Лариса Соболева

Исповедь Камелии

1

Бессмысленно расходовать драгоценные нервные клетки. От похода в гости еще никто не умирал, разве что перепив до смерти. Так что осталось пережить эту неприятность как стихийное бедствие. Наверное, надо радоваться, что есть кому пригласить, к тому же общение – высшее благо, которое даровал... нет, не бог, а сатана! Сколько времени тратится на пустую болтовню, сколько негатива вызывают друзья-приятели мужа, которые так и не стали друзьями Софии. Главное, повод – обалдеть: просто так. Да, в гости зовут и просто так, без повода, вернее, повод – давно не виделись, пора водки попить. А если Борька надерется в стельку, тогда – стынет кровь! – ночевать предстоит в бедламе, ибо там веселятся до упора, пока не попадают замертво на кровати. В этом случае следующий день можно заранее вычеркнуть из жизни, потому что сонный человек не человек, а ходячая, тупая, ни к чему не пригодная биомасса.

– Заранее настроилась на скуку? – подметил Борька, выкручивая руль на крутом повороте, хотя даже не взглянул на жену. – Ты ж не знаешь, что там будет.

– Почему? Знаю, – с легким смешком сказала София. – Будет до жути весело: ворона пролетела – ха-ха, нечаянно лбами стукнулись – ха-ха, и без причин – ха-ха-ха. Умоляю, не напейся. Я хочу спать на своей кровати и на своей подушке, а не бодрствовать всю ночь у твоих друзей.

– Кто из нас зануда? – хмыкнул Борис. – Раз в год можно потерпеть.

– Год у тебя какой-то короткий, из одного месяца состоит.

Ворчание жены он пропустил, вытянул шею:

– Авария что ли?

Дорога шла от окраины в новый частный богатый район, по сторонам – деревья, за ними поля широкие и небо высокое, в общем, пейзаж унылый. Впереди у обочины стояли три машины, одна из них милицейская; несколько человек пассивно переговаривались между собой. Проезжая мимо, София увидела знакомого. Кстати, аварией и не пахло, поэтому она попросила мужа:

– Останови, Борька.

– Зачем?

– Останови! Там знакомые, узнаю, что случилось.

Он остановил. Когда София выходила, дал указание:

– Две минуты. – Затем недовольно пожал плечами. – На фиг тебе это?

– Надо, – заявила она, но, чтоб избежать вспышки гнева с его стороны, объяснила: – Сюжет обещали подбросить.

– Это сейчас так необходимо? – вскипел Борис. – Голова у тебя на что? Придумала б сама, делов-то!

– Борь, поезжай. Знаешь, нет желания резать колбасу и накрывать на стол, меня привезут на все готовенькое.

– Кто? Менты привезут? – с сомнением произнес он.

– Ты забыл? Я им помогла, они мои должники.

– Уж кто-кто, а менты себе долги прощают.

– Надежда умирает последней. Поезжай. – И захлопнула дверцу.

Пронесло. Видимо, Боря торопится к рюмке и разговорам по душам. София, погружаясь каблуками в снег, направилась к группе мужчин. На ее пути вырос молодой человек:

– Туда нельзя.

– Артем! – крикнула она, помахав рукой, чтоб тот ее заметил.

Вот кого София действительно рада видеть, а ведь при первой встрече приняла его за бандитскую морду. Собственно, Артем от известной категории личностей почти ничем не отличается, но к романтикам ножа и пистолета отношения не имеет. То есть имеет, только он за ними гоняется, выслеживает, ловит и тому подобное, короче, ведет жизнь детектива.

– Привет! – заулыбался Артем, подойдя. – Чего это тебя занесло сюда, да еще без шапки? Отойди, – оттолкнул стража.

С церемониями он не ладит, тем не менее, когда хочет, умеет быть и вежливым, и внимательным, и привлекательным. Да что там, – Артем защищал ее от маньяка с типичным самопожертвованием рыцаря, потом София его защищала, правда, делала это скорее из страха остаться наедине с чудовищем. В общем, сроднились. Иногда София ловила себя на том, что бессознательно хочет нравиться ему, бессознательно, потому что цели такой не ставила, это происходило само собой, вероятно, срабатывал природный женский инстинкт.

– Мимо ехала, вижу – ты руками машешь, вот и решила на огонек заглянуть, – ответила София, потом чуточку приподнялась на цыпочках, но Артем загородил собой весь обзор. – Что там у вас?

– У нас? – Он оглянулся, после чего с улыбкой развел руками. – Труп у нас.

– Да? Как интересно. А посмотреть можно?

– Чего на него смотреть? Труп он и есть труп.

– Тебе жалко?

– Нет, просто я помню, как тебя вывернуло в морге.

Было дело, но после того...

– А потом я привыкла, – напомнила София. – Покажи. Кто обещал мне сюжеты подбрасывать?

– Ладно, пошли, мы уже все осмотрели, – сдался Артем. – Только в сюжеты труп не пойдет, нет пока никакого сюжета. Предстоит долгий поиск убийц, а он не всегда заканчивается положительно.

– Так это убийство?

– Сама посмотри, но близко не подходи.

Труп мужчины лежал у лесополосы за бугорком, рот был открыт, словно этот человек умер, крича о помощи. Окровавленное горло со сгустками крови не давало четкого представления, как именно его убили.

София осведомилась:

– Чем его?

– Скорей всего, заточкой, – ответил Артем. – Воткнули в горло, потом завезли сюда. Следы колес на снегу отпечатались, а следов ног нет, значит, его выкинули из машины. Знаешь, что такое заточка?

– Знаю, в кино видела.

– Артем! – позвал его мужчина, эдакий колобок на ножках.

Если выстроить всех работников правоохранительных органов на одной площади, то в глаза бросится одна особенность: упитанность. Как при таких комплекциях наша милиция справляется с преступниками? Им же бегать приходится! Мужчина подошел, протянул портмоне, и, указав подбородком на труп, сказал:

– Его. В прошлогодних сорняках не сразу заметили.

София сунула нос прямо в портмоне, которое раскрыл Артем:

– Денег нет... Ух ты, права! Пробей его. – Артем протянул права мужчине. – Ну, теперь хоть узнаем, кто он, откуда, где был вчера...

– А его вчера убили? – спросила София.

– Ночью. Провалялся здесь весь день, за бугром спрятался. Думаю, валялся б и дальше, если б одному дальнобойщику отлить не приспичило. Сделал он свои дела в лесочке, а когда возвращался к машине, заметил труп. Загружаемся! – отдал он команду.

Труп упаковали в черный мешок и перенесли в машину, после еще немного побродили вокруг того места, где лежал убитый, в надежде отыскать что-нибудь полезное – не случилось. София понимала, что навязываться сейчас нехорошо, Артему без нее хлопот хватает, но не идти же пешком:

– Ты не отвезешь меня? Здесь недалеко...

– А куда ж я денусь, – не отказал Артем.

Сели в старую иномарку, он выяснил, куда Софию доставить; тронулись в путь. София практически улеглась на дверцу и наблюдала, как Артем вел автомобиль. Основная масса людей, включая Софию, – а она себя причисляла к основной массе – обладает несколькими качествами, которые выработались с годами, это и есть личная защита на все случаи. В зависимости что превалирует в той или иной ситуации, мы составляем мнение о человеке, но Артем выбивается из стандартов, в нем намешано всего и много, определить, какой он, невозможно. Вообще-то, на поверхности стандартный холерик, который подвержен сиюминутным импульсам и не стесняется выражать эмоций, что говорит о недостатке в воспитании. Но это все неважно, главное – можешь ли ты положиться на человека, а то ведь на словах все верные и преданные, но только на словах.

– Как успехи? Пишешь свои детективы? – завязал диалог Артем.

– Начинаю и бросаю, – вздохнула София. – Не идет, не хватает чего-то необычного... Ай, ладно. Скажи, это возможно – найти убийцу? Кстати, ты говорил «предстоит долгий поиск убийц», значит, этого мужчину убил не один человек.

– Да черт его знает, сколько их было. Гадать не имеет смыла, но думаю, парочка поработала. С этим трупом легче разобраться, а вот о первом вообще ничего не известно, лежит в морге и дожидается, когда за ним придут.

– Первый? То есть был еще один убитый?

– Угу. Тоже в горло, тоже его скинули у лесополосы, правда, в другом районе, но документов при нем не было. А след от женского каблука-шпильки был, всего один. Второй ноги не нашли, поэтому не факт, что след оставила сообщница убийцы. И оба трупа одеты весьма неплохо, выше среднего достатка, заметила?

– Ну, первый труп я не видела, а этот действительно одет очень прилично. Когда убивают подряд нескольких женщин, то убийцу называют маньяком. В данном случае убивают мужчин и, как я поняла, почерк один...

– То, скорей всего, это грабители, – закончил Артем, смеясь.

– Почему смеешься?

– Ты так серьезно рассуждала...

– Это смешно? – обиделась София.

– Нет, что ты! Правильно рассуждала: почерк один.

– Не издевайся. Мне интересно, почему преступники избирают один способ убийства, а не разные?

– Что попало в руки, тем и убивают.

– Попало в руки – когда спонтанно, на бытовой почве, – возразила София. – А если двух человек находят в разных местах, но убиты они одинаково, то это спланированное преступление, я права?

– На сто процентов. Смотри, где остановить.

– Еще чуть-чуть... – отвлеклась София от убийц. – Стоп! Уф, как не хочется идти на пьянку.

– Не ходи, – дал он разумный совет.

– Не могу. – На этот раз вздох оказался протяжнее, следовательно, тяжелее, чем когда речь шла о застое в творчестве. София не выходила, он не глушил мотор и не выгонял – умеет быть вежливым. – Артем, можно я посмотрю, как вы будете искать убийц?

– Посторонним вход воспрещен, – пошутил он.

– Это я посторонняя?! – возмутилась София. – Значит, когда маньяка на меня ловили, я не была посторонней, а сейчас... Где, скажи на милость, мне набраться опыта и знаний, чтобы правдоподобно написать детективную историю?

– Ты ж про девятнадцатый век пишешь, там все было иначе, чем у нас.

– Принцип все равно один. Ну, пусть мне твой начальник выпишет удостоверение... ммм... внештатного сотрудника.

– Иди к нему и выбивай себе удостоверение.

– И пойду. Думаешь, легко от меня отделаешься?

– Что ты, София, я мечтаю видеть тебя каждый день, особенно на работе.

– Иронизируешь? – фыркнула она. – Два похожих убийства – это не бытовое преступление, не уличные разборки, в них есть интригующая нота.

– Ты выдаешь желаемое за действительное, а на самом деле таких убийств в каждом городе полно.

– Это с твоей точки зрения, а мне интересен процесс поисков.

– Мы можем год искать и не найти.

– С тобой трудно спорить, – заметила она. – Все, я пошла на пьянку, а завтра, вот увидишь, решу проблему в свою пользу.

София вышла из авто и побежала к воротам, нажав кнопку звонка, вспомнила, что забыла в машине перчатки, но Артем уже уехал.

Застолье было в разгаре, все светились беззаботностью, впрочем, люди здесь собрались успешные, которых не беспокоил завтрашний день. Разговоры завертелись вокруг Софии, вернее, вокруг ее нового занятия – писательства. Всех жутко интересовало: с чего это вдруг она взялась за перо, то есть за клавиатуру компьютера. Что тут ответить? Только правду, а она прозаичная:

– Папа идею подкинул.

– Что пишем? – осведомился Бурлак, большой начальник.

– Чтиво, – скромно ответила София, бросив немой укор Борьке, – обещал же не трепаться! А он, плюя на бунт в ее глазах, дополнил:

– Она пишет про бабушку, которая жила в девятнадцатом веке и раскрывала стра-ашные преступления.

Нет, Боря не горд за жену, его фраза насквозь пропитана сарказмом.

– А бабушка была следователем и работала в прокуратуре? – проявила полную некомпетентность в вопросах истории Мила, жена Бурлака.

– Нет, она была графиней, – протянул Борька, словно бабушка работала прачкой, а жена выдает ее за аристократку. София начинала злиться.

– Сейчас послушаешь, у всех родственники то графы, то князья, – с безотносительным смешком сказала хозяйка дома Камилла. – А куда делся пролетариат, осчастлививший мир революцией? Кого же тогда истребляли?

– Ну, не повезло мне с родственниками, не отказываться же от них, – развела руками София. – Из пролетариев прижился в нашей семье один Борис.

К счастью, муж увлекся беседой с соседкой по столу, иначе его развезло бы на часовую лекцию о происхождении, которым он гордился – дед был рабочим, отец – партийным работником. Но тему продолжили другие, наперебой рассказывая о своих предках. София часто думала, что в последнее время большинство людей буквально заболело генеалогией. Конечно, человек должен знать свои корни, это не дает ему снизить личную планку до обывательского уровня, делает ответственным за поступки и, если угодно, помогает не упасть в грязь лицом в тяжелых ситуациях. Но разговоры свелись к примитивному хвастовству: мол, и мы не лаптем щи хлебали; слава богу, хоть литературу отставили.

Мужчины вышли покурить во двор, женщины отправились на кухню – тоже покурить под чашку кофе. Некурящая София последовала в дамский кружок. Зря это сделала, Камилла, закурив тонкую сигарету, спросила:

– Книга вышла?

– Вышла, но я ее не получила, – ответила София.

– И много денег платят за книжки?

– Мало.

– Зачем же тогда писать? – рассмеялась Камилла.

– Отстань от нее, не все измеряется деньгами, – подала голос Дина. – Соня молодец, младше нас всех, но утерла нам нос. Книга не где-нибудь вышла, а в Москве. Уже это достойно уважения и восхищения, но никак не насмешек.

В тоне Дины не слышалось раздражения, но оно чувствовалось, и лицо выдавало внутренний разлад. София озадачилась: что это с ней, чем обусловлен протест? Дина – юрист, держать марку непробиваемой леди умеет, в споры не вступает никогда, ей разборок в судах хватает.

– Бог с тобой, – заворковала Камилла. – Я рада за нее. Кстати, Соня, почему ты так задержалась? Самое интересное пропустила.

– Труп встретился по дороге, – ответила она.

– Труп? – рассмеялась Камилла, она очень смешливая, но смеется натянуто, неискренно. – Откуда он взялся?

– Просто лежал, убили мужчину. А мой знакомый работает в уголовном розыске, позволил на него посмотреть.

– Бедная, – снова засмеялась Камилла. – Тяжелую стезю ты избрала: смотреть на убитые трупы, думаю, противно.

– Одним козлом меньше стало, – гася сигарету, безжалостно сказала Дина и встала. – Я б с удовольствием вышла ночью на дорогу отстреливать мужиков.

Она ушла, София подняла брови:

– Что с ней?

– Хм! – игриво опустила ресницы Мила. – Застукала Лелика с бабой. Подумаешь, трагедия! Они все одинаковые, стоит им чуть-чуть подняться и послушать хруст купюр в кармане, сразу бегут за удовольствием на стороне. Нам остается идти по их стопам и щедро дарить им рога. Ради этого не грех и на панель выйти. Должна заметить, что любовь красит даже дурнушек, а в нашем возрасте – тебя, Соня, я не имею в виду, – это путь к омоложению.

Муж, конечно, не пьяница, но набрался прилично. София все равно потянула его домой. Когда Боря под большой мухой, его нескончаемо несет на подвиги. Он решил, что в норме, и уселся за руль, раз уж жена настаивала на отъезде. Начались уговоры: да останьтесь, куда ехать в этом состоянии, вас никто не гонит. София была непреклонна: мол, есть элементарный выход – вызвать такси. На чем она и настаивала. Да куда там! Ни один осел не сравнится с упрямством Бори, а она в такие моменты сатанела, только врожденное чувство равновесия, сглаживающее острые углы в отношениях, не позволяло перевести спор в конфликт.

– Скорость десять километров в час, – поставила она условие, садясь рядом с упрямцем, про себя же решила поступить на курсы вождения. – Если тебя остановят, ты лишишься прав на веки вечные.

– На меня ни одна полосатая палка не поднимется, – пробубнил он, заводя мотор. – Я же купил номера.

– Поэтому аварий и полно – покупают права, номера...

– Не зуди, а то не поеду.

– Можешь остаться, я на такси домой вернусь.

– Домой или еще куда заедешь? Кто, кто тебя подвозил? (Борис не допрашивал, а цеплялся). Этот... который от маньяка сторожил?

– Допустим, он.

– А не допустим?

– Боря, снизь скорость. А не допустим – не он.

Живя с Борькой, София научилась говорить так, что не поймешь, где правда, а где ложь. Муж обычно выбирал ложь, она почему-то ему была ближе к сердцу. Но если раньше София физически ощущала груз лжи, то теперь охотно и без нравственных мучений выдавала мужу очередную порцию вранья.

– Где пропадала так долго? – доставал ее Борис. – Тебя ждали, а ты приехала через полдня...

– Через два часа, – внесла уточнение София. – Борь, тот кто ревнует, неверен сам, потому что судит по себе.

– Не понял?

– Завтра объясню.

С горем пополам добрались. София долго не могла заснуть – мысли бродили вокруг сюжетов, которые она почерпнула из писем бабушки, но ни один из них не годился на второй роман.

Выспаться не удалось: муж разбудил, требуя завтрак. Конечно, у него есть руки, соорудить бутерброд он в состоянии, но Боря не привык возиться на кухне, к тому же любит завтракать в компании. София разогрела мясо, затем уселась напротив, подперла щеку кулаком и дремала.

– Зачем мне жена, которая спит на ходу? – сквозь дрему долетел до нее обиженный голос мужа.

– Замени жену, – сонно посоветовала София.

– Я подумаю. – Кинув вилку на стол, Борька ушел в прихожую.

Вот так на пустом месте он то ревнует, то психует. София не бросилась за ним, извиняясь за нанесенную обиду, в конце концов, если ему нужен повод к ссоре, то пусть им станет ее безразличие к его настроению. А Софии на самом деле все равно, чем обернется невнимание к господину мужу. Между прочим, он может неделю не разговаривать непонятно из-за чего – ужас! В его понимании дом – это когда Борьке хорошо, при том неважно, каково в его доме остальным. Кстати, раньше София жутко переживала, когда он уходил обиженным, наверное, была безумно в него влюблена. Но прошло время, прошло и безумие, любовь переродилась в привычку, муж заменил ребенка, а это не одно и то же...

Боря открыл дверь на кухню, чтоб сказать последнее слово:

– Ты очень изменилась с тех пор, как напечатали твою книгу.

Интонация ругательная, негатива море, брови сведены от гнева. Вдобавок, фраза пропитана обвинением и незакончена. София произнесла окончание:

– Я заболела звездной болезнью.

Он захлопнул дверь. И ладно. Правда, осадок неприятный остался, такой же, какой был, когда Борька уходил, поджав губы из-за пустяков, а она неслась за ним, чувствуя себя без вины виноватой. Сегодня София сама себя не узнавала: может быть, Боря и прав, она изменилась, почувствовав почву под ногами и прежней – женщиной в тени мужа – быть не желала. Борька обязан считаться с ней и ее интересами, но... М-да, всегда существует подножка: вроде бы все отлично, супер, НО! Однако по сему поводу страдать не стоит, ибо разоблачающее «но» живет абсолютно между всеми людьми и не позволяет им приблизиться к идеалу, наверное, чтоб не угасло стремление к совершенству. Только далеко не всем удается выдержать испытания. Последнее время и София задумывается: зачем ей это нужно? На данный вопрос лучше не искать ответа, он может не понравиться, а сейчас пора вернуться к планам на день. София торопливо одевалась, собираясь напроситься «постоять в сторонке», и вряд ли ей откажут.

2

София почти бежала за Артемом, ставя его в известность:

– Разрешил. Да-да, разрешил. Мало того, Ким Денисович предложил мне поработать этим... как его... м... в пресс-службе, вот! Мое образование позволяет, правда, зарплата маленькая, но я согласилась.

– А как же твой книжный магазин? – бросил Артем на ходу.

– Хм! Я ушла оттуда перед Новым годом. Не понимаю, чем ты недоволен?

Он остановился, руки поставил на бедра и чуть не съел Софию:

– Ты мне будешь мешать.

– Чем?

– Присутствием! – рявкнул Артем, затем пошел дальше. София не ожидала, что он окажется несговорчивее начальников.

– А я довольна! Даже не предполагала, что так повезет, – не отставала от него она. Наконец применила тактику бабушки Марго – лесть: – Артем, ты же не злой, почему хочешь таковым казаться? Я думала, мы друзья...

– Ну, вот что, подруга, – снова остановился он. – Начальник разрешил? Вот и не приставай ко мне. Но учти: раз ты из пресс-службы, будь добра, ни звука не произноси, обращайся по форме.

– По какой форме? – захлопала глазами София.

– Капитан мое звание, так и обращайся.

– Тут никто не обращается по форме...

– А для тебя особые привилегии.

– Ну, ладно, буду...

– Есть. Надо говорить: есть, товарищ капитан.

– Издеваешься?

– Немножко, чтоб служба медом не казалась, – ухмыльнулся Артем. – Тебе дай волю, ты тут все с ног на голову поставишь.

– Ну и плохого же ты обо мне мнения!

– Просто я помню, какая ты инициативная.

Ой, сколько напора, сколько иголок – с чего бы это? Может, причина совсем в другом? Иначе как объяснить перепады? То он рад видеть Софию, то не хочет ее присутствия и злится. На кого злится? Не на себя ли?

– Чего ты улыбаешься? – процедил Артем.

– Юпитер сердится, значит, он неправ, – резюмировала София. – Артем... э... товарищ капитан, работа с тобой мне поможет, я же полный дуб. Сама не знаю, как первый роман получился. Ким Денисович с начальником и то вошли в положение, а ты... Пожалуйста, Артем, не будь занудой!

А деваться-то ему некуда, он ведь тоже подчиненный. София побежала оформляться на работу.

К концу дня она просмотрела фото с места нахождения первого трупа, который обнаружили в кювете, а также подробно изучила отпечаток каблука и нечеткий след ступни. Что удивительно, других следов вокруг трупа не имелось, словно неизвестная персона спустилась с неба и встала на одну ногу, каблук которой погрузился по самое основание в подмерзшую землю – снега неделю назад не было. Разумеется, след – от женского сапога на шпильке, но кому он принадлежал – случайной женщине или сообщнице?

К вечеру стали известны результаты вскрытия второго трупа. Перед убийством он выпил и неплохо поел, а вот рука, проткнувшая его горло и горло мужчины-предшественника, действительно скорей всего одна. Эксперт подчеркнул особенности смертельного ранения – удар нанесен снизу вверх и чуточку вбок. Отсюда можно предположить, что убийца был ниже ростом и находился в момент удара справа от жертвы, как и в первом случае. А самое главное – оба удара нанесла слабая рука, следовательно, это либо мужчина хлипкого телосложения, либо... женщина. Правда, с мотивами полная неясность, но это пока, как надеялись.

Личность второго убитого установили быстро: Зимовец Герман Олегович, сорок лет, преподаватель института, женат, отец двоих детей – сведения дали в институте по телефону, так же сообщили домашний адрес.

София успела все, даже составить подборку для городских газет о происшествиях – три квартирных кражи (одну раскрыли за час, ибо грабителем оказался сосед-пьяница), одно разбойное нападение и мелкие хулиганства. Решено было дать фото первого убитого на телеканалы, возможно, его опознают, увидев на экране телевизора, ведь заявлений о пропаже мужчины ни в одно отделение не поступало, а родных найти надо. Так и пролетел день, София вышла на улицу, ее встретила ночь, хотя, еще вечер. Вдруг перед ней затормозил автомобиль, открылась дверца.

– Садись, подружка.

София упала на сиденье, сняла капюшон и мотнула головой, растрепав волосы – так она эффектней выглядит. Артем резко тронул авто с места, спросив:

– Как тебе первый рабочий день?

– Устала зверски. Но мне нравится. А ты, товарищ капитан, отошел от недавней злости?

– В неформальной обстановке можешь обращаться ко мне по имени, – разрешил он, посмеиваясь.

– Благодарю за снисхождение. Каждый день будешь отвозить меня домой?

– Это зависит от твоего поведения.

– Ого! – хохотнула София. – Мрачные у меня перспективы. Боюсь, угодить тебе не сумею. Артем, как будешь искать убийцу? Это же невозможно.

– Ну, я не один работаю. А искать будем... как бог на душу положит. – Он покосился на нее и усмехнулся, увидев удивленно распахнутые глаза. – Не веришь? А так и будет. В нашем деле удача играет большую роль. Первое – завтра поговорю с женой Зимовца.

– А можно я немножко тебе помешаю своим присутствием?

– У тебя своей работы полно.

– На самом деле немного, справлюсь. Так можно?

– Лучше потом расскажу.

– Почему ты не хочешь сделать мне маленькое одолжение? Между прочим, я тебе жизнь спасла...

– Я тебе тоже.

– Тем более. Мы же почти родственники.

– Ха! Родственница нашлась! Ладно, поедешь со мной, но с начальством сама договаривайся.

– Запросто! Артем, ты чудо. Спасибо за доставку.

Она открыла дверцу, поставила одну ногу на тротуар...

– София...

– Да? – обернулась она. Артем протянул ей перчатки. – А я про них забыла... (Она ухватила перчатки, но он не отдавал). Что-нибудь еще?

– Знаешь, милиция не место для таких, как ты.

– Для каких – таких?

Артем сморщился, показывая ей тяжелый мыслительный процесс, который шел в его голове, наконец, улыбнулся:

– Не смогу объяснить, я ж не литератор.

– Значит, сам не знаешь. Пока.

Борьки не было дома, София, скинув шубку, кинулась к компьютеру. Она напишет шедевр... ну, если не шедевр, то увлекательное чтиво, главное – воображение разбужено.

Новый роман

Сонная тишина опутала город. Ни одной живой души, лишь скрип колес нарушал покой. Вдоль улиц высвечивались фонарные столбы.

Она! Сердце Елагина дрогнуло, разгоняя вскипевшую кровь по жилам. Он узнал ее со спины, хотя никогда прежде не видел.

По пустынной мостовой шла женщина в синем с опушкой из меха жакете и в красной юбке, которая в световых пятнах фонарей отливала темным. С ее шляпы на спину струились два длинных и черных страусовых пера, вздрагивавших в такт шагам, как нечто живое. Она неторопливо шла по нескончаемо длинной улице, шла бесшумно, исчезая в темноте, когда проходила световое пятно, и вновь возникая, подходя к следующему фонарю. В ее поступи чувствовалась уверенность, будто она царица города, вышедшая проверить, крепко ли он спит.

А вокруг никого – она и глубокая, полная безмятежного покоя ночь. Ночь конца октября, подернутая туманом, сырая и темная. Ночь, она и Елагин Афанасий Емельянович, потомственный купец, пустившийся на поиски неуловимой, окутанной легендами незнакомки. Вот уже две недели почти каждую ночь он искал ее и нашел.

– За ней! – приказал Елагин извозчику.

Вдруг под следующим фонарем она не появилась. Извозчик придержал лошадь, Елагин соскочил на землю и заозирался, мечась по улице. Куда она подевалась? Была и – не стало...

Маргарита Аристарховна, оттанцевав польку, чуть задыхаясь, подлетела к мужу, который с высоты своего роста недовольно покосился на нее. Статский советник граф Ростовцев Николай Андреевич, тридцати восьми лет от роду, был поистине величественен, аристократ от кончиков волос до кончиков ботинок. Красивый, элегантный и строгий, он всегда держался с завидной уверенностью, не позволяя себе суеты ни в чем.

Зато жена – полная противоположность: непоседлива, эмоциональна, что никак не соответствовало ее положению. Она хороша собой – миниатюрная, с девичьей фигурой, с великолепными зеленоватыми глазами и каштановыми волосами, но... Глядя на нее, можно подумать, будто она юная девица – из тех, кто всячески протестует против традиций. За семь лет супружества она утомила его непредсказуемостью, это не женщина, а вулкан, – никак не остепенится. Она забывала, что уже немолода – двадцати пяти лет от роду, носилась, будто юная особа, примерно, как в этот вечер на балу. Не так давно она вернулась из имения брата, где провела все лето с сыном, вернулась неузнаваемой – задумчивой, тихой. Николай Андреевич обрадовался, видя в жене перемену, и предположил, что на нее благотворно повлиял старший брат. Но стоило ей попасть на бал... Да на лице Марго ясно обозначено, чем заняты ее мысли, – куда это годится? Она даже танцевала, не скрывая удовольствие, получаемое от танцев, чем и вызвала недовольство мужа. Воспитывать жену бесполезно: последует вспышка гнева с ее стороны, затем ссора. Он не любитель потрясений, однако, выговор непременно сделает, когда они приедут домой.

– Николя, ты говорил с Виссарионом Фомичом?

Ну вот, в глупенькую головку жены пришла новая безрассудная идея, вызвав чуть ли не нервный тик у Николая Андреевича.

– Марго, ты хочешь поднять нас на смех?

Он сказал это, придав голосу шутливый оттенок, но по сути налагал запрет на причуду жены. Но Марго запретить что бы то ни было – легче луну достать с неба. Она из упрямства будет добиваться цели, – и это раздражало. И точно: вздернула остренький нос, зеленые глаза потемнели – они-с изволили разгневаться.

– Я тебя никогда ни о чем не прошу, – заговорила она опасным тоном, сулившим выяснение отношений, разумеется, дома. Неожиданно Марго заносчиво усмехнулась: – В таком случае, просто представь меня ему. (Муж нахмурился.) Представь, – требовательно повторила она.

– Изволь, дорогая, – процедил он, предлагая руку. Все, терпение окончательно лопнуло, но Николай Андреевич не подал виду.

Виссарион Фомич – начальник сыскной полиции, туда-то и мечтала проникнуть Марго. Приближаясь к Зыбину, она подавила волнение, в уме выстраивая тактику своего поведения. Она собиралась поставить его в положение, когда он, в силу своего воспитания, не сможет отказать.

Шестидесятилетний Виссарион Фомич – невысокий, очень тучный человек с мясистым и крупным носом, маленькими глазами, густыми бровями и толстыми губами. Редкие седые бакенбарды, достающие до плеч, делали его смешным, как и выступающий живот, – эдакий сказочный гномик. Однако гномик, по слухам, бывал зол и груб, ругался при подчиненных, как извозчик. Тем не менее он славился умом и пользовался уважением.

