы все было вовремя: дать звонки, вызвать на выход артистов, открыть и закрыть занавес, проследить, чтобы артисты не несли отсебятину на сцене... Катерине работа нравилась, все же не на заводе горбатиться, да и звучит должность красиво. Когда-то директриса хотела ее выгнать без причин, ценой унижений Кандыков отстоял жену.

Трудно дались Евгению фразы, но он их произнес:

– Я подпишу. И хочу в списке стоять первым.

Это уже поступок. Выпад. Бунт. Однако Люся, зная его не один год, спросила:

– Не передумаешь?

– Нет, – коротко, но решительно ответил Кандыков.

– Сегодня вечером я принесу письмо тебе домой, – сказала Люся, оглядываясь по сторонам, а то подслушивание в театре стало нормой. – Я уже его написала, может, ты дополнишь?

– Неси, дополню.

Он направился к служебному выходу, а Люся смотрела ему вслед. Все-таки она не была полностью уверена, что Кандыков подпишет. Сколько раз было, когда он обещал броситься на амбразуру, а в последний момент отступал. Катька Кандыкова возьмет в оборот мужа, и вместо подписи тогда увидишь шиш. Умишко у нее скудный, а направить умеет. Только от подписи Кандыкова зависит, подпишут ли и другие. Все-таки заслуженный артист, лицо, уважаемое в городе... Правда, общественность города не встала на защиту любимых артистов, когда их выгоняла Эра Лукьяновна, общественность ограничилась лишь сочувствием. Да и Люся тогда поддерживала директрису, надеясь, что с уходом ведущих актрис роли будут доставаться ей. Но... человек предполагает, а бог располагает. Теперь и Люсю хотят выгнать.

3

– Заходи, заходи, – махнула рукой Волгина, когда Степа заглянул к ней. Заречный сел напротив, Оксана кинула ему кипу бумаг. – Я как раз изучаю дело. Три трупа – начальство взбесилось. Ты говорил, будто опрашивал свидетелей. Что ж вы с Микулиным так плохо поработали? В свидетельских показаниях одна мура.

Оксана выжидающе смотрела на Степу, бегло изучающего исписанные листы. А он вовсе не вникал, что там написано, только думал, чем заинтересовать Волгину, чтоб не послала куда подальше. Вообще-то Степа легко сходится с людьми, его искренность и тактичность располагают к нему, он производит впечатление порядочного человека, которому можно довериться. К тому же он, как говорит Янка, ужасно обаятельный. Вспомнив об этом, он отбросил листы, подался корпусом к Волгиной, положив локти на стол – поза означает «я тебе верю, верь и ты мне», – и доверительно рассказал:

– Я, Оксана, не остался до конца. Мне хватило послушать нескольких человек, чтобы понять: в этом заведении обитают шизоидные люди, честное слово. Они какие-то... замордованные, что ли. Но вполне вероятно, на них сильно подействовала смерть на сцене. Только, мне кажется, эти ребята и в обычное время... запуганные. Потому что, в каком бы ни был человек состоянии, в такой экстремальной ситуации его первый порыв будет – помочь следствию. Срабатывает элементарное чувство ответственности перед убитым. Это потом он подумает и при повторном допросе может изменить показания. А мы встретились лишь с голыми эмоциями, и никто не дал нам разъяснений, почему возникли эти эмоции.

– Ты думаешь, я что-нибудь по поводу эмоций поняла? – съехидничала Волгина.

– Ну, эти эмоции можно назвать жалостью к себе, не более, – объяснил, как умел, Степа. – А когда мы задавали конкретные вопросы, те же актеры умолкали или юлили, опять же прячась за эмоциями или... игрой в эмоции. Они как зверьки, чующие землетрясение, малейшая опасность – переключаются на непонимание, уходят в сторону. Это понятно?

– Это понятно, товарищ психолог, – кивнула она. – Значит, свидетели будут юлить на допросах, так? Интересно, почему? Потому что боятся? Кого же они боятся?

– Во-первых, директора. Это я сразу понял. Директриса у них... это что-то запредельное, видно при первом же знакомстве с ней. Во-вторых, мне случайно удалось подслушать разговор двоих, в лицо я их не видел, но по голосу узнаю. Из их слов я сделал вывод, что в смерти артистов они винят какую-то Эпоху и еще одного... его альфонсом называли. Так вот он, альфонс, пришел на сцену перед началом спектакля, хотя не играл в нем. А ушел в антракте! Выводы я не делаю, но...

– Людей, находившихся в театре, было немного, – задумчиво произнесла Оксана, – убийство произошло в замкнутом пространстве, круг подозреваемых ограниченный...

Вот тебе и здрасьте! Прозвучал откровенный намек, что дело плевое, значит, следователь Волгина обойдется без посторонних. Тем более что первого подозреваемого он уже сдал ей.

– Вычислить убийцу все равно будет сложно, – возразил Степа. – Он хорошо подготовился, фактически под подозрение попадает каждый, кто появлялся на сцене.

– А какие у тебя соображения? С чего начинать, как думаешь?

Угу, экзаменует. Скажи-ка, мол, мент безмозглый, чем собрался меня удивить? Я ведь крутая, на убийствах собаку съела. Только и Степа собаку съел на сыске, хоть и молод годами. Примерно так думал он, выдерживая взгляд рептилии, а вслух сказал совсем другое:

– Понимаешь, Оксана, понаблюдав за артистами, я сделал вывод, что они играют постоянно. Даже на фотографиях, развешанных по стенам в театре, они не настоящие. Надо попытаться выявить их подлинную суть, вывести на откровенность. Именно этим я и хочу заняться, но не официально, а ты допрашивай по форме. Я пока не знаю, как точно надо действовать, буду смотреть по обстоятельствам. Потом сравним показания и свои впечатления. Идет?

Она гипнотизировала его желтыми глазами несколько секунд и наконец дала добро:

– Идет. Тогда слушай. Звонил Петрович, в бокале и в водке, которую пил Галеев, яд. Все подробности он изложит в заключении эспертизы и при личной встрече, но позже. Ты же знаешь, Петрович есть Петрович, он качественнее любых протоколов. Ткани внутренних органов пострадавших отправлены на гистологию, после чего он и мы сможем сделать окончательные выводы. Держи протокольчик...

Степа быстро пробежал глазами протокол, отбросил его.

– Что это отравления, догадался не я один, – сказал он. – Значит, яд бросили в бокал, в кувшине его не оказалось. В табакерке Фердинанда, в которой ему приносили сахар, яда тоже нет. Кто-то буквально на глазах у всех это сделал.

– Вот именно, – вздохнула Волгина. – Подошел к реквизиторскому столу на сцене, кинул яд в бокальчик, очень может быть, постоял у стола и с кем-нибудь потрепался, а не умчался сразу прочь. Степа, как думаешь, прохронометрировать нам не удастся?

– Кто и во сколько подходил к реквизиторскому столу? Вряд ли. Человек двадцать находилось во время спектакля за кулисами! Слушай, в спектакле есть большие сцены, где заняты два-три человека. Возьми в театре пьесу, по ней и ориентируйся. Если выяснить, кто и где находился, когда был свободен во время действия на сцене, можно сузить круг подозреваемых. А что говорит собутыльница артиста Галеева?

– Ничего. Ее увезли на «Скорой» практически без памяти. Давай-ка, бери ее на абордаж. Я созвонилась с больницей, мне сказали, что Овчаренко отпустили домой. Держи адрес. Вот так артисты! Откололи номер...

– Думаешь, кто-то из артистов?

– Понимаешь, Степочка, в юности я мечтала стать актрисой, как все нормальные девочки. Даже у нас в драматическом кружке ссорились из-за ролей. А убийство всегда там, где есть интерес, так?

– Ну, так, – согласился Степа, хотя не совсем принял точку зрения Волгиной. Разве из-за роли убивают? Это же ничто, воздух в кулаке, страницы напечатанного текста.

– А интерес в театре вокруг чего вертится? – выстраивала логику Оксана. – Вокруг сцены. Следовательно, заинтересованные лица, прежде всего актеры. Ну, пока.

Степа схватил адрес и помчался к Овчаренко домой.

4

Клавдия Овчаренко сидела у себя на кухне, уставившись на бутылку водки, которую купила в магазине на последние гроши. И не пила. Клаве было погано в буквальном и переносном смыслах, но она не пила! А выпить хотелось до одури, залить ужас, терзавший ее с тех пор, как очнулась. Не яд пугал, водка куплена в магазине, там некому травить ее. Пугала прошедшая ночь, наполненная страшными, роковыми событиями. Сначала Ушаковы, потом Галеев. И умер Лева не потому, что закодировался, а потому, что водка была ядовитая! Вот так, травят артистов!

Клава сейчас зациклилась на одном: стоит выпить, как придет убийца, проникнет сквозь стены, и тогда не спастись. В борьбе между выпить и не выпить, борьбе, исчерпывающей силы, пробыла часа три. Внутри прозрачной бутылки покоилась спасительная жидкость, превращающая убогую, безрадостную жизнь в праздник, недолгий и маленький, но праздник. Только эта жидкость, бесцветная и отдающая сивухой, потому как дешевая, способна преобразить Клаву из трусливого кролика в очаровательную и энергичную женщину. Так ей казалось. Но убийца, возможно, стоит за дверью, подкарауливает. Что, если он следил за ней от больницы?

Раздавшийся звонок вывел ее из оцепенения, но и прибавил страху. Кто пожаловал? Клава на цыпочках подобралась к двери, спросила – кто?

– Из милиции.

Не сразу, но щелкнули замки, дверь приоткрылась, в щели показался настороженный глаз Овчаренко.

– Я хочу с вами поговорить, – сказал Степа, приблизив удостоверение к черному глазу Клавы. Глаз прочел все надписи, уставился на мента, который тут же спросил: – Можно войти?

– Вызвали бы повесткой... – нашла отговорку Клава, чтобы не пустить мента.

– Если хотите, вас вызовут, но поговорить со мной в ваших интересах, – бросил Степа и повернулся, собираясь уйти, мол, лично мне плевать на тебя.

– Проходите, – пригласила Клава, так как на нее подействовали слова «в ваших интересах». Ее интерес бесспорный, она ведь могла оказаться на месте Левы. К тому же это живой человек, из органов – она запомнила его со вчерашнего вечера, – с ним не страшно.

Степа прошел, куда его повела Клава – на кухню, где было очень неопрятно. Раковина заполнена грязной посудой, на столе крошки и остатки еды, плита в черных пятнах, в углах потолка паутина, и байковый халат на Овчаренко не первой свежести. Он сел на указанный стул, дождался, когда присядет и Клава, которая сначала поставила закопченный чайник на плиту. Но вот она опустилась на табурет, закурила, вид при этом у нее был помятый-препомятый, отечный и потерянный.

– Скажите, Клавдия... отчество не запомнил, извините.

– Можно просто Клава, – сказала она.

– С вами не говорили после смерти Галеева, но это необходимо. Как произошло, что вы остались живы, а он погиб?

– Я пила из старой бутылки, там осталось на донышке. А Леве дала неначатую...

– Выходит, это вы дали ему бутылку с отравленной водкой?

Она шмыгнула носом, растерянно вперившись в Степу. До ее сознания, затуманенного похмельным синдромом и стрессом, наконец дошло, что она из собственных рук дала яд Галееву. Клава и есть отравительница! А этот молодой человек подозревает ее и в отравлении Ушаковых! От этого затряслись руки еще больше, сигарета не сразу попадала в рот.

– Я не хотела его убивать, – произнесла Клава дрожащим голосом. – Я бы никогда этого не сделала. Дала водку, потому что не знала, что там отрава, поверьте. Я заснула в курилке, когда милиция работала в театре, потом проснулась, увидела Леву... У него не было денег на такси, он остался в театре. Мы собрались выпить... А что еще делать после всего? Знаете, как на душе... не передать! Надо было расслабиться. А у меня полная бутылка и время нечем убить. Я хотела поделиться. Лева выпил и... и... умер.

Клава не выдержала напора воспоминаний, беззвучно расплакалась. Отечное лицо сморщилось в гримасу страдания, четче обозначились морщины, на которые лились слезы жалости к Леве, себе, неудавшейся жизни. Клава Овчаренко плакала, потому что вдруг поняла: кругом пустота, и она пустота, ничтожество. А еще недавно это ничтожество думало о себе в превосходной степени. Сколько ей осталось? Без яда скоро отправится за Ушаковыми и Левой. Все некогда было сходить к врачу, а когда сходила, сделала анализы, получила результат – опухоль. Сказали, доброкачественная, но на учет в онкологию поставили. Выписали стопку рецептов, а на лекарства нет денег. Да и зачем принимать лекарства, разве это поможет? Ничто и никто не поможет, в том числе и сидящий рядом круглолицый паренек с курносым носом не поможет. Только жить-то все равно хочется. Прожить столько, сколько отпущено, а не раньше времени отбросить копыта.

Слезы катились, не принося облегчения. Облегчение есть – в бутылке. Клава взяла ее, откупорила, налила в рюмку для вина, осторожно, стараясь не расплескать, поднесла ко рту.

– Где находились бутылки во время спектакля? – мягко спросил Степа, долго наблюдавший за Овчаренко. Она показалась такой несчастной, такой неухоженной, запущенной и ненужной, что невольно тронула сердце.

– В сумке. Сумка стояла в гримерке, – ответила она и выпила, затем потянулась за куском сухого хлеба на тарелке.

– Припомните, кому вы говорили, что купили водку?

– Да никому. Я вообще не покупала водку.

– Не покупали? – удивился Степа. – Откуда же взялись бутылки?

– Я до самого конца спектакля не знала, что у меня в сумке две бутылки водки, а то б не удержалась. Уже после всего... полезла в сумку за деньгами и вдруг вижу... две бутылки. Царский подарок. Я и приняла немного... потом вы пришли.

– Вам кто-то подложил две бутылки, так? Одну обыкновенную, а вторую?..

– Все правильно, – кивнула Клава, загрызая в задумчивости сухарем водку и вытирая мокрые щеки ладонью.

Овчаренко догадалась еще в больнице, что хотели отравить ее, только ее, за этим и подбросили водку в сумку. Вот уж истина: бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Она вытянула счастливый билет, когда решила выпить сначала дешевую водку, а вторую, дорогую, приберечь, чтобы вкусить с наслаждением, не торопясь.

– Так, – поднялся Степа и заходил по небольшой кухне. – Гримировальные комнаты закрываются, когда вы уходите на сцену?

– Нет. У нас ничего не закрывается. Бывает, пропадают деньги, косметика. У нас все открыто, Эпоха не станет тратиться на замки и ключи.

– Эпоха? – вспомнил Степа заговор в театре. – Кто это?

– Эра Лукьяновна, у нее такая кличка, – сказала Клава, налила вторую рюмку и опрокинула ее в рот, «закусив» сигаретой. Теперь ей захотелось поговорить по душам. – А еще ее называют Кощей Бессмертный. (Степа улыбнулся.) Нет, правда! А знаете, за что и где ее так прозвали? В Белом доме, когда там работала. Она же лютая, но имеет потрясающую способность удерживаться на месте руководителя. Много раз пытались ее снять. Эра уже вещички собирала, цветочки в горшках домой относила, и вдруг!.. Туда пошла поговорила, сюда сходила поплакалась... Все ждут с нетерпением, когда она свалит, а Эра остается! И давай всех склонять направо и налево. Ее не свалить, она, как Кощей Бессмертный, вечная. Этот феномен и сыграл основную роль в театре. Кто сразу сообразил, что Эру не выпихнуть, тот встал в стойку «чего изволите» и выиграл.

– А вы? – и Степа сел на прежнее место.

– В смысле, встала ли в стойку? Да, встала. Но не выиграла.

– Почему?

– Потому что выигрыши нулевые. Я только сейчас поняла, сегодня. Это кажется, что ты на коне очутился, а на самом деле... под конем.

Вдруг она оживилась, заговорила страстно, проникновенно:

– Я не могу без театра, но театр убивает нас всех. Талант... ну, пусть не талант, а способности – это наказание, которое заставляет гнуть спину, предавать, подличать, нищенствовать. Хочется играть роли. Вы не знаете, что чувствуешь, когда выходишь на сцену. В зале сидят люди, а ты имеешь власть над их душами, заставляешь смеяться и плакать. И чудится, что живешь только в этот миг, хотя проживаешь чужую жизнь. Но она во много раз прекрасней, интересней настоящей жизни, она и есть смысл, страсть, твоя кровь и плоть. Роль – это каждый раз новый рубеж, новая вершина. Роль – это счастье, которого ты не имеешь в повседневной жизни. Она может стать неудачной, а может потрясать, но это твоя роль, ты ее любишь, как никого не будешь любить, даже собственного ребенка. Роли – это наше богатство. А их Эпоха не даст, если ты на нее косо посмотришь. Вот и сносишь унижения, хамство. Эпоха уничтожила нас. А в сущности, мы сами себя уничтожили, потому что позволили ей уничтожать коллег из-за ролей и копеек, которые она прибавляла к зарплате за верную службу. Выпьете?

– Нет, спасибо. Вы считаете, что яд ее рук дело?

– А черт ее знает, – и Клава проглотила третью рюмку, понюхала тыльную сторону ладони. – Я уже ничего не считаю. Но свое мнение скажу. Эпоха не станет напрямую убивать, она это делает гораздо тоньше, искуснее. Обложит со всех сторон так, что человек сам захочет повеситься. Знаете, сколько она отправила на тот свет людей? О! Пальцев на руках не хватит! И без всяких там ядов, пистолетов и прочего. Человека нет, а она есть. Понимаете?

– Скажите, а кого в театре называют альфонсом?

– Юлика. Но об этом не хочу. Это такая грязь... хуже, чем у меня на кухне.

– Клава, у вас есть враги в театре?

– Как вам сказать... До вчерашнего дня я думала, что крутых врагов у меня нет. Кому я нужна?

– Но ведь кто-то подарил вам яд.

– Знаю, – удрученно кивнула она. – Но не буду возводить напраслину, хватит, я за все теперь расплачиваюсь. Вы верите в наказание оттуда? – показала пальцем в потолок Клава. – А я верю. И боюсь.

– Пока вам следует бояться «щедрого» дарителя.

– Хм, бредовая мысль мелькнула, – горько усмехнулась Клава. – А может, меня кто-то пожалел, подсунув яд? Решил отравить, чтоб не мучилась? Только я все равно боюсь. Боюсь мучительной смерти. Вообще боюсь смерти. Как все глупо устроено в мире... – Она прикончила еще одну рюмку, ее развезло и неудивительно, пила, закусывая сухариком и сигареткой. – Нужно пережить покушение, чтобы восстановить все в мозгах и в душе. Смерть Левы у меня на глазах... это было так страшно. Но зато я поняла: все, за что я цеплялась, – блеф. Внезапно открылись глаза... извините, я, кажется, об этом уже говорила...

– Ничего, ничего.

– Знаете, как мне противно! Меня тошнит. От себя. И от всех. Как я защищала Эру Лукьяновну, если б вы только слышали и видели! Я топила своих товарищей, которые делали мне только добро. Это я помогла уволить... нет, сократить свою лучшую подругу, которая нянчила мою дочь. Я еду на выезд в какое-то паршивое село, где театр никому не нужен, играю спектакль. А она сидит с моей дочерью, кормит ее, спать укладывает. Бесплатно! И так много лет. А я ее... под корень. А она взяла и умерла! (Клава еще опрокинула рюмочку.) Меня все спасали от пьянства, все. А я все равно пила, мне так нравилось. Ик! Извините, последняя рюмка где-то застряла, поэтому... ик! ...икаю. Так о чем я? А, да! Ик! И никто меня не увольнял за пьянство, а я помогла уволить за... так хотела Эпоха. Я присутствую на художественном совете, там мы решаем то, что давно решила Эпоха. Ик! А она увольняла талантливых людей. Я боялась, чтоб меня не выгнала и поднимала... ик! ...руку за увольнение, мол, не нужны нашему театру. И против Ушаковой подняла. Я выслуживалась перед Эпохой, а она меня все больше презирала... Так мне и надо!

– Идемте, я помогу вам лечь, – предложил Степа.

– Лечь? Да, это... ик! ...хорошо. Сейчас допью... там всего-то... не оставлять же! А потом проснусь, и все начнется сначала...

Она допила прямо из бутылки, шатаясь, побрела в комнату, ее поддерживал Степа. Завалившись на кровать, все же вспомнила:

– А... тот, кто отравил... не придет?

– Не придет, – заверил Степа, накрывая ее пледом.

– Только, – спохватилась она и привстала, – не говорите никому, что я вам сегодня рассказала, меня четвертуют. Ик! Пожалуйста, не говорите...

– Не скажу, не беспокойтесь. Отдыхайте.

Она повалилась на подушку, забормотала под нос:

– Я попросила материальную по... ик! ...помощь на лечение. Не дала. Сказала: «Все равно пропьешь». Не говорила вам? У меня опухоль. Ик! А своего Юлика постоянно вытаскивает из запоев, ну, постоянно. Ему и спектакли можно срывать, на работу не приходить, ему все можно. У старушки любовь... Кошка драная! А мне подыхать...

Клава еще некоторое время бессвязно бормотала, Степа подождал, когда она заснет, потом ушел, проверив, надежно ли закрыл дверь.

Стемнело, поднялся пронизывающий ветер. Степа задержался у дома Овчаренко, поднимая воротник куртки и поправляя на шее кашне. Как человек любознательный и пытливый, прежде всего задал себе несколько вопросов. Почему Овчаренко, заслуженная артистка, которую знают и любят в городе, такая несчастная? Что это такое – страсть к сцене? Почему эта страсть подчиняет себе все остальное, так ломает душу? А другие артисты, они мыслят, как Клава? Степа, предпочитающий ясность во всем, не смог ответить на поставленные вопросы. Вот когда ответ станет очевиден, тогда, возможно, он и приблизится к убийце.

Он еще долго ждал автобуса на остановке, анализируя беседу с Клавой. Нужный номер подошел минут через сорок! Это никуда не годится, общественный транспорт глотает слишком много времени. У кого бы добыть колеса? И Степа перебирал знакомых. Когда же дошел до сослуживцев, улыбнулся. Ну конечно же! Кулик даст!

Оксана, получив из театра пьесу Шиллера «Коварство и любовь», читала со скукой, делая пометки на листе бумаги, кто из персонажей был на сцене, а кто в это время был свободен. В общем, на сегодня отбой. Степа поехал домой.

5

Прежде чем появиться перед Яной, Степа решил навестить Луценко и посмотреть, как он справляется с заданием. Поднявшись на лифте, остановился с недоумением перед дверью, заслышав непрерывный галдеж, доносившийся из квартиры. «Что такое, что там происходит?» – разнервничался Степа. Он толкнул дверь – открыта, заходи кто хочет! Вошел в небольшую прихожую, где с трудом помещаются два человека, третьему места не найдется, и открыл рот.

В комнате Кости творилось нечто! Стол заставлен тарелками, стаканами, бокалами, минеральной водой, едой. Сизый дым, как туман. Гремел магнитофон, народу тьма. Степа вошел в комнату, поискал Костю. Тот полулежал на диване в обнимку с грудастой девицей, которая лезла целоваться с ним, вытягивая трубочкой кумачовые губы. Пьяный Костя поглаживал ее бедро и шептал какую-то чушь, после чего девица безудержно и демонически хохотала. Остальные участники пьянки спорили, танцевали, курили.

Общежитие принадлежало заводу, завод выделил несколько прозванных гостинками малогабаритных квартир УВД. Квартиры действительно крошечные, но в каждой есть душ совместно с туалетом, кухня и прихожая. В этом двенадцатиэтажном улье проживает разнообразный контингент. Частенько жильцам из правовых органов приходится разгонять оргии в свободное от работы время. И вот этот контингент гулял сейчас у Кости!

Степа выключил магнитофон, громко, перекрывая возмущение гостей, сказал:

– Граждане! Банкет закончен! Пора расходиться по бункерам.

– У меня отвальная... – возразил Костя, делая бесплодные попытки встать.

– Миленький, присоединяйся, – улыбнулась девица, которой вблизи оказалось лет тридцать, а то и больше.

– Да че ты! – подал голос кто-то из мужчин. – Мы Костю провожаем...

– Да! – взмахнул руками Луценко. – Меня провожают в командировку!

– Вот именно, – подтвердил Степа. – Ему завтра ту-ту на задание, он должен быть в форме. Будьте добры, подчинитесь просьбе. Пока просьбе.

Для верности Степа помахал удостоверением. Оно так лучше, а то не успеешь познакомиться, как рожа мигом превратится в месиво. Ментов в этом тараканьем питомнике уважают. Значит, боятся. Эффект удостоверение произвело – гости с неохотой расходились. Тридцатилетняя девица запечатлела прощальный поцелуй на распухшей скуле Кости, потом поднялась, одернула коротенькую юбку на упитанных окорочках. Луценко потянулся за ней, хватая за руку:

– Останься, Э... Э... Элла! Они сейчас уйдут, а мы... чшш! – и приложил палец к губам, давая понять, что наедине им будет значительно интересней. Но тут в объектив попал Заречный. – Степа, отвянь, а? Будь другом.

– Я отвяну, но когда все уйдут! – Степа выразительно посмотрел на Эллу. Та скривила кумачовые губы, мол, какой же ты козел. – Девушка, вы не понимаете? У него служба завтра с пяти утра.

– С пяти?! – ужаснулся Костя. – Почему с пяти?!

Степа не удостоил его ответом, а вывел за локоток недовольную девицу, вернулся. Костя уже мирно спал. Закрыв дверь на ключ, Заречный спустился этажом ниже, ворча:

– Ты у меня теперь под домашним арестом будешь! Я тебе завтра устрою попойку, ты ее навеки запомнишь!

Яна сидела за учебниками. На Степана ноль внимания. Он приблизился и виновато чмокнул ее в щечку. Яна вскинула руки, обняла его за шею:

– Мы опять не ходили в бассейн.

– Угу, – зарыл лицо в ее волосы Степа. – Прости, Янка, так получилось.

– Степа, мы с тобой год вместе, а ты еще не познакомился с моими родителями. Как это называется?

– Помню. Завтра у них ужин.

– Я третью неделю не ночую дома. Меня папа убьет.

– Он меня убьет, если ты пойдешь ночевать домой. У меня поджилки трясутся при упоминании о твоем папе. А будущей тещи я вообще боюсь.

– Да не волнуйся, завтра за ужином ты официально попросишь моей руки, и папа будет доволен. А маму бойся. Если ты ей не понравишься, не знаю, что и будет.

Степа вздохнул и дал себе слово, что завтра – пусть хоть наводнение случится, хоть светопреставление начнется – обязательно пойдет знакомиться с родителями Янки. Действительно, нехорошо до сих пор не познакомиться с будущими родственниками.

III. КОВАРСТВО

1

Утром Степа с огромным трудом разбудил Костю. Он тряс его, как грушу, стащил с дивана, а тот упал на пол, свернулся калачиком и продолжил спать, при этом что-то бубнил невнятно. Тогда Степан, набрав полный рот воды, прыснул ему в лицо. Костя приподнялся, вытер ладонями лицо, глаза и сказал:

– Заречный!.. Ты садист. Отвянь.

– Ты что, до сих пор пьян? – вытаращился Степа.

– Нет, – снова укладывался на диван Костя. – Голова трещит. Я умираю.

– А где пиво? – грозно навис над ним Степа. – Где мое пиво? Я его разве для того покупал, чтобы ты шлюх, больных сифилисом, поил?

– Сифи... У кого сифилис? – побледнел и без того бледный Костя.

– У твоей телки вчерашней! – безжалостно добивал его Степа. – Я ее еле-еле из-под тебя вытащил! Она же всем известная. Сифилис, гонорея – весь набор при ней. А ты чуть при всех ее... я вовремя пришел.

– При всех? – не помнил вчерашнего вечера Луценко. – Что ты этим хочешь сказать? При ком я ее?.. И кого я при всех?..

Степа едва не рассмеялся в голос, глядя на растерянного, опухшего, с побитым лицом Костю. Сдержался. Если не остановить сейчас разгул, все насмарку пойдет. Надо так пугануть, чтоб на всю жизнь зарекся напиваться до скотского состояния черт знает с кем.

– Да тут такое творилось! – схватился Степа за голову, припомнив, как это делали актеры на спектакле. – Откуда взялись собутыльники?

– Я, кажется, пригласил... не могу пить один, я ж не алкаш. Больше ничего не помню. Слушай, а я с этой... целовался?

– А то как же! И не только целовался. Она мне сама рассказала, что ты с ней делал.

– Мне в поликлинику надо... – проблеял Костя, похолодев как ледышка.

– Ну уж нет. Ты обязан провести операцию. Да сейчас еще и признаков болезни нет, а вот через неделю ясно будет: подцепил или не подцепил. Ой, да через три дня сам узнаешь, без врача. Но не беспокойся, гонорея быстро лечится, к тому же отучишься пить, при лечении от гонореи нельзя в рот спиртное брать. А вот с сифилисом похуже дело будет.

– Откуда ты такой подкованный? – проворчал Костя, потирая грудь. И вдруг простонал: – Какой же я дурак! А все ты, Заречный! Выставил батарею бутылок, я б один не справился. Дай кефира, он в холодильнике.

Кроме кефира, там ничего не было. Хорошо погуляли. Костя жадно глотал кефир из пакета, выпив полностью литр, упал на подушку, тяжело дыша.

– Так, – деловито сказал Степа. – Двухдневная пьянка отменяется, ты и так получил алкогольное отравление, это я не рассчитал, виноват, каюсь. Отдыхай... Ты куда?

– В душ, – еле поднялся Костя. – Помоюсь.

– Не вздумай, – толкнул его на диван Степа. – От тебя должно за версту нести потом, перегаром, дерьмом и т. д. Где деньги? Я куплю тебе чего-нибудь пожрать.

– В ящике стола, – указал Костя, выбросив руку, которая сразу безвольно упала. Степа выдвинул ящик. – Попить купи... «Фанты» холодной. И минеральной воды. И ряженки. И...

– В ящике денег нет.

– Были там, клянусь. Я не трогал, – Луценко от потрясения привстал. – Ты хорошо смотри! Под бритвой паспорт, под паспортом и лежат.

– Отлично! – съязвил Степа, а после принялся хохотать. – Мента еще и ограбили! Ты их поил, а они тебя ограбили. Нет, это же... Ты только никому не говори, засмеют. Сколько там было?

– Три с половиной штуки, – понуро промямлил Костя и с трудом поднялся.

Он добрался до платяного в шкаф, встал на стул и достал коробку. Заглянув в нее, с облегчением отодвинул коробку к стене, слез, покрывшись капельками пота. Опустившись на стул, улыбнулся:

– Монеты целые, а я уж испугался... Так, пойду разыщу... ты случайно не помнишь, с кем я пил?

– Нет. Но сифилисную девушку (Костя застонал) запомнил. Лежи, лежи, – и Степа заботливо помог ему добраться до дивана. – Я сам найду, деньги нам вернут. Нет, ну надо же, мента ограбили! Все, Костя, я поскакал. Вечером пойдешь на операцию...

– А до завтра нельзя подождать? Мне плохо...

– Нельзя, – отрезал Степа. – А то ты опять вздумаешь горе заливать в компании. Из квартиры не выходить. Это приказ.

– А поесть?

– Сказал же, сейчас принесу.

Не в магазин двинул Степа, а взял дома суп, рагу из говядины и картошки, принес Луценко. Спускаясь пешком – лифт не работал, – думал, что Янка ему послана свыше. Главное – не надо заботиться о еде, это очень экономит время.

2

Куликовского Степа нашел дома. А домик у него – кадетский корпус разместить можно. Степа, появившийся с утра да еще в личных владениях, вызвал удивление:

– Что, бомжатник разогнал? Уже?!

– Семен Сергеевич, – протянул Степа, – я не волшебник, я только учусь.

– Так за каким хреном приперся? – ласково спросил Куликовский. – Я имею право на отдых? На законный отдых?

– Конечно, – развел руками Степа. – Мне нужна такая малость, что и просить неловко, но без нее нельзя...

– Без вступления, – перебил Куликовский.

– Машина с водителем нужна.

– Ого, – без эмоций сказал Куликовский. Спокойно сказал так, что Степа не понял: рассердился он или нет. – На бомжей тратить бензин, машину добивать? А на своих двоих за ними гоняться не пробовал?

– Я, конечно, бегаю хорошо, – согласился Степа, но тут же возразил: – Только, когда они врассыпную кидаются, догнать их можно лишь на машине. Они тоже, когда надо, бегают хорошо. И мне бы водителя Толика, а?

Куликовский поскреб пальцами короткую бороду, потер усы. Думал, считал, во что обойдется бомжатник. Бомжи давно терроризируют людей на территории завода, всей милиции города пеняли не раз, что относятся к этой проблеме спустя рукава. Вычислил, что в случае удачи за бензин, запчасти и прочие непредвиденные расходы можно будет содрать с завода в три раза больше, опять же показатели повысятся.

– Почему Толика? – был следующий вопрос Куликовского.

– Потому что он не ноет, когда ночами приходится работать, – ответил Степа, а про себя дополнил: «И умеет держать язык за зубами».

– Свою больше не дам, – сказал Куликовский. – Один раз давал, хватит.

Был такой факт, помяли импортную тачку Кулика. Но в данном случае рассчитывать, что он даст свою тачку, глупо. Степа имел в виду совсем другой транспорт. А Семен Сергеевич, видимо, находясь под гипнозом Степана, угадал, какая нужна машина:

– Поезжай в управу, тебе выдадут милицейскую вместе с Толиком. Я позвоню. Но чтоб духу бомжей...

– Понял, понял, – приложил руки к груди Степа. – Да! Забыл сказать! Я в помощники взял Константина Луценко.

– Бери, бери, – великодушно разрешил Куликовский. – Но больше не появляйся, пока с бомжатником не разберешься. План есть?

– Обижаете, – с шутливой важностью сказал Степа.

– Ну-ну. И что ты намерен делать?

– Я сначала сделаю, – заговорщицки произнес Заречный. Но, видя, что Кулик собрался отчитывать его за сокрытие плана, заверил: – Все будет гуд, клянусь. Бомжи забудут дорогу на территорию завода.

– Ну добро, – сказал Куликовский и все-таки предупредил: – Только законными методами.

– Есть, – отозвался Степа и помчался в управу.

Пока он доехал на общественном транспорте, прошло около часа. Толик был уже на месте, широко заулыбался, увидев Степу. Под мышкой у него торчала пачка газет, наверняка с кроссвордами.

– Ну что, Толян, – сказал Степа, – по коням?

– Война бомжам! – вскричал Толик, залезая на место водителя. – Куда?

– В театр, – недовольно проворчал Степа, открывая дверцу. – Ну, Кулик! Самую паршивую машину выдал. Мы хоть доедем?

– Доехать доедем, может быть, – отшутился Толик. – Ладно, не дергайся, я ее подлечил, в ралли можно участвовать. А что, бомжи теперь в театре живут?

– Там живут лицедеи, очень занятные люди. А бомжи пока подождут.

У здания театра большие щиты, гласившие о ближайших спектаклях, были перекрыты надписями: «О спектакле будет объявлено особо. Билеты подлежат возврату в кассу театра». Степа прошел через двор к служебному входу, где его встретила пенсионного возраста вахтерша, перекрыв мощным станом вход. Показав удостоверение, Степа спросил, здесь ли Эра Лукьяновна. Вахтерша ответила, что директора нет и сегодня не будет. Тогда он поинтересовался, кто из руководителей находится в театре, вахтерша ответила, не уступая дорогу:

– Главный администратор, но она ничего не решает.

– Я хочу с ней увидеться.

– Эра Лукьяновна не велела пускать посторонних.

Заречного вывести из себя трудно, но вахтерше это удалось.

– Вы что, – скрипнул он зубами, – не понимаете, с кем разговариваете? Ну-ка быстро в сторону!

– Я сначала должна ей позвонить, – стояла насмерть вахтерша. Степан взял ее за плечи, переместил в сторону и прорвался-таки через кордон. Она вслед раскричалась: – Что вы делаете? Вы не должны... Меня с работы... Я милицию вызову.

Усмехнувшись, Степа открыл дверь администраторской. Главный администратор, с неприветливым полным лицом (очевидно, у нее выработан такой стиль), переговаривалась с кем-то по телефону. Бросив Степану:

– Минуточку, – продолжила слушать голос в трубке, лениво вставляя междометия и вырисовывая авторучкой бессмысленные завитки на листе бумаги.

Степа потоптался с минуту, поймал себя на том, что сейчас вторично выйдет из себя. Тогда как можно спокойней нажал на рычаг телефонного аппарата.

– Вы как себя ведете? – флегматично протянула администраторша, подняв на Степана ничего не выражающие коровьи глаза. – У меня важные переговоры...

– Да нет, это как вы себя ведете! – криво усмехнулся Степа, натянув маску мента-нахала. – У вас здесь что, особая зона? Одна не пропускала, вторая базарит по телефону, будто пришел посторонний чувак. К вам, между прочим, милиция приехала!

– Так бы сразу и сказали, – пробубнила она и сделала одолжение: – Садитесь. У вас на лбу не написано, кто вы и откуда.

– Короче, – Степа опустился на стул и бросил на стол перед ней программку, – мне нужны адреса и, если есть, телефоны всех из этого списка.

Долгонько она смотрела на желтенький лист, сложенный вдвое, с надписью: «Коварство и любовь». Степе показалось, будто администраторша впала в транс. Что ее так загипнотизировало? Он слегка подался корпусом вперед, заглянул в лицо администраторше. И догадался: она думает! Степа откинулся на спинку стула, постучал пальцами по столу, мол, быстрее соображай.

– И нужны адреса тех, кого уволили или кто сам уволился, – дополнил Степа.

– Сегодня не работает отдел кадров, – наконец вымолвила она.

– Ну и что? – не только удивился, но и разозлился Степа.

– Адреса там, – лаконично ответила администраторша.

– Вы не поняли, гражданка. Адреса мне нужны сейчас. Вызывайте отдел кадров, хоть все отделы, мне без разницы, но чтоб через час я получил список, – и встал.

– Я никого не имею права вызывать на работу без директора.

– А меня ваши проблемы не волнуют, – сказал Степа ласково-ласково по примеру Куликовского. – Я заеду ровно через час. И если вы не дадите мне список, привлеку к ответственности за помехи следствию.

Вылетев на воздух, Степа потер ладонями лицо, затем тряхнул головой, сбрасывая с себя некий груз, который взгромоздился на плечи, когда вошел в здание театра. Откуда он взялся, неужели от общения с администраторшей? Заречный терпеть не мог равнодушие в людях, это – уверен он – самые опасные представители рода человеческого, потому что их индифферентность позволяет мерзавцам чувствовать себя безнаказанными.

– Броненосец, – процедил Степа, имея в виду администраторшу.

Час разгадывали с Толиком кроссворды, а ровно через час Заречный стоял у служебного входа, который на сей раз оказался заперт. Степа взбеленился, принялся колотить по двери кулаком. Через несколько минут выглянула не вахтерша, а администраторша:

– Не стучите, адреса сейчас вынесут, их дописывает заведующая отделом кадров.

– Да, к вам прорваться невозможно, – съязвил Степа и вдруг изобразил понимание на лице. – У вас под театром, наверное, номерной завод, штампующий атомные бомбы?

– Не иронизируйте, это приказ директора, – сказала тягуче администраторша, словно пережевывала невкусные слова. – У нас три ЧП было за сутки, это меры предосторожности.

– Мда... ЧП... конечно... – пробормотал Степа, тут как раз принесли список. Изучив его, он указал на фамилии, в основном женские, внизу листа: – Это те, кто уволился?

– Которых выгнали, – уточнила администраторша.

– А за что их выгнали?

– Не нужны театру.

Исчерпывающий ответ. «Ладно, – решил Степа, – может, Волгина разговорит этот тормоз, она все же женщина». Но, прежде чем уйти, поинтересовался:

– Не скажете, кто из уволенных актеров хорошо устроился? У кого приличная работа, появились деньги? (Пауза. Броненосец опять думал.) Что, нет таких?

Вопрос не праздный. Все обиженные люди одинаковы по сути, одинаково смотрят на мир, одинаково несчастны. А те, кому удалось преодолеть трудности, подняться над ситуацией и включиться в жизнь, – разные. Эти способны взглянуть на проблему со стороны, дать более объективную оценку, поэтому они сейчас интересовали Степана больше. Чтобы выявить убийцу, необходимо знать, что подвигло его на такой шаг, а значит, необходимо вникнуть в обстоятельства, в будничную жизнь театра.

– Гурьевы вроде бы нормально устроились, – наконец-то родила администраторша, состроив мину, какая бывает у шеф-повара, когда он видит кастрюлю с прокисшим борщом. – Особенно она. Хм, бизнесменшей стала не ясно на какие деньги.

«А тебе хотелось бы, чтоб она улицы подметала», – догадался Заречный и, попрощавшись, рванул к машине.

– Так, подготовительный этап закончен, – пробормотал Степа, набирая на мобильнике номер. – Алло, я попал к Гурьевым?

– Да, – ответил девичий голос. – Папа в командировке, а мама на работе.

– Адрес, где работает ваша мама, не скажете? Мне срочно нужно увидеть ее по важному делу.

Девушка назвала адрес, Степан отдал команду ехать к офису Гурьевой.

3

Карина Гурьева, эффектная женщина примерно лет тридцати пяти, энергичная и стройная, в элегантном брючном костюме, встретила Степана приветливо, но с опаской:

– Заходите, садитесь. Выпьете что-нибудь?

– Если можно, кофе, – сказал Степан, устраиваясь в кресле у низенького столика.

Только увидев большие фотографии Гурьевой в гриме, висевшие на стене, вспомнил ее. Учась в школе, с классом ходил в театр, после даже сочинение писал на тему «Любимый артист». Степан написал о Гурьевой, был немножко влюблен в нее. Позже несколько раз бывал в театре, приезжая домой из академии, но спектакли все меньше нравились, в конце концов, детское увлечение забылось. Странно, Гурьева очень молодо выглядит. А между тем скорбные морщины должны были «украсить» лицо – как напоминание о коварных превратностях судьбы. Ничуть не бывало, за рабочим столом напротив Степана сидела мисс удача собственной персоной, излучавшая уверенность и благополучие. Карина совсем не похожа была на героинь, которых когда-то здорово играла. Нелепо, что ее выгнали из театра.

Она вызвала секретаршу, попросила принести кофе и конфеты.

– Кофе у нас великолепный, – сказала она, когда девушка ушла. – Не растворимый, поэтому придется подождать. Чем обязана? Неужели на меня заводят дело в милиции?

– Нет, нет, совсем не по этому поводу я пришел, – улыбнулся Степа. Гурьева произвела на него хорошее впечатление – Вы слышали о событиях в театре?

– Да, – помрачнела она. – Убийственная новость. Просто нет слов. Я в себя прийти не могу, из рук все валится. И что? Какое отношение это имеет ко мне? Я и муж обходим театр стороной.

– Понимаете, Карина Глебовна, мне очень нужно знать, что собой представляют работники театра, какая там обстановка, кто с кем воюет, и так далее.

– Меня давно не интересует, кто с кем там воюет. И знаете, сейчас я благодарна коллегам, которые меня выгнали. Надо мной не стоит выжившая из ума мегера и не лезет в мою личную жизнь. Не нужно выполнять глупые задачи бездарных режиссеров. Не надо при двенадцати градусах тепла на сцене делать вид, что тебе жарко, когда синеешь от холода. Не надо ждать дня зарплаты, а потом тянуть копейки и думать, как же прокормить семью. Независимость – большое дело. А когда ты еще и прилично зарабатываешь, то начинаешь уважать себя, на прошлое смотришь как на заблуждение молодости.

– И вы ни с кем из бывших коллег не общались?

– Почему же, общалась. С Лопаткиным, с Ушаковой...

– Да что вы! А с Ушаковым?

– С тех пор, как он ушел от нее, мы перестали видеться.

– Расскажите об Ушаковых, а то в театре я толком ничего не узнал.

– Неудивительно. Эпохи все боятся. Они даже в тюрьму сядут, если она велит.

– Еще ни от кого не слышал о директоре положительного мнения.

– А это удивительно, – тут же подхватила Карина. – Потому что они боятся ее и тогда, когда Эпохи нет рядом, поэтому обычно славят, в лучшем случае отмалчиваются.

– Они – это актеры, да? (Карина утвердительно кивнула.) А технический состав? Тоже дрожит?

– Еще как! Только не ищите убийцу среди техники, не тратьте время. Им делить с актерами нечего. – Зазвонил телефон, Карина взяла трубку. – Да?.. Извините, я сейчас занята, позвоните попозже... Обязательно, буду ждать. – Положив трубку, пояснила: – Это художник, он подготовил макет календаря для одной фирмы...

– Я постараюсь не отнимать у вас время, – понял намек Степа.

– Нет, нет, я не к тому... Лена Ушакова... это был близкий нам человек, понимаете? И мне не просто говорить о ней. Возможно, я буду предвзятой...

– Это ничего, нужное я отберу, – успокоил ее Степа, видя, что ей действительно очень сложно об этом говорить. Решил разрядить обстановку, в шутку спросил: – Так среди кого искать убийцу?

– Среди актеров, – на полном серьезе ответила она. – Это акулы. В каждой пасти по двадцать рядов зубов, сожрут и не подавятся.

– Не любите вы их, – сделал вывод Степа.

– К сожалению, мне не за что их любить. Поймите правильно, Степан... извините, не знаю отчества.

– Да бог с ним. – Секретарша принесла кофе и коробку конфет. Степа сладкое обожал, поглощал его в огромном количестве, поэтому, не стесняясь, принялся пить кофе с конфетами, надеясь, что его непосредственность сделает Гурьеву более свободной.

– Нелегко простить предательство, подлость, клевету, – сказала Карина, обводя указательным пальцем край своей чашки. – Я попытаюсь коротко, если получится. Ушаковы приехали в театр лет десять назад, мы с мужем уже работали. Оба сразу вошли в репертуар, играли много. Между ними были теплые отношения. Знаете, ходят разные слухи по поводу актеров, что они неразборчивы в связях, но часто актерские семьи крепкие. То, что потом произошло... – Карина не смогла подобрать нужных слов.

– «Нонцес какой-то»? – подсказал Степа, процитировав директора.

– А, так и вы заметили? – усмехнулась она. – Знаете, я словарь вела орфоэпических вывертов нашей директрисы с переводом. «Будем скупляться на базаре». Это значит: будем делать покупки на рынке. Каково, а?

– Думаю, человеку нельзя ставить в вину, что он плохо говорит по-русски, – мягко возразил Степа. – Это еще не преступление.

– Но не в театре, – категорично заявила Карина. – Директор – лицо всей труппы, он обязан правильно говорить, уметь общаться. В конце концов, учат иностранные языки, неужели нельзя подправить родную речь? Это основа культуры, разве не так?

– Не знаю, – оказался в тупике Степа. Ему очень не хотелось перед Гурьевой ударить в грязь лицом, однако решился на возражения: – Только я встречал людей, которые не умели выразить мысль, но с культурой у них был порядок.

– Не спорю, и я встречала таких людей, особенно в деревнях. Но они же не руководили театром. А у Эры Лукьяновны полное соответствие речи с ее поступками. Видите ли, ее необразованность – хоть она и имеет высшее образование, – ее нелюбовь к людям, пренебрежительное отношение к этике и привели к разрушению театра. Некультурный человек не может, не должен руководить культурой, я к этому вела.

– Вообще-то с вами трудно не согласиться, вы умеете убеждать.

– Наверное, человеку, не знающему театральной кухни, понять сложно, – сказала Карина с сожалением, заметив, что Степан несколько озадачен. – Тогда пойдем более простым путем. Театр это... это замкнутая система.

– Почему замкнутая? – поднял брови Степа. – Актеры на виду...

– На виду плод их труда – спектакль, не более. А то, что творится за кулисами, скрыто от посторонних и далеко не романтично выглядит. Актеры целыми днями находятся вместе, варятся в собственном соку. Актер думает о роли, живет ею, мечтает о ней, часто мечтает о роли товарища. Все. Остальная жизнь проходит мимо. Поэтому очень важно, чтобы руководители в театре были порядочные люди, тогда все службы работают четко, налажен творческий процесс, склоки сводятся до минимума. Поверьте, это так, я работала в нескольких театрах и могу сказать одно: если б после театрального училища сразу попала в этот театр, я бы закончила карьеру актрисы много раньше. Пришли некомпетентные люди, перекроили все по своему подобию.

– Вы хотите сказать, что с приходом Эры Лукьяновны...

– Да! – подхватила Карина. – Она занимала ответственный пост во времена Советского Союза, с приходом новой власти ее задвинули в контору, где она прозябала. Но, как говорится, свои своих не бросают, назначили директором! Она воспрянула духом. Первое, что усвоила, – как воровать. В этом смысле театр – раздолье. Начала с мелочи. Свои ношеные вещи оформляла через комиссионный магазин и «покупала» для театра, когда нужна была одежда для современной пьесы. Муж мой тогда был председателем профкома, человек он принципиальный, разумеется, принялся убеждать в нерациональных затратах. «Зато по-богатому», – ответила она. Понимаете, в театре – все игра, бутафория во всем. Поэтому со сцены натуральная кожа и прочие дорогие вещи часто выглядят дешевкой, а вещи, сшитые по эскизам художника и с подбором тканей, смотрятся дорогими. Еще проще объясню. Когда был дефицит на джинсовую одежду, мне сшили костюм из вельвета, который художник зафактурил под вареную джинсу. Чтобы грамотно одеть актера, художник специально учится, он знает, как вещь будет выглядеть под светом на сцене. Это понятно?

– Я понял, что Эре Лукьяновне мешали знающие люди, – сказал Степа, съев уже половину коробки конфет.

– Точно! – обрадовалась Карина. – Она быстренько избавилась от всех художников. Далее – декорации. Мы долго не могли понять, зачем тратить огромные деньги на каждый спектакль, ведь можно сделать подбор из старых декораций, тем более что приглашаемые художники разом полюбили сварную арматуру. Спектакли стали похожи друг на друга, сценическое оформление громоздким, а декорации варили и варили, железо негде было хранить. Потом нам, дуракам, разъяснили по секрету. Приходите вы к директору завода, говорите: «Мне нужно то-то». Он назначает цену, к примеру, двадцать тысяч. Вы: «Давай оформим сто по моим бумагам, а по твоим двадцать. Восемьдесят делим пополам.

– Ух ты! – воскликнул Степа.

– Ага, – осталась довольна произведенным впечатлением Карина. – Ну, ремонт вы уже догадываетесь как проводится?

– Естественно.

– Теперь костюмы. На каждый спектакль стали покупать неимоверное количество обуви и одежды на рынке наличными, а раньше мы играли в одних туфлях все спектакли. Покупали по одной цене, а в акте – ведь на рынке не было товарных чеков – указывалась сумма вдвое-втрое больше. Так во всем. Ее приятели, банкиры и предприниматели, перекачивали через счет театра аховые суммы, она брала проценты за услуги. Таким образом, Эра заручилась мощной поддержкой. Да, забыла еще один источник. Приглашенные режиссеры и художники договариваются на определенную сумму, скажем, на две тысячи долларов. Она платит вдвое больше. Половину извольте отдать Эпохе. И отдают, потому что такие деньги на дороге не валяются. Понятно?

– Что уж тут не понять, – сказал Степа, поражаясь изобретательности директрисы.

– Далее наступил следующий этап. Эре необходимо было самоутвердиться как женщине, а не только в руководящем кресле. Она принялась завлекать сначала моего мужа, он мужик видный, исполнял главные роли. Он не ответил на ее флюиды. Следующего удостоила вниманием Ушакова. Тот тоже никак. Тогда она принялась мстить... женам, мне и Ушаковой.

– Почему не мужьям? – удивился Степа нелогичности директора.

– Дело в том, что практически во всех театрах количество актрис значительно превышает мужской состав. У женщины в театре сложная судьба, ей во много раз труднее добиваться главных ролей, да и в пьесах почему-то больше мужских ролей. Мужской состав востребован, а вот женский... Поэтому, когда актриса получает роль, да в паре, а то и в тройке с другими актрисами, она кладет все силы, чтобы вырваться вперед. Но ее убрать проще, потому как заменить есть кем. Сначала Эпоха попыталась загнать нас на срочный контракт, но я быстро раскусила, что после окончания контракта последует увольнение, не подписала, уговорила и Лену Ушакову не подписывать. Однажды прихожу в театр, а на мою роль назначили другую актрису! Мотивировка – производственная необходимость. Какая необходимость! Я жива, здорова! Это фактически снятие с роли. Я пишу в двух экземплярах заявление, один оставляю себе, где требую объяснить приказ в письменной форме. Ответа не получаю. Снова пишу на имя директора, затем катаю мэру и прочим бюрократам. Я знала, что будут суды, и мне придется доказывать свою «творческую активность». Только для суда не имело значения, что я играла главные роли. Зато переписка дала обоснование, что меня намеренно выводили из репертуара для последующего сокращения. Одновременно я искала, чем буду заниматься, так как в театре, поняла, мне уже не работать...

– Почему же сразу не ушли, как только поняли все?

– О Степан! Вы не знаете, как затягивает эта петля. Не так давно мне легче было в омут броситься, чем уйти со сцены. Сцена приковывает к себе невидимыми кандалами, и ты становишься ее добровольным рабом. Вот как это выглядит.

– Похоже на болезнь, – вывел Степа.

– Абсолютно точно! Люди, пришедшие на сцену, в какой-то степени больные. Только ненормальный человек будет сносить унижения, нищету, оскорбления ради роли. И я болела, но выздоровела, спасибо Эре Лукьяновне.

– Ну а дальше?

– Дальше был выдвинут с ее стороны самый убойный аргумент: мы состарились. Нас с Ленкой и четырех актрис пенсионерок выставили на сокращение. А еще недавно действовал негласный кодекс, пенсионеров не увольняли, потому что знали: актер без театра сразу умрет. Тогда срабатывал фактор человечности. Но наше время что-то перекроило в душах, где-то отрезало, где-то прибавило, получилась Эпоха. Мне помогли отрубить концы как раз пожилые актрисы. На них страшно было смотреть. Растерянность, отчаяние, боль... Одна из них когда-то блистала, ее на руках носили, да и выглядит она великолепно, с королевской осанкой, необыкновенно красивая в своем возрасте. И вдруг такое свалилось на нее. Причем ролей на этот возраст масса, стоит только захотеть... Но эти женщины – живое напоминание Эпохе, что она сама стара. Вот когда у меня все внутри закричало: не хочу так! Меня сократили, я подала иск о восстановлении в суд, выиграла, а потом уволилась с мужем, мы уволились в никуда. Я доказала бывшим коллегам, что они дерьмо, ведь подписывались под моим сокращением друзья. Эпоха им откровенно сказала: «Всех уволю, кто будет мешать реорганизации театра».

– А что с Ушаковыми было?

– Я уговаривала Лену уйти. Она осталась, продолжила воевать. Ей снизили ставку, как бесперспективной актрисе. Ставки зарабатываются всю жизнь, это лицо актера. Представляете, что значит стать на один уровень с тем, кто недавно окончил театральное училище и не сыграл еще ни одной роли?

– Но у вас же есть какие-нибудь нормативные акты? У нас, например, могут лишить звания за провинность. Это крайняя мера.

– А у нас, как оказалось, да и в законодательстве тоже, нет четких разъяснений по этому поводу. Но Ленка боролась, я наняла ей адвоката, она выиграла этот суд. В конце концов, пошли гонения на Виталика, его перестали занимать в новых спектаклях. Когда женщина не у дел, она кое-как мирится, а вот мужчине такой груз не по плечу. Да! Я же не сказала самого главного! В театре есть серый кардинал – Юлиан Швец. Он взял в оборот Эпоху, разыграл дикую страсть. Она поверила, что способна внушить любовь, не боялась пересудов, выставляла напоказ свои отношения с Юлианом. И платила за рейтинг сексуальной львицы – он стал ведущим актером, руководителем творческого состава. Все подлые идеи исходят от Юлика. Этот серенький актеришка, и внешне серенький, до Эпохи был никем. Но теперь он распределяет роли, себе берет главные. У него и появилась идея уменьшить состав труппы, а высвободившиеся ставки распределить между собой. Вот вам еще одна причина, почему стали гнать из театра и почему вчерашние друзья превращались в Иуд. Юлику, кстати, не нужны сильные партнеры, они его переигрывают, следовательно, Ушаков мешал тоже. Виталик начал пить...

– Извините, что перебиваю, но мне показалось, в театре много пьющих.

– Там нельзя не пить, иначе повесишься.

– Вы вторая, кто так говорит, – сказал Степа.

– А кто первый сказал?

– Клавдия Овчаренко.

– Ой, ну эта лучше б молчала. Пьет она давно, у нее предрасположенность к алкоголю, отсюда совести нет. Агрессивно покорная рабыня.

– Как это? – не понял Степа. – Агрессивность вроде бы исключает покорность.

– Не всегда, – живо возразила Карина. В этой женщине, подметил Степа, странным образом уживались девчоночий максимализм и вполне здравый рассудок взрослой женщины. – Клаве потерять работу равносильно смерти, она ничего не умеет, кроме как играть. Когда у человека есть характер, он ставит перед собой новые цели, идет к ним. У Клавы характер на дне бутылки, потому и бросалась на всех, кто противостоял директору, как оголтелая фурия. Она отрабатывала право на место в театре, вот и все.

– Но тем не менее ее хотели отравить, подложили в сумку водку с ядом.

– Да что вы! Этого я не знала. Мне рассказали, что они пили с Галеевым, тот умер. Значит, достала кого-то. Хотя не понимаю, зачем травить Овчаренко, у нее ведь рак.

– А вы не предполагаете, кто в театре способен на убийство? – Карина задумалась, а потом отрицательно покачала головой. Степа спросил: – А как случилось, что Ушаков ушел к другой женщине?

Карина поднялась, поежилась, как от холода, отошла к противоположной стене, некоторое время постояла у нее спиной к Степе. Ее порыв был связан с накатившими слезами, которые она прятала от него. «Сильная женщина», – оценил он. Затем она вернулась к столу, достала сигарету.

– Пагубная привычка, еще с театра, – оправдалась, прикуривая. – Каждый день бросаю, с этой мыслью ложусь и поднимаюсь.

– Вам можно позавидовать, – улыбнулся он. – Это значит, у вас нет серьезных проблем, иначе вы думали бы о них, а не о сигаретах.

– Проблемы-то есть... а впрочем, вы правы. Когда на человека наваливаются беды, он пьет, курит и не думает о здоровье. А когда у тебя все складывается удачно, хочется жить, радоваться. Я ведь одно время тоже пила.

– Не верю.

– Правда, правда. Это было, когда меня третировали в театре. И муж пил. Сядем дома и потягиваем... Вот дураки были.

– А у вашего мужа дела как сложились?

– Работает в фирме у приятеля его заместителем, занимаются оптовыми поставками бытовой техники не только в наш город. Часто ездит за границу, учит языки.

– Я думал, он вам помогает.

– Помогает. Советами. И все-таки я презираю бывших коллег, – вернулась она к прежней теме. – Виталька был спонтанным человеком, с повышенной эмоциональностью, на этом и сыграли. У них не было детей, Лена сделала аборт, опять же из-за роли! Надеялась, что потом, когда-нибудь, еще родит, ан нет. Когда дома тебя ждет родное чадо, перипетии легче переносятся. А Ушаковы остались в вакууме, одни. Эра Лукьяновна, черт бы ее побрал, добивала Ленку и Виталика новыми судами. И артисты, гниды, выступали свидетелями в пользу директрисы, потом пробегали мимо, пряча глаза. Эпоха два спектакля сняла с репертуара, в которых Ушаков играл главные роли. Тогда-то Виталька сломался, пил, уходил из дома после скандалов, потом возвращался, начиналось все сначала. Лена как-то быстро сдала, постарела, перестала следить за собой... но это так понятно. Виталик оказался слабым человеком, испугался, что его выкинут, а он не сможет найти себе применение. Принялся заискивать перед Эпохой, а это явилось опасным симптомом для Юлика, понимаете, к чему веду? Поскольку Виталик мог отнять первенство в борьбе за мощи Мессалины и по всем внешним показателям выигрывал, Юлик его быстренько приручил, подпаивал и подсунул Аннушку.

– Кажется, Юлиан тоже пьющий...

– Ха! Запойный! Эпоха только и делает, что по врачам его возит да кодирует.

– А как можно подсунуть кого-то?

– Наивный вы, – усмехнулась Карина, потом заговорила грустно. – Это делается ненавязчиво. Подлый ум всегда ненавязчив. Юлик взял в оборот Ушакова, «открывал» ему глаза на «бездарную жену, которая мешает его карьере». А потом дал в новой пьесе роль любовника, его партнершей была Аня, молоденькая актриса. Ну, такое часто бывает: играя любовь на сцене, актеры начинают испытывать симпатию друг к другу, однако далеко не всегда симпатия заканчивается романом. А тут режиссер давал мизансцены с откровенными поцелуями, валянием на кровати, раздеваниями... В сложившихся обстоятельствах репетиции повлекли за собой бурный роман. Виталик искал повод поссориться с Леной, а потом ушел к Анне в общежитие. Ленка была раздавлена полностью, у нее остался один спектакль «Коварство и любовь» да пара выходов. Но на роль Луизы недавно назначили Анну. Короче, в недалеком будущем ее опять выставили бы на сокращение. Вот, пожалуй, и все. Мерзко.

Помолчали. Степа переваривал услышанное, закладывал в память, вычленяя из сумбурного рассказа Гурьевой последовательность событий. Карина закурила вторую сигарету, нервно мяла ее.

– Мда, садизмом попахивает, – сказал Степа. – Честно скажу, ваш рассказ впечатлил и немного огорошил. А чем вы объясняете подобную тягу к психологическому садизму?