– Позвольте вам представить, Виссарион Фомич, мою жену Маргариту Аристарховну, – сказал Ростовцев.

Толстые губы Зыбина расползлись в улыбке, он поцеловал ручку даме и заворковал басовитым голосом:

– Весьма польщен, ваше сиятельство.

– Ах, Виссарион Фомич, давно мечтала с вами познакомиться. – Марго взяла его под руку и увлекла на променад по залу, сделав незаметный знак рукой мужу: мол, свободен. – Я столько слышала о вашем умении, о вашей находчивости, смелости и уме, что засомневалась: неужто все эти достоинства уживаются в одном человеке?

– Эдак я распухну от важности, да и лопну, – пошутил он. При всем при том слова молодой женщины согрели ему душу.

О, лесть, чудотворнейшая вещь, главное, чтоб не была она фальшивой и произносилась вовремя. Марго умела пользоваться лестью, преподнося ее с искренностью и к месту. Она поставила задачу произвести хорошее впечатление на Зыбина, иначе он откажет. Рожденный в начале столетия, это был человек старой закваски, не принимавший новшеств стремительно летящего века. Например, не благоволил к женскому полу, рвущемуся к равноправию, а в его доме, по слухам, царил домострой во всей красе средневековья. С ним следовало держать ухо востро и ни в коем случае не настроить его против себя, в то же время нельзя уронить и своего достоинства. Марго спросила:

– Скажите, Виссарион Фомич, сыскное дело слишком трудное?

– Хм, – слегка пожал он плечами. – По-разному случается. Бывает, дело кажется наипростейшим, а тратишь на него месяцы. А бывает, в три дня находим преступника-с.

– Вы находите, – уточнила она, опять польстив ему.

– Под моим началом, ваше сиятельство, много людей трудится, все они, так или иначе, мне помогают.

– Не скромничайте, вы стали легендой. (Он все же покраснел от удовольствия.) А что в городе, много ли совершается преступлений?

– Пока затишье, – кратко ответил он. – Так, мелкие кражи да всякие негодяи бомбами кидаются.

– М-да, бомбы – это ужасно, – озабоченно вздохнула Марго. – Недавно возле нас взорвалась извозчичья коляска.

– Знаю-с, один негодяй смастерил бомбу, вез ее на извозчике, а она возьми да и взорвись. Повезло тому, кому эта бомба предназначалась.

– А нельзя ли взглянуть одним глазком, как вы работаете, сударь? – пошла в открытую Марго.

Он приостановился и посмотрел на нее, не скрывая изумления, затем сказал уже другим тоном, более официальным:

– Весьма странный интерес, ваше сиятельство.

И совсем не странный. У брата в имении она столкнулась с редкой историей, связанной с убийствами, казалось бы мистическими. Местная полиция с ног сбилась, а Марго сначала из любопытства вмешалась, потом увлеклась, а после остановиться уже не могла, так как и брат оказался в опасности, можно сказать, она одна раскрыла чудовищные преступления. Об этом муж не знал, она не посвятила его. Но, вновь столкнувшись со скукой и днями, как капли воды похожими друг на друга, она надумала хотя бы понаблюдать, как трудятся в следствии. Ей нужно было занять себя, потому что имелась еще одна причина, о ней Марго старалась не думать, очень старалась.

– Возможно, странный, – задумчиво произнесла она. – Но так хочется посмотреть на необычных людей, которые живут без славы, а дело делают огромное, нужное.

– Неужто вам нечем заняться?

– Ну, разумеется, есть, – мило улыбнулась она. – Наряды, драгоценности, сплетни. Чем не занятия?

– Фортепьяно, – подсказал он, не уловив иронии в ее словах, или прикинулся, будто не уловил.

– Стало быть, вы мне отказываете? – Она умела поставить собеседника в затруднительное положение.

Марго явно испортила Зыбину настроение, он, находясь перед выбором – отказать или удовлетворить каприз, насупился, выпятил вперед толстые губы. Жене статского советника отказать нелегко, про себя он посетовал, что мужья распустили жен, вот те и суют остренькие носики в чужой огород. Пожалуй, следует отказать, но учтиво, с прелюдией:

– Отчего же, сударыня...

– Благодарю вас! – слишком живо отреагировала Марго, раскусив его тактический ход, который он не успел осуществить. – Вы удивительный человек. Нынче не всякий отнесется с уважением к интересам дамы, а вы... вы другое дело.

Опять лесть. И он раскусил ее, потому что уже не распух от удовольствия, а прибегнул к запугиванию:

– Однако, ваше сиятельство, вы паче чаяния в обморок упадете, коль увидите, к примеру, кровь. А трупы так и вовсе безобразные встречаются, после ночами даже приставам снятся.

Кого напугать решил – Марго?

– У меня нет привычки падать в обмороки, да и трупов я не боюсь, – не оправдала она его надежд. – Значит, договорились, Виссарион Фомич? Едва случится тяжкое преступление, вы тотчас пошлите за мной. Не волнуйтесь, я только в сторонке постою да погляжу, вам не помешаю.

– Добро, сударыня, – недобро нахмурился он.

Ростовцев удалился в комнату отдыха, где находились одни мужчины, которые тоже любили посплетничать не менее женщин, однако называли это «беседой в узком кругу». Круг действительно был узок, по чистой случайности в комнате отдыха собрались приятели Ростовцева, в очень незначительном числе, – трое. Возраста примерно все одного, кроме Баенздорфа, который был старше лет на пятнадцать, а то и более. Войдя, Николай Андреевич услышал последние фразы, произнесенные Белевым:

– А привлекает загадка. Она почти неуловима, таинственна и далека.

– О чем речь, господа? – полюбопытствовал Ростовцев.

– Вы разве не слышали о таинственной незнакомке, взбудоражившей мужчин? – ответил вопросом на вопрос самый молодой – тридцатилетний Казарский.

– Не слышал, – сказал Ростовцев, опускаясь в кресло.

– В городе объявилась женщина, кто она – никто не знает, – говорил Белев, при том глаза его блестели азартом, как за ломберным столом. – Гуляет по улицам ночами и, представь, ее можно взять на ночь.

– Ах, так это уличная девка! – презрительно бросил Ростовцев.

– Не скажи, – протянул сорокалетний отец семейства Белев, отличавшийся тихим голосом, тихим характером и тихими манерами. – Она не уличная девка, она уличная богиня. Один мой знакомый провел с нею ночь и говорит, что ничего подобного с ним в жизни не случалось. Пардон, мы здесь в тесном кругу, оттого позволю себе говорить откровенно. Она... – Он еще понизил голос, перейдя на полушепот. – Она не просто отдается, словно дешевая девка, она любит в это мгновение и страстно желает мужчину. Представь, что из этого следует.

– Ловко и умно разыгрывает страсть, – отнесся скептически к восторженным словам Ростовцев. – Деньги берет?

– Берет, – кивнул Белев. – Но не каждого одаривает собою.

– Что значит – не каждого? – спросил Ростовцев.

– Не со всяким пойдет, лишь с тем, кто ей по нраву придется. – Пренебрежительный ответ принадлежал Баенздорфу. Кажется, он тоже не увлекся слухами о девице легкого поведения.

– Да-с, господа, не с каждым, – подтвердил Белев и мечтательно продолжил: – Думаю, возраст играет в ее выборе роль. Она изысканна, трепетна, с упругим молодым телом. Почти не говорит, а коль говорит, то шепотом. Не велит зажигать огня, все происходит в темноте, но, господа, эта женщина знает толк в любви.

– Помилуй, может она дурнушка, – захихикал Баенздорф. – Оттого и любит темноту, чтоб никто не увидал, как она безобразна.

– Ошибаетесь, – с жаром, что вовсе не соответствовало его репутации тихони, возразил Белев. Так на то и поговорка: в тихом омуте черти водятся. – У нее нежное лицо, губы, что лепестки, руки, словно...

– Ты, друг мой, знаком с ней? – ехидно спросил Баенздорф.

Ростовцев спрятал усмешку за наклоном головы, но его усмешка предназначалась Баенздорфу, которому осталось лишь вспоминать о сладком грехе, оттого он исходил желчью.

– Нет! – воскликнул Белев, а все пришли к выводу, что он успел отведать разврата. – Мой знакомый рассказывал, я всего лишь передаю его впечатления.

– Где ж она бывает? – задумчиво произнес Казарский, будто собирался немедленно кинуться на поиски девицы.

– Отыскать ее весьма затруднительно. Мой знакомый охотился за нею три недели, – ответил Белев со вздохом сожаления. – Но был вознагражден сполна. Говорит, дама горяча, а фантазии ее безграничны. Вы меня понимаете?

– Будет вам об уличной гризетке весь вечер толковать.

Ростовцев огляделся по сторонам. В дальнем углу, в кресле, закрытый тенью, сидел еще один мужчина – Долгополов. Николай Андреевич не был дружен с ним, а тут такая интимная тема, которую прилично обсуждать лишь с приятелями, да и то не со всеми. Долгополов продолжил тоном женоненавистника:

– В домах терпимости подобных женщин не перечесть. Эта отлична лишь тем, что умна. Как завлечь мужчин? Создать ореол загадочности, скрываться в темноте, тем самым притягивать даже господ, чтоб они платили ей больше, нежели в публичных домах. Загадки стоят денег.

Ростовцев хотел встать и уйти, но тему сменили. Николай Андреевич заметил, что дух прежнего разговора остался, так как присутствующих отличала рассеянность, будто мыслями они находились где-то на улице.

Тем временем Марго, оттанцевав с юным кавалером, который приглашал ее уж четвертый раз и порядком надоел дурацкими комплиментами, нашла повод от него избавиться. Увидев Долгополову, извинилась перед ним и подплыла к ней:

– Добрый вечер, Прасковья Ильинична.

– Ах, это вы, Маргарита Аристарховна, – улыбнулась та.

От наблюдательной Марго не ускользнуло, что Долгополова грустна, и это на балу! Когда-то она слыла первой красавицей и довольно долго удерживала корону. По ней сходили с ума, из-за нее стрелялись, но она была преданна мужу, который, женившись на ней, вытащил ее из нищеты. Ранее Прасковью Ильиничну отличал веселый нрав, а порочных связей за ней не числилось, как бы сплетники ни старались ее уличить. Не присущая Долгополовой грусть удивила Марго, хотя чему удивляться? Прасковье Ильиничне сорок два, считай, старуха, хотя она и сохранила красоту, на свои года не выглядела, да только в этом возрасте все одно – не до веселья.

– Отчего вы грустны? – спросила Марго.

– Разве? – Женщина сменила маску на более светлую. – Я немного задумалась.

– О чем же?

– О том, как скоротечно время. Кажется, еще вчера я блистала на балах, а нынче... Ах, время, жестокое время.

Она остановила взгляд на нынешней первой красавице – Нагоровой. Так смотрят матери на выросших детей – с печалью и нежностью. Статная, юная и прекрасная Нагорова танцевала в центре зала, но от нее веяло царственной прохладой и надменностью, она знала себе цену и собралась в Петербург, где женихи более высокого полета.

– Хороша, глаз не отвести, – произнесла Марго.

– Хороша, – без зависти согласилась Прасковья Ильинична и перевела взгляд на нее. – Вы, Маргарита Аристарховна, ничуть не хуже, к тому же в вас есть шарм, а без этого красота наполнена пустотой.

– Благодарю вас.

– Не стоит, я не комплимент сказала, а правду.

Их общество разбавили две дамы, одну из них – Вики Галицкую – Прасковья Ильинична по неизвестным причинам не жаловала. Показать свое отношение – верх неприличия, Долгополова и не показывала, была сама приветливость, но Марго почувствовала, как она натянулась, когда та подошла.

– Как вам бал? – спросила Вики. – По мне, так скука смертная.

– Да что же ты хотела, голубушка? – приподняла плечи ее спутница, заурядная во всех отношениях. – Это всего лишь бал, заранее известно, что тут будет. Вот в Петербурге...

– Поглядите, как Нагорова плывет, – перебила ее Галицкая. – Горда! Ходят слухи, будто из-за нее застрелился один поручик. По мне, так слух распустила ее маменька, чтоб вокруг дочери разговоров была уйма.

– Скажу по секрету, – заговорила шепотом ее спутница, – она глупа без меры... Так говорят.

– Неужели? – рассмеялась Марго, подозревая, что глупа не одна Нагорова. – Глупость при ее приданом не столь страшна.

– Верно, – рассмеялась и Долгополова.

Бал закончился под утро. Николай Андреевич по приезде домой начал было пенять жене за неуемное веселье и приставания к Виссариону Фомичу, да Марго, фыркнув, улеглась на край кровати и повернулась к нему спиной.

Два дня спустя Виссарион Фомич, придя на службу, только-только умостил тучный зад в кресло, которое стало мало, оттого причиняло неудобства, как вдруг сообщили: найден труп мужчины. Зыбин такие дела не пропускал, самолично ездил на место происшествия, когда же дело не представлялось сложным, поручал его подчиненным.

Он с трудом вытащил зад из кресла – подлокотники будто не пускали – и отдышался. Отчего-то втискиваться в него проще, чем выбираться, особенно при подчиненных и посетителях нехорошо вставать с натугой. Надо бы давно новое купить, в список необходимых приобретений кресло внесено, да начальство денег никак не давало. Идя к двери, он вспомнил о просьбе графини Ростовцевой на балу, а также о данном слове и, вернувшись к столу, написал записку: «Ваше сиятельство, случай подоспел, убит неизвестный господин...» Написав адрес и подписавшись, он сложил записку, ворча под нос:

– Нате вам, ваше сиятельство, труп-с, коль вас это занимает. А я с удовольствием погляжу, как вы в обмороке будете валяться.

Записку отдал писарю, тот живо убежал, молодой потому что. А Виссарион Фомич стар. Всякий сопляк, мечтавший занять его место, так или иначе, напоминал ему о сединах. Дудки! Никуда он не уйдет, есть еще порох в пороховницах! Зыбин накинул шинель и отдал приказ караульному позвать извозчика.

Марго примчалась в тот момент, когда он сходил на землю, опираясь о борта коляски. Увидев графиню, он недовольно скривился, но поприветствовал ее:

– Мое почтение, ваше сиятельство. Быстро вы управились.

Марго поздоровалась, но руку для поцелуя не подала, пусть он знает, что здесь она не графиня и не женщина, здесь она такая же, как все. И пусть привыкает к ней. Раз позволил попасть на место преступления, то теперь никакими силами не удалит ее от себя. Их встретил полицейский и провел в обычный двухэтажный дом, разделенный на квартиры, где проживали мещане.

Поднялись по узкой лестнице, вошли в комнату, там находились еще два полицейских и две женщины. Марго решила не путаться под ногами, не раздражать лишний раз Зыбина, встала у двери и принялась наблюдать.

– Ваше высокоблагородие... – Полицейский вытянулся, собираясь доложить обстановку, и жестом указал на женщин. Но Зыбин оборвал его:

– Опосля! Ну-с, где труп-то? – И покосился на Ростовцеву.

Ох, не любитель он всяких обмороков с истериками, слез и прочих женских фокусов! Однако ее сиятельство стояла и смотрела на кровать. Не падала. А еще графиня! Виссарион Фомич недовольно поджал губы и зашаркал к трупу.

Мужчина лежал поперек кровати, свесив ноги, и был полуодет – в брюках и наполовину застегнутой рубашке...

3

Вопрос желудка у Бориса на первом месте, когда он является домой:

– Что мы будем кушать?

– Друг друга, – ответила София, допечатывая последние строки. Она старалась не отвлекаться.

– Оригинальное блюдо, – процедил Борис. – У тебя весь день свободен, неужели трудно оторваться от ноутбука и встретить мужа по-человечески?

– Подожди еще немножечко, мысль боюсь упустить...

– Черт знает что! – буркнул Боря и поплелся в душ.

Ужин на скорую руку София приготовила за считанные минуты, так что когда муж вышел из душа, ему не к чему было придраться. Вообще-то, он сносный, если сравнивать его с другими мужьями, просто занудный, но это не столь существенный недостаток, поэтому София терпимо относится к его вывертам. Борька требовал поесть, а сам ковырял вилкой пельмени, тогда как София ела с большим аппетитом. Случайно взгляд упал на часы, она ахнула:

– Боря! Два часа ночи! Где ты был?

– Извини, не предупредил, закрутился. Обмозговывали новое дельце, потом обмыли в кабаке.

– Значит, ты не голоден? Зачем же требовал ужин?

– Ужин дома для меня ритуал. Священный. Но полуфабрикаты в священность не входят. Чем ты занималась? Неужели весь день проторчала за компьютером?

Настала минута, когда следовало преподнести пренеприятную новость, и лучше это сделать сразу, не откладывая на потом:

– Не весь, – сказала София. – Я устроилась на работу.

– Да? – скис Боря. – На какую?

– В пресс-службу милиции.

– Куда?! В мили?.. – обалдел он. – Моя жена – мент! Нечего сказать, опустилась. Туда идут самые тупые, кого никуда не берут, даже в грузчики.

– Между прочим, тупые менты спасали твоей жене жизнь.

– Именно тупые: одного подонка целый год не могли поймать! Там только ментовские подстилки работают. Что, на мужиков потянуло?

– Боря, прекрати оскорблять меня, – вспыхнула София. – Мне нужна эта работа, я хочу изнутри посмотреть на то, о чем пишу, тем более что работать буду фактически по своей специальности журналиста.

– Авторы чтива придумывают(!) истории, вот и ты придумывай. Зачем тебе наши менты, которых не было до революции? Да мне стыдно сказать, что моя жена...

– Боря, не бесись, я буду там работать.

– Лучше б ты сторожила книжки от покупателей. Я – спать.

Возмущению Софии не было предела, но папа – мудрый, замечательный человек, – учил ее выжидательной политике, ибо в запале легко натворить такого, о чем впоследствии пожалеешь. Да, точка кипения есть у всякого нормального человека, в данном случае кипение закономерно. Мужа устраивает положение, когда жена никто и ничто, а это тоже своего рода тирания, хоть и без мордобития. Пока София не видела выхода, за семь лет Борька умудрился внушить ей, что без него она либо по рукам пойдет, либо останется одна на веки вечные. Примерно четыре года довлел над ней страх потерять его, потом страх притупился, потом Софией завладела апатия ко всему, а сейчас она просыпается.

София ушла в кабинет Борьки, который успешно оккупировала, улеглась на диван и долго думала, как быть. Просыпание грозит переменами, а перемен боятся все люди, так как не уверены, что их жизнь изменится к лучшему.

Домашняя – такое определение дала София жене Зимовца. Лицо невыразительное, фигура расплылась, а ведь она не намного старше Софии. А еще у этой женщины на лбу было написано: пеку пироги, варю борщи, обожаю семейство. Вот бы Борьке такую жену! Конечно, Вера Ивановна была убита внезапным горем, но при всем при том не отказалась поговорить с Артемом.

– Мы запишем ваши показания? – спросил он разрешения.

– Записывайте.

Артем сунул Софии авторучку и папку с бумагой:

– Пиши.

– Что? – опешила та.

– Шапку я нарисовал, а ты пиши все, что услышишь. Вера Ивановна, как собирался провести ваш муж пятнадцатое января?

– Как обычно, то есть на работе, – ответила женщина. – Уехал с утра к девяти в институт, приехал на обед и снова уехал. Вечером позвонил, что вернется поздно, его обязали присутствовать на банкете. Кафедра выиграла грант, решили отметить. Больше он не звонил и домой не вернулся.

– Уехал... приехал... У него есть автомобиль?

– Да. Недавно Герман поменял машину, приобрел «Ниссан» прошлого года выпуска... А автомобиль вы нашли?

– Мы даже не знали, что он был на колесах.

– То есть его вы нашли, а машины с ним не было? – И тут в ней заговорила практичность: – Что же мне делать? За машину мы полностью не расплатились, а мне одной никогда не выплатить кредит.

– Постараемся найти автомобиль, – пообещал Артем. – Значит, ваш муж был на банкете с коллегами?

– Да.

– А как у него в институте дела шли?

– Когда как. Это же гадюшник, преподаватели подсиживают друг друга, каждый хочет свое место сохранить, желательно за счет коллеги.

– Значит, у него и враги были?

– Враги у всех есть, даже у меня, домохозяйки, но не думаю, что его убили из-за институтских интриг. Там до этого никогда не доходило, достаточно съесть коллегу, чтоб его уволили.

– Деньги при нем были?

– Герман без денег не выезжал.

– Сколько?

– Точно не могу сказать... тысяч пять-шесть у него всегда имелось.

– А еще что ценного было?

– Телефон считается?

– Смотря какой.

– У Германа дорогой телефон.

– Понятие «дорогой» – относительное. Для кого-то две тысячи большие деньги, а кому-то десять тысяч кажутся копейками. Стоимость какая?

– Двадцать тысяч.

– М... – выпятил губу Артем. – Круто. А еще что?

– Золотой перстень с агатом на мизинце. Вроде бы все.

Вопросы Артем задавал короткие, Софии несложно было их записывать, как и ответы:

– Друзей из коллег имел?

– Среди коллег иметь друзей опасно, они сегодня в рот заглядывают, а завтра петиции против тебя подписывают. Но с одним Герман состоял в приятельских отношениях. Его фамилия Сирин, мне он не нравился.

– Чем же?

– Скользкий. Глаза у него всегда виноватые, в лицо почти не смотрит. Как вы будете думать о таком человеке?

Артем записал фамилии друзей, затем достал фотографию первого убитого, протянул Вере Ивановне:

– Посмотрите хорошенько: этот человек вам знаком?

Она достаточно внимательно рассмотрела фото, чтобы не сомневаться в правдивости ее слов:

– Этого мужчину я никогда не видела.

Дворники разгребали мокрый снег, залеплявший стекло, колеса буксовали, авто слегка заносило на скользкой дороге, а пасмурное небо превратило день в сумерки. В такую погоду клонит в сон, но Артем не подумал, что София такая инертная из-за погоды.

– Прошла эйфория? – спросил он.

– М? – встрепенулась София. – Нет, я думаю.

Не рассказывать же ему об осложнениях с мужем, возникших из-за новой работы – Борька с утра с ней не разговаривал.

– Думать тут нечего, – сказал Артем. – Ты ждала чего-то необычного, а попалось разбойное нападение с целью угона автомобиля и ограбления.

София пару минут изучала его, затем заметила:

– Ты не договариваешь.

– Потому что сомнение есть. Видишь ли, София, как правило, угонщики не идут на убийство, им достаточно заполучить машину, профессионалу сделать это – раз плюнуть. За угон дадут меньший срок, если поймают, что далеко не всегда случается. А убийством органы занимаются вплотную, отсюда – иск большой.

– Себе же и противоречишь, по твоим словам выходит, данный случай не столь уж прост.

– Я просчитываю все варианты, чтоб потом не свалилась на голову неожиданность.

– При Зимовце были те вещи, о которых говорила его жена?

– Телефон и перстень? Нет. Кстати, интересная штука: он преподаватель института, доход, насколько мне известно, имеет небольшой, а колеса приобрел офигенные. И труба крутая – двадцать тысяч не каждый за мобилу отвалит.

– Преподаватели вузов умеют зарабатывать.

– Да? И как же?

– Подготовка в институт, за уши тянут нерадивых студентов, то есть репетиторством занимаются, ну и взятки берут. Раньше спрашивали: «На сколько сдал экзамен», а сейчас: «За сколько сдал». Студенты во время сессии платят за каждый экзамен лично преподавателю, если не хотят учить предмет. А бывает и так: учи или не учи – все равно плати. Я знаю по детям знакомых. Куда мы едем?

– В цитадель знаний и взяток – в институт. Чувствую, и первый труп был на колесах в момент убийства.

– А куда преступники машины дели? Это же прямые улики, на что они рассчитывают?

– С этим делом проблем нет. Перекрасил, номера на деталях перебил, если это крутая тачка, а потом ее долой из города.

– Значит, машина Зимовца еще в городе.

– Думаю, пока да, но где ее искать? Некоторые автолюбители делают в потайном месте метку, чтоб легче было найти автомобиль в случае угона. Но и такие меры редко помогают, потому что на выездах из города машины тщательно не осматривают. Зимовец меток не ставил, ты же слышала. Бизнесом в свободное от работы время не занимался, врагов как таковых не имел. Я надеялся, что его жена узнает первый труп...

– Ты думал, они связаны?

– Надеялся. Убиты-то они одним способом, но жена всех дел и знакомых мужа может не знать. Найти бы концы первого трупа, авось, прояснилась бы ситуация.

В институте информации получили мизер: банкет продолжался до часу, Зимовец ушел раньше на час, ушел скромно, по-английски. К сожалению, Сирин находится в командировке, приедет через пару дней. Осталось ждать. Идя к машине, Артем недоумевал:

– Не по дороге же он подобрал убийц! Кто станет подвозить ночью голосующих? Зимовец не кретин, как никак, а доцент.

– Он же выпил, – сказала София. – Под хмельком притупляются инстинкты, человек себе кажется неуязвимым.

Артем открыл дверцу. Когда София уселась, он захлопнул дверь и обошел нос авто. Нехарактерное поведение для современного мужчины, отметила про себя София, даже Борька, претендующий на цивильность, не открывает жене дверцу.

Два дня прошли незаметно и в суете. Впрочем, когда загружаешь себя, то, как ни странно, времени хватает абсолютно на все. Софии нравилось находиться при деле, к тому же у нее был свой маленький кабинет с компьютером и телефоном. Ощущение значимости не проходило. На третий день, когда она собиралась отправиться с Артемом в институт к Сирину, позвонили из оперативной части:

– София, тут, кажется, к тебе гражданин ломится.

– Ко мне? – удивилась она. Кто к ней может ломиться, она же всего ничего здесь работает. – А по какому поводу?

– Долдонит про рекламу по телику.

– Ну, ладно, я сейчас подойду.

Ух, как стало интересно, что за гражданин к ней пожаловал. София просто бежала к нему. Естественно, сразу догадалась, что пожилой мужчина в сером полупальто пятидесятых годов прошлого века и есть тот, кто добивался с ней встречи. Она подошла ближе:

– Вы ко мне?

– Может, к тебе, – пожал он плечами. Лицо неухоженное, волосы седые и взлохмаченные, на скулах щетина, в общем, доверия не внушал. – Я из-за рекламы.

– Простите, какой рекламы?

– Ну, что по телику крутят. Сказали адрес, я пришел.

– А что в той рекламе было? – не понимала София.

– Ну, как же, – вытаращился он. – Витька там был.

– Какой Витька?

– Так это... вы ж его нашли. В рекламе так и сказали: «Найден труп мужчины, всех, кто знает...»

– Ааа! – протянула София. – Поняла, поняла. Да-да, вы правильно... Идемте со мной. – По пути к кабинету она набрала номер на мобильнике и сообщила: – Артем! Свидетель пришел.

– Какой свидетель? – Еще один не понимает что к чему.

– Первый труп узнал по нашей фотографии, которую я отвозила на телеканалы. Мы идем ко мне...

– Бегу, бегу! Ты, главное, не потеряй его.

София указала гражданину на стул, тот сел, сгорбился и уставился на нее: мол, спрашивай, я готов отвечать. А что ей спрашивать?

– Сейчас придет товарищ капитан, он занимается этим делом, – смущенно оправдалась София.

– Ничего, я подожду.

Через пять минут в кабинет ворвался раскрасневшийся Артем, подхватил стул, поставил его перед мужчиной и шмякнулся на него. Некоторое время он рассматривал пришельца, затем улыбнулся:

– Значит, вы знаете этого человека? – показал фото.

– Ага. Витька это, сосед мой. Я с ним в одном жакте живу, у меня две комнаты, а у Витьки пять. Там еще есть квартира из одной комнаты, но соседка померла, родственников у нее нету. Я все думал, куда Витька подевался? С работы приезжали, спрашивали, а я ничего не знаю. И вдруг ваша реклама...

– Фамилия Витьки какая?

– Жмайлов.

– Чем он занимался?

– Торговлей. Пиротехника у него, мелочи всякие. Хороший он мужик, мне к пенсии подкидывал деньжат, а я ему машину ремонтировал, я умею.

– Верю, – улыбался Артем. – Значит, у него машина есть?

– Ага. Джип и «Газель», на «Газели» он товар привозил, то есть не он, а его водитель.

– А гараж где?

– У нас во дворе.

– Так, так, так, – потирая подбородок, проговорил Артем. – И сейчас обе машины там стоят?

– «Газель» стоит. Я один раз открыл, пацан с Витькиной работы забрал ее, но вечером привез обратно.

– А джип стоит? Кстати, какой марки?

– Хорошей марки, – перебирая кепку пальцами, сказал мужчина. – Японской. Джипа в гараже нет.

– А где он?

– Так на нем Витька ездил, никуда он без джипа, даже за хлебом на колесах.

– Вы не знаете, куда он ездил перед тем, как пропал?

– Откуда ж мне знать? Он мне редко докладывал: мол, уезжаю туда-то, будут спрашивать, скажи, Ионыч... Это меня так зовут: Семен Ионыч.

– Ну, а что он за человек был?

Из длинного рассказа Ионыча, который перемежался пространными отступлениями, выяснилось, что Жмайлов два года назад развелся с женой, купил ей и детям квартиру со всеми удобствами, сам же остался жить в жакте. С женой не общался, деньги на детей пересылал по почте, с детьми не виделся из-за нее же, жены – злющей стервы. Получив свободу, Витька, тридцати четырех лет от роду, от счастья не знал, куда себя деть. Месяц на радостях обмывал развод, потом за ум взялся. Второй раз и не думал жениться, крестился: мол, избави бог, хотя девушки к нему липли. Но как только Витька понимал цель подруг, прогонял их безжалостно, потом и вовсе стал пользоваться услугами шлюх.

– Проституток? – уточнил Артем, а то ведь шлюхи тоже разные бывают, даже замужние.

– Ага, ихними, – подтвердил Ионыч. – Им деньги заплатил, они исполнили любой каприз да ушли.

– Домой приводил? – спросил Артем.

– Бывало домой, а то и на дороге прямо, ну, в джипе. После Витька делился со мной впечатлениями, говорил, шлюхи лучше жен, они никогда не отказывают, а секс обеспечивают со всеми вашими пожеланиями...