– Мы с мужем пытались проанализировать, пришли к выводу, что всему виной несостоятельность и неудовлетворенность. Когда люди, подобные Юлику, добираются до власти, они подсознательно ненавидят мешающих людей и убирают их. Хороший специалист обычно любит свою работу, ею и занимается, совершенствуясь. Плохой специалист лезет в царьки. Юлик тому пример. Он ведь мечтал стать директором театра, надеется и сейчас, когда Эпоха уйдет, получить наследство. Потому присосался к ней.

– Наследство? Но это же не частное учреждение.

– Вот! – заерзала в кресле Карина. – Даже вы это понимаете. Но он и Эпоха почему-то решили, что театр – частная лавочка. А власти в этом им потворствуют.

– А Ушакова в последнее время ничего вам не рассказывала про обстановку? Может, у нее возникли трения еще с кем-то?

– Нет. Она замкнулась. Мы с мужем пытались вывести ее из этого состояния, в августе возили с собой на Домбай. Она отстраненно воспринимала окружающую красоту, была задумчивая, окликать ее приходилось по нескольку раз. О театре мы вообще не говорили, намеренно это делали, чтобы не бередить рану.

– Но ведь кто-то убил обоих, – рассуждал Степан. – Этот же убийца, зная страсть Овчаренко к алкоголю, пытался напоить ядом и ее. Должно что-то объединять всех троих. Или так: должен быть человек, которому помешали все трое.

– Я не знаю, – произнесла Карина с чувством полной растерянности. – Если б я могла вам помочь, а я хочу помочь! Погибли три разных человека, выбравших три разные дороги, их невозможно объединить в одно.

– Карина, – Степа забыл назвать ее по отчеству, настолько доверительно пошла беседа, – кто такая Люся?

– Люся? – оживилась она. – Это пирожное, пропитанное стрихнином. (Степа рассмеялся.) А если серьезно, Люся актриса по фамилии Сюкина. Наверняка изменила одну букву, потому что она самая настоящая Сукина. То в один стан бежит, посулят выгоду – в противоположный двинет. На всех собраниях стенографирует каждое слово. У нее дома тома записей хранятся.

– Она спектакль не играла, а пришла, – произнес Степа, заглянув в программку.

– Ну, этот флюгер постоянно подсиживает актрис, мечтая влезть в ту или иную роль. Наверное, Люська пришла на спектакль, прослышав, что на роль Ушаковой в «Коварстве...» назначили Анну, а Сюкина давно хотела играть Луизу, готовилась. У нее напрочь отсутствует самооценка, впрочем, сегодня в театре ни у кого нет нормальной самооценки.

– Отношения у Люси и Лены какие были?

– Кошка с собакой. Ленка ее терпеть не могла, как и я в свое время.

– Случайно мне удалось услышать: «Припомни, где он служил и за что медаль получил. Единожды убивший, убьет и вторично». О ком это?

Карина отвела взгляд в сторону, перебирая в уме коллег. Думала недолго:

– О Юлике. Да, да, о нем. В юности он служил в войсках МВД, охранял зону и убил при попытке к бегству заключенного, за что получил медаль и двухнедельный отпуск. Это официальная версия. А другую версию мне рассказал один актер. Вот вам еще пример жестокости. Этот актер покончил жизнь самоубийством, когда его выставили из театра. По его словам, Юлик сам послал заключенного за водкой, дал деньги на две бутылки. Одну для себя, а вторая предназначалась зэку за услугу. По этой версии Юлик намеренно убил человека, чтобы получить отпуск. Я в то время не поверила...

– А когда поверили?

– Когда началась травля меня, мужа, Ушаковых, других. Юлик ведь был нашим другом, мы много времени проводили вместе. Когда он связался с Эпохой, стал просто неузнаваемым, мы не предполагали, что он может быть оборотнем. Самое интересное: кого он терпеть не мог, те вдруг превратились в его сподвижников. Понимаете, актер, не испытавший признания публики, захотел поклонения от коллег, пусть фальшивого, но поклонения. Да не каждый умеет пресмыкаться, нам с мужем это не дано, не было дано это и Ленке, тем, кого выгнали. Правда, убрав с дороги сильных конкурентов, Юлик принялся истреблять и сподвижников. Ну, в этом есть закономерность, ему всегда нужен объект для борьбы. Он ведь не изведал кайфа, когда соперничаешь прямо на спектакле. Мы с Леной играли пьесу Болта «Да здравствует королева, виват!». Я играла Марию Стюарт, а Ленка Елизавету...

– Я помню, видел. Еще запомнил вас в роли Антигоны.

– Да? – приятно удивилась она. – Смотри-ка, я уж думала, меня никто не помнит. Так вот. У нас с Еленой шло настоящее соревнование – кто лучше сыграет. При том мы советовали друг другу, как провести сцены интересней, нам помогали мужья. Мы не встречались на площадке, но во время спектакля не уходили в гримерку, смотрели за игрой, получали от этого заряд и выходили на свою сцену, полные огня. Всего этого Юлик не знает, в хорошей игре партнеров видит козни против себя. Я думаю, что и раньше, близко общаясь с нами, он ненавидел нас за удачливость, поэтому, достигнув власти, избавился.

– Так это называется зависть, – вставил Степа.

– Конечно! Извините, я ушла в сторону. После службы Юлик два года просыпался из-за кошмаров, преследующих его каждую ночь. Ему снился убитый заключенный. Человек без вины, действительно исполнявший долг, не будет два года пребывать в кошмаре. Это уже мои выводы. Да, я теперь уверена, что он специально послал заключенного за водкой, намеренно убил, чтобы получить отпуск. Мне кажется, у него психология Раскольникова...

– Это который старушку топором грохнул?

– Именно. Раскольников позволил себе убить старуху, оправдываясь тем, что она приносит зло, а уничтожить зло – дело хорошее. Швец разрешил себе убить заключенного. Зачем жить преступнику? От него один вред. Но, перешагнув черту, Юлик остался за ней. И все, что в дальнейшем происходило с ним, он воспринимал по ту сторону черты. Поэтому мы для него уже были как средство достижения цели. По мере достижения ее он отбрасывал нас как мусор. Зачеркнув слово «нельзя», он решил «все можно». Знаете, Степан, скажу откровенно, Юлик мог подсыпать яд Ушакову. Потерять Мессалину... ему проще отравить Витальку. А Ленка в этом случае попутная жертва. Но отравить свою служанку Овчаренко... вряд ли. Он обожает поклонение, а она поклонялась ему как идолу. Что вы еще хотели бы знать?

– Пока данной информации достаточно. Если у меня возникнут вопросы, можно к вам обращаться?

– Не можно, а нужно. Лена была мне настоящим другом. Что мы с ней пережили! Я же не вдавалась в детали, как Эпоха купила прессу, радио, где нас склоняли, не стесняясь в выражениях. Называли бездарями, что мы не хотим работать, но хотим получать зарплату. Это было грязно, низко. Я думаю, что проявила недостаточно твердости, уговаривая Лену уйти из театра. Сейчас она была бы жива... Ай, что теперь говорить!

– Мне было приятно познакомиться с вами, – сказал Степа, вставая, и вдруг глаза его остановились на коробке, где лежала одна конфетка. – Я все конфеты съел!

– Говорят, сладкоежки – добрые люди, – улыбнулась Карина. У нее была открытая, красивая улыбка, а глаза все равно грустные. – Степан, найдите того, кто убил Ушаковых, пожалуйста, найдите.

– Постараемся. И вы, в случае чего, звоните, вот мой номер мобильного телефона. Не подскажете, кто еще из уволенных актеров доволен жизнью?

– Пожалуй, кроме нас, таких нет. Хотя... Марина Дмитриевна вполне довольна, кстати, я о ней сегодня говорила. Это она была кумиром города, а сейчас занимается в школе с детьми, кружок ведет, ездила на фестиваль.

– Спасибо, до свидания.

4

Едва Степан ушел, Карина сбросила с себя маску сильной женщины и по-бабьи разревелась.

Ленку можно было назвать членом семьи Гурьевых, настолько теплые и доверительные сложились отношения. Эпоха однажды пыталась их рассорить самым гнусным образом – назначила Ушакову на какую-то роль Карины, дескать, она моложе. Ленка отказалась, накатала докладную записку Эпохе, в которой изложила причины отказа. Докладной запиской Эпоха потом потрясала в судах, мол, зажралась артистка Ушакова, от ролей отказывается, а требует восстановления на работе. К счастью, Лену восстановили. Или к несчастью.

Невозможно поверить в нелепую смерть прямо на сцене. И никто из зрителей не догадался, никто! Если бы милиционер знал, как невыносимо тяжело далась беседа! Карина хотела поскорее остаться одна, поэтому ее рассказ был таким сбивчивым, непоследовательным, да и вообще выглядел злопыхательством сплетницы. У нее не хватило сил рассказать, как Ленка не так давно прибежала поздно вечером к ней домой. Влетела ошалелая, не снимая пальто, кинулась к бару, налив рюмку коньяку, выпила и закурила сигарету. Наблюдая за ее нервозностью, Карина, естественно, поинтересовалась:

– В чем дело? На тебе лица нет.

– Можно я у тебя переночую?

– Да что случилось, ты скажешь или нет?

– Виталик приходил, надумал вернуться.

– И ты по этому поводу так нервничаешь? – изумилась Карина. – По-моему, ты должна торжествовать.

– Какое уж тут торжество! – не разделила ее точку зрения Лена. – Мы с ним прожили пятнадцать лет, пятнадцать! На наши головы свалилось столько гадости... а он так цинично поступил! Бросил в самый неподходящий момент. Я осталась одна в четырех стенах, где все напоминало... А как мне было находиться в театре, слышать откровенные насмешки? Он и тогда меня не поддержал хотя бы словом. Почему?

– Лена, – подошла к ней Карина, опустилась на подлокотник кресла и обняла за плечи, – ты сейчас успокойся. Я, честно сказать, испугалась, что опять произошло что-то. Выпей еще, хочешь? Принести поесть?

– Не хочу есть. Я вообще ничего не хочу.

– Тебе надо поесть, ты превратилась в скелет. Послушай, а может... я, конечно, не знаю... ну, сорвался мужик, с кем не бывает... Разве нельзя простить?

– Простить? – вскинула на нее непримиримые глаза Лена. – Я не могу его простить, потому что прощать нечего и нечем. У меня внутри ничего нет. Я не знаю, как еще живу.

– Все наладится, вот увидишь, – исполняла роль сестры милосердия Карина. – Ты его любишь, несмотря ни на что, и он тебя...

– Ты так думаешь? – хмыкнула Лена. – Тогда слушай все. Виталик не просил у меня прощения. Он пришел, надеясь услышать это от меня.

– Что? – вытаращила глаза Карина.

Лене говорить было тяжело, являясь человеком самолюбивым, она никогда не жаловалась даже Гурьевым, не бросившим ее в беде. Нет, рассказывала, конечно, о событиях в театре и дома, но рассказы носили исключительно скептический характер. Карина, зная всю подноготную конфликтов, не лезла в душу подруге, догадываясь об истинных размерах переживаний. Ей казалось, что лучше не затрагивать скользких тем, бередивших и саму Карину, хотя она действительно была счастлива, оставшись без театра. И все же обида сидела где-то глубоко внутри, изредка просыпалась и точила.

Лена взяла вторую сигарету, щелкнула зажигалкой и долго смотрела на огонь, не прикуривая, словно раздумывала, а стоит ли курить. Карина не торопила ее, так как поняла, что сегодня подруга не сможет прятаться за личиной скептика. Все же закурив, Лена начала, не торопясь:

– Он приплелся выпивши, я, честно говоря, растерялась, поэтому пустила в квартиру. Виталик поставил на стол водку и сказал: «Пьем мировую, Елена?» Я сказала, что не пью из принципа, не хочу походить на многочисленных алкашей нашего театра. И еще спросила, зачем он пришел. Виталик сказал: «Но это же и моя квартира, и пока я твой муж». Я ответила, что он мне уже не муж, что он сам выбрал, где ему жить и с кем, на этом нам надо поставить точку. Попросила уйти. Тут его понесло. Он, оказывается, предоставил мне шанс все наладить, но я не захотела это сделать, поэтому он никуда не уйдет, а намерен жить с Анной в одной со мной квартире. Представляешь?

– Нет, не представляю, – созналась потрясенная Карина. – У него мозги высохли? Как он собирается жить в вашей квартире с Анной? Почему?!

– За комнату в общежитии платила Эпоха, так сказать, оплачивала жилье молодой специалистке, а теперь отказалась платить. Знаешь, чем мотивировала отказ? Только не смейся. Она не хочет «попустительствовать разврату»! Короче, платить им нечем, иначе придется воздухом питаться, их выставляют из общежития.

– Это действительно не смешно. Если бы я не знала нашу Мессалину, я бы тебе не поверила. Значит, она не простила Виталику, что не к ней он воспылал.

– Это еще не все. Виталик обвинил меня, что я сама во всем виновата, ну старая песня, ты знаешь. Якобы я сделала все, чтоб он ушел, но, поскольку не подала на размен квартиры, он подумал, я хочу вернуть его. В общем, нес бред без логики и смысла.

– Какой размен? – воскликнула Карина с возмущением. – Вашу двухкомнатную клетку невозможно разменять на две однокомнатные без огромных доплат!

– Он это прекрасно знает! – вспылила Лена, но тут же взяла себя в руки. – Такое впечатление, что он пришел поиздеваться надо мной. Мне вдруг непреодолимо захотелось набить ему морду, поэтому я убежала к тебе.

– Постой, ты оставила его дома? Не стоило это делать. Черт, а Игнат уехал...

– Каринка, представляешь, я не знала, с кем жила пятнадцать лет! Не подозревала, что он такой гнилой. Даже не изменяла ему...

– Зря, – взлетела с подлокотника Карина. – Я тебе советовала наставить ему рога, когда он ушел к Анке. Очень действенный способ удовлетворить самолюбие.

– И где бы я искала этот способ? На панель прикажешь идти? Чтобы услышать: «На тебе, тетка, доллар и вали отсюда, не порть галерею»? Я не знаю, что делать...

– Не психуй, что-нибудь придумаем...

– Он сказал, что Анна беременная... – выложила Лена.

Последняя новость вызвала красноречивую паузу. Карина живо представила, каково Елене было это услышать.

– Вот подонок! – произнесла она. – Хотя бы об этом не говорил тебе!

– Он хотел сделать мне больно, – залилась слезами Лена. – Ему это удалось...

Карина вновь подсела к ней, гладила по спине и волосам, не находя слов утешения. Видимо, Лена все еще любила Витальку. Или глубокое оскорбление раздирало на части душу Ленки, рождая ненависть. Собственно, ненависть сродни любви, так как объект ненависти постоянно с тобой, с ним живешь, о нем только и думаешь.

– Неужели нельзя расстаться цивилизованно? Обязательно причинять боль? – захлебывалась рыданиями Лена. – Что это? Как это назвать?

– Не знаю, – вздохнула Карина. – Иногда, Ленка, мне кажется, что в людей вселяются какие-то существа неземного происхождения, выедают нутро, и человек перестает быть человеком, а существо вселяется в следующего.

– Это все твои фантазии.

– Но другого объяснения у меня нет.

Они говорили полночи, а утром Лена попросила взаймы тысячу долларов.

– Зачем тебе так много? – спросила Карина.

– Начну оформлять продажу квартиры, думаю, он согласится поделить деньги. Сниму жилье... Не жить же нам втроем! И вообще, много надо сделать... попробовать переквалифицироваться, что ли... Я задержалась на подмостках, вот и долой с них. Не волнуйся, долг отдам, когда продам квартиру, я вообще у тебя в неоплатном долгу.

Карина подумала, что подруге действительно пора менять курс, сама уговаривала ее не раз об этом, потому не отказала. И Лена активно приступила к осуществлению плана, а через несколько дней произошло...

...Карина вздрогнула от резкого звонка. Телефон. Подняла трубку.

– Это Аня, Карина Глебовна. Извините, что отрываю вас от дел, мне необходимо с вами поговорить.

– О чем? – сухо спросила Карина, для полного «счастья» только Анны не хватало сегодня.

– Это не телефонный разговор. Пожалуйста, разрешите приехать к вам...

Слезы в голосе. Но бывшую актрису Карину Гурьеву, хорошо знающую, откуда берутся потоки из глаз, они не тронули.

– Тебе не кажется, что ты не по адресу обращаешься? – еще суше спросила она.

– Я знаю, что вы меня презираете, – всхлипывала девушка. – Я знаю, что не имею права обращаться к вам, но у меня нет выхода... Умоляю вас, хотя бы выслушайте... это очень важно... очень...

Карина задумалась. Неужели эти люди, которых вычеркнула из жизни, никогда не оставят ее в покое? Но что же такое произошло, почему эта нахалка так рвется к ней?

– Хорошо, – сдалась она, – приезжай.

– Спасибо, – послышалось в трубке, следом раздались гудки.

Карина достала косметичку. Ни одному человеку не застать ее врасплох, неухоженной и зареванной. Убрав косметику в сумочку, посмотрела на часы, затем подошла к окну – отсюда видно входящих в офис людей. Простояла у окна с час, не меньше. И вот заметила, как Анна перебегает дорогу.

– Может, стоило обо всем рассказать милиционеру? – спросила себя Карина, глядя на бегущую девушку. – Да чем это поможет? Ладно, приедет Игнат, решим...

Карина вернулась за рабочий стол, раскрыла папку и... ждала стука в дверь, поймав себя на том, что готовится играть роль бизнесвумен, заведующей концерном. В сущности, уйдя из театра, за два с половиной года укрепилась на предпринимательском поприще. Концерна пока нет, да скорее всего его и не будет, однако дела идут неплохо. Карина нашла местных инвесторов и оправдала их затраты. А занялась она издательской деятельностью. Смешно и громко звучит. Что же можно издавать в затрапезном городишке? Многое. Фирменные бланки, визитки, рекламные проспекты, приглашения, бухгалтерские документы и прочее. В прошлом году разработали проект красочных школьных дневников, выбросили на рынок всего две тысячи, их расхватали, хотя стоили не дешево. К сентябрю дневников выпустили уже десять тысяч, распространили не только в городе, но и в округе. В этом году продали их в соседние области. Мелочь? А прибыль оказалась приличная, во всяком случае не сравнить с зарплатой в театре. Поскольку Карина сумела объединить профессиональных журналистов, оставшихся без работы, они наладили выпуск газеты «Машенька», где каждая женщина находит массу советов для себя, начиная от семейных проблем и кончая сплетнями, кухней. Разумеется, одна страница посвящена рекламе, это тоже прибыль. Готовится новый проект – газета для мужчин. Раскупаются газеты с головоломками и кроссвордами. Местные поэты, которых развелось безумное количество, подыскивают спонсоров, за их счет издают брошюры маленьким тиражом. И никакой политики, ну ее к черту. Так что Карина вжилась в роль бизнесвумен. Настолько стало интересно жить, что скучать и страдать по театру просто некогда. Однако он протягивает щупальца, настигает...

– Входите! – откликнулась на стук Карина.

5

Клава была трезвая как стеклышко. Оттого сумрачная. Полдня убирала квартиру, чтобы хоть чуточку отвлечься от тягостных дум. Отвлечешься, как же! Не каждый день тебя потчуют водкой с ядом! То и дело веник или швабра застывали в руках, а Клава задумывалась о своей горькой доле.

Последнее время при знакомстве с людьми ей стыдно говорить, кем работает. «Актриса» для обывателя звучит... богато – как говорят местные жители. Он, обыватель, начитался мифов про западных звезд, потому думает, что и наши живут на широкую ногу. Нога-то широкая, да обуть ее не во что. Знакомится обыватель с Клавой и кого видит? Одета – хуже некуда, набор заболеваний без микроскопа заметен, в театре бардак, всему городу известный, но все интересуются подробностями. Перспектив никаких, разве что из обновок маячат белые тапочки, а из квартиры лежит путь на кладбище.

Вытирая зеркало в ванной комнате, Клава опять призадумалась, глядя на свое отражение, словно повстречалась с незнакомкой и теперь придирчиво оценивала ее.

– Вот так физия! – сказала отражению Клава. – Просто синяя слива.

Только сегодня заметила на носу мелкие лиловые прожилки. Такие же прожилки разрисовали и щеки. Ну, к мешкам под глазами привыкла, объяснение им находила – почки. И цвет лица... желтоватый. Нет, если нанести слой штукатурки на личико, вполне сойдет. Да зачем? Она уже никому не нужна. Четыре мужа имела, все четверо ее отставили. Пятого поздно заводить, да с такой пропитой рожей и не заведешь приличного человека. А так тоскливо одной, так муторно... рюмочкой и спасается. В общем, пить Клава не бросит, курить – и подавно. Единственной отрады лишиться? Что же тогда останется? Но вдруг по коже пробежал озноб, напомнивший о зигзагах судьбы. Впрочем, судьба здесь ни при чем, а завелась в театре подлая тварь.

– Какая же сука водку подсунула? – затрясло Клаву, горло перекрыл удушливый комок. – Меня хотели убить. Кому я помешала? За что?

Клаве расхотелось наводить порядок, собрала мусор в коридоре, полы сойдут и без влажной уборки. Нервная перегрузка потребовала разрядки. Клава принялась искать в загашниках спиртное. Заглянула в холодильник, на полках – как в магазинах советского времени – пустота. Достала потрепанный кошелек, пересчитала деньги вплоть до копеек. На бутылку самогона хватит, а на сигареты нет.

– Как мне надоело слово «нет», – чуть не плача, произнесла она. – Денег нет и не будет. Поесть нет. Выпить нет. Сигарет нет. Счастья и подавно нет. Почему так? Пойти ограбить кого, что ли? В тюрьме хоть не убьют.

Но, припомнив, что в тюрьме и выпить не дадут, Клава туда попадать передумала, а перевела тоскливо-мечтательный взгляд на пустые бутылки. Аромат, исходивший от них, пробудил сообразительность. Она налила в одну из бутылок немного водички, взболтала, аккуратно перелила в следующую, взболтала. Так делала несколько раз.

– Заодно помыла, – сказала вслух, отставляя бутылки. Сейчас подкрепится, пойдет и сдаст бутылки. Понюхав произведенный коктейль, осталась недовольна. – Помои.

Выпила. Эффекта, естественно, ноль. Один слабенький привкус. Клава надела пальто и побежала к самогонщице, надеясь выпросить взаймы, ведь еще надо купить еды.

Самогонщица отнеслась доверительно и с пониманием. Поскольку Клава является постоянным клиентом, дала пол-литровую бутылку под запись, заверив, что качество продукта высшей пробы. В наличии имелось двадцать четыре рубля с копейками. Клава купила в магазине хлеба, дешевых сигарет без фильтра две пачки и с голодной тоской проходила вдоль витрин, прицениваясь к дешевым продуктам. Где же они, дешевые продукты? И кто установил такие цены? Разве способен человек, получающий скромную зарплату, купить еду запредельной стоимости? «Вот уроды!» – думала про себя Клава, обливаясь слюной. Все же одно наименование обнаружила по сходной цене. Купила триста граммов дешевой ливерной колбасы, а у дома килограмм картошки. Целый пир закатить можно. На пике счастья возвращалась домой и столкнулась у парадного с Подсолнухом.

– Клавка! А я к тебе! – воскликнул Сеня.

Сто лет не появлялся, а тут вот он, с сияющей физиономией. С чего это? Клава не пришла в восторг от нежданного гостя, но сделала вид, будто обрадовалась. Странное дело, обычно она любит выпить в обществе, чтоб и поговорить, и расслабиться, и время убить. А сегодня никакого желания нет разделять скромную трапезу с кем бы то ни было. Не жадность тому причина, нет, Клава женщина компанейская, последним куском и ста граммами поделится. Просто сегодня каждый коллега рассматривался ею как потенциальный убийца. Кто знает, вдруг это Подсолнух, душка и обаяшка, подложил в сумку водку с ядом?

Подсолнуха она знала давным-давно, так давно, что иногда воспринимала его как брата, причем ненавистного брата, потому что Сенечка редкостная сволочь. Гадость так и норовит сделать. Завистливый, мелочный, подлость у него норма, за рубль продаст с потрохами маму родную. Начинали они в театре вместе, Клава раньше Сенечки получила звание, за что и претерпела от него немало. При любой возможности Подсолнух топил ее, а потом улыбался искренно, разыгрывая преданного товарища, мол, во имя ее блага старался, а то не ровен час сопьется Клавдия Овчаренко. Она, как дура, верила ему, пока Сеня не уморил свою жену. Это он, никто другой, довел ее. Все об этом знали, в кулуарах об этом толковали, однако ничего ему за это не было! Вот когда Клава по-настоящему стала бояться Подсолнуха. Не простак был Сеня, как о нем думали, предугадать его ход конем невозможно. Он сначала затаится, а потом как ударит... и наповал. Возникла мысль, что Сеня состоит из ненависти. Все правильно! Он ненавидел тех, кто талантливей и красивей его уродился, кого полюбила удача, кто лучше него. А ведь сам Подсолнух неплохо пристроился при Эре Лукьяновне, она платит ему за каждый спектакль! Подумать только! Раньше за то, что ты выходил на сцену, тебе и платили зарплату, а сегодня зарплата – это само собой, а сверх зарплаты еще идет плата за спектакли плюс надбавки. Только далеко не все находятся в таком привилегированном положении. Вот за что идет драчка в театре. Вот потому роли и стали предметом не только престижа, а и заработка. Чем больше выходишь на сцену, тем больше получаешь! Потому совесть – признак атавизма – многим мешала. Сеня первый избавился от нее. Потому Подсолнух и помогал Юлику расправляться с талантливыми артистами, чтобы самому играть много. А как выжить мужиков? Просто! Надо выжить их жен. У Клавы же ставка плюс надбавка за контракт – в размере месячной зарплаты. Она в лучшем положении, чем многие, а все равно не хватает! Кстати, Сенечка Подсолнух никогда рубашку не рвал на груди в защиту директора и Швеца в отличие от Клавы, а на лучшем счету у них. Так за что она продала душу дьяволу, или Эпохе с Юликом? За рак в груди? Несправедливо жизнь устроена!

Подсолнух, войдя на кухню, сразу поставил на стол бутылку дорогого коньяку, банку паштета и с полкило вареной колбасы. Расщедрился чего-то! Клава принялась чистить картошку для жарки. Сеня открыл паштет, намазывал его на ломти хлеба.

– Слушай, – сказал он, – ты что-нибудь понимаешь? Что творится?

– Не понимаю, – хмуро ответила она. У нее уже язык опух отвечать по телефону членам коллектива, что Галеев умер из-за ампулы в заднице. Но сама-то она знает, что почем.

– У меня телефон обрывается, – сказал Подсолнух, открывая бутылку коньяку. – Звонят и спрашивают, правда ли, что в театре неизвестный маньяк косит актеров. Не знаю, как и что отвечать. Я взял да и сбежал к тебе.

«Я тебе не любовница, чтоб сбегать ко мне», – подумала она. Впрочем, когда-то был такой факт. По молодости и по пьяни случилось на гастролях. Развития их отношения не получили, в дальнейшем ни словом не упоминали ту ночь, словно ее и не было. Своих мужчин Клава любила до самозабвения, жаль, не оценили они этого, а к Сене тогда даже симпатии не испытывала. После того случая решила больше не увлекаться спиртным, но, как говорится, свинья грязь найдет.

Подсолнух налил в рюмки коньяка, по кухне распространился терпкий аромат, ударил в ноздри, одурманивая. Сеня подал ей рюмку:

– Давай, Клавка, выпьем! Что-то сердце давит. Беспокоит меня что-то, а что – не пойму. Ну, поехали?

Клава задержала рюмку у рта, глядя в нее. Аромат обволакивал, словно туманом, кружил голову. Вкус коньяка она уже чувствовала на языке, в горле пересохло, рюмка все ближе приближалась ко рту... Но, бросив на Сеню рассеянный взгляд, Клава дрогнула, вернувшись из виртуального опьянения в реальность. Подсолнух не пил. Он держал рюмку и ждал, когда выпьет она. Его два мутно-голубых глаза гипнотизировали Клаву: пей, пей! Она, подчиняясь гипнозу Подсолнуха, поднесла рюмку к губам и вспомнила: ночь, курилка, Галеев, водка, труп. А Подсолнух все ждал, не спуская с нее рыбьих глаз... «Он пришел убить меня!!! – задохнулась Клава. – Это он подложил мне водку!..»

6

На поиски Марины Дмитриевны Степа потратил два часа. Звонил домой – никто не брал трубку, приехал в школу. Его посылали то на один этаж, то на другой, выяснилось, что она «только что ушла»! Опять принялся названивать домой, пока она не ответила.

– Вас беспокоят из милиции, можно к вам подъехать?

– А что я такого натворила? – раздался приятный низкий голос.

– Насколько нам известно, вы ничего не натворили. Нам нужно с вами поговорить.

– Вам больше не с кем поговорить? – посочувствовала в трубке Марина Дмитриевна. – Ну, тогда приезжайте.

– А она с юмором, – отметил Степа и назвал Толику ее адрес.

Ни за что Степа не назвал бы ее старухой. Она не укладывалась и в понятие «пожилая женщина», хотя ей шестьдесят пять или даже больше. Это просто женщина в возрасте, статная, с тонкими чертами лица, аристократичными руками в крупных перстнях, строгом платье и со строгой прической – зачесанными назад волосами, собранными на затылке в пучок. В комнате развешано множество ее портретов и тоже в гриме, как у Гурьевой в кабинете. Степа подумал, что скорее всего прошлое для этих людей – важная часть настоящей жизни, их гордость.

– Я постараюсь не мучить вас долгим разговором, – сказал он, садясь на диван напротив Марины Дмитриевны.

– Да не суетитесь, времени у меня вагон, – и села прямо, не согнув спины.

– Вы, наверное, уже прослышали о событиях в театре?

– Разумеется, – печально вздохнула Марина Дмитриевна. – Я потрясена, если не сказать больше. Счастье, что меня там нет.

– Скажите, из-за роли актер пойдет на убийство?

– На моей памяти такого не припомню, – пожала плечами она. – Склоки, сплетни, подхалимаж – этого сколько угодно, а вот убить... Погодите!.. Да! Был такой случай. Ходили слухи, что в оперном театре один певец подарил бутылку вина с ядом любовнице соперника. Они выпили и... вот дальнейшее не помню, давно было. А в драматическом театре, кажется, подобного не случалось. Время было другое.

– В чем же выражалось это «другое время»?

– Хм, – усмехнулась она и посмотрела на Степу с неким превосходством. – Молодой человек, вы же работаете в органах, должны знать, что переломные моменты в государстве всегда связаны с массовым помешательством. В мое время все жили практически одинаково. Кто-то чуть лучше, кто-то хуже, но стабильно, копья ломать было не из-за чего. Призвание расценивалось как дар небес, люди творческих профессий пользовались любовью и уважением. Будь сейчас то время, меня не выкинули бы из театра. Но наступили перемены, хлынул поток информации, из которого было нетрудно уяснить, что мы жили плохо. Появилось много такого, чего захотелось иметь, одновременно снизился жизненный уровень. Но и возможностей стало больше. А что касается конкретно театра, он стал не востребованным в провинции, актеры тоже. Западное кино просто вытеснило поначалу театр, мы играли для пяти-десяти человек, когда мест в зрительном зале пятьсот. По России закрывались театры. Это все породило страх остаться без работы.

– Но ведь вы сами сказали, что появились возможности, – позволил себе перебить Марину Дмитриевну Степа. – Почему бы и актеру не попробовать силы в другом деле?

– Понимаете, молодой человек, – снова усмехнулась она, – актерами рождаются. Это бог распорядился наделить кого-то талантом. Сколько у нас в городе жителей? Около трехсот тысяч? Вот. А актеров, включая пенсионеров, человек сорок с небольшим. Таких городов в России тьма, и театр есть далеко не в каждом.

– Угу, я понял, это люди избранные, так?

– Совершенно верно. Это их беда и счастье. Но среди актерской братии есть более талантливые, есть менее, как в любой другой профессии. Только здесь еще огромную роль играет тщеславие. Хорошо, если тщеславие зиждется на таланте, а вот когда оно голое, актер при определенных обстоятельствах превращается в монстра. Перемены в государстве плохо отразились на человеческом факторе, в нашем театре особенно.

– А точнее, в чем причина?

– В деньгах, – снисходительно улыбнулась она. Степа едва не подпрыгнул, все же не в ролях дело, а деньги тут замешаны, он так и думал. А Марина Дмитриевна добавила все с той же снисходительной улыбкой: – Еще в тщеславии, самолюбии, зависти. Видите, причины одни на все тысячелетия, разные только люди.

– И большие деньги? – поинтересовался Степа.

– Что вы, миленький! – рассмеялась она, всплеснув руками. – В том-то и убогость дележа, ведь делить все равно нечего. Или, скажем, так: мизер не стоил тех жертв, которые последовали. Сейчас объясню. Раньше платили в театре только ставку от ста до ста восьмидесяти рублей. Все. Мало – подрабатывай, что и делали актеры. Теперь придумали контракты. По контракту вам могут платить, сколько посчитает нужным директор. А чтобы внести в коллектив раздор, директор разработала с Юлианом Швецом сетку оплаты труда. Это прежде всего ставка, далее идут надбавки. То есть по контракту вы получаете определенную сумму, а за роли отдельно. К примеру, вы за месяц сыграли двадцать спектаклей, так вот, за пять вам не платят, это входит в ваши обязанности по контракту, а за остальные пятнадцать вы получите по разовой ставке. В итоге выходит еще один-два ваших оклада, у некоторых больше. А надбавки дают за верную службу... понятно?

– В общих чертах, – не совсем разобрался Степа. – А «плохой человеческий фактор» в чем выражается?

– В количестве ролей. Дабы часто выходить на сцену, нужно, чтобы вас занимали постоянно. Пошла нездоровая конкуренция. Юлику явилась идея, он ее преподнес директору, что слишком много актеров в труппе. Их по штату было сорок. Если уменьшить наполовину, ставки уволенных можно дополнительно поделить между собой.

– Я плохо разбираюсь в бухгалтерии, но ведь это, кажется, нарушение финансовой дисциплины.

– О чем вы! Директор столько нарушает, что ее давно следует посадить в тюрьму, однако не сажают. Так вот, принялись истреблять хороших актеров труппы, чтобы, не дай бог, если возникнут снова перемены в театре, крепких актеров и близко не было.

– Так как они станут играть вместо нынешних фаворитов? – уточнил Степа.

– Конечно.

– Что за человек Юлиан Швец?

– Дерьмо, – лаконично изрекла актриса.

– Ясно, – усмехнулся Степа. – А Подсолнух?

– Не хочется мне опускаться до уровня сплетницы... но отвечу: дерьмо.

– Прошлой зимой у него погибла жена, – напомнил Степа и вопросительно посмотрел на Марину Дмитриевну, надеясь услышать ее мнение и по этому поводу.

– Да, – нахмурилась она. – Сенечка по натуре садист, с черной душой и каменным сердцем. Он с женой с первого класса дружил, потом поженились. Очевидно, надоела она ему за столько-то лет. Детей не было. Сеня при людях порхал вокруг жены, а наедине измывался. Как-то она пыталась под поезд броситься. Жена Сенечки, бедная, не представляла, куда от него деться.

– А Башмакова Нонна и ее муж? Что они собой представляют?

– Ну так, ни рыба ни мясо. Когда начались все эти реформации, они тоже попали под снос. Боролись. Потом упали на коленки перед директором. Понимаете, всех погубил страх остаться без театра. Вместо того чтоб объединиться и остановить разгул негодяев, все постепенно сдавались в плен, а кто не сдался, того выпихнули. В конце концов, они все равно останутся без театра. Искусство не живет на гнили.

– И все-таки я не совсем понял, какую роль сыграла Эра Лукьяновна. Какие внесла перемены? А как было до нее в театре?

– Когда-то это был родной дом, куда стремились и в свободное от работы время, дом, без которого трудно было представить свое существование, – печально начала Марина Дмитриевна. – Актеры мечтали о грандиозных ролях. Мечты пошли прахом, ведь с такой малочисленной труппой не поставить ни один серьезный спектакль великого драматурга. Какие там Арбенины, Гамлеты, леди Макбет и Клеопатры! Народу не хватит. Было когда-то время и самостоятельных работ, которые потом брали в репертуар, и творческих открытий, и гастролей, и дружных банкетов в честь премьеры. Банкеты существуют и поныне, но технический персонал к ним не допускается, как более низкая каста. Таким образом, Эра разбила коллектив на два стана: технический и актерский. Далее два стана разделились на более мелкие группировки. Наверное, в такой атмосфере лучше быть кошкой, которая гуляет сама по себе, хотя и этот вариант неприемлем. В данном учреждении культуры необходимо принять определенную сторону. Да, да, недавно театру был дан именно такой статус – муниципальное учреждение культуры, сокращенно театр МУК.

– Жутко звучит, – вставил Степа.

– Название себя оправдывает. С назначением Эры атмосфера в театре накалялась с каждым годом. Но она рапортовала в администрацию и область о высоких показателях, важных мероприятиях, интересующих только бюрократов, привыкших иметь дело с отчетами на бумаге. Как будто мы производим трубы или выращиваем овощи! Показатели были высокие, а спектакли так себе, актеры потеряли кураж, пользовались штампами, выглядели замученными и затравленными. О творчестве давно нет речи, хотя многие уверяют, что Эра – переломная эпоха в жизни театра, вывела его из кризиса, внесла новую, живительную струю. Так родилась кличка – Эпоха. Ей шестьдесят восемь лет...

– Да что вы! Я бы дал ей все семьдесят, – откровенно подлизался Степа.

– А ходят слухи, – хитро прищурилась актриса, – что парочку годков она себе убавила. Зато ее энергии может позавидовать любой. Складывается впечатление, что Эре вживили вечный двигатель. Когда она приходит на работу, об этом узнают в самых отдаленных уголках – ее грозный голос слышен повсюду. Она не просто громко говорит, она орет. Орет на всех, кто попадается на пути. Причину покричать находит без труда, по ее мнению, работники театра бездельники и дармоеды. Она долго не могла разобраться в механизме театра, ее поначалу поражало многое. Актеры заняты далеко не всегда в репетициях, а остальное время почему им засчитывается? Кто играет в главных ролях, а кто играет в эпизодах, так почему и тем и этим заведующий труппой пишет восьмичасовой рабочий день? Так же обстояло дело и с техникой. Эре объясняли, что у работников театра ставки, что так распорядилось государство, что сегодня актер играет маленькую роль, а завтра Гамлета, на подготовку к Гамлету невозможно подсчитать затраченное время, ибо актер работает и во сне. А чем можно измерить слезы, нервы? А маленькая зарплата? А паршивые жилищные условия, а... Эру не убеждали доводы. И завела она журнал посещаемости: пришел – распишись, ушел – распишись, во сколько ушел. Потом потрясала перед труппой журналом: «Вы все недорабатываете, я установлю почасовую оплату!»

– И угрозы удалось осуществить? – подогревал ее Степа.

– Не удалось, – торжествующе произнесла Марина Дмитриевна. – Театр – это бюджетная сфера, зарплаты узаконены правительством, Эра не вправе платить меньше нормы. Тогда она с воодушевлением взялась за контракты и насильно заставляла их подписывать. Условия были зверские: актер не имеет права подрабатывать, самостоятельно выступать по телевидению, давать интервью, плохо отзываться о директоре, вступать в политические партии. Короче, контракт состоял из одних пунктов «не имеет права». Чтобы не слыть тираном, допустила маленькую сноску: на любой вид деятельности следует спрашивать разрешение у директора. Разумеется, на почве насилия возникли конфликты, ведь постоянные работники, подписав контракт, становились временными, да к тому же директор заключала контракты только на год. Эра попыталась избавиться от бузотеров.

– Как?

– Да сократить. Но сокращение дело хлопотное, враз его не осуществишь, нужно время, чтобы вывести актеров из репертуара. Под сокращение подвела базу – слишком большая труппа, аж сорок человек! Город, мол, не может содержать столько актеров, хватит и половины. Постепенно она снимала спектакли, даже приносившие доход, в новых пьесах бузотеров не занимали. А еще недавно ими восхищался город, жители покупали билеты на того или иного актера, чтобы посмотреть его в новой роли.

– Я слышал, что и сокращения потерпели фиаско.

– И актеры, – махнула рукой Марина Дмитриевна. – Актер должен учить роль! А мы тщательно учили трудовое законодательство. Потом, после скандалов и грязи, либо уходили по собственному желанию, плюнув на творчество, собственный дар и маленькую зарплату, либо оставались бесправными и униженными в храме, который превратился в своеобразную тюрьму.

– Возникает сам собой вопрос: а где режиссеры – наипервейшие люди в театре? Кажется, даже школьнику известно, что спектакли ставит режиссер, он и решает, кому играть или не играть.

– Приятно иметь дело с образованным милиционером, – бросила комплимент Степе Марина Дмитриевна. – В том-то и дело, когда Эра обосновалась в директорском кресле, она вдруг поняла, что является не совсем полноправной хозяйкой. Есть единицы в штатном расписании, которых актеры беспрекословно слушаются, иногда и боготворят, а она всего-то заведует печатью и финансами. Всего-то?! А с какой стати? Эра решила изменить установившийся порядок и, прежде чем начинать коренные изменения, упразднила режиссеров. Она создала им такие условия, при которых те попросту дунули прочь. Да и кому понравится ссориться из-за каждой тряпки, рейки, стула? Когда режиссер требовал выполнить в точности декорации и костюмы, она отвечала: нет денег. Ко всему прочему, беспардонно лезла в концепцию спектакля, указывала, как надо играть, как ставить, как кланяться перед зрителем, петь и танцевать. Театр оголился, а новых режиссеров на свободные вакансии она не брала, воспользовавшись правом работодателя. Приглашала на постановку со стороны, сосредоточив власть в своих руках. Разумеется, в труппе нашлись те, кто поддерживал в начинаниях директора, рассчитывая на выгоду – роли, повышение оклада, мало-мальские льготы. Эра ввела массу новых правил: хочешь посмотреть спектакль – купи билет (актеры не исключение); занят – не занят в репетиции – приди и распишись (многие живут далеко, и тратить деньги на бессмысленную поездку накладно); если не занят, то дальше вахты заходить в театр нельзя и тому подобное. В общем, сплошной идиотизм.

– И откуда такие берутся? – произнес Степа.

– Да все оттуда, – фыркнула она. – Где штампуют чиновников? В местном управленческом аппарате. Когда она работала в Белом доме, подчиненные так же ее ненавидели, как и в театре. Неудивительно, ненависть рождает ответное чувство. Возможно, она бывает доброй и щедрой, воспитанной, а не хамкой, но этого никто не видит. Место и делает из нее монстра, который только в страшном сне привидится, однако Эра не единичное явление в провинции.

– А теперь скажите, только честно, вы кого подозреваете?

Она думала долго, затем развела руками:

– Всех и никого.

Степа попрощался, вышел на улицу и остановился, всматриваясь в хмурое небо. Заметно похолодало. Не бесполезные беседы провел, выстроил модель театра, это очень важно. Теперь можно покопаться в частностях. На сегодня опросов довольно, осталось осуществить два плана: знакомство с родителями Янки и операцию «бомжик».

Первый план вызвал нервную дрожь. Ужин, мама, папа и все такое – жутко сложное дело. Как они воспримут мента за своим столом? Мама врач эндокринолог, папа стоматолог, к обоим очереди на прием, живут не бедно. А Степа дочь у них увел, поселил в общежитии, никак не доходят руки до женитьбы, в глаза родителей не видел. Честно признаться, желания видеть их не имеет.

– В секонд хенд, – бросил Толику, залезая в машину.

Толик привез его в магазин, где Степа долго рылся в самых паршивых шмотках. От скуки Толик помогал ему перебирать тряпье.

– Зачем тебе? – спросил он, когда надоело вдыхать специфический запах.

– Для маскарада. Костюм бомжа смастерить надо. Только здесь все чистое, хоть и вонючее, а мне нужно...

– Так бы сразу и сказал, елки-палки! – воскликнул Толик. – Ну-ка едем ко мне, у меня на чердаке такое барахло...

Степа и Толик вернулись в машину.

7

– Ты чего? – спросил Подсолнух застывшую с рюмкой Клаву. – Пей.

– А ты чего не пьешь? – задала законный вопрос она.

– Жду, когда ты пригубишь, я ж воспитанный, пью после дам.

Круглое, красное и потное лицо Сенечки было полно неподдельного удивления – Клавка не набрасывалась на коньяк! Да она должна, по идее, вместе с коньяком рюмку проглотить, а не стоять, дебильно уставясь в нее.

– Клавка, ты меня поражаешь! – ситуация забавляла Подсолнуха, он расхохотался. – Я принес коньяк! Слышишь? Коньяк пять звездочек!

«А сам не пьешь», – чуть не сказала Клава, придумывая одновременно, как тактично, чтобы не вызвать подозрений о своих догадках, отказаться. А чего это стоит?! Внутренности аж судорогой свело от жажды! Нутро отвергало разум, нутро согласно принять и яд. Только наличие самогона в сумке подчинило нутро.

– Запах ванили, – сказала Клава и для видимости понюхала коньяк, скривив губы. – Не выношу запах ванили. Меня от нее тошнит.

– Не нюхай, – посоветовал Подсолнух.

«А сам так и не пьет», – подумала она, затем поставила рюмку на стол:

– Вывернет наизнанку, если выпью.

Подсолнух поднес свою рюмку к носу, принюхался.

– Да выдумки это твои, не пахнет ванилью, – сказал он.

– Пахнет, пахнет. Воняет просто...

– Ну, как хочешь. – Сеня Подсолнух собрался выпить... да не выпил! А поставил рюмку на стол. – Так не пойдет. Давай сгоняю в магазин и куплю тебе... что купить?

– Водки, – без энтузиазма протянула Клава, глядя на него исподлобья.

– Чудная ты сегодня, – проворчал он, вставая. – Ну, ладно, жди.

Он ушел за водкой, а Клава очумело заходила по кухне, приговаривая:

– Что же это? Делать что, а? Это он. Сейчас принесет, выпью, а там... как Галеев. В милицию позвонить, а? И что скажу? Меня хочет отравить заслуженный артист России Сеня Подсолнух... Не годится, не поверят. Так что же делать?

Машинально Клава достала самогон, выпила треть бутылки залпом. Села на табурет. Ух, хорошо пошла, прямо по позвоночнику, по позвоночнику сверху вниз. Не обманула самогонщица, хороший продукт всегда не с желудка начинает действовать, а с позвоночника. Клава ожила. Смелость откуда-то взялась:

– А вот придет он, я его прямо так и спрошу: «Сенька, ты случайно не отравить меня вздумал, а?» И посмотрю, как он вертеться будет. Раскошелился на коньяк и водку! Думает, я дура недогадливая. Шиш тебе, Сенечка. Сам травись, протокольная морда, сколько влезет, а мне...

Шкворчала картошка, издавая дымок. Клава подскочила, принялась переворачивать подгоревшую картошку, а тут звонок в дверь. Сеня вернулся. Открыл водку, поискал чистую рюмку, налил.

– Ну иди, Клавка. Горелым воняет. Картошка, что ли?

– Ну да, пригорела, – сказала Клава, нехотя подсаживаясь к столу. Вот сейчас прямо и спросит. – Слушай, Сенька, ты случайно... не знаешь, что за отравитель у нас в театре объявился, а?

– Вот и меня этот инцидент волнует. Ну, держи свою водку, а я уж коньячок...

Чокнулись, Клава поднесла к губам рюмку, задержала ее у рта, исподтишка наблюдая за Подсолнухом. Вдруг рот открылся у нее сам собой: Сеня опрокинул коньяк! Не на пол, а в себя! Это ж получается, яда в нем нет? Сеня не стал бы пить, подсыпав яд собственными руками. Зря, выходит, от коньяка отказалась. Клава глядь на свою рюмочку, а она пустая. Озадачилась: «А я когда успела выпить? Или он забыл мне налить?» Но во рту ощущался водочный привкус, значит, все-таки Сеня налил, а она не заметила, как выпила. Клава беспокойно заерзала на стуле, словно села на гвоздь. Не новая мысль, правда, уже слегка туманная, просигналила: в водке отрава, отрава в водке.

– Ну и хрен с ней, – вслух сказала Клава навязчивой мысли.

– С кем хрен? – поинтересовался Подсолнух, любезно протягивая ей толстый ломоть колбасы на куске хлеба.

– Со всеми, – махнула рукой Клава, отправляя бутерброд в рот. – Все осточертели. У меня и так жизнь не рафинад, а меня какая-то сука хотела отравить, представляешь?

– Клавка, ты что, от одной рюмки так окосела? Ну, даешь!

– Ой, Сеня, при чем тут рюмка? Рюмка совершенно ни при чем. Я окосела от... напряжения. Нервного. Тебя не травили? Нет? А меня да. Разницу чувствуешь? Налей.

Подсолнух наполнил ее рюмку водкой, свою коньяком, потеряв интерес к Клаве. О чем теперь с ней говорить? А Клава, не дожидаясь ритуала чоканья, быстренько опустошила свою порцию, закурила. Оказывается, она давно хотела курить.

– Сенька, ты не знаешь, кто меня хотел?

– Кто тебя хотел? – переспросил он. – Таких не знаю. Клава, закусывай.

– Картошечки хочешь? – и подалась, шатаясь, к плите.

В это время Подсолнух выпил коньяк, вздохнул, бросив в спину Клавы прискорбный взгляд. А та елозила ножом по сковороде, переворачивая картошку.

– Ой, она и снизу подгорела. Ну ничего, от канцерогенов еще никто не умер. А вот от яда... – подняла вверх указательный палец и повернулась к Подсолнуху. – От яда умирают. Но у меня яда нет, не бойся...

Подсолнух раскраснелся до цвета вареной свеклы, задышал глубоко и тяжело, указал на балконную дверь:

– Открой, душно.

– Там холодно, – предупредила Клава, но дверь открыла.

Действительно, на кухню ворвался холодный воздух, дохнуло морозной свежестью, только Подсолнуху лучше не стало. Он расстегнул верхние пуговицы рубашки, прохрипел:

– Воды... дай...

Раньше, чем заработали мозги, у Клавы заходили ходуном все четыре конечности. Она ринулась к раковине, налила воды полный стакан, поднесла к губам Сени. Рука Клавы, державшая стакан, тряслась как в лихорадке, вода расплескалась, однако Сене удалось выпить. Ему становилось хуже.

– Сеня... Сеня, не вздумай! – погрозила пальцем Клава, чувствуя, как ужас наполняет все ее тело, душу и мозг. – Не смей, Сенька!

А Подсолнух свалился на пол, делал странные телодвижения, то ли подняться пытался, то ли от удушья страдал, то ли от боли корчился.

– Нет!!! – закричала Клава, схватившись за голову. – Только не это! Только не у меня! Сеня, не умирай!

Алкоголь выветрился за секунды, будто не пила. Клава бросилась к телефону, лихорадочно накручивала две цифры – занято. Еще раз. Занято. Еще. Есть!

– Срочно «Скорую». Человек отравлен!

– Это милиция, – ответили в трубке.

– И милицию давай! – закричала она. – У меня отравили человека... Да не я отравила! У меня отравили! Я из театра... Нет, звоню из дома. Вы должны знать, у нас три актера выпили и... на тот свет отправились... Адрес? Какой же у меня адрес, а? Сеня, ты не помнишь мой адрес, а?.. У него судороги! Он умирает! Ой, приезжайте... А, вспомнила! Да. Это... Разина, сто тринадцать, квартира семнадцать...

Клава бросила полный ужаса взгляд на Подсолнуха. Он был еще жив, дышал с хрипом. Следующий номер набрала правильно, и трубку подняли сразу.

– Разина, сто тринадцать, квартира семнадцать, – выпалила Клава. – Что?.. Человек умирает. Вы приезжайте, потом возраст спросите... Извините, ему пятьдесят лет. Да не помню, какого он года! Слушайте, у меня дома умирает человек, он отравился... Чем можно отравиться?! Ядом, конечно!

Клава бросила трубку, стала на колени возле Подсолнуха. Жив. Пока жив. Картошку забыла снять с огня, уже дым валил. Но Клава побежала и открыла дверь, чтобы вызванные службы беспрепятственно вошли. И снова к Сене бросилась:

– Сейчас приедут. Ты подожди немножко. – Дыхание Подсолнуха становилось слабее. Клаву охватила паника. – Сеня! Не вздумай умереть! Господи, что же делать? Так, так, так... Кино про врачей смотрела. Что они там делают? Интубируют? А что это такое? Так, так, так... Этот надо... как его... уголь! В таких случаях уголь дают. Сейчас, сейчас, Сеня...

Клава кинулась к аптечке, высыпала из нее весь имеющийся запас лекарств прямо на пол, нашла две упаковки активированного угля. Со скоростью метеора разорвала упаковки, черные таблетки давила стаканом на тарелке, предварительно поставив под струю воды трехлитровую банку.

– Ничего, Сеня, – бормотала Клава, поглядывая на Подсолнуха, – я тебе умереть не дам. Этого делать нельзя, Сенечка. Я же получусь отравительницей, а мне такой поворот не нужен. Хоть ты и подлец, Сенечка, да, да, подлец, а я тебя спасу.

Высыпав черный порошок в банку, поднесла ее к Подсолнуху:

– Пей, Сеня...

Пить, безусловно, он не стал. И как влить в него три литра раствора? Запросто! Через лейку! Она вставила лейку в рот Сене, налила немного. Внутри Подсолнуха забулькало. Он снова захрипел или закашлялся – не понять. Это хорошо, значит, жив. Клава принялась переворачивать тушу на живот, а дело это не легкое, активированный уголь должен же и назад вылиться, иначе не прочистить желудок с ядом. Перевернула. Изо рта Подсолнуха полилась черная вода. Вдруг ее осенило: раствор мог попасть в легкие. Клава перевернула его назад, на спину, взяла под мышки и потащила к стене, прилагая все силы, какие только нашла.

– Ну и разожрался ты, Сеня. Это никуда не годится. Тебя ж не сдвинуть. Ну, еще немножко... Кабан ты, Сеня! На тебе поле вспахивать, а ты в театре кровь портишь людям. Вот так-то, Сеня, ты меня сколько раз... ух, и тяжелый же ты... а я тебя спасаю. Не мог в другом месте выпить, обязательно ко мне надо было приходить? Если не похудеешь, в следующий раз спасать не буду...

Ей удалось подтянуть и привалить его к стене. Но голова его свесилась на грудь. Клава принесла подушки, подложила под спину Сени. Вот теперь верхняя часть приподнята, голова откинута назад.

Выдернув шланг из стиральной машины, а это дело по плечу лишь Гераклу, отрезала ножом кусок. Кажется, хватит. Вставила в рот шланг, дальше он не шел. Клава понимала, что влить жидкость надо в желудок, поэтому упорно пропихивала шланг в горло Сени. Правильно или неправильно она делала, не задумывалась. В голове пульсировала лишь одна-единственная мысль: влить, во что бы то ни стало влить всю воду с активированным углем. Наконец пропихнула. Сеня был еще жив, таращил обезумевшие глаза, значит, все нормально сделала. Вставив в шланг лейку, Клава взболтала банку и:

– Господи помоги, – принялась вливать черную воду через лейку. Вода, хоть и не быстро, все же просачивалась внутрь Сени. Он хрипел, мычал, выпучив глаза, а Клава рассмеялась. – Получилось! Сеня, получилось!..

– Есть кто живой? – послышалось в прихожей.

Клава только счастливо смеялась, продолжая вливать воду в Подсолнуха. Милиция и «Скорая помощь» прибыли одновременно. Ее так и застали: смеющуюся, с трехлитровой банкой в руках, в которой осталось еще немного черной жидкости, окутанную клубами дыма от сгоревшей картошки. Попробовали оторвать Клаву от ее занятия, но она проявила агрессивность, раскричалась:

– Не смейте меня трогать! Надо влить адсорбент! Уберите руки, я сказала! Да что же это такое! Я не закончила! Ему нужна срочная медицинская помощь!

Она не помешалась. Просто в состоянии аффекта плохо контролировала себя. Ей сделали укол и вместе с Подсолнухом отвезли в больницу.

IV. ЛЮБОВЬ

1

Бледный и растерянный вид Аннушки оставил равнодушной Карину. Она холодно предложила ей сесть и предупредила, что у нее мало времени, хотя это была неправда. Гурьева не любила во время отъездов мужа торчать дома в выходные, поэтому стремилась на работу; за делами, которые всегда находятся, время летит незаметней. Она откинулась на спинку кресла, перебирала пальцами авторучку и не спускала ледяных глаз с Аннушки.

Четыре года назад после окончания театрального института ее взяла в театр Эра Лукьяновна. Почти все актеры окружили девушку заботой, опекали, помогали справляться с ролями. Но уже тогда шла битва с Эпохой, Анна быстро разобралась в партиях, старалась остаться в стороне, не примыкая ни к одному клану. Позже все же с повышенной осторожностью относилась к гонимым коллегам. Собственно, так поступать ее учили и Карина, и ее муж, и Лена, да тот же Виталик. А если говорить откровенно, они не только дали ей шанс не мучиться выбором, но оградили и себя еще от одного разочарования. В общем, когда Аня в театре сторонилась их, хором уверяли друг друга: правильно делает, это же мы ей подсказали линию поведения. А неприятный осадок скрывали.

Аннушка теребила носовой платок, не смотрела Гурьевой в лицо и не говорила, зачем пожаловала. Карина вдруг ощутила себя хищницей, перед которой трепещет пока еще живой ужин. Хотя и было немного горько: когда-то эта девочка восторженно провожала каждый раз взглядом местную примадонну Гурьеву. Потом стала отводить глаза, будто не видит, переходить на другую сторону улицы при встрече. Теперь сидела, как побитая хозяином собачонка. Быстро меняются люди.

– Слушаю тебя, – Карина напомнила, что это Анна добивалась свидания.

– Я не знаю, с чего начать, – пролепетала тихо Аннушка.

Красивая девушка, чем-то похожая на цыганку, с великолепной кожей, роскошными волосами, нежная, как персидская кошечка. Немудрено, что Виталик увлекся ею. Да что там, даже муж Карины засматривался на молоденькую и перспективную актрису, из-за чего дома случился крупный скандал. Карина тогда поставила вопрос ребром: нравится тебе Анна – уходи, не уходишь – прекрати давать повод сплетням. Игнат отрезвел, заверял, что любит только жену, потерять ее равносильно смерти. Но дулась она неделю.

– Вы ведь знаете, что произошло на спектакле... и после?.. – робко вымолвила Аннушка.

– Конечно, – без выражения ответила Карина.

– Я просила Эру Лукьяновну помочь похоронить Виталика... Виталия Романовича и его жену. У них ведь никого из родственников в этом городе нет. Эра Лукьяновна отказала, потому что не хватает денег на зарплату... Но это же надо сделать.

Тут-то и подняла Анна свои карие очи на Гурьеву. Напрасно надеялась, что та догадается о цели прихода, Гурьева смотрела сквозь нее с такой холодностью, что девушка вновь потупилась, опустила плечики.

– Не понимаю, почему ты пришла ко мне? – спросила Карина, хотя прекрасно поняла, о чем идет речь.

– У меня нет денег, – едва выговорила Аннушка, на ее юбку упала слеза. – Помогите, они же были ваши друзья...

Карина припомнила, как унизительно не иметь денег на лекарства, одежду и еду, тем более на такое мрачное мероприятие. Но помнила и другое – Ленку, ее отчаяние и боль, поэтому решила помучить девчонку:

– Ну, о Елене Ушаковой ты можешь не беспокоиться, дорогая. Думаю, наш клуб предпринимателей оплатит траурную церемонию, ее, как актрису, многие любили. (Специально взяла педантичный тон.) Виталик, прости, это твои проблемы. Кстати, а на аборт ты не будешь просить денег?

– На какой аборт? – и Аннушка вновь подняла невинные глазки.

– Разве ты не беременная? Виталия Ушакова нет, ребенок, я полагаю, теперь тебе не нужен. Ты же его хотела завести, чтобы Виталика привязать к себе, так? Такого актера и в наше время возьмут в приличный театр, заодно и тебя...

– Я беременная?!! – бледненькое личико Аннушки окрасил румянец. – Что вы! Я не беременная... и не была...

Карине показалось, что она ослышалась. Мигом слетела маска крутой «новой русской», на Анну уставилась с нескрываемым любопытством обыкновенная женщина.

– Да кто вам такое сказал? – спросила Аннушка, тоже немало удивившись.

– Виталик, – после паузы ответила Карина. – Он пришел к Елене, сказал, что вас выставляют из общежития и вы будете жить в квартире Ушаковых, что ты беременная.

– Да это... Нет, не могу поверить. Нас действительно попросили из общежития, но то, что мы собирались жить в квартире Ушаковых и моя беременность... это неправда. Он ушел... то есть совсем ушел. – Видя со стороны Гурьевой полное непонимание, Анна постаралась рассказать более упорядоченно. – Мы поссорились. Мы с Виталием Романовичем всегда ссорились, вернее, он постоянно шел на конфликт. Я любила его... но у нас ничего не вышло...

– Потому что пятнадцать лет не проходят бесследно, – отчеканила Карина, фактически упрекнув Анну в низости.

– Да, – согласилась та, – не проходят. Я поняла это. Он мучился тем, что оставил Лену, места себе не находил. Я стала раздражать его, все делала не так: не так готовила, не так говорила, не так любила его... он обижал меня...

– Не надо было прыгать в чужую постель! Это нечистоплотно. Разве мама не учила тебя не связываться с женатыми мужчинами?

– Я очень раскаиваюсь, – проглотила Анна оскорбительный выпад. – Но так уж получилось. Когда мы репетировали, на меня находило наваждение. Я только и видела его глаза, улыбку, губы, какой он красивый. Его прикосновения были не просто партнерские, а более откровенные, нежные и страстные, чем положено по сцене. У меня все останавливалось... Швец часто приглашал его к себе в кабинет, как раз на тот период пришлось много праздников. Приглашал и меня. Сам Швец не пьет, но остальные пили. А мы с Виталием Романовичем много говорили о моей роли, он делился опытом...