София, учитывая требования Артема, помалкивала, но после рассказа Ионыча внутри у нее что-то толкнулось, заставив замереть, словно она боялась потерять едва уловимую нить, ведущую к развитию сюжета. Какая разница, что послужило поводом, главное – она уже видела убедительные картины, которые станут основой...

Ее детектива

Лица Марго не видела, как ни вытягивала шею. Секундой спустя Зыбин загородил труп собственным круглым телом. Она огляделась.

Комната большая и светлая, обставленная скромно. На диванчике с потертой обивкой небрежно брошены пальто, сюртук и шляпа с перчатками, рядом на полу валяется трость – вещи дорогие. Посередине стол, накрытый вышитой скатертью с кистями, вокруг стулья с круглыми спинками, у окон жардиньерки с цветами. Тумбочка у кровати, там же, на полу, чуть сдвинутый коврик. Женщины сидели у стола, полненькая плакала, утираясь платочком.

– Кто его нашел? – повернулся к ним Зыбин.

– Я-с, – поднялась моложавая женщина. – Убираться пришла, меня господин наняли, а дверь не заперта. Я вошла и увидала их. Трясла-трясла, а они никак... А как поняла, что они мертвые-с, закричала и...

– Ясненько, – сказал он. – А чья квартира-то?

– Ох, моя, – захныкала полненькая женщина, чуть постарше первой. Указав глазами на труп, рассказала: – Они-с квартиру сняли, а жить в ней не жили, правда, платили исправно кажную неделю.

– Давно ли он снял квартиру?

– Тому три месяца. Завтрева как раз.

– Так-таки никто не жил? Для чего ж квартиру он снял?

– То мне неведомо, – плаксиво протянула она.

– Имя с фамилией знаешь?

– Мое? – вскинула глупые глаза хозяйка квартиры.

– Его, – рявкнул Виссарион Фомич.

– А, ну да. Бубнов Иван Иваныч. Такой уважительный, такой вежливый, такой...

– Довольно, – поморщился он, опускаясь на стул. Зыбин оглядел комнату; по нему было видно, что он озадачен. Обратился к полицейским: – Улики имеются?

– Нет, ваше высокоблагородие. Чисто.

– Позвольте мне взглянуть на... – Последнее слово Марго проглотила, ибо Зыбин одарил ее зверским взглядом, но разрешил:

– Извольте, глядите.

Марго приблизилась к кровати...

– Я знаю этого господина, – сказал она. Зыбин повернулся к ней всем корпусом, поднял лохматые брови: мол, неужели? – Это не Бубнов. Его зовут Нифонт Устинович Долгополов. Он дворянин. У него есть дом, семья, прислуга, выезд, недавно купил поместье...

– И квартиру снял, – подытожил Виссарион Фомич. – Снял, а его убили. Не странно ли, ваше сиятельство?

– Действительно, странно, – пробормотала она, разглядывая труп. – Позвольте, а почему вы решили, что его убили? Следов насилия нет...

– А вы чуток рубашку на груди отодвиньте и поглядите. Там, где сердце...

Глаза его хитро прищурились, он явно мечтал посмотреть, какова будет реакция графиньки. Только не дождется он от нее потери сознания, летом она перевидала трупов – ему не снилось. Марго склонилась над Долгополовым, приподняла край рубашки... в районе сердца увидела малюсенькую ранку с запекшейся кровью. Она выпрямилась:

– Чем это его?

– Чем-то острым и тонким, – пробубнил Виссарион Фомич, недовольный ее крепостью. – Любезные, – снова обратился он к полицейским, – поспрашивайте соседей, авось, кто видал убийцу.

– Да тут спрашивать некого, – захлюпала носом хозяйка. – В первом этаже жильцов нет, никто с весны не снимает – дорого. А во втором жила модистка, да съехала с месяц тому назад.

– Ну, напротив опросите жильцов, – махнул он рукой.

Полицейские ушли, отпустил он и женщин, которые ему были ни к чему. Наступила тишина. Виссарион Фомич разглядывал комнату, постукивая пальцами по столу. Марго не решилась заговорить с ним.

– Ну-с, Маргарита Аристарховна, как вам наше дело? – ехидно спросил он. – Грязная работа, не так ли?

– Мне не представляется возможным отыскать убийцу, – сказала она и при том не лукавила. – Долгополов примерный господин, что заставило его снять квартиру, прийти сюда?

– Ух, и скандал предвижу... – покачал Зыбин головой, выпятив губу. – Кабы простого человека убили, было б проще, а с дворянским сословием одни расшаркивания предстоят. Вы знавали его?

– Очень мало. При встрече шляпу снимал. Долгополов малообщительный был, почитай, ни с кем не дружил... хотя...

– Ну, что вы там вспомнили? – нетерпеливо заерзал он.

– Кажется, друг у него есть... Баенздорф. Слыхали?

– Слыхал, однако незнаком.

Марго снова перевела взгляд на труп, осмотрела руки. Летом именно она заметила под рукой убитого пуговицу, как потом оказалось, оторванную от сюртука убийцы. Под руками Долгополова не было ничего. Марго подошла к Зыбину, села на стул и подперла кулаком подбородок:

– Давеча на бале жену его встретила, с ней мы изредка видимся. Отчего-то она была расстроена, хотя всячески это скрывала.

– Не сказала, чем расстроена?

– Нет. Виссарион Фомич, а не позволите ли мне переговорить с нею о муже? Она женщина, со мной будет откровеннее, надеюсь.

– Так ли уж будет? – недоверчиво сощурился он.

– А я постараюсь, – пообещала она, премило улыбаясь. Про себя же подумала: еще один дундук, не терпящий женщин по причине преклонного возраста.

– И что же вы, позвольте вас спросить, собираетесь узнать?

Марго закусила губу, чтоб скрыть усмешку: экзаменует! Ну, да-да, в его понимании женщины, все как одна – дуры. Она ответила уклончиво, а то сейчас что ему ни скажи, он все отвергнет:

– Что расскажет, тем и поделюсь с вами. Не сегодня. Сегодня бедняжке предстоит узнать о смерти мужа. А вот завтра навещу ее, как раз слухи разнесутся, у меня будет повод к ней приехать. Только, Виссарион Фомич, не навещайте ее раньше, чем я с ней поговорю.

«Не глупа», – признал про себя Виссарион Фомич. Тем не менее он не сомневался, что от визита ее сиятельства проку не будет. Но согласился только лишь потому, что знал высоких господ, знал, какие обиды последуют. Ростовцева – жена статского советника, который много выше чином Виссариона Фомича, оттого власти имел больше, черт бы побрал и его, и жену.

На следующий день, ближе к вечеру, Марго посетила Долгополову, которая никого не принимала, да графине Ростовцевой не так-то просто отказать. Марго приказала посторониться лакею, не успевшему рта раскрыть, в общем, повела себя, как настоящая разбойница. Ворвавшись в дом, она сбросила пальто-ротонду, второй лакей едва успел подхватить его, и вскользь полюбопытствовала у сновавшей прислуги, где барыня.

– В будуаре-с... – не закончила девица, одетая горничной.

Марго понеслась наверх, раскрыв двери, сразу же обезоружила Долгополову:

– Прасковья Ильинична, простите за мое вторжение, я не могла не приехать к вам в столь трудный для вас час.

Заплаканные глаза Долгополовой не желали никого видеть – Марго поняла это, она испытывала к ней жалость, но понимала: сейчас, когда она в растерянном состоянии, самое время осторожно расспросить ее о муже. Она подошла к ней, взяла за руки:

– Ничего не говорите, я все знаю. Мне только хочется сказать вам: что бы не произошло, рассчитывайте на мою поддержку. Я вас не подведу.

О, да, репутация Ростовцевой не запятнана, несмотря на мелкие придирки недоброжелателей. От доброго участия молодой женщины, от сознания своего двоякого положения – ведь мужа убили при невыясненных обстоятельствах, а нашли в весьма странном месте – Прасковья Ильинична разрыдалась. Марго обняла ее, отвела к дивану, утешая:

– Понимаю, как вам трудно, но когда б слезами можно было воскресить Нифонта Устиновича, я б помогла вам. А того, кто убил вашего мужа, обязательно найдут. К вам приезжала полиция?

– Нет, – утирая глаза, вымолвила Долгополова.

– Приедут. Расскажите им все, ничего не скрывайте.

– Да рассказывать нечего.

– Но ведь просто так не убивают, – гладя ее по руке, мягко уговаривала Марго. – У него были какие-то дела... раз он пришел ночью в тот дом...

– О его делах я ничего не знаю.

– Коль не знаете, так и скажите. Я велю подать чаю? Вам необходимо подкрепить себя.

Долгополова кивнула в знак согласия, Марго позвонила в колокольчик, распорядилась насчет чая, а когда горничная принесла поднос, отпустила ее:

– Я сама налью. Чай, Прасковья Ильинична, – лучшее средство и от усталости, и от скверного настроения. Вот, возьмите.

Та взяла чашку с блюдцем, задумалась. Марго пила чай и просто-напросто въедалась в нее глазами. Нет, что-то было такое, о чем Долгополова не желала говорить, это что-то мелькало в ее светло-карих с желтизной глазах, всегда поражавших живостью. С этой женщиной общаться – одно удовольствие: она умна, приветлива, без заносчивости, обаятельна. Но что-то в ней надломилось, это Марго подметила еще на балу. Только ли юная Нагорова, напомнившая о скоротечном времени, навеяла грусть на нее? В муже дело, в нем. У женщины, имеющей деньги и положение в обществе, других причин быть не может, а говорить о муже она не хотела. Марго рано пришла, хотя... всему свое время, и оно действительно скоротечно.

– Когда похороны? – лишь спросила Марго.

– Завтра, – ответила Прасковья Ильинична.

Марго вышла от Долгополовой и замедлила шаг. Солнце сияло не по-осеннему ярко, правда, уже не давало тепла. Какими б печальными не были события, а мягкие краски осени заставляли порадоваться сегодняшнему дню. Разве потянет домой в такую погоду? Марго надумала покататься по городу и заодно посетить магазины.

Три часа она потратила на полезную прогулку, купила все необходимое, проголодалась, но надумала все же посетить и нотный магазин. Марго долго выбирала ноты, мысленно читая музыку, в конце концов, выбрала, расплатилась за два сборника и с облегчением вздохнула: можно домой.

Садясь в коляску, она обратила внимание на господина Неверова, стоявшего рядом с экипажем Вики Галицкой. Оба о чем-то беседовали с серьезными лицами, будто у них шел тайный сговор, притом Вики постоянно оглядывалась, но Ростовцеву не заметила.

Экипаж Галицкой тронулся, Неверов запрыгнул в коляску, где сидел белокурый молодой человек с надменным видом и в мещанской одежде. Марго приказала кучеру ехать домой, сама же наблюдала за Неверовым. Зная спесивого и надменного Ореста, она, признаться, была удивлена, что он запросто, даже по-дружески, беседовал с молодым человеком явно не его круга. Кучер правил навстречу его коляске. Орест Неверов увидел Марго, кивнул. Она успела заметить, что молодой человек спросил у него о ней. Странно...

Утром она явилась на отпевание покойника и ужаснулась: Прасковьи Ильиничны не было! Дети, родственники, друзья и знакомые пришли, а она... Зато Виссарион Фомич прибыл лично, стоял в сторонке и поглядывал на людей, заполнивших церквушку. Протиснувшись к нему, Марго зашептала:

– Вы же не станете сегодня допрашивать родных Долгополова?

– А вы разузнали что-либо? – скосил он на нее хитрющие глаза.

– Пока порадовать вас нечем. Вы с Баенздорфом переговорите, вы с ним, а я еще раз с Прасковьей Ильиничной. Ну, дайте мне хотя бы пару дней.

– Даю, сударыня, даю, – не без удовольствия произнес он и перекрестился на образа, давая понять, что церковь – не место для разговоров.

Настырность ее сиятельства смешила Зыбина. Что она вообразила? Ничего, он припас для нее несколько приемов, от которых настырных дамочек бросает в дрожь.

Марго попросила извозчика подождать, сама же, отстранив лакея, снова прорвалась в дом Долгополовых. Прасковья Ильинична в траурном одеянии сидела в столовой, перед ней стоял стакан воды. Увидев гостью, она опустила голову.

– Вы не пошли на похороны! – воскликнула Марго.

– И не пойду, – сказала она.

– Но почему? – Марго бросилась к ней. Присев на стул рядом, повторила уже тихо: – Почему?

– Стыдно.

– Отчего же стыдно? Вы-то ни в чем не виноваты.

– Это вы так думаете, а другие... Мой муж найден на кровати в сомнительном месте. Зачем он туда пошел?

Настал момент, когда она готова выплеснуть наболевшее. Человек не может долго хранить боль, особенно такая женщина как Долгополова – блестящая, успешная, довольная своим положением.

– Я не знаю, зачем он пришел в тот дом, – произнесла Марго. – А вы, Прасковья Ильинична, не спрашивали его, куда он уходит?

Долгополова свела брови, видимо, отбирая в уме, что сказать, ведь неосторожно брошенное слово потом обернется новыми ударами. И ушла от прямого ответа:

– Не спросила.

Замкнулась. Марго применила обратную любопытству тактику:

– Хорошо, не будем об этом. Поедемте, извозчик ждет.

– Не поеду, – подскочила Прасковья Ильинична, отошла к стене.

– Подумайте, как вы будете выглядеть...

– Разве я не могу заболеть?

– Можете. Но не сегодня, когда хоронят вашего мужа. Не прибавляйте лишних поводов для пересудов, прошу вас. Его нет, а вам... вам жить. Вам и вашим детям, подумайте о них. Умоляю вас, поедемте!

– Не могу, – повернулась к ней Прасковья Ильинична, но голову опустила низко, коснувшись подбородком груди. – Они знают. Они все знают.

– Не понимаю, – развела руками Марго.

– А тут и понимать нечего. У моего мужа была женщина. Он снял ту квартиру, чтобы встречаться с ней.

– Кто?! Нифонт Устинович?!! Быть того не может!

– Может, Маргарита Аристарховна, может. Я узнала месяцев семь назад, а точнее, весной. Он клялся, будто ничего между ними не было, я ведь хотела уйти, это грозило скандалом, наши имена не сходили бы с уст. А не так давно он перешел спать в комнату для гостей, объяснял это тем, что, мол, работает допоздна. Зачем – надеюсь, вам понятно? Чтоб уходить из дому незамеченным, когда ему вздумается. Теперь мне предстоит одной пережить скандал, муж сделал меня посмешищем, будь он проклят!

– Вы знаете, с кем у него...

– Была интрижка? Разумеется. С Галицкой.

– С Вики?! Она же замужем.

– Сразу видно: вы, Маргарита Аристарховна, непорочной души человек. Да, замужем. Однако это ей не помешало встречаться с моим мужем. Я случайно перехватила записку, которую должен был передать ей племянник, да нечаянно обронил, а я подняла.

– Но она же подходила к нам на балу...

– Это один из способов доказать свою невиновность, – гневно сказала Прасковья Ильинична. – Вы молоды и пока не знаете, каково коварство и мужчин, и женщин. Не дай вам бог узнать!

– Пускай было так, как вы говорите, но сейчас поедемте. Не позволяйте клеветникам торжествовать, выдержите этот день, проявите стойкость. Вы выиграете, поверьте мне.

– Мне нелегко.

– Знаю. Я буду рядом.

– Хорошо, – сдалась она, пересиливая себя.

Баенздорфу давно за пятьдесят, но ему не безразличны ни собственная внешность, ни мнение о нем окружающих. Он тщательным образом следил за собой и своей одеждой, однако выпуклые уплотнения под глазами и землистый цвет лица говорили о недугах, преследующих людей в этом возрасте, если провели они наполненную излишествами жизнь. Виссарион Фомич догнал Баенздорфа, когда процессия пришедших на похороны отделилась от свежей могилы и направилась к воротам кладбища:

– Простите, господин Баенздорф, не уделите ли мне пару минут?

– Позвольте, а вы, собственно, кто?

– Начальник сыскной полиции Виссарион Фомич Зыбин.

– А... – понимающе протянул Баенздорф, сбавляя шаг. – По поводу Долгополова?

– Разумеется. Вы ведь с ним дружны были, не так ли?

– Приятельствовали.

– А не говорил ли он вам, для чего снял квартиру?

– Он снял квартиру? – вытаращил глаза Баенздорф. – Не знал-с, не знал-с. Квартиру, на которой его убили?

– Да-с, – коротко ответил Виссарион Фомич и заглянул снизу (ростом он был много ниже) в лицо Баенздорфа. По всем признакам, тот не врал и на самом деле не знал, для чего Долгополову понадобилась квартира.

– Думаю, встречаться с кем-то надумал там, – пожимал плечами Баенздорф. – А хороша ли квартира?

– Плоха. Подстать людям с весьма скромными средствами.

Баенздорф настолько озадачился, что остановился:

– Признаться, я сразу подумал о женщине. Однако привести даму в дрянное место... Нет, Долгополов не таков был. Он жил с шиком, презирал бедность.

– А что, он увлекался женским полом?

– Да не так, чтобы очень... – вновь пожал плечами Баенздорф, словно сомневался. – Симпатизировал иногда, но так, лишь в лице появлялась нега, когда он смотрел на хорошеньких дам.

– В особенности на молодых? – уточнил Зыбин.

– А вы покажите мужчину, интересующегося старухами. Безусловно, он поглядывал на молодых, да только, насколько мне известно, на том дело и кончалось. Он ведь скрытен был.

– Так... – протянул Виссарион Фомич, что-то считая в уме. – А деловых встреч он не мог там проводить?

– Ночью-с? – скептически фыркнул Баенздорф.

– К примеру, засиделся с партнером, оговаривая сделки.

– Не было у него партнеров и сделок, уж я бы знал. Он доход с капитала получал приличный, да имения давали прибыль. Я решительно не знаю, зачем ему понадобилась квартира.

– Недруги у него были?

– Помилуйте, какие недруги? Когда возраст подходит к полувеку, бывшие недруги становятся приятелями. В молодости важны карьера, взлеты, победы, отсюда и недруги появляются, или завистники. А Долгополов карьеры не делал, жил припеваючи. Умерен был, занимал прочное положение в обществе, никуда не совал нос.

– Стало быть, причин убить его ни у кого не было?

– Никаких, – уверенно сказал Баенздорф.

– Не было-то не было, а убили-с, – повздыхал Зыбин.

Виссарион Фомич пребывал в скверном расположении духа, что особенно подчеркивали надутые губы с опущенными вниз уголками. Он сидел в нелюбимом кресле, и вот – нате, вставать пришлось, ведь сиятельство явилось! Зыбин взялся за подлокотники и теперь с натугой силился вытеснить зад из кресла, он даже покраснел.

– Сидите, сидите, Виссарион Фомич, – замахала ладонями Марго.

– Чертово кресло! – Он рухнул назад. – Доколе я мучиться-то буду!

– А надобно отпилить подлокотники, – дала совет она.

– Нехорошо будет, – капризно вспылил он, разозлившись на ее сиятельство, увидевшую воочию, как он толст и неуклюж. Не способен даже из кресла вылезти!

– Не сердитесь. – Марго дружелюбно улыбалась, твердо решив: не получит он повода избавиться от нее. Пусть хоть ругается, хоть дуется, а не получит. – Вы говорили с Баенздорфом?

– Говорил-с, – промолвил он вяло, будто ему было лень языком шевелить, да и глядеть в сторону графини не стал. – Не замечен Долгополов в сомнительных делах и связях, врагов у него не имелось.

– А у меня вчера был удачный день, – похвастала она.

И что? Да ничего! Марго опешила: с трудом вызнала семейные тайны, а Зыбин и ухом не повел, лишь скосил незаинтересованные глаза! Да как он с такой ленью сыском заведует! Сдержавшись, чтоб не наговорить ему кучу нелюбезностей, в результате которых ей придется покинуть участок навсегда, она продолжила:

– Прасковья Ильинична не собиралась идти на похороны мужа, я выяснила причину. У Долгополова была любовница. Весной Прасковья Ильинична раскрыла тайную связь, она подняла записку мужа, которую должен был передать его любовнице, но нечаянно обронил, племянник. Она хотела уйти от него, но Долгополов умолял ее остаться. А совсем недавно он переселился в комнату для гостей, чтоб иметь возможность уходить ночью.

Разве она не заслужила похвалы? Видимо, нет. Виссарион Фомич принялся бить пальцами обеих рук по столу, напевая без слов:

– Тпру, тпру, тпру, тпру-ту-ту... И что, сильно она переживает?

– А вы как думаете! Ей стыдно за мужа.

– Вот и первый мотив...

– Мотив? – не поняла Марго. – Какой мотив?

– Да у жены Долгополова.

– Вы хотите сказать... – задохнулась негодованием Марго.

– Да-с, ревность. – Он был абсолютно спокоен.

– Ревность?! – повысила тон она и заходила по кабинету, разъярившись до неузнаваемости. – Да как вы смеете очернять прекрасную женщину?! Вы б ее видели! Она раздавлена, сломлена! Прасковья Ильинична не способна, слышите, неспособна убить... да еще собственного мужа! Отца ее детей! Как бы она пришла на квартиру ночью? Одна? Без сопровождения? Как я понимаю, он тайно снял квартиру, никто о ней не знал, жена тем более. Черт знает, что вам влезло в голову! Дурацкая идея, скажу вам! Я докажу, как вы заблуждаетесь, черт возьми!

– Ой, ваше сиятельство, не надо вот этого... пых-пых... не надо-с! – покривился он. И вдруг, вытаращив глаза, воскликнул: – Сударыня!

Марго остановилась, упрямо наклонив голову и глядя на него в упор, а он возмущенно отчитал ее:

– Вы ругаетесь?! Нехорошо-с даме вашего положения.... Ай-яй-яй.

– Хм! – фыркнула она и отошла к окну, чтобы отдышаться.

Во время паузы Зыбин прикидывал в уме: пожалуется мужу, тот сразу резюме выдаст: мол, на покой пора, уважаемый. Дудки! А вот возьмет и стерпит избалованную куклу. Он еще покажет ей! Ишь, ругаться вздумала! И при ком? При нем, который в отцы ей годится, а то и в дедушки. Да графиня нуждается в воспитании. Ничего, он ее перевоспитает, не таких обламывал, муж спасибо скажет. Виссарион Фомич строго приказал:

– Сядьте, сударыня, сядьте! – Марго, пыхтя от недовольства, прошла к стулу, плюхнулась на него, отвернув лицо от Зыбина. – Помнится мне, кто-то обещал в сторонке постоять и не мешать следствию. Аль мне послышалось? – Сопение в ответ, а не пыхтение, – значит, мадам успокоилась. – Я ведь предупреждал: дело наше грязное, иной раз себя подозревать станешь. Так вот: коль вам так нравятся трупы и прочее, извольте, мое высокоблагородие, слушаться и ротик на замке держать. Мне решать, кого подозревать, понятно-с?

– Понятно, – процедила она, почти не разжимая рта, как он требовал.

– Так вот, сударыня ваше сиятельство. – А ехидства полная телега в каждом слове, каждой букве! – У Долгополовой есть мотив, есть, хоть вы тут лопните от злости. Да, ревность – одна из сильнейших страстей человеческих. Она алчет мести за обман, поруганную честь. Вам, вижу, ревность незнакома...

– А вам? – поддела его Марго.

– А мне знакома-с. Потому как сталкивался с подобным явлением не раз. Но мои подозрения, может статься, необоснованны, так что угомонитесь. Возможно, некто, зная про интрижку ее мужа, нарочно подгадал так, чтобы подозрение пало на его жену. Посему надобно искать и тех, кто с ним ссорился, кого он обидел. Коль так случится, я отставлю Долгополову. Страшного в том нет, я обязан наметить версии и проверять их, каковы б они ни были. А положение в обществе, сударыня, не дает гарантий, что человек не преступник. По данным нашего ведомства, более всего склонны к совершению преступлений как раз господа. Далее идут купцы и мещане, а уж на последнем месте крестьяне. Долгополов убит, стало быть, для кого-то был опасен. Вернемся к нему. Кто его любовница?

– Мы не похожи на сплетников? – Марго отошла от недавней вспышки гнева, она отходчива. – Я передаю, вы собираете...

– Хуже, сударыня. Сплетни, слухи, наговоры, оговоры – это все следствие собирает. Мы подслушиваем, подсматриваем, порой сами плетем интриги, и какие! А все для чего? Истину добываем. Вам, сударыня, противно?

– Отнюдь, – с вызовом ответила она.

Противен был Виссарион Фомич со своим круглым и потным лицом, толстыми губами, жидкими и длинными, как у лакея, бакенбардами, вышедшими из моды триста лет назад. А его толстые пальцы с коротко стрижеными ногтями! Какие-то обрубки! А его живот – круглый, выступающий далеко вперед! Да он натуральная жаба!

– Кто? – коротко спросил Зыбин, требуя назвать имя любовницы.

– Вики Галицкая.

– Ммм, – одобрительно покивал он. – Недурна, весьма недурна. Отчего ж она Долгополова предпочла, а не кого-нибудь краше?

– У нее спросите.

– А вы узнайте, в свете-то часто бываете.

– Я вам еще один мотив преподнесу, – коварно сказала она.

– И какой же?

– Галицкий мог убить Долгополова. – Марго поедала его глазами, а Зыбин никак не отреагировал. – Из ревности. Он обожает жену, умен, думаю, догадался, что она ему изменяла. Между прочим, человек он вспыльчивый, самолюбивый.

– Вполне возможно, – согласился Зыбин. – Стало быть, наметились две версии. Чудненько.

– Три! – с торжеством произнесла Марго.

– Да? – приятно удивился он.

– Еще сама Вики Галицкая!

– А не перебор ли?

– Отчего же? – на этот раз Марго не смогла удержаться от ехидной ноты. – Коль Долгополов снял квартиру для встреч с женщиной, то приходила к нему Галицкая. Что, ежели Вики решила порвать с Долгополовым? А тот, не желая лишиться любовницы, предупредил, что расскажет об их связи мужу? Зная Галицкого, могу сказать: он не потерпит измены. Это достаточный мотив для убийства, не так ли?

Виссарион Фомич переплел пальцы, сложив их на животе, выпятил нижнюю губу и снова после раздумья согласился:

– Пожалуй, мотив серьезный.

Про себя Зыбин хихикал – он наметил сразу три версии, как только стало известно, что у Долгополова была любовница. Эти версии лежат на поверхности, и, как правило, отставляются за несостоятельностью, но их непременно следовало учесть, потому что пути господни неисповедимы.

– Меня радует, что я полезна следствию, – вдруг очаровательно улыбнулась Марго. От былого гнева не осталось и следа. – Дадите мне задание?

– Да уж дал, – отмахнулся он.

Внезапно ему пришла мысль: а Ростовцеву весьма просто удалить от себя, заодно она сослужит полезную службу. С высшим сословием крайне трудно, эти господа, заботясь о чести и стараясь произвести хорошее впечатление (хотя тайно творят, черт знает что), не откровенничают с полицией, мало того – презирают служителей порядка. Зато с удовольствием сплетничают в кулуарах, а в кулуары Маргарита Аристарховна, в отличие от него, доступ имеет. Да, он намерен сделать ее сиятельство своей осведомительницей, посему смягчил тон:

– Вот вам задание. Проникните в самую суть сплетен. Людям лишь кажется, что они мудры и предусмотрительны, держат за дурачков остальных. Сие есть глубочайшее заблуждение, оттого скандалы случаются чаще, нежели хотелось бы. Мне нужны сплетни о всех трех подозреваемых. И не вздумайте, сударыня, руководствоваться личными симпатиями. Как вы говорили, племянник должен был передать записку Галицкой?

– Мне ведь сказала это Прасковья Ильинична, – забеспокоилась Марго. – Вы не должны меня подвести.

– И не подведу. Я, сударыня, в следствии, почитай, всю жизнь, начинал юнцом на побегушках. Сами-то не проговоритесь Долгополовой о моих подозрениях.

– Вы меня оскорбляете.

– Предупреждаю, ваше сиятельство, ибо знаю женщин. Доверчивые существа, отсюда... У меня все, а у вас?

Марго подскочила. Выгоняет ее! Да он невежа... Впрочем, Виссарион Фомич дал задание! Разве это не победа над ним? Еще какая!

4

Характеристика Сирина, которую дала жена Зимовца, оказалась более чем точна, к ней София добавила бы – разумеется, то, что бросилось в глаза, – врожденную трусость. Только увидев удостоверение Артема, еще не зная, с чем к нему пришли, Сирин весь съежился, глаза его забегали, губы затряслись и посинели. Можно так бояться неизвестно чего, к тому же в возрасте, когда мужчина имеет и первые седины, и положение, и стабильность!

– Не могли бы вы подождать минут пять-десять? – робко спросил он. – Я как раз закончу.

– Где вас ждать? – спросил Артем.

– Где... где... – без причин занервничал Сирин. – Прямо здесь... извините, в коридоре... Потом я отведу вас на кафедру, там никого в это время не бывает.

– Подождем.

София и Артем подошли к окну, оттуда открывался вид на спортивную площадку; снег валил и валил, добавляя белизны в унылый серый пейзаж. Казалось, на этой девственно чистой земле ничего не может произойти скверного, человека должно тянуть к таким же чистым помыслам. Но в мире много относительных вещей, которым трудно дать объяснение, и София не объяснила бы, почему вдруг напомнила:

– Кто обещал взять меня на охоту?

Артем согнулся, облокотившись локтем о подоконник, заглянул в лицо Софии, в его глазах появились провокационные искры:

– Возьму. Только без мужа.

– Он увлечен охотой на деньги, так что сам не поедет.

– А тебя отпустит?

М-да, флирт не относится к чистым помыслам, но женщине, обделенной вниманием мужа, не помешает почувствовать себя привлекательной, это взбадривает. Впрочем, не она флиртовала, – заигрывал Артем и очень активно.

– Ты возьми, с мужем я разберусь, – сказала София и отвернулась от его нахально-игривой физиономии.

– Пока некогда, сама видишь, – с сожалением вздохнул Артем. – Эх, сейчас на фазанов разрешена охота, их больно много развелось.

Вышел Сирин, стеснительно пригласил:

– Идите за мной.

В небольшом помещении с типично кабинетными столами он предложил расположиться, где нравится, сам уселся за стол и выжидающе уставился на Артема. Сирин отчего-то волновался, что Артем заметил сразу же:

– Да вы не переживайте, мы только поговорить.