– И не забыл поделиться сексом, – ехидно дополнила Карина.

Аннушке было неловко слушать циничные колкости Гурьевой. Собственно, она не рассчитывала на сочувствие с ее стороны, заранее готовилась к оскорблениям и уговаривала себя не обращать внимания. Аня разбила семью ее лучшей подруги, другой реакции быть не могло. Но больше пойти было не к кому, в этом городе у нее тоже никого нет.

– Да, он красиво ухаживал, я не устояла, – откровенно созналась Анна. – Это случилось спонтанно, как будто вихрь закрутил нас и унес далеко-далеко... Я ничего не могла с собой поделать. У меня пропала воля, все вокруг расплавилось...

– Очень интересно. Напиши статью, если она будет такая же поэтичная, мы напечатаем ее в «Машеньке». Нашим читательницам она придется по вкусу.

– Зачем вы так? – тихо сказала Аннушка, все же не выдержав выпадов Гурьевой. – Вы стали совсем другой...

– Циничной? – усмехнулась Карина. – Что ж, в наше время это неплохое качество.

– Я надеялась, вы поймете.

– Пойму?! – вскипела Карина и заходила по кабинету. – Смешная девочка. Ты мне сейчас рассказала о позывах своей плоти, а я должна это понять? Знаешь, дорогая, я могу рассказать другую историю. Пока вы оба забавлялись друг с другом, знакомая тебе женщина страдала, потому что ваше счастье делало ее глубоко несчастной. И вы настолько бесчеловечно отнеслись к ней, что не посчитали нужным хотя бы спрятать свою похоть, она вас видела каждый день. Ты отняла у Лены мужа в скверный период жизни. Каждый день прибавлял ей седин, убивал... Ах да, я забыла. У тебя ведь все расплавилось, ты ничего и не замечала.

– Карина Глебовна, я очень раскаиваюсь, очень... поверьте. Мне сейчас...

– Меня не интересует, как тебе сейчас, – жестко оборвала ее Карина. – Ответь на один вопрос: почему Виталик сказал Елене, что ты беременная? Что вы еще придумали, чтобы досадить Ленке?

– Не знаю, – опустила голову Аннушка. – Я правда не знаю. Полтора месяца мы жили с ним замечательно, а потом он... одумался, наверное. Не сразу, конечно, а постепенно стал безразличным, затем раздражительным. Я старалась помочь ему, ведь перемены всегда болезненны для любого человека, но у меня не получалось. В конце концов, я заметила, что он провоцирует меня на скандалы, и поняла: Виталий ищет повод уйти. В тот вечер, о котором вы говорили, я пришла домой после репетиции, он уже собрал вещи и сказал, что уходит, что все было ошибкой... Я не хотела его терять... выбежала за ним на улицу, но он сел в такси и уехал.

– Значит, он хотел вернуться к Лене, – задумчиво произнесла Карина, глядя в сторону. – Но не повинился, а выдвинул обвинения, соврал про беременность и что вы будете жить вместе. Не понимаю, зачем? Странно...

– Я не все вам рассказала... – робко подала голос Аннушка.

– Что еще? – насторожилась Карина, беря в рот сигарету. Нет, в ближайшее время бросить курить не удастся.

– Когда это случилось, то есть на следующий день после их смерти, ко мне в общежитие приехал Подсолнух. Он сказал... сказал, что...

– Говори, что сказал этот мерзавец, – приказала Карина, так как девушку душили слезы, а раз Подсолнух приезжал к Анне, значит, замыслил какую-то пакость.

– Сказал, что видел, как я подходила к реквизиторскому столу и брала бокал... Бокал и кувшин Лена Ушакова вынесла потом на сцену, они выпили напиток...

– Что?!! А ты подходила к столу? Бокал брала?

– Да, – призналась Анна. – Я налила в бокал напитка из кувшина и запила таблетку, у меня болела голова, затем поставила бокал на место, и все. Но... дело в том, что...

– В чем еще дело? – нетерпеливо спросила Карина.

– Он встретил меня в тот день, когда Виталий ушел...

– Из тебя слова клещами вытягивать надо. Кто встретил?

– Подсолнух. Я плакала на улице, он подошел и поинтересовался, почему я плачу.

– Погоди, а как он оказался у общежития? Что он там делал?

– Возле общежития живут Нонна и Гриша Башмаковы, он часто к ним приезжает. Понимаете, я сглупила и рассказала ему, что Виталий ушел от меня к жене. А вчера он сказал, что следствие очень заинтересует этот факт, так как у меня был мотив...

– Какой мотив?

– Убить Ушаковых. Из ревности. И он уверен, что именно я подсыпала яд, но пообещал, что никому не скажет об этом, если я буду вести себя разумно. А я не подсыпала...

«Хорошенький поворотик», – отметила про себя Карина. Ревность – это действительно мотив для неуравновешенной личности, но Анну нельзя назвать такой. И в то же время опыт подсказывал: люди часто бывают непредсказуемы. Но Подсолнух ее шантажировал, что же ему нужно?

– В чем заключается твоя разумность? – после длинной паузы спросила Карина.

– Не объяснил. Лишь намекнул, чтобы я внимательно ловила каждое слово Юлиана Швеца, а потом докладывала ему.

– Угу, значит, Сеня затеял интригу против Юлика. Два паука в одной банке не уживутся. Но ведь Подсолнух вроде бы дружит с Юликом.

– И я так думала. Карина Глебовна, что же мне делать? Я не сыпала яд, клянусь.

Карина пристально, прищурив глаза, изучала Аннушку. Внешность обманчива, о, как обманчива. Эта девочка не постеснялась однажды пойти на подлость, связавшись с Виталиком. В сущности, всякое случается, сама по себе связь возможна, раз уж их переклинило, но не в тот момент, когда Ленку замучили суды и гонения. Анна попросту успешно добивала ее. В этом и была подлость, по мнению Карины. Но отравительница... не убедительно.

– Что же мне делать? – повторила Анна, глядя на нее с надеждой.

– Рассказать все следователю.

– Нет! – отрицательно замотала головой Анна. – Я стану подозреваемой. Нет!

– Это глупо. Надо рассказать, там не дураки работают.

– Пожалуйста, умоляю вас, не говорите. Я боюсь.

– Анна, подумай, во что это может вылиться. Тебя еще кто-нибудь мог заметить у стола, ты такой вариант не проворачивала?

– Но я тоже видела! – воскликнула отчаянно Анна.

– И что же ты видела? – заинтересованно прищурилась Карина.

– В антракте на сцене никого не было, а я не пошла в гримерку, потому что не могла находиться там с Еленой Ушаковой. Вы, наверное, не поверите, но... мне было стыдно... В общем, я стояла за задником, вернее, сидела на батарее. Вдруг услышала осторожные шаги, выглянула из-за задника. Швец остановился у стола. Что он там делал, я не заметила, но... он увидел меня, испугался или смутился – не знаю, пробормотал что-то под нос и ушел со сцены через выход, который ведет в зрительный зал.

– Так... Интересно. Ты хоть понимаешь, что у Юлика более веский мотив убить Ушакова? Если только представить Виталика рядом с Мессалиной, где будет Юлик?

– А Лену? Зачем ему убивать и ее?

– А ведь такая мысль у меня сегодня уже мелькала, – Карина говорила как бы сама с собой. Следующая фраза предназначалась Анне: – Ты должна все рассказать следователю. И как можно быстрее.

– Нет, – уже менее категорично сказала Аннушка.

– Аня, – впервые за их долгую беседу Карина обратилась к ней мягко, – в театре убили троих человек. Ты вдумайся в это слово: убили! Убийцу следует искать среди тех, кто работает в театре, кто подходил к столу...

– Вы думаете, это Швец? – пролепетала девушка, задрожав. До нее постепенно доходило, что Юлик захочет убрать свидетельницу.

– Я не могу называть кого-то конкретно. Но даже тебя нельзя исключить... Поэтому, если ты не виновата, иди к следователю. Анна, не следователя бойся...

– Хорошо, я подумаю. Карина Глебовна, вы не могли бы дать мне денег на похороны? В театре собирают, но этого будет мало. А я отдам. Не сразу, в течение года.

– Иди и думай, о чем я тебя предупредила, – встала Карина. – А похороны... Давай сделаем так. Я сегодня же переговорю в клубе, надеюсь убедить всех и собрать деньги. А ты все счета принеси мне. Прикинь, сколько будет людей, закажи поминки в кафе. И этот счет принесешь. А теперь иди.

– Спасибо, – поблагодарила Аннушка. – Огромное вам спасибо... Я никогда не забуду... До свидания...

Карина осталась одна. Сумерки заполнили кабинет, а она думала, курила. Значит, двое точно подходили к столу, а Подсолнух шантажировал Анну. Подсолнух определенно имеет свой интерес в этой смертельной истории. А вот какой – неизвестно.

– Нет, я с такой загадкой не справлюсь. Если Анна в ближайшие дни не пойдет к следователю, я сама расскажу... как же его? Степан! Да, расскажу Степану.

2

Под покровом темноты из двенадцатиэтажки вышли довольная Яна, недовольный Степа и сонный Костя, который, вдохнув свежего воздуха, томно застонал. Сели в машину к Толику. Заречный бросил сверток Косте и приказал:

– Переодевайся.

Развернув сверток, Костя ахнул:

– В это?!! Да эти шмотки воняют, как... как...

– На чердаке валялись, – сказал Толик. – Заплесневели малость.

– Надевай, – буркнул Степа.

Костя брезгливо напялил на себя старую рубашку, драный свитер, брюки в каких-то разводах. Сверху надел пальто с каракулевым воротником, в довершение взгромоздил шапку-ушанку из меха неизвестного животного. Наотрез отказался снять носки и надеть ботинки на босые ноги. Когда Костя оповестил, что готов, Яна, взглянув на него, залилась смехом.

– Нет, чего смеешься, Янка? – недоумевал Толик. – Это вещи моего отца, а пальто носил дедушка. Главное, оно теплое, с настоящим каракулем. Тебе хорошо в нем будет, Костик.

– Спасибо, – огрызнулся тот, рассматривая себя в зеркало. – Меня в таком виде свои же и загребут. А если узнают, в дурдом сдадут.

– Не переживай, в таком виде тебя никто не узнает, – успокоил его Степа. – Гони, Толян, к металлургическому заводу, забросим Костю.

Остановились у мусорных баков возле завода. Степа повернулся к Луценко:

– Задача такая. Найдешь бомжей, сделай так, чтоб они тебя приняли в стаю. Узнай, где они капитально обосновались. Выясни, когда собираются все вместе, доложишь мне, потом обговорим следующий этап. А сейчас выходи и прямиком топай к мусоркам. Ройся там, ищи самое хорошее...

– А что «самое хорошее»? – не из праздного любопытства поинтересовался Костя.

– Остатки еды...

– Фу! – поморщился Костя. – Может, ты и есть заставишь эти остатки?

– Будешь есть и пить, что жрут они, понял? Костя, дело не шуточное, отнесись к заданию серьезно. Если б они никого не трогали, то и жили бы себе спокойно. Им же тоже надо где-то ночевать. Но раз они обнаглели, значит, надо их проучить. Слушай дальше. Люди выбрасывают одежду, найдешь приличную, пожалуйста, смени костюмчик. Но свой прикид не выбрасывай, бомжи свое достояние таскают с собой. Кстати, ты можешь выменять шмотье на ночлег или на сто грамм первача. Все, что еще как-то прилично выглядит, бери из мусора, не стесняйся.

– А потом? Как и где бомжей искать?

– Когда ты будешь рыться в их законном руднике, они тебя сами найдут. Чуть не забыл, держи, – и Степа протянул бутылку. – Самогон-первач. Это пойло они уважают, поэтому предложи, если сильно ты им не понравишься. А ты, я чувствую, им не понравишься. Вот еще деньги, специально менял на мелочь. Не жмись, делись, так в доверие войдешь. Ну, про себя знаешь, что рассказать.

– Меня мама уронила с пятого этажа... – хмыкнул Костя.

– Не юродствуй. У нас задание, помни об этом. Главное, больше наверни в рассказе, будь хоть потомком Александра Македонского, которого жестоко покарала судьба. Они все врут безбожно, твоя ложь скорее заставит их поверить, что ты бомж. В обиду себя не давай, если что – вмажь по рожам, они уважают сильных. Все. Теперь катись.

Костя при выходе получил пинка под зад, вывалился из машины, которая тут же умчалась. Степа посчитал, что за ментовской машиной могли наблюдать, значит, «торжественный» выход Кости сослужит ему неплохую службу. Луценко поднялся и поплелся к мусорным бакам. Присмотрел бак под фонарем, переполненный настолько, что мусор валялся и на земле. Костю едва не стошнило, но делать нечего, приступил к поиску «самого лучшего». Плохо представляя, что же для бомжа имеет ценность, перебирал с отвращением мусор уже с полчаса. И вдруг:

– Сложи щупальца по швам.

Он оглянулся. Вот они, родненькие, три рожи нарисовались. Окружили.

– Мужики... – улыбнулся Костя, словно встретил знакомых. – Крышу не дадите?

Чем выше поднимались по ступенькам Степан и Яна, тем сильнее стучало сердце у Степы, и тем отчетливее представлялись ему Янины мама – образцовая теща из анекдотов и папа – свирепый эскулап с клещами для выдергивания зубов в руке. То и дело в пот бросало Степу. А как начнут проверять интеллект, задавать каверзные вопросы? Он остановился:

– Яна, забыл спросить, о чем с ними говорить?

– Да обо всем. Футбол, хоккей, бокс – эту тему папа поддержит. Мама много читает, кстати, смотрит криминальные новости. Пойдем, мы опаздываем.

Еще прошли пролет, сердцебиение участилось. Дверь. Яна позвонила. С каким восторгом Степа рванул бы по лестнице вниз! Больше всего боялся обсуждения одной темы: неприлично жить вместе вне брака. Как это все объяснять, Степа не представлял.

– Проходите, проходите, – заворковала полная женщина, открыв дверь.

– Мы уж заждались, – раздался раскатистый баритон. – Ну-ка, ну-ка, где похититель нашей Яночки?

«Сейчас начнется», – подумал с ужасом Степа. Не успел переступить порог, как затренькал мобильник.

– Если ты ответишь, я тебя убью! – предупредила Яна.

– Яночка, – с легким укором сказала мама, вовсе не похожая на тещу из анекдотов. Вообще-то она пока еще не теща, у нее этот статус впереди. – Разве это преступление – говорить по телефону?

– Извините, – пробормотал Степа, доставая мобильник. – Слушаю.

– Степа, – послышался бодрый голос Волгиной. – У нас опять ЧП.

– У кого это у вас?

– В театре. Ой, беда... – и хихикнула.

– Не понял, тебе весело, когда случается беда?

– Степа, приезжай в больницу, весело станет и тебе.

Он отключил телефон, изобразил виноватую и одновременно просительную мину.

– Тебя опять вызывают?! – мгновенно вскипела Яна. Он закивал, тщательно скрывая внезапно охватившее его счастье. – Как будто у вас там никого другого нет!

– Яночка, это же служба, – вступился за Степу папа, вызвав у будущего зятя благодарную улыбку.

Мама и папа тактично ушли в комнату, оставив в коридоре Степу и надутую Яну. Он обнял ее и...

– Пусти сейчас же, – отстранилась она. – Я злюсь.

– Янка, я тебя жутко люблю, – прошептал он. – Пообщайся с родителями, а потом поезжай домой.

– Ты забыл, я уже у себя дома.

– Твой дом теперь в моем скворечнике, – строго сказал Степа, чмокнул ее в носик, а в комнату крикнул: – Я прошу руки вашей дочери. До свидания.

Не дожидаясь ответа – собственно, ответ и не нужен, так как у них с Яной давно все решено, – легко помчался вниз. Все, в гостях побывал, руки попросил, мама с папой его видели. Жалко, отпустил Толика. Степа торопливо направился к дороге ловить машину.

3

Клава сидела на стуле сгорбленная, несчастная, слегка покачиваясь вперед-назад. Ее, бедняжку, напичкали лекарствами, она почти не соображала, только вяло реагировала на тех, кто входил в кабинет дежурного врача. Бросила и на Степу равнодушный взгляд, затем погрузилась в себя. Здесь же стояла и Оксана Волгина.

– Что произошло? – спросил он Оксану.

Волгина почему-то прыснула в кулак, глядя на Клаву, которая от вопроса Степы поежилась. А врач, писавшая за столом, кивнула в сторону Овчаренко:

– Да вот, у нас служба спасения организовалась.

Клава втянула голову в плечи, тихонько заскулила, шмыгая носом.

– Выпили они с артистом Подсолнухом, – объясняла врач, склонившись над столом и продолжая писать. – У того гипертонический криз, а она давай его от яда спасать. Он, можно сказать, умирает, а она вырвала шланг из стиральной машины и в рот его пропихнула, все горло поранила шлангом.

– А шланг зачем? – вытаращил глаза Степа.

– Чтобы влить из трехлитровой банки... адсорбент, да? – спросила врач Клаву, та кивнула. – Вот адсорбентом дополнительно едва не уморила Подсолнуха. Хорошо, что «Скорая» вовремя приехала, удалось откачать его.

– Меня посадят? – взвыла Клава.

Волгина сотрясалась от беззвучного смеха, отвернувшись от Овчаренко. Степа укоризненно покачал головой, не находя ничего смешного в поступках Клавы. При ней уже один отправился на тот свет, действовала она вполне оправданно. Поймав на себе укоризненный взгляд Степы, Оксана посерьезнела. Действительно, неприлично так себя вести следователю прокуратуры.

– Вас сейчас отвезут домой, – сказал он Клаве.

– Вот, – врач протянула рецепт Клаве, – это успокаивающее. Вам необходимо обратиться к психиатру. Срочно!

Клава с безразличием сунула рецепт в карман домашнего халатика, в котором ее сюда привезли, пробормотала, тяжело поднявшись:

– Одни рецепты... рецепты... Спасибо.

Волгина прикатила на собственном авто, поэтому, погрузив в машину пережившую стресс Овчаренко, прежде отвезли домой ее, а уж потом поехали к Степе.

– Чего ты ржала? – упрекнул он Волгину. – Тетка помешалась на отравлениях.

– Знаешь, Степан, не надо обвинять меня в черствости, – сказала она, покручивая руль. – Три трупа в одном небольшом гадюшнике – не многовато ли? Это свидетельствует о паршивой обстановке. Нет, мне не жаль Овчаренко.

– Потому что она пьющая?

– И поэтому тоже. Женщина и зеленый змий – отвратительный альянс. Но это не основная причина. Я тут поинтересовалась у наших театралов, они в один голос уверяют, что там концлагерь. Но ведь люди, работающие в театре, добровольно согласились на концлагерь.

– Полностью с тобой согласен. Я тоже переговорил с двумя бывшими актрисами. Обеих выгнали, но у них все удачно сложилось после ухода из театра...

– Осторожно, Степа, все же это обиженные, они не могут быть объективными, поэтому не стоит опираться на их показания.

– А меня прежде всего интересовало устройство театра.

– Ух ты! Замечательная мысль, – вставила Оксана. – Выводы?

– Знаешь, кажется, меня не обманула интуиция. Там обделенные люди, у которых отнимают право на жизнь, а такие товарищи на все способны.

– Что значит «отнимают право на жизнь»? Звучит, как призыв народовольцев.

– Позволь мне объяснить, как я всю эту систему понял, лады?

– Разумеется.

Степа покосился на Оксану, оценивая, насколько можно с ней откровенничать. Самолюбие есть и у него, как у всех людей, поэтому он не хотел, чтобы Оксана подняла его на смех, мол, мент, а туда же, лезет анализировать социальные прослойки. Собственно, ведь сам напросился в помощники. Степа потер заросший подбородок, неторопливо начал, обдумывая каждую фразу:

– Видишь ли, большинство людей могут заниматься любым родом деятельности. То есть, приложив максимум терпения и труда, достигают определенных успехов в работе, а работа, согласись, основная часть жизни человека. Но существуют люди, которых судьба одарила уникальными способностями. К примеру, певцы, художники, артисты... Из общения с бывшими артистками я понял, что в их профессии все зависит от директора или режиссера. Короче, сами артисты ничего не решают, только играют то, что им дают. А когда их лишают деятельности, без которой они не мыслят своего существования, вот тогда и начинаются проблемы. Работа для человека есть не что иное, как способ выжить, так? А для артиста это еще и смысл жизни. И вдруг их выгоняют, лишают этого смысла, заработка, то есть отнимают право на жизнь.

– А разве нельзя найти работу по специальности в другом месте?

– Я тоже задал приблизительно такой же вопрос, а потом кое-что и сам прикинул. Сколько в городе театров? Один. Получают они очень мало. Чтобы переехать в другой город, нужны большие средства, где-то жить, а проблема жилья остро стоит по всей стране. Другими видами деятельности заниматься они не могут, их обрекла судьба на лицедейство. Это тупик.

Волгина помолчала, затем проговорила:

– Ну допустим, ты меня убедил в исключительности артистов, однако кто-то из этих исключительных особ пошел на убийство. Так каково устройство театра?

– Заправляет всем директор, все ниточки к марионеткам у нее в руках. Клички: Эпоха, Мессалина, Кощей Бессмертный. (Оксана расхохоталась.) Я тоже смеялся сначала, а ты вдумайся: эпоха породила Мессалину, которая бессмертна.

– Степа, у тебя прекрасное ассоциативное мышление, книги пиши.

– Слушай дальше, – расцвел от похвалы Степан. – Директор обезглавила театр...

– Так она топором умеет орудовать? – пошутила Оксана.

– Не перебивай, разобраться в сумбурных рассказах было не так-то просто...

– Молчу, молчу, молчу.

– На чем я?.. А, да. Директриса убрала режиссеров, художников, всех тех, кто непосредственно участвует в работе. На постановки спектаклей приглашает специалистов со стороны, а поскольку платит именно она, то она же и музыку заказывает. Грубо говоря, режиссеры выполняют все ее пожелания. Приказы-то она подписывает.

– То есть она назначает на роли? – уточнила Оксана. – Тогда логичнее было бы отравить ее.

– За спектакли актеры получают дополнительную оплату, отсюда пошла возня между ними. Чем больше роль, тем больше получаешь...

– Но это же справедливо.

– Согласен. Но, чтобы много играть, нужно иметь...

– Талант, – фыркнула Оксана. – Да это же элементарно: без таланта нечего делать на сцене, и вообще в искусстве.

– Совсем не обязательно, – возразил Степа, вызвав этим неподдельное изумление Волгиной. Они подъехали к его дому, остановились. – Нужно иметь благосклонную поддержку директора, так как только она решает, кому быть, а кому не быть. Началась конкуренция. То есть, чтобы добиться расположения директора, следовало принять все ее правила игры. Кого она невзлюбила – того не любить, кого она хочет убрать – помочь ей в этом. Одновременно представилась возможность избавиться от соперников. А поскольку оклады соперников решено было поделить между фаворитами, то и думать нечего, что последовало.

– В таком случае отравитель должен быть сильно обижен, – подхватила Оксана.

– Не торопись, – остановил ее Степа. – Ты же сама знаешь, поспешность уводит в сторону. Дело в том, что Ушаковы – две отдельные песни. А Овчаренко, пережившая покушение, никаким боком к ним не присоединяется, она враждовала с ними.

– Но Ушаковы супруги...

– На момент убийства они жили врозь, он ушел к другой, так что вряд ли они сохранили дружеские отношения. Мало того, Ушаковы не являлись фаворитами директора, испытали на себе гонения. Логика подсказывает, что, скорее, кто-то из Ушаковых должен был устранить обидчиков. А устранили их!

– Подожди, дай переварить. Из твоих слов я поняла, что у всех троих если и есть враги, то это разные люди?

– Так считает Гурьева.

– У нас же не один труп – три! – резонно возразила Волгина. – А способ убийства одинаков. Следовательно, рука одна. Таким образом, все равно что-то объединяет троих.

– Помнишь, я говорил тебе про типа под кодовым названием «альфонс». Это Юлиан Швец.

– Швец, Швец... – припоминала Оксана. – Это такой маленький, плюгавенький?

– Этот плюгавенький в тесном тандеме с директором, еще его прозвали серым кардиналом. Для Швеца представлял опасность Ушаков, так как на него давно положила глаз директриса...

– Ой, батюшки, – прыснула Волгина. – В ее-то годы обхаживать молодых мужиков! Значит, Швец с ней амурничает, а она Ушакова охмуряла? Вот так старушка!

– Гурьева вполне оправданно считает, что Швец мог отравить Ушакова из боязни потерять влияние на директрису. Сцена как нельзя лучше подходит для осуществления плана, а жена Ушакова, так сказать, влипла заодно с мужем – они выпили яд из одного сосуда. Но! В театре на этот момент находился еще один человек, не занятый в спектакле, – Сюкина Люся, которая не ладила с Ушаковой.

– Считаешь, кто-то из этих двоих отравил?

– Я пока излагаю голые факты, не больше. Любопытно, что и Овчаренко, и Гурьева, и Марина Дмитриевна в один голос плохо отзывались о Юлиане и о директрисе. Я так понял, Швец вертит Эрой Лукьяновной. Говорят, находясь на службе в войсках МВД, он убил зэка при попытке к бегству, которого сам же отправил за водкой.

– А это уже очень интересно, – задумалась Волгина.

– Угу. Он за это медаль получил и двухнедельный отпуск...

– Да какая разница, Степан, что он там получил. Он – убил. Убивший один раз, тем более получив за это награду, а не наказание, уже имеет склонность к преступлениям.

– Гурьева тоже так думает. А теперь, если отодвинуть на второй план обслуживающий персонал, то остается двенадцать актеров, присутствовавших в театре во время спектакля.

– Минус три актера, которые погибли, – поправила Волгина. – Я уже подсчитала.

– Итого девять, – согласился Степа. – Прибавить сюда директрису, исключать бессмертную Мессалину нельзя, хоть ее и не было в театре во время спектакля.

Волгина спросила Степана:

– Овчаренко Клавдию ты исключил из отравителей?

– Ее, пожалуй, можно вычеркнуть. Тогда остается девять человек.

– Знаешь, я бы поостереглась кого бы то ни было вычеркивать, Овчаренко тоже. А что, если она, не ладившая с Ушаковыми – я это точно знаю, – отравила их во время спектакля, а потом отравила Галеева, наврав, что ей подсунули водку с ядом? Это лихой способ отвести от себя подозрения, и умный.

– Насчет Овчаренко, мне кажется, ты загнула, – не согласился Степа. – Но то, что проверить следует всех, с этим я согласен.

– В принципе, не так уж много народу. Надеюсь, не запутаемся в десяти соснах, – самоуверенно заявила Волгина. – С понедельника начну выбивать свидетельские показания, а ты продолжай ненавязчиво выяснять отношения между господами артистами. Бери на заметку любой мало-мальский мотив. Собирай все сплетни, в каждой сплетне есть доля правды. Слушай, а ведь отравитель действовал с размахом, сразу троих прикончил...

– Думаешь, еще будут трупы?

– Откуда ж мне знать! Но если у них цинизм стал нормой, то... не берусь прогнозировать.

Вдруг Степа вытянул шею, к дому спешила Яна с двумя сумками в руках. Наскоро попрощавшись с Волгиной, пошел ей навстречу. Оксана, обогнув Яну, укатила на своей тачке, а девушка приостановилась, глядя ей вслед. Когда Степа приблизился...

– Это что такое? Ты на службу поехал или куда? Почему я приезжаю, а ты сидишь в машине с женщиной за рулем? Кто это?

– Сделай паузу, чтоб я мог ответить хотя бы на один вопрос, – без эмоций перебил ее Степа. Яна примолкла, но пыхтела, отвернув от него лицо. – Женщина за рулем – следователь из прокуратуры, мы занимаемся с ней одним делом...

– Что это за дела по ночам в машине? – спросила Яна.

– Мы возвращались с вызова, она подвезла меня, – ровным голосом сказал Степа, будто не услышав реплики. – И не смей меня ревновать! К тому же она некрасивая, – выложил он, полагая, что последний аргумент должен перевесить все доводы. И точно, пыхтение Янки уменьшилось. Стоило добавить лести. – А ты красивая. Очень. Что это за сумки?

– На! – Яна сердито сунула сумки ему в руки. – Это твой ужин, мама передала. По мне, так ты не заслужил ужина.

– Яночка, я не виноват. Это прокуратура берет на работу слабый пол. Будь я прокурор, ни одной не взял бы.

– Дискриминатор, – фыркнула Яна и направилась в подъезд.

Окончательное примирение состоялось уже дома. А когда Яна уснула, он долго лежал, припоминая детали опроса бывших актрис.

4

Эра Лукьяновна, сидя на пуфике у туалетного столика, разговаривала по телефону. Юлик полулежал на кровати, листая журнал для видимости, в то время как уши его ловили каждое слово Эры, а по отдельным фразам и испортившемуся настроению мадам понял: что-то случилось. Никак не проявил своего интереса, когда она бросила трубку, лишь краем глаза видел ее бешенство. Сама расскажет, она все ему рассказывает.

Эра встала, запахнула кимоно, завязала поясок и прошла к бару. Налив минеральной воды, выпила, только тогда неопределенно высказалась:

– Вот скотина.

– Я? – прикинулся Юлик, взглянув на нее поверх очков.

Она часто награждает его подобными словечками, потому он якобы принял фразу на свой счет. Юлиан Швец никогда не задавал ей вопросы напрямую, а подводил Эру к откровениям издалека, намеками.

– При чем тут ты! – раздраженно бросила Эра Лукьяновна. – Подсолнух выбыл из строя! Только что знакомая звонила из больницы.

– Как? – слегка приподнялся Юлик. – И его отравили?

– Пока нет. Пил с Клавкой у нее дома, его накрыл гипертонический криз. Одни пьяницы в театре! Эта дура подумала спьяну, что коньяк отравлен, давай отхаживать его от яда, шлангом подрала горло. Он теперь на сцену не выйдет минимум неделю! Идиотка! Как спектакли играть будем? Подсолнух везде занят. А все твои штучки. Этот тебе не нравится, тот и подавно! В труппе осталось пятнадцать... без Подсолнуха четырнадцать человек, в основном недоумки и посредственности! Ни одного целого спектакля, везде вводы делать придется. А кого вводить на роли? Ты же всех разогнал.

– Да брось, Эра, кому нужны наши спектакли? – цинично усмехнулся Юлик, лег и продолжил листать журнальчик. – Отмени их до середины ноября, нас поймут.

– Ого! – повернулась к нему Эра Лукьяновна, выразив междометием негативное отношение к совету. – Я ослышалась? Спектакли никому не нужны? Это говоришь мне ты? Разве не ты хапал все роли подряд, невзирая на то что тебя не хотели брать режиссеры?

Юлика от слов Эры Лукьяновны опять покоробило. Сколько раз ненавязчиво намекал, мол, артисты на смех ее поднимают из-за жуткого говора, она отмахивалась: «У нас в стране прызиденты и правители говорят неправильно, а мне и подавно можно».

– Ты язык проглотил? – напомнила о себе Эра. – Ты же меня убеждал, что труппа большая, ее надо сократить. Ты меня и рассорил с артистами.

А она права, это он вбил клин между ней и артистами. Юлик поднял на нее глаза поверх очков на носу, не переменив позы. Он никогда не делает ни одного лишнего движения. Движение сразу сосредоточивает внимание собеседника, а когда ты не двигаешься, только глазами водишь, то ловишь внезапные перемены на его лице. Иногда слова не нужны, без них понятны мысли.

– Что ты хочешь от меня услышать? – промямлил флегматично он.

– Понять хочу, откуда взялась такая перемена? – завелась Эра. – Значит, звание получил, и ты думаешь, теперь тебе открыты дороги в любой театр? Ошибочка, милый, тебя не возьмут. Ну давай откровенно говорить, актер ты слабенький...

– А ты великая ценительница, – уязвил ее он, не сдержавшись.

– Я и не прытендую на ценительницу, – диалог с ее стороны перерастал в базар. – Но вы все будете делать то, что я скажу и как я считаю. Помни об этом, Юлик.

Она держит его в кулаке, как маленькую резиновую игрушку, которая пискнуть не смеет без позволения. Он врет ей. Эра не дурочка, знает и принимает вранье. Но она дает ему так много, что вправе требовать полного подчинения. Это ее позиция в их отношениях. Есть и позиция Юлика: она думает, что заимела игрушку, пусть заблуждается. Все равно он ею вертит, не она, а он истинный правитель театра. Как ни хорохорится Эра, а исполняет его прихоти, потому что не хочет стать брошенной женщиной. Имея любовника почти на тридцать лет моложе себя, она утерла нос всему городу.

– Чего ты завелась? – кисло поморщился он. – Понастроила теорий, будто я собираюсь смыться. Сейчас с насиженного места сниматься глупо.

– В любом случае работать ты не любишь.

– Не люблю, – едва заметный вызов прозвучал в короткой фразе.

Эра Лукьяновна чутко улавливала все намеки Юлика, которые бывали очень красноречивы. В них без труда угадывалось его циничное отношение к ней, к работе, к окружающим их людям. Бывали моменты, когда ей хотелось гнать Юлика поганой метлой от себя подальше, ей многие советовали это не раз, но... Он ее лебединая песня. А сил и энергии, поистине молодой энергии, в ней имеется неисчерпаемое количество. Возраст на бумаге не соответствует возрасту внутри, она женщина без возраста. И раз он не хочет дать ей душевное тепло и надежное плечо, то пусть расплачивается сексом. В конце концов, она ему платит по-царски щедро и должна получать что-то взамен. Однако его коротенькие фразочки по-настоящему ее бесили, ими он будто ставил ее на место. Ее!

– Не любишь? – ядовито проскрипела Эра Лукьяновна, уперев руки в бока. – А в ведомости расписываться любишь?

– Тебе приспичило поссориться? – отозвался с видимым равнодушием он. – А у меня нет желания цапаться. Никакого. Иди сюда.

Юлик властно хлопнул ладонью по постели. Только на ложе мадам изволит быть... и Юлик задумался: кем же она бывает на ложе? Женщиной ее назвать язык не поворачивался. Это старая, развратная блядь, возомнившая себя секс-символом. В данную минуту, когда она томно приближалась к кровати, выставляя в разрез халатика усохшие коленки, он думал о том, как страстно, неистово... ненавидит ее! Никто, никто не догадывается, она подавно, как сильно ненавидит ее он! А не догадываются потому, что Юлик ненависть свою прячет глубоко внутри себя.

Эра Лукьяновна легла на бок, подложив под голову руку, похотливо улыбнулась. Наверняка она уверена, что ее улыбка обворожительная. Юлик ненавидит и эту улыбку, ненавидит и губы в мелких морщинках. Он откинул полу ее халата, гладил ее по ногам. Ножки Эрочки. Это отдельная глава. Дряблые мышцы, лиловые узлы, синие и вздувшиеся вены. А выше трусишки. Самые-самые дорогие, кружевные, стильные. Подобные трусики здорово подчеркивают упругую кожу, гладкий животик, но не обвислый. И этот утиль предстоит любить! В такие моменты Юлику нестерпимо хочется накатить стакан водки. Или два. А еще лучше три, чтоб вообще ничего не видеть.

Он перевернулся на спину. Нет, сегодня он не в состоянии заставить работать мысль, дабы та дала толчок главному органу. Эру не остановил внезапный откат Юлика, она взяла инициативу на себя, ласкала, обнаруживая типичные навыки шлюхи. Он ненавидел ее поцелуи, ненавидел ласки, ненавидел резкий и сладковатый запах ее духов. Особенно сегодня, потому что и у ненависти есть предел. Ненавидел так, что нечаянно схватил ее за волосы, сжал пальцами, заскрипев зубами, и опустил ее голову к своему паху. А затем ждал возбуждения, приподнявшись на локтях и наблюдая за усилиями бабушки с безразличием постороннего. Затем переключился, фантазируя, где эффектнее смотрелся бы воткнутый в Эру нож и сколько при том причинил бы ей боли. Подобные фантазии обуревали его постоянно, когда они оставались вдвоем. Эти фантазии были сродни лекарству, наполняли его дикой радостью, потому что, видя в воображении свою каргу в крови и в муках, они приносили освобождение.

Вернувшись в реальность, вспомнил, что секса не избежать, надо приложить усилия и ему. «Вот мартышка, вцепилась в свой банан и никакими силами ее не оторвать», – с раздражением подумал он, прикрывая глаза. Когда все же сконцентрировался и вообразил на месте Эры... Аннушку, молниеносно, чтобы не прошла эрекция, накинулся на Эру. В сущности, и Аннушка ему безразлична, просто с ней этим делом заниматься было бы куда проще. Он двигался грубо, вкладывая в ритмичные движения всю ненависть, так как больше негде было ее проявить. А под ним стонала сморщенная ведьма, которой Юлику страшно хотелось перервать горло зубами. Вот тогда бы он насладился ее предсмертными судорогами и стонами от физической боли!..

Эра Лукьяновна не разрешает курить у себя в спальне, но он закурил. Она проворчала что-то по сему поводу – он не отреагировал. Он устал. Секс, не приносящий радости, омерзителен. Каждый раз Юлика беспокоило, что однажды он не сможет удовлетворить запросы старой женщины, и что тогда будет?

– А тебя не слишком волнуют убийства в театре, – ни с того ни с сего сказала Эра Лукьяновна. Нашла «подходящий момент»!

– Пусть волнуются органы, это их забота, – пробормотал Юлик, гася сигарету в пепельнице. Он лег на спину, уставился в потолок.

Упоминание о смерти сильно взбудоражило его, в затылке задержался безотчетный страх. Собственно, почему безотчетный? Страх был вызван неприятным эпизодом. И Юлик, которому иногда было просто необходимо, как и любому человеку, с кем-то поделиться, дабы услышать не только слова утешения, но и гарантии, что его не оставят, не бросят на съедение, тихо начал исповедь:

– Меня другое беспокоит. В тот проклятый вечер я в антракте шел через сцену и остановился у реквизиторского стола... Черт меня дернул остановиться.

– И что? – напряглась Эра. Ей стало не по себе, ведь остановка у реквизиторского стола означает одно...

– Ничего, – он посмотрел на нее с обидой в глазах, повторил: – Ничего. Или ты думаешь, что это я подсыпал яд Ушаковым?

– А ты не подсыпал?

– Нет! – гаркнул Юлик и сел. Захотелось ударить Мессалину, вздумавшую подозревать его. Или уйти. Но теперь необходимо заручиться ее поддержкой, раз уж проболтался. – Я шел мимо, а остановился у стола, потому что развязался шнурок ботинка. Именно у стола развязался! Я завязал, выпрямился, но пошатнулся. Резко поднялся – кровь прилила к голове, вот и пошатнулся...

– Дальше, – нетерпеливо сказала Эра.

– Я схватился за край стола, случайно задел бокал. Мне удалось поймать его, я поставил на место и вдруг... заметил, что за мной наблюдают.

– Кто наблюдал?

– Анна. Из-за задника. Я не придал значения этому, просто она меня разозлила внезапным появлением. Представляешь, что за этим может последовать?

– Хм! Еще бы! – Эра задумалась, видимо, в мыслях рисовала полную картину у стола, она ее не убедила. – Скажи откровенно, Юлик... ты рассказал мне правду?

– Не понял, – повернулся он к ней, испугавшись не на шутку. Если Эра не верит, то никто не поверит. – Ты полагаешь, я вру? Нет, ответь, ты все же думаешь, что это я?!

– Я бы сказала... что... не исключаю такую возможность.

Эра его как топором по голове огрела. На какой-то момент Юлику показалось, что вот-вот он потеряет сознание, до того разыгралась кровь в жилах. Он глубоко вдохнул, подавляя волнение, и бросил упрек:

– Чудовищно так думать обо мне.

– Так подумает следователь, когда Анна расскажет ему, – нахмурившись, возразила Эра Лукьяновна. Не радовало признание Юлика, она усматривала в нем не просто позыв откровения, а нечто большее. Почему-то молчал два дня и вдруг... – Подозревать будут всех, кто подходил к столу. Это серьезная проблема.

– Как будто я не знаю! – вспылил Юлик. – Лучше скажи, что теперь делать?

– Откуда мне знать! – разозлилась она. – Если выяснится, что только ты подходил к столу, то... я тебе не завидую. Какого черта ты делал в театре? Что ты там забыл?

– У руководителя творческого состава всегда найдется работа, – огрызнулся он.

– Какой ты руководитель? Не смеши. В компьютерные игры играл у себя в кабинете?

– А ты? Ты думаешь, тебя не начнут подозревать? Ты что несла ментам? Я же все слышал. «У меня в театре пять дармоедов. Ушакова всю отрицательную энергию направила против меня. Ушаков склонял меня к сексу...»

– Я так не говорила! – взвилась Эра Лукьяновна.

– Но смыл был таков, – взлетел с постели Юлик.

Эра тоже привстала. С нее съехало одеяло, обнажив старческие груди. Эра Лукьяновна давно избавилась от комплексов, считая, что ее тело достойно соперничать с Венерой Милосской, и оголялась при каждом удобном случае.

– Куда ты? – спросила она удивленно, не понимая причин обиды Юлика.

– Домой, – буркнул он, надевая брюки, затем рубашку. – Ты сегодня весь вечер ищешь повод поссориться, мне это надоело.

– После ссор у нас с тобой наступает бурное примирение... – кокетливо изогнула стан Эра Лукьяновна и сладко потянулась...

Застегивая пуговицы на рубашке, Юлик покосился на ненасытную Мессалину. Кажется, сегодня ей мало одноразового употребления! Да вот незадача, теперь пенис не поднять даже домкратом. Прояви она немного чуткости к возникшей проблеме, возможно, он бы и заставил себя. Упреждая дальнейшие уговоры остаться, применил тактический ход: подсел на кровать, поцеловал Эру в мерзкие губы и сказал:

– Я обещал быть дома.

– Как будто она не знает, где ты пропадаешь, – надулась Эра.

– Она делает вид, что не знает. Это разные вещи.

– Я вот что думаю, Юлик, – Эра Лукьяновна проникновенно посмотрела ему в глаза, погладила по волосам. – Мы с тобой столько лет вместе... Может, нам изменить статус? Не хочешь переехать ко мне? И прекратятся наши ссоры...

Тактический ход потерпел фиаско! Этого предложения Юлик боялся больше всего на свете. Ну, один раз в неделю трахать старую блядь – куда ни шло. Но чтобы видеть ее изо дня в день без перерыва?! Нет, это невозможно! Этого ему не вынести! Однако она подыскала удобный момент – после его признания! Одно слово – сука!

– Понимаешь, Эра, – искал Юлик подходящие выражения, способные смягчить и оправдать отказ, – меня и так альфонсом называют. Мне неприятно, честно. Как у всякого человека, у меня есть самолюбие, пойми правильно. Если я переселюсь к тебе, то... будут говорить, будто я специально тебя обработал... позарился на твое положение... квартиру... и так далее. Не хочу, чтоб так думали. И в первую очередь ты... чтоб не думала. Я тебя действительно обожаю, знай это.

– Послушай меня, Юлик... – растрогалась Эра. – Пока ничего страшного не произошло. Анна видела тебя, но ведь и ты видел ее. Не понимаешь? Тебе надо первому рассказать следователю о том, что ты ее видел на сцене одну. Сам подумай, что она делала во время антракта за кулисами? Почему не торчала в гримерке, где ей положено торчать?

– Ты права, – улыбнулся Юлик, почувствовав, как сваливается гора с плеч.

Повеселела и Эра Лукьяновна, принялась посмеиваться над его страхами, несла околесицу про их «знойный роман», он не слушал. Освободившись от страха, Юлик, как вампир, скользил глазами по лицу, шее, груди Эры, выбирая место. Нож? Да нет, зубы. Его зубы отлично справились бы с этой задачей. Черт, вновь одолела тихая ненависть. Тихая? Внешне – да, но внутри она бурлит, клокочет, внутри ненависть имеет силу ядерного взрыва.

Эра уговаривала остаться, но Юлик позволил себе уйти. Попрощавшись, вышел на улицу, подставил свету руку с часами – половина двенадцатого. Бабушка вызвала такси и дала денег. Он достал полтинник, скривился: могла и больше дать. Юлик поправил кашне, застегнул пуговицы дорогого пальто, подаренного Эрой, и ждал такси.

Да, это он методично разрушал театр. Юлик успешно шел к главной цели – кабинету директора, и займет его тогда, когда полностью уничтожит труппу.

Шесть лет назад труппа выдвинула его на пост директора, под петицией мэру подписались почти все в коллективе. Он сумел убедить коллектив, что справится с должностью директора, но не убедил администрацию города, и в кресло залезла Эра Лукьяновна, а труппа покорно приняла решение Белого дома. За то, что не отстояли его кандидатуру, он ненавидел труппу, потому и расправлялся с ней безжалостно. Тех, кто отказался подписаться под петицией, впоследствии приблизил к себе, потому что врага желательно изучить со всех сторон и выявить его уязвимые места. Укрепив свои позиции в спальне Эры, Юлик хладнокровно переступил через друзей, прекрасно зная, что на подлость они не способны, только будут обороняться по мере сил. А он способен, он на все способен, это его преимущество. И когда в театре останется человек десять актеров, когда абсолютно все поймут, что ни одного спектакля больше не поставить с таким количеством, тогда и наступят долгожданные перемены. Труппу распустят. Кто будет виноват в развале театра? Конечно же, Эра Лукьяновна. Старушку скинут, а он займет ее место. За последние годы Юлик наладил связи в Белом доме, там есть кому замолвить за него словечко. Неважно, что театр перестанет выполнять свои функции, Юлик все продумал. Это будет гастрольный театр. Юлик станет приглашать готовые спектакли со звездами, пусть даже они халтуру привезут – все равно. Народ повалит на звезд, а не на то, что они там играют. И никаких забот, никаких склок, актеров и режиссеров. Полный покой и забитое до старости место! Когда же наступит этот благословенный день? Юлик уже ждать не в силах.

Сев в машину, кинул последний взгляд на окна Эры Лукьяновны. С каким удовольствием он смотрел бы на нее в гробу! А ведь нет худа без добра...

5

Сначала звонок проник в подсознание, не желавшее пробуждаться. Затем трезвон раздался в ушах. Карина протянула руку, не открывая глаз, пошарила по тумбочке, сняла трубку и поднесла к уху.

– Карина, это я, Лопаткин.

– Угу, – отозвалась она, продолжая спать.

– Карина, я умираю...

Она чуть приподняла одно веко, в щелочку рассмотрела светившиеся цифры на часах. Половина четвертого! Но у нее не нашлось сил разозлиться на Лопаткина, только пробормотала сонно:

– Коля, а ты не мог бы позвонить, когда умрешь?

– Каринка, мне плохо, мне очень-очень плохо. Я не могу жить.

– О! – застонала она, чувствуя, что сон убегает. – Коля, ты знаешь, который час?

– Карина, прости. Ты такая хорошая, я тебя очень люблю. Ты прости меня, Карина, я был свинья...

– Ты и сейчас свинья, – проснулась Карина, села на постели и включила настольную лампу. – А еще ты, Коля, пьяная свинья.

– Не угадала, – не обиделся Лопаткин. Он зануда, а обижаться не умеет. – Я трезв, как... ну, немножко выпил. Карина, если б ты знала, если б ты все знала...

– Тогда ты шизофреник, – начала злиться Карина, ведь теперь вряд ли удастся заснуть до утра. – И меня делаешь шизофреничкой, потому что спать не даешь.

– Карина, ты хорошая, ты поймешь... Тебе не говорила Ленка? Мы с ней были... ну, были с ней...

– Я слышу, – вздохнула она. – Вы были с ней.

– Ты не поняла. Мы спали с ней. (Карина непроизвольно присвистнула, окончательно проснувшись. Об этом Ленка ничего ей не говорила.) Ты не знала? Она тебе не сказала? А я хотел бы, чтоб она рассказала... всему свету. Я люблю ее, Карина. Но я ее потерял. Навсегда! Ее нет...

– Ну, ты, положим, многих любил. Это ничего. Не смертельно. Это пройдет.

– Не пройдет, потому что я еще и подлец, Карина.

– Ты только сейчас догадался? – Она взяла сигарету, закурила, не оправившись от шока: Лопаткин и Ленка? Чушь!

– Да, я был не достоин ее. Но она мне подарила целую ночь. Я был счастлив, как никогда, честное слово. А потом... потом... я... Карина, мне надо сказать тебе, только тебе, потому что это давит на меня. Я взвалил глыбу не по плечу, не понимаю, как это случилось, почему... Я убил Елену. Я ее убил...

– Коля, ты не шизофреник. Ты параноик, а это уже последняя стадия.

– Ругай, ругай меня, Кариночка. Ты все правильно делаешь, но ты не знаешь самого главного... Неделю назад мне принесли одну бумажку, Башмаков принес... Он уговорил меня подписать. Сказал, что это надо сделать, иначе без нашего ведома уберут, но... другим способом. А так, когда список обнародуют, профком отстоит при всех...

– Я ничего не понимаю в твоем бреде, – перебила его Карина. – Какой список? Что ты подписал? Выкладывай четко, без заморочек.

– Я подписал список на новое сокращение, – выпалил Лопаткин и зарыдал или имитировал рыдания. – В нем была Лена... всего пять человек... Карина! Карина, ты меня слышишь? Алло!

– Слышу, – ответила она после длинной паузы. – Значит, ты переспал с Ленкой, как утверждаешь, а потом подписал сокращение штатов, где стояла ее фамилия? Замечательно. Ты не подлец, ты мудак, Коля.

– Да, да, я знаю. Я сделал непростительную глупость, поверил... Но Башмаков сказал... будет совместное собрание художественного совета и профкома, где мы скажем свое слово...

– Ты его уже сказал, когда выводил свои закорючки, – без эмоций пробормотала Карина. – Кого еще выставили на сокращение?

– Сюкину Люсю и оставшихся пенсионеров. Я хочу умереть, Карина. Лены нет, я чувствую свою вину перед ней...

– Закрой рот, лопотун, – оборвала его она. – Ленка знала, что ты подписал ей приговор?

– Да, она узнала. Эти подлые твари показали ей список...

– Брось, ты такая же подлая тварь, поэтому, Коленька, не пыли зря. И как она отреагировала на твою подпись?

– Она... плюнула мне в лицо... Я этого никогда не забуду, никогда...

– Мало. Я бы тебя, говнюка, убила.

– Я себя сам убью. Я так решил.

– Да пошел ты к черту, Коля. Не звони мне больше.

Карина положила трубку, подумав, выдернула телефонный шнур из розетки. Легла. Но теперь не уснуть. «Лопаткин, сморчок паршивый, – негодовала она, – дожил до сорока лет и сохранил ум первоклассника! И этот урод переспал с Ленкой? Она же его терпеть не могла. Нет, быть того не может, не верю! Он придумал все, чтобы в своих же глазах подняться».

Коля Лопаткин был личностью не устоявшейся, сначала сделает, а потом думает. Но обычно все делал с выгодой для себя, а затем раскаивался, правда, раскаяния его слышали только те, кому он «нечаянно» сделал маленькую гадость. В основном Коля делал маленькие гадости, но все равно это омерзительно, потому что друг не должен делать ни маленьких, ни больших гадостей. А Коля себя называл другом Карины и ее мужа, другом Ленки. В сущности, его давно стоило прогнать, и это было бы справедливо. Но после очередного маленького предательства Коля приходил в дом и становился на колени в буквальном смысле слова. Раскаивался он искренно, посему его невозможно было выгнать, язык не поворачивался обидеть его. Вообще-то Карина выгоняла его не раз. Но он снова приползал.

Карина поплелась на кухню, поставила чайник, достала кофе. Мешая в чашке ложкой, вспоминала подробности разговора. Чутье подсказывало, что Лопаткин не врал. Ну, насчет «я себя убью» не сомневалась, какое там убьет! Во всяком случае, не Коля, не человек, а балаболка. Почему Ленка пошла с ним на связь? И долго ли она продолжалась? Это очень важно. К утру сформулировала несколько вопросов, на которые должен ответить Лопаткин.

V. ДЕСЯТЬ СОСЕН И ПЛЮС, ПЛЮС, ПЛЮС...

1

Наверное, никто не работает так самоотверженно, как бюро ритуальных услуг, и в выходные там радушно принимают клиентов. Анна с утра помчалась в бюро, взяла счета. Обычно расплачиваются сразу, сразу готовят и место, то есть копают могилу, назначают день и час похорон. Но тела Ушаковых пока не выдавали из морга. Анна позвонила Карине домой, но та куда-то уехала – ответила дочь. Аня по пути домой заскочила на рынок купить немного провизии, последние два дня держалась на кофе, который тоже кончился. Поднявшись на свой этаж, прошла несколько метров по длинному и темному коридору, никого не встретив. Вставила ключ в замочную скважину...

Внезапно ее руку накрыла мужская рука. Аня от неожиданности вскрикнула и отпрянула в сторону.

– Вы?! – выдавила она с трудом.

– Испугалась? – улыбнулся, не показывая зубов, Юлиан Швец. Повернув ключ в замке, толкнул дверь. – Заходи...

На воскресенье Заречный запланировал несколько посещений актеров, тех, которые живут недалеко друг от друга. Во-первых, экономия времени, во-вторых, они все принимали участие в спектакле. Яна категорически отказалась сидеть одна дома, собрала учебники и залезла в машину к Толику, намереваясь заниматься прямо на колесах. Степа решил, что Янка и так обделена его вниманием, поэтому возражать не стал.

Первым в списке стоял Евгений Кандыков.

Дверь открыла его жена – кудряшка с бюстом. Встретила Степу как давнего знакомого, пригласила в дом, не отличающийся богатством, но с претензией на достаток. Во всяком случае, ковров у Кандыковых было в избытке. Очевидно, коллекция пылесборников для них и представляет ценность или престиж.

Кандыков Евгений возлежал в спортивном костюме на диване, а в кресле сидела неизвестная Степе особа лет сорока. Мягкая мебель тоже была покрыта коврами. На коленях особы покоилась папка с множеством бумаг, в руках она держала несколько листов и авторучку. Кандыков узнал Степана, тяжело поднялся, поздоровался и представил особу:

– Люся Сюкина, моя коллега.

Вот и Люся. Значит, театральные заговорщики в сборе. Евгений важный, не просто важный, а раздутый как индюк. Вблизи он поразил Степана своими параметрами – необъятная гора. Люся казалась вертлявой. Может, это из-за того, что она постоянно и дежурно улыбалась, вертя головкой, возможно, из-за быстрой речи – Люся успела обрушить на Степана новости про погоду, магнитные бури и как они влияют на организм. Тут же рассказала о чудодейственных биологических добавках, которые принимает, оттого еще держится в форме. И все это за время, пока Заречный устраивался в кресле. Кандыков бесцеремонно перебил:

– Хватит болтать. Вы пришли по поводу Ушаковых?

– В общем-то да, – сознался Степа. Он предпочел бы опросить всех по отдельности, да, видно, делать нечего. – Мне бы хотелось знать обстановку в театре.

Кандыков достал из секретера внушительную пачку газет и по одной протягивал Степану:

– Обстановка? Вот, читайте. Одни заголовки чего стоят: «Театр абсурда», «Противостояние в театре». «Кто на новенького?» – эта статья в защиту нашей директрисы. А вот: «Три слепые мышки». Мышки – это зачинщики, – пояснил Кандыков и продолжил подавать Степе раскрытые газеты, да с таким видом, словно это Заречный накатал пасквили. – «Эту песню не уволишь, не убьешь». И так далее. Вот, вот и вот. На нас обрушилась вся пресса. Одна журналистка вступилась, призывала вспомнить, что гонимые актеры любимцы публики, но ее голос остался гласом вопиющего в пустыне, а потом и вовсе заклевали.

– Вы тоже были гонимым? – осведомился Степа.

– Поначалу да... – за сим последовала пауза. Степа приподнял брови, означающие: а потом? Кандыков в сердцах махнул рукой. – А потом плюнул на все.

«Сдался в плен», – припомнил Степа выражение Марины Дмитриевны и обратился к Люсе, сидевшей как на иголках:

– И вы были гонимой?

– Я сейчас гонимая, – ответила та, точно слыть гонимой большое преимущество. – То, что случилось, позор, но и закономерность.

– Значит, у вас есть предположения, кто...

– Нет, предположений у меня нет, – торопливо перебила его Люся. У нее были круглые, как у филина, глаза. Несмотря на это, она их еще больше округляла. – Или так: я могу предполагать, это мое право, но не берусь утверждать. Надо исходить из того, кому это выгодно, правильно? А выгодно Юлиану Швецу и директрисе. Между ними и Ушаковыми возникло огромное противостояние.

Раз Кандыков и Сюкина тайно договаривались дружить против директрисы, закономерно, что сейчас начнут сбрасывать на нее отравления. Скучновато стало. Степа покосился на кудряшку с бюстом, стоявшую у тяжелой шторы, которая закрывала вход в смежную комнату. Неласково она смотрела на Люсю...

– А вам не кажется, что, когда все знают о противостоянии, совершать такие преступления неразумно? – осторожно спросил он Люсю.

– Я не говорю, что она или он собственной рукой... хм, – многозначительно хмыкнула Люся. – У них полно лизоблюдов в театре. Например, Подсолнух. Что он делал у реквизиторского стола во втором акте?

– Люся, – пробасил Кандыков недовольно, – Сенька мог свой реквизит искать.

– Я спектакль наизусть знаю, – слова из Люси вылетали, как пули из пулемета. – Я на всех репетициях сидела. И записывала в тетрадь, кто и что берет, поэтому все знаю. И потом, этому барину реквизит в ручки дают, ты, Женя, забыл?

– А вы, Люся, тоже были заняты в спектакле? Я что-то вас не помню... – прикинулся Степа.

– Я не играю в этом спектакле, но смотрю часто. Актер должен следить, куда движется спектакль, это его профессиональная учеба. Я посмотрела первый акт, второй не стала смотреть, потому что спектакль шел плохо.

– Спектакль шел нормально, – возразил Кандыков.

– Что же вы делали после? – вот теперь диалог представлял интерес для Степы. – Раз вы видели Подсолнуха у стола, значит, находились где-то поблизости?

– Да. Я разговаривала с Анной Лозовской. Скажу по секрету – об этом еще никто не знает, – Ушаков ушел от нее, вернулся к жене, Аннушка очень переживала. Я случайно это узнала. В доме Ушаковых живет моя знакомая, она заведует детской библиотекой. Мы готовим сценарий «Осень в произведениях русских поэтов», я буду ведущей. На днях я пришла к ней, мы поработали, а ушла я поздно. Когда очутилась на улице, смотрю – Ушаков входит в подъезд. Странным мне это показалось. Анна несколько дней ходила как в воду опущенная. Ну а на спектакле во втором акте я с ней разговорилась, утешала.

– Анна тоже видела Подсолнуха у стола?

– Кажется нет, – вздохнула Люся. – Она в жутчайшем состоянии была. Виталик ее соблазнил, переехал к ней, а потом бросил, практически ничего не объясняя. Когда я стала с ней говорить на эту тему, Аня расплакалась. Мы за задником стояли. Потом я решила принести ей воды и валерьянки – у меня в гримерке всегда лежат лекарства, – тогда и увидела Сеню. А потом, когда обнаружилось... ну, что Ушаковы... с Анной истерика случилась, а я находилась неотлучно с ней в подсобке, там никого не было.

– Что такое подсобка?

– Помещение за сценой, там хранятся декорации идущих спектаклей.

– Так, – протянул Степа. Вот уже пошли более конкретные факты, а не эфемерные обвинения. – А какая выгода Подсолнуху убрать коллег?

– О! – всплеснула руками Люся. – Еще какая! Нас каждый день пугают, что театр закроют, куда тогда идти, что делать? Большинство уже близки к пенсионному возрасту, таких не берут на работу. А Сеня с Юликом спят и видят избавиться от Эпохи. Швец хочет в кресло директора, а Подсолнух в кресло Юлика. Но на самом деле Сенька метит в кресло директора, об этом все знают. Любое неординарное событие очень подходит для этой цели. Виновата Эпоха или не виновата, а после такого скандала ее обязаны снять с поста директора. Вот тогда пойдет драчка.

«Накрутила», – подумал Степа.

И высказал сомнение:

– Логичнее было бы убрать директора, вы не считаете?

– Нет, – уверенно и с максимальной категоричностью ответила Люся. – Ушаковы ничего не боялись, шли напролом. Правда, Виталька последнее время сник, но я связываю его пассивность с увлечением Анной. Шесть лет велась непрерывная война с Эпохой и Юликом. Мне передал верный человек, как мэр на последнем совещании сказал, что если не прекратится война в театре, то нас весной расформируют. Значит, все останутся без работы. Но, чтобы прекратить войну, нужен разумный компромисс. Эпоха компромиссов не приемлет. Она не знает, как это делается, к тому же у нее синдром паука – пока мух не перебьет, не успокоится. Ушаковы не упали на колени, потому что их довели до последней черты, когда им терять уже было нечего. Остался один выход – убрать в первую очередь Ушаковых, потом и остальных пощелкать. Если их опять сократить, значит, вновь суды замаячат на горизонте, следовательно, и скандалы. Видите, идет борьба за место под крышей театра.

– Вы начали с Подсолнуха и Швеца, а свели все к директору, – запутался Степа.

Кандыков открыл рот, чтобы высказать свои соображения, но Люся его опередила:

– Сеня и Юлик хотят в директорское кресло, а Эпоха не хочет терять свое место. Опять же, она могла потерять его, если б продолжилась борьба с Ушаковыми – при расформировке театра увольняются все работники, так? Получается, уничтожить непокорную парочку выгоднее. Подбросить яда – это лучше, чем суды. Поди, найди отравителя!