– Нет, я не переживаю, что вы, – заерзал Сирин. – Вернее... да, переживаю. Из-за Германа Олеговича. Нелепая смерть...

– Кстати, – прервал его Артем, – он не говорил вам, куда поедет после банкета?

– А меня не было на банкете, – поспешно и, как показалось Софии, обрадовано сказал Сирин. – Я не участвовал в проекте.

– Значит, не знаете, – констатировал Артем. – Ну, хорошо, а что вы сами думаете по поводу его убийства? Получается, он поехал домой, по пути подобрал каких-то людей, и те его зарезали.

– Подобрал? – вскинулся Сирин. – Вы сказали – подобрал?

– Думаю, так и было, а что?

– Видите ли... он мог... подобрать.

– Ночью? – скептически спросил Артем. – Незнакомых? Такой доверчивый, не знал, чем это чревато?

– Понимаете, Герман Олегович выдерживал огромную нагрузку... психологическую. И даже физическую, ему приходилось мало спать, все работал, работал... иногда без отпуска...

Сирин покосился на Софию, замялся. Артем терял терпение, поэтому жестко сказал, не побоявшись окончательно зажать этого трусливого человечка:

– От вашей откровенности зависит, как скоро мы поймаем преступников, а вы мнетесь. Есть еще один похожий убитый, не исключено, что мы найдем третьего. А если им снова окажется ваш знакомый?

Бедняга побелел, видно, подумал, что подозревают его.

– Я все скажу, но подробности слишком интимные...

– Говорите при Софии Арсеньевне, это наш сотрудник. Так что там с нагрузкой? Он как-то разгружался, я правильно вас понял?

– Совершенно верно. Зимовец... очень редко, прошу заметить... Э, мужчинам иногда хочется взрыва, понимаете?

– Нет.

– Хочется почувствовать в себе природу, умаслить, так сказать, дикаря.

– А проще?

– Когда он был на пределе, он брал женщину и прямо в машине...

– Проститутку? – уточнил Артем.

– М... да.

– Где он ее брал? В каком месте?

– На улице. Эти женщины отличаются полнейшей раскованностью, они совсем без комплексов. Мне думается, других людей он не подобрал бы. Да нет, я уверен – не подобрал бы.

Как в жизни, тем более в режиме постоянного напряжения, обойтись без крепкого словца? Практически нереально. Но начальник уголовного розыска Ким Денисович принципиально не ругался матом, не употреблял и грубых слов, вошедших в обиход давно, но имеющих грязный смысл. Так проститутка в его исполнении была...

– Простипома это уже кое-что. И каблук на обочине отпечатался, правда, ступня нечеткая, но криминалисты размер определили – тридцать седьмой.

– И рука убийцы похожа на женскую, – подхватил Артем. – Обоих убили одним способом.

– Слабовата версия, – поглаживая усы, произнес Ким Денисович. – Одной бабе с мужиком не управиться. Ладно, Зимовец не атлант, но Жмайлов-то далеко не хлюпик, а его еще надо было из машины выкинуть. С другой стороны, вряд ли они оба позволили еще кому-то сесть с простипомой. Есть и третья сторона. Удары нанесены в горло, для этого нужно замахнуться хоть самую малость. Граждане развратники не видели, что простипома замахивается?

– Заточка не требует особого замаха, – возразил молодой опер Вовчик, кудрявый, как барашек, с очаровательными веснушками. – Здесь нужен конструктивный подход.

– Да? – фыркнул Ким Денисович. – И что это за подход?

– Откуда я знаю? – пожал узкими плечами Вовчик. – Что-то ваша простипома придумала.

– А не знаешь, так молчи, – рявкнул Ким Денисович. – В общем, так. Берете уличных жриц и культурно беседуете. Начните со старушек, они подноготную улиц знают лучше кого бы то ни было. Сутенеров не забудьте, тоже весьма полезные типы. Найдите Бедуина, он не раз поставлял нам простипом для приезжего начальства. Ну, флаг в руки и вперед.

София караулила Артема, да чуть не прозевала – у нее ведь свои обязанности, догнала в коридоре:

– Что было на оперативке?

– Денисович интересовался тобой, – ответил он, напустив грозный вид. – Где тебя носит?

– Немного опоздала, – виновато залепетала София. – Проспала.

– Мне прикажешь за тобой еще и заезжать?

– Что, сильно ругался? – Однако она не отказалась бы, чтоб он заезжал за ней по утрам.

– Крыша чуть не взлетела. – Артем взглянул на нее сверху вниз, увидев напуганные глаза, рассмеялся.

– Ты обманул меня? – догадалась София.

– Угу. У нас не опаздывают, запомни.

– Вроде бы никто не заметил. А ты... обманщик бессовестный! Так что там было?

Вечер зимой похож на глубокую ночь – кругом бездонная, расцвеченная огнями и светом фар, темень. Но стоит свернуть с оживленной улицы в переулок, как появляется желание поскорей проскочить черную дыру, где подкарауливает опасность. Именно в такой черной дыре Артем и искал Бедуина.

– Ты уверен, что этот тип где-то здесь? – полюбопытствовала София. – Кто сюда заглянет ночью без нужды?

– По нужде и заглядывают, – сказал Артем, медленно проезжая по узкой дороге. – Эта точка для знатоков, так сказать, постоянных клиентов.

– А почему сутенера зовут Бедуин?

– Я в его команду не вхожу, поэтому не знаю. Вот и те, кого мы ищем...

Он остановился возле двух беседующих девушек, одетых довольно скромно, вовсе не вульгарно, ничто не говорило, на каком поприще они трудятся. Девицы перестали болтать, как только автомобиль Артема затормозил, повернулись и замерли. А София считала, что проститутки бросаются под колеса клиентов. Артем выбрался из авто, крикнул:

– Девчата, где найти Бедуина?

– А без него нельзя? – хихикнула одна из девиц.

– Он мне по делу нужен. Срочно.

– А, ну раз срочно, сейчас позвоню. – Девушка в короткой шубке и высоких сапогах на шпильке поднесла к уху трубку. – Бедуин, тебя тут спрашивают... Говорит, срочно ему... Без тебя нас не хочет. – Она расхохоталась неизвестно по какому поводу, опустила руку с трубкой и сказала Артему: – Езжай до конца квартала, его «Опель» серой масти там.

Минуты две спустя Бедуин, рыхлый мужчина лет тридцати семи, с черной растительностью на подбородке и гладкими черными волосами, схваченными в хвост сзади, подошел к машине Артема, склонился к окну:

– Ты меня искал?

– Да уже нашел, – хмыкнул Артем. – Меня Денисович прислал. Залезай, поговорить надо.

Бедуин плюхнулся на заднее сиденье, шмыгнул носом и без спроса закурил со словами:

– Что, начальство нагрянуло? Телок дать?

– Телок оставь себе, – сказал Артем, развернувшись к нему. – Кто-то из ваших мочит клиентов, тачки угоняет, грабит.

– Из телок? – уточнил Бедуин.

– Из них. Ты случайно не знаешь, кто это?

– Мои все чистые, слово даю.

Софию поразила флегматичность и спокойствие Бедуина. Казалось, эта масса, явно заливающая в себя пиво без ограничений и заглатывающая все, что мало-мальски съедобно, ко всему остальному абсолютно равнодушна.

– Может, слух какой прошел среди твоих телок? – спросил Артем.

– Трудно стало работать, – сказал Бедуин, ни к чему не привязывая.

– Что так? Не сезон?

– У нас всегда сезон. Студентки клиентов отбивают за стакан вина и порцию шашлыка. Гоняем их, гоняем...

– Думаешь, кто-то из свободных пташек? Для студентки дело больно рискованное, да и вряд ли они знают, что такое заточка. Это матерая девка.

– Мочит и угоняет машины клиентов, говоришь? – Бедуин закурил вторую сигарету, выпустил дым, задумавшись. – Заточка... Нет, это не мои. И не из конкурирующих фирм. У наших телок запросы скромные.

– А студентки где ошиваются?

– Да везде. В кафе торчат, в парках гуляют, по нашему Бродвею. Недавно я пацанов посылал на Гуляевку, весь район прочесали, парочку отловили и внушение сделали.

– Чего ж ты в профсоюз их не привлечешь?

– На хрен мне проблемы? У них же мамы с папами есть, вой поднимут. Я по старинке – с добровольцами работаю.

– А не знаешь, кто скупает краденые тачки?

– У меня другой профиль.

– Тогда больше нет вопросов.

Бедуин вылез из машины, но вдруг засунул голову в салон:

– Заточка, говоришь? Посмотрите, кто из тюряги вернулся, какие дела за ними числились. У вас же есть база данных?

– Есть. Спасибо.

– Не за что. Я за бизнес волнуюсь. Когда клиентов мочат, у нас простой. Да, это... насчет тачек. Найди Каскадера, он каждый день, кроме понедельника, торчит в клубе «Голубая лагуна». Худой, как мой палец, обычно красную рубашку надевает под синий пиджак. Может, он знает, кто скупает тачки. Бывай.

Артем выехал на ярко освещенную улицу и помчался к дому находившейся под впечатлением беседы с Бедуином Софии.

– Какой вялый тип. Говорил, будто спал на ходу.

– Ага, вялый, – скептически усмехнулся Артем. – Ты еще скажи: безобидный, ведь он именно такое впечатление производит. Просто Бедуин не улыбался, иначе ты увидела бы в его пасти клыки, как у леопарда.

– А когда проституток станут допрашивать?

– Вовчик отлавливать их будет всю ночь, нам нужны телки из разных кружков. В обезьяннике отдохнут от трудов, а завтра мы с ними поговорим. Ну, вот ты и приехала. До завтра.

София открыла ключом квартиру, думая, что Борьки еще нет дома, но пальто его висело в прихожей.

– Боря! – позвала она, переобуваясь в домашние туфли. Он не откликнулся. Ах, да, Боря не разговаривает с ней. – Борис! Ужинать будешь?

Не-а, не получила ответа. София, обычно избегающая конфликтов, разозлилась донельзя и отправилась искать мужа, чтоб устроить ему хорошую взбучку. Он возлежал на кровати с закрытыми глазами, как будто умер.

– Борис, в чем дело, почему ты в постели?

Ей не свойственен ледяной тон, но муж не заслуживает жалости, так как причины болезни известны.

– У меня температура, – сказал Борька.

София дотронулась до лба – действительно горячий. Она опустилась на край кровати, посидела с минуту и вместо сочувствия принялась отчитывать мужа:

– Борька, так нельзя. Я давно заметила: ты заболеваешь, когда мы в ссоре, но инициатором выступаешь всегда ты. Тебе тридцать семь, а ведешь себя, как мальчик, себя доводишь до болезни, а меня до белого каления. Это уже диагноз. Теперь я понимаю, почему ты не хочешь детей. Разве ты позволишь, чтоб я еще кого-то любила!

– Раньше тебя все устраивало, – буркнул он.

– Растем-с, Борис Анатольевич. Даже с маленькими детьми сидят до трех лет, до трех(!), а не все семь лет, как я с тобой. И потом, Борь, ты не младенец, которому нужна помощь на каждом шагу.

– Принеси аспирин и воды, – попросил «умирающий».

София встала, глядя на мужа с укором, да он все равно не видел. Вздохнув, она пошла к аптечке, бросив через плечо:

– Лечить тебя надо от дури.

– Я не курю дурь, – с оттенком трагизма: мол, родная жена не понимает и не жалеет, – сказал он.

– Речь не о той дури, которую курят, а о той, что в голове сидит и мешает жить тебе в первую очередь. Доведешь себя до дурдома. И меня. В одной палате будем чертей гонять.

Аспирин и воду подала, на всякий случай горчичник на грудь поставила, ужин принесла в постель – они-с обессилели, встать не могли. Но забота жены вернула Боре настроение, он даже выпил бульон и с надеждой спросил:

– Не пойдешь завтра на свою идиотскую работу?

Еще годом раньше она бы заверила его: нет, ты мне дороже всех работ, а он бы принял ее жертву со снисходительным благородством, потом долго напоминал бы, как нехорошо она вела себя, заставив мужа нервничать. Все, хватит, собачка внутри Софии сдохла:

– Боря, больничный по уходу за тобой никто не даст, а работу я не брошу.

– Ну, давай сделаем ребенка, раз тебе так хочется.

– Не хочется. Привыкла в твоем лице видеть дитя, но не мужа. К тому же, Боря, дети должны быть желанными не одной стороной, а двумя. Спи. Я домой пошла... то есть в кабинет.

Да, с недавних пор только в этом месте София чувствовала себя дома, свободно и уютно. Надо что-то делать с Борисом, так дальше нельзя. Хотя папа говорил, что во всем всегда виновата женщина. А кто еще? Ведь это она избаловала мужа, пытаясь угождать ему – дура. Он по-другому уже не сможет, а она не сможет жить как прежде. Где выход?

– К черту выходы и тупики! – пробормотала София, открывая крышку ноутбука.

Сейчас главное – те впечатления, которые в голове переродились в....

Эротический детектив

Уж которую ночь Афанасий Емельянович не спал, все искал ее. Для этой цели нанимал извозчика, а не выезжал в собственном экипаже, опасаясь предательства слуг. А на какие ухищрения шел, лишь бы незаметно покинуть дом! Стелили ему в кабинете на диване по причине «спешной работы», но, лишь только дом погружался в безмятежный покой, Елагин одевался и ускользал. С извозчиком договаривался заранее, где и во сколько тому ждать, да только каждый раз возвращался под утро, раздосадованный неудачей.

Она шла, как в прошлый раз, по мостовой, попадая в пятна света и пропадая в темноте, явно слыша постукивание колес о брусчатку, но не оглянулась. Поравнявшись с ней, извозчик придержал лошадь, остановилась и она, лениво повернув голову. Елагин протянул руку:

– Сударыня, не желаете ли?..

И осекся. Он так жаждал этой встречи, что с трепетом ждал, как она поведет себя – убежит, как уже не однажды случалось, или подойдет? Только бы подошла и взглянула на него! Потому он не договорил, а облизнул сухие губы и молился черту, чтоб эта женщина села к нему.

Она шагнула к коляске, взявшись за подол юбки, подняла его, поставила ногу на ступеньку и замерла. Поскольку остановились у фонаря, Афанасий Емельянович видел ее колено, обтянутое чулком, и узкий ботинок на шнуровке, видел кружевную подвязку, белоснежную нижнюю юбку... У него закружилась голова. Лицо знакомой по описаниям незнакомки было спрятано под густой вуалью, но он знал: она оценивала его. У Елагина были шансы: он не старый хряк, заросший мхом, ему тридцать четыре года, внешностью не уступал светским львам, но волновался. Прошла минута, другая... Она положила руку в ажурной перчатке на его ладонь и села в коляску.

– Гони! – приказал он извозчику, чувствуя, что готов взлететь.

Елагин снял квартиру полтора месяца тому назад, туда и привез ее. Пришлось воспользоваться спичками, так как прислуга приходила сюда убираться только днем, ночью квартира пустовала. Обжигая пальцы об огоньки, он провел гостью в комнаты, но когда собрался зажечь лампу, дама взяла его за руку и чуть слышно сказала:

– Огонь не нужен.

– Но... как мы с вами...

– Зачем свет? – шептала она, приближая свое лицо к его. – Свет рождает стыдливость, а на что она нам? Так проще... Разве вы не хотите любить, как видится вам во снах? Свет помешает...

Мягкая, нежная ладонь коснулась его щеки, потом губы прижались к его губам, а в горле Елагина образовался удушливый комок, предвещавший неземное блаженство. Действительно, свет не был нужен, сплошной мрак уничтожал условности. В темноте позволяется все, в ней выходит наружу то, что притаилось где-то в потаенных уголках души, будоража воображение...

Ночь превзошла ожидания. У Афанасия Емельяновича не проходило ощущение, что он единственный мужчина, которого эта женщина любила так, будто давно знала его и стремилась только к нему. Она не задавалась целью доставить ему наслаждение, а получала его сама, вздрагивая от прикосновений, замирая от поцелуев. Он бы почуял обман в стонах, руках, обвивавших его тело, губах, заученных движениях, если б это было притворством. Но каждый раз, когда у него возникало желание, она отзывалась новым трепетом, словно до этого ничего не было. Уже под утро, когда сквозь шторы просачивался блеклый свет, а она спешно одевалась, Елагин робко сказал:

– Сударыня, я бы хотел встретиться с вами еще.

– Что ж, пожалуй, – согласилась она и продолжила одеваться.

– Завтра придете? – Он сел на постели, глядя на нее с надеждой.

– Послезавтра, – пообещала она.

Елагин завернулся в одеяло и обшарил карманы. Смущенно протянув крупную купюру – эта женщина должна знать, как он щедр, – произнес:

– Вот, возьмите.

Не взглянув на купюру, она взяла ее, небрежно сунула за лиф и надела жакет. Он протянул ей ключ:

– От входной двери... Я приду поздно, когда домашние...

Она подступила к нему, лицо ее уже было спрятано под вуалью, приложив кончики своих пальцев к его губам, сказала:

– Я не хочу знать о вас ничего.

Затем последовал поцелуй, через вуаль Елагин чувствовал горячие губы, обещавшие еще одну прекрасную ночь. Она упорхнула, захватив ключ.

– Как вы? – был первый вопрос Марго, с искренним участием заданный Прасковье Ильиничне.

Марго приехала к ней утром, зная, что долго залеживаться в постели Долгополова не станет. Какой сон при таких обстоятельствах?

Прасковья Ильинична обняла ее:

– Я вам очень признательна, Маргарита Аристарховна, вы благородны не только по происхождению.

– Полно, милая Прасковья Ильинична! Я рада оказать вам посильную помощь и должна признать, выглядите вы сегодня куда лучше. Чаю дадите?

– Разумеется, – натянуто улыбнулась она.

Чай пили с домашним пирогом, но в голове Марго засели слова Зыбина – у Долгополовой есть мотив, посему, наметив свою стратегию, Марго приступила к осуществлению плана:

– А у меня из головы никак нейдут ваши слова.

– Какие же?

– О коварстве мужчин и женщин. Знаете, Прасковья Ильинична, я ночью закрою глаза и представляю себя на вашем месте. Кабы б мне довелось узнать об измене мужа, я... убила б его.

– Убила б? – восприняла всерьез ее слова Прасковья Ильинична. – Да бог с вами, Маргарита Аристарховна, даже думать не смейте! Почитай, с каждым мужчиной рано или поздно такое случается. А коль ваша гордость не потерпит измены, то есть способ более сильный и смелый, нежели просто убить. К тому же ваша обида не получит полного удовлетворения, да и отвечать придется.

– Какой же способ?

– Уйти. Это причинит ему настоящие муки, потому что он станет всеобщим посмешищем. Правда, и ваш дерзкий поступок будет всеми осужден, однако ему больше достанется. Мужчина покрывается позором, когда жена уходит.

– Но вы же не ушли. Почему, коль так думаете?

– Потому что глупа была, поверила. Видите ли, Маргарита Аристарховна, мужчинам нельзя доверять, особенно когда они провинились. Мы обманываемся, видя раскаяние или слыша заверения, будто пред вами сама святость. Опять же, не хотим очутиться в унизительном положении, когда все узнают об измене, не хотим пережить стыд. А ведь стыда не избежать, мой пример это доказывает.

– Но вдруг вы ошибаетесь? Вдруг все не так, как вам видится? Разве не было у вашего мужа врагов? Мне думается, кто-то из них его и убил.

– Да что ж он из ума выжил, пойдя на встречу с врагом ночью? И почему он снял квартиру, а не враг?

– Ага, значит, враги у него были! – вела свою линию Марго.

– Понимаю ваше желание уменьшить мою боль, – грустно сказала Прасковья Ильинична. – Враги есть у всякого человека. Довольно уже одного того, что вы богаты, умны, красивы – и армия врагов вам обеспечена. Мой муж не посвящал меня в свои дела, разве что изредка, когда ему требовался совет. Нет, у него не было врагов, жаждущих его смерти. Он снял квартиру для встреч с женщиной, другого объяснения быть не может. Да ведь не женщина же его убила, в самом-то деле...

– А кто? – спросила Марго, обманывая собеседницу наивностью.

– Не знаю, – горько усмехнулась Долгополова.

– А коль убил разгневанный муж?

– Может и так, – равнодушно пожала плечами женщина. – Скажу честно, знать не хочу. Ну, найдут убийцу – и что? Выяснятся новые подробности, от которых жить не захочется, потому что все будут перемывать моей семье кости. Нет, не хочу.

– А отомстить той же Галицкой вам не хочется?

– Хотелось, – призналась она. – Когда узнала, собиралась отправиться к ее мужу и все рассказать. Потом одумалась. Что изменилось бы? Я выглядела б дурно, заодно принесла бы огорчение Галицкому, которого глубоко уважаю. А больше всего, Маргарита Аристарховна, мне больно за детей. Они не маленькие, прекрасно все понимают. Куда от этого деться?

По щекам Долгополовой потекли слезы, Марго дала себе слово сделать все зависящее от нее, чтобы Виссарион Фомич снял подозрения с Анны Ильиничны. Не в этом доме следует искать убийцу. А вот куда непременно стоит пойти, так это к графине Шембек. В ее салоне обязательно будет Галицкая и много-много сплетен, которые слетают с уст невзначай, обсуждаются с непринужденной легкостью, будто никакого интереса не представляют, а всего-то являются средством от скуки.

Белев шагал по мостовой, нервно поглядывая по сторонам, его продирала до костей сырость – уж часа два как бродил. Ночные улицы таили много опасностей. Грабители – черт с ними, а как душегубы попадутся, да не в единственном числе? Не храброго десятка, Белев прихватил пистолет, и теперь сжимал его, держа за полой пальто. Не служив ни на военной службе, ни на статской, ни разу не стрелявший, кроме как из охотничьего ружья, Белев сглатывал слюну, представляя, как на него нападают, а он стреляет. Собственно, в разбойника не грех выстрелить, но вдруг докопаются, что это он стрелял? Последуют вопросы: что вы делали ночью на улицах? Не так страшны допросы полицейских, страх вызывала жена. Родная, законная, знакомая до последней морщинки, оттого невыносимо скучная. Характером она так и вовсе не уродилась, вся в папеньку – такого же самодовольного и грубого деспота. Да, жена его наподобие мужички – телом изобильна, ручкой сильна. Как приложит пухлую ручку к холеному личику мужа, так и голова отскочит. Но... он пошел на улицы, ибо его подстегивало чисто мужское любопытство. Не узнать всех прелестей соблазнов – поистине пустая жизнь. Сильнее всего его охватывала пустота, когда приходило понимание, что ничего стоящего он не сделал и уже не сделает. Так ведь и худых дел за ним не числилось, тех, из-за которых бывает стыдно, но вспоминать о них приятно. Жизнь протекала тягуче и однообразно, эдак совсем пройдет, а зачем? Взбудораженный слухами о развратной девице, Белев вышел на улицу, надеясь ее найти. В комнате отдыха на балу все подумали, будто он провел с ней ночь, ну и пускай думают. Ему тоже хотелось покрасоваться: мол, я храбро пускаюсь во все тяжкие.

Свернув за угол, он врезался в фонарный столб.

– Уй! – потирая лоб, поморщился Белев. – Что ж это такое! Отчего фонари не горят? Губернатору с градоначальником выговор. И строгий-с!

Разумеется, выговор прозвучал лишь сейчас и не последует при случае. Делать замечания большим людям нехорошо, еще обидятся.

Вдруг... красная юбка, синий... Да! Синий жакет, страусовые перья мелькнули вдали. Белев увидел ту, ради которой отважился на путешествие по ночному городу, пренебрегая опасностью, и которая завладела его воображением. На цыпочках, мелко перебирая ногами, чтобы дама не сразу его услышала, он приближался к ней. А она шла медленно, то пропадая в черном проеме, то возникая в свете фонаря – желанная по одним только рассказам, вызывавшим жгучую похоть. Белев огибал световые пятна и мысленно сжимал в жарких объятиях порочную легенду города. Подошел почти вплотную к световому пятну, где очутилась она. Обернулась на звуки шагов.

– Судары... – И застрял на полуслове, так как некто вторил ему, произнеся то же слово «сударыня».

Белев шагнул в свет, тот, другой, одновременно шагнул ему навстречу... Казарский! Вот те на! У Казарского тоже лицо вытянулось. Белев смутился, а особа молча взирала на них, спрятав личико за вуалью, но поворачивая головку то к одному, то к другому.

– Вы, простите, как здесь очутились? – полюбопытствовал Казарский.

– Гулял-с, – бойко ответил Белев. – Разве нельзя-с?

– Отчего же ночью?

Белев сник: Казарскому хорошо – у него не имелось дома ручки, которая за ночные гуляния голову оторвет. Тупая-то жена тупая, а сообразит, зачем муж удрал из дому.

– Не спится, вот почему, – буркнул он.

Оба покосились на предмет мечтаний, скрипнули зубами и переметнули взгляды друг на друга. Особа не сбегала, как, бывало, убегала от мужчин, значит, кто-то из них ей приглянулся.

– Будет вам врать, – сказал Казарский. – Ее искали.

– Нет... – нарочито обиженным тоном произнес Белев и подумал, что другого случая может не представиться. За нею вон сколько господ гоняется, а ему бы только один раз попробовать, чтоб утолить страсть мечтаний. Он тряхнул головой: – Да-с. Искал-с. Но умоляю, ежели ты... а я тебя считал другом... ежели вы порядочный...

– Слово дворянина, никому не скажу. Выбор за дамой. Мадемуазель, кого из нас предпочтете?

И вдруг вожделенная мечта сказала:

– Обоих-с.

Господа потерялись. Белев смекнул, что ночь может получиться изысканно развратной, какой даже его богатое воображение не рисовало, смущенно пробормотал:

– Э... одновременно-с? Ля мур де труа?

– Не, господа, по очереди, – простецким языком прачки заговорила мечта. – Да тока договоримся загодя, по двадцати рублей устроит? Деньги наперед попрошу-с. А ля мур я вам обеспечу хочь до завтрашней ночи, вы тока договоритесь меж собою, кто первым, а кто вторым будет. У меня и обождете, туточки недалече идти, кофею попьете... с пирожками-с.

Мужчины переглянулись. Что-то в ней не вязалось с теми упоительными слухами, которые гнали мужской пол на поиски таинственной незнакомки. Казарский первым сообразил и шепнул:

– Это не она.

– А ну пошла! Пошла, пошла! – возмущенный обманщицей, принялся отгонять ее тростью Белев.

– Чего вы? Чего вы? – опасливо отступала мошенница. – Господа, клянусь честным своим словом, будете довольны...

– Убирайся, а то в полицию сведу! – гаркнул Белев.

Мошенница подняла юбки и рванула прочь, топоча по мостовой. В конце улицы остановилась, подбоченилась и раскричалась:

– Скажите какие! У, бессовестные, глаза б на вас не глядели! Погодите, выслежу вас да женам порасскажу, как вы от них бегаете! Сами-то уж ничего и не можете, паскудники. Вот вам!

Ну и оголила зад в панталонах, тем самым нанося господам оскорбление. Казарский громко свистнул, девица подхватилась и побежала дальше, а он расхохотался. Смеялся и Белев, утирая слезы:

– М-да, как она нас, а? Уморила, ей богу.

– Но какова мерзавка! – смеялся Казарский. – Обрядилась, как та...

– Нет, как вам цена, а? Небось, не стоит и рубля, а запросила по двадцати! Это же мародерство, ей богу.

– М-да, когда б не говорила скверным языком, я б попался.

– Все же приключение, – вздохнул Белев, глядя на туманный свет фонаря.

Но велико разочарование, ах, как велико!

Дверь, поворачиваясь на петлях, заскрипела; Елагин вздрогнул и в ожидании замер, глядя на вход. Она не пришла, как обещала ни через день, ни через два, а он приходил сюда, коротал часы в тишине, мучимый непостижимой силой притяжения этой женщины. Афанасий Емельянович не был влюблен, любовь – это привилегия господ, да и как любить ту, которую не знаешь? Его влекла тайна и та простота, с какой неизвестная отдавала себя. Он даже не задумывался, что имел дело с обычной уличной шлюхой, в его сознании она не связывалась с грязными словами, потому что было в ней нечто упоительно-трепетное, возвышенно-прекрасное и далеко не порочное. Была в ней и сила, что освобождала от неуверенности, давая взамен открытие чего-то нового в себе. Елагину казалось это странным и непостижимым, оттого он ждал встречи с нетерпением, внутреннее чутье убеждало: она придет. И пришла – таинственная, изящная, легкая. Афанасий Емельянович неловко встал, стул упал, он засуетился, поднимая его, а она тихонько засмеялась:

– Зачем же так волноваться?

– Я ждал вас...

– Знаю. Погасите лампу.

Настала темнота. Зашуршали юбки, она, словно видя его, подошла вплотную, прикоснулась ладонью к щеке, затем ее губы зашептали у его губ:

– Я не хотела приходить, но вы не такой, как все.

– Не такой? – спросил Елагин, проглатывая волнение. – Какой же?

– Другой. – И ни слова больше.

Ее гибкие руки обвили шею Афанасия Емельяновича. В ту первую ночь у него возникло ощущение, что он нужен ей так же, как она ему. Сегодня уверился: встреча их не была случайной – эта женщина, сама того не зная, искала его, как и он ее. Елагин другой? Так ведь и она другая, особенная. Афанасий Емельянович не знал, кто она, откуда, почему избрала ночь и улицу. Он понимал, что она скрывалась, наверное, имея серьезные причины, возможно, пряталась от полиции, потому готов был предложить помощь. Сначала, наслушавшись рассказов о ней, его гнало любопытство: что может дать женщина такое, чего он не знал? Когда же провел с ней ночь, понял: свободу без притязаний, свободу без ограничений. Как это все произошло, почему? Дело не только в постели, в чем-то еще... Наверное, в том покое, когда не бывает обязательств, одновременно нет рамок, а есть магическая, необъяснимая сила притяжения. При всем при том он узнал ту грань, которая не позволяет переступить черту и опуститься до пошлости, от которой наутро бывает противно.

Елагин лежал, обнимая теперь уже знакомую незнакомку. Эх, кабы взглянуть на нее. По прикосновениям он знал, что у нее прямой нос, высокий лоб, чуть впалые щеки, мягкие и пухлые губы, а, целуя, они становились упругими. Он уже изучил ее тело, но этого так мало, теперь она ему нужна была полностью.