– Тогда... кто же мог выполнить ее заказ?

– Подсолнух, – не задумываясь, выдала она.

– Подождите, – никак не мог сообразить Степа. – Он же со Швецом...

– А ему не привыкать работать на два фронта. Юлик победит, Эпоха победит – он всегда в выигрыше останется при любом раскладе. А там и сам победит.

– Ну, а вас видел Подсолнух в тот момент, когда вы заметили его у стола?

– Нет, – усмехнулась Люся. – У меня привычка ходить на цыпочках во время спектакля, я вышла из-за задника бесшумно. Еще постояла некоторое время, глядя, как он реквизит перебирает, после ушла в гримерку на второй этаж.

– А вы никого не встречали у реквизиторского стола? – спросил Степа Кандыкова.

Тот, усиленно вспоминая, покачал головой:

– Может, и встречал, но не обратил внимания. Я же не знал, что готовится преступление.

Степан отметил, что Кандыков вел себя странно. Он то вставал, словно забыл что-то сделать, то садился на диван после короткого топтания на месте. Создавалось впечатление, будто Кандыков намерен бежать сию минуту куда глаза глядят. Чего или кого он боялся?

– Вы разделяете мнение вашей коллеги? – снова обратился Степа к нему.

– В общем-то да... – вздохнул тот. Степа смотрел на Кандыкова пристально и без всякого выражения. Евгений смутился. – Люся правильно изложила, но не сказала самого главного. Многолетняя война в театре привела к развалу, мы превратились в плохую самодеятельность. Эра, Юлик, Сеня – это люди, которые не остановятся ни перед чем. А когда обозначилась реальная угроза закрытия театра, тут и пошло-поехало. В этом смысле правдолюбцы Ушаковы всем мешали. Представьте такой поворот: Эпоху снимают, Подсолнух и Швец начинают борьбу за кресло, агитируют проголосовать в свою пользу. Думаете, Ушаковы молчали бы? Никогда. Мешали они, мешали.

Степа встал, из блокнота вырвал листок, написал номер телефона и протянул Кандыкову. Один из важных вопросов оставил напоследок:

– Да, не скажете, кому в театре мешает Клавдия Овчаренко?

– Подсолнуху! – выпалила Люся. Вот кто настоящий сыщик, все и про всех знает. – Клавка же тряпка Юлика. На художественном совете Сеню и Юлика одновременно выдвинули на звание, а представить к званию следовало только одного из них, ну разнарядка такая была – только одного. Голоса разделились, Клавка и отдала решающий голос Юлику. Представьте, унижение: Сенька в этом театре отпахал всю жизнь, а звание получил только недавно. Он не прощает несправедливости к себе.

Степа попрощался и в раздумье спускался по лестнице, когда его сверху окликнула кудряшка:

– Погодите...

2

Анна прошла в комнату, с опаской косясь на Юлика. Впервые ощутила животный ужас перед человеком, неосознанную опасность, впервые не знала, как себя вести.

Швец был для нее должностным лицом и партнером на сцене, не более. Он приглашал ее на посиделки в своем кабинете, но никогда не опускался с высоты своего величия, чтобы поговорить с ней, он игнорировал ее, отчего было неприятно и неловко. На посиделки ходила лишь потому, что там бывал Виталий Ушаков, в которого влюбилась без памяти.

Как объяснить всем этим людям, бросающим на нее осуждающие взгляды, что она не завлекала в сети Ушакова? Видеть и слышать его – все, этого было достаточно. Анна не кокетничала, не строила глазки, она просто любила его, любила всем сердцем, вернее, пожалуй, не скажешь. И изо всех сил сдерживала себя, твердила: он женат, никаких пошлых интрижек между нами не будет. А потом начались репетиции.

Подающий надежды режиссер из столицы, о котором, правда, никто ничего не слышал, требовал натуральности, жизненной правды, иначе зрителя не привлечь в театр. Он почти раздел Анну, она боролась со стыдом, однако выполняла требования режиссера. Очень хотелось играть в паре с Ушаковым, тем более что Анна получила возможность открыто говорить о своей любви. Но откровенные мизансцены, которые режиссер придумал для спектакля, заставили Аннушку мучительно и сладостно страдать. Она поняла, что просто-напросто умирает в руках Ушакова, пьянеет без вина. Аня жила от репетиции до репетиции, не замечая окружающих. Ночью видела эротические сны, где она и Виталий играли главные роли. Если бы Ушаков проявил сдержанность, она не посмела бы встать между ним и Леной, но он тоже увлекся. Именно увлекся, вспыхнул, как искра, а потом быстро потух.

На премьере в конце сезона после сцены «полового акта», когда круг на сцене повернулся и увез их от зрителя на задний план, Виталий продолжил целовать Аннушку. Им предстояло переждать небольшую картину, затем вновь «выехать» на круге к зрителю. Все десять минут они непрерывно целовались, и хорошо, что Ушаков не захотел большего, Анна не устояла бы. Спектакль доиграла как в тумане. После банкета Ушаков пошел провожать ее и остался на ночь...

Значительно позже Аня узнала, что откровенные мизансцены – требование Юлика. Руководитель творческого состава приказал переплюнуть кино, где голые девки уже приелись, а вот посмотреть на живую обнаженную натуру обязательно придут. Анна усматривала в этом некий тайный замысел, но никак не могла раскусить, какую именно цель преследовал Юлик. Она по возможности старательно избегала его.

Всегда аккуратный, в наглаженных и чистых рубашках, в галстуке и костюме, Юлик почему-то ассоциировался у нее с липкой и бесформенной массой. И сейчас, стоя перед ним, она наконец поняла, что этот человек похож на спрута, у которого нет лица, лишь глаза вращаются; он прячется в тени, чтобы однажды выбросить щупальца, обхватить ими жертву и задушить. Зачем он выполз из тени, зачем пришел к ней?

Он закрыл дверь, оставаясь у порога, дружелюбно взглянул на девушку, хотя этот человек – теперь она знала точно – быть добрым не умеет. Ведь это он и Эра Лукьяновна вызывали Анну на ковер и распекали за разврат. При этом оба с удовольствием рылись в чужом белье, не могли скрыть удовлетворения. Анна просто еще молода – двадцать пять лет, чтобы вникнуть в тонкости интриг, но интуиция подсказала: она стала игрушкой в чьих-то руках.

– Ты прошла мимо меня, я думал, заметила, – произнес он и указал на сумки. – Не тяжело? Может, поставишь их?

Аннушка спохватилась, опустила поклажу на пол и вновь подняла растерянные глаза на Юлика. Надо что-то говорить, а что – никак не приходило на ум. Он прошел к столу, оглядывая скромную комнатушку, где не было даже телевизора, сел на стул и еще раз огляделся. Водрузив дипломат на колени, достал белый конверт, аккуратно положил на стол и сказал покровительственным тоном:

– Я принес деньги. Немного, тысячу. Это мой личный вклад. Постараюсь Эру Лукьяновну уговорить, чтоб оплатила расходы на похороны. У тебя есть бокалы?

Анна молчала, соображая, чего он хочет. Не додумалась отказаться от денег, ведь Карина Глебовна уже обещала помочь, а она держит слово. Да и нельзя при Юлике упоминать Гурьевых – воспримет обращение к ним, как личное оскорбление. А он несколько насмешливо изучал ее, спросил:

– Или стаканы? Стаканы есть?

По спине Аннушки пробежал мороз – Юлик достал бутылку аперитива, засмотрелся на этикетку. Потом глаза спрута скользнули по Ане, раздевая, развеселились:

– Ты подумала, что я принес отраву? Давай стаканы, я намерен выпить с тобой.

– Вы же не пьете, – проговорила Анна и с дрожью в коленях направилась к платяному шкафу, где на полках находилась посуда.

– Мда, сплетнями обо мне кишит весь театр, – сокрушенно вздохнул он. – И не только он, слухи успешно распускаются по городу. Ну, что еще обо мне тебе наговорили?

Анна принесла два стакана, хотя пить ей не хотелось, особенно в компании с Юликом, но не придумала, как отказаться. Поставив стаканы, скромно встала у стола, словно это она явилась незваным гостем, а не он. Юлик, наливая аперитив, усмехнулся:

– Садись, в ногах правды нет.

– Ее нигде нет, – подметила Анна, садясь. Она уже догадывалась о причине его прихода, тем не менее напряжение не уменьшилось. Аннушка усиленно думала, что отвечать и как, когда он после прелюдии подойдет к главному.

– Да, ты права, ее нигде нет, – согласился Юлик, сосредоточенно рассматривая дно стакана. – Про меня и Эпоху столько грязных сплетен ходит... обидно иной раз слышать. И хоть бы кто-нибудь задумался, насколько слухи соответствуют действительности? Ты не задумывалась?

– Меня театральная возня не интересует, – сухо сказала Анна.

Два глаза спрута пронизали ее насквозь. Аннушке стало не по себе, словно в чем-то провинилась перед ним. Выдержать взгляд его не получилось, потупилась, слушая голос Юлика:

– Но ведь тебе все равно влили в уши, что Эра моя любовница. Грустно. Потому что ей семьдесят лет, в таком преклонном возрасте нет тяги к сексу. Между нами разница в тридцать лет, я и она на одном матраце – это смешно. Но нет, люди любят копаться в чужом белье, им приятно думать, что кругом разврат. Смешно...

– Зачем вы все это мне говорите? – робко спросила Аннушка.

– А черт его знает, – устало вздохнул Юлик и отпил пару глотков. Только после этого Анна решилась пригубить стакан. – Иногда хочется поделиться... а не с кем.

Он поднялся, Анна тут же вскочила. И вдруг... В первый момент она не поняла, что произошло, лишь успела хватить ртом воздуха, который задержался в верхней части легких, вызвав удушье. Но возможно, удушье вызвал привкус аперитива с сигаретами вперемежку, мокрый клюв спрута и его щупальца, сжимавшие Анну до боли. Этот внезапный порыв, имитирующий дикую страсть, привел ее в смятение, руки и ноги одеревенели, голос пропал. А Юлик продвигался с нею к кровати, толкнул Анну, та, как безвольный тюфяк, упала, не издав ни звука. Очевидно, молчание и покорность Аннушки Юлик воспринял по-своему. В следующий миг навалился сверху, елозил по телу щупальцами, вызывая у Анны омерзение.

– Прошу вас... пожалуйста... – удалось ей выговорить и упереться руками в грудь Юлика, когда он снова вознамерился мокрым клювом впиться в ее губы.

Он запрокинул назад голову, глубоко вдыхал, так сказать, укрощал нечаянно нахлынувшую страсть, затем поднялся:

– Извини, я сорвался.

Юлик прошелся по комнате, остановился у окна; Аня на подоконнике держала косметичку и пафюмерию, повертел в руке флакон с туалетной водой и повторил:

– Извини.

Анна лежала на кровати, словно ее кто приковал. Юлик взял дипломат, направился к двери, а у порога бросил через плечо:

– В связи с непредвиденными обстоятельствами мы срочно берем в работу новую пьесу, уже созвонились с режиссером. Тебя ждет бенефисная роль... До встречи.

Ушел. Анна лежала еще некоторое время, переваривая в уме этот странный визит. Поднявшись, прошлась по комнате, ежась и растирая руками предплечья. На столе остались бутылка аперитива, стаканы. Припомнила мокрые губы, липкие руки... и помчалась в общую ванную комнату чистить зубы.

3

Яна забросила книги, болтала с Толиком, который старательно развлекал ее:

– Слушай еще. «Дипломат» – дипломатичный мат. «Барбос» – хозяин бара. «Кашалот» – овсянка на аукционе. «Придурок» – охраняющий дурака. Это все я сам придумал. Послать, что ли, в газету? Еще. «Лизоблюд» – проголодавшийся...

Не на все «залипухи» Яна реагировала одинаково, но смеялась, чтобы не обидеть Толика. Вскоре и «залипухи» иссякли, а Степа все не возвращался. Яна, зевая, уставилась в окно. И тут заметила актрису Башмакову с мальчиком лет шести. Они пришли на детскую площадку, мальчик тут же залез на горку, а Нонна села на скамью, достала книгу, но не читала, смотрела в землю. Яна схватила авторучку и учебник, выпрыгнула из машины, сказав:

– Я сейчас.

– Янка, не отходи далеко, а то твой Степа ждать не станет, – предупредил он.

Она отмахнулась, мол, подождет, никуда не денется, и двинула на штурм Башмаковой. Когда Яна рассказывала Микулину о том, как пили лимонад Фердинанд и Луиза, актеров на сцене не было, значит, Башмакова не видела ее в театре. Редкому человеку удается устоять против лести, Яна вооружилась ею:

– Здравствуйте! Вы Башмакова Нонна?

– Да, – подняла та лицо с рассеянным взглядом.

– Ой! – расплылась Яна в восторженной улыбке. – Вы моя любимая артистка. Я вас просто обожаю! (Сработало, лицо Нонны покрылось румянцем удовольствия.) А вы не могли бы дать автограф? Напишите вот здесь, прямо на учебнике, а то у меня ничего больше нет. Буду открывать учебник и вспоминать вас...

Надо полагать, в этом городе редко просят автографы, потому что Нонна воодушевленно засуетилась, взяла авторучку, тут же уронила ее, потом упала книга с ее колен. Она смущенно рассмеялась, извинившись за неловкость. Наконец раскрыла учебник и спросила, приготовившись писать:

– Вас как зовут?

– Яна. Я смотрю все ваши спектакли... – и наклонила голову, читая надпись Башмаковой. – И папа вас любит, и мама... Я была на последнем спектакле «Коварство и любовь». Классно играли! Я обрыдалась.

На мгновение авторучка замерла в руке Нонны, затем продолжила выводить неразборчивые закорючки. Собственно, Яна сама не знала, зачем вынуждала актрису на разговор, от скуки, наверное:

– Какой у вас изящный почерк! А я пишу ужасно, меня все ругают. Спасибо. «Очаровательной Яночке с пожеланиями счастья и любви. Актриса Нонна Башмакова». Обязательно покажу дома, – и, вместо того чтобы с трофеем уйти прочь, присела на скамью. – А когда снова будете играть «Коварство и любовь»? Я хочу еще сходить.

После шквала похвал заискрившиеся счастьем глаза Нонны потускнели, между бровями обозначились страдальческие складки.

– Боюсь, вы видели последний спектакль, – ответила она.

– Какая жалость. А почему? – расстроилась Яна, играя не хуже профессиональной артистки. Но говорят, в жизни играть умеет каждый. Неожиданно ахнула, прикрыла ладошкой рот, вытаращила глазки. – Неужели это правда? Я подумала, что лгут, как всегда сплетни распускают про театр...

– Какие сплетни? – насторожилась Нонна.

– Вчера мне знакомая говорит: «Представляешь, двоих артистов отравили прямо на спектакле». Я сначала подумала, что отравили вас...

– Меня? – испуганно встрепенулась Нонна. – Почему меня?!

– Ну как же! Вы такая замечательная артистка! Я подумала, что ваша соперница —ведь в театре полно завистниц – подсыпала вам яда, чтобы играть все ваши роли.

– Нет, – поежилась Нонна, – меня, к счастью, не отравили.

– Ну так вот. А когда узнала, на каком спектакле это случилось, успокоилась, что не вас... ну и посмеялась... немного. Я ей говорю: «Ты что! Я видела спектакль собственными глазами. Там все остались живы»! Так никого не отравили, никого?

– Не совсем так... – замялась Нонна. – В общем, двое актеров погибли на спектакле. Ушаков Виталий и Ушакова Елена.

– Что вы говорите! – схватилась Яна за щеку ладонью и довольно правдиво изобразила на лице потрясение. – А я не догадалась... когда смотрела.

– Мы тоже не сразу догадались, – чуть не прослезилась Нонна.

– Значит, я никогда их больше не увижу? А я их обожала. Теперь они останутся только в памяти?

– Память, к сожалению, стирается временем... и ничего не остается.

Нонна странно замерла, глядя в одну точку, забыв о Яне. Девушка старательно пыталась угадать, о чем она думает, так быстро унесясь куда-то далеко. Неужели ее поразила собственная фраза о памяти? В сущности, актеры этого города никому не известны, уйдут со сцены и о них забудут очень скоро. О них не напишут книг, не назовут их именем улицу или площадь, они просто исчезнут... Наверняка Нонна думала об этом, так показалось Яне. Несчастный вид Башмаковой был достоин жалости, но Яну отвлек Швец, выруливший из подъезда общежития.

– Смотрите, это же ваш артист идет.

– В этом районе много живет... – и Нонна осеклась, так как увидела Юлиана Швеца. Схватив девушку за пальто, скороговоркой попросила: – Яна, станьте сюда, загородите меня, пожалуйста...

Девушка послушно встала со скамейки и закрыла собой Башмакову. Юлиан прошел скорым шагом метрах в двадцати от них, не глядя по сторонам. Скрылся. Нонна перевела дух, а после вспомнила о Яне:

– Извините, я не хотела с ним встречаться.

– Не извиняйтесь, я сама не люблю встречаться с теми, кого терпеть не могу, – с пониманием сказала Яна.

– Что вы, – смутило Нонну разоблачение, – я совсем не в том смысле... у нас со Швецом хорошие отношения... просто я в таком состоянии после всего... коллег не хочется видеть...

– Вы думаете, что это артисты сделали? Ну да, кому же еще... А знаете, игра вашего Швеца не производит на меня впечатления, он вечно кислый и... неестественный.

– Он мало кому нравится, – недобро проговорила Нонна, глядя на общежитие. Нечаянно у нее вырвалось: – Но почему он вышел оттуда?

– В гости ходил... – предположила Яна.

– Да... в гости... наверное. Из наших там живет только... Анна. Интересно. Извините, нам пора домой.

Нонна позвала ребенка и ушла. Яна вернулась в машину.

Кудряшка, или Катерина Кандыкова, быстро сбежала по лестнице к Степе. Заговорила она шепотом, поминутно оглядываясь, хотя в подъезде, кроме них, никого не было, двери на площадке плотно закрыты.

– Я не хотела говорить... при муже и этой... Вот уж поистине Сукина! Прикиньте, постоянно моего мужа втравливает, ну постоянно! Я ему: «Хватит, и так тебя в черном теле держат. Роли, которые должен играть ты, получает Подсолнух». А все почему? Потому что мой Женя посмел выступить против Юлика и Эпохи. Подсолнух никто по сравнению с моим Женей! Мужа пока не выгоняют, он же заслуженный артист, но ходу не дают. Прикиньте, у него аритмия, стенокардия... («Немудрено, – подумал Степа, – при такой комплекции на диете сидеть надо, авось аритмия пройдет».) У него сердечная недостаточность, на таблетках и каплях живет! Иногда совсем плохой. А Сукина его втягивает! Письмо надумала президенту писать!

– Катерина! – раздался сверху мощный глас Кандыкова.

– Сейчас! – крикнула ему Кудряшка и затрещала еще быстрее. – Вы спросите Сукину, что она у реквизиторского стола делала?

– А когда она подходила к столу?

– Во втором акте. Прикиньте, чего она приперлась на спектакль? Пришла смотреть – смотри. Так нет, весь второй акт за кулисами вертелась. На цыпочках она ходит! Да как слон тупотит!

– Она не ладила с Ушаковыми?

– Вы лучше спросите, с кем она вообще ладит!

– Катерина, ты где застряла? – более грозно прозвучал глас.

– Да иду! – бросила вверх Кудряшка, а шепотом доложила: – Не так давно Люську Сукину Ушаков ударил при всех. За сплетни. Эта «умная» написала в театр, где раньше работали Ушаковы, с целью все выведать о них, как там вели себя, почему ушли. Прикиньте, столько лет прошло, а она вызнавала! Да это же шпионка Эпохи и Юлика! На всех досье собирает. И денег не жалеет! Ее и Ленку на сокращение выставили недавно, она на любую подлость пойдет, чтоб выслужиться и остаться в театре. Ленка Ушакова с ней вообще не разговаривала, презирала ее. Мой Женя член художественного совета, он отстоял бы Лену, тогда уволили бы Сукину. Мой Женя всегда отстаивает актеров, за это и в немилости. Прикиньте, что получается: если уничтожить Ленку, заодно и Витальке отомстить, то... сами понимаете.

– Я подумал, что Люся терпеть не может Подсолнуха. А он ее?

– Ой! – махнула рукой Катерина. – Что он хорош, что Люська. В нашем театре никому верить нельзя. Люська Подсолнуха не любит по той причине, что ставку рубил ей на художественном совете. Она постоянно подает на повышение разряда. А за что повышать? Ролей не играет, если играет, то так, что всех воротит от такой игры. Она же фальшивая и в жизни и на сцене. Вот и мстит Подсолнуху. Нет, – и Кудряшка приложила ладонь к выступающей вперед груди, – я не защищаю Сеньку, ни боже мой! И он мог ядом напоить Ушаковых, но и Люська могла. Да! И еще у стола вертелся Лопаткин...

– А это кто такой?

– Катерина, где ты ходишь! – уже не на шутку рассердился Кандыков.

– Лопаткин актер, – поднимаясь по ступенькам, доложила Кудряшка, – но подрабатывает рабочим сцены, декорации монтирует. Он за Ленкой бегал, влюблен был в нее. Я же постоянно на сцене, вызываю актеров на выход по трансляции, слежу, чтобы вовремя поменяли декорации, ну и вижу всех... Да, и во втором акте к столу подходил Башмаков. Все, извините, я побежала...

– Ну вот, – сказал себе Степа, выйдя на улицу, – пошла путаница.

В машине, просмотрев список, Заречный нашел адрес Башмаковых, отправился к ним. Его ждало разочарование.

– Да она домой пошла! – сообщила Яна, узнав, что Башмаковых нет дома. – Враки. В глазок посмотрела на тебя и решила не открывать дверь.

– Откуда ты знаешь, что она дома? – удивился Степа.

– Я с ней болтала вон там, на скамейке. Хотела помочь тебе, выведать что-нибудь интересное. Льстила ей безбожно, но она не кололась.

– Янка, я тебя прошу, не лезь в мою работу.

– Я не лезу, – фыркнула Яна. – Мне что, нельзя перекинуться парой слов с артисткой? И потом, без меня ты бы не знал, что она дурачит тебя. Логический вопрос: почему не открыла? Значит, есть причины тебе не открывать. Так вот, она с сыном пошла в тот подъезд, в который заходил и ты. Не выходила. Значит, дома. Да, тут еще один тип гулял – Юлиан Швец. И очень это поразило Башмакову. И она проговорилась, что Швец ходил в гости к Анне. Это все.

– К Анне? – Степа уставился в список адресов. – Ну да. Анна Лозовская живет в том общежитии. Так, сидите, пойду навещу девушку.

Анна не открыла. Она и не могла открыть, так как мчалась к Гурьевой.

4

Карина битый час звонила и стучала в дверь Лопаткина. «Неужели этот псих в самом деле умер?! – обдало жаром Карину. – Боже мой! Колька покончил с собой! Вот уж правда: не гадь и совесть будет жить в ладу с тобой». Она села на нижние ступеньки, раздумывая, что делать. Дверь взломать? Тогда необходимо вызвать милицию. Карина нажала на кнопки телефона...

– Кариночка, – некто промурлыкал у плеча голосом Кольки.

Вздрогнув от неожиданности и одновременно вскрикнув, Карина увидела круглую физиономию, прилипшую к железным прутьям. Живой и невредимый Лопаткин стоял внизу на лестнице.

– Так ты не умер! – выговорила она, постепенно приходя в себя. – Ну, Лопаткин, тогда я тебя прикончу!

Карина вскочила и стала колотить сумочкой по голове Николая. Тот закрылся обеими руками, поднялся на площадку и отступал к своей двери:

– Ты что! Помешалась? Карина... да хватит, елки-палки...

– Вот тебе! Вот! Дрянь! Я тут бьюсь в двери целый час! Соседей переполошила! Думаю, он правда умер, а...

– Я только собираюсь умереть, – защищался он, отмахиваясь. – Ну, хватит. Дай дверь открыть, тогда и бей. Соседи сбегутся...

Карина устала, тяжело дыша, ждала, когда Лопаткин откроет дверь, а потом с новыми силами налетела на него уже в квартире:

– Получай! Вот и вот! – Пролетев в комнату, упала на диван, достала сигареты. – В следующий раз, когда тебе придет в голову звонить мне среди ночи, знай: шуток таких не прощу. Умирает он! Я уж думала, и тебя отравили. Нет, Коля, ты свин, ба-альшой свин.

– Кариночка, прости, я больше не буду...

Он опустился на стул, ссутулился, мял руки. Кисти у Коли большие, какие бывают у рабочих людей. Да и внешность у него простака, до сих пор играет Иванушек-дурачков. Коля и в быту сжился с ролью Иванушки-дурачка. За ним закрепился еще один образ – несчастного человека и неудачника. Собственно, играть ему приходилось много, пусть небольшие роли, зато постоянно в процессе работы, поэтому неудачник не совсем точно звучит. Впрочем, Кольке нравится имидж несчастного, никому ненужного маленького человечка. Он член профкома. В прошлом, когда сокращали Карину, он благородно... воздержался. Она тогда была в ярости, но Коля умеет прикинуться виноватым, просить прощения, посыпать голову пеплом.

– Вы когда-нибудь дадите спокойно жить? – проворчала Карина, прикуривая. – Из-за вас я курить не могу бросить. Что ты там плел ночью?

– Так... – трагически закатил глаза к потолку Коля. – Это был порыв отчаяния, прости меня. Грустно все. Жизнь кончилась...

– Коля, – зло выпустила струю дыма Карина, – не стоит передо мной играть роль. Ты не герой любовник, твои страдания издают душок фальшивки.

– Не веришь ты мне! Не веришь... – и Коля откинулся на спинку стула, прикрыл веки больших глаз. – А мне плохо. Почему меня никто не любит?

– Хороший вопрос, – ядовито произнесла Карина. – Сейчас задумался? А стоило раньше это сделать. Коля, ты ведь мужчина, сколько можно жить мальчиком? Ты научился не отвечать за свои поступки, там подписал, здесь воздержался, а так нельзя, Коля.

– Ох как ты права, Кариночка, как права...

– Уууу!!! – простонала она. – Нет, я больше не могу. Ты и сейчас играешь абстрактный образ раскаивающегося грешника. Надоело. Когда ты будешь самим собой? Ну ладно, лирику в сторону. Ты говорил, что переспал с Ленкой...

– Да! – снова трагически сказал он. – Я был наверху блаженства...

– Про блаженство потом, – грубо оборвала его Карина. – Когда это случилось?

– Этот незабываемый...

– Число! – рявкнула она.

– С девятого на десятое октября. Разве я могу забыть? Это было... прекрасно. Я видел, что ей хорошо со мной...

– Значит, после того, как ты подписал список на сокращение, Лена перестала с тобой встречаться?

– Какое это имеет значение? – вяло промямлил Коля.

– Я просто интересуюсь. Любопытная я. Так когда вы перестали встречаться?

– Сразу, – поник головой он. – Я был с ней одну ночь, всего одну...

– Значит, Лена дала тебе от ворот поворот после того, как вы переспали?

– Да. Утром она сказала, что не хочет меня обидеть, но больше между нами близких отношений не будет, потому что она меня не любит. Она всего лишь хотела отомстить Витальке. Не понимаю. Ей было хорошо, разве нельзя потом полюбить? Я готов был на руках ее носить... говорил ей. Но она не захотела... ушла. Зачем она так?

– А, понятно, – прискорбно покачала головой Карина. – Ты подписал, чтобы отомстить Ленке.

– Нет, нет, – запротестовал Лопаткин. – У меня и в мыслях такого не было! Меня уговорил Башмаков. Я готовился дать бой на совместном совещании...

– Ха-ха-ха... – залилась невеселым смехом Карина. – Ой, не могу. Коля, ты что несешь? Какой из тебя боец, зайчик ты мой во хмелю?

– Не веришь? А я хотел! А... – в сердцах махнул рукой.

Карина достала звонивший мобильник, это была дочь:

– Мам, тебя ждет Аня у нас дома. Я даю ей трубку.

– Карина Глебовна, – послышался тревожный голос Анны, придыхания в трубке дополнительно дали понять, что взволнована она не на шутку, – ко мне в общежитие приходил Юлиан Швец...

Пауза. Дыхание. Карина решила эмоциям не поддаваться. Рассудок ей подсказывал: как у Анны был повод убить Ушаковых, так и у Лопаткина был. У Швеца тем более.

– И что? – спросила она почти равнодушно.

– Он... он... хотел изнасиловать меня...

– А у него есть чем насиловать?

– Это было ужасно и совсем не смешно. Он набросился на меня, а потом... сам отстал... Не понимаю!

– Я сейчас приеду.

Карина положила телефон в карман пальто, поднялась и покосилась на жалкую фигуру Лопаткина, который, почувствовав ее взгляд на себе, робко поднял голову.

– Уходишь? – он едва не заплакал. – Карина, дай денег. Скоро зарплата...

– Сколько? – рявкнула она.

– Стольник. Если есть, два.

– Держи, – протянула деньги. – Пить будешь?

– Не знаю. Наверное.

– Что вы за люди, Коля, – внезапно перешла на беззлобный тон Карина. – Создаете трудности, потом боретесь с ними. Это форма умопомешательства. Оглянись вокруг, Коля, сколько интересного в жизни. Ты же многое умеешь, а уцепился за истлевший театр. Там уже ничего нет, за что можно держаться. Когда-то мы плевали на деньги, но хоть занимались творчеством. А что сейчас? Ты создаешь антураж бездарному негодяю Юлику. Коля, разве это достойно?

– Что ты хочешь? – поднял он безразличные глаза на Карину.

– Ничего, – махнула она рукой. – Хотеть должен ты, Коля. Пока.

Анна рассказывала сбивчиво, в основном опираясь на свои впечатления.

– Так чего он хотел? – пыталась выяснить Карина.

– Не знаю. Он не сказал. Меня как парализовало, я его боюсь.

– Хорошо, начнем от печки. Принес деньги на гроб, бутылочку аперитива... Кстати, Юлик на грани, запьет скоро. Алкоголикам ни грамма нельзя в рот брать, а он выпил. Дальше. Полез к тебе, потом ушел, пообещав роль... Ну, конечно покупает. Твое молчание покупает.

– Чтобы я не сказала... – догадалась Анна.

– ...что видела его у стола, – закончила Карина. – Знаешь, это все-таки он. Он подсыпал яд Ушаковым. Но Овчаренко почему подсунул... не могу понять.

– Что же мне делать?

– Держаться от него подальше. Слушай, возьми больничный.

– Со вторника репетиции...

– Нет, вы идиоты! – вспылила Карина. – Если Юлик решился на убийство, а ты стала свидетельницей... это очень серьезно. Знаешь, что я думаю по поводу его визита? Он еще и проверял тебя.

– В каком смысле?

– Что ты есть, – выделяя каждое слово, сказала Карина. – Он следил за твоими реакциями, как ты реагируешь на деньги, на его расположение, на его страсть, пойдешь ли с ним на связь...

– Фу! – поморщилась Аннушка.

– Как закоренелый мерзавец, Юлик считает, если дать тебе все, ты заткнешься. Но ты не намекнула ему: я на все согласна, только облагодетельствуйте меня. Твоя позиция представляет опасность для тебя же. А ты о роли думаешь, дура.

– Но я же не больна... кто выпишет мне больничный?

– Я позвоню знакомой, она сделает.

– Вы же знаете, Карина Глебовна, что Эра Лукьяновна не признает больничные из других поликлиник. У нее действительны только те, которые выданы в поликлинике, к которой прикреплены актеры.

– Да пошли ее подальше! Не имеет права... О, я совсем забыла. Это же Мессалина, она установила свои права. Все же бери больничный. Аня, театров много, жизнь одна.

– Хорошо, – понуро сдалась девушка.

5

Готовился романтический ужин. Яна разогрела курицу, которую дала мама, сделала гарнир – запеченный картофель с сыром. Степа старательно резал салат. Бутылка «Мерло» стояла на столе между двух свечей. Подсвечников нет, перевернули две чашки, на них установили свечи. Сели за стол, Степа налил в бокалы вина... и тут раздался звонок мобильника.

– Степочка, это Волгина.

– Слышу, – ответил он. Яна накладывала ему на тарелку картофель и салат, Степа жестом показал: хватит, куда столько! – Что случилось?

– Именно случилось, – сказала Волгина. – У нас труп.

– Не ошиблись? – с тоской глядя на тарелку, спросил он. – Не как вчера?

– Ошибки быть не может, – почти пропела Оксана. У Степана сложилось впечатление, что трупы – самое большое счастье Волгиной. – Приезжай, здесь интересно.

Он отключил телефон, изобразив на лице: прости меня.

– Ты хоть поешь, – вздохнула Яна.

Романтический ужин превратился в молниеносное поглощение пищи, когда основной целью становится просто набить желудок. Яна только высказывалась:

– Что за работа такая? Ни поесть толком, ни пожениться. Я обречена ждать тебя у окна, как прекрасные дамы ждали рыцарей в Средние века. (Степа что-то сказал, разобрать было невозможно.) Знаю, я лучше всяких дам, которые жили в каком-то там веке. Иди к своим трупам, раз они тебе так нравятся. А по мне, это так противно...

Он хотел сказать, что трупы не могут нравиться нормальному человеку. Просто кто-то должен заниматься и этой работой. Не сказал – рот был набит.

Степан взбежал по лестнице на пятый этаж. Дверь в квартиру была открыта, на площадке толпились, по всей видимости, соседи. Он вошел в прихожую, затем в комнату. Петрович священнодействовал за столом, снимая отпечатки. Составлялся протокол, Оксана курила. Степа подошел к Волгиной, та сообщила, указав глазами на труп:

– Афанасий Егорович Виолин, пятидесяти восьми лет, одинокий, заслуженный артист. Больше суток лежит вот так.

Пожилой мужчина лежал на полу ничком, повернув голову в сторону. Одна его рука была вытянута вдоль тела, вторая – согнутая в локте – покоилась у лица.

– Одни заслуженные артисты в театре, – пробормотал Степа, рассматривая труп. – Значит, это четвертый по счету. Многовато. Кто его обнаружил?

– Соседка обратила внимание, что Виолин не вынул из почтового ящика газеты. А почту Афанасий Егорович забирал регулярно, так как ее воруют. Соседка живет на одной с ним площадке, вытащила газеты, позвонила ему. Он не открывал, а телевизор работал. Сначала она ничего подозрительного в этом не усмотрела, а потом, когда подходила к квартире еще несколько раз, ей странным показалось, что все время работает телевизор, причем очень громко. Вызвала милицию. А мне уж сообщили позже, актеры теперь мои клиенты.

– Улики есть?

– Понимаешь, Петрович предполагает, а ему я доверяю, что Виолин отравлен. Конечно, вскрытие покажет, но Петрович думает, что вон в той бутылке сильнодействующий яд.

– Интересно...

– В пакетике пробочка, посмотри. (Степа взял целлофановый пакет с пробкой от коньячной бутылки, изучил ее, пожал плечами.) Внимательно смотри. Там маленький прокол, вероятно иголкой.

Степа обтянул целлофан вокруг пробки, изучил каждый миллиметр и обнаружил едва заметный прокол. Эта точка на поверхности пробки настолько мала, что ее, во-первых, немыслимо увидеть, во-вторых, если и увидишь, примешь за обычное пятнышко. Степа положил пакетик с пробкой на стол:

– Значит, если экспертиза подтвердит наличие яда...

– Подтвердит, Степа, – сказал Петрович, не отрываясь от бутылки. – Чутье мне подсказывает, что обязательно подтвердит.

– Интересно, как попала к нему бутылка, – теперь более пристально Степа вглядывался в труп. – Может, подложили, как Овчаренко? Или некто принес коньяк прямо сюда, предложил выпить, Виолин выпил...

– Дело в том, что квартира была заперта изнутри, – перебила Степана Волгина. – Отсюда вывод, что преступника не было здесь на момент смерти. Да и рюмка одна, она валялась под рукой Виолина. Впрочем, некоторые преступники успешно ликвидируют улики.

В это время Петрович поднялся из-за стола:

– Все, ребята. Чужих здесь не было. Отпечатки пальцев только одного человека – хозяина.

– Прекрасно, – недовольно буркнула Волгина. – Выходит, улик нет, кроме бутылки.

Степа походил вокруг неплохо сохранившегося трупа, затем присмотрелся к бутылке на столе. Коньяк дорогой, очень-очень дорогой. Такой коньяк не всякий пьет...

– А где упаковка? – он резко повернулся к Волгиной.

– Упаковка? – подняла она брови. – Какая?

– Этот коньяк – я знаю точно – только в упаковке продается, – воодушевился Степа и одновременно досадовал на непонимание Оксаны. – И не во всех магазинах его купишь, только в самых крутых. По количеству коньяка в бутылке видно, что выпил он грамм сто пятьдесят, может, чуть больше. Следовательно, распечатал коньяк дома. Должна быть упаковка, может, там и есть чужие пальчики. Мусорное ведро смотрели?

По виду Оксаны догадался, что в мусорное ведро не заглянули. Непростительная халатность! А должны были не в шкафах рыться, а в мусоре. Степа рванул на кухню, осмотрел шкафы, под мойкой обнаружил ведро. Поставив его на середину кухни, отошел, указав рукой на красивую коробку, а дальше уже дело Петровича. Тот вынул из ведра фирменную картонную упаковку, понес в комнату. Степа взял ведро, чтобы поставить его на место... а там бумага, в какую заворачивают бандероли на почте.

– Оксана, смотри-ка, – поднял он бумагу. На дне лежал свернутый ватин, но в нем ничего не было.

– Угу. Считаешь, коньяк прислали по почте?

– Обратный адрес местный, – показал ей надпись, достал записную книжку и переписал адрес. – Фамилии нет, только инициалы: Р. М. Ф.

– Это еще не повод. По почте он мог получить что угодно.

– Ребята! Идите сюда, – позвал их из комнаты Петрович. Когда они пришли на зов и окружили стол, за которым он работал, Петрович повернул к ним картонную крышку. – Надпись, смотрите.

С внутренней стороны четко написано фломастером печатными буквами: «От благодарных поклонников».

– Вот мы и выяснили, что коньяк ему подарили, – заключил Степа. – А по почте прислали или в руки отдали – неизвестно.

– Поехали по домам, – сказала Волгина, направляясь к выходу. – Петрович, когда вы пришлете результаты? Желательно побыстрее.

– Как только, так сразу, – отшутился тот, затем успокоил Оксану: – Завтра получишь, обещаю, примерно...

– Ой нет, – обернулась к нему она. – Сначала позвоните и сообщите, чистый коньяк или нет, а уж потом бумажки. Идет?

Степа сел к Волгиной, остальные забрались в милицейскую машину. По дороге Заречный рассказал все, что удалось узнать сегодня.

– Очень хорошо, – проговорила Волгина, повеселев. – У нас есть несколько человек, подходивших к реквизиторскому столу. Это Подсолнух, но сейчас он лежит в больнице. Далее Сюкина и...

– Башмаков. Мотивов пока не знаю, как и мотивов Лопаткина. С Башмаковыми встретиться не удалось, хотя моя Янка говорит, что Башмакова была дома, но не открыла мне. Яна за пять минут до моего набега на их квартиру разговаривала с ней.

– Очень любопытно, – усмехнулась Оксана. – И почему же не открыла? Разве не понимает, что все равно допроса ей не избежать? Это глупая оттяжка.

– Меня немного настораживает одна вещь, – произнес задумчиво Степа. – Мотивы какие-то... мелкие.

– Пф! – фыркнула Волгина, которую, кажется, удивить нельзя ничем. – Мотивчики зависят от уровня и степени потребностей. У одних это три рубля, у других ревность, у третьих миллион, у четвертых самоутверждение. Недавно убийство попалось тройное! Пили двое мужиков и одна женщина из предпоследнего слоя...

– Что такое «предпоследний слой»?

– Это, – улыбнулась она, – люди, которые еще не бомжи, но занесли ногу на последнюю ступеньку, то есть крутые алкаши. Ну так вот. Баба принадлежала одному из мужиков, и показалось тому, что собутыльник заигрывает с ней. Завязалась драка на почве ревности. Собутыльник пырнул кухонным ножом так называемого мужа. Тут баба подняла крик и вой над умирающим сожителем, а собутыльник давай склонять ее к половой связи. Люблю, мол, тебя всей душой, будь моею! Что ты думаешь? Она покочевряжилась, но отдалась ему прямо на кухне, где в крови корчился сожитель. Поскольку тот еще не умер, то, видя наглое бесстыдство, собрал последние силенки да и вонзил нож в спину собутыльника. Попал в сердце. Баба принялась вновь орать, так как теперь на ней умирал любовник. А сожитель и ее ножичком полоснул в брюшную полость, так сказать, наказал за разврат. Кстати, прожил сожитель дольше всех. Соседи, слыша потасовку, вызвали милицию, он и дал показания, а через пару дней отошел в мир иной. Во где страсти!

С Волгиной, как оказалось, общаться интересно. Она вроде бы ничего особенного не говорит, но тон... по нему можно догадаться о том, что не высказано вслух.

– Оксана, ты замужем? – спросил Степа. – Извини за любопытство.

– Была. Муж убежал, – не смущаясь, ответила она. – Понимаешь, хочешь не хочешь, а работа накладывает отпечаток на характер. У меня характер скверный.

– Ты самокритичная, – поразился Степа.

– Посмотреть на себя со стороны и оценить просто необходимо, чтобы избавиться от иллюзий, которые мешают жить. Ты обманываешь сначала себя, потом тех, кто рядом с тобой, отсюда возникают недоразумения. Ты считаешь, что осчастливил кого-то, а на самом деле сделал глубоко несчастным. Твой партнер сбегает, а ты потом удивляешься, почему он это сделал. Да всего-навсего ты одурманил его иллюзиями, был таким, каким тебя хотели видеть. Но суть все равно выходит наружу... Ладно, это неинтересная тема. Давай подумаем, с чего начнем завтрашний день. Я, наконец, займусь опросами, повестки все получили. А ты с утра поезжай по адресу, узнай, кто такой Р. М. Ф., чем занимается. Я потом его повесточкой вызову. Смотри, Степа, тактично это делай, человек может оказаться ни при чем...

– Ты хочешь сказать, что некто мог воспользоваться его адресом?

– Не исключено. Может, этот Р. М. Ф. прислал Виолину книгу или свитер, а мы его выставим в некрасивом свете перед соседями.

– Оксана, я все же профессионал.

– Знаю, знаю, не сердись. Просто иногда мы вламываемся к людям и портим их репутацию даже своим появлением. Ну, вот ты и дома. Пока.

Степа проводил взглядом машину Волгиной и на некоторое время погрузился в себя. Судя по всему, театральное дело затянется. А Куликовский через четыре дня потребует отчета по бомжам. От Кости пока ни звука. Успеть бы разобраться с таинственным отравителем! Правда, сосен-то оказалось больше, чем предполагали вначале, целый лес. Не заблудиться бы!

VI. КТО ЖЕ СЛЕДУЮЩИЙ?

1

Кто стоит за инициалами Р. М. Ф., Степа выяснил уже к девяти утра. Подоспел к многоэтажному дому, когда народ торопился на работу. Это в огромных городах часто сосед по площадке не знает, кто проживает рядом, а в небольшом городке лучше соседей никто не поведает про жильца в интересующей квартире. Собственно, Степа не так уж много узнал, но этого хватило, чтобы срочно вытащить мобильник. Нажимая на кнопки, жалел, что не увидит лица Волгиной. Едва Оксана откликнулась, выпалил:

– Р. М. Ф. – это Рубан Мария Федоровна. Тоже артистка театра! Слышишь? Артистка! Катай повестку, я сейчас приеду и отвезу ей, заодно прощупаю. По пути заскочу на почту и выясню, кто принимал бандероли и посылки двадцать пятого октября. Кстати, бандероль отправлена с почтового отделения района, где как раз проживает Мария Рубан.

– Действуй, Степан, я жду.

В десять тридцать Степа вошел в кабинет Волгиной и скромно сел на стул у стены. Оксана была так поглощена беседой с Юлианом Швецом, что не отреагировала на появление Заречного, конечно, сделала вид, что не замечает вошедшего.

Юлиан сидел спиной к Степе и что-то доверительно рассказывал Волгиной. Ни одного слова разобрать было невозможно, так как говорил он тихо, вкрадчиво. Она слушала внимательно, словно запоминала каждое слово. Вот он, взгляд рептилии, – пронизывающий насквозь, стеклянный, а что за ним – не разобрать. Степа, например, ни за что не хотел бы сидеть напротив Волгиной в качестве допрашиваемого. Но Юлиан довольно уверенно держался. Во всяком случае, в спине мужчинки напряжения не чувствовалось, закинутая на колено нога тоже была в покое. Так прошло с полчаса. Наконец, Волгина протянула протокол на подпись. Швец читал, не торопясь, потом что-то спросил. Оксана ткнула пальцем в лист:

– Вот здесь пишите: «С моих слов записано верно». И поставьте подпись.

Когда Швец ушел, Степа переместился на стул напротив Оксаны. Волгина первая поделилась мыслями:

– Почему-то меня не покидало ощущение, что он юлит.

– Кто? – спросил Степа.

– Юлиан Швец. Я приехала в прокуратуру, а он уже ждал меня, явился сам.

У Степы заинтересованно приподнялись брови. Мало найдется людей, явившихся в прокуратуру по зову сердца, разве что прирожденный стукач посчитает свои долгом накатать мелочную жалобу на соседа.

– А пришел, – продолжила Оксана, – сообщить, что, проходя в антракте через сцену, видел Анну Лозовскую, которая пряталась за задником.

– Но это как раз правда, – озадачился Степа, не понимая, почему Оксана не верит Швецу. – Сюкина тоже подтверждает, что Лозовская весь второй акт находилась там.

– Да знаю, – с досадой проворчала Волгина, бросив авторучку на стол. – Но, понимаешь, визит его какой-то... преждевременный, что ли. У него повестка на пять часов вечера. Почему не подождал? Кстати, немного смутился, когда я напомнила ему об этом, привел неубедительное оправдание. А в принципе рассказал то, что мы и так знаем. На вопрос в лоб, имела ли Анна Лозовская мотив к убийству, он замялся и сказал, что такими сведениями не располагает, но думал на эту тему. Ему стало известно от Люси Сюкиной, что Ушаков вернулся к жене, а Лозовская очень переживала.

– Ну и Сюкина! – воскликнул Заречный с неподдельным восторгом. – Катает на Швеца и директрису письмо с жалобой президенту, одновременно держит в курсе событий ненавистного начальника! Когда она успела доложить ему?!

– Дурное дело – не хитрое, – усмехнулась Оксана. – Сюкина ведь тоже в списке на сокращение. Полагаю, ищет ходы, чтобы остаться в театре, поэтому поддерживает с Юлианом отношения. Но так или иначе, а мотив у Лозовской был.

– Короче, Швец стрелки сдвинул на девчонку, которая якобы из мести решила отравить любовника и его жену, а ты согласна с ним.

– Да в том-то и дело, что при наличии мотива мне так не кажется. Зачем ей мозолить глаза всем весь второй акт, если подсыпала яд в бокал? Это опрометчиво.

– Кроме нее, подходили к столу Подсолнух, Башмаков, Лопаткин и... Сюкина! – последнюю фамилию Степа назвал с негодованием. – У Подсолнуха и Сюкиной такой же хилый мотив. Тебе не кажется, что Швец себя выгораживает, чтоб его не заподозрили? Он же не занят был в спектакле, а находился в театре. Потому и приперся с утра пораньше.

– Кажется, кажется, – закивала Волгина. – Мотивчик-то был и у него, кстати, более весомый, чем у остальных. Однако, Степан, мы ничего не должны сбрасывать со счетов и никого. Так что у тебя?

– Я заехал на почту, та же приемщица работает и сегодня. Двадцать пятого октября она приняла три(!) бандероли с коньяком от одной женщины.

– Какого черта молчал? – засобиралась Волгина. – Наверняка в тех бандеролях тоже смертельный сюрприз. Надо срочно выяснить адресатов. Поехали.

– Не спеши. Опрашивай по плану свидетелей, а мне дай повестку, поеду за Рубан, уговорю ее приехать к тебе немедленно. По пути завезу Марию Федоровну на почту, так сказать, на опознание...

– Думаешь, сотрудница почты запомнила того, кто отправлял бандероли? – скептически спросила Оксана. – Да там в день десятки людей перед ней мелькают.

– Но она же запомнила, что приняла коньяк в количестве трех штук, – возразил он. – Очень может быть, что и внешность запомнила. Хорошо бы упаковку захватить, чтоб уж наверняка убедиться...

– Коньячная коробка у Петровича, езжай к нему. Я позвоню, он даст. Кстати, разве на почте принимают спиртные напитки? По-моему, это запрещено... Ладно, не в том дело. Степа, ты не догадался выяснить, кому предназначены две остальные бандероли? А то что-то мне подсказывает, нас ждет еще не один труп.

– Ты с кем имеешь дело? – оскорбился он. – Приемщица обещала к моему приезду отыскать квитанции. А ты... меня... обидно!

– Все, все, все, – подняла руки вверх Оксана. – Больше глупых вопросов не будет.

Некоторое время спустя Степа звонил в квартиру Рубан. Дверь открыла блондинка лет пятидесяти со следами былой красоты. Она неплохо сохранила фигуру, а вот лицо сберечь не удалось. Видимо, зная это, Мария Федоровна и в домашней обстановке старалась скрыть морщины под толстым слоем косметики, которая слишком бросалась в глаза. Если бы не длинный халат и бигуди на волосах, Степа мог бы предположить, что она готовится к выходу. Прочитав удостоверение, Мария Федоровна пригласила Степана в комнату, сама, извинившись, ушла в ванную. Через несколько минут предстала во всей красе, переодевшись и взбив белокурые волосы, накрасив губы яркой помадой. Она почему-то напомнила Заречному куклу Барби, но изрядно потрепанную и состарившуюся.

– Я привез вам повестку, – протянул ей листок.

Она прочла, не удивилась, только осведомилась:

– Здесь не написано, когда мне явиться. Какого числа и во сколько?

– Видите ли, дело очень спешное... Обнаружен еще один труп вашего артиста.

– Господи!.. – испуганно вскрикнула она. – Кто еще?

– Умер Виолин. По всем признакам, ему помогли умереть. Поэтому у нас к вам просьба. Если у вас нет срочных дел, то не могли бы вы поехать прямо сейчас со мной? Это очень важно. Я на машине.

– Вообще-то я... собираюсь на день рождения... Впрочем, это будет вечером. Хорошо, поедем. Господи, Виолин... Просто эпидемия в театре...

Она отправилась во вторую комнату, возилась, поскрипывая дверцей шкафа, выбирая наряд для выхода. До слуха Степана долетали слова: «Ужас... Не может быть... Что же это делается...» Степан про себя отметил, что она очень натурально удивилась кончине Виолина, легко согласилась ехать в прокуратуру. Или не виновата, или ловко и по привычке играет. Решил не докучать вопросами, а дождаться очной ставки с работницей почты. Вот кто подведет жирную черту, если, конечно, запомнила отправительницу бандеролей.

Подъехав к почте, Степа ласково обратился к Рубан:

– Мария Федоровна, не откажите в просьбе. Мне нужен свидетель на случай... недоразумения. Зайдемте на почту?

– А что я должна делать?

– Постоять в сторонке, пока я переговорю с сотрудницей почты. Это быстро.

– Ну хорошо, – пожала она плечами, все же не понимая своей роли, и вышла вместе с ним из милицейской машины.

– А вы часто отправляете отсюда посылки и письма? – вскользь поинтересовался он, пропуская ее вперед в помещение почты.

– Нет. Предпочитаю отправлять передачи поездом. Так быстрее.

Почтовое отделение небольшое, к счастью, отдел бандеролей и посылок пустовал, приемщица скучала. Степа попросил Марию Федоровну постоять у застекленной стены, а сам ринулся к стойке, улыбнулся:

– А вот и я, Вика. Мне надо пройти к вам.

Милая девушка несколько растерялась:

– Вообще-то посторонним вход воспрещен...

– Разве я посторонний? – искренно удивился Степа. – Я из УВД. Это говорит о том, что я везде свой.

– Ну ладно, – сдалась она. – Пройдите к той двери, я открою.

Степа подался в сторону, щелкнула задвижка.

– Ну как, нашли квитанции? – спросил он по дороге к стойке.

– Конечно, – ответила она, села на свое место и протянула квитанции.

– Ух ты! – вчитываясь в фамилии, произнес он. Достав из пакета коробку из-под коньяка, показал девушке: – Этот коньяк отправляли?

– Да, в такой упаковке. Три штуки.

– Извините, я на минутку отойду.

На ходу достал список актеров, набирая номер, взглянул на Вику, но девушка занялась клиентом. Нонна Башмакова, к великой радости, подняла трубку.

– Вы получали бандероль? – спросил Степа, не представившись.

– Да, – прозвучал удивленно голос Нонны. – Простите, с кем я разговариваю?

– Оперуполномоченный, старший лейтенант Заречный. Это был коньяк?

– Да.

– Срочно привезите его в прокуратуру к следователю Волгиной.

– Но... я не могу это сделать.

– Почему не можете? Коньяк нужно сдать на экспертизу...

– У нас его нет.

– Как это – нет?! – повысил голос Степа. В самом деле, не выпили же они его! Или Башмаковых яд не берет?

– Муж сегодня отвез коньяк врачу, – смущенно выговорила Нонна.

– Как?! – оторопел Степа. Не хватало еще одной случайной жертвы. – Адрес! Быстро назовите адрес врача!

– Но я не знаю... честное слово. А что случилось?

– Как только ваш муж вернется, сразу пусть звонит врачу, чтобы тот не вздумал прикасаться к бутылке. А потом позвоните мне. Слышите?

– Но почему?

Степе ничего не оставалось делать:

– По нашим предположениям, в коньяке яд. Нам стало это известно сегодня. Все понятно? – Отключив трубку, в сердцах процедил сквозь зубы: – Вот тупая! Ей говоришь «нельзя», а она – почему да почему!

Переминаясь с ноги на ногу от нетерпения, Степа подождал, пока Вика обслужит клиента, затем ринулся к ней:

– Может, вы и женщину, отправившую коньяк, запомнили?

– Запомнила. Даже очень хорошо запомнила.

– Так-таки хорошо? – засомневался он. – У вас тут за день столько людей бывает, а вы всех запоминаете?

– Еще чего! – фыркнула Вика. – Я иногда только руки вижу, больше ничего. Но ту женщину запомнила, потому что я отказывалась паковать бандероли, мы долго спорили. Спиртное мы не принимаем, но она умоляла принять. Сказала, что могла меня обмануть, то есть запаковать бандероли дома, а не приносить открытые. Это действительно так, не буду же я проверять содержимое всех посылок! Потом она сказала, что дополнительно обернет коньяк в ватин, к тому же бандероли не придется перевозить в другой город, значит, вряд ли они разобьются. Я подумала, что клиент всегда прав, согласилась. Она попросила оставить тут коньяк, пока сбегает в магазин и купит ватин. Через полчаса вернулась, обернула коньяк в ватин. Вот и все. Не надо было принимать? Она так просила...

Степа, опершись о стол двумя руками, склонился к ней:

– Вы правильно поступили, поэтому не оправдывайтесь. А теперь взгляните на ту даму у окна в бордовом пальто. Это она отправляла?

Девушка, вытянув шею, некоторое время рассматривала Марию Федоровну, стоявшую к ним вполоборота. Потом разочаровала Степана:

– Нет, это не она.

– Точно не она? Это очень важно. Посмотрите внимательней. Мария Федоровна! – крикнул он. – Вы не устали ждать?

– Нет, нет, – вздрогнула та, повернувшись к ним анфас.

– Это была не она, – прошептала девушка. – Та женщина моложе, стройнее, правда, рост приблизительно такой же, но я могу и ошибаться. Потом, лицо у той не такое... старое. Хотя на ней были солнцезащитные очки, а на голове шарф... но все равно видно было, что она моложе этой.

– Не помните цвет шарфа? Фактуру? И во что одета была та женщина?

– Ммм... – вспоминала она. – Значит, шарф... кажется, желтый... или оранжевый... точно не помню. Из какой ткани он, тоже не могу сказать, но легкий. Да, из легкой ткани. Шарф из шерсти создает объем, но у той женщины он плотно облегал голову. А вот пальто я запомнила, темно-зеленое с пуговицами под цвет. Ткань букле. Да, если это важно, губы у нее были накрашены очень темной помадой... цвет такой... ядовитый. Кажется, фиолетовый... почти черный. Из-за этого у нее вид был... немного дурацкий.

– Вы уверены?

– Что вид был дурацкий? Абсолютно.

– Я не только об этом, обо всех приметах. Вы точно их описали?

– Бандероли я паковала совсем недавно, клиентов в тот день было мало. К тому же мне пришлось поспорить с ней. А еще она не взяла сдачу – больше пятидесяти рублей. Ну рубль, бывает, оставляют, ну два. А она, взяв квитанции, ушла. Я ее звала, чтоб забрала сдачу, но она махнула рукой и ушла.

– Скажите, что-нибудь особенное в той женщине заметили? Скажем, родинка, или шрам, или брошь. Может, пуговицы нестандартные...

– Нет, такого не приметила. Хотя... что-то меня тогда поразило, только я сразу и забыла. Мелькнуло что-то странное в ней, но меня отвлекли...

– Вика, умоляю вас, вспомните!

Она прикрыла глаза и потирала пальцами переносицу, однако усилия припомнить деталь или особую примету оказались тщетными. Девушка покачала головой:

– Извините. Что-то было у нее в руках или на рукавах, а вот что...

– Браслет? Кольца? Часы? – перечислял он.

– Нет, украшений вообще не было. Извините, я не помню.

– Жаль, – вздохнул Степа. – Если вдруг вспомните, то сразу звоните хоть среди ночи. Давайте я запишу номер.

Записав в ее блокноте свой номер телефона, Степа поспешил к Марии Федоровне:

– Пойдемте, все обошлось.

2

Город отличает одна особенность: что бы ни произошло, а жители уже в курсе. Уж неизвестно, откуда они добывают сведения, но добывают, обсуждают везде и всюду, разумеется, дают собственную оценку. Загадочные убийства в театре произвели ажиотаж и всколыхнули однообразную жизнь в городе. Молниеносно раскупались местные газеты в надежде, что там будут статьи на эту тему. А в газетах ни гу-гу.

Так и весть о загадочной смерти Виолина уже после полудня облетела всех служителей Мельпомены. Они перезванивались, делились тягостными впечатлениями и гадали – почему на театр напал мор, последняя это смерть или будут еще? Ушаковых отравили. И Галеева отравили. Как и отчего умер Виолин, известно не было, посему строились догадки. Аномальные события заставили призадуматься: вдруг следующим буду я!

Единственная, кто не знал о смерти Виолина, – Клавдия Овчаренко. К телефону она не подходила. Звонит и пусть себе звонит. Когда же звонки слишком долго не прекращались, она говорила в сторону аппарата:

– Нет меня. И не будет. Пошли все к черту.

Но во вторник, то есть завтра, придется явиться на репетицию. От этой мысли Клаву кидало в дрожь. У нее не было денег на выпивку, да и не покидала квартиру из страха встретиться с убийцей, мерещившимся во всех закоулках. Потому время проводила за единственным занятием – анализировала. Подобными выкрутасами Клава обычно не засоряла извилины. Анализ ей не давался и тогда, когда работала над ролями, она просто доверялась интуиции, играя как бог на душу положит. Но сейчас особый случай, ее жизни грозит смертельная опасность. Опухоль – хрен с ней, может разрастись, а может и не разрастись. С опухолью люди живут годами. А вот когда тебя кто-то хочет убить сейчас, немедленно, тут уж все извилины работают на спасение, научишься и анализировать.

Думала Клава, думала и додумалась. А ведь у данного случая есть конкретный виновник, вернее, два. Клава прослужила на театре почти тридцать лет! Ничего подобного за это время не видела и не слышала. И когда же все смешалось в кашу? Когда все нормы и традиции испарились, когда актеры стали бояться общения друг с другом? Когда разобщенность в театре достигла предела, и без того копеечная жизнь превратилась в нудное исполнение обязанностей? Так когда это все началось? А с приходом Эпохи. И с победоносным восхождением на Олимп Юлика, которого в душе все презирают, Клава в том числе. Эти двое и довели обстановку в театре до того, что у кого-то поехала крыша... нет, кто-то ее просто потерял. Надо все менять! Срочно! Безотлагательно! Клава решилась на отчаянный поступок.

Завтра пойдет к заведующей культурой (к слову сказать, Клава до сих пор не понимает, как можно заведовать культурой, это же не овощная база). Впрочем, нынешняя зав. культурой полностью соответствует должности завхоза – жадная хамка. Даже почетные грамоты вручает, будто последний кусок хлеба от себя отрывает. А когда к ней обращаются за помощью работники несчастной культуры, она становится глухонемой. Итак, пойдет Клава к этой равнодушной гниде и заставит слушать себя. Во всеуслышание заявит, во всех коридорах Белого дома кричать будет, что Эру Лукьяновну надо снять!!! И Юлика гнать, гнать и гнать! Иначе в театре не останется ни одного актера. Причем живого. Но прежде Клава навестит Эру Лукьяновну, бросит ей в лицо все, что думает о ней, а там – трава не расти! Все, хватит, действительно докатились. Завтра Клава Овчаренко из овцы превратится в овчарку! Завтра она будет соответствовать своей фамилии. И интервью даст в газету... но в какую? Газеты в городе публикуют только то, что разрешают власти. А если к Карине обратиться?