– Разрешите закурить сигару, сударыня? – спросил он.

– Курите, – отодвигаясь, сказала она.

Сюртук висел на спинке кровати, Афанасий Емельянович достал сигару, зажал ее зубами и на секунду задумался. Чиркнув спичкой, он подождал, когда разгорится огонек, поднес его к концу тонкой и длинной сигары, скосив глаза на незнакомку. Увидел только утонченный профиль, но и этого было достаточно, чтобы сделать вывод – она красива. И неновая мысль снова заняла его: зачем же ей прятаться? Была б уродливой или старухой – тогда понятно. Собственно, чтобы она ни натворила, он был готов отдать ей все, кроме свободы, потому что за стенами этого дома не свободен. Одно очевидно: несмотря на близость, она оставалась далекой.

– Вам нужна помощь? – спросил он, чтобы подойти к главному.

– Нет, – как всегда тихо, ответила она.

– Почему же вы прячетесь?

– Разве я прячусь?

– За темнотой, – сказал он.

– Это всего лишь условие, при котором уходит стыд. Ни вы меня не видите, ни я вас, оттого мы раскованны. И вы не испугаетесь, встретив меня днем, что я стану шантажировать вас.

– Вы придете?

– Да.

– Когда?

– Ждите.

Почему-то он не рискнул заговорить о своем предложении, но до самых рассветных сумерек Елагина не покидало ощущение, что она обязательно согласится. Не было в ней равнодушия к нему, какое встречалось у женщин легкого поведения, как бы они его ни прятали. Это давало надежду...

С полудня Виссарион Фомич, сидя в коляске, караулил того самого племянника, проживающего в доме своего дяди – Долгополова. Франт и щеголь, двадцатитрехлетний Евгений, а по понятиям Зыбина – бездельник бездельником, каких немало, – вышел из особняка и, постукивая тростью, пошел вдоль улицы. Виссарион Фомич приказал извозчику ехать за ним; поравнявшись, сладенько поздоровался:

– День добрый, Евгений Антипович.

– Простите, мы не знакомы, – остановился тот.

– Так садитесь ко мне в коляску, заодно и познакомимся, – любезно предложил Виссарион Фомич. Когда молодой человек, слегка недоумевая, все же сел к нему, поинтересовался: – Далече ли собрались?

– К портному... на Торговую площадь.

– Стало быть, нам по пути, – откровенно рассматривая Евгения, непонятно чему обрадовался нечаянный попутчик. – Разрешите представиться – Зыбин Виссарион Фомич, начальник сыскной полиции.

– Вы... по поводу дяди? – омрачился Евгений.

– Разумеется, – благодушно улыбался Зыбин. – И у меня к вам имеются вопросики. Не соблаговолите ли вы на них ответить, сударь?

– Извольте, – нехотя согласился тот, ведь не согласись он, его б в участок вызвали. – Только я ничего не знаю.

– Но вы же не ведаете, о чем я спрошу, – хихикнул Зыбин, косясь на франта. – А вдруг вы все же знаете много для нас полезного?

– Задавайте, я слушаю, – обреченно вздохнул Евгений.

Зыбину были смешны франты, а то они и вовсе его раздражали. Ну, вот этот, на что он годится? Костюм носить умеючи, манерами щеголять да деньги прожигать? Какой прок от него? А от мужа польза должна быть, на то он мужчиной и уродился. Отбросив первое впечатление, Виссарион Фомич задал вопрос:

– Вам не кажется странным, что вашего дядю нашли убитым в мещанском доме, в квартире, которую он снял?

– Кажется.

– А зачем он снял квартиру?

– Не могу знать, дядя передо мной не отчитывался.

Однако! Семейные тайны щеголь открывать не желал.

– Небось, с женщиной тайком встречался на той квартире? – подмигнул Зыбин.

– Может и так, мне-то какое дело?

– Сударь, коль вы знаете о его тайных увлечениях, то вы обязаны рассказать о них следствию. По моим сведениям, у него была любовница...

– Так это когда было... – неосторожно обмолвился Евгений.

– Стало быть, было, и вы об этом знаете, – подытожил Виссарион Фомич. – Мне надобны подробности, ведь убит ваш дядя. Вы, надеюсь, желаете, чтоб преступник был найден?

Молодой человек нервничал, покручивая трость. Вдруг он с торжеством посмотрел на Зыбина и решился:

– Ну, да все равно, тетя мне ничего не сделает, ведь дядя упомянул меня в своем завещании. Да, он увлекся одной женщиной, бывало, просил меня записку ей снести. Однажды тетя Прасковья Ильинична вытащила у меня записку и устроила скандал дяде, после чего он присмирел.

– А что в записке значилось?

– Я не читал, сударь, как можно-с! Но понял, что он намеревался встретиться с... вы меня понимаете... у нее же муж как раз уехал.

– Так ведь записку вы могли и обронить, а тетя поднять.

– Я аккуратен, – возразил с достоинством Евгений. – Нет, не мог я потерять записку, хотя тетя уверяла, будто потерял. Дядя был взбешен, кинул в меня книгой, затем кувшином. Голову поранил...

– Имя дамы? – перебил его Виссарион Фомич.

– Помилуйте, это совсем дурно с моей стороны... – играл в порядочность Евгений, но, встретившись с тяжелым взглядом Зыбина и поразившись, как легко этот человек переходил из одного состояния в другое, выложил: – Вики Галицкая.

– А что муж ее, так-таки не догадывался о проделках жены?

– На сей счет мне ничего не известно. Дядя умел хранить тайны, а Вики тем более незачем рассказывать.

– Скажите, сударь, чего ж это она предпочла вашего дядю? Согласитесь, в свете он не блистал, обликом был скромен, говорят, и груб бывал-с да замкнут.

– Дядя умел добиваться своего, – с гордостью за родственника сказал Евгений. – И потом, подарки... Дядя был богат, он дарил ей подарки. Однажды при мне купил бриллиантовую брошь, я потом видел ее на Вики. Знаете ли, не найдется женщины, способной устоять перед роскошью.

– Угу, не найдется, – машинально согласился Зыбин, думая о чем-то, как показалось Евгению, постороннем. Последовал следующий вопрос: – А что, много ли вам оставил дядя?

– Да так... на жизнь хватит, а там...

– Выгодно женитесь, – игриво подсказал Виссарион Фомич. – Что ж, дело хорошее – жениться с выгодой.

– Я не тороплюсь, – смутился Евгений.

– Что же вы, сударь, у дяди-то живете? Родители ваши живы? – продолжал Виссарион Фомич задавать вопросы, не имеющие отношения к убитому, при этом он пристально изучал франта.

– Родители мои бедны и проживают в деревне, дядя взял меня на воспитание. Прошу простить, я приехал...

Коляска остановилась, но Зыбин не сразу отпустил молодого человека:

– Момент, сударь. Так говорите, дядя присмирел, когда жена обнаружила измену? Однако он выходил ночью. Не поверю, что эдакий умный молодой человек не заметил, как дядя покидал свой дом.

– Отчего ж, заметил. Как-то видел...

– Что, что вы видели?

– Недели две тому назад я засиделся с приятелями, возвращался домой поздно, а дядя выходил из ворот. Пешком шел. Я последил за ним, но в переулке его ждала коляска, он сел и уехал.

– Благодарю вас, сударь. – Глядя вслед молодому человеку, он покивал задумчиво и приказал извозчику: – Трогай, любезный!

5

На стул плюхнулась красивая блондинка с прямыми волосами до пояса, в белой короткой куртке, в узких джинсах и с голым пупком, в котором сверкала серьга. Она села вполоборота к Артему, закинула ногу на ногу, локоть уложила на спинку стула и обвела глазами всех трех человек. Из них выбрала Артема, который с постной миной сказал:

– Привет.

– А мы знакомы? – произнесла она грудным завораживающим голосом, можно сказать, завлекающим.

– Сейчас познакомимся. Имя, фамилия, образование.

– Меня зовут Моцарелла, фамилию не скажу, она у меня некрасивая, образование... высшее, разумеется. Дай закурить.

София про себя подумала, что интеллект на ее лице даже не ночевал, какое уж тут образование – начальная школа? Вовчик, стоявший за ее стулом, начал тихонько хихикать. Артем протянул пачку Моцарелле, та вытащила сигарету ноготками, зажала ее между пальцами и поставила локоть на стол: мол, огня теперь поднеси. Он щелкнул зажигалкой:

– Что это у тебя за имя такое странное?

– Сорт сыра так называется, – подсказала ему София.

Можно пританцовывать на стуле? Это нереально, а Моцарелла натурально пританцовывала, вертя плечами, играя корпусом, болтая ногой.

– Точно, я – как сыр, – ухмыльнулась она. – Вкусная.

– Где ж ты получила высшее образование? – спросил любопытный Вовчик.

– Пф! – фыркнула она: дескать, тупой нынче мент пошел. – Ну, где, где? В постелях, машинах, на травке в парке, на скамейках...

– Слушай, не рисуйся, – осадил ее сверх меры серьезный Артем. – Юмор, который понятен только вам, мы не оценим. Дашь нужные сведения – и гуляй дальше по скамейкам и травкам.

Она пожала плечами, это могло означать все что угодно, курила, но в дальнейшем перестала выпендриваться. Артем начал с фотографий, бросил к ней на стол:

– Эти клиентами у тебя были?

– А я их всех помню, что ли? Мужиков ого-го сколько, я одна... – Моцарелла взяла фото, покривила рот в яркой помаде. – Фу! Кто ж их так?

– Из ваших кто-то, – сказал Вовчик.

– Ты псих? – подняла она на него густо накрашенные глаза. – Из наших мужиков не кончают, мы их любим. Не-а, этих я не встречала.

– Может, одиночка среди вас затесалась? – пытался реанимировать ее память Артем. – Ну, смелая там... независимая... наглая... Крутая.

– Ой, да всех этих независимых Бедуин с братвой так учит, что мало не покажется.

В общем, на Моцареллу зря время потратили. Вторая была поскромней первой, немногословной, представилась Наташей, в ее голубых глазах десятиклассницы застыл безотчетный страх и обещание быть послушной. Перебрав фото, она лишь отрицательно замотала головой – значит, не видела их. Ничего не слышала и о съемщице мужчин, орудующей заточкой.

Третья начала с того, что заныла:

– Я первый раз попалась, простите меня...

– Иди, – махнул рукой Артем. Кода она ушла, наехал на Вовчика: – Кого хватал? Сказано же – старушек!

– В темноте не видно, сколько им лет.

– Очки купи! – рявкнул Артем.

– Ты бы не пугал девушек, – посоветовала София.

– Их напугаешь, как же! Вовчик, следующую телку давай.

Четвертая была старше товарок, лет тридцати с приличным хвостом, наверное, поэтому и держалась уверенно, но не нагло. Глаза у нее были какие-то пустые, тусклые, оттого лицо показалось Софии невыразительным, усталым. С трупами она не встречалась, о смелой и независимой проститутке с заточкой в руке не слышала. Артем, понимая всю бесполезность опроса, кинул авторучку:

– Что же, выходит, Бедуин контролирует улицы, а у вас из-под носа уводят клиентов, и вы о коллеге ничего не знаете?

– Да не пыли, начальник, – вяло остудила его Женя. – Бедуин тоже небольшого ума, ищет конкуренток среди студенток.

– А что, не там ищет? – заинтересовался Артем.

– Не там. Спрос расширился, мужики хотят опытных баб.

– Не понял, на что ты намекаешь?

– Я разве намекаю? – криво усмехнулась Женя. – Прямо говорю. Ну, ладно, объясню. Хорошенькая, молоденькая девчонка зачастую годится в качестве станка и только, опыта она набралась из порнухи, а типично женского чутья, умения завести мужика по-настоящему у нее нет. Понимаешь, есть такое понятие: пресыщение. Когда мужик пресытился юным и неумелым телом, глупой мордахой, развязностью и так далее, он начинает искать более острых ощущений, короче, на извращения их тянет. У нас появились клиенты, предпочитающие баб в возрасте.

– То есть...

– Да, да, – покивала Женя. – Не все хотят мальчиков и малолеток. Бедуин вылавливает студенток, а клиентов снимают тетки с полтинником за плечами, а то вообще необъятные колоды. Старые калоши знают, чем взять мужика, и успешно отнимают у нас кусок. Я одну такую знаю, Бедуину ее не сдаю. Тетка, скажу тебе, молодец, следит за собой, не то что наши дуры. Клиента приводит домой, постелька у нее чистенькая, шампанское и водка, закуски, свечи, обхождение. Знаешь, чем берут старухи?

– Свечами с водкой?

– Это антураж, который тоже надо уметь создать. Так вот, мы трудимся в поте лица, считай, обманываем клиентов, которые нам до фонаря, лишь бы он быстрей управился. А у пенсионерок-разведенок, имевших в семейной жизни мало секса, это хобби, приносящее и удовольствие и доход. Двух зайцев убивают.

– М-да, но кто-то убил и клиентов.

– Ты уверен, что убила ягодка с нашей полянки?

– Пока всё на эту версию работает.

– Тогда слушай сюда, – подалась к нему Женя. – Ты прав: если есть шалава, которую подбирают на улице, значит, ее кто-нибудь да видел. Я разведаю, что за умная да храбрая такая у нас выискалась, самой стало интересно. А девчат отпусти, они, дуры, кроме бабок, шмоток и члена ничего не видят.

Предложение было принято, впрочем, выбора и не осталось. Женя записала номер телефона Артема, продиктовала свой, уличных жриц отпустили.

Артем потер лицо ладонями, встряхнул головой, а София вдруг поняла, в каком он напряжении. Да, конечно, опасности нет, нет погонь и так далее, но идет работа ума, она тоже отнимает силы. София переместилась на стул, на котором сидели рабыни любви, переплела пальцы в замок и подперла ими подбородок.

– Ты расстроен?

– Иногда я сомневаюсь, что мы верно остановились на простипоме.

– Сомнения – неплохая вещь, они заставляют искать новые пути, не дают закостенеть. Мне кажется, ты зря вешаешь нос. Хорошо, допустим, их убили враги, тогда это должны быть общие враги, а Жмайлов с Зимовцом не общались. В противном случае тот же Ионыч хоть раз, но увидел бы Зимовца. Поэтому самая убедительная версия с проституткой, ведь оба пользовались услугами доступных девиц, других людей они не подобрали бы на дороге. Но может, она и не проститутка, а представлялась ею, чтоб залезть в дорогой автомобиль и убить владельца.

– Думаешь?

– Ну, я не берусь утверждать, просто меня натолкнули на эту мысль автомобили. В обоих случаях мужчины были на колесах, автомобили забрали, значит, их куда-то определили, чтобы потом продать, так?

– Молодец.

Артем закурил, глядя на нее в упор, словно внутри посмеивался над Софией, вообразившей себя гениальным сыщиком, которому ясны примитивные ходы преступников. Поэтому она и не восприняла слово «молодец» как похвалу, но продолжила:

– Разве те, кто будет перекрашивать и сбывать машину, не знают, что она краденая? Прекрасно знают. А если им известно и то, что машину получили, убив владельца? Такого быть не может?

– Может. Но обычно угонщики сами меняют облик автомобилей, потом толкают их по своим каналам, к тому же они обходятся без кровавых жертв, я говорил тебе.

– А вдруг это небольшая группа, не умеющая угонять автомобили, но умеющая их изменить и продать? Мне вообще кажется, что женщина у них – приманка.

– Ничего себе приманка: заточкой в горло ширяет.

– Да, ваши эксперты установили, что рука слабая, но они же не сказали точно: убила женщина. Почему ты не хочешь предположить другой вариант?

– Какой?

Софию повело, она, обладая достаточно живым воображением, уже готова была отстаивать свою версию и отстаивала:

– Допустим, попав в автомобиль, она каким-то образом заставила Жмайлова и Зимовца остановиться... например, выйти ей понадобилось... м... за кустик. А вернулась не одна. И тогда сообщник, даже не залезая в автомобиль, ударил клиента заточкой! Вот тебе и слабый удар, который получился из-за неудобства положения убийцы. Как по-твоему? Или я совсем дура?

– Да нет, ты не дура, но забыла: удар нанесен снизу.

– Правильно! – воскликнула София, не встретив со стороны Артема категоричных возражений. – А как еще ты ударишь, стоя за пределами автомобиля? Снизу и чуточку сбоку, по-другому не получится.

Он задумался, явно представляя хозяина автомобиля и убийцу, который открыл дверцу и мгновенно нанес удар в горло. Докурив сигарету, гася ее в пепельнице, Артем покачал головой:

– Такой удар правомочен в случае со Жмайловым, потому что у него был джип – машина на высоком ходу. Но у Зимовца легковой автомобиль с низкой посадкой. А теперь представь: ты открываешь дверцу, все равно надо хоть немного, корпусом, влезть в салон, для чего необходимо согнуться. Потом, надо опереться левой рукой о сиденье, чтоб получить точку опоры, и только после этого ударить владельца. Времени понадобится немного – секунды, но удары не были б одинаковые. А тут разница нанесенных ран очень небольшая, что говорит об одинаковом положении обоих жертв и убийцы.

– И что? Что это значит? В каком они находились положении?

– Черт его знает. Знаешь, я не люблю заморачиваться предположениями всякого рода, они лишь уводят в сторону. Ну, нарисуем мы картины убийств, что из того? В любом случае, все упирается в женщину, ее и надо найти. А может, оба двух простипом взяли, а? Чтоб оторваться на все сто. Нет, я люблю точно идти по следу, шаг за шагом, так меньше ошибок случается. Пойдешь со мной в «Голубую лагуну»?

– Ты меня приглашаешь? – кокетливо заулыбалась София.

– Ну, в общем... Да, приглашаю продлить рабочий день.

– Я согласна поработать сверхурочно.

– Сверхурочные никто не заплатит.

– Это чудовищная эксплуатация, но так и быть, поработаем на голом энтузиазме.

Сначала София не придала значения названию клуба, сейчас как только не называют рестораны, кафе, забегаловки. Например, «Куршавель» что навевает? Горы, лыжи, шикарный курорт. А в городе так называется жуткая забегаловка среди дешевых ларьков и магазинов возле рынка, но с большой претензией (судя по названию) на шик. Едва София попала в «Голубую лагуну», как поняла, почему она голубая. Артем поинтересовался, что София предпочитает поесть, та мотнула головой:

– Ничего здесь не буду.

– А кофе? Тут его хорошо варят.

– Давай, – брезгливо согласилась София, опасливо озираясь. – Мы с тобой здесь, как две белых вороны. Нас не побьют?

– Нет, – хохотнул Артем. – Чего ты напряглась? Расслабься. Они терпимо относятся к чужакам. Может, мы решили ориентацию поменять.

– Не хочу менять, – буркнула София.

Подошел амбал, обтянутый черной кожей, с лысым черепом. Он улыбался во весь рот, а голос у него – только что народившегося теленка:

– Что закажем?

– Два кофе по-турецки, – сказал Артем, но не отпустил парня, или кто он там на самом деле. – Мне нужен Каскадер. Покажешь его?

– А зачем? – пропищал амбал.

– По делу. Большому и тайному.

Артем протянул ему сторублевку, тот изящным движением, не соответствующим медвежьей лапе, забрал ее и пообещал:

– Покажу, если придет.

Кофе действительно был отменный, представление на эстраде заслуживало внимания, но София между диалогами с Артемом...

Сочиняла собственную историю

Стешка Кислицына, известная под псевдонимом Лоло, раздосадованная очередной неудачей, возвращалась в бордель. Она то и дело вздыхала: остаток ночи придется потрудиться на мадам, раз барыша не получила – в который раз упустила клиентов из господ.

– Чего им надобно? – переодеваясь в укромном местечке, ругалась Стешка. – Будто мы все не одинаковые! И как они узнают, что я не она?

Однажды гость, взявший Стешку, рассказал, будто в городе объявилась некая девица, отбирающая заработок у «билетных», получивших желтый билет вместо паспорта. И будто бы она господ подбирает прямо на улице, а не в борделе промышляет. И будто бы господа, да и не господа, готовы ей платить огромные деньги, только чтоб провести с нею ночь. Во как! Заодно восторги выслушала Стешка по поводу уличной шлюхи: мол, пикантная, обворожительная, чувственная, божественная... Гость называл ее Камелией! Да, стать Камелией – мечта многих публичных дев, да не всякая становилась. Прозвище Камелия получала обычно содержанка высшего ранга, пользующаяся особым спросом у мужчин, которые кидали к ее ногам целые состояния. В борделях редко становились Камелиями, тем более в таком, в каком обосновалась Стешка. Но Кислицыну заело. Она на мадам трудится, а кто-то в красной юбке вышагивает по улице и, пожалте – имеет успех с деньгами! Стешка не глупа, надумала воспользоваться образом Камелии. А что: та отбирает кусок у честных проституток, почему бы Стешке не отобрать у нее клиентов?

Во время следующего посещения гостя она подробно выспрашивала, как да во что одета Камелия. Стешка приобрела подобие этого наряда и уговорила мадам отпускать ее на ночь в город, не поставив мадам в известность, как именно она собирается зарабатывать. Надо сказать, иногда удавалось подцепить пару-тройку мужчин, только много они не платили, по пять рублей давали, а в заведении Стешка шла за два. Все равно выгода получалась, мадам она отдавала по три рубля с клиента, два оставляла себе, о чем не докладывала – и трешки с мадам довольно. Но настоящие господа распознавали обман, заработать много не удавалось, Стешка бесилась.

Вошла она черным входом, у себя в «будуаре» обрядилась в парадное исподнее, чтоб гости прелести видели, и спустилась в салон. Тапер – бывший гувернер и нынешний пьяница – бренькал по клавишам фортепьяно и потягивал водку. Не разобрали трех девиц, две из них играли в карты и тоже пили водку. Стешка двинула к мадам отчитаться за полночи, хотя хвастать было нечем, а раскошелиться предстояло.

– Ну-с? – улыбнулась мадам Иветта. На самом деле ее имя Матрена, тоже из деревни, а в люди выбилась.

– Вот, – достала из-за пазухи кровные шесть рублей Стешка и бросила на стойку. Не дать нельзя: завтра не отпустит.

– Не густо, – смахнув деньги в ящик, недовольно бросила мадам. – Здесь от тебя больше пользы.

– Да погодите малость, – с жаром принялась убеждать Стешка. – Я тока начала, ишо не прославилась...

– «Ишо» не говорят, сколько раз повторять, дура?

– Не буду, – замахала руками Стешка. – Клянусь, мадам Иветта, вскорости вы меня сами погоните! Я столечко заработаю...

– Да пойми, глупая, на улице промышлять нехорошо. Тебя ограбить могут, побить. На что ты мне побитая надобна?

– Я сама, кого хотите, побью.

– Ну, ладно, ладно, иди. Надоела.

– Завтрева отпустите?

– Завтра? – Мадам с сожалением посмотрела на дуру и махнула рукой. – Ладно уж, отпущу.

Стешка упала на диван в стиле «восточная роскошь», заляпанный жирными пятнами, вырвала из руки Коко бутылку водки, отхлебнула.

– Где пропадала? – спросила пьяненькая Коко, здоровенная, как корова перед отелом. – Туточки тебя двое спрашивали, взяли Мими с Люсиль.

– На дому работала, – ответила Стешка, глядя на третью девушку, пребывавшую в глубокой меланхолии. – Чего это Христя исстрадалася вся?

– Ейный студент приходил, задарма поимел, деньги забрал, да ишо оскорблениев насовал, скотина. А она ревет, говорит – любит его.

– «Ишо» не говорят, – сползая с восточной роскоши, сделала ей замечание Стешка и бухнулась на такой же диван рядом с Христей, псевдоним которой Жази. – Чего приуныла, девка?

– Стих сочиняю, – сказала подружка.

Христя костлявенькая – в чем душа держится? Мадам велела ей одеваться в платьице светленькое, как барышне, чтоб невинность обозначить, которой, кажется, у нее с колыбели не имелось. Мадам Матрена всем девицам велела одеваться в соответствии со вкусами постоянных гостей. У Коко, к примеру, образ восточной пери – прозрачные шаровары, прозрачная туника, брови густо намазаны черной краской, волосы распущены. Что такое пери, Стешка не знала, но решила – что-то очень большое. Был и образ «благородная дама» – девица обряжалась в платье с турнюром, был «хористка» – скромно. В общем, на любой вкус полно. Стешка к гостям выходила в исподнем – в панталонах и корсете, чтоб соблазнение в глаза лезло. Когда же гость требовал чего-то особенного, ее наряжали в это «особенное» (даже в платье тринадцатилетней девочки) и выпускали в салон.

Стешке нравилось это дело, особенно когда гость вызывал симпатию, но влюбиться ни в одного она себе не позволяла. Находились дуры в их заведении – завели любовь с гостем, а потом оплачивали долги любовников, да еще побои терпели, как Христя. Нет, Стешка рвалась в Камелии, да только никак не могла понять, в чем секрет успеха.

– А хошь, твому студенту харю набью? – предложила Стешка, ведь Христя за себя постоять не могла.

– Нет, что ты! – испугалась та. – Тогда он не придет.

– Ну и пущай не ходит. Доколе терпеть-то будешь? Зачем деньги ему отдаешь?

– Он голодает, – защищала Христя студента.

– Не подохнет. Шел бы работать, руки завсегда нужны.

– Он работает. Умом-с.

– Умом? Гляди-ка! Чтой-то не вижу я ума-то. Ну, как хошь. Тады не реви.

Стешка отхлебнула из бутылки водки и призадумалась: Камелия покоя не давала. Кто она такая, что вздумала поперек дороги встать?

Она прибыла в город из деревни за лучшей долей, ее подцепила сводня и определила в дом терпимости. Стешка хороша собой – с телом, молода, лицом пригожая, с характером смелым, оттого и нравилась гостям. Мадам души в ней не чаяла, но, когда Стешка проявляла строптивость, угощала пощечинами. Попала она в средний разряд борделя, где в основном девушки шли за рубль-два. Были ниже заведения, там за полтинник и меньше трудились, но были и выше. Вот куда мечтала попасть Стешка, но там образованные мещанки, с манерами и пониманием, а у Стешки ни того, ни другого не имелось. Она не тяготилась своим ремеслом, хотя «гостям» на вопрос «как ты дошла до жизни такой?» рассказывала сочиненную слезливую историю: полюбила я барского сына, сбежала с ним в город, а он обманул и бросил. На жалость давила, изредка это помогало, гости дополнительно давали по полтиннику, который она утаивала от мадам. Подобные сказки имелись в запасе у каждой проститутки, пересказывались по десять раз за ночь, надоели хуже горькой редьки.

– Ну, погоди, – сказала вслух, глядя на дырку в ковре, Стешка. – Попадись мне тока, Камелия, я тебе волосья-то повыдеру, век помнить будешь.

– Лоло! – сладко позвала ее мадам Матрена. – Тебя спрашивают.

Мигом Стешка переменилась, лицо ее засияло улыбкой, глаза засверкали игривым лукавством, голос стал нежно-воркующим:

– Мое вам почтение... котик.

Раз в неделю графиня Шембек устраивала вечера. Известная либералка, она собирала в своем салоне поэтов и художников – зачастую людей вульгарных и грубых, чем подчеркивала исключительную снисходительность к представителям низших сословий. У Шембек слушали стихи и музыку, смотрели картины, потом обсуждали, очень модной темой была забота о народе, но последняя новость оказалась слишком необычной, чтобы пропустить ее.

Марго приехала с большим опозданием, пожилая дама как раз закончила мысль:

– ...никто не может дать объяснения, зачем он пришел в тот дом.

– О чем идет речь? – будто не догадавшись, тихо спросила Марго у графини Шембек.

– О Долгополове, – шепнула Амалия Августовна. – Присаживайтесь, Маргарита Аристарховна, нынче у нас невесело, так ведь и событие ужасное.

В это время говорила молодая женщина, недавно вышедшая замуж, оттого старательно игравшая в великосветскую львицу, нагруженную опытом:

– А я слышала, будто Долгополов снял квартиру, где его нашли.

– Помилуйте, – расширила глаза пожилая дама, – у него дом есть! Зачем же ему снимать квартиру да еще в квартале мещан?

– Для встреч с женщиной. – Несмотря на молодость, она оказалась догадливой. – Для тайных встреч, сударыня.

– И кто ж согласится прийти в эдакую квартиру? – А пожилую даму отличала редкая дремучесть. – Там, поди, бедно да грязно.

Марго не решалась напрямую рассматривать Вики – неприлично, тем не менее она не упускала ее из виду. Галицкая не принимала участия в обсуждении, заметно скучала, однако прислушивалась к тому, что говорилось, значит, скука была напускной. Стоявший за креслами дам со скрещенными на груди руками поэт, стихи которого издавали в губернских газетах, молвил свое слово:

– Для влюбленной женщины не существует границ, она пойдет за любимым хоть на берег реки, хоть в пещеру...

– Голубчик, – повернулась к нему пожилая дама, – ну, что вы такое говорите? Пещера хороша для стихов, а благородной даме прийти на свидание в бедный квартал... это дурно.

– Простите, но кто же говорил, что к нему приходила непременно благородная дама? – вступил в диалог художник с помятым лицом. – Это могла быть любая женщина...

– Любая не годится, – категорично заявила женщина. – Долгополов столбовой дворянин, он не мог увлечься... любой! Это безнравственно.

Легкий смешок пролетел по залу, обидевший наивную даму.

– Должно быть, вы плохо знаете мужчин, – сказала юная новобрачная.

– А вы-то откуда их знаете? – нашлась пожилая, заставив покраснеть собеседницу.

– Господа! – почувствовав, что диалог готов выйти за рамки светского, графиня Шембек встала. – Мы все равно не узнаем, что за дама приходила или должна была прийти к Долгополову. К чему ж гадать?

– А мне страсть как хочется знать, – призналась пожилая дама. – И кто убил Долгополова, тоже знать хочется.

– Соперник, – сказал поэт.

– Да где вы нынче соперников найдете, способных убить из-за женщины? – удивилась все та же дама. – В наше время по столь ничтожному поводу не убивают.

– Не согласен с вами, сударыня, – сказал Неверов.

Он отсутствовал больше года, путешествовал, вернулся в конце лета. Собственно, Неверов уехал из-за скандала, связанного с одной особой. Муж особы дрался с ним на дуэли, был ранен, а после выздоровления увез жену. По мнению Марго, Орест Неверов – повеса и лентяй, хотя при его состоянии это неудивительно. Отличала его от подобных повес независимость в суждениях и поведении, он неглуп, ни на кого не походил, держался надменно и производил впечатление всезнайки, потому что у него всегда был готов свой собственный ответ. За женщинами Неверов волочился, будто покровительствовал им, что помогало добиваться успехов, ведь женщины всегда тянутся к силе, в любом ее проявлении. Делал он попытки соблазнить и Марго, но он никогда не вписывался в рамки ее идеала. Неверов неторопливо вышел на середину зала, чтоб его видели все, при том тон Ореста был пронизан несерьезностью:

– Да простят меня дамы, речь пойдет об особе легкого поведения. В нашем городе объявилась такая дама и весьма таинственная, о ней ничего неизвестно, кроме того, что выходит она глубокой ночью на улицу в поисках мужчин. И пользуется признанием. У господ тоже.

– Да что ж может привлекать в уличной девке? – была шокирована новостью пожилая дама.

– Тайна, сударыня, тайна, – слегка улыбнулся Неверов. – Как вы изволили выразиться, «уличная девка» недурна собой, хотя ее лица никто не видел, она предпочитает мрак. Умеет обольщать и любить непринужденно, ведет себя так, что вызывает уважение. Да и не с каждым она идет, заметьте, может предпочесть не кошелек, а простого извозчика, и наоборот. Не ее выбирают, а она, и это составляет дополнительную загадку.

– Дожили, – вздохнула пожилая дама, – о кокотках уж в салонах речь ведут.

– Популярность этой женщины столь велика, – продолжил Неверов, – что из-за нее случилась поножовщина. Двое мужчин, один приказчик, второй... неизвестно кто, он скрылся, так вот, они повздорили из-за этой женщины, кому она должна принадлежать. Приказчик был ранен, женщина убежала. А вы говорите, в наш век не может быть соперников. Как видите, соперничество существует и в весьма крайней форме.

Марго заметила: когда Неверов говорил, глаза Вики, следившие за ним, стали влажными, на щеках выступил румянец. Неужели она увлечена им? Похоже, что так. Марго гадала: а есть ли между ними связь? По нему не определишь, он ни разу не посмотрел в сторону Вики.

– Но это люди из податного сословия, – возразила все та же пожилая дама. – А убили дворянина. Не поверю, будто убит он из-за девки.

– Я не говорил, что его убили из-за той женщины, – сказал Неверов. – Полиция, надеюсь, выяснит, за что и кто убил Долгополова.

– Говорят, убийством занимается сам Виссарион Фомич Зыбин, – заговорила еще одна гостья, одетая с изысканным вкусом. – Уж когда он берется за дело, то можно сказать с уверенностью: убийцу найдут в скором времени, а мы получим ответы.

– Господа, не желаете ли послушать новые стихи господина Осина? – сделала вторую попытку отвлечь гостей графиня Шембек.

– Уж лучше стихи слушать, чем россказни о грязной девке, – махнула рукой пожилая дама, которой, по всему было видно, и стихи не по душе.

Поэт занял место Неверова и, завывая на все лады, приступил к чтению наизусть своих сочинений. Марго давно подметила, что поэты не умеют читать стихов, собственно, ее не занимали бездарные вирши, она следила то за Вики, то за Неверовым. Но чтобы ее интереса не заметили, изучала и гостей.

Ее внимание приковала Надин Оболенцева. Она стояла у окна в атласном платье коричного цвета, развернувшись в полуоборот к гостям и сложив руки на животе. Надин одевалась в темные тона, которые оттеняли ее белоснежную кожу и одновременно привлекали к ней. Сколько лет ей – никто не знал, но обликом она молода и красива. Однако красоту ее Марго не назвала бы совершенной, значит – радующей глаз. В Оболенцевой присутствовал отталкивающий признак, когда красота становится пугающей или роковой. Это свободная женщина, и не потому, что вдова – муж по причине преклонного возраста умер, – а потому, что с нею было связано множество скандалов. Любви Оболенцевой добивались многие, она же не считала нужным скрывать связи и презирала толки. Дамы ее сторонились, будто оберегая свои семейства от коварства этой женщины, а ей все нипочем. Собственно, Марго не заострила бы внимания на ней, если б темные глаза Надин не приковались к Неверову. Разумеется, не все время она смотрела на него, часто поворачивалась к окну, но Марго посетила мысль, что и в отражении на стекле она не спускала глаз с Ореста. Одно время ходили слухи, будто у них роман, но внезапно сплетни как возникли, так и пропали. А он... нет, Марго не заметила его интереса к ней, впрочем, к Вики тоже.

Но как прав оказался Зыбин: людям лишь кажется, что они мудры и предусмотрительны – стоит понаблюдать за ними внимательней, как в них открываются потаенные стихии. Во всяком случае, с Галицкой именно так: она увлечена Неверовым, причем довольно сильно. По всем признакам, и Оболенцева не равнодушна к нему, хотя по ней это заметно меньше. А он? Кем увлечен он?

После пятого стихотворения, невообразимо длинного, поэт попросил паузу, он устал (кстати, вспотел, будто занимался тяжелым физическим трудом), рухнул в кресло и затих, словно умер. Чаепитие проходило под звуки рояля и болтовню на неинтересные для Марго темы. Поскольку эта часть вечера являлась свободной, гости разошлись по гостиной мелкими группами. Вспорхнула и Вики, но не примкнула ни к одной из групп, а немного послонялась, исподволь наблюдая за всеми, и, как ей казалось, незаметно выскользнула в одну из дверей, ведущую вглубь дома, но не к выходу. Марго огляделась – Неверова не было. Он-то когда исчез? Все так же, стоя у окна, хмурила изогнутые брови Надин Оболенцева.

Используя приемы Галицкой, Марго очутилась в длинной анфиладе из проходных комнат. Двигаясь бесшумно, она прислушивалась к звукам, гомон из гостиной удалялся... Внезапно впереди раздался шорох, кто-то ахнул, Марго шарахнулась в сторону и спряталась за порталом.

– Вы слышали? – Это был голос Вики.

– Я ничего не слышал, вам всегда что-то чудится.

А это был голос Неверова. Шуршание.

– Довольно, – с затрудненным дыханием шептала Вики. – Нас могут увидеть.

– Вы обещали: как только я улажу...

– Я помню! Обещание сдержу. Завтра...

– С меня довольно ваших обещаний. – Тон его был повелительным. – Сегодня. Сейчас. Попрощайтесь с хозяйкой, мой экипаж у ворот, идите.

Марго не стала испытывать судьбу, ведь если ее застанут за подслушиванием, будет большая неприятность, уж в свете умеют мстить. Она подняла юбки и на цыпочках побежала в гостиную.

Вики пришла через пару минут, вся раскрасневшаяся, а с противоположной стороны, обойдя гостиную, вошел Неверов. Галицкая переговорила с хозяйкой, поцеловала ее в щеку и, не привлекая внимания гостей, исчезла. Неверов намеренно ходил по залу, бросал ничего не значащие фразы то даме, то приятелю, но вот и он попрощался с графиней. Больше не велось любопытных разговоров, через час и Марго уехала домой.

6

– Софи-я...

Ее щеку и ухо обдало горячим воздухом, а собственное имя, произнесенное с ласкательной интонацией, вернуло ее к реальности.

– Что? – Она повернула голову и ударилась носом о нос Артема.

Забавно. И смешно. София рассмеялась, потирая нос, хотя больно не было – с чего тут взяться боли? Просто само столкновение нелепое, смех получился глупый, смущение откуда-то взялось. Артем и не подумал отстраниться, пришлось Софии упасть спиной на дверцу, ибо еще немного и – ой, что произойдет! Во всяком случае, она испугалась, что между ними возникнет нечто большее, чем... Чем что? Ну, уж никак не дружба. И уместно ли слово «нечто», когда существует конкретность? Но называть вещи своими именами – это признать, что уже так есть. Нет-нет-нет и точка.

– Ты спишь с открытыми глазами, – словно гипнотизируя ее, сказал Артем.

– Немного задумалась, – пробормотала она, досадуя на себя за внутреннюю неустойчивость, которая, если ей не противостоять, приведет к чудовищному пороку. Наверняка Артем все читает по лицу Софии. Она лихорадочно просунула руку за спину.

– Что ты делаешь? – спросил он.

– Дверцу хочу открыть.

– А не вывалишься?

Внезапно Артем притянул ее к себе, она просто уткнулась подбородком ему в плечо, в голову стукнуло нечто похожее на молот и, кажется, разнесло мозги... Но ничего не произошло такого, из-за чего потом ее съест совесть, Артем всего лишь открыл дверцу:

– Выходи.

София буквально выползла из машины, морозный воздух отрезвил моментально, она вспомнила:

– А что с Каскадером?

– Завтра попробуем поймать его. Заехать за тобой?

– Э... – замялась она. Борьке не понравится, что в выходной за ней заезжают и куда-то увозят.

– Я остановлюсь на улице, во двор заезжать не буду. – Артем догадался, чем озабочена замужняя женщина.

– Хорошо, – кивнула София и побежала в подъезд.

У, что ее ждет! – Буря, гроза, землетрясение. Самое поразительное – ураганные страсти заранее наводили скуку, а не пугали, как раньше. Что-то в последнее время София слишком часто стала сравнивать себя настоящую и ту, из прошлого. Где произошел этот раздел, когда? Наверное, в тот день, когда папа дал ей письма своей прапрабабушки Марго, настоятельно советуя написать роман. Или до этого? Нет, до писем София впала в сумрачное состояние, ее абсолютно все перестало радовать.

Она открыла дверь, вошла. Пальто мужа не висело... О, боже, искать ее помчался! Не буря ждала Софию, а торнадо. Ну и пусть. Покричит да перестанет.

А на середине стола лежал большой сюрприз: записка от Борьки. «Мама заболела, я поехал к ней».

Вот повезло, так повезло! Не в том смысле, что заболела Борина мама – дай бог здоровья этой надоедале, – а в том, что Борьки не будет минимум два дня. Свекровь живет за сто километров от города, в небольшом районном центре, к великому счастью, переехать к сыну она отказалась, иначе София сбежала бы от них обоих давным-давно. Два дня не надо готовить и подавать, наглаживать рубашки, выслушивать обиды – это называется отдых. В принципе Борька неплохой, только эгоист жуткий, но бытует мнение, что все мы не без недостатков.

Перекусив, София устроила себе полный отдых: завалилась на диван, включила ящик и балдела, потягивая апельсиновый сок. Но нет-нет, а мысленно она возвращалась в машину, и по спине пробегал холодок. Приятный холодок. Потому отгоняла машину, Артема, ночь, мысли всякие...

На этот раз прождали с полчаса.

– Каскадер через два стола за вашей спиной, – сказал официант, смахивая со стола крошки, которых там не было.

Артем, поднимаясь со своего места и заодно поворачиваясь к Каскадеру, бросил Софии:

– Ты посиди, я сам с ним переговорю.

Он увидел его, собственно, приметы весьма конкретные, с другим человеком спутать невозможно. Кличка Каскадер сразу дает представление о внешности человека – он должен быть, по меньшей мере, крепкого телосложения. Бедуин преувеличил: Каскадер значительно худее его пальца, маленькая головка нетвердо устроилась на узких плечах, глаза в пол-лица и вылезшие из орбит, несуразно длинные руки с ногами, которые, как их ни сложи, а половина конечностей все равно будет лишней. Навскидку ему под сорок, он курил тонкую сигарету, держа ее в длинных костлявых пальцах, подносил ко рту, описывая рукой большой круг, точно так же – сделав круг рукой, – удалял ото рта. В общем, весь вид Каскадера говорил: я значимая фигура, относитесь ко мне почтительно.

Артем нагло сел за его столик:

– Привет, Каскадер.

Тот перевел на него взгляд, не удивился. В темных глазах действительно зеркально отражается душа и, как заметил Артем, например, светлые ее прячут за холодными оттенками. В черных глазах Каскадера он прочел вселенскую скуку, а также, что этот человек ничего и никого не боится.

– Первый раз вижу тебя в нашем кружке. – Не поздоровался. Короче, Каскадер дал понять, что не знаком с Артемом и не горит желанием познакомиться.

– Я к тебе по делу, сказали, ты поможешь.

– Помогают нищим и калекам, ты к кому относишься?

По внешним признакам, да и по голосу, голубизна в Каскадере не просматривалась, тем не менее жесты его отличались плавностью, голос – излишней мягкостью.

– Ни к кому, – усмехнулся Артем: мол, юмор понимаю. – Сам в состоянии помочь калекам. Ну, а как насчет дела?

Каскадер загасил сигарету, не спуская глаз с Артема, переплел пальцы, паузу затянул, будто взвешивал, стоит ли говорить дальше с незнакомцем, и все же поинтересовался:

– Что за дело?

Артем подался к нему, заговорил шепотом:

– Тачку хочу загнать.

– Иди на авторынок или дай объявление в газету.

– Не могу, тачка нечистая.

– Я не загоняю грязные тачки. Я опрятный.

– Но ты знаешь, кто это делает.

Каскадер наклонил голову на один бок, затем на другой, он рассматривал незнакомца, оценивая, на что тот способен. Неожиданно улыбнулся, отчего всю его физиономию пересекли морщины разной длины и глубины:

– Вдруг ты в органах служишь?

– А похож? – рассмеялся Артем.

– Да кто вас сейчас разберет. Это только в кино на роже намалевано: мент. В жизни смотришь – приличный человек, а он-то как раз и есть мент. Тебе кто про меня стукнул?

– Есть один хороший человек, вошел в мое положение. Давай так: если разрешит назвать его имя, тогда я скажу, а то вдруг он этого не хочет.

– Так ведь и я не захочу с тобой дело иметь, если не буду знать твоего хорошего человека.

– Тогда придется мне искать другие каналы, – вставая, развел руки в стороны Артем. – Тачка классная, уйдет за хорошие бабки, а я прошу половину стоимости. Тебя здесь найти?

Тот кивнул и сразу же отвлекся, игриво помахав кому-то длинной кистью. За столиком Софии устроилась привлекательная женщина в ярко-желтом костюме, она увлеченно что-то рассказывала, тогда как напарница Артема заливисто хохотала. Очутившись возле них, Артем приказным тоном сказал Софии:

– Пошли.

Ей пришлось извиниться за друга:

– Прости, нам пора.

– Заходи, здесь по пятницам особенно весело.

– Обязательно, – пообещала София.

– Вы уже на «ты»? – бросил, идя к выходу, Артем.

– Да, – ответила София, не почуяв подвоха. – Она занимательная, рассказывала интересные истории, зовут Велта.

– Как собаку, – констатировал Артем. – Ты хоть понимаешь, что твоя новая знакомая э... другой ориентации?

– Это ее выбор, – небрежно взмахнула рукой София и слегка пошатнулась.

– Ты пьяная?! – поддержал он ее.

– С чего мне быть пьяной? – хохотнула София. – Мы выпили по три рюмки коньяка, это же мелочи.

– Понятно. – Артем помог ей надеть шубку. – Тебя ни на минуту нельзя оставлять одну, ты подвержена тлетворному влиянию. Идем.

– Я подвержена?.. Чушь! И не воспитывай меня. Надоело, честное слово. Ты сейчас напоминаешь мне моего Борьку, он тоже хочет соорудить из меня идеал... в его понимании. А я не хочу быть идеалом, понятно?

– Более чем, – ведя к такси разбушевавшуюся Софию, сказал Артем. Открыв дверцу, он затолкал ее на пассажирское место впереди, пристегнул. – Ты уверена, что выпила только три рюмки?

– М, – утвердительно кивнула она.

– Ну, тогда, надеюсь, до дома ты доживешь.

– Мы домой? – обрадовалась София. – Я жутко хочу спать... Всегда так: выпью чуть-чуть и мечтаю о подушке.

– По пути завернем к Бедуину. – Он развернул авто и помчался по ночному городу, бубня: – Я ей кофе, как образцовой женщине, а она коньяк глушит.

Кинул в нее укоризненный взгляд – а она, кажется, задремала. Однако София находилась в пограничном состоянии, когда явь отступает далеко, но в сон еще не погружаешься. Это то самое состояние взлета, мысль работает продуктивно и все, что не давалось днем, что люди точно прозвали застоем в работе, вдруг открывается, давая идеи. София видела не сон, а...

Продолжение

Утром Марго рассказала Виссариону Фомичу, о чем говорилось в салоне графини Шембек и о своих наблюдениях. Он надолго задумался, потирая пальцами-обрубками край стола.

– Стало быть, Неверов оказал некую услугу Галицкой? – спросил.

– Судя по всему, да.

– А какую – не сказывал? – уточнял он, полагая, что женщина обязательно выпустит важные детали разговора.

– Нет, Вики не дала ему договорить.

– Хотелось бы знать, что это за услуга, после коей расплачиваются собою.

– Думаю, для Вики это не расплата, – возразила Марго. – Она увлечена Неверовым, и увлечена настолько, что сдерживала себя с трудом. Стоило ему заговорить, как у нее выступил румянец, глаза заблестели...

– И давно она с Неверовым?

– Полагаю, в закоулках гостиных они обнимались не раз, а поехала с ним она впервые. Я сужу по его тону. Когда Вики хотела назначить ему свидание на сегодня, он был резок, приказал ей сесть к нему в коляску немедленно.

– А... – подался Виссарион Фомич корпусом к Марго, – как она отнеслась к обсуждению убийства Долгополова?

– Слушала, однако с напускным равнодушием.

– Неверов... Неверов... – почесывая лоб, произнес он. – Богат, нагл, тщеславен, дуэлянт, красив (прозвучало нелестно)...

– Умен, хитер, знает женщин и пользуется их слабостями, – дополнила она.

– Стало быть, коварен, – заключил Зыбин. – Что ж это за услуга?..

– Вы думаете... он убил Долгополова ради Вики?

– А он способен? Вы-то лучше знаете Неверова.

– Возможно, я ошибаюсь, но он способен на все. Это человек, ищущий не только разнообразных удовольствий, но и...

– Опасности?

– В какой-то степени, да. Правда, я не об этом хотела сказать. Неверов держит себя над всеми, ему важен ореол... демона. Видите ли, у него сложилось представление, будто то, что ему нравится, должно стать его собственностью. Поэтому он не останавливается ни перед чем, не имеет жалости, не способен любить. Однажды ему проиграл крупную сумму в карты один поручик, просил дать отсрочку, обещал вернуть долг частями. Неверов высмеял его и отказал. Поручик застрелился.

– Глупо-с, – сказал Виссарион Фомич о поручике.

– Конечно, глупо. А Неверов поступил подло, он ведь не нуждается в средствах, отчего ж не мог подождать? Причина не в скупости, а в желании заставить говорить о себе с содроганием. Добродетельный человек всегда скромен, Неверову же нужна слава, он нарочно провоцировал поручика. В связи с этим мне страшно за Вики, Виссарион Фомич. Неверов не упустит возможности выставить напоказ их связь, он погубит ее.

– Всякий вправе избирать свою судьбу, – пренебрежительно бросил Зыбин. – Коль дама знает, чем отличен господин, отчего же не поостережется?

– Сердцу не прикажешь, – вздохнула Марго. Ее слова относились к ней в не меньшей степени, чем к Вики.

– Прикажешь, прикажешь, – со строгой интонацией произнес Виссарион Фомич, опустив одну лохматую бровь, из-за чего и видом стал суров. – Ишь, удумали наши дамы от мужей бегать! Стыдно-с потакать своей похоти. С Оболенцевой у Неверова были амуры?

– Она тоже любит выставить напоказ свои связи, как и Неверов, но о них ничего неизвестно. Должно быть, Надин нацелилась на Ореста, и уверяю вас, ему не удастся от нее ускользнуть.

– Одна другого не лучше, – покривился Зыбин. – А что там он говорил про девицу с улицы?

– Будто некая таинственная женщина гуляет ночами по улицам в поисках мужчин, но не со всяким идет. Будто бы ее загадочность привлекает и господ, которые ищут с ней свиданий, а однажды из-за нее случилась поножовщина. Лица ее никто не видал, оно под вуалью, но говорят, она хороша собою.

– Это ж как понимать, сударыня: лица никто не видал, но известно, что она хороша собою?

– Как услышала, так вам и передаю, – ответила Марго, сама не понимая, как такое возможно. – Ходит она в красной юбке, синем жакете, в черной шляпе со страусовыми перьями. В общем-то, это был несущественный разговор, речь шла о соперничестве...

– Сударыня, в нашем деле несущественных разговоров не бывает. Коль преступник умен, он нарочно распускает небылицы, чтоб отвести от себя подозрения. Или использует слухи. Поножовщина, говорите? – вдруг задумался он. – Из-за уличной девки? Весьма странно... Впрочем, на нее я брошу сыщиков, те выяснят о ней подробности, раз даже господа за нею охотятся.

– Орудие убийства определили? – спросила Марго.

– Нечто вроде спицы. Длинное, тонкое, острое.

– Чем я еще могу помочь?

– Собирайте сплетни. Наносите визиты, в частных беседах выясняется много такого, что не говорится при большом скоплении народа. Подберитесь к Галицкой, к Оболенцевой, не забывайте и Прасковью Ильиничну. Кстати, племянник Долгополова тоже меня интересует. Вы окажете следствию неоценимую услугу.

Честно сказать, она находилась в растерянности. Летом произошла поистине загадочно-мистическая история с оборотнем, тем не менее Марго ни на секунду не усомнилась, что докопается до истины. Сейчас же не было необычности в том, что убит человек, пусть даже дворянин, а найти убийцу казалось весьма сложным делом. Подозрения Виссариона Фомича выглядели неубедительными, да он и сам это знал. Но Марго не собиралась отказываться от участия в следствии, хотя Зыбин не договаривал, видно, не доверял ей. Надо придумать благовидный предлог для визитов, чтоб не выглядеть заурядной сплетницей.

Дома ее поджидала горничная Анфиса:

– Барыня, идемте в ваш кабинет.

– А что такое? – снимая верхнюю одежду, спросила Марго. – Отчего у тебя такое загадочное лицо?

– Идемте, – настоятельно требовала Анфиса.

Придя в кабинет, Анфиса плотно закрыла двери, расстегнула на груди платье и достала конверт:

– Вот, у лакея вырвала. От Александра Ивановича.

Марго всплеснула руками, схватила письмо и присела в кресло, не решаясь вскрыть. Как она ждала этой весточки, уже и не надеялась получить. С подполковником Суровым Александром Ивановичем она познакомилась у брата Мишеля, подружилась с ним, но и только. Когда же он уезжал с полком, открыла в себе такое... о чем думать страшно.

– Да читайте же! – встала на колени возле нее Анфиса.

Марго вскрыла конверт. Суров сообщал, что не решался написать раньше, так как боялся скомпрометировать ее в глазах мужа, но слишком велико было желание узнать, как она все это время поживала. Писал, что ее брат Мишель в полном порядке, служит отлично, ну и вспоминал лето. А в конце прочла: «Умоляю вас, Маргарита Аристарховна, не найдите себе дела наподобие того, каким вы занимались летом. Меня нет с вами, защитить вас некому. И коль не трудно, отпишите, как вы. Преданный вам А.И. Суров».

Марго рассмеялась, Анфиса догадалась, что в письме нет худых вестей, придвинулась ближе и заговорщицки зашептала:

– Чего он там пишет? Написал, что любит вас?

– Глупая ты, – погладила ее по щеке Марго.

– Отчего ж глупая, я видала, как он по вам сох. Барыня, прикажите лакею отдавать вашу почту мне, он хотел барину снесть. Я едва не подралась с ним.

– Непременно прикажу.

– Барыня... – и Анфиса замялась.

– Что еще? Говори.

– Я в актрисы хочу податься. Не поспособствуете ли мне?

– Ой, Анфиса... – Марго взяла ее за плечи. – Ты, конечно, талантлива, красива, но... это ведь очень тяжкий путь, актерок за людей не считают. Да и кто ж тебя замуж возьмет?

– Не пойду замуж. Я решилась, не отговаривайте, барыня, все одно пойду. Не мыслю себя без сцены, вот.

– Ну, раз так... хорошо, помогу. Найму учителя, пусть научит правильно читать, жестикуляции и мимике. Да и гардероб нужен, без гардероба никак нельзя... Ничего, подберем из моих старых платьев, перешьем.

– Ой, барыня! – взвизгнула Анфиса. – Вы самая лучшая!

– Полно тебе, глупая. Ну, ступай, я ответ буду писать.

Марго еще и еще перечитывала письмо, и перед глазами ее вставало лето, она и Суров.

В то же время Виссарион Фомич, втянув голову в плечи, с кислой миной рассматривал подлые рожи сыщиков. Вытянувшись, перед ним стояли шесть человек с глупейшими, подобострастными физиономиями, в дурацких одеждах с претензией на столичную моду. От них за версту несло тем занятием, которым они занимались. Ну, кто не обратит на них внимания? Разве что слепой. Приставами Зыбин вполне доволен, а эти... дармоеды.

– Господа, – медленно начал Виссарион Фомич. – Мне нужны сведения о некоторых известных людях, посему одежку-то смените, неприметными станьте.

– Позвольте узнать имена-с... – начал было один из сыщиков.

– Молчать, – лениво протянул Зыбин. – Хочу знать, куда они ездят, с кем встречаются, ну... все, что вы заметите. Коль худую память имеете (в чем он не раз убедился), записывайте строго по часам. Вы трое следите за Неверовым, Галицкой и ее мужем. Коль удастся подобраться к ним близко, так, что и разговоры услышите, получите премию. А вы трое патрулируете ночью улицы. Вам предстоит узнать о некой особе, промышляющей на улице, а не в доме терпимости. Чай, хаживали в дома эти?

– Нет-с, как можно-с, – вразнобой ответили сыщики.

– Будет врать-то, – вяло отмахнулся Виссарион Фомич. – А раз не хаживали, то зайдите...

– Покорнейше прошу простить, ваше высокоблагородие... – сконфузился Пискунов. – В известных заведениях... надобно платить за известные услуги-с.

– Вы туда не за известными услугами пойдете, – сказал Виссарион Фомич. – А разузнать о девице в красной юбке, синем жакете и черной шляпе. С перьями.

– Однако, – робко посмел возразить Пискунов, – просто так никто рта не раскроет, надобно и водочки поднесть, и закусочку...

– Ладно, деньги вам выдадут, – пообещал Виссарион Фомич. Трое сыщиков, приставленные к господам, с заметной завистью смотрели на вторую троицу. – Вызнайте об этой девице, товаркам ее должно быть известно, кто она, откуда. По слухам, она весьма популярна у господ. Хочу о ней все знать. Без сведений не возвращайтесь, шкуры спущу. Понятно-с? Пшли вон.

Подчиненные убежали, Виссарион Фомич вылез из кресла, походил, разминаясь, после взял извозчика и поехал к Галицкому.

По молодости Мирон Сергеевич пользовался репутацией человека вспыльчивого, оттого карьера его не заладилась. Оставил он статскую службу довольно рано, женился на Вики из обедневшего рода лет восемь тому назад, занялся речным делом. Имел две баржи и пароход, в общем, дело сугубо купеческое, но приносило доход, которым брезговать в положении Галицких не годилось. Жена не родила ему детей, отчего Мирон Сергеевич был всегда мрачен, попивал, но не сильно. Возрастом он старше жены на два десятка лет, высок, подтянут, с приятным лицом, но не настолько, чтоб нравиться женщинам. Виссарион Фомич знал его лично и уважал, потому был крайне возмущен безобразным поведением жены. По его мнению, в острог бы всех неверных жен, а еще лучше – на вечную каторгу! Но он слухи собирал, а не распространял, и явился к Галицкому по другому поводу. Тот озадачился, увидев Зыбина у себя в конторе:

– Давненько не виделись, Виссарион Фомич. Что привело вас?

– Ехал мимо, дай, думаю, зайду, – грузно опускаясь на стул, сказал тот. – Дела-то как?

– Неплохо. Так ведь не всегда они ладятся, дела-то. Ох, не за тем пожаловали, Виссарион Фомич. Говорите уж прямо.

– Хм-хм, – откашлялся Зыбин и из-под густых бровей пристально взглянул на Галицкого. – Долгополова хорошо знавали?

– Знать хорошо никого невозможно, иной раз и себя с трудом узнаешь, – отговорился Мирон Сергеевич.

– А все ж, как он вам?

– Дистанцию держал со всеми, характер имел скверный, к порокам был пристрастен...

– Вот-вот, пороки... годится. А что за пороки?

– Вина выпьете? Недавно партию получил, вино превосходное. Собираюсь поставлять в наш город.

– Не прочь, не прочь.

Галицкий налил в бокалы ярко-красного вина, отпил, смакуя, только потом вернулся к Догополову:

– А к порокам я отношу злобу, Виссарион Фомич. Явного проявления не было, а как слово в разговоре Долгополов вставлял, так оно злобой дышало, отчего всем неловко делалось. Иной раз речь зайдет, к примеру, о женщинах, – нетерпимость свою показывал, будто лучше других он. Я сам не ангел, а Долгополова долго не выносил.

– Кстати, до женского пола охоч он был?

– А то как же, – усмехнулся Галицкий с оттенком презрения. – Выставлялся святым, а за юбками волочился, но мало кто замечал за ним сей грешок.

– Что ж жена его, не знала?

– Прасковья Ильинична? Знала или нет, мне неведомо, только последнее время она при нем колючей становилась. Прекрасная женщина, мне б такую. Коль у женщины забот нет, она портится – наряды да развлечения в худом умишке заводятся, а Прасковья Ильинична образцовая жена, к тому же красавица.

– Как полагаете, убили его за что-с?

– А за чтоб ни убили, знать, было за что.

Виссарион Фомич мотал на ус всякую мелочь из разговора, потому отметил, что Галицкого терзало внутреннее неудовлетворение, наверно, оттого он и был хмур. Больше всего Зыбина интересовало, знал ли Мирон Сергеевич о проделках жены, а напрямую спросить никак нельзя. Спросить – это задеть честь, в унизительное положение поставить человека, открыть ему глаза и нести ответственность за все, что случится потом. В данном вопросе Виссарион Фомич все же надеялся на сыщиков, у которых врожденная страсть вызнавать чужие секреты. Он продолжил беседу о Долгополове:

– Найден в мещанской квартире, а квартиру ту снял, но не жил там, однако платил исправно. Как думаете, Мирон Сергеевич, зачем снял он квартиру?