Клава в возбуждении ходила по комнате, не решаясь набрать номер Гурьевой. Сама ведь когда-то приложила ручку, выгоняя Карину! И интервью уже давала в областную газету да на телевидение. Юлик тогда режиссировал – что и кому говорить. Клава старалась. В своей пламенной речи никого не забыла: ни Гурьевых, ни Ушаковых, всем досталось, мол, такие и растакие, саботируют работу, бездари и т. д. А после сидела у телевизора, смотрела на себя и водку пила, чтоб проклятая совесть не шебуршилась. Вот как бывает. Теперь неловко просить помощи у Карины. Но кто-то же должен помочь! Сама она не справится.

Клава уговаривала себя, что Карина человек порядочный, тогда была выше грязи, наверняка и сейчас поднимется над ситуацией. К тому же ей представится возможность нанести ответный удар Юлику и Эпохе. Настолько была сильна жажда деятельности, что все же схватила трубку. Когда услышала голос Карины, начала, волнуясь:

– Здравствуй, Карина, это я, Клава...

– Какая Клава?

Ну да, они же года два не общались, Гурьева забыла ее голос.

– Это Клава Овчаренко. (Пауза. Карина, наверное, удивлена. Еще бы!) С моей стороны нехорошо к тебе обращаться... но... у меня есть к тебе деловое предложение...

– Я слушаю тебя, – сказала Карина. По ее тону нельзя было определить, сердится она на Клаву или давно забыла распри.

– Хочу дать интервью об обстановке в театре. Ты же слышала, что у нас творится. Всех убивает... кто-то. Я намерена рассказать правду о Юлике и Эпохе. Думаю, тебя должно заинтересовать мое предложение.

– Видишь ли, Клава, – сказала довольно дружелюбно Карина, – наша газета носит исключительно развлекательный характер. У меня сейчас нет проблем, но они появятся, как только мы опубликуем твое интервью. Скандалами я сыта еще с тех времен, поэтому подставлять своих работников, толкать их на безработицу я не могу. А что конкретно до меня, так я забыла, кто такие Юлик и Эпоха. Мне они неинтересны. Извини.

Клава положила трубку, задумалась. Вот, значит, как остаются люди один на один с собой! Было время, когда они дружили. Клава приносила водку на спектакль, а Карина не давала ей пить, чтоб не выгнали по статье из театра. Карина прятала водку, потом, после спектакля, отдавала и уговаривала начать лечение от алкоголизма. Затем настали другие времена, когда Клава гордо отворачивалась, встречая Гурьевых на улицах города. А еще был совершенно ужасный эпизод. Клава всегда глубоко вживается в образ, он становится ее сутью. Вот и тогда она верила в то, что делала, верила в борьбу за справедливость. Так ли уж верила? Да нет, просто выслуживалась. Однажды перед репетицией громко убеждала молодого актера:

– Гурьевы – это криминал! По ним тюрьма плачет. Их гнать надо...

Тот робко кивал в ответ и вдруг переменился в лице, смутился. Оглянулась Клава, а в двух шагах стояли Карина с Игнатом. Зачем было ляпать эту гадость? Ведь никто не просил! Эпизод был рассказан Юлику, где Клава выставила себя героиней. Должен же Швец знать подвиги своих соратников! А когда скоропостижно умерла подруга, тоже выгнанная из театра, Клава не пришла проводить ее, ведь там были Гурьевы. Она не могла смотреть им в глаза, из-за стыда не могла. На что же теперь рассчитывала? Не плюй, как говорится, в колодец. Клава плевала, вот сегодня помочь и некому. Но она не пала духом. В ней проснулся бунтарь.

– Я им покажу! – говорила она, одеваясь.

Замаскировавшись так, чтобы ее не узнали даже бывшие мужья, помчалась к самогонщице за подкреплением бунтарского духа.

Юлик ввалил к Эре Лукьяновне и с порога простонал:

– Мне кажется, это было глупо, глупо, глупо!

– Что именно? – спросила та, следуя за ним в гостиную.

Юлик плюхнулся на диван, откинул голову назад и с минуту полулежал, прикрыв веки. После этого повернул голову к Эре, досадливо сказал:

– Глупо было нестись к следователю, стучать на Анну.

– Следователь мужчина или женщина?

– Баба! – взревел Юлик и переместился с дивана в кресло, закурил. – Это не просто баба, это прокурорская кобра. Не знаешь, когда тебя ужалит. Кажется, она не поверила ни одному моему слову.

– Не психуй, они там, в прокуратуре, все такие. В крайнем случае, дадим ей на лапу. Сейчас можно любую неприятность уладить деньгами.

– Ради чего я должен давать ей на лапу?! – и Юлик подскочил от справедливого возмущения. – Дать взятку – это признаться в виновности, а я никого не травил!

– Юлик, остынь, – хмуро сказала Эра Лукьяновна. – У нас новая неприятность.

– Какая еще неприятность? – насторожился он. – Ну, говори, что случилось?

– Мне сообщили... Виолин умер.

– Как?!!

– Не знаю! – раздраженно ответила она. – Мне только сообщили из милиции, что нашли его труп дома. Я спрашивала, отчего он умер, сказали, пока не знают...

– Вот так новость... – завибрировал Юлик. – А у меня с ним был конфликт недавно... Не нравится мне все это, очень не нравится.

– Не у тебя одного был конфликт с ним, – проскрипела Эра Лукьяновна. – Ты забыл? Мы вместе находились в кабинете, когда ругались с этим выродком. А орал он на весь театр. Я думала, он приползет с извинениями, как обычно, но он не приполз.

– Мда... – протянул Юлик. – Нас подставляют. Влипли мы с тобой.

– Мы?! – уголки губ Эры недоуменно опустились вниз, а плечи поднялись вверх. – Что за обобщения, мальчик мой?

– Перестань корчить из себя... – и Юлик пока не решился высказать, кого же корчит Эра. Однако и «разобщения» с ее стороны стерпеть не мог. – Я что-то не понял, ты считаешь, тебя подозревать не будут? Только меня, да? Ты со всеми в ладу жила, согласии, да? Ты не долбила Ушаковых, не гнобила их? А с Виолиным какие у тебя были отношения? Ты не подписывала приказы, не выгоняла... только я, да?

– Знаешь, милый, – желчно процедила она, бросив на него негодующий взгляд, – если бы ты немного умерил свои амбиции, сегодня на наши головы не свалилось бы столько дряни. Откуда у тебя страсть к иезуитству? Этого тебе надо прыжать, того выгнать, этого отчитать, а того унизить. А сейчас стрелки ловко перевел на меня. Я во время спектакля дома сидела, в отличие от тебя!

– Ха-ха-ха... – истерично захохотал Юлик, а после уставился на Эру с неприязнью. – Прекрасно! Значит, ты меня считаешь отравителем! Да я только и делал, что улаживал конфликты. Ты же со всеми гавкалась!..

– Это ты меня настраивал против всех, ты! А я, как последняя дура, потакала тебе! А все почему? Потому что ничего собой не представляешь. Я тебя подняла из пыли, но тебе мало стоять на пьедестале, тебе надо всех топтать...

– Кто б говорил! – так же желчно отбрил ее Юлик, а вот далее у него сдали нервы. – Ну ты и ехидна! Я, выходит, монстр, а ты канарейка? В зеркало посмотри, блаженная! Тебя же ненавидят все до единого в театре! Больше, чем меня! Ты же хамка! Ко всем мужикам цеплялась, как последняя блядь. Ты даже разговаривать не умеешь! Как торговка пасть раскрываешь!

– Что?!! – не на шутку взбеленилась она. – Это ты мне?!! Я из него сделала прымадонну, а он мне – «хамка» и «блядь»! Я разговаривать не умею? Да меня достали зрители насчет тебя! Вас, дорогой, со сцены не слышно! Бездарь поганая! Свинья неблагодарная!

В следующий момент Эра Лукьяновна, не в силах пережить оскорблений возлюбленного, кинула в Юлика подушкой с дивана, затем книгой... Все это тут же полетело обратно в нее. Эра Лукьяновна рассвирепела, схватила с подоконника цветочный горшок и запустила им в Юлика. Горшок попал в голову, к счастью, не расколол оную – голова оказалась крепкой, но на лбу появилась кровоточащая ссадина.

Юлика захлестнула ненависть. Он запустил пальцы в волосы Мессалины и повалил ее на пол. Покатились, кряхтя и ругаясь. Ей почти семьдесят лет, а сдаваться она не собиралась. Старушка даст фору любой молодой женщине, а злости ее хватит с избытком на тысячу человек. Оба путались в полах пальто Юлика, которое он так и не снял, рычали... Но его ненависть оказалась сильнее. Изловчившись, он оседлал Мессалину и схватил пальцами за горло. Наступил долгожданный миг, сейчас придушит, безжалостно придушит свою каргу, как не раз мечтал это сделать. Эра вцепилась когтями в его щеку, большой палец попал в рот. Больно стало Юлику, ведь едва не разорвала рот.

Боль отрезвила. Юлик разжал пальцы, тяжело дыша, медленно встал с нее, утер рукавом расцарапанную щеку, плюнул на ковер, где она валялась, и выскочил вон.

– Подонок! – неслось вслед. – Я завтра сама скажу следователю, что тебя подозреваю! Я уверена, что это ты сделал! Ты, никто иной! И все знают, что это ты...

Юлик выбежал на улицу, трясясь от ярости. Ныла щека и рана на голове. Машинально достал платок, промокая кровь на лбу и щеке, побрел пешком. Только когда отошел далеко, ужаснулся: он же мог убить Мессалину. Убить... Так бесконтрольно вести себя – глупо. Но еще хуже – угрозы карги.

– Старая вонючая шлюха! – зло сплюнул Юлик, достал сигарету.

В следующую секунду подал сигналы мобильный телефон. Юлик обожал разного рода игрушки. Эра Лукьяновна давно это поняла, ну и баловала возлюбленного. Компьютер купила в его кабинет, где раньше обитали режиссеры. Компьютер ему абсолютно не нужен, но Юлик клянчил, чтобы в кабинете стоял компьютер, он и стоит. Эра и телевизор с видеомагнитофоном купила, а уж разным мелочам – канцелярским принадлежностям от известных фирм – счету нет. Так и телефон подарила, разумеется, расплатилась из кармана театра.

– Слушаю, – поднес к уху мобильник.

– Юлиан, ты? – Это позвонила знакомая из Белого дома, которую он одаривал подарками за информацию. – Слушай внимательно. В связи с удручающими событиями в вашем театре Эру собираются снять с должности директора, но... ищут кандидатуру. О тебе речь шла, однако мэр и некоторые его замы категорически против. Это все.

– Нерадостные вести, – мрачно выдавил он. – Значит, надежды нет?

– Как тебе сказать... Понимаешь, они считают, что ты не проявил себя как руководитель. Ваше правление привело театр в упадок, уменьшилась труппа, снизился уровень спектаклей...

– Ценители, – не удержался он от язвительной ноты. – Когда мы уменьшали труппу, все, как мне помнится, нас поддерживали.

– Юлик, ты как будто не разбираешься в политике, – хмыкнула она. – Есть закон: дай зарваться руководителю, это всегда послужит основанием убрать его в случае необходимости. Пока у вас все складывалось более-менее, смотрели сквозь пальцы на ваши действия. Но, прости, гора трупов – это уж ни на что не похоже. Как только этот факт просочится в прессу области, а он обязательно просочится, администрацию города начнут трясти. А проблемы, Юлиан, никто не любит. Поэтому власти просто обязаны отреагировать.

– Что же мне делать? Выход есть?

– Не знаю. Если бы ОНА, например, заболела, а ты стал бы исполняющим обязанности и за короткий срок наладил производство, то вполне может быть. У нас же психология осталась совковая. Хорошие показатели – ты хороший руководитель, плохие показатели – пошел вон. Все, заканчиваю, меня зовут.

– Политика, кругом одна политика, – удрученно произнес Юлик, пряча телефон в карман. – Паскуды!

А ведь он не разбирается в политике, черт бы ее побрал! Вел в одну сторону, а оказалось – не туда вел. Вообще-то о политике он не думал. Не думал, куда приведет основная мечта – директорское кресло. Памятуя, как его в свое время прокатили, Юлик старательно убирал тех, кто способен был противостоять ему, имел собственное мнение. Вот и вся политика, которая пошла прахом. А теперь попробуй, наладь производство! Ломать – не строить.

Юлик медленно шел домой, хотя идти было далеко, живет у черта на куличках. Но ему необходимо собраться с мыслями, подумать. Он должен удержаться на месте и удержится.

3

Степа попросил Марию Федоровну подождать в коридоре, а сам влетел к Волгиной. Она допрашивала заведующего труппой – низенького старичка с палочкой.

– Я даже подумать не смею на кого бы то ни было! – сердито ворчал он. – Да, актеры в последнее время испортились, сильно испортились, стали мелочными, грызутся из-за пустяков, но убить... отравить... невозможно! Убить...

– Как, по-вашему, – оборвала его Волгина, – Эра Лукьяновна отвечает требованиям директора театра?

– Ммм... как сказать...

– Прямо, – и легкая усмешка тронула красивые губы Оксаны.

– Бывали лучше, – выпалил заведующий труппой и смутился, так как нечаянно проговорился, затем исправился: – Это у меня тридцатый директор, они меняются, я остаюсь. Требования к ним предъявляют свыше, а мое дело – труппа.

– А Юлиан Швец, что он за личность?

– Актер. Неплохой актер... можно сказать.

– Вы как будто сомневаетесь, – подметила Волгина. – Ну да ладно. Он ведь руководитель творческого состава. Что входит в его обязанности?

– Руководить, – очень «доступно» пояснил старичок.

– Но чем и как он руководит? Что делает при этом?

– Следит за качеством спектаклей. Делает актерам замечания, чтоб играли лучше.

– И актерам нравится, когда им указывает такой же актер? Это не бьет их по самолюбию?

– Бьет. А что делать? У нас как: не нравится – уходите. Да, именно так сказала заведующая культурой: «Не нравится – уходите из театра». А куда? Некуда. Это же не повара, не бухгалтеры, не слесари...

– Скажите, какое положение в театре занимал Виолин?

– Заслуженный артист, – живо ответил заведующий труппой.

– Спасибо, вы можете идти.

Расписавшись, заведующий труппой заковылял к двери, опираясь на трость, Степа его остановил:

– Одну минуту! Вы не подскажете, кто из актрис красит губы темной помадой? К примеру, фиолетовой? Или темно-вишневой? Чтоб цвет ее приближался к черному?

Заведующий труппой, припоминая, свел брови в одну линию. Так стоял с минуту, затем уверенно заявил:

– Актрисы так не мажутся. Разве что одевальщицы.

– Кто такие одевальщицы? – поинтересовалась Оксана.

– Это костюмеры, – ответил заведующий труппой. – Между собой мы их зовем одевальщицами. Эти как намажутся, перепугаться можно. Ногти черные, губы черные. Сто раз им говорил: безвкусица! Не слушают. Девчонки, что с них взять! До свидания.

Ушел, а Волгина схватилась за голову:

– Из трех опрошенных после Швеца ни один не ответил по существу. Разговаривают со мной как с идиоткой! Тупо выгораживают директрису и Швеца, как будто я утверждаю, что они отравили артистов. И не понимают, что могут стать очередной жертвой. Недавно еще мне казалось, что в узком семейном кругу найти убийцу проще, но, как видишь, все обернулось иначе.

– Мой совет: не задавай вопросы в лоб. Надо обходным путем выяснять, спроси про погоду, болезни, а потом вверни невзначай то, что тебя интересует.

– Знаешь, у меня нет на это времени! – отрубила Оксана. – Начальство в бешенстве, требует предотвратить последующие отравления. Интересно, как они себе это представляют? Я, правда, не удержалась, высказалась, что надо приставить к каждому актеру грибного человека, который бы пробовал еду и напитки перед тем, как их употребят артисты...

– И что было? – хихикнул Степа, прекрасно догадываясь о последствиях.

– А вот то и было, – буркнула Оксана. – У нас же как: имеешь звание, значит, ты не женщина, а мундир с погонами. Да, забыла сказать, я попросила в помощь оперативника Заречного Степана.

– Поторопилась, – нахмурился Степа. – И что же ответили?

– Ты на задании! Какое у тебя задание?

– А, – отмахнулся он, – мура. Пока совмещаю.

– Смотри, а то и тебе достанется. Ладно, ну их всех к лешему. Значит, так, звонил Петрович, его предположение подтвердилось, в коньяке обнаружено отравляющее вещество. Виолин умер от остановки дыхания, при вскрытии во внутренних органах обнаружили... черт, не запомнила вещество. Позже Петрович более подробно расскажет о методах убийцы. Что Рубан?

– Привез. На почте уверены на сто процентов: не Рубан отправляла.

Он перечислил приметы таинственной женщины, на что Волгина сказала:

– Как говорят французы – ищите женщину. Итак, прибавились еще и костюмеры.

– Оксана, давай не путаться. Отодвинем костюмеров на второй план, пока не проработаем артистов.

– Да, ты прав. Но женщина – это уже кое-что, мы хотя бы сдвинулись с мертвой точки. А кому отправлены еще две бандероли?

– Башмакову и Подсолнуху.

– Подсолнух в больнице, значит, в ближайшие часы бутылочку не откроет. Срочно звони Башмаковым.

– Уже звонил, – сообщил Степа, расплывшись в улыбке. – Коньячок сегодня Башмаков повез в подарок неизвестному доктору. Меры приняты, как только муж вернется, звякнут мне. Только бы доктор не выпил на радостях.

– Зови Рубан. Интересно, что она наплетет. Ух, и артисты!..

Мария Федоровна села на стул, словно он горячий, напряженно замерла.

– Извините, что вам пришлось ждать. (И все равно у Оксаны не получилось дружеской улыбки, поморщился Степа.) Вы курите? (Уже лучше.)

– Да. А можно? – Мария Федоровна быстро достала пачку сигарет из сумочки, закурила. «Нервничает», – подумал Степа.

– У нас все курят, так что курите, не стесняйтесь, – разрешила Оксана. – Думаю, вас не надо предупреждать, что за дачу ложных показаний...

– Не надо, – ответила та, глубоко затягиваясь.

– Мария Федоровна, давайте договоримся беседовать откровенно? Я даже не стану писать, хотя это нарушение, мы обязаны допрашивать под протокол.

– Зачем вы меня уговариваете быть откровенной? Я же еще ничего вам не говорила, чтобы вы могли судить о моей откровенности или неоткровенности.

– Я всего лишь настраиваю вас на обычную беседу. Мы знаем, что вас не было в театре, когда на сцене произошло несчастье. Что вы думаете по этому поводу?

– А вы бы что думали? – вопросом на вопрос и колюче ответила Мария Федоровна. Поскольку Волгина молча ела ее желтыми глазами, она потупилась, далее заговорила проще: – Я ничего не понимаю... если хотите откровенно, мне просто страшно.

– Вам есть чего бояться или кого? – осторожно выпытывала Волгина.

Гася сигарету в пепельнице, Мария Федоровна вскинула на нее беспокойные глаза и сказала, с трудом подбирая слова:

– Может быть. Не знаю. Я лишена информации, ведь в театр запрещено приходить. Мне по телефону сообщили, что случилось с Ушаковыми и Галеевым. А сегодня узнала про Виолина... нелепо. Наверное, случайностей не бывает, тем более в таком количестве.

– Как я поняла, в театре два клана. Вы на чьей стороне?

– На своей. Я стараюсь в театре ни с кем не общаться. Почти ни с кем.

– Разве это возможно в таком маленьком коллективе?

– Если постараться, то все возможно.

– И у вас нет врагов? Вы со всеми в хороших отношениях? – забросала ее вопросами Оксана.

– А какое это имеет значение? – несколько растерялась Рубан. – Я не была в театре в день гибели Ушаковых и Галеева, значит, подозревать меня не можете, вы сами об этом говорили... Что вы хотите?

– Еще пару вопросов, а потом отвечу, чего хочу. Какие лично у вас были отношения с Виолиным?

– Никаких. Вообще никаких. Я ему не доверяла.

– Так ли? – прищурилась Оксана. – А что вы послали Виолину бандеролью?

Степа, сидя за спиной Рубан, заерзал, подавая знаки Волгиной, мол, зачем этот нудный и никчемный допрос, но она его проигнорировала. Мария Федоровна заметно дернулась, словно обожглась. Очевидно, внутреннее чутье подсказало, что она в чем-то подозревается. Достав сигарету, нервно мяла ее, сунула в рот, затем вынула. «Точно: чутье, как у зверьков», – подумал Степа.

– Я ничего ему не посылала, – выдавила она. – А к чему... почему вы спрашиваете?

– Потому что Виолин получил бандероль с бутылкой коньяка. Выпив около двухсот грамм, он умер. Но в его квартире сохранилась обертка бандероли, а на ней ваш адрес и ваши инициалы. Как вы это объясните?

– Не... не может... быть... – пробормотала Рубан в потрясении. – Я не посылала ему... это правда! Да и зачем мне пользоваться почтой? Все, что нужно, я могу ему и так отдать.

Понимая всю тяжесть обвинения, которое не прозвучало, но и без того дошло до нее, Рубан расплакалась. Плакала беззвучно, съежившись, как под грузом, изредка громко вдыхая воздух. Степа налил из графина воды и поднес Марии Федоровне, бросив укоризненный взгляд на Волгину. Оксана и на сей раз проигнорировала человечный порыв Степы, бесстрастно наблюдала за Рубан. Та отпила несколько глотков, закурила, продолжая всхлипывать, а после долгой паузы начала:

– Меня не любят в театре. Мой муж был до Эры Лукьяновны директором, они его все ненавидели, они его съели...

– Кто они? – холодно осведомилась Волгина.

– Эти шавки! – выкрикнула Мария Федоровна с гневом. – Им никто не угодит! Да, я торжествовала, когда пришла Эра Лукьяновна, потому что знала, чем это обернется. Она им всем показала, кто они есть! Как они отняли у меня все, так и она отняла у них все, все, все! Я смирилась, сносила грубости и продолжала работать. Думаете, мне легко было переносить унижения? Мой муж заслуженно поднял меня наверх, ведь я много играла и до его прихода. Но когда я играла до него, эти шавки ограничивались злобным пыхтением. А когда стала играть, будучи женой директора, меня готовы были растерзать! Мне, видишь ли, он давал роли, не соответствующие моему возрасту! Это театр! Возраст не имеет значения, потому что актер приобретает опыт, проработав в театре много лет, только тогда он заслуживает играть первые роли. И вот теперь, спустя много лет, кто-то хочет отомстить! Меня подставили, неужели вы не понимаете?

– И все же я действительно не понимаю, – сказала с убийственным спокойствием Волгина, – почему, спустя много лет, вас, как вы говорите, подставили? За что?

– За что?! За что?! – простонала Мария Федоровна, раскачиваясь. – Если б я знала – за что! Сначала надо выяснить, кто это сделал, тогда отвечу – за что!

– Я слышала, – осталась равнодушной к стенаниям Волгина, – что у вас в театре модно подписывать письма в газету против коллег, петиции на радио, списки на сокращения. Лично вы ставили подписи на этих бумагах?

– Ставила! – с вызовом ответила Рубан. – А что мне прикажете делать? Корчить из себя борца за справедливость? А потом из-за этого конфликтовать с директором и негодяем Юликом? Когда моего мужа и меня клевали, о справедливости не шло речи! Да, я делала то, что от меня требовали. Какое мне дело до всех этих людей? Они не пожалели ни меня, ни мужа, ославили на весь город! Почему я должна их жалеть?

– А конкретно, какие фамилии фигурировали в списках, под которыми вы ставили подпись?

– Господи, я так сразу и не вспомню... У нас такая текучесть кадров...

– Значит, людей, которых вы помогли уволить, было много?

Мария Федоровна вдруг затаила дыхание, глядя на следователя с наивным удивлением. Наверняка припоминала тех, кого она подставила под увольнение. Видимо, таких действительно было много, и среди них любой мог теперь подставить ее. Рубан ссутулилась, опустив голову, а Волгина жестко сказала:

– Знаете, я могу сейчас задержать вас по подозрению... (Рубан жалобно всхлипнула.) Но не стану этого делать. Вы дадите расписку о невыезде, поедете домой, хорошо подумаете, припомните всех, против кого подписывались, а завтра привезете этот список мне. Хорошо? (Мария Федоровна согласно закивала.) Вот и ладненько. А теперь, будьте добры, подождите в коридоре.

Вышла она, шатаясь, чуть ли не падая. Степа налетел на Волгину:

– Какая цель у тебя? Чего ты мучила тетку?

– Остынь, Степа, – мило улыбнулась Оксана. – Я, правда, склоняюсь ее задержать денька на три.

– Ты офонарела? Это же не она послала бандероли!

– Ну и что? Ты слышал ее? Эгоцентризм чистой воды и уязвленное самолюбие. Она же мстила коллегам, не удивительно, что кто-то ее подставил. Так вот, с утра общаясь с сотрудниками театра, я хорошо уяснила: они и создали бедлам в своем храме, в результате чего мы имеем четыре трупа.

– Это к делу не подошьешь! – возразил Степа. – Представляешь эту тетку на нарах в КПЗ? Она же чокнется. И потом, у тебя нет оснований засадить ее даже на три дня.

– Есть! – рявкнула Оксана. – О твоей почтовой работнице пока никто не знает, а обратный адрес, адрес Рубан, у нас есть!

– Ну ты даешь! – заходил он по кабинету. – Помнится, кто-то меня предостерегал: «надо осторожно с людьми, репутацию нельзя подмочить»...

– С людьми, Степа, – подняла указательный палец вверх Оксана. – А не с моральными уродами, прикрытыми отутюженными шмотками и имеющими пристойный вид. Подумай, что для нас важнее, репутация обозлившейся артистки или еще чья-та жизнь? Рубан попадет на нары, это окрылит настоящего преступника... или преступницу...

– ...и он начнет косить богатый урожай, – съехидничал Степа.

– Зачем так буквально понимать? – вспыхнула Оксана. – Я не хочу получить еще пару трупов на шею, хватит четырех. А мадам, может быть, подумает и сделает полезные для себя выводы. Они там отвоевывают место под крышей методами дикарей, а потом удивляются: кто же это посмел покуситься на их жизнь?

– Я прошу тебя, не сажай ее! – скрипнул зубами Степа. – Это не тот метод, чтобы выявить отравителя. (Оксана задумалась, покусывая авторучку.) Отпусти Рубан, – упрямо стоял на своем Степа. – Разгребем без лишних жертв.

– Ладно, – тяжко вздохнув, сдалась Волгина. – Скажи этой местной диве, пусть катится. Урок, к сожалению, она не получила благодаря тебе, а хотелось бы. Что ж, пойдем другим путем. Смотри, сейчас у нас несколько жертв, я считаю и тех, кого убийца только наметил в жертвы: Ушаковы, Подсолнух, Овчаренко, Башмаковы, Виолин и подставленная Рубан. Галеева опускаем, он случайно испустил дух. Кто-то неспроста именно на эти личности нацелил копья, так? Значит, все же есть нечто, объединяющее их. Первое: род деятельности, они все артисты. А что может быть вторым? Наверняка тоже род деятельности? Безусловно, чем-то они насолили отравителю. Чем?

– Не знаю, пока об этом не думал. Вернее, думал, но не связывал их в одно, кроме Ушаковых и Овчаренко. Эти не связались. А ведь из подозреваемых следует исключить Подсолнуха и Башмаковых.

– О нет! Вот теперь ни за что! – разошлась Волгина, поражая Степу максимализмом. – Твои сведения и мои личные наблюдения категорически против исключения. Слишком они все хитромудрые, на голубом глазу врут, юлят, выкручиваясь, ненавязчиво топят товарищей. А последние события говорят об изобретательности отравителя. Кто-то же подтолкнул его на этот шаг? Кто? Да те, кого мы опрашиваем в качестве свидетелей. Ты сам мне раскрыл атмосферу этого гадюшника! Зато все такие благонравные! С самолюбием! Как будто у других нет этого самолюбия! Если у нас вся культура состоит из подобных личностей, то тогда туши свет, скоро настанет эпоха неандертальцев. Такие люди не могут вызывать у меня не то что уважения, даже терпимости. Повторяю: никого из них не исключу. Чтобы отвести подозрения, отравитель мог и себе прислать... кажется, я тебе уже об этом говорила. Степа, а не могла ли отправить бандероли Нонна Башмакова? Она моложе Рубан.

– Пока мы не выяснили, был ли у Башмаковых мотив, подозревать... нехорошо.

– Знаешь, у тебя развита патологическая порядочность. Ух, я бы сейчас их всех пересажала, а потом уж разбиралась, кто подсыпал яд. Ладно, Степа, иди к своей престарелой Барби, а то еще в обморок грохнется. И вот еще что... Поезжай в театр, попроси полный список коллектива. Пусть напишут, кто да чем занимается в театре. Ну, там... общественные нагрузки, добровольные общества, принадлежность к партиям, пусть учитывают даже общества охраны кроликов.

Когда Степа провожал актрису Рубан до такси, подумал о Волгиной: «Ну и стерва! Стопроцентная!»

4

Швец приплелся домой, дверь ему открыла жена. Она была старше Юлиана на шесть лет, маленькая, худенькая, с приторно-сладким голосом, похожая на милую обезьянку. Если б не способность Раечки нянчиться с мужем с рабским терпением, он бы давно сбежал от законной половины. И от нее Юлик устал. Но без нее нельзя.

Она тоже окончила театральное училище и, как все актрисы, мечтала о карьере героини в театре. Да, эта обезьянка с жидкими волосенками, маленькими и невыразительными глазенками, сутулая и занудливая, жаждала играть роли красавиц и роковых женщин. Но куда с таким ростом, личиком и голосом, который не слышен уже в первом ряду! Раечка казалась слабенькой и в первый момент знакомства вызывала жалость. Однако это был плотоядный зверек, свой кусок мог отгрызть с живостью крокодила. Собственно, она и учила Юлика, как надо вести себя и что предпринимать, без нее он просто-напросто был бы беспомощен. Потому и не бросал надоевшую до смерти жену. Раечка была генератором идей, а воплотитель ее идей он, Юлик.

На связь с Эрой Лукьяновной Рая давно закрыла глаза. Почему? А выгодно. Когда Эпоха захватила театр, Рая сама советовала мужу обращаться с ней поласковей, ну, там ручку поцеловать, цветочек подарить, комплиментик сказать. Не думала тогда Рая, что этот говнюк еще и в койку к ней залезет. Узнав впервые, что Юлик закрутил любовь со старой перечницей, конечно же, оскорбилась до глубины души, гордо выставила мужа вон. А потом заплатила за квартиру и села на хлеб с салом вместе с дочерью. Дочь не его, от первого мужа, бог не дал детей Юлику, впрочем, он по сему поводу не скорбел. Эра же, старая кляча, одевала Юлика, давала заработную плату, при которой можно не бедствовать, зачем же от этого отказываться? А принципы – удел дураков. Раечка верила, что ее никчемный муж, которого постоянно надо подталкивать в спину, в конце концов займет достойное место. Сделает он это не без ее ценных советов и мудрого направления, потом Юлик вернет жену в театр, вот тогда она всех расставит по полочкам. Нет, с актерской карьерой Рая распрощалась. В театре себя видела режиссером и даже собиралась поступать на режиссерские курсы. Потому и терпела выходки так называемого мужа, запойного алкоголика, циника и ублюдка. Если б еще его старая кляча квартирку выбила трехкомнатную и в центре города, тогда бы Рая поцеловала ее в обвислую задницу. Но квартиру выбить не удавалось, хоть Раечка и напоминала мужу, чтобы активнее наседал на Мессалину, нечего даром трахать ее!

Юлик прошел на крошечную кухню, заглянул в кастрюли.

– Что у тебя с лицом? – спросила Рая, впрочем, без него догадалась и про себя обхохоталась. Распри между мужем и каргой доставляли ей удовольствие.

– Упал, – отговорился он.

Она положила ему на тарелку мяса, вермишели и поставила сок. Юлик повертел стакан с соком, отпил глоток и недовольно отодвинул. Рая смекнула: выпить потянуло чего-нибудь покрепче. О, этого допустить ни в коем случае нельзя. Надо принять экстренное участие в муже, расслабить его, а то зря, что ли, терпит его скотское поведение, известное всему городу?

Рая подсела к столу, нарезая батон на тоненькие ломтики, – Раечка мнила себя эстеткой, кругом салфеточки, вазочки с цветочками... – спросила, не делая фальшиво-озабоченного лица:

– Юл, что-то стряслось?

– Да... – махнул он рукой, затем после паузы доложил: – С мегерой поцапался.

Рая тактично молчала, не вдаваясь в подробности. Цапаются они часто, но Юлик никогда еще не был так удручен. Она прекрасно знала, что его тошнит от бабули, тем не менее Раечка сама настраивала мужа на мир с Мессалиной. Карга, если пожелает, выставит Юлика, она всемогуща. Вот когда он займет ее кресло, тогда пусть пинает старуху в тощий зад, который Рая собиралась целовать.

– Что еще? – спросила Раечка, намазывая на ломтики джем, тоже тоненьким слоем.

Она вдобавок была экономная, из-за чего Юлик часто оставался голодным. Во времена перемен в театре ел у друзей, которые не были столь скупыми и охотно подкармливали его. Рая была страшно недовольна, когда муж пропадал у них. Она и научила наступить на друзей, в дни запоев он попрекал ее за это, но Рая увещевала: «Юл, они используют тебя, как мальчика. Они преследуют свои цели, а у тебя есть свои. Подумай, что для тебя важнее». Безусловно, своя рубашка ближе к телу. И у Раечки была своя цель: никого не должно быть рядом с мужем, кому бы он доверял больше, чем ей. Когда он станет директором, только она займет место главного советника.

– Виолин умер, – сообщил он.

Известие, как и предыдущие подобные, не произвело на нее впечатления, всем когда-то придет конец, рассуждала она.

– И все?

– Все? – переспросил он. – С Виолиным у меня был конфликт. Полагаю, не своей смертью он умер. Ты понимаешь, что могут подумать следователи? Наверняка актеры валят на меня. А тут еще новость. Мегеру снимать собираются, но меня к креслу подпускать не хотят.

Вот теперь Раечка позволила себе пристально и обеспокоенно посмотреть на мужа. Ничего себе поворотик! Столько выжидать, давить в себе элементарные человеческие чувства, не заниматься с мужем сексом, потому что все силенки он тратил на бабку, чтобы услышать: «Меня к креслу подпускать не хотят». Раечка тоскует по мужской ласке. Мужчины и раньше-то не баловали Раю вниманием, а теперь и подавно не сыщешь желающего насладиться ее телом, так ради чего терпела? Во имя будущего. А сегодня этот говнюк заявил: будущего не будет! Значит, он допустил массу ошибок, ведь Рая не контролирует его вне дома. Предстоит исправить положение, но как? Она что-то в уме просчитала, как ЭВМ, и после небольшой паузы мягко, можно сказать, кротко произнесла:

– Помирись с ней. Завтра же.

– Не могу. Все, терпение лопнуло. Ее капризы и указки во где сидят у меня, – провел он по горлу ребром ладони.

Легкая усмешка тронула губки Раечки, до того легкая, что Юлик не заметил. Ее муж вообще ничего не замечал, и ума-то у него с гулькин нос, иначе давно сидел бы в кресле Мессалины. Он только позволял себя ублажать: кормите его, стирайте ему, убирайте за ним, утешайте его. Сам – ноль. И у этого маленького нолика лопнуло терпение! Занятно.

– Помирись, – повторила Рая. – В сегодняшней ситуации старуха тебя раздавит. Выжди, когда улягутся страсти, заодно подумаем, какие шаги предпринять, чтобы занять ее место. Я воспользуюсь своими связями, а ты своими, вдвоем мы уговорим городское начальство. Главное, веди себя так, будто ты станешь во главе театра. И с чиновниками веди себя так же. Прибавь чуточку наглости, чуточку уверенности. Видя твою уверенность, они сдадутся и назначат тебя директором. На всякий случай подготовь программу выхода из кризиса, напичкай ее мифическими действиями, хоть распланируй гастроли по Антарктиде. Чиновники обожают такого рода программы, которые ни один смертный не выполнит. К тому же подобная лапша на уши даст им повод думать, что у тебя большие связи наверху. Юл, пора заявлять о себе мощно. А пока помирись, ваши разногласия никто не должен видеть.

– Но я не могу больше унижаться! – вскипел Юлик. – Эта сука обещала сказать следователю, что в отравлениях подозревает меня.

– Тем более помирись. Юл, это надо для тебя, – зомбировала она его. – Ты больше терпел, осталось совсем немного.

В этом вся Раечка. Не она, а он терпел! Она сочувствует, утешает, находит выход.

– Как заявлять, когда меня сейчас в кабинеты не пустят? – тяжко вздохнул он.

– Пустят. Они своих не забывают. А завтра первое, что ты должен сделать, – помириться с ней. Да, совсем забыла. Тебе пришло извещение на бандероль.

– Наверное, товары почтой, я заказывал ремень и сумку, – отмахнулся Юлик. – Положи в карман пиджака. И паспорт не забудь, завтра получу.

Вот! «Положи, не забудь»! Просто принц, а не муж. Раечка снова усмехнулась, ибо у принцев судьба не всегда гладкая и сладкая. Она тоже использует его, а потом вышвырнет.

Он думал остаток дня, затем почти всю ночь, потому что не всегда согласен с женой. Раечка плохо знала нынешнее положение в театре, посему не могла выработать основополагающую стратегию. В принципе, план у него созрел давно... И удобный момент сейчас подоспел, вот только надо решиться... Но Юлиана поджимало время. Значит, надо действовать, срочно действовать.

5

В то время, когда Юлиана терзали тревожные думы, Степа, побывав в театре и потребовав список всех работников, мчался к Башмаковым. Еще предстояло изъять прямо с почты бандероль Подсолнуха, но этим займется Оксана.

Нонна Башмакова была совершенно подавлена. Ее муж – Степа видел его в театре после рокового спектакля, а играл он незначительную роль стражника – Григорий Башмаков был не менее подавлен. Понять их можно: яд в бутылке – дело не шуточное.

Башмаков был ниже жены почти на голову, наверняка комплексовал из-за этого, поэтому комично выпячивал грудь и пружинил на ногах, очевидно, думая, что мелкие подпрыгивания прибавляют ему роста. Когда Заречный предложил поехать к врачу, дабы изъять у того бутылку коньяка, Башмаков стушевался, мялся, словно что-то хотел сказать и не находил слов.

– В чем дело? – уставился на него Степа.

– Понимаете, – смущенно сказала Нонна, – мы же подарили коньяк. Что о нас подумает врач, когда потребуем вернуть его? Как мы будем объясняться с ним? Скажем, подарили коньяк, который нам кто-то подарил...

– А что вы предлагаете? – Степу перекосило от вида добропорядочной парочки, так заботившейся о своей репутации, что не жаль было и врача в гроб уложить.

– Я не знаю... – пролепетала Нонна.

Странное дело, господа артисты все смущаются, растерянно бормочут: «я не знаю», все невинны как овечки. И кто-то из этих овечек потчует ядом коллег.

– Зато я знаю, – жестко сказал Степа. – Кто из вас поедет к врачу?

Конечно, не Нонна. В машину к Толику нехотя залез ее муж.

По счастью, врач не пил еще ядовитый напиток, несколько удивился, что коньяк требуют назад. Врач полез в стол, достал бутылку и протянул Башмакову. Наблюдательному Заречному бросилось в глаза, что доктору процесс возврата чертовски неприятен, не жадность тому причина, нечто другое. Григорий покраснел, извиняясь, сообщил, что коньяк изымают у всех, купивших этот сорт, и искал взглядом поддержки у Заречного. Степе не захотелось выручать артиста, он, забрав бутылку, вышел из кабинета, предоставив объясняться Башмакову. Тот еще плел доктору, что коньяк, как выяснили органы, поддельный. В сущности, какая разница, что плел Гриша, положение у него действительно было незавидное.

Вскоре из здания больницы выбежал Башмаков. Только сейчас Степа заметил, что обут он в туфли на высоких каблуках. Деталь, конечно, незначительная, но рассмешила его. Степа тоже не высок ростом, но комплексовать по этому поводу глупо. Гриша тем временем залез в машину, а Толик спросил, куда ехать. Степа ответил, что сейчас переговорит с актером, потом решит. Но Башмакова домой точно не повезет, милиция не такси. Он по-деловому начал:

– Ваше мнение, кто мог прислать вам бутылку? Только не говорите «не знаю», я устал слышать эти слова от ваших артистов.

– Я действительно не знаю, – пробормотал Башмаков, не глядя на Степу.

– Вы прочли обратный адрес на бандероли?

– Прочел, но он мне ни о чем не говорит. Фамилии не было, только инициалы. А на крышке упаковки было написано: «От всей души актеру Башмакову».

С гордостью сказано. Но хорошенькое дело – адрес ему ничего не говорит! Степа был крайне удивлен, если не сказать больше.

– А вы, я имею в виду артистов, ходите друг к другу в гости? – задал он вполне законный вопрос.

– Практически нет, – признался Гриша. – У нас в театре это опасно делать, потому что... доносчиков много. А в подпитии чего только не скажешь... нечаянно.

– И вы не знаете, где жили Виолин, Рубан? Вы же председатель профкома.

– Что, и Рубан?.. – потрясенно вымолвил Башмаков.

– Нет, она жива. Я привел первые пришедшие в голову фамилии. Вы не ответили.

– Понимаете, у этих актеров дети давно выросли, поэтому профком с ними не работает.

– Нет, я не понимаю, как, работая в маленьком коллективе, председатель профсоюзной организации не знает адресов своих членов!

– Ну, что касается того же Виолина и Рубан, они давно вышли из профсоюзной организации.

– Почему?

– Во-первых, Эра Лукьяновна противник профсоюза в театре. Считает, что эта организация изжила себя. Во всех коммерческих структурах профсоюза нет, она хочет и в театре ликвидировать этот орган.

– Интересно. А как же она сокращает работников? Без профкома?

– Но пока-то мы существуем, она с нами иногда считается. Во-вторых, многие вышли из профсоюза по разным причинам. Чтобы не платить членские взносы, чтобы угодить директору, а некоторые считают профсоюз бесполезной организацией, не защищающей права работника, вышли по этой причине.

– А вы права защищаете?

– По мере сил.

Не поверил Степа. Уж больно Гриша вялый, чтобы прилагать силы.

– Вы играете большие роли? – задал следующий вопрос Степа.

– Большие роли у нас играют два человека: Швец и Подсолнух, остальные на подхвате, – с обидой пробубнил Гриша. – Жена играет, а мне не дают.

Спрашивать, зачем Башмаков подходил к столу, Степа пока не стал, пусть этот вопрос застанет его врасплох. Степа сказал Башмакову, что он может быть свободен, а Толику велел ехать сначала к Петровичу, дабы забросить злополучный коньяк, а после в театр за списком.

Степан и Оксана склонились над списком, напечатанным на машинке.

– Давай, не мудрствуя, выберем из списка тех, кто так или иначе соприкоснулся с ядом, – предложила Оксана. – Так, кто у нас первый по списку? Башмаков. Он председатель профкома и член художественного совета. Далее следует... Виолин. Угу, член художественного совета. Что там выполняет художественный совет?

– Как объяснила сама директриса, совет решает, кому быть в театре, а кому не быть. Наверное, еще что-нибудь делает, но мне стала известна только эта функция, не соответствующая действительности, но выполняющая указания директора.

– Значит, это его главная функция, – пробормотала Оксана, ведя пальцем по списку. – Ну-ка, кто еще у нас в совете?.. Ага, Кандыков тоже член художественного совета, пока жив, и на него не покушались. Овчаренко... член. К счастью, тоже жива, несмотря на убийственный подарок. И Подсолнух член.

– Двусмысленно звучит, – пошутил Степа.

– Я не вкладывала двойного смысла, клянусь... Вот! Рубан тоже член совета. Сюда же входит... заведующая костюмерным цехом. Странно, костюмер решает, кому из артистов быть в театре? Очень странно. В состав совета входит и Швец! И директор, имеющая два голоса!

– Да, забыл сказать. Эра Лукьяновна на работе не появлялась, придет только завтра, потому что на вторник назначен сбор труппы.

– Во сколько сбор?

– В одиннадцать утра. Что говорят свидетели о Виолине?

– Да так... особо не распространялись. Боятся, видимо, попасть в подозреваемые. А Лозовская Анна вообще не явилась. Машинист сцены откровенно высказался по поводу артистов, мнение его нелицеприятно. Но он собрался поменять место работы, поэтому такой храбрый. А рассказал, что Виолин был каким-то придурковатым. То лаялся с директором и Швецом, то обнимался с ними и пел дифирамбы, причем демонстративно все это делал. В труппе его не любили как раз за беспринципность. Обожал подслушивать и доносить директору, следовательно, по этой причине друзей в театре не имел. В этом театре вообще не приняты дружественные отношения – это его слова. На момент смерти Виолин состоял в ссоре с директором и Швецом, орали они друг на друга во всеуслышание. Но это еще не повод отравить Виолина. Да и всерьез его никто не воспринимал. Отношения его с Ушаковыми были никакие, они друг друга в упор не видели. Кстати, Ушаковы не были членами художественного совета, и Галеев тоже.

– Все же перевес на стороне членов художественного совета. Мотивы были у многих. Есть улики. Но улики косвенные. По-моему, мы надолго завязнем.

– Я еще в учебниках читала, что дела по отравлениям расследуются годами. Сейчас все больше пистолетом орудуют, ну, перышком, в крайнем случае, удушают. А у нас оригинальный способ решения проблемы, хоть и самый древний. Убивец попался очень сообразительный, талантливый, можно сказать.

– А давай, Оксана, предположим, что отравитель нацелился на членов художественного совета. И обоснование нашим предположениям есть: большинство членов совета получили подарки со смертью. Значит, это человек, которого они кровно обидели. Да, но как же тогда быть с Ушаковыми?

– Могли Ушаковы случайно оказаться жертвами?

– Думаю, нет. Яд бросили во время спектакля, зная, что только Ушаковы будут пить из бокала.

– Тогда, возможно, Ушаковы каким-то образом прознали о планах убийцы. Назад он повернуть не мог, потому что уже отправил партию коньяка как раз двадцать пятого октября, а это день спектакля «Коварство и любовь». Поэтому их отравили первыми.

– Возможно. Ты не забыла, что бандероли отправляла женщина?

– У меня прекрасная память. План такой. Я звоню остальным членам совета и предупреждаю, чтоб не вздумали попробовать подарок на вкус, если вдруг его получили. И чтобы завтра привезли подарки в театр. Мы с тобой тоже поедем на сбор трупов... ой, на сбор труппы! Как бы моя оговорка не воплотилась в жизнь, я ужасно суеверная. Тьфу, тьфу, тьфу! А встретимся у Петровича часиков в десять. Идет?

Едва Степа вышел от Оксаны, как позвонила Карина Гурьева:

– Степан, вы можете сейчас приехать ко мне?

– Есть новости?

– В общем-то да.

Она назвала домашний адрес, Степа запрыгнул в машину к Толику.

6

Войдя в квартиру Гурьевой, Степа открыл рот от удивления. На диванчике мирно сидела Лозовская, теребила пальчиками платочек и виновато взирала на него.

– Вы почему не пришли к следователю? – резонно спросил Степа.

– У нее больничный, – вступилась за Анну Карина. – Присаживайтесь, это надолго.

Степа слушал, иногда переспрашивая одно и то же по несколько раз. Понимал, что выглядит тупым ментом, да ведь трудно разобраться во взаимоотношениях исключительных особ, то бишь артистов. После рассказа Карины и некоторых дополнений Анны он глубоко задумался. Мозги поехали набекрень. Окончательно все расползлось.

– Давайте-ка еще раз все уточним, – сказал он женщинам, которым казалось, что они вполне толково выложили милиционеру факты. – Значит, Ушаков вернулся к жене. Он так вам заявил, да, Анна?

– Да, – кивнула та.

– А жене сказал, что вы беременная и собираетесь жить в квартире Ушаковых, потому что вас попросили из общежития? Не могу понять, зачем он солгал ей?

– Мы тоже не можем понять, – с сожалением вздохнула Карина.

– Ладно, пока опустим этот момент, он от нас не убежит, – проговорил Степа. – Вернемся к спектаклю. Вы, Анна, весь спектакль и антракт находились на сцене. Швец проходил в антракте через сцену, вы его увидели, он увидел вас... (Чуть не сорвалось с языка: и доложил следователю, по сути, указал на Лозовскую.) А когда вы пили из бокала? В первом акте, в антракте, во втором акте, когда?

– Это было во втором акте, перед той картиной, когда Лена и Виталий... – Аня не договорила, навернулись слезы.

– Значит, вы пили уже в конце второго акта, – призадумался Степа. – Тогда яд бросил не Швец.

– Да? – озадачилась она. – Я как-то об этом не подумала... Мне показалось, раз он так смутился, увидев меня, значит, в чем-то виноват. А может... может, он вернулся, только никто этого не заметил?

– Потом Ушакова вынесла на сцену кувшин и бокал, – рассуждал он. – Через сколько времени после того, как вы пили из бокала, она вынесла поднос?

– Я не засекала... – произнесла Аннушка, вспоминая. – Минут через пять... может, меньше. Я знала, что она придет за подносом прямо со сцены, поспешила уйти за задник, не хотела с ней встречаться.

– Выходит, примерно в течение пяти минут поднос с кувшином и бокалом оставался на реквизиторском столе? А за кулисами был кто-нибудь еще?

– В тот момент только Катерина Кандыкова.

«Значит, именно в эти считаные минуты кто-то бросил яд», – подумал Степа.

– Где находился Подсолнух? – спросил он Анну.

– Я его не видела.

– Получается, он вас видел, потом шантажировал, а вы его не видели, так?

– Да, так.

– Теперь Лопаткин, – не глядя на женщин, которые с надеждой следили за Степой, произнес он. – Лопаткин утверждает, что переспал с Еленой Ушаковой, был влюблен в нее. Она дала ему сразу же отставку...

– А у него возник комплекс неполноценности, – желчно дополнила Карина.

– Возможно, – проворчал Степа, недовольный тем, что его перебили. – Он подписал бумагу на сокращение, которую ему принес Башмаков. Ушакова об этом узнала, плюнула Лопаткину в лицо и спустя несколько дней была отравлена. Он считает себя ее убийцей.

– Все верно, – подтвердила Карина. – Только вы не думайте, что он на самом деле ее убил. Это одна болтовня, не более.

– Последнее. Швец пришел к Анне с бутылкой вина, бросился на нее, в смысле – на Анну, потом без объяснений отстал, пообещал роль и ушел.

– Вот-вот, – оживилась Аня, – его странное поведение у меня дома и убедило, что он... мог это сделать.

Степа лихорадочно соображал, кто отравитель и почему сделал это? Когда – уже знал точно. Чувствуя, что мозги плавятся, решил поделиться фактами с Волгиной. Ум – хорошо, а два – Дом советов.

– Анна, вы завтра придете на сбор труппы? – поднялся Степа.

– А надо? – испуганно пролепетала Аннушка.

– Честно скажу, не знаю, – и Степа усмехнулся, оказавшись в положении артистов, которые так же отвечали на его вопросы. – Думаю, вам все же надо пойти.

– Не нужно ей ходить туда, это опасно для жизни, – высказалась Карина. – Уже поздно, оставайся у меня, Анна, а то, не ровен час, Юлика встретишь с ножом в кулаке.

Степа пошел к выходу, но вдруг вспомнил:

– Аня, а Башмаковы с Ушаковыми ладили?

– Не ладили.

– Это все, что вы можете сказать?

– Когда я поступила в театр, мне хотелось только играть, – грустный голос Анны приобрел оправдательный оттенок. – Что я могла понять в переплетениях самолюбий? Ровным счетом ничего. Театр представлялся мне совсем другим, более душевным, возвышенным. На деле все оказалось не так. Возможно, я вела себя неправильно, но решила ни во что не вмешиваться, относиться ко всем одинаково. Я не хотела озлобляться, как многие... а это очень легко у нас, очень...

Слов много, толку никакого. Степа вдруг впервые обратил внимание, что Аннушка девушка очень красивая, но... глупенькая. Право же, отбив мужика, не сумела его удержать. Он спросил как можно мягче, не желая ее обидеть:

– Ушаков с вами не делился, когда вы жили вместе? Не обсуждал положение дел в театре? Не высказывался о коллегах?

– Делился и высказывался. Только мне не важно было, что он говорил. Я слушала его голос, смотрела в глаза... нет, не то... я просто любила его... и люблю.

«Видимо, это и послужило причиной разрыва, – подумал Степа. – Мужику надо, чтоб его не просто слушали и любили, а еще и принимали в нем участие, поддерживали его, возражали. Скучно стало Ушакову, он и дал задний ход. Красота не единственный повод к крепким отношениям».

– Если вы, Степан, – вступила в диалог Карина, – пытаетесь наводящими вопросами выяснить, могли ли Башмаковы убить, разрешите ответить мне. Не могли. Нонна сроду на такое не пойдет. А Гриша слишком слаб, чтобы решиться на чрезвычайный поступок. Мы все были одной командой, пока Эпоха и Юлик не сломили их. Только за предательство Башмаковы не получили обещанных тридцати сребреников. Положение у них тупиковое: назад дороги нет, Гришу и так флюгером называют, впереди тоже ничего не светит – предателей никто не любит. При встрече Гриша втягивает голову в плечи, а Нонна то бледнеет, то краснеет. Совесть все же где-то осталась, им стыдно. Нет, им это не под силу.

Степа попрощался, а на улице позвонил Волгиной домой:

– Что делаешь?

– Чай пью с тортиком.

– Не съешь весь, а то фигуру испортишь. Еду к тебе, помогу тортик прикончить.

Европейской отделкой сейчас никого не удивишь, однако Степа, окинув скорым взором квартиру Оксаны, удовлетворенно крякнул:

– Ценят вашего брата.

– Как и вашего, – отпарировала она. – Квартиру вместе с содержимым благородно оставил мне и сыну муж.

– И ушел в шалаш? – иронично спросил он, устраиваясь на белом стульчике на кухне за белым столом.

– Нет, в новую квартиру, но с милой. Он крупный лавочник, выложить бабки за комфортабельный шалаш для него не такая уж проблема. Ты выглядишь утомленным.

– Где тортик? Целый день не ел.

– Есть еще ветчина. Будешь?

– А то! Может, и отбивная найдется? С картошечкой?

– Не найдется. За мясом на рынок некому сбегать. Ешь, что дают.

– Ладно, – вздохнул он.

Он действительно очень устал и зверски проголодался, поесть-то было некогда, посему набросился на бутерброды, едва те появились на столе. Рассказывал в перерывах между проглоченным куском и тем, который отправлял в рот. Большее время Степа с самозабвением пережевывал пищу. Оксана терпела-терпела да и отодвинула тарелку:

– Сначала дело, потом еда, иначе ты до утра не закончишь.

– И на том спасибо, – проглотил он последний кусок, алчно взирая на тарелку. – Когда расскажу, бутерброды вернешь?

– Верну, – пообещала она и приготовилась слушать...

Его рассказ длился дольше, чем говорили Карина и Анна, ибо сопровождался комментариями. Закончив и заполучив назад тарелку с бутербродами, Степа не понял, произвели на Оксану впечатление новые сведения или нет. Она только закурила сигарету, механически налила ему чаю, пододвинула половину торта и не произнесла ни слова. Он продолжил наполнять желудок, запивая горячим чаем, а Оксана сосредоточенно выкурила сигарету, потом вторую, наконец, беря третью сигарету, выдала:

– Если у нас не появится существенной зацепки, я их всех задержу. Гурьеву тоже.

– Тебе столько ордеров не выпишет прокурор.

– Выпишет, выпишет, – заверила она. – Четыре трупа за четыре дня! Теперь я тебя «обрадую». Все члены художественного совета получили по почте подарки. Нет, я бы их всех посадила с ба-альшим удовольствием. В конце концов, мы бы спасли артистов от них же самих. Боюсь только, нар не хватит на всех.

– А Гурьеву за что собралась посадить?

– Слишком активное принимает участие в девушке, которая отбила мужа у лучшей подруги. Тебе не кажется это странным?

– Подожди, давай искать логику. Во всем должна быть логика...

– Степа, – перебила Оксана, – если ядом орудует сумасшедший, то логики мы не найдем. Он не одного, даже не трех решил прикончить, а сразу... я со счета сбилась.

– Тем не менее логика есть и у сумасшедшего, – твердо сказал Степа. – Надо отталкиваться все же от женщины. Нам известно, что три бандероли отправила она. Уверен, что на остальных бандеролях есть обратный адрес. Но Вика с почты приняла только три, следовательно, остальные отправили с другого почтового отделения.

– Ну и куда ты клонишь?

– Очень возможно, что у нас будет еще один свидетель. Тот, который принимал остальные бандероли. Если приемщик или приемщица запомнили женщину...

– Опознание! – догадалась Оксана. – Его в любом случае следует провести. И собрать всех баб театра, одеть их в зеленые шмотки... Стоп, Степа! А ведь у нас есть зацепка!

– Да? И какая?

– Женщина отправляла? – загадочно улыбнулась Оксана. – А сколько женщин осталось за кулисами до того момента, когда Ушакова вынесла поднос на сцену?

– Ты хочешь сказать...

– Да! Катерина Кандыкова, Люся Сюкина и Анна Лозовская. Мотив был у Анны. Она последняя брала в руки бокал...

– Погоди! Зачем тогда ей рассказывать мне об этом?

– Потому что Подсолнух ее видел. Видел и Швец. Нетрудно просчитать, что все равно они доложат нам, что Швец и сделал.

– Убедительно. Но мотив у Анны был по отношению к Ушаковым. А члены художественного совета? Где мотивы, чтоб убить и их?

– Надо искать. Мы занимаемся делом всего ничего, а хотим результата.

– Результата хочет начальство, – поправил ее Степа. – Вот еще что. Мне кажется, отравитель работает не один. Одному человеку не осилить такое количество убийств.

– Почему? – не согласилась Оксана. – Извести ядом врагов очень удобно и одному человеку. Ему надо всего лишь отправить жертве по почте подарок. Правда, опять логика хромает. Почему тогда отравитель не просчитал, что, получив его подарок, парочка артистов отправится на тот свет, а остальные, узнав об этом, употреблять дары не станут?

– Но ты не знаешь, что в остальных бандеролях. Может, там бомбы? Открыл бандероль и – бах! Взлетел, – предположил Степа.

– Все, – взвыла Оксана, – у меня сегодня сил больше нет.

– Ой, я весь торт съел... – удивленно проронил Степа, уставясь на блюдо.

– Ну и спасибо, избавил меня от лишних калорий.

– Итак, завтра мы встречаемся у Петровича, а после едем в театр? – уточнил он, вставая из-за стола. – Можно взять пару бутербродов для Толика?

– Конечно, – поднялась и Оксана. Проводив его до двери, вздохнула: – Не справимся одни. Завтра потребую в помощь пару оперативников, думаю, черной работы хватит и на них.

Степа вынужден был согласиться, так как сам запутался. Приехав домой, зашел к Косте Луценко, но того не было. Степа уже начал волноваться, куда делся парень и почему от него нет вестей. Янка спала. Когда он улегся, она обняла его и спросила:

– Который час?

– Не знаю.

– Но еще не утро?

– Нет. Ночь.

– Как хорошо, можно поспать.

Не можно, а нужно поспать. Уснул Степа мгновенно.

7

Наступил вторник. Последний день октября порадовал мягкой погодой. Солнце по-весеннему слепило глаза, ни ветерка, правда, выше десяти не поднималась отметка на градуснике.

Клава села на скамью во дворе театра, закурила сигарету без фильтра, сплевывая крупицы табака. Волновалась, от волнения дрожали руки. Хотя вчера напиталась пол-литрой, может, руки по этой причине трясутся. Директриса еще не пришла, да и рано, десять утра. Клава явилась в театр раньше всех, чтобы директрисе бросить гневное слово. Вчера весь вечер репетировала, говорила воображаемой Эре Лукьяновне:

– Вы ничего в театре не смыслите, залезли в кресло и наслаждаетесь властью. С вами у нас нет будущего. Не умеете руководить, отдайте кресло тому, кто справится с этой задачей. Во главе театра должен стоять человек умный, порядочный, любящий искусство. А вы никого не любите, кроме себя. Вам уже много лет, займитесь здоровьем, внуками, телевизор смотрите, как все в вашем возрасте, а нам отдайте театр. Мы из-за вас стали посмешищем всего города! Это неслыханно – в театре, где должны сеять доброе и вечное, убивают. Мы попадем в книгу рекордов Гиннесса... посмертно. Будь я на месте убийцы, я б сначала вас... а он почему-то нас! Мы из страха перед вами допустили хаос. Хаос и родил убийцу!

Да, именно так влепит. И еще про разврат! Про Юлика. Еще скажет: уходите, уходите сами, и немедленно, иначе я подниму такой скандал, мало не покажется.

Но вот потянулись артисты, здоровались, выбирали уединенное место и курили. Или просто стояли. А когда-то было иначе, когда-то до репетиции анекдоты рассказывали, делились впечатлениями о прочитанных пьесах, разбирали спектакли, советовали друг другу, готовили чтецкие программы. Куда это подевалось? Почему на душе так гнусно от вида недавних друзей? И ведь кто-то из них угощает ядом!

По двору прошло оживление. Подсолнух! Наверняка удрал из больницы. Надо же, не лежится ему! Ага, власть боится упустить. Он поздоровался со всеми сиплым голосом, а Клава ниже опустила голову, сосредоточившись на камешке у ноги. Но он окликнул ее по имени, она вздрогнула, виновато поздоровалась и облегченно вздохнула – кажется, Подсолнух не сердится. Впрочем, этот змей никогда не обнаруживает своих истинных чувств, от него теперь лучше держаться подальше. Ай, да все равно отомстит за шланг.

И вдруг – стаккато по асфальту. Так ходит только одна женщина на свете – твердо, вбивая каблуки в асфальт, торопливо, будто опаздывает, угрожающе, словно предупреждает: я иду, расступитесь. Клаве и смотреть в сторону звучащих каблуков не надо, и так знает: Эпоха идет. Екнуло сердце, затрепыхалось, как у птички, которую поймала кошка.

Эра Лукьяновна, буркнув всем: «...сьте», что означает «здрасьте», скрылась в театре. В плохом настроении она всегда здоровается «...сьте», выказывая тем самым пренебрежение. Клава спросила, который час (своих часов давно не имеет), кто-то ответил:

– Без двадцати одиннадцать.

Ну вот, теперь времени не хватит высказать наболевшее и нагоревшее. Придется после сбора труппы... И вдруг Клава поникла головой, едва не разревевшись. Времени не хватит? Дудки! На пылкий монолог в духе Шекспира достаточно трех минут! Так в чем дело? Трусит! Жутко, панически трусит перед Эпохой.

– Да что ж это такое? – бормотала Клава, прикуривая. – Я ни на что не способна? Я уже пустое место? Буду ждать, когда меня убийца прикончит другим способом, а к Эпохе не пойду? Ведь из-за Эпохи и Юлика на нас напал отравитель. Почему ж я ее так боюсь? Почему?

Мимо прошмыгнул – почему-то зигзагообразно – Юлик. Ах, ну да, Юлик боится ботиночки запачкать. Во дворе театра отрыли трубы, собираясь заменить. Все лето и осень зияли ямы, теперь зарыли, передумав менять трубы, а весь двор в грязи. Юлик боится запачкаться, а Клава боится его и Эпохи. Разные страхи!

Затрезвонил звонок, возвестивший о начале сбора. Клава отбросила сигарету, поднялась:

– Ничего, ничего. Сейчас получу заряд. Они мне его сами дадут. Я выступлю при коллективе. А потом в Белый дом... Они меня все узнают. А то Клавка да Клавка... Я вам не собака!

В коридоре театра администраторша напустилась на нее:

– Быстро в зал! До вечера тянуться будете?

Можно терпеть многое. Но есть же и предел.

– Ты кто такая? – рассвирепела Клава, хотя говорила негромко, с высокомерием, а оно не кричит. – Я заслуженная актриса, а ты кто? Ты как разговариваешь со мной? Кто тебе позволил хамить? Пришла с рынка в театр, думаешь, что и в театре рынок?

– Клава, уже начался сбор труппы, – обдала ее холодом администраторша, но, разумеется, слегка растерявшись.

– Я тебе не Клава! – рявкнула та. – Я Овчаренко Клавдия Анатольевна! И впредь прошу обращаться ко мне по имени и отчеству! Тоже мне! Каждая задница думает, что она ответственное лицо!

Клава резко повернулась и пошла в зал, оставив администраторшу в недоумении. Легче не стало, ведь на место ставить надо вовремя.

В зале Клава остановилась. Как всегда, все расселись по отдельности. Атмосфера гнетущая, атмосфера разобщения. Вот когда до Клавы дошло, что разобщение ни с чем не сравнимое зло. Это когда нет надежды на сочувствие, на сопереживание, на помощь или хотя бы на доброе слово. Клаву никто не поддержит, как когда-то не поддерживала она...

Петрович встретил Волгину и Степу в здании, где располагалась лаборатория. Ведя длинными коридорами, прочел целую лекцию:

– Убийство ядами в былые времена считалось делом обыденным, надежным и более благородным, потому что бескровное. Только часто, ошибаясь в дозе, отравитель не предполагал, что либо его жертва будет долго мучиться, либо яд не подействует. Герцоги и короли пили противоядия, но разнообразие ядов настолько велико, что зачастую противоядия не помогали, а то и убивали тех, кто их принимал. Пытливые умы первых химиков находились в постоянном поиске новых составов ядов и противоядий. Яды и их создатели всегда были окружены легендами и тайнами, а многие отравители вошли в историю. Правители прошлого часто держали при себе составителей ядов. Обычно это были алхимики, ищущие «философский камень» и попутно занимавшиеся астрологией и магией. Что говорить, сами короли не гнушались изучать свойства ядов. Например, Мария Медичи понимала толк в ядах не хуже алхимиков, частенько пользовалась ими. А Иван Грозный! Очень любил поднести кубок с ядом непонравившемуся боярину прямо на пиру и посмотреть на смертельные корчи. Ни одна эпоха не проходила без отравлений, будь то Римская Империя или времена удельных князей. История отравлений насчитывает сотни, тысячи имен! Яд в свое время занимал одно из первых мест среди орудий убийства...

– А у нас отравили артистов, – напомнил Степа, шагая за Петровичем, и показал Волгиной на часы, мол, времени в обрез.

– Я к этому еще вернусь, – пообещал Петрович, к неудовольствию Степы, и с упоением продолжил: – Безусловно, сначала человек познакомился с органическими ядами, добываемыми из растений и животных, значительно позже он научился синтезировать препараты. Так вот растения, как оказалось, имеют могущественнейшую силу. Существуют растения, до которых опасно дотрагиваться влажными руками, ибо смерть наступает в течение двадцати минут. Само собой, алкалоидные растения издревле представляли интерес, прежде всего в качестве лекарственных препаратов, потому их так усердно исследовали. Депрессия, нервное возбуждение, бессонница и так далее – вот что побудило к поискам препаратов, способных подавить те или иные нервные расстройства. И в этом смысле наркотики сыграли важную роль. Но ни одно вещество, добытое из растений, не получило такого распространения и популярности, как наркотические средства. А это ведь тоже яды. Недаром смертность в результате передозировки никого не удивляет. Так вот наш преступник, изучив взаимодействие наркотиков и алкоголя, воспользовался довольно доступным средством. В организме Виолина обнаружен кокаэтилен!

– Я о таком наркотике не слышал, – сознался Степа.

– Хм! – самодовольно хмыкнул Петрович, пропуская их в лабораторию. – Виолин умер от отравления кокаэтиленом. В бутылке коньяка была ударная доза кокаина. Не все знают, что при смешивании алкоголя с кокаином в организме образуется новое вещество – кокаэтилен. Он сходен с кокаином, но весьма и весьма токсичен. Кстати, многие случаи передозировки кокаином и, как следствие, летальный исход на самом деле связаны с кокаэтиленовым отравлением. Кокаин нюхают или делают внутривенные инъекции, а Виолину его подмешали в коньяк, выпитого количества ему хватило. Что вы хотите – возраст, сердечная недостаточность и прочее. Думаю, он даже не понял, что умирает. Теперь Галеев. Очень, очень интересный случай. И в водке, и в его организме найдено биологическое вещество – мускарин. Это сильнейший яд.

– Насколько мне известно, – сказала Оксана, – Галеев умер быстро, не мучаясь.

– У Галеева диагноз – алкоголизм, организм ослаблен, равно как и иммунная система, водку пил на пустой желудок, очевидно, поэтому яд подействовал так быстро.

– А где отравитель добыл яд? – нетерпеливо спросил Степа.

– Слушайте, – расцвел Петрович. – Мускарин – это алкалоид, содержащийся в мухоморе. Многие наркозависимые люди, не имея денег на наркотики, с этой целью используют ядовитые грибы. Дело в том, что в них содержится вещество, обладающее сильными галлюциногенными свойствами. Наркоманы, хорошо зная смертельную опасность бледной и зеленой поганок, в качестве наркотического средства предпочитают мухоморы. К тому же, если милиция обнаружит лукошко с мухоморами, не арестует, на них нет запрета. Кстати, яд мухоморов действует незамедлительно, вызывает удушье, судороги, обморок, что и наблюдалось, по показаниям Овчаренко, у Галеева.

– А как они мухоморы употребляют? – поинтересовался Степа, к своему стыду, о мухоморах он имел смутное понятие.

– Жуют! – воскликнул Петрович. – Пожевал мухоморчик – поймал глюк. Пожевал еще парочку – отключился, правда, после отключки тебя могут не разбудить. Слушайте, к чему я веду. Думаю, даже уверен на сто процентов, что преступник сделал вытяжку из мухоморов или настойку, потом шприцем забрал водку, а влил настойку. По идее, Галеев должен был умереть в жестоких муках. Кстати, существует очень распространенное заблуждение, что алкоголь нейтрализует яд грибов.

– Петрович, – обратился к нему Степа, – а наркоманы и поганки жуют?

– Еще как! И умирают. Да, большая половина поганколюбителей умирает. Видите ли, эти грибочки имеют одну поганую особенность...

– Давайте перейдем к Ушаковым... – перебила Оксана, а ее в свою очередь перебил Петрович:

– Вот! А Ушаковых отравили синильной кислотой!

– Подождите, – остановил его Степа. – Синильная кислота, кажется, относится к цианидам. Я правильно говорю?

– Абсолютно, – кивнул Петрович. – Синильная кислота не что иное, как цианисто-водородная кислота, то есть, по сути, одно и то же. Летучая жидкость, страшно, безумно ядовита.

– Но Ушаковы умерли не сразу.

– Доза, мой друг, доза, – напомнил Петрович. – Это кажется, что отравить легко. А все дело в силе организма, в дозе и сопутствующем веществе. Помните, Гришку Распутина травили пирожными с цианистым калием? А глюкоза уменьшает действие данного яда, его предпочтительно давать с сухим вином или в чистом виде, тогда достигнешь максимального эффекта.

– Стоп! – остановил его Степа. – Ушаков же бросил сахарную пудру...

– И все равно наступило отравление, – живо возразил Петрович. – Думаю, сахар не успел вступить в реакцию или глюкоза уменьшила действие яда, хотя в данном случае правильнее будет сказать – оттянула время смерти. И потом – это очень важно, – мы не знаем, где и как добыт яд. Я даже допускаю мысль, что преступник мог самостоятельно извлечь яд, потому что цианиды достать сложно. Если наши естествоиспытатели синтезируют новые наркотические вещества в домашних условиях, то и яды могут добыть. Конечно, проще приобрести наркотики. Но преступник не захотел в этом случае воспользоваться наркотиками, так как удар наносил наверняка. Может быть, в истории с Ушаковыми он немного ошибся, ведь артисты умерли не мгновенно. А может, наоборот, отлично рассчитал, чтобы не сразу их настигла смерть. Он, похоже, знал о сахарной пудре и взаимодействии яда с глюкозой. Одно могу сказать, отравитель хорошо подкован, на «ты» с химией и ботаникой.

– Ушаков пил первым, а умер после жены, – напомнил Степа.

– Видишь ли, Степа, – и Петрович почесал в затылке, слегка досадуя на него. – Я же объясняю, воздействие яда может быть самым различным. Ушаков был крупным мужиком, а жена его нет. Масса тела тоже имеет значение. Но симптомы у них были одинаковые, характерные для синильной кислоты в небольших дозах. И вскрытие показало наличие синильной кислоты, а смерть наступила в течение пяти-десяти минут в результате гистотоксической гипоксемии.

– А это что? – вытаращился Степа.

– Синильная кислота вызывает прекращение внутритканевого дыхания. Это значит, что клетки теряют способность поглощать кислород, наступает элементарное задушение. А теперь идите сюда.

Они подошли к столу с двумя небольшими клетками, в которых лежали крысы. Крысы не подавали признаков жизни. Петрович указал на одну из клеток:

– Подопытные крысы. В этой клетке лежат те, кому ввели коньяк из бутылки Подсолнуха, а в этой – из бутылки Башмаковых.

– Дохлые, – поставил диагноз Степа.

– Эти, – указал на крыс в клетке Башмаковых, – в состоянии алкогольного опьянения спят. Ну, а те – крысы Подсолнуха – действительно подохли. В коньяке Подсолнуха буфотеин! А это... этот яд вырабатывают накожные железы жаб. Оригинально, правда?

Петрович торжествующе перевел взгляд со Степы на Волгину, те недоуменно переглянулись, после чего Оксана брезгливо сказала:

– Я поняла, коньяк не что иное, как... настойка из жаб? И где же преступник взял ядовитых жаб?

– Под ногами, – развел руками Петрович. – Не думаю, что за этим ядом убийца летал в Африку. Буфотеин сильнейший галлюциноген, известный с незапамятных времен. Американские индейцы, к примеру, принимали буфотеин, когда совершали обряд жертвоприношения. Знакомы с этим галлюциногеном и африканцы. Да, наши жабы не считаются ядовитыми, но буфотеин вырабатывают. Заметьте, не лягушки, а жабы! Они такие в пупырышках и противные. А вырабатывают буфотеин активно, особенно в жару. Только в жару ни одной жабы не найдешь, другое дело – аквариум. Если дома держать наших жаб в аквариуме, соответственно создавать им условия, то получишь буфотеина сколько угодно. Стоит по коже жабы провести, надавливая на пупырышки, – выступит слизь, это и есть буфотеин. Да вон, ребята, доказательства: крысы-то подохли! А вот как буфотеин воздействует на человека – лично я не знаю.

– Вам жаль, что Подсолнух не попробовал коньяк? – съязвила Волгина.

– Извини, Оксаночка, – надулся Петрович, – но ведь редко встречается исключительно неординарное убийство... Я многие годы изучал яды, мог бы при желании отравить половину государства, но вот применить знания не приходилось. Такого поворота даже я не ожидал. Возможно, Подсолнух, выпив коньяк, поймал бы кайф, а возможно, и... тютю. Я тут проконсультировался у знатоков, наркоманы в редких случаях курят жабью кожу. Говорят, гадость страшная, но глюки того стоят. И категорически не советуют принимать внутрь. Вроде были случаи, когда после приема жабьей кожи внутрь, то есть съев ее, засыпали и не просыпались. Но я перевернул все имеющиеся у меня материалы, а подтверждения этому не нашел. Но буду искать. Кстати, можете понюхать, коньяк имеет специфический неприятный запах. – Петрович налил в мензурку коньяку и протянул Степе, тот отшатнулся:

– Что-то не хочется нюхать.

– Мне тоже, – упредив предложение Петровича понюхать, отказалась Оксана.

– Ну и ну! – поразился Степа. – Выходит, хочешь поймать кайф – наклонись вниз и бери?

– А вот коньяк Башмаковых чистый. Мы не обнаружили дополнительных веществ в этом коньяке, поэтому апробировали его на крысах. Они просто опьянели и спят.

– И где логика? – пожал плечами Степа. – Почему нет яда в коньяке Башмаковых?

– Полагаю, преступник забыл напичкать ядом коньяк, предназначенный семейству Башмаковых, – сказал Петрович.

– А почему он пользуется разными отравляющими средствами, у вас нет предположения? – спросила Оксана. – Правда, зачем мудрить?

– Черт его знает, – озадачился Петрович, почесывая затылок. – Думаю, дело в его исследовательском интересе. Не понимаете? Ну он, например, хочет посмотреть, как разные яды действуют на человека. Не смотрите так удивленно, подобные случаи тоже имели место. В Великобритании в двадцатом веке жил один мальчуган... как же его... ах, да! Грэхем Янг! Вундеркинд по ядам! Представьте хорошенького мальчика из добропорядочной английской семьи, чистенького, аккуратного. А мальчик родился убийцей! Каково? Он имел дома лабораторию, ставил опыты на животных. А в четырнадцать лет отравил одноклассника, затем мачеху, отца и всех, кому удавалось подсыпать сурьмы. Ему было интересно наблюдать во всех подробностях за наступлением смерти от яда.

– Ужас! – передернула плечами Оксана. – Наш отравитель, выходит, ставит опыты на... не могу подобрать слово... наверное, на выживаемость?

– Любопытная мысль, – обрадовался Петрович. – Не зная точного воздействия того или иного яда, он как бы дает шанс выжить. В самом деле, не станет же жертва пить весь коньяк сразу! Выпьет немного, почувствует себя плохо, вызовет «Скорую»...

– А Галеев и Виолин сразу дуба дали, – по-милицейски прямо сказал Степа. – О, нам пора. Спасибо, Петрович.

– Вам бы книгу написать о ядах, – прощаясь с Петровичем, проговорила Оксана и направилась вслед за Степой.

– Давно созрел, – донеслось вдогонку. – Вот уйду на пенсию и накатаю трактат тома на три, а то и на четыре.

Оксана была «без колес», потому обрадовалась, когда Степа открыл дверцу милицейской машины:

– Отлично! Не терплю общественный транспорт. Интересно, в УВД за всеми оперативниками закреплена машина?

– Нет, за избранными, – пошутил Степа. – Толян, гони в театр. Мда, мне в какой-то момент показалось, что наш Петрович тронулся на ядах. А где твоя тачка?

– Мотор барахлит, – ответила она. – Позвонила бывшему, чтоб оказал спонсорскую помощь, мне же некогда. Сегодня ребенка в сад отвозила – сплошной кошмар. В трамвай не втиснешься, автобусы переполнены, от мужиков несет перегаром, тетки злые...

– Да, тяжелая у тебя житуха без колес, – согласился Степа, но иронично. – Лошадь заведи, она без мотора. Опять же сено не бензин, обойдется дешевле, и к мужу не придется обращаться.

– А мне, может, нравится доставать его, – буркнула Оксана под нос, глядя в окно. – Ты лучше скажи, почему наш отравитель не предоставил шанса выжить Ушаковым? Обоих уложил наповал.

– Не скажу, – нахмурился Степа. – Честно признаюсь: мозги мои канкан выплясывают.

– Что это значит?

– В голове одно мелькание из бутылок, трупов, свидетелей и подозреваемых одновременно. Теперь еще и мухоморы да жабы полезли в компанию. Ничего не понимаю. Кажется, я на себя много взял, думал, раз-два и в дамках. Лавры Пуаро не давали покоя.

– Не вздумай меня бросить, – погрозила пальцем Оксана.

– И не мечтай, – ухмыльнулся Степа. – Я, можно сказать, задет за живое. Чтоб мы с тобой не разгребли происки каких-то артистов? Такого быть не может.

– Уф, успокоил, – улыбнулась она. – Знаешь, Степан, у меня тоже голова кругом идет. В этом море информации утонуть можно. А тут начальство долдонит: «Четыре трупа за неполную неделю на одном объекте – абсурд. Приложите все силы, но чтобы больше ни одного трупа!» Это уже сегодня меня распекали с утра пораньше. Ух, была б моя воля, я бы загнала всех театральных деятелей в пыточную камеру и добивалась бы признания с помощью испанского сапога: кто из вас, господа, естествоиспытатель?

– Не кисни, – сказал Степа. – Может, мы не в ту сторону гребем? Ладно, посмотрим, что нам сегодняшний день принесет. А мы не зря в открытую идем? Явимся на сбор труппы...

– Брось, Степа. Какой смысл делать тайну из того, что давно уже не тайна? Да и отравитель, надеюсь, проявит себя. Это же человек, а человек, видя, что его обкладывают со всех сторон, допускает ошибки.

У входа в театр их ждали два оперативника, присланные на подмогу Волгиной.

8

Юлиан Швец не пристроился возле Эры Лукьяновны лицом к труппе, а сел в первом ряду, что для него представляло некоторые неудобства. Затылком чувствовать настроения – это одно, а ловить из-под очков невысказанные мысли – это абсолютно другое. Но сегодня он оставил Эру наедине с труппой, она заслужила барахтаться, как лягушка в молоке. Что ж, пусть попробует сбить сметану.

Перемещение Юлика – характерный признак, что между ним и директрисой произошла крупная размолвка. Актеры тайком переглядывались, указывали глазами на директора и Юлика. Лицо Эры Лукьяновны тоже несло на себе печать размолвки – в таких случаях кожа приобретала желтушный оттенок, глаза тускнели, углублялись морщины. Когда же они мирились, Эра на глазах менялась: чертовски молодела, сразу сбрасывала лет пятнадцать. Но что любопытно, труппа в моменты размолвок выжидающе и злорадно замирала в надежде, что долгожданное счастье наступило навсегда. Несмотря на лютость помещицы – а во время ссор с Юликом Эра лютовала вовсю, – актеры, ошибочно приписывая причины упадка театра ее альфонсу, надеялись: стоит его убрать, и она переменится. Как сказал перед уходом Гурьев, муж Карины: «Надежды юношей питают, она не станет другой, горбатого могила исправит». И он оказался прав. Однако в благословенные времена ссор Эра спускалась с заоблачных высот, начинала советоваться с некоторыми актерами. Как раз эти ее демократические порывы и дали повод думать, что она другая, а зверюгой делает Эру Юлик. Потом парочка мирилась, жизнь опять входила в прежнее русло.

Обо всем этом думала Клава, сидя в последнем ряду и рассматривая спины коллег.

Эра Лукьяновна встала. Ее маленькие глазки метнули иглы недоброжелательства в каждого члена труппы, кроме Юлика, его она попросту игнорировала. Собственно, о каком доброжелательстве может идти речь, когда в театре происходят убийственные события? Эра Лукьяновна получила по почте подарок. Хорошо, что ее предупредила следователь, не стала даже вскрывать бандероль, боясь бомбы. Кто-то из них, артистов, прислал бандероль, а в ней, без сомнения, смерть. Тут еще новость: снимать ее собираются! Вечером сообщил надежный человек все подробности совещания в Белом доме, на котором обсуждался театральный вопрос. Однажды ее хотели снять, но она мэру заявила, что выбросится из окна, ибо без театра жить не может, он уступил. Сейчас ситуация во много раз хуже, угрозы вряд ли подействуют, но Эра намерена бороться! Она намерена доказать, что, несмотря на передряги, театр функционирует.

– Так, – сказала она. – В связи с известными событиями, в спектаклях следует произвести вводы. Производственный процесс останавливать не будем. В пятницу пойдет «Самоубийца», и этому не помешает даже Третья мировая война.

– У нас актеров не хватит, – подал несмело голос Кандыков Евгений, играющий в этом спектакле главную роль.

– Прыдупрыждаю, – властно произнесла Эра Лукьяновна, – прыдупрыждаю подпольщика, который запасся ядами: играть будете все равно! Я сама выйду на сцену, костюмеров и монтировщиков декораций заставлю учить роли, но спектакль состоится! Даже если вас останется два человека! В лицах пьесу расскажете, но спектакль будет! Времени у вас достаточно...

– Эра Лукьяновна, – подняла руку Люся Сюкина. На ее коленях находилась тетрадка, куда она записывала речь директрисы. – Завтра похороны Ушаковых и Галеева, мы все должны...

– Это меня не касается! – перебила Эра Лукьяновна в запале. – Вы обязаны продолжить работу, а похороны – в нерабочее время!

– Извините! – встал Кандыков, голос его задрожал, алая краска гнева залила лицо. Люся Сюкина быстро принялась строчить в тетради. – Вы что несете?!

– Женя! – взмолилась его жена Катерина. – Сядь!

– Отстань! – огрызнулся он. – Вы, Эра Лукьяновна, хоть иногда думаете, что говорите? Или у вас уже давно маразм в скрытой форме, а мы этого не замечаем?

– Что?!! – побледнела директриса.

– Вас это не касается?!! – понесло Кандыкова. Ему пришлось отмахиваться от назойливой жены. Катерина хватала его за полы пиджака, тем самым заставляя замолчать. – На кой черт вы нам тут нужны, раз вас не касаются погибшие актеры? А что вас касается? Тетя, не пора ли тебе на пенсию?

Вот она – бомба. Во всеуслышание оскорбить Эру Лукьяновну?! Назвать пенсионеркой, попросту старухой! У нее пропал дар речи, только цвет лица менялся: то багровел, то бледнел. А Кандыков тем временем продолжал, обращаясь уже ко всем сидящим в зале:

– Все, с меня хватит! Вы слышали, что сказала директор? Господа, это уже беспредел! Нам не разрешают проводить товарищей! Не на вокзал, не к теще на блины, а на кладбище! Вы что молчите? У вас Эпоха отбила остатки совести? Вы хотите, чтоб и за вашим гробом никто не шел? Прекрасно! Господа, вы превратились в марионеток! Директор и Швец вас – дерг, дерг, а вы покорно дрыгаете лапками! Гнусно, господа, гнусно! Ну, как хотите. Лично я и моя жена идем на похороны! Все.

Он сел на место, Катерина что-то зашептала ему на ухо с плаксивым выражением, Кандыков, не желая слушать жену, пересел в другое кресло. Тишина. Никто не поддержал патетическую речь Кандыкова.

Дело в том, что подобные выпады случались и раньше. То один взбунтуется, то другой. Бунты наталкивались на стену молчания, затем бунтовщика Эра Лукьяновна отлучала от ролей. Впоследствии бунтовщик раболепно склонялся, он сдавался, так как безработица не каждому по плечу. В одиночку еще никому не удавалось сломить Эпоху. Да и не только в одиночку. Но этот вторник оказался богат на сюрпризы. Встала Нонна Башмакова! Правда, ее речь была не столь яростной, скорее жалобной:

– То, что вы сказали, Эра Лукьяновна, чудовищно. Как вы этого не понимаете? Человек такое не может произнести. Я тоже иду на похороны... (Гробовое молчание со стороны коллег.) Ребята, мы же люди. Вы забыли об этом? Мы люди... нельзя так...

Глаза Нонны наполнились слезами. С места кто-то выкрикнул:

– Теперь тебе можно распроститься с ролями и с карьерой.

Не поднимаясь, выступила Люся Сюкина:

– Карьера? Смешно, честное слово. О какой карьере можно говорить в нашем городе? Кому здесь нужны артисты и спектакли? Только нам самим, актерам.

– Поэтому вы, Сюкина, торгуете в летний сезон на главной улице города цветочками и ягодами в банках? – уколола ее Эра Лукьяновна.

– А вот это вас действительно не касается! – взвизгнула Люся и подскочила как ужаленная. – Да! Торгую! Зато не ворую, как некоторые! Мне надо детей на ноги поставить! Я на паперть пойду, если потребуется. И не вам меня упрекать! Вы всегда жировали за чужой счет!

– Вы же актриса, – хлестнула ее Эра Лукьяновна. – У вас пенсия по инвалидности. Я еще выясню, как вам удалось заполучить рабочую группу. Вы же пышете здоровьем. Инвалиды дома сидят, а не на собраниях выступают! И в театре вы получаете зарплату, вдобавок продаете биологические добавки и... вы почти стоите на паперти со своими цветочками, не имея на то морального права!

– Кто б говорил о морали! – взволнованно выкрикнул Кандыков. – Вы нас и сделали аморальными, потому что мы для вас рабы. А рабы, как известно из истории, восстают, когда у них отнимают все. А вы отнимаете у нас главное – театр!

Его поддержала Нонна:

– Но это наша жизнь! Слышите, Эра Лукьяновна? Наша жизнь! Кто вам дал право разрушать нашу жизнь? Для нас люди, сидящие в этом зале, – все. Мы находимся на пике счастья, когда слышим овации, наполняемся новыми силами и творческими планами, а за порогом театра о нас забывают. Это ли не ирония судьбы, закинувшая всех нас в город, где не ценят божий дар? Да, не ценят! Иначе не допустили бы Эру Лукьяновну к креслу, не разрешили бы ей без зазрения совести нарушать законы этики и морали, не заставили бы артистов, чье дело служить сцене, служить Швецу и Эре Лукьяновне.

«Высокопарно, ничего не скажешь, – подумала Клава. – Видно, шекспировские страсти кипят не только на сцене». Башмакова оглядела присутствующих. А те потупились. Не найдя поддержки, Нонна опустилась в кресло, ее потускневший голос слышался во всех уголках зала – акустика здесь хорошая, театр построили до революции.

– Мы делили неделимое, каждый тянул одеяло на себя, в результате проиграли все. Нас наказывает бог. Сейчас у нас есть возможность искупить... хоть немного... а мы не хотим. Мы боимся. – И вдруг Нонна снова вскочила: – А я вас, Эра Лукьяновна, не боюсь! Вы свое отжили, грехов накопили и с успехом заставляете нас грешить! Потому что знаете: нам хуже смерти остаться без театра. Вы... сволочь!

Пауза. После длинной паузы, во время которой никто не шелохнулся и, казалось, даже не дышал, пробубнил Лопаткин, не обращаясь ни к кому:

– Да все пойдут на похороны, чего сотрясать воздух словесами?

Еще тягучая пауза, действующая на нервы всем без исключения.

– Спектакль должен состояться в пятницу! – холодно отчеканила Эра Лукьяновна, потом добавила: – Я думаю, состоится! Уже приказано художникам писать объявления, дали рекламу в газеты, на телевидение и на радио.

Положение спас Юлик. Он встал со своего места, развернулся лицом к труппе:

– Разрешите мне. Сейчас в Эру Лукьяновну было брошено множество обвинений, но, господа, загляните в свои души. (Глаза артистов труппы были опущены вниз, кто знает, может, именно сейчас они и заглядывали в свои души.) Не вы ли толкали директора на те или иные поступки? Не вы ли уговаривали ее убрать из театра зазнавшихся актеров? Зачем же теперь вешать на нее всех собак? Ну припомните. Гурьев поставил парочку спектаклей, занимал далеко не всех, это вызвало у незанятой части актеров обиду. Гурьевых убрали из театра вы же! Из меркантильных побуждений. И так далее. Вы все были согласны с политикой директора, голосовали за уменьшение состава труппы...

– Это демагогия чистой воды! – выкрикнул гневно Кандыков и обратился ко всем: – Слышите, как перевернул? Мы же еще и виноваты! Ангел из преисподней!

Ну наконец-то, наконец, в зале начался галдеж. Никто не хотел принимать обвинения, никто не считал себя виновным. А ведь Юлиан обвинил коллег, можно сказать, в преступном отношении к делу, обвинил в интригах. Швец вперил взгляд в Подсолнуха, мол, ты-то что молчишь? Но тот дотронулся пальцами до горла, дескать, я без голоса. Так всегда. Когда обостряется положение в театре, Сеня обязательно заболевает. То пузо у него болит, то геморрой, то артрит, а сегодня без голоса, когда его голос просто необходим. Опять же не он виноват, а Клавка, подравшая горло шлангом.

– А без демагогии, – повысил голос Юлик, перекрывая галдеж, – не надо во всем винить директора. Она действительно человек не театральный, многого не понимала, но подсказывали мы все сообща. И радовались, когда увольняла! Имейте мужество признать это. А теперь по сути. На похороны, разумеется, желающие пойдут. Поймите, директор тоже в состоянии шока, поэтому неточно выразилась. Но и спектакль должен состояться в пятницу. Нам не привыкать работать, сделаем вводы в ночное время. За правление Эры Лукьяновны мы не работали ночами, этот плюс почему-то никто не вспомнил. Но ввиду экстремальной ситуации нам предстоит подключить все ресурсы. В пятницу должен состояться «Самоубийца», а в субботу еще два спектакля: утренний и вечерний...

Юлику не удалось полностью выложить стратегический план в экстремальных условиях – в зал вошли Волгина и Заречный. Их появление – как манна небесная, они спасли от дальнейшего бунта, который угадывался по агрессивному настроению труппы.

– Мы не задержим вас, – сказала Волгина, очутившись лицом к лицу с труппой, а возможно и с убийцей. – Прошу всех, кто получил по почте бандероли, сдать их мне.

Кандыков и заведующая костюмерным цехом двинули к Волгиной. Достала из сумки бандероль и Эра Лукьяновна. Юлик, бросив в притихших коллег осуждающий взгляд, означавший «это кто-то из вас», выудил из кармана извещение:

– Я не получил еще, забыл.

– Вы сейчас поедете с нашими сотрудниками и получите, – сказала ему Волгина, изучая бандероли, которые ей передали. Их оказалось три штуки, ни одна не была вскрыта. – Степан, подойди ко мне.

Когда он приблизился, Оксана ткнула пальцем в обратные адреса. Сделав запись в блокноте, он вышел из зала. Юлик засеменил за ним, ему предстояло ехать на почту. Мария Рубан незаметно сунула Волгиной свернутый лист бумаги, очевидно, список тех, кого помогла убрать из театра, и ушла. Остальные члены коллектива разбрелись кто куда.

– У меня есть просьба, Эра Лукьяновна, – сказала Оксана, обратившись к директору. – Не могли бы вы дать распоряжение, чтобы актрисам вашего театра подобрали в вашей костюмерной... наряды? Это нужно для дела.

– О чем речь! – с готовностью ответила та. – Что за наряды?

– Прежде всего, цвет. Обязательно зеленый. Желательно пальто.

– Но у нас зеленых пальто в таком количестве вряд ли найдут.

– Ну тогда пусть это будут платья... брючные костюмы... что найдется. И для каждой женщины приготовьте желтые и оранжевые шарфы.

– По два шарфа? – уточнила Эра Лукьяновна. – Столько вряд ли отыщем, но я пошлю снабженца купить в магазине...

– Достаточно по одному шарфику. И пусть захватят солнцезащитные очки.

Эра Лукьяновна подозвала заведующую костюмерным цехом, приказала собрать актрис, чтобы те подобрали в костюмерной зеленые костюмы. Пока директор отдавала распоряжения, вернулся Степа, успевший побывать у заведующей кадрами. Заречный ничего не сказал Волгиной, только протянул записку. Та, читая, приподняла одну бровь, затем сунула ее в карман пальто и сказала директрисе:

– В пять часов вечера я бы хотела видеть у себя ваших актрис, с собой им необходимо захватить те костюмы, которые подберут. А сейчас мне нужны... Сюкина и Лопаткин. Они поедут со мной.

– Но у нас репетиция... производственная необходимость.

– Производственная необходимость часик подождет.

Эра Лукьяновна поняла, что «прокурорской кобре», как назвал Волгину Юлик, до лампочки ее проблемы, сегодня следовательша хозяйка положения, хозяйка в театре Эры. Она дала добро, только поинтересовалась:

– Все женщины должны явиться к вам?

– Да, – бросила через плечо Оксана уходя. – Катерина Кандыкова тоже.

Эра Лукьяновна обреченно смотрела ей вслед. Следовательша рубила ее под корень! Но спектакль должен состояться! Пусть придется унижаться перед поганцами артистами, просить их работать без сна и отдыха, выдать премию, наконец, лишь бы удержаться. Эра Лукьяновна действительно не мыслила себя без театра. О ней пишут в газетах, она выступает по телевидению, дает интервью, ее узнают на улицах, как артистку. Как от всего этого отказаться? Эра часто выходит на сцену, особенно на премьерах. На каждую премьеру покупает роскошное одеяние, укладывает волосы в парикмахерской, надевает украшения и выплывает на сцену по-царски гордо. Не в пример нищим артисткам, которые блекнут рядом с ней! В зале горят бра и люстра, публика рукоплещет... И тогда ей чудится, что все аплодисменты звучат в ее честь. А она их заслужила! Потому что режиссер, декорации, костюмы – за все платит она. Затем оплачивает банкет, где пьют и жрут все те же артисты да еще умудряются стащить со стола продукты. Эра может сказать своим бездарным артистам: «Нет денег». И все. Праздника не будет. Но этот праздник необходим, прежде всего ей, это ее жизнь. А Эру хотят выгнать! Отправить на пенсию! Кто? Лизоблюды? Они же ей пятки лизали. Ничего, Эра посчитается с ними, но позже. За свою жизнь – театр – она всех раздавит...

– Эра Лукьяновна, мне необходимо с вами поговорить...

Клавдия Овчаренко.

– Ой, сейчас не до тебя, – отмахнулась Эра Лукьяновна и застучала каблуками по центральному проходу.

Клава задумалась: а о чем, собственно, говорить, когда Эпохе уже все высказали? Может, оно к лучшему, что Эпоха не стала с ней разговаривать? «Нет, не к лучшему, – уговаривала себя Клава. – Я должна совершить хоть один поступок в жизни, хоть один...»

Пришлось немного подождать, когда вернется Толик, возивший Швеца на почту. Швец торжественно передал бандероль Волгиной и вошел в театр. В это время Оксана, пропустив вперед Лопаткина и Люсю, повернулась к Степе:

– Ничего, что я воспользуюсь твоим транспортом?

– Валяй, пока не отобрали, – и крикнул водителю: – Толян, после прокуратуры жди меня у Петровича.

– Степочка, – понизила голос Оксана, – позвони Гурьевой, попроси ее тоже приехать, только не говори, с какой целью. И пусть поищет зелененькую одежду.

– Это лишнее. Гурьевой в театре...

– ...не было в момент смерти ее подруги, – закончила Оксана. – Ну и что? Пусть придет для количества. А знаешь, я почему-то была уверена, что появится новый отправитель бандеролей.

– Методом исключения, можно с уверенностью сказать, что он об этом не догадывается. Подстава.

– Поживем – увидим. Гони на почту. Операм скажи, чтобы забросили бандерольки Петровичу. Жду тебя к пяти. Пока.

9

На почте Степана ждало разочарование. Вторая приемщица не запомнила, кто отправлял бандероли. Сказала, что за последние дни не принимала ничего запрещенного, была напугана. Впрочем, бандероли Петрович уже потрошит, Степе не терпелось узнать начинку, поэтому после почты рванул к нему.

Кандыкову прислали уже известный коньяк, заведующей костюмерным цехом хорошее вино, музыкальной сигаретницей с сигаретами одарили Швеца, а Эре Лукьяновне предназначены были дорогие конфетки в резной шкатулке. Петрович с восторгом, нет, с маниакальным блеском в глазах занялся исследованием даров, а Степа ринулся к Вике, чтобы пригласить девушку на опознание.

Все это он рассказал Волгиной, прибыв в прокуратуру около трех часов дня.

– Ну а у меня сплошные нули. Лопаткин ни сном ни духом не знал о посылках, божился, что ничего и никому в последний год не отправлял. Сам он ни рыба ни мясо, вообще произвел впечатление шизофреника. Мало того, требовал посадить его.

– Да? И за что?

– Потому что он... цитирую: «предатель, подонок, тля, ничтожество». Рыдал, представляешь? А толком ничего не объяснил. Ему срочно нужно ложиться в психиатрическую клинику. Он больной. Теперь Сюкина... О! Эта столько говорила, что мне едва удавалось вставить слово. Вон, посмотри. Видишь стопку тетрадей?

Степа повернул голову, наверху шкафа лежало штук десять общих тетрадей. Он вопросительно посмотрел на Оксану, та рассказала:

– Это творения Сюкиной, вернее, запись собраний, приказов, разговоров и собственных выводов. Расписано по годам. Не поленилась, съездила домой и привезла. По ней тоже дурдом тоскует. Степан, я боюсь заразиться идиотизмом.

– Надежда только на Вику, – заключил Степа.

– Слабенькая, скажу, надежда, но надежда. Чайку попьешь?

– Попью. А бутербродик дашь?

– Я тебе и котлет с гарниром дам. Нам одна тетка возит блюда домашнего приготовления, я и для тебя купила. Причем налоги за это не платит. Представь, возит кулинарию в прокуратуру! Не смешно? Ее все покрывают, потому что дешево, вкусно и без халтуры. Только котлеты остыли.

– Без проблем. В данный момент я проглочу и сырое мясо.

До прихода актрис пили чай, болтали на отвлеченные темы, надо же иногда и расслабиться. Но вот пожаловали актрисы на допотопном автобусе «Кубань», который любезно предоставила Эра Лукьяновна. В кабинете сразу стало очень тесно. Оксана попросила женщин переодеться и поставила на стол тюбик губной помады:

– Накрасьте губы этой помадой.

Затем она и Степа вышли в коридор. Последней явилась Гурьева с сумкой, в которой привезла пальто. Ее попросили войти в кабинет. Два оперативника таскали стулья к Волгиной, а Степа и Оксана ждали опаздывающую Вику. Заречный заметно нервничал. Опоздала она на двадцать минут, извинилась. А виноват был Степа. В суматохе не договорился с начальством почты, чтобы отпустили Вику. Прокол в работе.

Дверь кабинета приоткрылась, Катерина Кандыкова, высунув в щель голову, сообщила, что все готовы. Волгина вошла и... обомлела. Вернее, в первый момент чуть не расхохоталась в голос, но сдержалась, давясь смехом. Актрисы подошли со всей ответственностью к заданию, встретили следователя стоя.

Анна Лозовская вырядилась в платье времен Петра Первого! Но зеленое. Но с желтыми кружевами и глубоким декольте.

Овчаренко оделась в стилизованную древнегреческую светло-зеленую одежду до пят.

Сюкина предпочла платье эпохи нэпманов из зеленой парчи, которое напялила поверх брюк.

Кандыкова Катерина обрядилась в русский зеленый сарафан, страшно тесный в груди, под него натянула зелененькую кофточку из шерсти.

Нонна Башмакова надела мужской сюртук девятнадцатого века.

Мария Рубан блеснула оригинальностью. Ее одеяние было в восточном стиле, обильно изукрашено вышитым орнаментом и стразами – эдакое воздушное платье из зеленого нейлона с атласным лифом. В совокупности с морщинистой кожей и яркой косметикой наряд Рубан выглядел безумно нелепым. Она единственная из женщин, которая обернула легкий шарфик вокруг головы наподобие чалмы, остальные держали в руках или накинули шарфы на плечи.

Еще две актрисы оделись в вышедшие из моды брючные костюмы, ничем не примечательные, на одной из них было еще и зеленое пальто.

Одна Гурьева выглядела прилично, правда, пальто на ней тоже было старое. Но губы... у всех одинакового цвета, почти черного, придали женщинам вид вампиров из фильма ужасов.

Маскарад умалишенных!

Волгина попросила намотать шарфики на головы и надеть солнцезащитные очки. Дамы выполнили просьбу. Оксана, больше не в силах сдерживаться, вылетела из кабинета, отбежала к окну и подала знак рукой Степе, дескать, подойди. Повернувшись к работнице почты спиной, она сотрясалась от беззвучного смеха.

– Ты что? – Степе показалось, что Волгина слегка тронулась.

– Когда... ты... на них посмотришь... – простонала Оксана. – Степа, это... дурдом «Солнышко» собрался на дискотеку. И все зелененькие... гуманоиды... ой, не могу... я сейчас умру... от смеха...

– Перестань, елки-палки! – зашипел Степа, толкая ее в бок локтем. – Ты же следователь. Не солидно. Прокурор идет!

– Где? – оглянулась Оксана и махнула рукой. – Да ну тебя! Он в баню поехал водку пить. Все, Степа, все. Не буду. Я пошла, а ты заведешь Вику минуты через две. – Она двинула к кабинету, уговаривая себя: – Только не смотреть на них, только не смотреть... И ты не смотри, Степа! Ни за что не смотри на них.

Уставившись в пол, Оксана прошла к рабочему столу мимо дам, чинно сидевших на стульях у стен. Достала бумаги, принялась что-то писать.

– Вика, – говорил в это время Степа, – там сидят женщины в зеленых одеждах. Вы сейчас зайдете, внимательно посмотрите на каждую, не торопитесь. Возможно, женщина, отправлявшая бандероли двадцать пятого октября, находится среди них.

– Попробую, – сказала Вика, заметно волнуясь.

Они вошли в кабинет... Вика остановилась, растерянно оглянулась на Степана. Да тот и сам застыл. Оксана была права: сдержаться оказалось чертовски трудно. У стен сидели зелено-желто-оранжевые существа, все в черных очках и с черными губами. Словно призраки разных эпох выползли на свет из склепов. Ужас! Он до боли сжал кулак и ободряюще подмигнул Вике. Девушка медленно продвигалась по кабинету, останавливаясь возле каждой женщины, те в свою очередь следили за ней, поворачивая головы. Прошло минут пять...

– Ну вот это пальто, – сказала Вика Степе, указывая пальцем на Гурьеву.

– Вы не ошиблись? – спросила Волгина, вскинув глаза. Теперь смехотворный вид актрис ее не занимал. – Посмотрите внимательно.

– Нет, не ошиблась, – уверенно произнесла Вика, даже не подумав рассматривать Карину. – Ткань букле, потом крой... воротник большой, вышел из моды. А рукава широкие, с отворотами. А на отвороте... сейчас соображу... На отвороте левого рукава пятно... как выжженное... желтоватое...

Да, она не могла ошибиться, описала пальто, не глядя на Карину Гурьеву. Степа совсем растерялся, особенно когда взглянул на отворот рукава – там действительно было пятно размером со спичечный коробок.

– Пятно есть, – сказала Карина с заметной нервозностью. – Я сожгла рукав утюгом, с тех пор не ношу его. А в чем, собственно, дело?

Волгина, постукивая авторучкой по столу, пропустила вопрос Гурьевой мимо ушей, а Вику попросила:

– Посмотрите на женщину. Это она отправляла бандероли? Гражданка Гурьева, встаньте, пожалуйста.

Та поднялась со стула. Вика разглядывала Карину долго, потом покачала головой:

– Вы знаете, вот этого сказать не могу. Может, она, а может, не она. Голос не похож... вроде бы. А так... ой, не знаю. Рост как будто тот... нет, я не могу точно сказать. Все-таки она в очках была. И потом, я не рассматривала ее специально... но пальто это. Пальто я хорошо запомнила. Мы, общаясь с клиентами, видим в основном руки и часть корпуса, на лицо редко обращаем внимание.

– Все свободны, – сообщила Волгина и добавила: – А вас, Карина Глебовна, просим остаться.

Степа вышел вслед за Викой, отойдя с ней в сторону, спросил:

– Это та примета, про которую вы забыли?

– Не понимаю, о чем вы?

– Ну, пятно на отвороте рукава. Помните, вы говорили, что вас что-то поразило, потом вы отвлеклись...

– Да, помню! Только это было не пятно, кажется... что-то другое...

– А что?

– Не знаю. Честно, не знаю. Я не смогла вспомнить, как ни старалась. Но, думаю, не пятно. Я его и так запомнила. Да и что особенного в пятне?

– Ну хорошо, идите. Спасибо, Вика, вы нам очень помогли.

Ну вот и все. Отправительница бандеролей, кажется, найдена. Кажется! Все-таки Степа испытывал какую-то неудовлетворенность. Все это уже смахивает на преступное сообщество. Ведь кто-то Гурьевой помогал, не сама же она бросила яд в бокал подруги. Степа вернулся в кабинет.

– Я не понимаю, что происходит? – лепетала Карина, потрясенная до основания. Кстати, очень правдиво изображала потрясение. – Меня в чем-то подозревают?

– В отравлениях, – холодно сказала Оксана. – Или в убийстве.

– Как? Что? Меня?!! Но... это невозможно!

– Двадцать пятого октября, утром, вы отправили три бандероли, написав обратный адрес Марии Рубан, – добивала ее Оксана. – В этот же день были отправлены еще четыре бандероли, на них обратный адрес уже Лопаткина. В первой партии бандеролей в коньяке, в двух бутылках, обнаружены отравляющие вещества, в результате чего скончался Виолин...

– Да это бред! – выкрикнула Карина. У нее дрожал подбородок, кончиками пальцев она растирала виски. – Это полный бред. Я ничего не отправляла!

– Вас опознала приемщица с почты. Вернее, ваше пальто. Я допускаю процент случайности, но, согласитесь, пальто с характерным пятном вряд ли имеется еще у кого-то. Стоило приемщице увидеть ваше пальто, как она описала его, не глядя на вас.

– Нет, нет, нет! – забормотала Карина. – Это нелепость... это... ошибка...

– Так все говорят, – с чувством превосходства сказала Волгина. – Меня интересуют сообщники. Кто они? Сколько их? Кто бросил яд в бокал на спектакле? Кто подбросил водку с отравой Овчаренко?

– Я вам не назову сообщников, потому что у меня их нет, – хрипло пробормотала Карина. – Вы не верите, а я не знаю, как доказать, что вы... ошибаетесь.

– Хорошо, – усмехнулась Волгина. – Я вынуждена задержать вас, Карина Глебовна. Вы подумаете, возможно, припомните тех, кто помогал вам.

Гурьевой стало плохо. Она схватилась за сердце, побледнела, Степа бросился поддержать ее, чтобы не упала...

10

Клава допоздна бродила вокруг театра. Ее вовсе не занимал поход к следователю. Чего там, баба прибалдела от собственной значимости, покуражиться захотелось над артистками, вот и заставила вырядиться в тряпье да намазать губы черной помадой. Пусть. Люди развлекаются, как умеют. Да и кто только не куражится над беззащитными артистами! Зато коллеги строили всяческие теории по этому поводу, в чем-то подозревали Гурьеву, ахали, охали, шептались. Карина отравительница? Вот дуры! Нет, не Карина, которой не было на спектакле, подсунула водку с ядом, кто-то другой.

Стемнело. В окнах кабинета Эры Лукьяновны горел свет, значит, она еще там, стратегию выстраивает вместе с Юликом. Клава заходила на вахту, вахтерша сказала, что Швец в театре, с ним встречаться совсем не было охоты. Да и с Эрой, по существу, не о чем говорить, она непробиваема. Но как, о, как жаждала Клавдия Овчаренко по-бабьи, без свидетелей, при помощи нормативных и ненормативных выражений отхлестать Эпоху – грязную шлюху. Она превратила Клаву и прочих в дерьмо, а театр в отхожее место своих капризов! Легко ли улыбаться, когда тебе рыдать хочется? Да у Клавы и болезнь наверняка от этого, ведь никакой радости, никакой! Даже водка не спасает, давно не спасает. А человека нельзя все время пинать ногами, ему и доброе слово иногда хочется услышать. Не интеллигентничать с Эпохой надо, а напрямую врезать... может быть, даже по морде, по отвратительной старой морде!

Таким образом накручивая себя, Клава лихорадочно выкурила сигарету во дворе театра, открыла дверь.

– Вы куда, Клавдия Анатольевна?! – вскочила с места вахтерша.

– В театр! – грубо гаркнула Клава. – Это мой театр. Я имею право сюда заходить днем и ночью, поняла?

– Эра Лукьяновна...

– Да пошла ты вместе с Эрой Лукьяновной, – проворчала под нос Клава и хотела продолжить путь в театральные недра, но... – Юлиан здесь?

Вахтерша посмотрела на щит, затем доложила:

– Ключ от кабинета висит, значит, ушел. А когда ушел, не видела. Наверное, я в туалете была, а он вышел и повесил ключ. Не ходили бы вы, Клавдия Анатольевна, а? Меня Эра Лукьяновна со свету сживет... ведь не разрешает заходить...

– Это не ее собственность, – хмуро проговорила Клава.

Она смело переступила порог, прошла в гримерку, повесила пальто и огляделась. Вот они, стены, где провела Клава лучшие годы своей жизни. Она мечтала умереть здесь, на сцене... конечно, не сейчас, а в старости. Это не просто стены, это ее дом. Есть квартира, но она не дом, там Клава только ночует. А дом здесь, и жизнь здесь. Наверное, не одна она так думает, а многие, кто пришел на сцену творить. Не за рублем же сюда идут! На сцену идут, потому что душа просит, горит. А Эпоха отнимала у актеров их страсть. Эпоха... она, она перемесила всех, как тесто...

В гробовой тишине послышались осторожные шаги. Кто это? Кто бродит по театру в такой поздний час? Сердце Клавы учащенно забилось. Страшно стало! Четверо актеров уже... Клава на очереди. Шаги приближались к гримерке. Клава поискала предмет, способный защитить ее от неизвестного. Ничего подходящего не нашла. Тогда схватила настольную лампу, выдернув шнур из розетки, на цыпочках подбежала к двери и притаилась, прижав лампу двумя руками к груди...

Дверь открылась, Клава стояла за ней. В гримерку вошла Аннушка. Слава богу, не убийца! Клава облегченно вздохнула и сказала девушке в спину:

– Вот напугала ты меня...

Анна как закричит, отпрянув. Ее внезапного крика испугалась и Клава, вздрогнула.

– Клавдия Анатольевна, нельзя же так появляться! – залепетала Аннушка, приходя в себя.

– Нельзя же так орать! – схватилась за сердце Клава. – Ты что тут делаешь?

– Так... репетировала... У меня же ввод, а репетицию отменили из-за похода к следователю. Уже ухожу.

Анна оделась и покинула гримерку...

Эра Лукьяновна, почувствовав себя плохо, приняла лекарство в капсуле и прилегла на диван в кабинете. Ее тошнило, разболелся желудок, очевидно, съела что-то несвежее. Вдобавок скверное настроение после сбора труппы просто доконало. В моменты жизненных коллизий о себе дает знать возраст, все трудней справляться с депрессией. А сегодня депрессия обрушилась на Эру Лукьяновну со всей мощью, как змея душила.

Эра не задумывалась о возрасте, о болезнях, о смерти. Она жила, и все. Но периодически кто-нибудь да напоминает: ста-ру-ха. О это слово! Как будто важно, сколько тебе лет! Да и что такое молодость? Миг. Мимолетность. Зрелость длится вечность, зрелость имеет опыт и знания, она богата и щедра. Эра Лукьяновна не старуха, она зрелая женщина, способная любить до самозабвения и ненавидеть с такой же силой. А ей: старуха, бабушка, пенсионерка! И никому нет дела, что она чувствует после этих жестоких слов. А хотят, чтоб она понимала этих мерзавцев, жалела их. Нет уж! Получите, господа, в ответ заслуженную порцию. Старуха? Да, старуха! Зато эта старуха ваша хозяйка! И вы будете плясать под ее дуду! А откажетесь плясать – пошли вон! Если уж ей суждено покинуть это место, всех за собой потянет, никого не останется.

Одно событие немного привнесло в душу удовлетворение. Это Юлик. Приполз на коленях. Да, именно так и было. Упал на колени, целовал руки, просил прощения, называл себя дураком, говорил, что Эра должна его понять... Опять! Она должна понять, она! А он? Но простила. За кабинетом Эры Лукьяновны есть маленькая комнатка, полное примирение состоялось там, страстное примирение. Потом они пили кофе, ели пирожные и, конечно же, обсуждали положение дел в театре. А дела скверные... Потом Эра Лукьяновна почувствовала себя плохо... очевидно, пирожные несвежие. Она отправила Юлика домой, нечего наблюдать за ней, когда ей муторно. Он вымыл посуду и ушел, она осталась подумать. Ценные мысли приходят в этом кабинете, Эра его обставила в соответствии с предназначением – это не только место директора, но еще и уютный уголок, где приятно находиться. Здесь и пришла неновая идея о реорганизации театра. Это не расформирование, кое-что другое. Труппу она распустит в бессрочный отпуск ввиду финансового кризиса, а там пусть гуляют господа артисты до пенсии. За это время подготовят выгодный для города план гастрольного театра и перейдут на самоокупаемость. Городу не надо будет тратить бешеные деньги на содержание труппы и постановки. План предложил Юлик, она одобрила...

Боли не уменьшались, становились сильней. На несмелый стук в дверь Эра Лукьяновна крикнула:

– Кто там?

– Это я, Клавдия Овчаренко. Можно?

Эра Лукьяновна не ответила, так как новый приступ боли мучительно сжал внутренности, остановилось дыхание. Овчаренко вошла без разрешения, полная решимости, но, увидев бледную директрису на диване, сначала спросила:

– Вам плохо?

– Немного нехорошо, – едва отошла от боли Эра Лукьяновна. – Тебе чего?

– Я хотела сказать...

И вдруг решимость покинула Клаву! Дальше она несла такое... сама себя презирала, мечтала остановиться, а рот открывался сам собой:

– Я хотела сказать, Эра Лукьяновна, вы... вы можете на меня положиться. Да, можете! Я не разделяю точку зрения Кандыкова и никогда не разделю. Мне было стыдно слушать... я просто в шоке была... Люська Сюкина совсем обнаглела. Цветочки что! Она на известную улицу ходит. Зачем? («Господи, вырви мне язык», – подумала Клава.) А все за тем же, за деньгами. И знаете, находятся желающие, пользуются ее услугами на кровати! Или прямо в автомобилях. Вот лицемерка! И Башмакова, негодяйка... Ну кому она нужна с лошадиной рожей? Ха-ха-ха... Что с вами, Эра Лукьяновна?

– Подай воды... – с хрипом выдавила директриса, указав пальцем на стол.

Там стояла бутылка минеральной. Клава налила в стакан воды, протянула. Ого, Эпоха не в состоянии приподняться! Клава одной рукой подняла ее голову, поднесла стакан ко рту. Эра с жадностью сделала несколько глотков, упала в изнеможении на диван. Матово-бледное лицо показалось таким старым, уставшим, что Клава пожалела ее:

– Вы заболели. Позвонить родным?

Эра Лукьяновна внезапно вскочила и, шатаясь, побрела куда-то. Клава за ней. Директриса влетела в туалет, не соизволив закрыться в кабинке. Характерные звуки рассказали, что директора прихватила заурядная болезнь – диарея.

– Это ничего, Эра Лукьяновна, со всеми случается, – успокаивала ее Клава. Послышались рвотные звуки. – И такое бывает. Пройдет.

И вдруг Эпоха вывалилась из кабинки, грохнулась на кафельный пол. Ряды кабинок с одной и с другой стороны находятся на небольшом возвышении, чтобы войти в кабинку, нужно преодолеть три ступеньки. Эра Лукьяновна распласталась на этих трех ступеньках, а точнее, ноги ее лежали по краям унитаза, бедра на ступеньках, а голова – прямо на полу. Эра была в сознании, потому что стонала, стонала жутко, а бесцветные глаза потемнели и смотрели в никуда.

– Ой, да что же это... как же... – раскудахталась Клава, взмахивая руками на манер курицы с подрезанными крыльями. Хотела было помочь подняться Эпохе, да как-то неприятно топтаться в чужой блевотине. Тогда заверила директрису: – Я пойду вызову «Скорую». А вы лежите здесь, Эра Лукьяновна, никуда не ходите... Я из вашего кабинета позвоню, можно?

Та невнятно промычала, наверное, разрешила, Клава и побрела в кабинет, бурча:

– Стало б мне плохо, ты бы хрен вызвала «Скорую». Орала бы: «Напилась! Алкота!» А я тебе помогаю... Последнее время я помогаю одним негодяям...

В кабинете Клава уселась в заветное кресло. Кресло как кресло, ничего в нем особенного. А говорят, оно намагниченное, только опустишь в него зад – вставать не захочешь. Набрав номер «Скорой помощи», Клава неторопливо рассказала:

– Директору театра плохо, выезжайте... Сколько лет? Ну, она говорит, шестьдесят восемь... Что с ней? Да как сказать... понос и рвота... Откуда же мне знать причины? Съела, наверное, несвежую красную икру, она ее каждый день... (чуть не сказала «жрет») ест банками. Сейчас Эра Лукьяновна в туалете лежит... Упала потому что... Нет, пока в сознании, но в этих... экскрементах вся... Слушайте, приедете, сами разберетесь, что да как. Вот пристали!

Бросив трубку, Клава покрутилась в кресле, которое так манит многих, но не ее. Затем подумала, что надо бы и на Эпоху взглянуть. Что бы ей принести? Вытереться бабке следует, а то приедут врачи, увидят Эпоху в блевотине и в дерьме – фу! Оглядевшись, Клава приступила изучать полки шкафчиков. И обнаружила бар!

– Ух!!! – издала Клава восторженный возглас. Глаза ее загорелись, во рту выделилась слюна. – Целый арсенал!

Да, настоящий склад выпивки, и не какое-нибудь пойло, а высококачественная продукция виноделов. О, коньяк нескольких сортов! Вино дорогое. Ну, виски – тьфу, на виски Клаву не тянет, а вот водочку уважает крепко. Шампанское! Импортное! Клава забыла, когда такое пила, а любит шампанское – страсть! Что там любит, обожает привкус лопающихся пузырьков на языке. Да не откроешь, все бутылки запечатаны.

– Вот живет, гадина, – позавидовала она. – Все за наш счет, а еще ненавидит артистов. И что, мне нельзя сделать глоточек? Сейчас пойду, нюхать буду всякое дерьмо... Нет, мне надо принять грамм сто в качестве ароматизатора. А то саму вывернет.

Клава поискала открытые бутылки, к своей великой радости, нашла аж три штуки. Две с коньяком, одну с водкой. Откушала из всех бутылок примерно по три «буль», чтоб незаметно было. Поставив бутылки на место, заметно повеселев, нашла в шкафу полотенце и, пританцовывая, вернулась в туалет.

А директриса доползла до выхода и потеряла сознание. Клава подложила ей под голову полотенце, ведь негигиенично лицом на кафеле лежать, куда ступали ноги, и двинула к вахтеру предупредить о скором визите врачей. После рванула в кабинет и еще отхлебнула, но по одному «буль». Удостоверившись, что кражу не обнаружат, ринулась к Эпохе на кафеле.

Врачи, прибывшие на помощь Эпохе, потребовали вызвать милицию. Клава разволновалась:

– Зачем милицию? Это ваше дело – спасать, а милиция зачем?

– Да, похоже, директора вашего отравили, – помогая уложить на носилки Эру Лукьяновну, сказал молодой врач. – И симптомы отравления есть, но от пищевого отравления так быстро не теряют сознание.

У Клавы началась трясучка. Кто находился с Эпохой? Она. Значит, кто ее?.. Она. До приезда милиции Клава места себе не находила, курила под сценой и придумывала причину, почему осталась в театре допоздна. Правду сказать – не поверят.

– Да что ж мне так везет! – хныкала она в одиночестве. – То один, то второй... теперь Эпоха дуба дает, а я получаюсь виновата! Ай, мамочка, что же мне делать?!

Приехала милиция – трясучка усилилась. А тут расспросы, допросы... и мерещилось, все-все подозревают ее, Клаву. От этого с ума можно сойти. Один милиционер ползал под столом в кабинете Эпохи, чего ему там надо?

Клава была уже никакая, когда в кабинет вошли Волгина и Заречный, реагировала вяло, не соображала, о чем ее спрашивают, лишь глупо хлопала глазами. Заречный сел на диван, где недавно лежала Эра Лукьяновна, а теперь в уголок забилась Клава. Он что-то спросил. Клава подняла на него обезумевшие глаза и прошептала, обдавая Степу спиртовыми парами:

– Это не я.

– Что – не вы?

– Это не я ее... не я... клянусь...

Тем временем милиционер, ползающий под столом, поднялся, держа в руке заколку для волос. У директрисы стрижка, химическая завивка, заколок она сроду не носила, тем более таких молодежных. Эта заколка приковала внимание Клавы. Овчаренко, не мигая, уставилась на нее. Волгина тряхнула артистку за плечи:

– Вы слышите?

– Что? – очнулась Клава.