– Хм! Неужто не догадываетесь? Сами посудите, на что ему квартира, когда у него и дом, и поместья есть? Женщин приводил туда.

– Стало быть, женщины... – задумчиво произнес Зыбин. – А вы не слыхали о некой доступной особе, которая гуляет ночами по городу? Говорят, она весьма популярна у господ.

– Как не слыхать, – усмехнулся Галицкий. – Разговоров о ней тьма, да только думаю, все это враки. Когда загадок слишком много, много и неправды.

Зыбин покивал, выпил еще бокал вина и отправился в участок.

Казарский сворачивал в переулки; там, где было мало света, он останавливался, всматриваясь вдаль, а не заметив никакого шевеления, возвращался на более освещенную улицу и шел дальше. Бесплодные поиски в течение нескольких ночей его не охладили – напротив, Казарского захватил охотничий азарт, когда все дневные мысли заняты одним – как поймать таинственную легенду. Ночью он выходил на охоту, заранее продумывая маршруты, обходил улицы с дурной славой, да так и не встретил той несравненной, которая затмила даже известных дам света. По его наблюдениям, интерес к интрижкам в обществе угас, казалось, все господа потянулись на улицы. Да-да, и в эту ночь город не весь спал, иногда попадались мужчины, которые, как и он, старались подальше обходить встречного. Казарский догадывался: эти господа тоже вышли на охоту, боялись быть узнанными, потому сторонились его. Как же он мог упустить шанс стать счастливчиком, который не преминет похвастать в тесном кругу, а также поделиться впечатлениями? И вызовет зависть, ведь далеко не каждый отважится на опасное предприятие, улизнув от жены, а мечтает каждый.

Он шел быстро, чтобы не продрогнуть; изредка, заслышав шум, озирался. Опасность велика – очутиться наедине с пустынным городом, но Казарского трусом еще никто не называл. Вдруг он, оказавшись в следующем переулке, замедлил шаг...

Навстречу шла женщина. Видя только ее силуэт, он сразу отметил поступь – она двигалась ровно, легко и упруго, без вульгарной суеты. Первая же мысль обожгла Казарского: не та ли самая девица встретилась? Он отступил в тень дома, прижался спиной к стене, вскоре разглядел красную юбку, синий жакет, но не вспомнил нахальную девку, которую встретил вместе с Белевым.

Нет-нет, эта была совсем другой, что чувствовалось не только в поступи, а и в изящной фигуре, в том, как двигались ее руки, опущенные вдоль тела. Даже на расстоянии она казалась доступной и одновременно недоступной, очевидно, поэтому и заворожил Казарского поток исходящего от нее соблазна, какого он никогда не испытывал. Конечно же, это она, легенда! Казарский вжался в стену и не дышал, он только ждал благоприятного момента, чтоб выйти неожиданно и поймать ее.

Тем временем она неслышно приблизилась к фонарю, задержалась и повернула голову, осматриваясь. Теперь Казарский видел, что лицо ее закрыто плотной вуалью, но как она стояла, как поворачивалась! Царица, да и только! Казарский не понимал, откуда в уличной шлюхе столько изящества и достоинства, которое тоже угадывалось в движениях и осанке. Она продолжила путь, когда же поравнялась с ним, он выступил из тени:

– Простите, сударыня...

– А! – отшатнулась она, испугавшись.

– Не бойтесь, не убегайте! – Он осторожно подступал к ней ближе, а она, ловко подхватив подол юбки, отступала от него мелкими шагами. – Сударыня, я искал вас так долго, будет несправедливо, если вы убежите, даже не выслушав меня. Постойте, прошу вас...

Она остановилась, но не было уверенности, что вот-вот не унесется прочь. Поэтому Казарский старался говорить тихо и мягко, хотя голос дрожал, а дыхание сбивалось, будто он гнался за ней через весь город:

– Сударыня, подарите мне ночь, одну ночь, какую вы дарите другим мужчинам. Вы не пожалеете, я щедро вознагражу вас...

Настала пауза, когда он не в состоянии был говорить, ибо пересохло в горле, а она замерла и неизвестно, что думала.

– Нет, – вдруг тихо сказала легенда, повернулась к нему спиной и зашагала в обратную сторону, ударив своим отказом по самолюбию Казарского.

– Но почему? – Он кинулся вдогонку. Она прибавила шаг. – Почему? Ответьте, сударыня!

– Нет, – получил он отказ вторично.

Казарский не из тех, кто сносил унижения, да еще от уличной шлюхи. Он догнал ее, схватил за руку:

– Не смейте со мной так поступать! Я хочу вас, и я получу вас! (Она выдернула руку и вновь попыталась уйти, но он обогнал, перегородив дорогу.) Да как ты смеешь, уличная дрянь, отказывать мне? Я возьму тебя прямо здесь...

И вдруг... пощечина! Уличная дрянь ударила его по лицу! Его! Казарский зажмурился не от боли, да и какая боль от легкой ручки? Он зажмурился от потрясения. Никто, никогда не давал ему пощечин. Раскрыв глаза, а зажмурился всего-то на несколько секунд, не увидел ее. Он рванул в одну сторону, в другую... метался по переулкам...

– Куда подевалась ведьма? – шептал он. – Где она? Где?..

Стешка Кислицына позевывала, гуляя в одиночестве. Сегодня повезло два раза в начале ночи, клиенты попались не из господ, но на обман клюнули и по пяти рублей дали, правда, один мелочь считал-считал, да пяти копеек недодал. Хоть и крутилась она в господских кварталах, а господа шарахались от нее, как от холеры. «Все ж не пустая ночь, будет чем с мадам Матреной расплатиться, чтоб ей сдохнуть», – думала Стешка. Зевнув во весь рот, она передернула плечами от холода, пробиравшегося под легкую одежду. Сами собой пришли мысли о грядущей зиме и о том, что скоро придется ночные гуляния отменить, а то недолго и горячку схватить. Вдруг глаза ее хищно сверкнули: навстречу, считай, бежала... красная юбка, синий жакет, шляпа...

– Ты-то мне и нужна... – злорадно вымолвила Стешка и помчалась прямо наперерез Камелии.

Поразмыслив на досуге, она передумала выдирать волосы у товарки, у нее вызрел иной план. Камелия постоянно оглядывалась, будто убегала от кого-то, а вперед не смотрела, потому едва не столкнулась со Стешкой, которая сказала:

– Погодь, любезная...

Обе замерли в метре друг от друга, Камелия явно не ждала увидеть свое отражение...

7

– Офонарел?! – Куда только подевалась флегматичность Бедуина! – Да меня на ножи поставят, если узнают, что это я навел ментов на Каскадера.

– Ну и какой тогда выход? – спросил совета Артем.

Он не пустил Бедуина в машину. Чтоб не разбудить Софию, разговаривали у дерева, облокотившись о ствол плечами, и курили. Ничего, пусть на своей шкуре испытает, как это – стоять на морозе хотя бы полчаса, авось, на пользу пойдет, хотя вряд ли.

– Не знаю, – раздраженно сказал Бедуин. – Точки, где берут краденые тачки, знает только Каскадер, но как только ты мое имя назовешь, он передаст его по своим каналам. На всякий случай передаст, потому что никому не верит. И тогда мне хана, понял?

– Что за помело у него, откуда?

– Не догадываешься? С юности он занимался угоном автотранспорта. Базарят, чудеса выделывал, когда его накрывали, а он убегал. Боком, на двух колесах (!), чесал между автомашинами на узкой дороге. Это только один из его трюков, за них и стали звать Леху Гречко Каскадером.

Артем подумал с минуту, почесывая скулу. Он искал подход к легендарному каскадеру и не находил, попутно поинтересовался:

– Сколько точек в городе?

– Точно сказать не могу, но, думаю, немного, город у нас маленький, – ответил Бедуин. – Я б краденые тачки держал за городом.

– Их еще туда вывезти нужно.

– Брось, – отмахнулся Бедуин. – Сразу после угона, минуя посты гаишников, а они не везде есть, оттаранить тачку пара пустяков.

– А Каскадер на убийство из-за автомобиля пойдет?

– Ты что! – хмыкнул тот. – На фиг ему трупы, если он ас из асов? Между прочим, и угонами занимается сейчас редко, лишь бы форму поддержать. «Голубая лагуна» – это его шалман, бабок ему хватает на хлеб с бензином.

– Он в деле или так, дружбы ради помогает сбыть?

– Проценты берет за сводничество.

– А помочь пристроить мокрую тачку может?

– Если будет знать, что она мокрая... Черт его знает. Бабки-то не пахнут трупами.

– Как же сделать, чтоб он расслабился на мой счет?

– Никак. Рассчитывай на его настроение, вдруг возьмет и согласится. Но скажу честно, он осторожный и хитрый.

– Мда, согласится... – вновь задумался Артем. – Допустим, одну покажет, а мне нужны все точки, как же быть?

– Забодал ты меня своими вопросами! Хм, откуда я знаю, как тебе быть! Тут сам хожу по лезвию бритвы.

– Что ж, и на том спасибо. Бывай.

– И ты бывай. Слышь, не сдавай меня Каскадеру.

– Да не сдам, не сдам, – не оборачиваясь, бросил через плечо Артем, залез в авто и завел мотор. Тронулся не сразу, сначала потер руки, крякнув.

– Холодно? – сонно спросила София.

– Ты не спишь?

– Я думаю.

– О чем, если не секрет?

– О персонажах, я такой роман пишу... упасть! Пока в уме пишу.

– Всем писателям нравятся их романы, но они не всегда нравятся читателям.

– Лишь бы издателям понравился, а читатели мои книги читать будут. Вот так! Ой... – застонала она, пошевелившись.

– Что, персонажи покоя не дают?

– Нет, спина... Мне как будто чужую спину вставили. Бедуин разрешил открыть его имя Каскадеру?

– Нет. Боится, что его на ножи поставят. Придумать бы какой-нибудь финт, чтоб Каскадер смилостивился. С другой стороны, покажет он одну, ну, две точки, а их наверняка больше. Все равно надо проверить.

– Артем, почему Бедуин вам помогает?

– Деваться некуда. Его давно Денисович ручным сделал, грешки его знает.

– Но получается, милиция попустительствует проституции, которая у нас запрещена законом. Чего ты смеешься?

Он на самом деле расхохотался, громко и безудержно, будто София сморозила глупость не по возрасту. Она нахохлилась: дескать, я обиделась, но больше для виду, чтоб Артем не задавался и не представлялся знатоком жизни. Безусловно, на криминальном уровне он знает больше, ей эту сторону только предстоит познать, исследовать, чтобы понять. Конечно, ее герои живут в мире, не похожем на современный, между тем страсти что тогда были, что сейчас, мотивы и преступления – те же. Софии хотелось бы узнать не столько структуру преступной иерархии, сколько тонкости, объясняющие, почему человек убивает в себе человека и становится зверем.

Отсмеявшись, Артем заговорил не снисходительным тоном, каким часто пользуется Борька, а по-дружески, надеясь на ее понимание примитивных вещей, которые не все хотят понять:

– С точки зрения озабоченной моралью бабушки ты, конечно, права. Но представь: хватаем мы Бедуина сотоварищи, разгоняем его стаю, трезвоним по телевидению и радио: уничтожен рассадник разврата. Теперь ответь: что изменится? Простипомы исчезнут, все сразу станут высоконравственными и перестанут пользоваться сексуслугами? Можешь не отвечать, есть только один ответ: нет и нет. Девчонки вернутся на улицы, но появятся и новые сутенеры, которые их заставят работать на себя. Не исключено, что они будут хуже Бедуина во сто крат, этот хоть как-то обеспечивает девчонкам безопасность, хотя на данном поприще без жертв не обходится. Но клиент, когда знает, что есть Бедуин с парнями, что номер его машины запомнили, подумает, прежде чем из девочки сделать отбивную котлету. В общем, София, это проблема без выхода из тупика.

– Тебя послушать, так Бедуин просто ангел-хранитель.

– Да дерьмо он. Но не самое большое, поэтому пусть уж стережет своих девчат, заодно нам предоставляет необходимые сведения.

– Ладно, отставим извечную проблему без выхода, – сказала она. – А если узнать хотя бы одну точку, где берут краденые машины, потом допросить хозяина и выяснить остальные точки сбыта? Да того же Каскадера прижать как следует, он и расскажет.

– Не расскажет, – уверенно заявил Артем. – Он не из тех, кто колется. К тому же твоя идея сработала б, если бы нам было точно известно, что точки под одной крышей, у них один хозяин. Но сбытчики могут работать автономно и не знать, в каких еще местах берут машины.

– И как же быть?

– Не упираться в одного Каскадера. Мы ищем подозреваемую в убийствах женщину, а Каскадер – попутная линия, ведь автомобили убийца куда-то пристроил. Кстати, назавтра план есть: сделаю рейд по гражданкам, вышедшим из мест заключения.

– А мне можно?.. Так хочется на них посмотреть.

– Разрешения проси у начальства.

– Ха! – фыркнула София. – Разрешат.

– Ловко ты устроилась. Вроде бы работаешь, на деле...

– Постигаю процесс, таинство следствия, – шутливо сказала София. – Между прочим, я уже накидала в свою копилку тьму персонажей, да каких!

– Повезло тебе...

– Мне всегда везет, – вставила она.

– С начальством, – внес уточнение Артем, – раз оно делает тебе поблажки. Значит, ты используешь нас в своих писательских целях. Ну и как называется твой роман, от которого все упадут?

– Мне трудно даются названия, пока я назвала его...

Ночи с Камелией

Стешка, окинув товарку взглядом с ног до головы, оценила недешевую одежду и, поставив руки в боки, усмехнулась:

– Стало быть, вон ты какая – Камелия. Это ж по какому такому праву ты дорогу нам, честным девушкам, перешла, а? (Камелия попыталась ее обойти, да Стешку разве обойдешь?) Погодь, я сказала! А коль в полицию тебя сведу, а? Небось, билета не имеешь, а промышляешь.

– Уйди, – внушительно произнесла Камелия.

– Да ты меня, чай, пугать вздумала? – повысила тон Стешка. – А я не из пужливых. И вот тебе мой сказ: коль желание имеешь здеся работать, давай мне половину. И чтоб без обмана...

– Пошла прочь, – огрызнулась Камелия.

Ну, тут уж Стешку возмущение взяло:

– Это ты мне?! – Наступая на товарку, она шипела, как гусак. – Ах ты, стерва проклятая! Мы, значится, на мадам трудимся, а ты денежками, которые у нас отнимаешь, не желаешь делиться? Да я тебе, паскудница, всю харю враз изукрашу!..

Для пущей убедительности Стешка, закатав рукава своего поношенного жакета, наступала. И чего не ожидала – Камелия с силой толкнула ее. Толкнула обеими руками, да так, что упала Стешка на мостовую, задрав ноги выше головы.

– Караул! – закричала она. – Люди добрыя!..

Афанасий Емельянович, заслышав крики, подскочил с кровати, на которую прилег с сигарой. Ему показалось, что кричала она. Он на ходу надел сюртук, но столкнувшись с ней у входа, отступил. Она вбежала в комнату, прижалась спиной к двери, грудь ее часто поднималась и опускалась, хотя шумного дыхания не слышалось. Он понял, что она чем-то или кем-то напугана, шагнул к ней:

– Вы пришли...

Афанасий Емельянович не собирался упрекать ее, что опять прождал несколько ночей, он был просто рад ей. Сквозь черную вуаль рассмотрел два влажных глаза, заметил, что они темны и обеспокоены. Остальная часть лица не была видна, слишком плотно ее закрывала собранная впереди вуаль. Всего мгновение видел он ее глаза. Женщина опустила ресницы. Она слегка дрожала.

– Кто вас напугал? – тихо спросил он, целуя ее ладонь в перчатке. – Не бойтесь, я смогу защитить вас.

– Пустое. Там... кричали...

– Я слышал. Подумал, вы зовете на помощь, собрался бежать к вам... Я вас ждал... очень ждал...

Он произнес последние слова так искренне, с таким жаром, что она прильнула к нему, сжавшись в комок, будто ища защиты и поддержки. А он ощутил себя невероятно сильным, способным весь мир смести ради этой женщины, которую даже не знал, как зовут. Афанасий Емельянович поднял ее на руки и носил по комнате, тихо приговаривая:

– Успокойтесь. Это оттого, что вы одна ходите ночью. Ежели вы боитесь кого, живите здесь. Коль не пожелаете, я не стану приходить днем и докучать вам. А коль деньги нужны, я дам, сколько понадобится...

– Вы добры, но мне не нужны деньги.

– Деньги всякому человеку нужны, вы только скажите... – Он усадил ее на кровать, присел перед ней. – Я что хотите для вас сделаю...

– Мне хорошо с вами, более ничего не нужно.

– Скажите, вы придете еще? Я боюсь не увидеть вас.

– Приду. Вы нужны мне.

Афанасий Емельянович упал лицом в ее колени, не зная, что еще ей предложить, думая лишь о колдовских словах «вы нужны мне». А как она ему нужна! Он не мог объяснить, что в ней за сила, притягивающая тело и душу, хотя и пытался. В сущности, не это было главным, а то, что с нею он становился другим, каким не знал себя. Возможно, себя-то он и нашел, а как это случилось – не понимал. Афанасий Емельянович разделил свою жизнь на до встречи с ней и после.

Она гладила его по густым волосам, потом поцеловала в голову. Медленно и осторожно он расшнуровывал шнурки на ее ботинках и снял их. Ступни оказались узкие, маленькие и холодные, да и вообще она виделась ему хрупкой, словно вот-вот от неосторожного движения переломится. Афанасий Емельянович долго держал ступни в ладонях, согревая их, пока она не попросила:

– Погасите лампу.

– Разрешите оставить фитилек... совсем небольшой.

– Разве что небольшой.

Он убавил огонек до тлеющей точки. Комната погрузилась в густой мрак, но все же очертания были видны...

Казарский услышал женские крики и кинулся на голос, вынимая пистолет. Вывернув из-за угла, он сразу же заметил под фонарем ползающую на четвереньках женщину в знакомых одеждах, подбежал к ней, взял за плечи:

– Это вы кричали?

– Я, я, – опираясь на него, поднялась Стешка. Шляпка сбилась, вуаль сползла на шею. Стешка сорвала с себя то и другое, зло бормоча: – Вот змея подколодная! Чуть не прибила! Ну, таперя она у меня получит, коль попадется.

– Так это тебя я однажды встретил? – рассмеялся Казарский, узнав ее по скромному одеянию и скверному языку.

– Мое почтение, барин, – зло буркнула Стешка, отряхиваясь. – Одежку испачкала...

– И кто же тебя обидел?

– Камелия, – потирая ушибленные бока, сказала она.

– Камелия? – приподнял он брови.

– Ну, да. Так енту паскудницу, за коей господа ночами бегают, назвал один гость. – Неожиданно она вся мигом подобрела. – Барин, ты никак за Камелией ходишь? А она убежала. – Стешка уже улыбалась и подступила к нему близко. – Хошь, барин, неудачу твою скрашу? Я на всякую любовь мастерица.

Он изучал прехорошенькое личико в беленьких кудряшках вокруг лба, с пухлыми щечками и губками, с игриво-хищными глазками. Желание-то осталось, погасить его не было сил, разве что...

– Утешь, – согласился он, но с сожалением.

– Иди за мной, барин, – покручивая станом, проникновенно сказала Стешка, словно всю жизнь мечтала лечь с ним в постель.

– Только ты свои штучки брось, – предупредил он. – Не люблю притворства.

– Как скажете, барин, мне тока лучше, – вернулась к естественности Стешка. – Оно ж притворяться мадам велит, ух и гадюка, скажу вам... Я вас потайным ходом проведу в будуар, не беспокойтесь, никто не увидит.

– Как же ты дошла до жизни такой? – задал он осточертевший ей вопрос.

– Слушай, барин, – остановилась Стешка. – Коль притворства не любишь, то вопросов ентих не задавай, а то мне тожеть брехать надоело.

– Ты забавная, – расхохотался он, на самом деле повеселев.

Она привела его в комнату с большой кроватью под балдахином, где пахло сладкими и дрянными духами, ванилью и вином. Стешка ушла за ширму, предложив Казарскому «расположиться со всем удобством». Он снял шляпу и пальто, бросил их на потертое кресло и упал на кровать, думая о Камелии. Почему она отказала ему? Он ведь недурен, молод, при деньгах, а пока не пошла с ним. Как такое возможно? Зачем же она вышла на улицу? Разве не бедность ее погнала? Что за тайну она спрятала в себе?

Стешка вынырнула из-за ширмы в парадном исподнем с прелестями наружу, запрыгнула на кровать и принялась расстегивать жилет, затем рубашку Казарского:

– Ответь мне, барин, отчего это господа распознают меня, что я не она, а?

– Так ведь ты не она, – сказал он, закинув руки за голову.

– Нешто за вуалью видать, та аль не та?

– Видишь ли... Как тебя зовут?

– Лоло. А вообще-то я Стеша.

– Так вот, Стеша... – и Казарский задумался: как объяснить ей необъяснимое? – Она другая... В ней есть стать, изысканность в движениях... и тайна...

Тем временем Стешка расстегнула ему брюки, ласкала нежными крестьянскими пальчиками низ живота Казарского, шепча с придыханием и без заученного притворства:

– Ох, барин... да у тебя весь мужской набор при полном благополучии. И лицом ты пригож. Такого любить не грех... сладкий мой...

Она наклонила голову к его паху, но не сводила с него глаз, наблюдая, как он, закатывая глаза, отлетал, чуть ли не к праотцам. А он в это время представлял на месте Стешки Камелию, которая так и осталась непознанной, притягивающей загадкой, но которую он намеревался разгадать, чего бы это ему ни стоило...

Антрепренер выслушал Марго, просьбе не удивился, как не удивлялся всему, что исходило от аристократов:

– Извольте, ваше сиятельство, ваша протеже получит в учителя лучшего актера труппы. Как вы желаете: чтоб мадемуазель занималась здесь, или?..

– Желательно у меня, – сказала Марго. – Полагаю, поначалу она будет смущаться. Согласитесь ли вы ее проэкзаменовать, когда моя протеже привыкнет?

– Безусловно, ваше сиятельство.

– В таком случае, пришлите актера завтра же утром, – поднялась она.

– Всегда рад услужить вашему сиятельству.

Он расшаркался, проводил графиню до коляски и помог сесть. Ехать недалеко, посему Марго не подгоняла кучера, обдумывая, кому нанести визит в первую очередь. Ее внимание привлекла немногочисленная толпа в переулке, находившаяся в пассивном ожидании, характерном для зевак. Но среди толпы были и полицейские, это означало одно: что-то произошло.

– Стой, – приказала Марго кучеру и приподнялась, желая рассмотреть, что так приковало людей.

Завидев знакомую голову в картузе и редкие бакенбарды, Марго сошла на землю и направилась к Зыбину. Протиснувшись сквозь толпу, она остановилась. Ее взгляд приковал к себе мужчине на мостовой. Он лежал на боку у самой стены, по одежде – мещанин, возрастом молод, недурен. Марго припоминала, где видела его, но так и не вспомнила, а вздрогнула от басовитого голоса Виссариона Фомича:

– Мое почтение, ваше сиятельство.

Она перевела на него рассеянный взгляд:

– Что с ним?

– Убит-с, – буркнул Зыбин, покосившись на труп, который обыскивал полицейский. Только учтивость заставила его подойти к Марго, он думал: откуда принесло эту светскую куклу? – Народ ходил мимо, полагая, что пьяный спит, а уж дворник за полицией послал.

– Кажется, я его где-то видела... – произнесла Марго.

– Нету при ем документа, – сказал полицейский, выпрямившись.

– В мертвецкую его определите, авось, родственники искать будут да опознают, – распорядился Зыбин и вновь обратился к Марго: – Вспомнили, где его видали, ваше сиятельство?

– Нет, – качнула она головой. – Виссарион Фомич, вас подвезти?

– Премного благодарен-с, – согласился он, не пожелав тратить деньги попусту.

Зыбин развалился в коляске, Марго уселась напротив, ждала, что он расскажет подробности, поэтому не сводила с него зеленых глаз. Не дождалась, решила удовлетворить свое любопытство:

– Вы говорили, он убит. Чем же, ежели не секрет?

– Да секрета нет, – нехотя заговорил Виссарион Фомич, глядя в сторону. – Одна лишь ранка на груди, как у Долгополова.

– Неужели? – оживилась Марго. – Убит острым и тонким предметом в сердце? Значит ли это, что его убил тот же человек, что и Долгополова?

Он покосился на нее, покривив толстые губы:

– Похоже, что так. – И вновь отвернулся.

– В таком случае, Виссарион Фомич, надобно узнать, не был ли знаком убитый с Долгополовым.

Зыбин с затаенным интересом уставился на Марго, нахмурив брови. Вот уж не думал, что у графиньки под шляпкой еще и умишко присутствует. А она, видя его остолбенение и догадываясь, что он сейчас в замешательстве оттого, что сам не дошел до этого, затараторила, как обычно в минуты волнения:

– Коль убитый знавал Долгополова и его тайные дела, то он также имел представление, за что убили Нифонта Устиновича, и кто это сделал. А молодого человека убили, чтоб он не указал следствию на убийцу.

– Полноте, сударыня. Уж больно просто у вас все.

– Отнюдь, – не согласилась Марго. – Он-то теперь ничего вам не скажет, а вот о нем надобно справиться у Долгополовых. Ежели все выйдет, как я думаю, то вы узнаете не только имя убитого, но и с кем он был дружен. Друзья у него были, это без сомнения, он ведь молод, стало быть, доверчив. Полагаю, друзья о нем многое порасскажут. Прасковью Ильиничну не стоит беспокоить, ей нынче несладко. Вы пригласите кого-нибудь из семейства...

– Евгения! – вырвалось у Зыбина, это означало, что он принял идею Марго. – Что ж, сударыня, я приглашу его на опознание.

– Разрешите ли и мне присутствовать при том? – робко спросила она.

– Коль вы, сударыня, стали моим тайным агентом в свете, ваше присутствие на опознании нежелательно, – неожиданно мягко сказал он. Раньше мягкостей за ним Марго не замечала, про себя она торжествовала.

Подъехали к участку, Виссарион Фомич тяжело ступил на мостовую, оглянулся:

– Благодарю вас.

– Смею ли я надеяться, что вы расскажете, как прошло...

– Непременно, сударыня, – пообещал он, возвращаясь к обычному своему состоянию – кислому и недовольному.

Марго помчалась домой, думая: неплохо бы расположить к себе дундука Зыбина, сделать ему что-нибудь приятное.

Племянник Долгополова присел на стул, откинув полы модного пальто, поправил галстук под белоснежным крахмальным воротничком и с беспокойством воззрился на Зыбина: дескать, по какому поводу вы меня пригласили? Виссарион Фомич сделал последние два глотка чая, отставил стакан, крякнул, вытер нос платком и:

– Не соблаговолите ли, сударь, посмотреть на одного человека?

– Ммм... – Евгений попал в затруднение. – А кто он?

– Полагаю, знакомый вашего дядюшки. Однако, сударь, я могу ошибаться, оттого и послал за вами.

– Извольте, я погляжу на него.

Виссарион Фомич вытеснил зад из кресла, зашаркал к гардеробу и набросил на плечи шинель. Открывая дверь и пропуская Евгения, сказал:

– Нам через двор идти. Прошу вас...

Евгений попал в помещение до крайности холодное и темное, где вообще не было мебели, кроме стола и стула, на который плюхнулся писарь с тетрадкой и чернильницей в руках. Присмотревшись, Евгений заметил в углу широкую лавку, на ней лежало нечто большое, накрытое застиранной и потерявшей первоначальный цвет простыней. Он растерянно оглянулся на Зыбина, тот ободряюще подмигнул ему и, приглашая жестом, подошел к лавке. Евгений несмело приблизился к нему. Невесть откуда взявшийся возле лавки детина легким движением откинул простыню. Племянник Долгополова увидел молодого человека без признаков жизни.

– Взгляните, сударь, – сказал Виссарион Фомич, – знаком ли вам этот молодой человек? Ежели знаком, то где, с кем и когда вы его видали?

– Что с ним? – вымолвил побледневший Евгений.

– Убит-с. Сегодня утром найден...

Виссарион Фомич запнулся, недоговорив фразу, и замер, не мигая, словно все процессы в его организме резко замедлились. После паузы он опустил углы губ вниз, всплеснул короткими руками:

– Нет, ну что это, в самом деле?! Сделайте же что-нибудь!

Писарь и анатом кинулись к лежащему на каменном полу Евгению, взяли его за руки-ноги и понесли на воздух. Там усадили на ящик, хлопали по щекам, а Виссарион Фомич, хмуро глядя на племянника Долгополова, ворчал:

– Да он хуже бабы! Тьфу, прости господи.

Несколько минут спустя Евгений сидел в кабинете Зыбина, по глотку отпивал воду из стакана, поднося его к губам дрожащей рукой. Он был белее бумаги. Виссарион Фомич с тоской на полном лице терпеливо ждал, когда же это недоразумение в мужской одежде станет способно говорить. Наконец Евгений промокнул белоснежным платком лоб, сглотнул, видимо, подкатывавшую тошноту, извинился:

– Прошу простить меня... так неожиданно...

– Экий вы, право, неженка, – не удержался Виссарион Фомич от упрека. – Обмороки оставьте дамам-с, а вы ведь мужчина. Нехорошо это, сударь.

– Мне крайне неловко... Такое со мной впервые...

– Служить ступайте. На военной службе все нежности пройдут. Ну да ладно. Скажите, сударь, вам известен убитый?

– Да, я знаком с ним.

– Вот как! – удивился Зыбин. – Откуда ж вы его знаете?

– Незадолго перед... смертью... дядя взял его управляющим в одно из своих имений по протекции господина... запамятовал имя.

– А вы припоминайте, я подожду.

– Сейчас, сейчас... – Евгений нервозно отхлебнул воды из стакана, нахмурил лоб. – Коль не ошибаюсь, это... Белев. Да, он. Дядя к нему благоволил, будто он его родственник...

– К кому благоволил ваш дядя, к Белеву?