– Вам знакома заколка? Чья она?

– Анны... – почти беззвучно пролепетала Клава. – Анны Лозовской.

VII. ТЕАТР ПОЛН...

1

Степе казалось, что котелок сейчас лопнет, Оксана чувствовала себя не лучше. Возвращаясь домой, Степа, полулежа в милицейской машине, думал, что не хватает какой-то маленькой детали, которая расставит все по местам. Слишком много покушений, подозреваемых, улик, наглого безрассудства. Почему отравитель не боится засыпаться? Ни один преступник не хочет быть пойманным, поэтому действует осторожно, рассчитывает каждый шаг, при необходимости выжидает, а жертву подкарауливает в месте, где его не засекут. Этот же отравитель – полная противоположность стандартному преступнику: идет напролом, косит всех подряд, не заботясь о безопасности, а создавая хаос. Что-то здесь не то, чего-то не хватает. Но, черт возьми, чего не хватает?!

– Степа, приехали, – сказал Толик, остановившись у дома.

– Щас как завалюсь... – потянулся Степа.

Дверца машины открылась, кто-то быстро юркнул внутрь.

– Это еще кто? – грозно прорычал Степа. – Толян, включи-ка свет...

– Не надо света! – шикнул Костя. – Вдруг бомжи увидят...

– Луценко, ты? – удивился Степа.

– Я, я... – сказал тот. – Пожрать есть?

– Нету. Сбегать? Колбасы хочешь?

– Хочу. Но колбасы не надо. У них носы, как у гончих. Учуют, что я колбаску хавал, а с ними не поделился, темную устроят. Позавчера один умный пришел с запахом копченостей, ему и врезали.

– Тогда к делу, потом придумаем, чем тебя кормить, – сказал Степа, придвигаясь ближе к Косте, который остался у двери. В нос ударил мерзкий запах. – Ну и воняешь ты!

– Не нравится – не нюхай, – отрезал Костя. – Сам отправил на помойку, теперь я ему воняю. Элку встречал? Деньги мои вернули?

– Пока нет, но все уладим, – пообещал Степа. – Что у тебя там?

– Значит так, сегодня бомжачий сходняк, сабантуй намечается...

– А что же ты раньше не сообщил? – возмутился Степа.

– Мобильник дома оставил, – огрызнулся Костя, почесываясь. – Ты где-нибудь видел бомжа с мобильником? И я не видел. Это твое упущение, потому что ты не назвал место встречи.

– Во сколько собираетесь?

– Часов у граждан без определенного места жительства нет. Надеюсь, к двенадцати полный состав соберется.

– Сколько человек?

– Трудно сказать... Около двадцати будет. Может, и больше.

– Черт, не влезут в машину.

– Степа! Ты хочешь бомжей в мою машину засунуть? – запротестовал Толик. – Да я ее потом месяц не отмою.

– Спокуха, Толян, – выставил ладонь перед собой Степа. – У меня знакомая на санэпидстанции пашет, обработает твою машину химикатами за час. Едем в первый отдел, захватим ребят. Костя, чего ты чешешься?

– Да все тело зудит... чесотку, наверное, подхватил, – обреченно вздохнул Костя, а Толик развернул машину и помчался к первому отделению милиции. – Ох, мечтаю вымыться, поесть, лечь на кровать и поспать в человеческих условиях. Э! А пожрать?

– Уж потерпи немного, – сказал Заречный, Костя еще раз тяжко вздохнул.

В дежурной части Степа спросил, кто сегодня из ребят на дежурстве и где они.

– Пробегись по кабинетам, найдешь, – лениво выговорил дежурный.

Вскоре на двух машинах летели к металлургическому заводу с ребятами из отдела. Степа попросил их прихватить автоматы, бронежилеты, каски, в общем, экипировались полностью. У завода собрались обсудить план. Костя один был не в восторге от плана Заречного, остальные поржали и согласились, что придумано удачно. Костя нарисовал координаты бомжачьего притона, перекрестился и поплелся на территорию завода. Оперативники расселись по машинам и двинули к проходной.

Охранникам завода не пришлось долго объяснять, зачем пожаловала милиция, бомжи их тоже достали. Во-первых, воруют цветной металл, а в пунктах приема сидят люди непорядочные, принимают ворованное. Во-вторых, грабят работников завода, которые возвращаются поздно ночью со смены, и людей, пересекающих территорию, – есть такая свободная зона, по которой разрешено ходить. В-третьих, бомжи создают аварийные ситуации, пробираясь непосредственно в цеха завода. По всему ограждению не поставишь охрану, где столько людей найти? А бомжи, как крысы, в любую щель протискиваются. Охранники вызвались помочь Степе. Ударили по рукам, ибо в таких делах от помощи отказываются только идиоты. Бомжи имеют уникальную способность растворяться при опасности, посему лишние ноги и руки не помешают. Выждали час, обсудили, кто и где будет находиться, чтобы не пропустить ни одного бомжика, а в начале первого запрыгнули теперь уже в три машины и поехали к месту обитания этих граждан.

Закуток нашли бомжи отличный – за огромной свалкой из металла, в подвале большого заброшенного здания. Оперативники и охранники продвигались, ориентируясь по координатам Кости на листе из блокнота и освещая путь фонариками. Все равно путались в лабиринтах из гор металла, необитаемых строений. Наконец, заметили тусклый свет, послышались галдеж, хриплый смех, матерные слова. Степа дал команду выключить фонарики, указал, кому и где притаиться. Заранее разбились на группы из двух человек, Толик тоже вызвался участвовать в захвате.

Степа и два оперативника выхватили пистолеты и тихонько пробирались в полуобвалившийся не то сарай, не то дом, а скорее ангар, но с низким потолком.

Бомжи расположились вокруг площадки, застланной газетами, на которых стояли бутылки с мутной жидкостью и еда. Сидели они на кусках картона, на ящиках, на кирпичах. Выскочив с оперативниками, Степа закричал:

– Ни с места! Руки вверх! Мордой в пол!

Ага, так они и подняли руки! Повернув мерзкие хари на голос, оценив мгновенно ситуацию, бомжи кинулись врассыпную под сиплый вопль:

– Облава!!!

Их хватали на всех выходах, скручивали руки, надевали наручники. Захват занял минут пятнадцать. Бомжи сбились в кучу, их окружили охранники завода и оперативники в масках. Степа считал поголовье:

– Пять, шесть... девять... одиннадцать...

– Начальник, а че такое? Мы ж не нарушаем... – выступил вперед Костя.

Степа вмазал ему кулаком по скуле, тот упал.

– Начальник, за что? А? – завопил Костя слезно. – Не, че я сделал?

– Пасть закрой, – спокойно и нежно сказал Степа, затем продолжил считать поголовье: – Двенадцать, тринадцать... пятнадцать...

– Я ж ничего... а он... – хныкал Костя. – Насилие!

Степа сосчитал – девятнадцать морд. Отдал команду:

– Загружай!

Бомжей втолкнули в машины, не церемонясь, – пинками в спину и под зад. Пока ехали по городу, бомжи были спокойны, зевали, кидали тупые шуточки. Но вот выехали за город. Бомжи присмирели, переглядывались. Ехали уже пятнадцать минут.

– Начальник, куды везешь? – прохрипел бомж поблизости.

Степа – ноль внимания. И еще проехали пять минут. Вырулили на бездорожье, машины кидало. Остановились в безлюдном месте, неподалеку от залива.

– Выгружайся! – приказал Степа.

– Куды ты нас привез? – испуганно поинтересовался все тот же бомж, вылезая из машины.

Снова бомжи сбились в кучу, щурились от света фар, направленных на них. Наручники сняли. Оперативники взяли автоматы наперевес, охранники завода держали лопаты.

– Гля, прям фашисты, – сказал кто-то из бомжей.

– Молчать! – гаркнул Степа, подняв пистолет. – Молчать, когда с вами говорит старший лейтенант Заречный Степан! Ну, граждане ханурики, кильку в томате любите?

Те не знали, что отвечать, жались друг к другу.

– Начинайте, – приказал Степа.

Четыре охранника завода принялись... копать. Гнетущая тишина держалась в течение десяти-пятнадцати минут. Костя выкрикнул:

– А при чем тут килька в томате, а?

– При том, – прохаживался Степа вдоль них, – что я вас сейчас в братскую могилу запихну, вон туда, – кивнул на копающих, – как в консервную банку. Только без томата. Вы всех достали, показатели нам портите, нападаете на граждан. Чтоб больше не доставали, я решил прикончить вас. Нет бомжа – нет проблемы, так?

А четверо усердно рыли яму. По всему было видно, что яму роют глубокую. Бомжи разволновались, умирать-то никому неохота. Тут Костя выступил вперед:

– Не, начальник, я не понял. Ты нас в расход пустишь? Не имеешь права. Братва, это не по закону! Не, я не понял, ментам все можно?..

И тут – бах! Степа, не раздумывая, выстрелил в него. Выстрел грянул так, что все бомжи втянули головы в плечи. А Степа еще раз – бах! Костя схватился за живот, издав дикий вопль, затем скрючился, выговорив:

– Убил... сука... убил...

И свалился как подкошенный. Покатался по траве, стеная, затих.

– Теперь понял? – подошел к нему Степа и пнул слегка ногой. – Готов. Ребята, долго возитесь... Да хорош копать! Берите этого ханурика и в яму кидайте.

Охранники подхватили Костю за руки и ноги, бросили в яму, а Степа повернулся к бомжам:

– Кто еще не понял?..

И осекся, озираясь по сторонам. Оперативники и охранники тоже осматривали темные окрестности, были весьма и весьма растерянны.

– Слушайте, – сказал один из оперов, – а куда они делись?

Бомжей всех до одного... смыло. Ни души не было. Не слышалось ни топота ног, ни голосов. Вот так: стояли, а потом их не стало!

Степа закатился от беззвучного хохота. Постепенно подключались и остальные, хохотали кто как: в голос, тихо, раскатисто. А Костя все лежал. К нему подошел Толик:

– Вставай, Константин, комедия закончилась, и, кажется, удачно.

Костя поднялся, через несколько секунд хохотал так же безудержно, как и все, а попросту – радовался, что больше не придется ночевать с бомжами. Яму, которую охранники успели выкопать, зарыли сообща и запрыгнули в машины. По дороге в город ржали не переставая, припоминая особенно понравившиеся эпизоды. Сошлись на том, что с ролью Костя справился отлично.

– Ну, я бы так не сказал, – ухмыльнулся Степа. – Переиграл, когда я в тебя выстрелил. Корчился не... неправдоподобно, стонал... фальшиво. А закричал, только когда я в тебя второй раз выстрелил, а надо было после первого выстрела орать. Хорошо, что не догадались твои кореша.

– В следующий раз бомжом будешь ты, – обиделся тот.

– Да не слушай его, Костя, – подал голос Толик. – Классно сработал. Я подумал, что и впрямь боевым в тебя... Нет, натурально, очень натурально.

Прощаясь с охранниками, Костя попросил их принести что-нибудь поесть, те и нанесли еды человек на десять. Тоже хвалили Луценко за натуральную смерть, и недавний бомж поглядывал на Заречного с торжествующим удовлетворением. Степа попросил охранников, чтоб об операции никому ни слова даже под пытками. Ну, те пообещали держать язык за зубами. Операция завершена. В запасе есть среда, четверг и пятница. В пятницу предстоит отчитаться перед Куликовским. Косте Степа запретил выходить из дома, мол, отдыхай после бомжатника. Тот и рад. Но как же отдыхать, а к врачу?

– Да пошутил я, – признался Степа. – Ничего у тебя с Эллой не было. А могло быть.

– Врешь, – не поверил Костя.

Почему человек верит в плохое охотней, чем в хорошее? Нет чтобы расслабиться после тяжелых дней, проведенных в клоаке, почувствовать себя счастливым на сто процентов, так Косте предпочтительней думать о венерических заболеваниях.

– Я тебя обманул, – вдалбливал Степа. – Хочешь, иди к врачу, но это будет лишнее.

– Точно обманул? – все равно сомневался Костя. – Ну, ты и... гад!

– Ладно, ладно, – остановил его Степа. – Если б не я, так она б тебя... соблазнила. Я вовремя пришел, так что спи спокойно. И под душем отмокни, а то вонь от тебя – жуть.

2

Утром Степа позвонил охраннику на завод, мол, как там, не вернулись бомжи на постой? Ответ: нет, не вернулись, объект под наблюдением. Приехал Толик. А почему не попользоваться машиной в оставшиеся дни, которые Кулик отпустил на операцию? И с чистой совестью на машине помчался к Волгиной. Она допрашивала Карину Гурьеву.

Задержание, а точнее, арест действует на людей удручающе. Ночь в СИЗО – и человек превращается в апатичное создание, мечтающее повеситься. Некоторые после нескольких часов в СИЗО мгновенно колются. Карина не кололась, причастность к отравлениям отрицала, однако было видно, что она очень подавлена. Степа по обычаю не стал вмешиваться в допрос, скромно устроился на стуле и наблюдал. Волгина продолжала:

– Ну, допустим. Допустим, вы ни при чем. Тогда объясните, каким образом ваше пальто очутилось на женщине, отправившей бандероли?

Карина, как сомнамбула, качнула головой, дескать, не знаю.

– Вчера пытались отравить Эру Лукьяновну, – сообщила ей Волгина.

– Вы думаете, это сделала я? – спросила Карина с безразличием. – Тогда я умею перемещаться в пространстве.

Волгина словно не услышала колкость, продолжила:

– Директор в тяжелом состоянии, без сознания, но, к счастью, жива. Что с ней будет дальше – никто не берется сказать. В ее кабинете была обнаружена заколка. Вам знаком этот предмет?

Карина перевела взгляд на красивую заколку, которую Волгина положила на стол. Без сомнения, она узнала ее, но лишь опустила голову.

– Вы пытаетесь покрывать Лозовскую, – уличила ее Волгина.

– Вовсе нет, – сказала Карина. – Просто поверить не могу... нелепо.

– Разве нелепо то, что пытались убить директора? И четыре трупа не выглядят нелепостью.

– Я не об этом. Анна... Она девчонка... чтобы убить... К тому же, говоря вашим языком, нужно иметь мотив...

– Совершенно верно, – слегка усмехнулась Волгина. – Мотив нужен. И у вас он есть. Обида на работников театра. Если до конца пользоваться нашим языком, у нас есть улика – ваше пальто. Вы отправили бандероли с разных почтовых отделений. Но немного не рассчитали. Бандероли все получили не в один день, кто раньше, кто позже. Это и спасло многих. Разве не так?

– Не так, – выдавила Карина. – У меня не может быть мотива. Сознаюсь, были моменты, когда... хотелось убить их... Но такие минуты бывают наверняка у каждого человека. И что же? Все становятся убийцами? Я, как и большинство людей, выбрала другой путь – отошла в сторону, занялась делом, которое мне нравится. Но сейчас что бы я вам ни говорила, вы останетесь глухи. Вам приятней осознавать, что нашли отравительницу. Вы не допускаете мысли, что ошиблись. Конечно, лично вам ваша ошибка ничего не стоит, а мне... мне стоит, возможно, жизни. Но вам плевать на меня, у вас голова закружилась от успеха. Я требую, чтобы сделали графологическую экспертизу. Если я отправляла бандероли, значит, я заполняла бланки...

– Хм! – высокомерно хмыкнула Волгина и, достав из стола извещения на получение бандеролей, бросила их на стол. – Вот они. Заполнены печатными буквами. Вы это сделали, чтобы спрятать почерк?

– Больше я вам ничего не скажу, пока не встречусь с адвокатом. Мне остается надеяться, что он проведет собственное расследование, раз не справились профессионалы.

Удар по самолюбию достиг цели: у Волгиной глаза позеленели. Она некоторое время пристально изучала Гурьеву, словно выбирала, какую пытку применить к подозреваемой, потом попросила ее увести. В кабинете воцарилось молчание. О чем думала Оксана – неизвестно, а Степа складывал в уме улики, мотивы и... запутывался все больше. Его самолюбие Гурьева задела тоже.

– Что сидишь на отшибе? – проворчала Оксана. – Подсаживайся.

Он пересел на место Гурьевой, уставился на Волгину, мол, что скажешь? Ничего не сказала, а достала чистые листы бумаги, разложила, поглядывая на Степу исподлобья. И ему нечего было сказать.

– Гурьева умна. – наконец проговорила Оксана, принимаясь чертить на листах окошки. – Запросто могла обработать Лозовскую, та и не знала, что именно сыпала в минеральную водичку директрисы.

– А тебе не кажется, что поверхностные улики предназначены для нас, дураков? – сказал Степа. – Ты не допускаешь, что заколку подбросили? Пальто, заколка... как-то легко все получается.

– Ой, Степан, это в кино умный преступник запутывает следствие, подбрасывая улики. В реальности часто бывает все просто, особенно когда за дело берутся дилетанты.

– И все же, Оксана, давай проанализируем все с самого начала, – предложил Степа. – Стало известно многое, а мы еще не рисовали общую и частные картинки.

– А я что делаю? – хмуро проворчала она. – Видишь, график рисую. Сейчас впишем сюда служителей Мельпомены, мотивы и посмотрим, что получится.

– А, так ты сама сомневаешься? – оживился он.

– Сомнение ведет к распаду личности, так как сомневающийся человек не способен верить в свои силы, следовательно, он становится инертным, нерешительным, серым специалистом. Афоризм мой. Значит, по-твоему, я серость? – на полном серьезе выдала Оксана.

– О! Против женской логики я пас, – поднял вверх руки Степа. – И что же вы, не сомневающаяся мадам, хотите выяснить, рисуя график?

– Если без иронии, я хочу «семь раз отмерить», а потом уж передавать дело в суд. Итак, пишем: Ушаковы. Что нам стало известно?

– Яд брошен во время спектакля, – воодушевленно начал Степа. – В это время на сцене находились помреж Кандыкова, Анна Лозовская, Сюкина и Подсолнух, видевший, как Анна пила из бокала. У Анны был мотив отравить...

– Не торопись, я вписываю. От нее ушел Ушаков, соблазнивший невинное создание, вернулся к жене. Допустим, Анна не пережила позора брошенной женщины, от горя решила отравить обоих. Значит, мотив – ревность и ненависть к Ушаковым. Так и запишем – ревность. К членам художественного совета отношение неизвестное, кроме Юлиана Швеца, которого она боится. Кстати, Юлиану прислали сигаретки, каждая стоимостью с бутылку хорошего пива. Интересно, что спрятано в тех сигаретках.

– У Лозовской на такой подарок бабок не хватит, – заключил Степа.

– У Гурьевой хватит, – напомнила Оксана. – И пальтишко ее. И Гурьеву сильно обидели коллеги. Ладно, оставим их, пойдем далее. Кандыкова...

– Мотива нет. Пока ставь вопрос. Пиши: Подсолнух. Со слов Сюкиной, он подходил к реквизиторскому столу, но мы не знаем, когда точно подходил и что там делал. Опять же со слов Сюкиной, но и Кандыков ее поддержал, Подсолнух хочет занять место руководителя, а поговаривают, чиновники собираются закрыть театр. Чтобы этого не произошло, следует выпихнуть директрису, которую не выпихнуть никакими средствами, разве что отравить кого-нибудь. Избрал Ушаковых, тем самым убил двух зайцев – насолил директрисе и избавился от врагов.

– Роман можно накатать, – выдохнула Волгина, записывая в прямоугольнике основные доводы, и вдруг хихикнула: – Подсолнух получил по почте настойку на лягушках. Ой, не могу... К остальным членам отношение размытое.

– Это у нас сведения размытые, – поправил Степа, – не путай одно с другим. Тип он скользкий, а мне так... ладно, речь не обо мне. Вчера Подсолнух был на сборе труппы и на репетиции, сбежал из больницы.

– Хочешь сказать, он подкинул яд Эпохе?

– Ты записывай факты, потом думать будем. Далее, члены художественного совета получили подарки...

– Стой! – Оксана схватилась за телефон, набрала цифры. – Алло! Мне Петровича, это Волгина. Здравствуйте, Петрович. Что там у нас? Угу. Так... А как ваши крысы поживают?.. Еще раз: какие подохли?.. Бедняги. Спасибо, – и положила трубку. – В коньяке Кандыкова и вине костюмерши дополнительных веществ нет. В конфетках Эры Лукьяновны сильнейший синтетический наркотик, в лаборатории сейчас выясняют формулу. А в сигаретах Швеца героин. Круто. Я бы на эту гниду пожалела денег. Да, а травили Эру Лукьяновну классически – крысиным ядом.

– Значит, троим посланы подарки без отравляющих веществ, – сник Степа. – Что это значит? Случайно забыли положить или специально?

– Вот этого я не знаю, – задумчиво произнесла Оксана. – Еще есть факт. Рубан – член художественного совета – не получила подарка, но при отправке бандеролей женщина в зеленом пальто написала ее обратный адрес. Второй – неизвестный нам человек, но печатные буквы на извещениях написаны одной рукой – отправил бандероли и поставил обратный адрес Лопаткина. Короче, он внес явную путаницу, рационально внес.

– У Лопаткина, – подхватил Степа, выставив указательный палец на Оксану, – была короткая связь с Ушаковой, которая была в списке на сокращение, а он...

– Степа! – подпрыгнула Оксана. – Сокращение! Не понимаешь? Сюкина тоже была в списке на сокращение, и она присутствовала в театре в день смерти Ушаковых. Она имеет зуб на всех членов художественного совета, которые с подачи Эры Лукьяновны предлагают кандидатуры на сокращение! С Кандыковым у нее дружеские отношения, поэтому в его коньяке не обнаружено отравляющих веществ. Наверное, и с костюмершей, получившей чистое вино, отношения нормальные... а послала подарки для отвода глаз!

– А с Башмаковым? Ведь это он предлагал Лопаткину подписать список как члену профкома, значит, заседая на художественном совете, он тоже предложил кандидатуру Сюкиной на сокращение. Так, теперь нам надо взять протокол заседания художественного совета, чтобы точно знать, кто был против сокращения, а кто за него.

– О! – взвыла Оксана и вскочила со стула, затем принялась мерить шагами кабинет. – Это невыносимо. Это... это... глухариный ток! Четыре убийства и черт знает сколько покушений! А мы никак не вычислим отравителя. Да убийца ас из асов!

– Ты не вписала Швеца, – указал пальцем на свободные квадратики Степа. – У господина Швеца есть мотивы, мы с тобой их обсуждали. Вообще, я бы тщательнее изучил двоих – Подсолнуха и Швеца. Оба скользкие типы, оба на все способны.

– И все-таки, Степа, есть женщина. А у Сюкиной веский мотив, она, в отличие от Гурьевой, вхожа в театр. Как раз в тот момент, когда отравили Эру Лукьяновну, трое артистов находились в театре. И пока нам неизвестно, где была Сюкина в это время. Анна Лозовская находилась в театре, это подтвердили вахтерша и Овчаренко. Швец тоже, но исчез загадочным образом, вахтерша не видела, когда он ушел. Похороны сегодня? Поедем и мы. К тому же хочется еще раз взглянуть на «избранных» господ.

– Ну поехали, – с неохотой согласился Степа. – Не люблю траурных церемоний.

3

Вика обвязала шпагатом посылку, размешала сургуч. Получив деньги с клиента, стала оформлять следующую посылку. Из-за монотонности одних и тех же операций девушка давно научилась думать во время работы о чем-нибудь приятном, например, о вчерашнем фильме, книге или о текущих проблемах. Вика молода, поэтому за неинтересным занятием еще мечтала о чем-то, размышляла о том, куда пойти учиться, чтобы получить хорошую специальность. Не до конца же дней ей торчать на почте, где ничего нового, а только: посылка – шпагат, сургуч, деньги; бандероль – бумага, шпагат, сургуч, деньги. И квитанции, извещения... Первое время, закрыв глаза, лишь эти атрибуты и видела, еще руки. В основном она обращала внимание на руки клиента, редко поднимала глаза, чтобы увидеть лицо. А руки такие разные, многое говорят о клиенте.

Мужские руки подали бандероль... Руки пожилого человека. Что же в них особенного? Пальцы. Пальцы с распухшими суставами, оттого кривые... Внезапно Вика задумалась, глядя на распухшие суставы, кривые пальцы... В мозгу просигналило: кривые пальцы... кривые...

– Девушка, побыстрее, я час стоял, – сказал мужчина.

Вика подняла на него глаза, не понимая, о чем он ее просит. Пожилой человек, раздражен. Ну и что? Люди приходят сюда с разным настроением, дело не в этом. Его пальцы напрягли мозг, что-то важное с ними связано, где-то уже видела похожие пальцы. Снова опустила взгляд на его руки. Память выдала: почтовая стойка, бандероли, зеленые рукава с отворотами, пятно... руки... одна рука... Вспомнила!

– Извините, я отлучусь, – сказала она клиенту и отправилась к телефону.

– Да что ж это такое! – негодовал тот. – Куда вы? Примите бандероль, потом хоть домой катитесь...

Вика набрала номер.

– Заречный слушает.

– Степан, да?

– Ну да, да. Кто вы?

– Я Вика с почты... Помните, я говорила, что тогда, когда принимала коньяк у той женщины, меня что-то поразило, но потом отвлекли... Да, я вспомнила. Женщину вспомнила. Нет, не ее, а руки. У нее на одной руке был кривой палец. Мизинец. Он не сгибался, как-то странно выглядел. Все пальцы ровные, длинные, с маникюром, а этот... этот к остальным, как полумесяц... и неподвижный, как протез. Что?.. А, на какой руке? Сейчас, сейчас... Она стояла ко мне лицом... рука с пальцем была напротив моей левой руки... На правой руке. Да, точно, на правой руке! Писала она правой рукой на моей стойке, палец странно торчал, поэтому я... Ну что вы, рада была помочь... до свидания.

Он и Оксана, стоя в сторонке, наблюдали за артистами, а не за траурной церемонией.

– Не пришел на похороны только Юлиан Швец, – заметила Оксана.

Вдруг позвонили. Степа отошел от Оксаны, поднес к уху мобильник. Переговорив с Викой, поискал глазами и направился к заведующему труппой.

– Можно вас на минутку? – взял его за локоть.

Тот, опираясь на трость, последовал за Степой, который лихорадочно обдумывал фразы, дабы заведующий труппой ничего не заподозрил.

– Вы давно служите в театре?

– Я, почитай, всю жизнь здесь, смолоду, – важно сказал тот. – Сначала работал рабочим сцены, потом статистом... Вы знаете, что такое статист?

– Это... актер, исполняющий небольшие роли?

– Хм! Актер массовых ролей. У нас говорят: массовка. Только сейчас статистов не держат. Потом работал суфлером. Раньше спектакли готовились быстро, актеры не успевали выучить текст. И эту должность упразднили. Да, еще мне приходилось выполнять обязанности администратора. Но вот уже тридцать лет заведую труппой. А на театре все сорок! Во как!

– Солидный срок, – улыбнулся Степа. – А интересно, артисты всегда были склочными?

– Ой, да всегда грызлись из-за ролей. Это же актеры, их надо понять. Они как дети... правда, сукины дети. Сплетничают, заискивают перед режиссерами, лишь бы дали роль. Но когда роль получается, им все можно простить.

– Даже убийства?

– Ну, вы хватили! В нашей обстановке удивительно то, что это произошло только сейчас. Драчка-то давно идет. А рыба, как известно, гниет с головы.

– А, понял. Эра Лукьяновна?

– Да уж, наруководила! – и зав. труппой оглянулся по сторонам, понизил голос. – Скажу по секрету, она выжила из ума. Завела любовника и порх-порх, размахалась крыльями. Да пусть сколько угодно заводит любовников, лишь бы дело не страдало. А в результате что имеем? От труппы остались одни ошметки. Все с ног на голову поставила.

– Она в очень тяжелом состоянии, – напомнил Степа.

– Выживет, вот посмотрите. Кощей Бессмертный – этим все сказано. Такие ни в аду, ни в раю не нужны. Они и ТАМ порядок разрушат. Наша Эра в аду всех чертей разгонит. Кстати, вам не кажется, что сатана самый порядочный товарищ в аду?

– Почему? – улыбнулся Степа.

– Он наказывает за зло. Бог не берет грешников в рай, грешник идет в ад, и что там его ждет? Страшное наказание. А по идее, грешнику в аду должно быть хотя бы приятно, ведь попал на свое место, куда стремился.

– Да, любопытная теория. Скажите, актеры бывают с увечьями?

– Сейчас вряд ли. А вот в старину Стрепетова, например, была горбатой. Сара Бернар хромала, кажется, у нее был протез... запамятовал, но что-то не то с ногой было. И это никого не смущало, они ведь слыли выдающимися актрисами. А сейчас калек близко к театру не подпускают, несмотря на талант.

– Да? А я видел у кого-то из ваших артисток кривой палец. Мизинец. Мне лично бросилось в глаза. Только вот забыл, у кого...

– Так это у...

Заиграл оркестр, Степа не расслышал имя. Он наклонился к зав. труппой:

– Повторите, у кого?

Тот повторил. Степа выпрямился, лицо его прояснилось: так вот в чем дело!

А Волгина устроила маленькую пытку Сюкиной:

– Кто подтвердит, что в промежутке от семи до девяти вечера вы были дома?

– Младшая дочь, – нервно затараторила та. – Младшая дочь и соседка, она приходила в семь, да, ровно в семь, занять денег. Мы поговорили немного... минут сорок... или сорок пять. Но не больше часа...

– Оксана, пойдем, – схватил ее за руку Степа, увлекая за собой.

– Представляешь, – возмущенно говорила Оксана, не поспевая за Степой, шагавшим широко и быстро, – у Сюкиной алиби! Черт знает что! Но я проверю ее алиби, я никому из этих господ не верю на слово... Да куда ты так бежишь?!

Втолкнув ее в машину к Толику, Степа сел рядом и молчал. Удивление, смятение и множество разных эмоций сменялись на его лице.

– Что-нибудь стряслось? – осторожно спросила Оксана, пораженная необычным поведением Заречного.

– Толик, гони в прокуратуру, – сказал он водителю.

В кабинете Волгиной он устроился напротив Оксаны, положил руки на стол и смотрел на нее с загадочной улыбкой.

– Степа, – разволновалась Оксана, – ты в порядке?

Он часто закивал, блаженно улыбаясь:

– Мы дураки. Мы с тобой прорабатывали все версии, кроме одной...

Эра Лукьяновна пришла в себя, осматривалась. Это не дом, не театр... Где же она? Белые стены, люди... незнакомые люди. Первый порыв был встать, потребовать объяснений. Однако не удалось даже пошевелить ногами и руками. Что такое? Почему?

– Вы видите меня? – спросила врач.

– Ммм... – тихо простонала Эра Лукьяновна. Рот не открывался. Губы занемели. Эра Лукьяновна еще раз попробовала сказать, получилось: – Где я?

Врач поднесла почти к глазам директрисы два пальца:

– Сколько пальцев у меня?

– Д-два... – прошептала Эра Лукьяновна.

– А сейчас?

– Че... че... ты...ре.

– Зрительные рефлексы в норме, – сказала кому-то врач. – Кажется, мы вытащили ее. Отдыхайте.

Эра Лукьяновна почувствовала страшную, нечеловеческую усталость. И не могла понять, откуда взялась эта усталость. Вдруг захотелось спать. Спать крепко и долго. Она прикрыла тяжелые веки и ни о чем не думала.

4

Настала ночь. За окном разыгрался ветер. Оксана и Степа рисовали новый график, чертили стрелочки. Не упустить ни одной детали, чтобы не было ошибки. И постепенно вырисовывалась логика вместе с мотивами, уликами и прочим. Оказалось все довольно просто, жаль, не сами додумались, это немного удручало, оттого им было невесело.

– Все равно нужны веские доказательства, – бросила на стол авторучку Оксана. – Хотя все теперь сходится.

– Давай произведем обыск, – предложил Степа.

– Разумеется... Теперь и обыск и все остальное... Знаешь, Степа, когда щелкаешь загадку самостоятельно, а не при помощи кривого пальца, хочется в свою честь спеть гимн. В нашей ситуации гимна не споешь.

– Согласен, тем не менее результат есть. Не грусти, еще наступит время гимнов. Хочешь, расскажу интересный случай из жизни.

– Ну и что это за случай? Налить еще чайку?

– Наливай.

Она сунула кипятильник в литровую банку, приготовилась слушать, опершись щекой на кулак.

– В прошлом году это было. Представь: зима, мороз, полно снегу. Утро. Заядлые рыбаки, погрузив на спины и детские сани снаряжение, пошли в глубь залива. Лед толстый, ровный. Идут они с час, берега не видно, все слилось в белую массу. Ставят колышки с красными лоскутами, чтоб найти дорогу назад. Были случаи, когда любители подледного лова не возвращались. И вдруг натыкаются на сугроб. Сугроб большой, очертания его несколько странные. Задумались, откуда взялся сугроб, кругом ведь ровное пространство. Обходят они его и видят: из сугроба торчат голенища сапог. Принялись откапывать, а под снегом женщина. Ну, двое назад пошли за милицией, двое остались. Какая уж тут рыбалка. А я как раз гостил у приятеля, он в том районе работает сотрудником милиции. Ну и напросился с ним пойти...

– Понятно, на ловца и труп бежит, – улыбнулась Оксана.

– Нет, ну интересно же... – оправдался Степа.

– Я знаю, что ты любознательный.

– Не трупы меня притягивают, а то, что их сделало таковыми. Ну вот. Трое милиционеров и я с ними доехали до берега, потом пешком шли. Веришь, я взмок. Погода стояла солнечная, ни ветерка, снегу на льду намело по колено. Мы выбились из сил. А шли по колышкам с красными лоскутами. Пришли. Осматриваем труп, прикидываем: убили ее или что другое случилось. Слушай, вот зрелище жуткое! Сохранилась, как живая. Лицо восковое, тело вытянуто в струну, руки по швам сложены. Мой приятель посчитал, что ее убили. А ни крови, ни следов борьбы, ни удушения – мы ее шею осмотрели, должна же остаться странгуляционная полоса, если удушили, – ничего такого не обнаружили. И как она оказалась здесь? Приятель говорит: «Наверное, труп привезли сюда и сбросили в надежде, что растает лед, труп погрузится под воду, а там фиг опознаешь. Тепло и вода изуродуют тело до неузнаваемости, даже причину смерти не установишь». Короче, он все же склонялся в сторону убийства.

– А было по-другому?

Оксана за время рассказа успела заварить чай, налила в стаканы, высыпала остатки сахара и отошла к окну. Степа приступил к неторопливому чаепитию, продолжив:

– Я все на сапоги смотрел. Понимаешь, мне непонятно было, зачем убийца снял с нее сапоги и оставил на месте преступления, аккуратно поставив у тела. Хожу вокруг и не понимаю! Потом беру сапог, рассматриваю, а внутри вижу носок. Носок скомканный, значит, не нога выскользнула, а носок сняли уже после того, как был снят сапог. Во втором тоже скомканный носок. Как ты думаешь, о чем я подумал? Что случилось?

– Степа, откуда я могу знать? Это надо побывать на месте преступления.

– Даю наколки. Лиман. Несколько километров от берега. Существуют полыньи, их сразу не определишь под снегом, следовательно, можно провалиться. Да и любой транспорт завязнет в снегу. Отсюда вывод: не на транспорте приехала сюда женщина, а...

– Пешком шла?

– Точно. Она была живая, когда туда пришла.

– И что? Колись, Заречный, я старше по званию, приказываю.

– Есть, – усмехнулся Степа. – Она пришла сама, без сопровождения. Одна. Потом сняла сапоги, сняла носки, сунула их в сапоги и ждала... когда замерзнет. Поняла?

– Самоубийство?

– Да. Мы сразу не сообразили, как забрать труп, хорошо, у рыбаков санки были. Уложили женщину на санки, обвязали веревками и потянули к берегу. Вскоре выяснилось, что ее давно разыскивает муж, пропала она месяц назад, тогда же поступило от него заявление. Вскрытие сделали, хотя муж был против. Органы внутри превратились в лед, только топором рубить, но, говорят, ждали, когда подтает. Признаков насильственной смерти не обнаружили, а патологоанатом был поражен. Эта женщина должна была дожить до ста лет, настолько здоровые органы внутри. Ее похоронили, а я... знаешь, она у меня из головы не шла. Ну что ее побудило так страшно закончить жизнь? Почему не воспользовалась ядом, пистолетом, веревкой, бритвой, чтоб вскрыть вены? Существует много способов умертвить себя.

Ветер крепчал, подвывал, а ветки деревьев снаружи били по стеклу. Пошел и дождь. Оксана, стоя у окна, пошутила:

– Ну вот, и погода под стать твоему рассказу – жуть наводит.

– Погода как погода, мне всякая нравится. Значит, закрывал я глаза и видел ее там, среди белого безмолвия, одну, живую, за много километров от людей... Знаешь, я заметил одну вещь: когда человек умирает, лицо его теряет выражение. Оно становится никаким... становится маской, часто неприятной. А у нее было выражение. Оно замерзло на лице вместе с телом. Почему-то именно выражение ее лица не давало мне покоя, как заколдовало.

– И что тебя так поразило в ее лице?

– В общем-то ничего особенного. Как бы объяснить... оно застыло в радостном ожидании. Да, наверное, так. При этом глаза ее были закрыты, а ожидание, некое ликование просматривалось. Очень странно. Я часто представлял себя на ее месте, и мне было страшно. У меня, мужчины, нутро сжималось от одиночества и мертвой тишины. А если она пошла в снежную даль вечером? Кстати, так и было, как выяснилось позже. Темнеет зимой быстро, она мгновенно потеряла ориентиры, осталась еще и в кромешной тьме. И я подумал: ну, раз сознательно пошла в ледяную пустыню, то шла до тех пор, пока не выбилась из сил, пока путь назад стал невозможным. И чтобы не оставаться с безмолвным ужасом и с темнотой наедине, сняла сапоги... знаешь зачем?

– Зачем? – едва слышно произнесла Оксана, воображая ту страшную ночь и глядя за окно, где ничего не было видно, только капли на стекле.

– Чтоб быстрей замерзнуть. И она радовалась, что замерзает.

– А какое отношение имеет эта история к нам?

– Слушай, осталось немного. Вот так, думая о ней, я стал следить за ее мужем. Как раз тогда у меня было мало работы. Он недолго убивался, как-то довольно быстро пришел в себя, буквально через пару дней после того, как ее похоронили, я встретил его и поразился. Лицо довольное, сам бодренький. Я потихоньку выведал у соседей, что да как. Соседка рассказала, что та женщина постоянно была в депрессии. Муж с ней плохо обращался, мог при всех оскорбить, унизить, наедине и бил. Изменял, она знала об этом. Детей у них не было, она не работала несколько лет, так как ее предприятие закрылось. И что интересно, она у всех спрашивала, как умереть без боли. А сосед рассказал, что однажды во время пьянки, когда она в очередной раз спросила про смерть без боли, муж закипел: «Да ложись на снег зимой без одежды и заснешь. Думаешь, рыдать по тебе буду? Дудки. Закопаю, и все. Ты меня достала уже». Она ответила: «Нет, не закопаешь, потому что не найдешь. Если я захочу умереть, меня никто не найдет. Ты будешь всю жизнь ждать, что я вернусь. Ты меня будешь помнить». Как ты поняла, она выполнила обещание. Но ее нашли. Не стану вдаваться в подробности, короче, я сложил показания, а опросил много людей, и вывел, что он сознательно толкал ее на этот шаг. Мало того, таскал ее к психиатрам, мол, подлечите головку жене. Потом рассказывал, что жена сдвинутая была, но знакомые не подтвердили это. И вдруг он узнал, что им интересуется некто. Конкретно меня ему не назвали, я же не представлялся. Заводил разговор о том о сем, потом подводил к интересующей теме. И вот муж подался в милицию к знакомому начальнику, так, мол, и так, огради, у меня горе, а тут какой-то козел выведывает про мою жизнь. Тот свое расследование закатил, вышел на меня, потопал к Куликовскому: «У человека горе, а Заречный ему житья не дает». Кулик меня к себе призвал. Я ему выложил все, а он: «Статья такая есть – доведение до самоубийства, а доказать ее практически невозможно. Твои свидетели выступят в суде против мужа? Учти, дело очень серьезное, как бы самому не пришлось отвечать». Я к свидетелям. А они все до единого отказались. Одно дело с малоизвестным человеком потрепаться, и другое дело выступить в качестве свидетеля. Представь, сами убеждали меня, какой муж гад, и... Как, мол, нам ему в глаза смотреть, он же нам ничего не сделал? Милиция, суд? Времени нет по вашим судам бегать. Вот и все. Человека нет. Виновник здравствует. Так что делай выводы.

Молча допили остывший чай. Оксана поставила посуду в шкаф:

– Завтра помою... Знаешь, Степа, люблю на досуге почитать мысли великих людей. Признаюсь, своих умных мыслей маловато. Да и работа моя настраивает на выяснение точных фактов, а не на копание в человеческих противоречиях. Но эти афоризмы иногда помогают понять людей, их природу. Так вот существует такое высказывание: «Самоубийца именно потому перестает жить, что не может перестать хотеть».

– Ух ты! И кто это сказал?

– Шопенгауэр. Жил такой философ.

– Умный мужик был, ничего не скажешь. А знаешь, кто муж той женщины?

– Хочешь сказать, я с ним знакома? – недоверчиво прищурилась Оксана.

– Ага. Это Подсолнух.

– Вот это да! – ахнула Оксана. – Кто бы мог подумать. А такой душка... Так вот почему ты его терпеть не можешь. Ладно, хватит о грустном, Степан. Все же у нас есть кое-что. Особенно по последнему отравлению. Обещаю: воздадим.

– Ну, если расколется. Ни отпечатков, ни показаний потерпевшей, ни стопроцентных мотивов. Поэтому я и рассказал случай из практики – не уверен, что получится. Только если нервы сдадут...

– А я уверена. Ой, уже так поздно. Подруга меня убьет, она сегодня забирала сына из садика. Ты не отпустил Толика?

– Нет, – с довольной улыбкой сообщил Степа. – Он спит, или кроссворды щелкает, или старым словам дает новое значение. Это ж Толик. Поехали?

Лифт не работал. Ну и что? Разве это преграда для человека, который торопится к любимой? Степа, чувствуя потрясающее удовлетворение, легко преодолел лестничные пролеты, ворвался в квартиру. Свет включен, а где Янка? На шестнадцати квадратных метрах не спрячешься, так где она? Неожиданно заныло внутри: ушла, к родителям подалась, и, наверное, навсегда. Возможен и второй вариант: нашла себе кого-нибудь поспокойней, стабильно-домашнего.

Степа не на шутку расстроился, как вдруг щелкнул замок, вошла Янка с пустой кастрюлей. Вместо того чтобы обнять ее, как только что мечтал, раскричался:

– Ты где была? Я прихожу, а ее нет!

Яна прошла на кухню, с грохотом поставила кастрюлю на стол:

– Это я должна тебя спрашивать, где ты бываешь! А я у Кости Луценко была. Он поесть попросил, я приготовила и отнесла.

– Почему ты носишь еду Луценко кастрюлями?! – вознегодовал он.

– Не кричи! Ты мне не муж! А носила еду потому, что он все съел, а ты запретил ему выходить. Косте что, от голода прикажешь помирать? Садист! И не ходи в грязных туфлях, я целый час здесь убирала!

Вот так и начинаются семейные скандалы, осложняется жизнь. А осложнения – это никуда не годится, это лишнее. Поскольку Яна уступать не собиралась, задний ход дал Степа, однако тон лишь слегка смягчил:

– Я, между прочим, тоже есть хочу.

– А я не дам, – огрызнулась она. – Пока прощения не попросишь. Раскричался!

– Ладно, – нахмурился Степа, не считая себя виноватым. – Прошу прощения.

Яна снисходительно подставила щеку. Степа подошел к ней...

– Ай! Ай! – закричала она, так он сдавил ее лапищами. – Ты мокрый! Пусти! Ты что подумал, когда пришел? Ты обо мне плохо подумал, я знаю.

– Янка, хватит выяснять отношения, – миролюбиво сказал он. – Все, идем в понедельник в загс, подаем заявление – и всем недоразумениям конец.

– Почему в понедельник, а не завтра?

– Завтра не могу, честное слово. А в понедельник...

– В понедельник у меня лекции с утра.

– Пропустишь.

– У ты какой! Скажи честно, ты хочешь на мне жениться, чтоб получить право кричать? Я не потерплю...

– Не угадала. Я хочу получить право собственника, поняла?

Она подумала, что он шутит, рассмеялась. А Степа не шутил, сказал правду. Штамп в паспорте делает женщину покорней.

5

Кто сказал, что понедельник день тяжелый? О, тот человек не дожил до пятницы. Нет, пятница хуже понедельника во сто крат. Степа с утра носился, как крылатая ракета. Перво-наперво смотался на металлургический завод и выдрал у начальства благодарственное письмо родному УВД за избавление от бомжей. На территории завода они больше не появлялись, даже у мусорных баков их не было зафиксировано. «Да куда они вообще подевались?» – озадачился Степа, потому что и в городе резко упало количество бомжей. Письмо с благодарностью будет готово во второй половине дня, это доказательство Куликовскому, что задание выполнено. Пока Степа не спешил к нему с отчетом, а то отберет Толика и машину. Затем помчался к Волгиной, та, придумав артистам казнь, позвонила в администрацию театра, дескать, хочу увидеть труппу в полном сборе.

– Сейчас никак невозможно! – говорила администраторша. Степа слышал ее неповторимый тягучий голос, склонившись к Оксане и подставив ухо к трубке.

– Я не поняла, – надменно произнесла Волгина. – Это вы мне? Вы мне говорите «невозможно»? Вы там, в театре, спятили?

– Извините, – спохватилась администраторша. – Но поймите, у нас аншлаг. Вечером спектакль, все актеры репетируют. У нас давно не было аншлагов. Вчера и сегодня в кассе обвал! Вы не можете лишить актеров радости встречи со зрителем. (Степа захихикал.) И что мы скажем зрителям, если не будем готовы к вечеру? Пожалуйста...

Оксана прикрыла рукой трубку:

– Как считаешь, Степа, не лишать их радости встречи?

– Да хрен с ними, пусть встречаются со своими зрителями, – торопливо зашептал Степа. – Нам тоже нужно время подготовиться. Скажи ей, что мы хотим на спектакль, попроси контрамарку.

– Хорошо, – сказала Оксана в трубку. – А какой сегодня спектакль?

– «Самоубийца» Эрдмана.

– Что вы говорите! – и подмигнула Степе. – Интригующее название.

– У нас и спектакль лучше, чем в Москве, – гордо заявила администраторша. – Так отзывается зритель.

– Всяк кулик свое болото хвалит, – рассмеялся Степа и прикрыл рот ладонью, ведь почти в трубку сказал.

– Уговорили, – сдалась Оксана, будто администраторша уже полчаса умоляла ее посмотреть местный шедевр. – Тогда забронируйте нам места...

– Мне два бесплатных билета, – и Степа в дополнение показал два пальца. – Я не собираюсь платить за глубокий сон на их спектакле.

– Нам три контрамарки, – сообщила Оксана в трубку.

– Но... аншлаг... все билеты проданы...

– Вы хотите, чтобы я прикрыла спектакль? Не хотите? Тогда три места. И точка. Предупредите ваших актеров, что мы побеседуем с ними после спектакля.

Не дожидаясь ответных слов администраторши, Оксана положила трубку.

– Здорово ты ее приложила, – похвалил Степа. – А я когда разговаривал с ней, думал, разобьюсь об этот броненосец.

– Степа, всякому броненосцу можно нанести пробоину, угадай только слабое место. А зачем тебе еще один билет?

– Янку возьму. Узнает, что я ходил в театр с другой, уйдет к папе с мамой.

– Ага! Вот я и выяснила твое слабое место. Так, треп завершаем, едем к Петровичу, захватим на обыск.

Обыск в квартире Ушаковых занял четыре часа, помогали два оперативника, которых дали в помощь Оксане. Затем Степа и Оксана помчались к Гурьевой домой, встретились с ее дочерью. После навестили Эру Лукьяновну, она была в плачевном состоянии, еле говорила. Поехали к Анне Лозовской, а два опера получили задание исследовать костюмы погибших. Затем Степа рванул на завод и забрал готовое письмо с благодарностью глубокоуважаемой милиции, с подписями и печатью. Полетел к Куликовскому, по дороге позвонил Косте:

– Карауль Янку, скажи, что мы идем в театр, пусть ждет меня у входа.

Путь лежал мимо рынка. Внутри давно не хватало места, посему на тротуарах вдоль ограждения рынка торговцы установили ларьки, лотки, а то и обычные столы с различной мелочовкой. Есть и такие, кто постелил клеенку прямо на асфальт, а на ней разложил товар. Среди многообразия продавцов и покупателей Степа все же заметил дикий начес под шерстяным платком, алые губы и вульгарное лицо. Ошибки быть не могло. Притормозил Толика, выскочил. Элла под огромным зонтом, с которого стекала вода, так как дождь лил со вчерашнего дня, не переставая, торговала пирожками и сосисками.

– Эллочка! – раскинул в стороны руки Степа, словно встретил родственную душу. – Давно искал тебя! Как я рад, что нашел! Вот уж правда: тесен мир.

– Я вас не знаю! – напряглась та и заорала: – Пирожки! Домашние пирожки! Горячие сосиски! Свежайшие сосиски, только что с конвейера! Обалденно горячие!

Степа скрестил на груди руки, стоял с интригующей улыбкой, не подумав укрыться от дождя. Конечно, она узнала его, потому нарочито игнорировала, просто в упор не видела. Степа не собирался уходить, Элла искоса бросала пугливые взгляды на него, не выдержала молчаливой атаки:

– Тебе че? Сосиска с булкой стоит десять рублей, пирожок с картошкой...

– Мне тебя, Эллочка, – многообещающе произнес он.

– Я не продаюсь, – с нервной кокетливостью сказала она и хихикнула, тоже нервно.

– Отойдем, – кивнул он в сторону. У Эллы забегали глаза, густо обведенные синей тушью, и не было ни малейшего желания покидать рабочее место. – Элла, я ж по-хорошему. Нет, если хочешь, могу арестовать, наручники надеть...

– За что?! – обмерла она и попросила соседку, торгующую рядом прессой, приглядеть за товаром. Отошли. – Че такое? Че пристал?

– Грабить нехорошо, Элла, – осуждающе покачал головой Степа с серьезнейшей миной. – За это срок полагается.

– Да кого я ограбила? Ты че несешь?

– А мента ограбить – двойное преступление, значит, двойное наказание, – назидательно говорил Степа, пропустив возмущение мимо ушей. – Вы у Кости стянули три с половиной штуки. Групповуха, Элла. Обещаю тебе за каждую штуку годик в женской колонии. Итого...

– Я?! Я стащила?!! – на Эллу сильно подействовало обещание Степы. – Ты с ума сошел? Я ничего не тащила...

– Да не бойся, колония будет общего режима, не строгого. Ты ж не злостная воровка, начинающая. Посидишь три с половиной годика... ну, так и быть, полгодика убавим, итого...

Элла принялась реветь. Вот женщины, чуть что – слезы. Степа сжалился:

– Ладно, забирать тебя не буду. Пока не буду. Не хочешь загудеть? Тогда, Элла, слушай внимательно. Бабки Косте надо вернуть...

– Мне? – залилась слезами она. – Где я их возьму? Я не брала.

– Не реви, менты слезам не верят. И я, и Костя тебя запомнили, этого хватит. Греби к парням, которые тогда у Кости пили, и требуй возврата бабок. Пусть придумывают легенду, что одолжил он им деньги. Не вернут... ты ж не пойдешь одна в колонию?

– Еще чего! Конечно, не пойду.

– Значит, договорились, Эллочка.

Степа запрыгнул в машину к Толику.

Куликовский, выпятив губу, читал благодарственное письмо, словно его написали лично для него и похвалы адресованы ему одному. В общем, довольная физиономия Семена Сергеевича раскраснелась от похвал. Когда же Степа положил перед ним отчет, физиономия Куликовского раскраснелась еще больше, но уже от потрясения.

– Что это? – указал он глазами на исписанный лист. – Что за цифры?

– Расходы на бензин.

– Ты за бомжами ездил во Владивосток?! – прорычал он.

– Нет, – ответил Степа с простецкой улыбкой. – По городу. Доставал бомжей из нор и культурно просил, чтоб подыскали другой приют, а завод покинули. Они все как один вошли в положение и обещали больше не проживать на территории завода. Задание я выполнил. В переселении бомжей участвовал Луценко.

– Свободен, – грозно прозвучал приказ.

Уже за дверью Степа услышал мат-перемат. Но это же случилось за дверью. Он поспешил к Оксане.

6

Вечером театр облепили жаждущие в него попасть. Лишний билетик спрашивали за квартал! Администраторша встретила Волгину, Заречного и Яну с важно-ответственным лицом, повела в ложу. При всей напыщенности ей ужасно хотелось поделиться впечатлениями:

– Мы на премьеру едва набираем зал, а сегодня яблоку негде упасть. Приставные стулья пришлось поставить в центральном проходе и в ложах. Распространители билетов палец о палец не ударили, мы реализовали все билеты через кассу.

– Этот спектакль не пользуется популярностью? – полюбопытствовала Волгина.

– Дело в том, что спектакль особенный... не для средних умов, – гордо заявила администраторша.

Степа покосился на броненосец, оценивая. Сомнение взяло его: неужели у этой толстокорой тетки мозгов больше среднего? Она, по-видимому, так и считает, потому держится с достоинством профессора, которого несправедливо сунули в администраторы.

Усадив товарищей из органов в директорскую ложу, она поспешила в фойе. Обещали приехать первые лица города, а в ее обязанности входит встреча важных гостей, устройство их в «царской» ложе – в центральной, чтобы им было комфортно смотреть. Степа сел позади Яны, настраиваясь на сон, раз спектакль не для средних умов, а пока уставился на громадный занавес. Волгина с интересом обозревала зрительный зал – из их ложи он хорошо просматривался.

Ажиотаж царил и за кулисами, актеры волновались, как на премьере, пожалуй, даже больше, чем на премьере. Забитый до отказа зал ввел в трепет всех без исключения, отодвинув траур на десятый план. Особенно волновалась костюмерша, мечтающая посвятить себя служению Мельпомене. Ей поручили маленькую роль из нескольких фраз, которую играла покойная Ушакова. Она пила валерьянку, придирчиво осматривала себя в зеркале и повторяла, повторяла фразы из роли на разные лады.

Юлиан Швец закрылся у себя в кабинете, сидел как мышка – тихо.

Пострадавший Подсолнух отхлебывал из чашки гоголь-моголь с лимонным соком и столовой ложкой коньяка, всеми известными средствами пытался избавиться от хрипоты и сиплости. Помогало мало.

Лопаткин бродил за задником в гордом одиночестве. Анна Лозовская быстро загримировалась и спряталась неизвестно где.

Мария Рубан сидела с прямой спиной в гримировальной комнате и просматривала текст роли, она всегда ответственно подходила к выходу на сцену.

Сюкина доставала Башмакова в курилке, о чем-то шептала ему на ухо. Тот лишь слушал, потому что, когда Люся говорит, в диалог вступать бесполезно, она не слышит собеседника. У Люси мания общественной жизни.

Нонна Башмакова загримировалась и убрала грим в сумочку, закрывающуюся на замок, а то, не ровен час, подмешают ядовитого вещества и лицо испортят. Без лица актрисе никак нельзя.

Кандыков периодически «пробовал» голос, произносил отдельные согласные и прислушивался к звучанию, затем делал артикуляционные упражнения, каким учат в актерской школе, снова слушал голос. У него была главная роль, он настраивался на нее, с коллегами не общался.

Собственно, актеры все избегали общения, и не только потому, что волновались перед спектаклем, до которого остались считаные минуты, а потому, что боялись друг друга. Ведь до сих пор неясно, кто ухитрился потравить коллег как крыс. И что этот «кто» придумал еще?

Одна Клава Овчаренко не была взбудоражена, хотя у нее большая роль. Готовясь к спектаклю, она запаслась самогоном и припрятала его надежно. Пришила к внутренней стороне пальто карман, туда и сунула плоскую бутылку. Попробуй найди теперь бутылочку и напичкай ядом. Слабо! Клава, измученная за неделю кошмаром, тоже нуждалась в успокоительном средстве. А лучшее средство – алкоголь, поскольку таблетки она вообще не пьет – денег жаль. Овчаренко время от времени подходила к пальто, шарила по карманам, будто что-то искала, и незаметно отхлебывала самодельный транквилизатор. Глоточек, не более, а сразу легкость в голове и в теле. После принятия возвращалась за гримировальный столик и продолжала красить лицо с равнодушием женщины, которой без разницы, как она выглядит.

В женскую гримерку вошла Катька Кандыкова – кудряшки на голове, бюст вперед, намазанная так, что впору самой выйти на сцену.

– Готовы? – спросила Катька.

– К чему? – медленно пудря лицо, спросила Клава. – К смерти?

– Да иди ты в болото! – перекрестилась Катька. – Каркаешь тут...

Вдруг Кандыкова заподозрила неладное, приблизилась к гримировальному столу Овчаренко и слегка потянула носом. Клава на Катьку ноль внимания, достала тюбик губной помады и аккуратно накрасила губы.

– Клава, ты уже?! – строго спросила Катька.

– Уже, уже, уже, – сказала своему отражению Овчаренко.

– Когда ты успела накваситься? – задохнулась от возмущения Катька. – Зрителей с первых рядов сметет от перегара!

– Пошла к черту, – лениво, все так же глядя на свое отражение, произнесла Клава.

– Я пишу докладную, – предупредила Катька, вылетая из гримерки.

– Пиши хоть в Кремль, – промямлила Клава и поплелась на сцену, ибо прозвенел третий звонок.

Погас свет в зале, постепенно смолкал шум, тяжело поехал в разные стороны занавес, открывая сценическую площадку. Громада бордового бархата приковала к себе Степана. Он словно приоткрывал завесу над тайной, которая для Степы и Оксаны уже не являлась тайной. Начался диалог, а Заречного опять не заинтересовали муки персонажа, который полчаса выяснял с женой отношения из-за колбасы. Колбаса! Смешно на этом строить проблему. Впрочем, как говорит Оксана, для кого-то и три рубля повод. Заречный видел по ту сторону рампы персонажей совсем из другой пьесы, которую он и Волгина разбирали по частям неделю. А он волновался, что не успеют, что заключительный акт придется слушать из уст Волгиной примерно через годик. Но, странное дело, открытия не принесли радости, напротив, вызвали массу вопросов и рассуждений.

Слова «артист», «артистка» связывались у Степы с благополучием и удачей, славой и каждодневным праздником. И кого он увидел за последнюю неделю? Раздавленных людей с больными душами, мелочных и завистливых, закабаленных рабов. Ради чего они стали такими? Ради ролей или таланта, который успешно закапывали, идя на поводу у черта? Неужели можно вот так запросто... Он бы понял, если б актеры действительно взамен получали огромные деньги, идя на подлость, страсть к деньгам понятна. Или купались бы в мировой славе. И это понятно. А уничтожать коллег, ничего не получив взамен!.. Или те блага, которые посулили директор и Юлик, для них жизненно необходимы, потому что лучшего они не знают? Им так мало надо? Неужели среди богемы это норма?

Мысли утомили, тем более что день выдался суетливый. Степа решил не заниматься философствованием, в конце концов, это не его призвание. У него все должно быть просто: труп – сыск – результат. А социологи и психологи пусть ломают головы, за это они зарплату получают. Вот сон в тихой обстановке – вещь ценная, потому что поспать вволю не всегда удается. И атмосфера располагает к этому: актеры задушевно беседуют, в зале тишь. Только Степа настроился на дрему, как наступило время антракта.

– Что за ерунда? – пробасил Кандыков, когда закрылся занавес. – Почему они не смеются?

Да, действительно, час двадцать шло первое действие, а в зрительном зале, в переполненном зрительном зале(!), стояла сокрушающая тишина, будто там никого нет. Участники спектакля, как и Кандыков, пребывали в недоумении, пялились друг на друга, пожимая плечами. Дело в том, что в спектакле есть очень смешные места, все-таки это комедия, и смех в зале всегда был. Но не сегодня. Почему публика не смеялась?

– Они что, вымерли? – обращался ко всем Кандыков, беспомощно разводя руками. Однако шум за занавесом подтверждал, что в зрительном зале полно народу. – Ничего не понимаю...

– А что тут не понять, – промолвила Клава печально. – Наляпали вводов, вот вам и результат. Пыжимся, пыжимся, а зритель скучает. Ему не смешно.

– Клава права, – заявила пожилая актриса. – Играть должны актеры, а не рабочие сцены. Снизили профессионализм до уровня самоделки...

Вперед выступил Юлиан Швец. Мало того, что он руководитель творческого состава, теперь еще и выполняющий обязанности директора! Почти сбылась мечта!

– Репризный текст надо подавать ярче, – сказал Юлиан со знанием дела. – Темпоритм снизился, это и привело к ухудшению качества.

– А что ты сам не увеличил темпоритм? – завелся Кандыков. – Ну и подавал бы репризный текст, показал бы пример.

– Вот именно, – поддержала его актриса средних лет. – Ты, Юлик, много на себя взял. Кто тебе дал право нас учить? Мы все заканчивали театральное училище, а у тебя только справка, что прослушал курс...

– Не надо переходить на личности, – рявкнул Юлиан. – Нам еще играть второе действие. Вы сейчас можете оскорблять меня сколько угодно, от этого ничего не изменится. В зале не смеялись. Это симптом.

– Симптом? – гневно выговорил Кандыков. – Это не симптом. Это агония. А кто довел до этого? Ты и твоя карга уничтожили театр. Все, конец нам пришел.

– Прошу вас, – захныкала Катерина Кандыкова, дергая мужа за рукав, – не ссорьтесь. В зале городское начальство...

Тот, зло глядя на Юлиана, отдернул руку и, шепча ругательства, ушел.

– Плевала я на начальство, – пробурчала Клава Овчаренко и побрела в гримерку за подкреплением морального духа, то есть глотнуть самогонки. – Надо мной столько начальников, что я уже запуталась. И все меня учат. Надоели.

– Прошу настроиться на второе действие, – произнес Юлиан, уходя со сцены.

Внутри Юлиана бурлил вулкан, до предела натянулись нервы. Сегодня он понял свою ошибку. А состояла она в том, что не разогнал вовремя труппу. После длительного застоя, когда играл так называемые выходы, ему страстно хотелось взять реванш, играть все подряд, но только главные роли. Добился этого, а потом устал. Волевые решения Эры, навязываемые режиссерам, не принесли удовлетворения, ибо кумиром он так и не стал. Отсюда усталость и переоценка своих действий. И вот, когда пришло осознание, что, в сущности, роли ему не нужны, свалились несчастья одно за другим, изменившие положение в театре. Коллеги уже огрызаются, а немногим ранее склонялись, как перед господином. Да, упустил шанс, упустил.

А на сцену прибежала администраторша:

– Кандыкова! Почему звонок в зрительный зал не даешь?

Катерина дрожащим пальцем дотронулась до кнопки звонка. Стычка мужа и Юлиана не сулила ничего хорошего, Кандыкова думала о последствиях.

Еще до третьего звонка все зрители сидели на своих местах. Администраторша сообщила об этом феномене Кандыковой, а уж она актерам, которые подтягивались на сцену. Третий звонок дается за кулисы, призывая актеров к началу акта, потом минутки три помреж выжидает, дабы зрители поторопились на места, и дает звонок в зал. А тут и выдерживать не надо, все сразу же после второго звонка как угорелые помчались в зал. Странная публика сегодня: почему-то не смеялась, когда было смешно, не ушла в антракте домой, а в полном составе заняла места раньше положенного.

Степа, являясь частью публики, не смеялся лишь потому, что мыслями был далеко от действия на сцене. Волгина не реагировала на, по ее мнению, слабый юмор. Яна прыскала в кулак, но, видя натянутость в зале, где, как сотни монументов, застыли зрители, стала сдерживать себя – не хотелось выглядеть белой вороной.

Пошел занавес. На сцене все участники спектакля запели здравицу.

Молодая цыганка налила в бокалы красное вино (разумеется, это напиток, сделанный заботливыми руками реквизитора), обошла с подносом персонажей. Кандыков, стоя посередине сцены с бокалом в руке, улыбался и поворачивался вокруг своей оси, глядя на поющих артистов тоже с бокалами:

– Пей до дна, пей до дна! Пей до дна, пей...

Кандыков поднес бокал ко рту. Пауза. Актеры замолчали и готовились выпить свою порцию псевдовина...

Внезапно по залу прокатился вдох: ах!

Актеры все без исключения замерли, не понимая одновременного вздоха зрителей. А прозвучал он внушительно. Зрители чего-то испугались. Чего? Что случилось?

Актеры украдкой поглядывали друг на друга. Они не опустили бокалы и не выпили содержимое. Они были растеряны, искали причину испуга публики здесь, на сцене. Ведь ясно, что здесь что-то произошло и заставило стольких людей разом ахнуть. Что?

Однако не свалился софит, не провалились подмостки, не пришло привидение с того света... На сцене все в порядке. И все-таки что-то не так...

– Они ждут, когда мы выпьем... – тихо с ужасом произнесла Клава.

Фраза была услышана всеми, кто был на сцене, актеры с удивлением уставились на публику. Глаза привыкают к свету рампы, видят зрителей, их выражение. Это часто подстегивает артистов, потому что нет ничего важнее, чем сиюминутная оценка твоего таланта. Сотни зрителей застыли в томительном ожидании, подавшись вперед.

«Так вот в чем дело!» – догадались артисты.

Зрители ждали, когда актеры выпьют содержимое бокалов и кто из них умрет на сцене у них на глазах! Они пришли посмотреть на смерть. Вот почему билеты расхватали в кассе, вот в чем причина аншлага.

Говорят, на миру и смерть красна. Кандыков, играющий человека, который решился на самоубийство и растрезвонил об этом повсюду, Кандыков Евгений не хотел умирать по-настоящему. Он опустил взгляд в бокал. Возможно, в напитке, приготовленном реквизитором, на самом деле яд, а он об этом не догадывался. Его примеру последовали остальные. Актеры смотрели в свои бокалы и видели там один яд, яд, больше ничего...

– Что происходит? – тихонько спросил Степа Волгину, так как пауза показалась неоправданно длинной.

– Не видишь? Они боятся пить вино, – ответила та, не спуская глаз с актеров. И добавила хмуро: – Занятная сцена.

Есть закон: что бы ни случилось, играй до конца. Даже если ты умер, доиграй спектакль. А как играть? Никому из актеров еще не приходилось пить из бокала, зная, что в нем смерть. И без питья не обойтись, картина построена на этом, да и текст автора. Как быть? Сбежать? Будет крупный скандал, городское начальство в зале. Провалится спектакль, тогда уж точно закроют театр, труппу распустят. А зрители ждали, они ХОТЕЛИ, чтобы артисты выпили вино. ОНИ ЭТОГО ХОТЕЛИ!

Катерина Кандыкова яростно подсказывала текст, не понимая, в чем причина безмолвия, ее шепот слышался в зале. Кандыков бросил взгляд в сторону артистов, а те ждали, что сделает он. Тогда Евгений, обуреваемый обидой, тихо, с трудом подбирая слова, заговорил жалобно, глядя в лица зрителей:

– Вы хотите, чтобы я умер?

Степе почудилось, зал перестал дышать. У Кандыкова выступили слезы:

– Вы хотите видеть, как я умру? Зачем вам... моя смерть? Что она вам даст? А, понял... вам не хватает развлечений. И вы выбрали забавное зрелище. Пришли, как древние римляне приходили глазеть на бои гладиаторов? Вы готовы опустить большой палец вниз... вам интересно, как я умру...

– Он говорит по роли? – заерзал в ложе Степа.

– Ну конечно, – отозвалась Яна. – Он же самоубийца. Классно играет.

– Вы жестокие люди... – чуть не зарыдал Кандыков, однако в дальнейшем его монолог прозвучал хлестко. – Так нельзя... нельзя хотеть смерти ближнего. Жизнь... впрочем, мою жизнь нельзя назвать удавшейся. Разве это жизнь? Одна боль. Вот здесь боль, – и ударил себя кулаком в грудь. – Потому что растратил себя впустую. Впереди ни надежд, ни славы, ни денег. Один страх, что меня выкинут в никуда. И кто выкинет, кто? Вот он! – палец Кандыкова указал на Юлика, тот вжал голову в плечи. Кстати, Юлиан играл роль темной личности, добивающейся, чтобы персонаж Кандыкова покончил с собой ради его партии. – Этот маленький негодяйчик, выросший в большого негодяя, имеет власть. А я ничего не имею. Ну и на хрен мне нужна такая жизнь, превратившая меня в ничто? Уж лучше сразу... Нате вам! Я пью! Я пью за сладкую жизнь, которой у меня никогда не было!

Кандыков с отчаянием поднес к губам бокал и выпил. Крыша театра едва не рухнула, ибо в зале раздался... гром аплодисментов! Затем разом все смолкло, когда рука Кандыкова с бокалом безвольно упала вниз. Он, тупо глядя перед собой, не шевелился, прислушиваясь к себе. Длинная пауза. Вдруг лицо Кандыкова прояснилось. Он повернулся к коллегам, взиравшим на него с непередаваемым ужасом.

– Я жив... – по-детски наивно прошептал Кандыков, затем повернул голову на зрителей и улыбнулся. – Жив...

Снова аплодисменты. Актеры один за другим выпили напиток. Не умерли. И спектакль понесся далее с небывалой скоростью. Зрители были слегка разочарованы, но смотрели теперь раскованно, смеялись, где это возможно, слушали, хлопали в ладоши.

В конце спектакля, когда артисты, счастливые от сознания, что все остались живы, раскланивались, Кандыкова засыпали цветами. Он снова превратился в важного индюка, благосклонно принимающего признание публики, он цвел...

7

По просьбе Волгиной декорации разобрали, а стулья вынесли на сцену, поставили полукругом так, чтобы артисты сели лицом к залу. Два стула на авансцене, спинками к залу и напротив полукруга, приготовили для Волгиной и Степана. Переодевшиеся актеры сходились на сцену, садились на стулья, в скором времени заняли все места. Волгина пригласила и Катерину Кандыкову, успевшую обосноваться на рабочем месте, чтобы послушать, о чем будут говорить. Катерина, пожимая плечами, мол, а я зачем вам, уселась рядом с мужем. Оксана позвонила по мобильному телефону, привели Карину Гурьеву, что вызвало легкое движение среди артистов, которые догадались, зачем их собрали. Да, сейчас назовут имя... Трое милиционеров встали за кулисами. Яну Степа попросил подождать в машине Оксаны.

– Ну вот, – осматривая присутствующих, произнесла Оксана, – кажется, все в сборе. Начнем? Степан, давай ты первый.

Степа поднялся. Он мимолетно встретился взглядом со всеми. Каждая пара глаз спрашивала: «Это не я? Скажите, вы не меня подозреваете?» Во время спектакля артисты испытали ужас, что в их бокальчики бросили отраву, а в данную минуту боялись двух человек напротив, так как эти двое пришли обвинить кого-то из них. А завтра они будут бояться Эры Лукьяновны, а послезавтра... и так до конца жизни. Печально.

– Сегодня, – начал бесстрастно Степа, – мы бы хотели еще кое-что выяснить, для чего вас и пригласили. Итак, двадцать пятого октября артисты Ушаковы выпили из одного бокала лимонад и скончались практически одновременно здесь, на этой сцене. В ту же ночь, оставшись в театре, умер Лев Галеев. Он и Клавдия Анатольевна выпили водки, но Клавдия Анатольевна осталась жива.

– Потому что мы пили из разных бутылок, – подсказала Клава.

– Вот, очень интересный факт, – улыбнулся Степа. – Клавдии Овчаренко неизвестный «доброжелатель» подсунул в сумку две бутылки водки во время спектакля «Коварство и любовь». Наверное, вам понятно, что водка была не простая...

– ...а ядовитая, – закончила Клава. На нее зашикали артисты.

– В воскресенье был обнаружен труп Виолина, а во вторник пытались отравить Эру Лукьяновну, – и Степа выжидающе замолчал.

А труппа выжидающе окаменела. О самочувствии Эры Лукьяновны врачи не сообщали по просьбе Волгиной, все и надеялись, что она уже...

– Ну и кто это сделал? – пробасил Кандыков, утирая лицо платком. – Я так полагаю, человек, подсунувший яд, среди нас. Назовите его имя.

– Терпение, – отрубил Степа. – Вернемся к спектаклю «Коварство и любовь». Да, некто подбросил яд в бокал. В бокал, – подчеркнул он, – потому что только в бокале экспертиза обнаружила синильную кислоту. Это смертельный яд и действует мгновенно. Поскольку бокал стоял на реквизиторском столе за кулисами долгое время, а точнее, с конца первого акта, весь антракт и второй акт, значит, кто-то именно в это время бросил яд. В антракте к столу подходил... Юлиан Швец.

– И что? – взвинченно произнес тот. – У меня развязался шнурок. Я не знал, что останавливаться у реквизиторского стола опасно!

– Пока еще мы никого не обвиняем, – спокойно сказал Степа. – Да, кстати, как получилось, что вы сразу же, как только стало известно о смерти Ушаковых, прибыли на место, ведь вы ушли домой?

– Я не ушел, – проскрипел Юлик. – Я пил кофе у администратора.

– Может быть, – принял объяснение Степа. – Но вы допустили тактическую ошибку, вернее две. В понедельник вы отправились к следователю Волгиной с утра, хотя должны были прийти вечером, и рассказали, что видели за кулисами Анну Лозовскую.

– Стукач, – прискорбно вздохнула пожилая актриса. – Вообще-то у нас все стукачи.

– Заткнись, – бросил в ее сторону Юлик, потом обратился к Степе: – И что? В чем преступление?

– Преступления в этом нет, – усмехнулся Заречный. – Анна вас видела тоже, вы испугались, что она доложит об этом следователю, и решили опередить ее. А к столу подходили и после вас. (Юлик заметно обмяк.) Но была и вторая ошибка, о ней я скажу чуть позже. Что делали у стола вы, Башмаков?

– Я? – побелел тот. – Я... записал телефон на сигаретах. Было темно, а на стол падал свет со сцены... я положил пачку на стол...

– Когда это было? – перебил его Степа.

– Сейчас припомню... – разнервничался Башмаков. – Шла первая картина второго акта. Я как раз после антракта вышел на проходную и позвонил по делу... за кулисами нет телефона. Я узнал номер... а записать было некуда. И кончились чернила в авторучке у дежурного... Я вернулся на сцену, попросил у Кандыковой авторучку...

– Да, так и было, – подтвердила Катерина. – Он что-то писал на пачке...

– И незаметно бросил ядика, хи-хи-хи.

Напряженную атмосферу разрядила Клава. Кто-то нервно засмеялся, кто-то шикнул, кто-то закатил глаза к потолку, мол, Клавка уже готовая.

– Я не бросал! – взвизгнул Башмаков. – Мне незачем бросать!

– Ну почему же? – подала голос Волгина. – Ушаков был конкурентом многим мужчинам в театре, я имею в виду актерам. Да и вашей жене Ушакова составляла конкуренцию.

– Это еще не повод! – взлетела со стула Нонна. – Я играла больше Ушаковой, нам незачем было их травить. Вы забыли, нам тоже прислали яд в коньяке!

– В вашем коньяке яда не оказалось, – успокоила ее Волгина. Нонна не успокоилась, пыхтела и невнятно что-то мямлила дребезжащим голосом.

– Вы не волнуйтесь, – сказал ей Степа. – После вашего мужа к столу подходил... например, Лопаткин. Правда, Николай?

– И кто меня заложил? – встрепенулся Коля, осматривая коллег.

– Ну я, – ответила Катерина Кандыкова. – Я про всех рассказала, кого видела у стола. А что, молчать должна? Извините, кто-то нас кормит ядом, а я должна молчать? Чтоб и моего Женю, и меня ядом убили?

– Ну, ты и... – Лопаткин не решился высказать, кто она, только презрительно покачал головой. – Выходит, яд бросил я? Да? Ну, говорите, говорите, все ждут.

– У вас был мотив убить Ушакову, – сказала Волгина. Лопаткин мгновенно раскраснелся, у него нервно задергался глаз. – Вы склонили ее к половой связи, ведь один раз был такой факт? (Лопаткин молчал, трагически закинув голову назад и прикрыв глаза.) После этого Елена Ушакова наотрез отказалась продолжить связь, а вы подписали ее сокращение. Узнав о вашей низости, она плюнула вам в лицо. Такое оскорбление трудно пережить мужчине. Но вы сами подписали ей приговор, ей и Сюкиной...

– Какая ты сволочь, Коля, – пролепетала Люся Сюкина, потрясенная до основания. – Ты же мне друг...

– Да пошла ты... подруга! – отбрил ее Коля. – Имея таких подруг – врагов не надо. Значит, вы думаете, это я? Прекрасно! Быстро вы разобрались. За недельку! Нашли убийцу, и порядок! Только после меня вон, – указал он на Сюкину, – моя подружка по столу руками шарила! Скажешь, нет? И у нее тоже был повод. Ушаков ей при всех заехал в... лицо! Обозвал... собакиной мамой. А потом еще отказался играть с ней в паре.

– Люся, – приподнял брови Степа, будто впервые услышал, что она подходила к заветному столу. – Люся, а вы что делали у стола?

– Ой, господи! Я же вам рассказывала!..

– Нет, про стол вы мне ничего не рассказывали, – заявил Степа.

– Я была весь акт с Анной, – затараторила Люся, покрывшись красными пятнами. – Потом... потом... пошла за водой... для Анны. Вернее, сначала я взяла успокоительные таблетки в гримерке, отдала ей, а потом подошла к столу, хотела налить из кувшина, но меня отвлекли... Наша одевальшица позвала, мы договорились, когда я с ней позанимаюсь. Она готовится в театральное училище... я ей помогаю...

– Что вы делали у стола? – настойчиво задал вопрос Степа.

– Я заметила таракана! – выкрикнула Люся. – Он ползал среди тарелок. Я его... а потом ушла в костюмерный цех. И все. Мне там налили воды, но я разговорилась с одевальщицей, так до конца спектакля и проговорила с ней...

– Да, так и было, – подтвердила одевальщица, сидя на стуле в компании актеров и оттого наполнившись гордостью.

– Угу, – Степа в задумчивости наклонил голову. – На сцене шло действие, близился финал спектакля, а за кулисами в это время находились... трое. Кандыкова, Анна и Подсолнух.

– У меня нет привычки травить актеров! – закипела Катерина. – Я сижу весь спектакль у пульта, я с места не схожу... Я вообще не знаю, где берут яды... Женя, ты слышишь? Меня хотят в тюрьму посадить! Женя...

– Гражданка, прекратите истерику, – прикрикнула на нее Волгина и повернулась к Подсолнуху. – А вы что делали у стола? И почему шантажировали Анну?

Послав в Лозовскую молнии гнева, Подсолнух прохрипел:

– Я бросил на стол отработанный реквизит. За это сейчас сажают?

– Сажают за преступление, – объяснила Волгина с милой улыбкой на устах. – А у вас в театре совершено несколько преступлений и зафиксированы факты покушения. Вы сказали Анне, что у нее есть повод убить обоих Ушаковых, потому что Виталий Ушаков бросил ее, вернулся к жене. И потребовали докладывать все о Юлиане Швеце, в этом случае вы обещали не рассказывать следствию, что видели, как она брала в руки бокал. (Все мгновенно уставились на Анну, отчего девушка потупилась.) Человек, использующий ситуацию в свою пользу, заслуживает стать... подозреваемым. (Все теперь уставились на Подсолнуха.)

– Интересно, – заерзал он, – она брала в руки бокал, а я попадаю в подозреваемые?

– Да, она пила из бокала и брала его в руки последняя, перед тем как его вынесет на сцену Ушакова, – подтвердила Волгина.

– Значит, это Анна, – подвел итог Кандыков и неприязненно уставился на девушку. Он ведь тоже получил подарок, результата экспертизы не знал, потому был уверен, что в его коньяке тоже яд.

– Может, Анна, может, нет... – усмехнулась Волгина, впиваясь желтыми глазами в труппу. – Допустим такой вариант: настоящий преступник видел, как Анна пила из бокала, наверняка надеялся, что это еще кто-нибудь заметил, например Кандыкова. А потом успел бросить яд в бокал, проходя мимо. Вскоре Ушакова взяла поднос и вышла на сцену.

– Я видел Анну, значит, это я, – негодуя, произнес Подсолнух. – Не имеете права обвинять без доказательств. У меня нет... мотива, как вы говорите!

– Есть, – тут же подхватила Волгина. – Вы мечтаете стать руководителем в театре, чему активно воспротивились бы Ушаковы. Избавившись от них, вы одновременно нанесли удар по Эре Лукьяновне, так как в театре произошло убийство – это просчет директора. Но вам мешает и Юлиан, потому что он ближе к директорскому креслу и так же, как вы, жаждет его занять. Вам нужен был компромат на него, поэтому вы шантажировали Анну Лозовскую.

– Бред! – прорезался голос у Подсолнуха. – Бред чистой воды!

Никто из артистов не верил ему. В глазах труппы сверкало: это ты!

– Да не я, клянусь! – закричал Подсолнух, раскрасневшись и покрывшись потом.

– Успокойтесь, – пристально глядя на Подсолнуха, сказала Волгина. Куда там – успокойтесь! Подсолнух был в полуобморочном состоянии, Оксана слегка его пожалела. – Открываю карты. Яд бросила женщина. Та женщина, которая отправила по почте подарки многим из присутствующих.

– Тогда выходит, это я! – захныкала Кандыкова. – Подсолнух не бросал. Анна пила и не умерла, остаюсь я! Женя, ты слышишь?

– Гражданка, да остановитесь вы! – раздраженно бросила Волгина. – Наверное, не все знают, что на бандеролях есть обратные адреса. Адрес Марии Рубан и адрес Николая Лопаткина.

Головы артистов лихорадочно поворачивались в сторону Лопаткина, затем в противоположную – к Рубан. Коля всплеснул руками:

– Опять я! Да не травил я! Мне все ясно. Это потому, что я неудачник.

Рубан недвижимо сидела на стуле с прямой спиной, будто проглотила кол, и молчала, глядя в пол. Лицо ее представляло собой застывшую маску – казалось, она и не мигала.

– Маш, ты, что ли, нас травишь? – спросила Клава, наклонив голову, чтоб лучше видеть Рубан.

Мария Федоровна метнула в нее затравленный взгляд.

– Это была женщина, – растягивала слова Волгина, – в зеленом пальто, какое было надето на Карине Гурьевой во время опознания.

– Карина?! – ахнул Лопаткин. – Ты?!

– А я был уверен, что она мстить будет, – просипел Подсолнух, у него снова пропал голос. – Посмотрите на нее, сидит, вся из себя бизнесменша! Думаешь, откупишься?

Карина действительно сидела независимо, скрестив на груди руки и закинув ногу на ногу. Она одарила презрительным взглядом не только Подсолнуха, но и остальных. Ей уже было известно имя убийцы, поэтому она еще и кривила губы в брезгливой улыбке. Перед ней извинились Волгина со Степаном и просили поприсутствовать на аутодафе. Очень уж Волгиной хотелось преподать урок артистам.

– Вы так уверены, что это сделала Гурьева? – Оксана с сожалением обвела взглядом компанию артистов. – А ведь вы с ней работали в течение многих лет, неужели она так плохо себя зарекомендовала, что вы считаете ее отравительницей своей подруги? И даже не вспомнили, что Гурьевой и близко не было на момент смерти Ушаковых. И потом, надо иметь мотив, не так ли?

– У нее-то мотивов хоть отбавляй. И пальто Гурьевой! – привел веский аргумент Подсолнух.

– Хм, – снисходительно усмехнулась Волгина. – Пальто можно... попросить. Например, у дочери Карины. (Все снова страшно напряглись.) Дело в том, что женщина, отправившая бандероли, не рассчитала, что старое пальто Гурьевой, которое она давно не носила, нечаянно всплывет. Женщина не предполагала, что ее, а вернее, пальто запомнит приемщица посылок на почте, а также вспомнит очень важную деталь...

– Господи, да скажите же, наконец, кто из нас! – простонала Нонна.

Оксана едва заметно подмигнула Степе, мол, говори ты, а тому не терпелось перейти к главному, посему сразу взял инициативу на себя. Однако он вместо того, чтобы назвать имя убийцы, повернул в другую сторону:

– Вернемся к отравлению Эры Лукьяновны. Вторник, поздний вечер. Из актеров в это время находились Анна, Клавдия Анатольевна и Юлиан Швец...

– Опять Анна! – вставил Подсолнух, обращаясь ко всем. Он теперь не сомневался, кто именно отравил Ушаковых, следовательно, и Эру Лукьяновну. – Она и с Гурьевой общается, и в спектакле была занята...

– Гражданин Подсолнух, может, вы займете наше место, раз так быстро разобрались? – скептически спросил Степа. Тот надулся, обидевшись за неучтивость мента. – Итак, почему вы остались в театре, Анна?

– Меня попросил остаться Юлиан, – взволнованно ответила она.

– Это ложь, – вставил Юлиан, ничуть не смутившись.

– Это правда, – и губы Аннушки задрожали. – Он сказал, что даст мне новую пьесу, но сначала должен ее отксерить, так как всего один экземпляр в театре. Он предупредил, что позовет меня, я и ждала. А потом выяснилось, что его нет. Я оделась и ушла.

– Маленькая лгунья, – бросил ей Юлик и усмехнулся. – А где доказательства, что я просил тебя остаться в театре? Где? Это оговор.

– Вы правы, – согласился с ним Степа. – Должны быть доказательства или улики. У нас есть улика... (Он вытащил заколку.) Анна, это ваша вещь?

– Д-д-да... – едва слышно проговорила девушка. – Где... где вы ее нашли?

– В кабинете Эры Лукьяновны во вторник. Как она туда попала?

Анна не могла выдавить ни звука – ее душили слезы. Среди труппы пополз чуть слышный шепот: «Чудовище... Кто бы мог подумать... Сама невинность...» Анна опустила голову, слезы закапали ей на колени.

– На вас была заколка во вторник? – настойчиво требовал ответа Степа. Анна отрицательно мотнула головой. – А где она была?

– Я... я... потеряла ее, – едва выговорила девушка.

– Кто видел во вторник заколку на Анне? – поднял улику над головой Степа. Актеры мучительно вспоминали. Наконец неуверенно поднял руку Подсолнух. – Значит, вы видели. Вы утверждаете, что заколка во вторник была на голове Анны?

– Кажется, была... – протянул Подсолнух.

– «Кажется» не подходит, – отрезал Степа. – Нам нужен твердый ответ. Так да или нет?

– Ой, не было на ней никаких заколок, – проворчала Клава. – Еще артисты, наблюдательности никакой. У Аньки волосы распущены были.

Актеры загалдели, подтверждая, что, действительно, волосы Анна в тот день распустила. Волгина подняла руку, призывая к тишине. Настала звенящая тишина.

– Анна утверждает, что потеряла заколку, во вторник ее волосы были распущены, следовательно, напрашивается вывод: кто-то взял ее у вас, Аня, то есть украл. – Анна тут же подняла голову, с мольбой посмотрела на Заречного. – Видите ли, господа артисты, чтобы отравить директора, надо иметь мотив. Ну, какой мотив у Анны? Его нет. А вот у вас, Юлиан, мотив есть.

– Что? – выпрямился тот. – Вы в своем уме? У нас с Эрой Лукьяновной прекрасные отношения. Мы слаженно работаем...

– Это все внешние факторы, – ухмыльнулся Степа. – Неужели вы думаете, что мы дураки? А вот теперь я напомню вам вашу вторую ошибку. Вы пришли к Анне накануне понедельника, принесли деньги и вино. Лозовская до сих пор не понимает, зачем вы приходили, роль можно пообещать и в театре. Но вы пришли взять у нее какую-нибудь вещицу, которую легко все опознают.

– Я не был у нее! – процедил Юлик.

– Как вам не стыдно? – промямлила Анна.

– Вы были у нее, – заявил Степа. – Вас видела Башмакова... верно, Нонна?

– Я? – встрепенулась та, с опаской глядя на Юлика. – Не помню... может быть...

– Вы знаете, господа, – сокрушенно покачал головой Степа, – в этом причина вашей скверной ситуации. Вы удивительно умеете не замечать то, что просто невозможно не заметить. Вы, простите, подличаете, не задумываясь, что все вернется к вам же. Вам ли не знать об этом? Значит, Башмакова ничего не видела. Дача ложных показаний...

– Но... я действительно не помню... – испугалась Нонна.

– А Юлиана видела и моя жена, – улыбнулся Степа. – Она разговаривала с вами, Нонна, взяла автограф, а когда из общежития вышел Юлиан, вы попросили ее закрыть вас собой, чтобы не встречаться с ним.

– Да? – растерялась Башмакова. – Кажется... была девушка... Она ваша жена?

Но Степа уже отвернулся от нее как от неинтересного объекта:

– Вы, Юлиан, украли заколку, потом побежали к следователю и рассказали, что видели Анну на сцене. Вы не знали, что к столу подходило несколько человек, потому сдвинули стрелки на Лозовскую, а во вторник подбросили ее заколку в кабинет Эры Лукьяновны. А знаете, что нас натолкнуло на эту мысль? Во-первых, покушение на Эру Лукьяновну стоит особняком. Тот, кто отправлял подарки по почте и отравил коллег в театре, не мог покушаться на директора, вы позже поймете – почему. Второе. Если следовать логике, то на утерянной заколке, повторяю: утерянной, – должны остаться отпечатки пальцев. Их вообще не было. Значит, кто-то старательно вытер отпечатки, затем подбросил заколку в кабинет.

– Вы, Юлиан, просчитали, что директор получила подарок по почте, вы поняли, что там яд, – не выдержала Волгина. – Но и вы получили подарок. Этот факт, рассуждали вы, не сделает вас подозреваемым. А поскольку отравитель где-то рядом, вы решили воспользоваться моментом и его приемами, все равно спишут на того человека, которого вычислят. Вам надоела старая женщина, диктующая свою волю, а поскольку наследство – театр – было обещано вам, вы и решили ускорить процесс перехода власти. Вы были уверены, что надежно накормили ее крысиным ядом, подсыпав в кофе и в минеральную воду, но ей повезло. Овчаренко, правда, тоже нечаянно напоившая ее крысиным ядом, то есть минеральной водой, вовремя вызвала «Скорую помощь», Эру Лукьяновну спасли.

– Вот теперь меня точно прикончат, – схватилась за щеку Клава, с тоской поглядывая на коллег.

Юлик сидел некоторое время, вцепившись побелевшими пальцами в стул. Затем сорвался и помчался в свой кабинет. Милиционеры, стоявшие неподалеку, ринулись вдогонку, Степа, успевший обменяться с Волгиной удовлетворенными взглядами, поспешил за ними. Да, Юлик раскололся. О, как Степа и Оксана рисковали! Потому и замыслили психологическую пытку, намеренно нагнетали напряжение. Волгина осталась одна напротив актеров, опустивших головы. Все молчали, очевидно, переваривали происходящее. Наконец, первая пришла в себя Мария Рубан:

– Это Юлиан? Скажите, это он?

– Он хотел убить Эру Лукьяновну, – ответила Волгина. – Так сказать, подгадал удобный момент. И потом, отравление директрисы разнится с остальными. Кстати, в вашем коньяке, Кандыков, яда нет. Нет яда и в коньяке Башмаковых, нет его и в вине заведующей костюмерным цехом...

– Но почему? – удивилась Нонна.

– Сначала подумайте, кто та женщина.

– Господи, зачем вы нас мучаете загадками? – взвыла Нонна. – Нам и так не по себе. Скажите, скажите, кто это?

– Сами догадайтесь, – жестко сказала Волгина. – Подсказываю: бандероли получили все члены художественного совета...

В это время прибежал Степа:

– В окно из кабинета выпрыгнул. Я поехал с ребятами, забрось мою Янку домой.

Пробежали два милиционера к выходу – очевидно, третий выпрыгнул в окно за Юликом, – за ними умчался Степа. Возникла пауза. Волгина наблюдала за артистами без эмоций, наконец встала:

– Карина Глебовна, идемте, я отвезу вас домой.

Оксана спустилась по ступеням и пошла по центральному проходу с Кариной.

– Постойте, вы так и не скажете?.. – крикнула Сюкина. – Кто из нас?

Волгина и Карина оглянулись. Пустой зал, пустая сцена. Только стулья стоят полукругом, а на них растерянные люди.

– Думайте, господа, думайте, кто и почему, – отчеканила Оксана и направилась к выходу.

– И вы никого из нас не арестуете? – робко подал голос Лопаткин.

– Не волнуйтесь, – ласково сказала Оксана, – всех, кого надо, мы арестуем.

Когда она и Карина ушли, Клава достала из сумки бутылочку с остатками самогона, выпила, затем в полной тишине подвела итог:

– Это сделали мы. Я так думаю.

Молчание. Очень может быть, в нем таилось согласие...

VIII. ПОД ЗАНАВЕС: А ГДЕ ЖЕ ТРУП?

1

Юлиану удалось сразу, едва он выпрыгнул в окно и выбежал на проезжую часть, поймать такси. Мент не успел догнать. Швец поторапливал таксиста, хотя тот ехал быстро. Но Юлиану казалось, что плетется он хуже черепахи. Швец постоянно оглядывался назад, горящие фары сзади ему мерещились погоней, потому и повторял:

– Быстрее, быстрее! Оплачу вдвойне...

– Гонятся за вами? – попал в точку водитель.

– Да!.. Нет, но... мне нужно срочно попасть... у меня дела.

– Ночью дела? – недоверчиво пожал плечами водитель. – Я не имею права превышать скорость даже за двойную таксу.

Юлика лихорадило: как получилось, что мент с тупой рожей и прокурорская кобра вычислили его? Он ведь все просчитал, все! А они оказались умнее. В этом его промах. И еще в том, что поторопился сдвинуть события, сдали нервы. Да, все так, все так, как говорил мент. Юлик был уверен, что настоящего отравителя найдут, тому и придется отвечать за все отравления. Это же просто. И удобно. И все-все попадет в руки Юлика незамедлительно. Уже после отравления Ушаковых он придумал план уничтожения ненавистной старухи. Люська Сюкина, гуляя в антракте по фойе, подошла к нему, когда он собрался домой. Она все время искала способ подружиться, ей не терпелось доложить, что Ушаков вернулся к жене, пообещала разузнать подробности. Он сказал, что подробности его не интересуют, конечно, соврал, не хотел приваживать подлую Сюкину. А в уме Юлик моментально сложил: Эра опять будет дразнить Виталиком. Поскольку Ушаков слаб, в конце концов, отберет права на директрису, вот тогда Юлику наступит конец. Он расстроился, из театра не ушел, а поплелся в администраторскую, где ему услужливо налили кофе. Там и сидел до известных событий. У него действительно сильно сдали нервы, выносить Эру Лукьяновну он уже не мог. Когда она посоветовала заложить Анну следователю, явилась мысль убрать и Эру. Он почти не сомневался, что Лозовская отомстила Ушаковым, больше некому. Ангельский вид мог сбить с толку следователей, а он был в театре, подходил к реквизиторскому столу, его видела Анна. Но почему же не навесить на нее и убийство Эры Лукьяновны? Тогда он украл у Анны в общежитии заколку, а решиться все никак не мог. Подстегнули вести из Белого дома. Он должен был как-то поторопиться и доказать свою незаменимость городскому начальству. Только его вычислили. Так глупо завалился! Понимая конец, Юлик не желал его принимать.

Дом. Куда ж еще податься, как не домой?! Надо взять деньги и срочно рвать когти. Ключи доставал долго, одновременно звонил. Жена открыла. Еще одна ядовитая гадюка, севшая на шею вместе с дочерью. С удовольствием бы и ее... но теперь без Раечки не обойтись. Он ворвался в квартиру:

– Срочно давай деньги и собери мои вещи.

– Юл, что случилось? – как всегда вкрадчиво спросила Раечка.

– Я сказал – быстро! – заорал он и плюхнулся на диван, необходимо собраться с мыслями. – Мне конец, меня загребут менты...

– За что? – неподдельно удивилась она.

– Ты что, дура? – взревел он. – Я пытался убить Мессалину! Поняла?

– Ты?!! – не поняла она. – Ты с ума сошел?

– Сошел, сошел! Давай, шевелись!

Юлик вскочил, забрал все деньги, не считая. Райка обойдется, найдет денег, а ему неизвестно как придется. Видя, что она не шевелится, схватил сумку, молниеносно бросил туда рубашку и джинсы, носки и трусы, умчался на кухню. Достал из холодильника ветчину, половину копченой курицы, хлеб – все полетело в пакет, а пакет в сумку. Готов. Но куда теперь? Менты наверняка сообщат его приметы на вокзалы, билет без паспорта не возьмешь. Так куда? Куда? Куда???

– Слушай внимательно, – взахлеб заговорил он. – Я поживу у карги, пока она в больнице. Улягутся страсти, постараюсь уехать. Позвоню тебе на работу, сама не звони...

Звонок в дверь.

– Не открывай! – зашипел Юлик. – Никого нет дома.

– Юл, ты забыл? – зашептала она. – Свет горит... Может, это соседка?

Рая двинулась к двери, Юлик преградил дорогу:

– Не смей открывать.

Звонили не переставая. За дверью раздался мужской голос:

– Откройте, милиция!

Юлиан схватился за голову:

– Все, все, все!!! Мне конец!!!

Мысль быстрее молнии нашла слабенький выход, но единственный:

– Рая, потяни время, не открывай сразу.

– Что ты задумал? – испугалась она.

– Я уйду через балкон... Иди!

– Юл! Третий этаж!

– Иди!!! – с яростью процедил Юлиан и побежал к балкону.

Он спрыгнул с балкона... и остался цел. Угодил на клумбу, на мягкую, вскопанную землю. Юлик уже готов был от счастья засмеяться торжествующим смехом, а на него накинулись менты. Вот и все. Наручники защелкнули, впихнули в машину. Рая выбежала за милиционерами, которым сообщили по рации, что преступник пойман. Ей не дали проститься с мужем, она вернулась домой.

Села Рая на диван и уставилась в стену, где висели фотографии Юлика. Он и карга, он и актеры на премьере, он в ролях, он и Рая, он и знаменитости, приезжавшие в город... Так много было надежд, такими они казались близкими. Откуда же взялся гром среди ясного неба? Неужели она останется ни с чем?

– Негодяи! – прошипела Раечка в отчаянии. Это было адресовано артистам, запечатленным на снимках вместе с ее мужем. – Вы его доконали, вы! Не слушал он меня, а вас надо было сразу... под корень... всех!

Но тут заработала электронно-вычислительная машина в сообразительной головке Раечки. Она схватила телефон, стала судорожно накручивать цифры. У Раечки была масса влиятельных знакомых, других знакомств она не признавала. Кто-нибудь обязательно поможет... обязательно...

2

Оксана сначала отвезла Яну, затем поехала, не торопясь, к дому Карины. Обе молчали. Волгина рулила, мысленно находясь в театре. Карина переосмысливала последние события, принесшие столько боли. Оксана остановила машину у подъезда Гурьевой, но та не выходила. Неловкая пауза изводила Волгину, чувствовавшую свою вину перед Гурьевой.

– Как вы догадались? – наконец спросила Карина.

– Не я догадалась, – нахмурилась Оксана. – И благодарите работницу почты, которая вспомнила кривой мизинец. Такая ерундовая деталь, а расставила все точки над «i».

– Мда... – промолвила грустно Карина. – Это после плохо сросшегося перелома. Врачи предлагали снова поломать, не согласилась. Если б я только знала, к чему приведет интерес к ботанике...

– Ну, вам винить себя не стоит. Откуда вы могли знать.

– И все-таки, как вы потом все сложили?

– Мы прорабатывали много версий, но сразу отказались от одной: суицид. Понимаете, сопутствующие обстоятельства говорили против самоубийства. Мы выясняли мотивы, а они были у многих, хоть и не всегда убедительные, но были. Мы постепенно запутывались. А тут еще ваше пальто внесло дополнительную путаницу, но оно тоже явилось важной составляющей. Когда Степан выяснил имя обладательницы кривого пальца, а было это на похоронах, он, разумеется, пожелал удостовериться собственными глазами. Подошел к гробу Ушаковой и увидел палец, очень приметный палец. Вот тогда у него появилась версия о самоубийстве. Елена отправила бандероли, в этом мы уже не сомневались. Но как попало к ней пальто? Мы съездили к вашей дочери. Девушка припомнила, как Ушакова пришла к вам домой, расстроилась, что не застала вас, а потом Елена спросила, где вы храните старые вещи...

– Неужели Лена хотела сделать меня соучастницей?

– Не думаю, – уверенно сказала Оксана. – Она и вам бы сказала, что пальто ей нужно для шутки. Вы бы ничего не заподозрили. Она просто не могла предположить, что пальто сыграет едва ли не роковую роль в вашей жизни. Ушакова же не знала, что по какой-то странной случайности вы придете на опознание и принесете это пальто.

– Степан просил принести зеленую вещь, у меня ничего другого зеленого нет, – объяснила Карина.

– Так вот, – усмехнулась Оксана, – мы выяснили, что пальто брала Ушакова и вернула тоже вашей дочери. Так уж случилось. Мотивов было у Елены... хоть отбавляй. А тут еще и муж выдал: моя любимая женщина беременная, буду с ней жить в одной квартире с тобой.

– Я так и не поняла Витальку. Зачем он солгал... хотел досадить Елене, не простившей измены?

– Скорее всего, что так, – согласилась Оксана. – Только это была последняя капля для Ушаковой. Очевидно, она почувствовала, что больше не в силах противостоять атаке на нее, решила покончить со всем одним махом. И со всеми. Она ведь попросила у вас крупную сумму денег. Этот факт мы сначала тоже промахнули. Для чего ей нужны были деньги? Чтобы приобрести наркотики, яд, коньяк и так далее. Но почему-то не всем отправила яд. Забыла? В состоянии возбуждения проглядела?

– Да это как раз объяснимо. Сыграла степень вины. Те, кто сильно ее доставал, получили яд, кто и нашим и вашим служил, получили подарок без яда, но ведь и они напуганы были до смерти. Рубан и Лопаткин – люди сами обделенные, только не понимают этого, их она подставила, как они подставляли ее. Вот и все. Это в ее духе. Значит, яд в бокал бросила она...

– Без сомнения, – кивнула Волгина. – Подтверждение получили, когда произвели обыск в квартире Ушаковых, там и нашли синильную кислоту, банку, где она настаивала мухоморы...

– Боже мой, – прикрыла ладонью глаза Карина. – Может, это все же сделал Виталька?

– Карина, не обольщайтесь. Мы не надеялись найти тару, где она хранила яд до того, как бросила в бокал, было упущено время. Но снова Степан сообразил, где искать. Смотрите: Анна выпила напиток и убежала, чтобы не встречаться с Еленой, так? Минут пять спустя Елена идет со сцены за кулисы, забирает поднос, на котором стоят бокал и кувшин, и возвращается на сцену. Она наливает в бокал напиток, а Ушаков бросает из табакерки сахар. В табакерке посторонних веществ не обнаружено. Когда же яд появился в бокале? Ответ один: по пути на сцену. Елена бросила яд и сразу шагнула на сцену, ведь ее муж не должен был ничего заметить. А емкость из-под яда держала в руке. Тогда возникает вопрос, куда делась емкость? Ведь Елена намеренно обставила все так, чтобы все подумали: это убийство. Она не стала бросать емкость в угол сцены, ее могли найти, а там отпечатки, стереть их не было времени. Обнаружив находку, догадались бы, что произошло.

– Вы нашли емкость? – нетерпеливо перебила Карина.

– За подкладкой ее корсета. Она подпорола подкладку там, где вшиты косточки. Это маленькая колбочка. Думаю, ее обнаружили бы еще не скоро. Вот и все. Скажу только, что Елена Ушакова всем пощекотала нервишки. Ведь очень страшно, когда думаешь на каждого, кто тебя окружает, что это убийца и следующим будешь ты.

– Как горько, обидно заканчивать так жизнь, – вздохнула Карина. – Она боролась за место в театре и тогда, когда это стало бессмысленным делом. У Ленки отнимали ее жизнь, она и бросила им кость, но при том едва не утащила всех за собой. Юлика поймают?

– Без сомнения, – улыбнулась Оксана. – А ведь ваш рассказ о нем тоже помог. С его стороны было глупостью убивать директрису, но человек, однажды убивший, уверен в своей ловкости и хитрости. Кстати, директриса и дала показания против него. Он принес пирожные, готовил кофе, после чего Эре Лукьяновне стало плохо. А Анна рассказала, почему осталась в театре. Сама она подбросить заколку не могла, да и причин у нее не было убивать директора. Овчаренко тоже исключалась. Юлиан понадеялся списать на отравителя, а отравитель-то давно на том свете, этого он не знал. Вот так мы вычислили Юлиана.

– Эпоха поистине Кощей Бессмертный, – и Карина открыла дверцу, спустила ноги на землю, затем обернулась. – Если б не палец Лены, вы бы меня так и подозревали?

– Полагаю, все равно мы вышли бы на самоубийство, но позже, много позже.

Карина попрощалась и смотрела вслед машине, пока та не свернула за угол. Поднявшись на свой этаж, долго не решалась позвонить, стояла наедине с мыслями, а они все были о Елене Ушаковой. В такие минуты ищешь собственную вину, хоть и подсказывает логика, что это глупо.

Дверь открыла дочь, закричала:

– Мама! Папа, мама вернулась!

В прихожую вылетел Игнат, обнял. Наконец приехал.

– Тебя так долго не было... – захлюпала носом Карина.

– Тчшш... – гладил он ее по волосам, прижимая крепко-крепко. – Я все знаю, все. Не говори ничего... только... чего ты сейчас хочешь?

Их обоих обнимала дочь, плакала от радости. Карина отстранилась от мужа, заглянула ему в глаза – самые замечательные глаза в мире, и сказала:

– Полстакана водки, сигарету и... чтобы вы всегда были со мной.

– Так мало? – рассмеялся он.

Карина на мгновение задумалась: а правда, неужели это все, что ей нужно? Когда-то этого было недостаточно. Когда-то она забрасывала семью, бежала на репетиции и счастлива была лишь на сцене... но сейчас.. и в будущем...

– Это много, очень много, – сказала она мужу.

3

Понедельник... Нет, все же понедельник день сюрпризов. Степа с Яной пришли во дворец бракосочетания. Им дали заполнить бланки. Степа достал авторучку, и вдруг...

– Если ты сейчас ответишь, я тебя точно убью, – пробормотала Яна, предчувствуя крах надежд.

– Янка, я не могу не ответить, – вынимая из кармана мобильник, произнес он. – Заречный слушает...

– Степан... – послышался трагический голос Куликовского. – Срочно приезжай к прокурору. Срочно. Тебя вызывает прокурор.

– А что случилось?

– Приезжай немедленно! – рявкнул Кулик.

Степа виновато уставился на Янку. Девушка надула губы:

– Мы никогда не то что не поженимся, заявление не подадим. Куда?

– Прокурор вызывает, – вздохнул Степа. – Знаешь что, ты захвати бланки, а я дома заполню, потом привезу сюда. Угу?

– Да хоть двадцать «угу»! Но при подаче заявлений нужны двое, а не один. Я сегодня уже пропустила институт.

– Ничего, все уладим, – уже на ходу бросил он.

У прокуратуры знакомая машина, в ней Толик и Костя Луценко хохотали аж до икоты, Степу не заметили. «Что они-то здесь делают?» – подумал он и вбежал в здание прокуратуры.

Прокурор, важный, как артист Кандыков, восседал за прокурорским столом. Здесь же находился и Куликовский. Оживились, когда Степа вошел, значит, действительно его ждали. Что за интерес у прокурора к его персоне? Он первый раз у него на приеме, разумеется, недоумевал. Прокурор предложил присесть напротив. Степа присел. Прокурор ел его глазами – точь-в-точь Оксана Волгина на допросах. Когда тебя так рассматривают, словно ты натворил невесть что, становится не по себе. Степа заерзал. Прокурор протянул ему лист бумаги:

– Читай, Заречный.

Взял лист и начал вслух:

– «Самаму главнаму прокурору города...»

– Читай про себя, мы уже наизусть знаем, – строго сказал прокурор.

На листе было написано вкривь и вкось:

«Самаму главнаму прокурору города. Даводим до вашиво свединия, что старший летенант Заречный Степан напал на людей, каторых жисть и так жистока обидила. Напал он ночью с бандюками сваими, надел наручники, ни паказав бумашку на арест. Бандюки и Заречный вывизли нас за город, пастроили. Бандюки стали капать яму глыбокую. А Заречный сказал, шо замочит нас. И шо яму ту капают для нас, шоб нас закапать туда. Один наш пацан выступил против насилия. Заречный выстрилил в ниво аж два раза. Наш пацан сканчался на месте. А бандюки взяли нашиво пацана и бросили в яму и стали зарывать. А мы все разбижалися. Гражданин прокурор, просим вас наказать Заречнова. Он садюга и таким нет места в органах. Эдак каждый будит стрелять в нисчасных людей. Труп нашиво пацана найдете на двацатом километре у самово берега. Там видно. Земля вскопана. С уважением...»

Далее следовали подписи. Степа принялся считать количество:

– Три... шесть... десять... двенад...

– Прочел? – гаркнул прокурор. – Заречный, как ты мог совершить преступление?!!

Степа положил лист перед прокурором и спокойно спросил:

– А где труп?

Пауза. Прокурор откинулся на спинку кресла, упираясь кистями рук в стол, долго смотрел на Степана. Куликовский тоже с нескрываемым интересом следил за Степаном и помалкивал. В кабинет влетела Волгина:

– Можно?

Она вся была полна решимости, наверняка на выручку примчалась. Степа, повернувшись к ней, изобразил несколько зверских гримас, означавших: молчи. Она не поняла, бросилась в защиту:

– Должна доложить, что Заречный не мог сделать то, в чем его обвиняют. Все это время он и я были вместе.

Степа подпер ладонью щеку и мысленно материл Оксану. Прокурор перебил ее:

– Капитан Волгина, я вас приглашал?

– Но... – не смутилась Оксана, однако договорить ей прокурор не дал:

– Сядьте! Предупреждаю: вы, капитан Волгина, пойдете как соучастница, раз все это время вы и он были вместе.

Оксана присела на краешек стула, выпрямив спину и сложив руки на коленях. В этот момент она Степе напомнила Марию Рубан. О, как люди похожи друг на друга! А прокурор тем временем вычислял, каким образом просочилась информация за стены его кабинета. О письме бомжей знала секретарша и два заместителя. Потом узнал Куликовский. Кто же из них растрепался? Ничего нельзя утаить даже в прокуратуре! Бардак!

Он бы еще долго рассуждал про себя об утечке информации, но в кабинет вошли двое в штатском. Один из них лишь покачал отрицательно головой. Прокурор сказал, что они могут быть свободны, а Степана спросил сурово:

– Заречный, где труп?

– Чей? – подался вперед корпусом Степа.

– Дурака валяешь? – был вне себя прокурор, однако марку невозмутимого начальника держал. – Где труп бомжа, которого ты застрелил?

– Вы верите вот этому? – указал глазами на письмо Степа. – Тогда ищите труп. Если я стрелял, в нем должны быть пули из моего табельного оружия, и ни из какого другого. Найдете – отвечу. Но я не стрелял. Честное слово.

– Да он муху не обидит, – вставила Оксана.

– Вас никто не спрашивает! – ледяным тоном отрубил прокурор. – Вы, Волгина, получите выговор с занесением в личное дело! Заречный, как ты объяснишь появление этой грамоты?

И он кончиками пальцев слегка подбросил письмо. Степа пожал плечами и развел руками, потом озабоченно уставился на петицию бомжей. Прокурора не удовлетворил ответ, он ждал более убедительных объяснений. Степа, не ожидавший подобного зигзага, лихорадочно соображал, что рассказать и в каком разрезе, дабы не получить нагоняй от Куликовского.

– Я участвовал, – тщательно подбирая слова, начал он, – в операции по выдворению бомжей с территории металлургического завода, но действовал законными методами.

– И что это за методы? – недоверчиво прищурился прокурор.

– Ну... вел с ними... разъяснительную работу, давил на совесть... конечно, пригрозил, что... в случае нападений на граждан им всем придется отвечать... И что тогда разбираться не будут, кто участвовал в нападении, а кто не... участвовал... Сказал, что лучше покинуть территорию завода, тогда у них не возникнет проблем. Я неправильно действовал?

Прокурор скрестил на груди руки, закинул ногу на ногу и с повышенным вниманием слушал сказку про агитку бомжей. Не верил. Ну и хрен с ним. Трупа не найдут, потому что его нет, Степе бояться нечего. Просто противно, что серьезный мужик верит каким-то ханурикам, а не ему.

– Да нет, ты все правильно делал, – сказал прокурор после длинной паузы, во время которой сверлил Степу взглядом. – Ладно, иди, Заречный. Постой. Ты понимаешь, что будет, когда найдут труп? Мы же проведем, обязаны провести расследование.

– Проводите, – сказал Степа беспечно. – Только трупа нет.

– Ты уверен?

– А то!

– Иди. Волгина, останьтесь, – приказал прокурор, когда Оксана вздумала без разрешения покинуть кабинет вместе со Степой.

В коридоре его окликнул Куликовский:

– Заречный!

Поравнявшись с ним, Куликовский вполголоса, сжимая кулаки, сквозь зубы проговорил:

– Ну, Заречный... я на тебя понадеялся, а ты бомжа грохнул? (Степа открыл было рот, чтобы оправдаться, да куда там!) Молчать, каналья! Где труп?

Семен Сергеевич едва не задохнулся от негодования. Степа выпалил:

– Как я могу сказать, где труп, если его нет? Не убивать же мне, чтобы угодить всем?..

– Кому – всем?! – зверел все больше Куликовский, но перейти на открытый крик, как у себя в управе, не рискнул. – Прокурор слов на ветер не бросает, следствие будет. Ту же Волгину назначит, а она дотошная баба, найдет! Она театральное дело разгребла за неделю! А мента ей раз плюнуть...

– Ну и пусть ищут, раз им делать нечего, – заявил Степа.

– Ладно, – процедил Куликовский. – Ступай. Стой. Что у тебя с Волгиной?

– Преступная связь, – нашелся Степа.

– Ходок, мать твою! Ну, смотри, Заречный...

Но, видимо, у Куликовского иссяк запас угроз, он вышел из здания прокуратуры, за ним Степан и быстренько смылся от греха подальше. Семен Сергеевич подозвал Луценко.

– Костя, я все знаю, где труп?

– Какой труп? – испугался Константин.

Натурально вытаращенным глазам Куликовский не поверил, только бросил:

– Иди, с тобой хочет прокурор поговорить.

– А че я такое натворил? – еще больше округлились глаза у Кости.

– Да не ты, а Заречный, – сказал Семен Сергеевич, однако Луценко ничего не понял, хлопал глазами и все. – Иди, иди.

А сам пошел прямиком в машину. Сел в машину к Толику, тот повез его в управу. Куликовский не сводил глаз с затылка Толика, намереваясь задать сакраментальный вопрос внезапно. Только сформулировать поточней надо, ведь наверняка эти три бандита в сговоре. Подъехав к управе, Семен Сергеевич, выходя из машины, вдруг обернулся к Толику и с ничего не выражающей интонацией сказал:

– Передай Заречному, чтобы труп спрятал понадежней.

– Чей труп?

– Ну, Заречный ведь одного бомжа в расход пустил... случайно получилось...

– А что, правда? А когда? – испугался Толик.

– А то ты не знаешь! – взбеленился Куликовский. – Ты разве не с ним был все это время?

– С ним, – кивнул Толик. – Только не помню такого, чтоб он в расход... Да не было такого! Клянусь любимой тещей, женой и детьми! Ой, Семен Сергеевич, я же новые слова подготовил. «Кашалот» – овсянка на аукционе. «Лизоблюд» – неделю не жравший. Нравится?

– Очень, – проскрипел Куликовский и зашагал в управу, думая про себя: «Кажется, трупа действительно нет. А если есть? Ну, Заречный, я тебя тогда... своими руками...»

А Толик тихонько проговорил ему в спину:

– «Беспредел» – космос!

И зарулил во двор управы, напевая. У него было хорошее настроение.

4

Вечером Степа, Яна и Оксана прогуливались по центральной улице. Он подробно рассказал Волгиной, откуда появилось злосчастное письмо. Она хохотала, не останавливаясь, а в заключение призналась:

– Ну, Степан, даже я в состоянии шока была. Ты почему не предупредил, что нельзя говорить о твоем участии в театральном деле? Я чуть не сдала тебя.

– Ой, не говори, сам чуть не умер на месте, когда ты влетела в кабинет. Куликовский высчитал бы из зарплаты бабки за бензин, а так – достает теперь завод, мол, верните затраченные средства. Хотя, может, и догадался, но вот увидишь, он выторгует новую машину. В этом смысле ему выгоднее думать так, как преподнесено.

– А прокурор в гневе, пообещал, что выведет тебя на чистую воду.

– Труп искать будет? – ухмыльнулся Степа. – Долго же ему придется искать, а труп... вон он, навстречу идет.

Действительно, к ним приближался Костя с красивой девушкой. Поравнявшись, Луценко попросил Степу отойти на минуточку. Сиял он при этом, как солнечный диск.

– Чего надо? – спросил Степа, когда отошли.

– Я анализы сдал! – радостно сообщил Костя. – Ни того, ни другого у меня нет!

– В смысле? – не понял Степа.

– Ну... – и Костя опасливо оглянулся на дам, затем заговорщицки прошептал: – Венерических болезней нет. Сегодня результат получил.

– А я тебе что говорил?!

– Знаешь, Заречный, – нахмурился Костя, – ты тогда так убедил меня, что потом обратные убеждения не того... не сработали. Да! Бабки мне вернули. Только две штуки. Остальные позже вернут. Говорят, я дал взаймы. А когда – не помню.

– Пьяный был до невменяемости, вот и не помнишь.

– Ага. Ну, я пошел.

Костя удалялся, что-то рассказывая девушке, наверное, подвигами хвастал, а Степа вернулся к дамам:

– Девчонки, зарулим в бар, а? Выпьем шампанского? К тому же согреемся, а то я что-то промерз.

– Я за! – подхватила Оксана. – Такое дело стоит обмыть. И не в бар, а в ресторан двинем. Только угощаю я. Не спорь, Степа, не спорь! Ты, можно сказать, сделал из меня героя дня. Лавры-то мне достались, я просто купаюсь в славе, чувствую себя артисткой.

– Да ладно преувеличивать, – подмигнул он.

У ресторана на ступеньках сидела нищенка. Она как раз подсчитала подаяния, сунула мелочь в карман и протянула руку к прохожим. Степа по привычке окинул ее взглядом, откладывая в памяти приметы. И вдруг его поразила рука – холеная рука, не знающая физического труда, чистенькие ноготки. У бомжей и нищих людей таких рук не бывает. Степа присмотрелся, а нищенка подозрительно опустила голову, явно пряча лицо с темными очками. Зачем ей солнцезащитные очки, темно ведь? Или она слепая? Но что-то знакомое в ней показалось...

– Девчонки, займите столик, я сейчас.

Оксана и Яна вошли в ресторан, а он почти вплотную подошел к нищенке. Она заерзала, затем встала, собираясь уйти. Тут-то он и узнал нищенку. Сраженный наповал, схватил ее за рукав старого пальто, вымолвив:

– Вы!!! Вы здесь?!!

– А что, запрещается? – агрессивно прошипела Люся Сюкина. – Я что, ворую?

Степа сначала растерялся, не зная, какие доводы привести актрисе, как сказать, что сидеть с протянутой рукой работающему и вполне здоровому человеку неприлично. Что это такое? Как это называется? Поэтому стоял молча, но не давая возможности уйти ей.

– Но почему? Почему?! – вырвалось у Степы.

– Дайте дорогу, – зло прошипела Люся.

Он не отступил. Люся не сняла очки, лишь поправила платок.

– А вы ведь воруете, – нашел он подходящие слова. – У тех, кто действительно живет на гроши, кто вынужден выйти на улицу просить милостыню, потому что есть нечего. Вы... вы не имеете на это права. Да, вы воруете у кого-то кусок хлеба...

– Да? – подбоченилась Люся Сюкина. – А ты попробуй, привлеки меня!

Больше ничего не удалось сказать, ничего, как ни подыскивал слова. Люсю не привлечешь, как и ее коллег, которые со спокойной совестью помогли уложить в гроб своих товарищей и не считают себя виноватыми. Степа отступил, дал дорогу Сюкиной. Та сделала несколько торопливых шагов, обернулась:

– А может, я получила роль нищенки! И чтобы вжиться в образ, мне надо на себе испытать состояние, когда сидишь с протянутой рукой.

– Однако деньги вы брали, – сказал Степа с брезгливостью.

– Подумаешь, десятку наскирдовала. Это не преступление. Сюда ходят те, кто тоже не горбом нажил состояние, не обеднеют. Так что нечего меня стыдить.

Она уходила по главной улице города в стоптанных мужских ботинках, в рваном платке и допотопном пальто, а Степа не мог оторвать глаз от убогой фигуры. Что это за люди? Да и люди ли? Может, по земле давно бродят мутанты или клоны, а человечество об этом не знает? Только вот какая печальная штука: Степа теперь всех артистов без исключения станет воспринимать через призму театрального дела. Наверное, это неправильно. Среди них наверняка есть и умные, порядочные, с достоинством... Хотелось бы верить, что есть...

– Степа, мы заждались тебя, – показалась в двери Яна.

– Иду, иду.

– Помнится, кто-то мне говорил, что следователь Волгина некрасивая, – напомнила Яна. – Вот врун!

– А что, красивая? Я не заметил. По мне, так красивей тебя нет.

– И подлиза! – констатировала Яна. – Ну, ты идешь?

– Иди, а то замерзнешь. Я следом...

Яна побежала в зал, а он еще раз посмотрел вслед Люсе, почти растаявшей в темноте. Но вот она, словно почувствовав на себе его взгляд, приостановилась, оглянулась. Лица ее было уже не видно в сумерках. Зато перед Степаном возникли неожиданно один за другим служители Мельпомены, но он не вспомнил отчетливо ни единого лица. Словно их покровительница закрыла покрывалом своих подданных от Степана, дескать, мое, не дам разгадать тайну.

– Собственно, какая тайна? – пробормотал он. – Это просто неудачники, собравшиеся в одном месте.

Он переступил порог ресторана, решив, что девчонкам о встрече не расскажет. Не хватало еще вечер посвятить неудачникам.

Content

Лариса Соболева
Коварство без любви

I. НЕ ХОТИТЕ ЛИ ГЛОТОЧЕК ЯДА?

1

2

3

4

5

6

II. А ДЕНЬ ГРЯДУЩИЙ ПРИГОТОВИЛ...

1

2

3

4

5

III. КОВАРСТВО

1

2

3

4

5

6

7

IV. ЛЮБОВЬ

1

2

3

4

5

V. ДЕСЯТЬ СОСЕН И ПЛЮС, ПЛЮС, ПЛЮС...

1

2

3

4

5

VI. КТО ЖЕ СЛЕДУЮЩИЙ?

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

VII. ТЕАТР ПОЛН...

1

2

3

4

5

6

7

VIII. ПОД ЗАНАВЕС: А ГДЕ ЖЕ ТРУП?

1

2

3

4