– Нет-с, – смутился Евгений, потерявший после обморока способность четко излагать свои мысли. – К Шарову... то есть к убитому.

– Стало быть, фамилия убитого – Шаров?

– Да. Юлиан Шаров. Весьма беспардонный молодой человек, однако... дяде он нравился.

– Чем же нравился?

– Трудно сказать, я ведь с Шаровым познакомился, когда приехал в имение... Шаров был там управляющим... месяца два... или три. Дяде хотелось, чтоб мы с ним подружились. Я подивился такой причуде, но не спорил, правда, и тесной дружбы с Шаровым не завел, мы слишком далеки друг от друга, но чтоб угодить дяде, я изредка терпел общество Юлиана. Что удивительно... дядя упомянул его в своем завещании.

– Что вы говорите! – насторожился Зыбин. – И что же оставил ваш дядя своему управляющему?

– Пять тысяч рублей.

– Не много ли? – взметнул брови вверх Виссарион Фомич, поразившись щедрости Долгополова.

– Дядя был человеком странным, никогда не объяснял своих поступков.

– Какова же была реакция Прасковьи Ильиничны на завещание?

– Трудно сказать, – пожал плечами Евгений. – Пожалуй, завещание оставило ее равнодушной. Тетя не в себе после убийства дяди.

– Ну, а друзья у этого Шарова имелись?

– Об этом мне ничего неизвестно.

– О его родственниках вам тоже ничего неизвестно?

Евгений отрицательно покачал головой, а Виссарион Фомич надолго задумался. Опираясь на опыт, он с уверенностью мог заявить, что странности в любом человеке обусловлены скрытыми причинами, а не блажью. И нет таких людей, которым удалось бы утаить причины своих странностей от близких. Настала пора повидаться с женой Долгополова, но прежде Виссарион Фомич намеревался переговорить с Белевым, который составил протекцию Шарову. Вспомнив о Евгении, он небрежно махнул тому рукой:

– Ступайте, сударь.

8

Поднимались на седьмой этаж без лифта, который в доме в общем-то, был предусмотрен, но все попытки его вызвать закончились неудачей. Стены подъезда были ободранными до безобразия и красочно разрисованными местными дарованиями, в нос ударяли едкие запахи пищи, пота, проржавевших труб и чего-то неопределенного, но страшно неприятного. София остановилась передохнуть, брезгливо огляделась:

– В этом доме жить – находиться в постоянном страхе что он рухнет. К кому мы идем?

– Осетрину проведать, – сказал Вовчик, хихикая.

– Давай, давай, вперед жми, – подгонял его Артем.

На седьмом этаже кнопки звонка не обнаружили, постучались. Дверь открыла маленькая пожилая женщина, на вид забитая:

– Вам кого?

– Люсю Осетрову, милиция, – сказал Артем. – Дома?

– Дома, – распахивая дверь, сказала женщина. – Проходите. Что она опять натворила? Вы забирать ее пришли?

– Проверить, как устроилась после освобождения.

– Она-то здорово устроилась, – захныкала женщина. – Сами посмотрите.

Вошли в комнату, где витали пары алкоголя, на тахте спала молодая деваха лет тридцати с испачканным косметикой лицом и со спутанными волосами. Спала в одежде, неприлично развалившись.

– Вот так и устроилась: пьет, спит, по мужикам таскается, у меня деньги крадет, – жаловалась, видимо, мать. – Притащилась в пять утра пьяная, ругалась, грозилась сдать меня в дом престарелых. Вы ее не разбудите, берите так.

– Мы не будем брать, – отказался Вовчик.

Артем кивнул на дверь: мол, выходим, мать семенила за ними, уговаривая:

– Заберите ее, а? Назад, в зону. Мне житья от нее нет.

– А у нас оснований нет, – сказал Артем. – Напишите заявление в милицию, что она ворует у вас деньги, плохо ведет себя и так далее.

– Как же я напишу? Она ж меня прибьет.

– А без заявления нельзя.

– Может, заберете? Люська все равно туда попадет... – Ее мольбы не были услышаны.

На улице София надышаться не могла свежестью, да и расхотелось посещать освободившихся женщин, но она об этом не сказала, лишь заметила:

– Не тянет Люся на осетрину, скорее, на протухшую рыбку из заброшенного пруда. Ребята, как думаете, это она выходит на дорогу? Мне кажется, Люся вполне способна не только пить до бесчувствия.

– Поехали, – садясь в машину, бросил Артем, оставив Софию без ответа. – Следующая по списку Липник.

Квартира оказалась намного опрятней первой, сама Липник – милой, по-девичьи стройной, примерно того же возраста, что и Осетрова, – при подборе кандидаток упор делали исключительно на возраст.

– У меня все документы в порядке, – испуганно захлопала она глазами.

– А с работой как? – осведомился Артем, глядя ей прямо в лицо.

– Берут, устроилась. Пока в фирму «Эколог»... уборкой территорий буду заниматься... Моя территория в парке. А потом найду место получше.

– Одна живешь?

– Сын у бабушки с дедушкой, но заберу, как только получу первую зарплату, его еще в школу надо перевести поближе, придется ждать конца четверти. Родители обещают помогать, да-да, вы можете узнать у них.

София бежала за Артемом, он слишком торопливо шел, у нее же шаг намного меньше, бежала и говорила:

– И эта женщина отбыла наказание в колонии? Туда сажают по оговору?

– Почему по оговору? – спросил Артем, не сбавляя шаг.

– А за что ее посадили? Явно это жертва несправедливости.

Сзади раздался голос Вовчика:

– Сонь, ты наивная, как папуас.

– Ай, брось, – отмахнулась София. – Всем известно, что у нас человека при желании легко засадить. Липник – мошенница? Ну, что, что она сделала преступного?

Артем остановился, не торопясь, повернулся и обдал, словно кипятком:

– Убила.

– Липник?! – Непроизвольно София притормозила. – Кого?!

– Мужа и его друга. Двоих! – Чтоб до Софии лучше дошло, он показал количество убитых на пальцах.

– За что? – остолбенела София.

– До сих пор неизвестны истинные причины, Липник канала под «состояние аффекта», утверждала, будто муж продал ее другу. И классно канала, придраться ко лжи было невозможно. В то же время соседи показали, что муж был человеком примерным, даже матом не ругался, а жена как раз не отличалась положительностью и уравновешенностью. Думаю, ее психи накрыли, а что произошло на самом деле, знают только вон там. – Он указал пальцем в небо. – Все, едем дальше.

Третью не застали: находилась в психбольнице. Четвертая проживала у сожителя в элитном доме. Стелла Высокая (это ее фамилия) оказалась среднего роста и девушкой из разряда ах-ах. Но как она встретила троицу – враги к ней пожаловали, причем кровные! Стелла почти разлеглась в кресле, с вызовом закинула ногу в ажурных чулках на ногу, закурила и выдала порцию яда:

– Ну, вот я. Живу здесь, не работаю. Честно скажу, не собираюсь, у меня аллергия на всякий труд, особенно физический, а умственный мне не доступен. Это запрещено вашим законом?

– На какие средства живешь? – поинтересовался Артем, просматривая документы.

– Любовник дает бабки. Нельзя?

– Оформи с ним отношения, тогда будет можно числиться домохозяйкой, на данный момент ты тунеядка.

– А статьи за тунеядство нет, – парировала она.

– Если поищем, статью найдем, – пугнул ее Вовчик.

– Ой, ой, ой, – сморщила Стелла нос. – Не бери на понт...

– ...Мусор, – подсказал, веселясь, Вовчик. – Не стесняйся.

– Всем можно жить гражданским браком, а мне, выходит, нельзя? Я натравлю на вас своего адвоката.

– Мы заранее дрожим от страха, – заулыбался Вовчик.

Отдавая ей документы, Артем строго сказал:

– Работу все же найди.

– Прям щас побегу, – фыркнула она, провожая их до выхода.

Когда за ними брякнула дверь, София вздрогнула. Стелла с чувством ее захлопнула, выразив отношение, которое и без того демонстрировала.

– Да... – протянула София. – В моих романах народец намного приятней.

– Сонь, дашь почитать? – спросил Вовчик.

– Дам, конечно. Только мои герои живут в девятнадцатом веке, ты исторические детективы любишь?

– Я все люблю. Почему исторический, а не современный?

– Потому что... Потом объясню за рюмкой чая. Артем, а за что отсидела Стелла?

– За мошенничество, – ответил тот. – Организовала не без помощи сожителя фирму, через нее гнала левый товар. Осталась еще одна, Галочка Ракитина: два разбойных нападения, кражи из магазинов, тоже хорошая девочка. Живет с приличными родителями, которые закидали суд справками, будто у дочери клептомания.

Девочка Галочка вышла к ним из частного дома, а за забором надрывалась злющая собака. Трудно поверить, что ей двадцать шесть лет, восемнадцать – это потолок. На ее хорошеньком личике играла хитрая улыбка, да и черненькие глазки были хитрющими, а также взрослыми. Артем задавал ей те же вопросы, она отвечала со сдержанностью, свойственной спокойным людям:

– Папа берет к себе промоутером, пока не освободится место секретарши. Другой работы мне все равно не светит, не возьмут, я пыталась устроиться сама.

– Где сейчас твой отец?

– В офисе... или на производстве.

– А мать?

– И мама работает у него. Они считают, я буду под их присмотром, поэтому решили меня к семейному бизнесу приобщить.

Нет, она не иронизировала, не ерничала, действительно на первый взгляд подкупающе приличная девушка, но...

– Ты сказала «берет», значит, еще не взял, – подметил Артем. – Чем занимаешься, например, по вечерам?

– С подругами встречаюсь, дома у телика торчу.

– По клубам ходишь, – дополнил он.

– Конечно.

– Друг есть?

– Ну, так... – замялась Галочка, скромно потупив глазки, и вдруг подняла их, лукаво улыбнувшись. – Пока неясно.

Рейд закончился. Сели в машину и помчались в УВД. Артем держал руль, час пик его обязал все внимание уделить дороге, ведь опасность из-за водителей-лихачей велика. Однако София не понимала, чем он недоволен, или озадачен, а, помня, какой Артем бывает бешеный, начала издалека:

– Дом выше среднего, следовательно, родители Галочки имеют достаток. Наверняка они не отказывали ей в деньгах, зачем же она в разбойницы подалась?

– Ошибка природы, – резюмировал Вовчик.

Но София ждала, что скажет Артем, он молчал, будто не слышал. Точно, не в духе, в чем же причина?

– Ну и кто из них потенциально способен взять заточку?

Вопрос Ким Денисович адресовал Артему, тот, не задумываясь, безапелляционно заявил:

– Все.

– Все? – ахнула София. – Даже Галочка?

– И Галочка, – кивнул он хмуро.

«Наверное, потому и расстроен, что не остановил выбор ни на одной», – подумала София.

– Итак, пять слабо подозреваемых, – пошутил Ким Денисович.

– Четыре, Татьяну Чешко мы не навестили, алиби у нее железное – дурдом, оттуда не выйдешь по желанию.

– И все-таки посети дурдом, мало ли.

– Надо за всеми хорошими девочками, почувствовавшими вкус свободы, установить наблюдение, – высказал идею Артем. – И еще, Ким Денисович, нужна фотография автомобиля для Каскадера. Возможно, понадобится сам автомобиль.

– И где мы его возьмем? Машина-то должна быть такая, чтоб Каскадер соблазнился, так?

– Да ваша подойдет, – произнес Артем.

– Моя? – грозно свел брови Ким Денисович. Никому неохота рисковать личным транспортом. Начальник не успел ничего больше сказать: раздался звонок, он снял трубку с аппарата. – Слушаю... Угу... Понятно...

По мере того как он слушал, лицо его все мрачнело и мрачнело, наконец Ким Денисович положил трубку.

– Что еще? – спросил Артем.

– Пока мы тут сопли жевали, в Никищихиной балке труп нашли. София, ты снимать умеешь?

– М... да, – несмело закивала она.

– К трупам как относишься?

– Терпимо.

– Тогда бери камеру и поезжай с ребятами, наш фотограф слег с аппендицитом. Артем, вперед. Ребята из второго отдела уже там, ничего пока не трогали, так что посмотри сам, может, этот труп не относится к первым двум.

В машине София изучила камеру. Собственно, сложностей нет – справится. А за окном сгустились сумерки, помогая абстрагироваться и уйти в себя. Она думала о романе, в котором главное место тоже занимает...

Ночь... и страсть

Вики повертелась перед зеркалом в новом платье цвета лимонной корки, улыбнулась своему отражению, воображая, что за вечер ее ждет. Горничная поправляла складки, а она думала о свидании с Неверовым, обещавшем множество новых ощущений в этой пустой, однообразной жизни. Время летит, молодость проходит, да уж и прошла, шутка ли – двадцать семь лет? Еще чуть-чуть и – придется надевать темные платья со старушечьим чепцом, из интересов останутся только карты да сплетни, да длинные вечера, которые предстоит коротать за чтением. Вики никогда не слыла первой красавицей, но обворожительной, притягательной – да. Ах, сколько трудов стоило создать свой неповторимый образ, заставляющий женщин сжимать зубы от зависти! Но Вики чувствовала себя все еще юной девушкой, рдеющей под пристальным взглядом возлюбленного, задыхающейся от его прикосновений. Тем и прекрасно новое увлечение – оно давало ощущение нескончаемой юности и первых шагов к таинству любви.

– Куда вы?

Вики распахнула глаза, в зеркальном отражении увидела Галицкого и преобразилась в женщину, невообразимо уставшую от нелюбимого мужа. Но ответ она обязана была дать:

– К Нагоровым. У них сегодня интересное общество, обещали музицировать, юная Нагорова будет петь. Они при любом случае выставляют ее на показ, как на продажу.

– Пошла вон, – бросил горничной Мирон Сергеевич, та, втянув голову в плечи, ускользнула. А он, стоя за спиной Вики, уставился в зеркало, точнее – на жену. – Вы так вырядились, я уж думал, на бал едете.

Она уловила сарказм в его словах, но, в сущности, ей все равно, что он там себе думает. Поправляя заколку на локонах, Вики, мечтавшая побыстрее очутиться вне этого дома, поддела мужа:

– На балы я езжу с вами и любуюсь вашим скучным лицом.

– Вы никуда не поедете, – вдруг сказал он.

Вики обернулась, глаза ее сверкнули негодованием:

– Простите, что вы сказали?

– Ты останешься дома, – разъяснил он то, что она якобы не поняла.

В спокойствии Мирона Сергеевича чувствовалась пугающая твердость, а его глаза наполнились ледяным туманом. Это было ново для Вики, она угадывала в муже неожиданную перемену и не понимала, в чем причина. Потому и не посмела закатить истерику, как часто случалось – уж лучше применить другую тактику, выставить себя страдающей женщины, безвинно страдающей:

– Вы хотите запереть меня в четырех стенах? За что? Вы ведь не любите меня, ваша тирания...

– Я не люблю тебя.

Впервые он сказал так безжалостно и откровенно, задев Вики за живое. Всякой женщине неприятно слышать даже от нелюбимого мужа, что ее не любят, а самолюбивой Вики неприятно было вдвойне. Поначалу Галицкий души в ней не чаял, но она не подарила ему детей, оттого он постепенно к ней охладевал. Разве настоящая любовь нуждается в связующем звене, будь то дети или что другое? Вики хотелось любви, обожания, преклонения, а Мирон Сергеевич этого не давал, он окружил ее неприступной холодностью. В сущности, Вики никогда не питала страсти к суховатому Галицкому, не обладавшему изяществом и утонченностью, а занятому одной работой, что для дворянина унизительно. Она стала искать в других мужчинах спасения от всепоглощающей скуки и оков внутри дома. Об этом думала Вики, слушая мужа:

– Нельзя любить глупость, ложь и пустоцвет. Где ты была прошлую ночь? Я заходил в твою комнату, тебя там не было.

– Мне не спалось, я вышла подышать...

– Ложь, – на спокойной ноте сказал Мирон Сергеевич. – Ты приехала в четыре утра, проскользнула в мой дом, как воровка. На, читай.

Вики взяла из его руки сложенный вчетверо лист, развернула и прочла только первую фразу:

– «У вашей жены связь с господином Неверовым...» Но это же... Как вы могли поверить?! Меня оболгали! Воля ваша, но я не желаю с вами разгова...

Вики охнула, получив оплеуху, и едва устояла на ногах, успев схватиться за край стола. Она захлебывалась воздухом, будто попала под воду, только стыд перед прислугой не позволял ей кричать. А Мирон Сергеевич, придерживая жену рукой, рвал на ней новое платье, рвал, сопя от ярости. Оторвал рукава, разорвал на турнюре красиво уложенные складки, сорвал оборки. Закончив акт вандализма, повернул жену к себе лицом и вырвал бутоньерку вместе с куском ткани. После толкнул Вики к кровати – она упала на нее – и сказал:

– Полагаешь, я не знаю о твоей связи с Долгополовым? Да о ней весь город судачил. Дрянь!

– Ложь! – взвизгнула Вики. – Ты никогда не верил мне, а слушал сплетни. Докажи! Чем докажешь, что Долгополов...

– У меня нет доказательств, но знаю: это так, – спокойно сказал Мирон Сергеевич. – Я не позволю тебе порочить мое имя. Горничную, твою наперсницу в грязных делах, отправлю в деревню.

И ушел, закрыв дверь на ключ. Вики подтянула упавший на пол шлейф из разорванных оборок. Сколько было потрачено времени на портниху! Вики душу вынимала из нее, указывая, как следует класть ткань и какими должны быть стежки. Она не разрыдалась, а произнесла шепотом, но с ненавистью в сторону двери, за которой скрылся муж:

– Убегу. В окно убегу.

Пискунов спрыгнул с дерева, потешаясь над страстями, кипевшими в доме Галицких, перелез через ограду и свистнул. Из мрака вынырнул сыщик, которого Пискунов оставил наблюдать за домом вместо себя, сам же пошел пешком. Две ноги дешевле извозчика, к тому же прогулки весьма полезны.

Чтоб угодить начальству, Пискунов хотел бы поспеть и тут и там, да надвое не разделишься. Однако именно он взял на себя смелость командовать сыщиками (а покомандовать страсть как любил), отрядил их на места и самолично проверил, как те справляются с заданием. Начинающему сыщику показал пример слежки, взобравшись на дерево у дома Галицких. Теперь Пискунов направил стопы к мадам Иветте – за делом, а не за... впрочем, за этим тоже. Шел и мечтал. Ух, любил себя он мечтаниями потешить, все же не так гадко жизнь виделась, а красочно. Пискунов ни ростом не уродился, ни лицом, зато в мечтах становился... Будто он и не он вовсе, а титулярный советник или там чин имеет при дворе Его Императорского Величества, а то и сам падишах – простор для фантазий неограничен. Только в мечтах Пискунов и становился человечищем, а не тлей ничтожной, которую всерьез никто не воспринимал. Только в мечтах не имели значения ни рябая рожа, ни рост. И Пискунов, видя себя в роскоши и почитании, забывался, гордо вышагивал, постукивая дешевой тростью, да кланялся по сторонам...

Спугнул кошку. Она промчалась у ног, рассеяв фантазийные картины. Пискунов повернул назад, кошки-то не к добру дорогу перебегают.

Но не одни неосуществимые мечты преследовали его, были и другие – вполне реальные: получить чин повыше. Уж как Пискунов ни старался, а чина не выслужил, все дел подходящих не попадалось. И вот представился случай – покрытое мраком убийство Долгополова. Тут надо все умение приложить и оказать следствию неоценимую услугу, то есть самому раскрыть убийство. Потому Пискунов, прослуживший в сыске больше остальных, и взял под опеку сыщиков, надеясь с их помощью отличиться.

Мадам Иветта протянула ручку для поцелуя:

– Давненько вы к нам не захаживали, господин Пискунов.

Он не какой-нибудь гость, а отношение имел к самой полиции, оттого был в большом почете у мадам Иветты. Пискунов чмокнул ручку, да сразу-то к делу не приступишь, к тому же от начальства разрешение поразвратничать получено. Женщины не баловали его вниманием, насмехались, оставалось пользоваться услугами публичных домов. Опасаясь, что начальство прознает и выговор сделает, Пискунов лишний раз зайти сюда не решался, только по очень сильному хотению прибегал.

Мадам Иветта самолично ввела его в салон, держа под руку, он сразу приметил большущее тело на диване. Пискунова не прельщали женщины ссохшиеся, а нравились такие, чтоб были раз в пять шире его, и чтоб груди имели, как две головы – тогда это женщина. Он указал глазами на толстуху в прозрачных одеяниях, мадам позвала ее:

– Коко, поди ко мне.

Пери из восточных грез неохотно сползла с дивана, подошла к Пискунову – большая и мягкая – кивнула: мол, иди за мной. Он поднялся с ней во второй этаж, предвкушая разгар необузданной страсти. В комнате Коко скинула с себя прозрачные одеяния, села на кровать, поставив руки на колени:

– Уж, извиняйте, сударь, но плату загодя оставьте.

– Сколько-с? – Он надеялся, что услуги подешевели.

– Рупь. Коли два часа пожелаете, то скидка вам на двадцать копеек будет.

– А скажи-ка, милая, известна ли тебе гулящая девица, что по ночам ловит мужчин в городе? Ходит в красной юбке, синем жакете...

– Не, сударь, – ответила Коко. – Вы у мадамы поспрашивайте, я ить отсюдова, почитай, не выхожу. Разве что в лавку за пирожными, да и то редко.

Пискунов положил рубль на комод, посчитав, что этого будет довольно, разделся до подштанников и ринулся на предмет вожделения, зарывшись лицом в огромные груди.

После часа приятнейшего времяпрепровождения Пискунов спустился вниз, подождал, пока мадам переговорит с гостем и вызовет к нему девушку, после, поигрывая тростью, очутился возле ее конторки и задал тот же вопрос, который задавал Коко.

– Слыхала, слыхала, – опершись о конторку, заговорила мадам Иветта. – Гости называют ее Камелией, говорят, хороша. Но что удивительно, не со всяким она идет, кто зовет ее.

– Не со всяким? – приподнял брови он. – Это как же?

– Да и мне непонятно, – пожала обнаженными плечиками мадам Иветта. – Улица, господин Пискунов, последнее дело. Коль на улицу она вышла, стало быть, нужда заставила, отчего ж тогда выбирает? Да только, думаю, враки все это. Однако, сударь, гости из господ реже стали к нам захаживать.

Пискунов отправился гулять по ночному городу, недоумевая: что за интерес у его высокоблагородия Зыбина к уличной девке? Но раз интерес есть, стало быть, надо ее найти и привести к Виссариону Фомичу.

Марго не упустила возможности побывать у Нагоровых и разочаровалась, не увидев там Вики. Подумывала уйти, особенно когда юная Нагорова запела. Нет-нет, пение было сносным, но именно сносным, значит – посредственным, а Марго не любила посредственности во всем. Если уж браться за какое дело, то оно должно быть исполнено безупречно. Подавляя зевки, Марго прошлась взглядом по гостям и заметила, что Неверов тоже смотрел по сторонам. Она предположила: он ждет Вики. В таком случае, та должна вот-вот прийти, поэтому и Марго приняла решение остаться, а чтобы попусту не тратить время, обдумывала, кто еще ей будет полезен. Уж очень не хотелось ударить в грязь лицом перед Зыбиным, не оказаться той самой посредственностью, которая раздражает своими претензиями.

Вечер шел своим чередом, Вики так и не приехала, Марго подозревала, что она уже не приедет. Заметно скучал и Неверов, всегда обожавший находиться в центре дамского общества, но отчего-то не сегодня. «Неужто он так увлекся Вики? – думала Марго. – На него это не похоже, впрочем, временная страсть так же сильна, как и влюбленность». Когда он попрощался с хозяйкой и удалился, Марго последовала его примеру, наскоро попрощалась, чтоб не упустить Неверова. Садясь в коляску, она приказала кучеру:

– Поезжай за той каретой, но чтоб тебя не заметили.

– Давно пора коляску на карету сменить, барыня, – заворчал он. – Вона подмораживает уж. Простынете. Можеть, домой отвезть?

– Помолчи. Мне надобно знать, куда господин Неверов едет.

Она давала указания, когда придержать лошадей, или куда править, чтоб попасть в плотную тень. А карета неожиданно для нее свернула на улицу, где проживал Неверов. Приказав Капитону стать у тумбы с объявлениями, Марго приподнялась, желая удостовериться, что Неверов едет к себе.

Неожиданно появилась одинокая женская фигура, неторопливо бредущая навстречу карете. В первый миг Марго не поверила глазам: женщина, одна, и глубокой ночью? Разве она не знает, как опасно гулять ночью по городу? Женщина не торопилась, не озиралась, шла размеренно и будто никого не боялась. Карета остановилась, женщина тоже. Пауза. Дверца кареты открылась...

– Гони, Капитон, – сказала Марго, набрасывая на лицо вуаль. – Проскочи мимо Неверова как можно ближе. Скорей же!

Женщина протянула руку, она садилась в карету... Марго успела заметить красную юбку, синий жакет, черную шляпу с черными перьями, спрятанное под вуалью лицо... и ее коляска промчалась мимо. Только на повороте Марго увидела, что Неверов въехал в ворота своего особняка. По пути домой она задумалась: не об этой ли девице шла речь у графини Шембек? Но как же Неверов, не имеющий недостатка в женщинах, пригласил в свой дом уличную девку?

Орест был разгневан на Вики Галицкую, обманувшую его ожидания. Но тут неподалеку от его дома встретилась та, о которой ходило по гостиным слишком много толков, особенно в узких кругах, что удивляло и заинтересовало даже Неверова. Он решил провести остаток ночи за познанием предмета желания многих господ, а также сравнить, насколько она хороша. Зная, что таинственная незнакомка не со всяким господином идет, при отказе Орест намеревался затолкать ее в карету силой, однако она согласилась.

Он привел ее в спальню, приказав лакею подать вина, и, пока тот не принес, разглядывал кокон из одежд, без лица, в уме вычисляя, чем же она его удивит. Налив в бокалы вина, Неверов снял сюртук, жилет и галстук, бросил на кресло, после отодвинул стул от стола и пригласил:

– Прошу вас, сударыня.

Шурша юбками, она смело подошла, но не села, а тихо сказала:

– Погасите свет.

Заманить таинственную незнакомку и не взглянуть на нее – это не для Неверова. Да и кто она такая, чтоб диктовать ему условия? Всего лишь потаскушка, какая б дорогая ни была. В сущности, цену устанавливает спрос, а спрос разогрет таинственностью. Это забавно, но не более.

– Простите, сударыня, но я хотел бы знать, с кем имею дело, то есть увидеть вас.

– Тогда я ухожу. – И она решительно пошла к выходу.

Он очутился у выхода раньше девки, поставил руку на дверной проем, перегородив ей дорогу, после усмехнулся, но тон его был властным:

– Ты не уйдешь. Сними вуаль, я хочу взглянуть, стоишь ли ты тех басен, которыми окружили тебя слухи.

Она не испугалась – это было заметно по уверенности в ее движениях, когда она прошлась по комнате, словно она вовсе не попала в пленницы. И явно раздумывала, как ей быть, а он ждал, скрестив руки на груди и чувствуя за собой преимущество. Что бы она ни надумала, выйти ей отсюда не удастся. Новизна внезапно защекотала в горле, сдавила грудь ожиданием необычности. В Оресте Неверове проснулись древние инстинкты, когда не нужно согласие дамы, а есть его и только его желание, с силой, как у дикаря. Ему захотелось сорвать с нее одежды, взять ее грубо, по-мужицки, потом запереть в доме и держать как наложницу, пока не надоест. Для искушенного человека, привыкшего соблазнять тактикой игры во влюбленность и тем самым удовлетворять тщеславие, это было открытием себя же, оно влекло немедленно осуществить то, что возникло в мыслях.

Неверов шагнул к ней, задышав глубоко и часто, как зверь, а она, кажется, разгадала его намерения, выставила ладонь в перчатке, упреждая бросок:

– Погодите.

И неторопливо размотала вуаль на шее, откинула ее, затем сняла шляпу. Неверов второй раз испытал потрясение, даже отшатнулся:

– Вы?!!

– Да, я, – сказала Надин Оболенцева и внезапно громко расхохоталась. – Как вы смешны!

– Вы... та самая... – мямлил Неверов, не веря глазам. Но разве можно поверить, что дама света кинулась на улицы в поисках мужчин и приключений?

– Я знала, что вы не упустите возможности полакомиться общим пирогом, – насмехалась над ним Надин, чувствуя несомненное превосходство, ведь перед ней стоял совершенно другой Неверов – ошеломленный, поверженный. – Я полагала, вас ничем нельзя смутить, однако ошибалась. О, каким вы представлялись напыщенным, самовлюбленным болваном. А вы такой же, как все – развратник. И я рада, что мне удалось сбить с вас спесь. Теперь дайте пройти.

Он не дал ей обойти себя, взял за плечи:

– Надин, ты вышла на улицу?! Как грязная девка?!

– А вы думали, я буду страдать и покончу с собой, когда вы меня бросили? – высокомерно вздернула нос она. – И разве не вы собрались воспользоваться услугами грязной девки? Чем же вы лучше меня?

– Вот почему ты отдаешься в темноте – чтоб тебя не узнали...

– Это было бы забавно: на рассвете ты обнаружил бы, что знаменитая кокотка – это я. Но ты, Орест, упустил свой шанс. С дороги! Теперь я тебя бросаю.

Неверов сильнее сжал плечи Надин, не отказавшись от необузданных намерений дикаря. Они одни – прислуга не в счет и не посмеет войти, что бы ни происходило в этой комнате. Надин попыталась высвободиться, тем самым подогревая его. Неверов грубо схватил ее, взвалил на плечо и понес к кровати.

– Пустите меня! – шипела Надин, брыкаясь. – Вы мне противны! Убирайтесь к своей Галицкой...

И кусалась, и била его, что не остановило Неверова, который стаскивал с нее одежду, не обращая внимания на боль, лишь крепче сжимая зубы. Надин выбилась из сил, а драка, в конце концов, переросла в обоюдную страсть...

Постельная баталия истощила обоих, они дышали так, будто весь день проработали в поле без отдыха и наперегонки. Но Оресту не хватало именно этой борьбы и строптивости, он был доволен, однако, растирая предплечье и грудь, проворчал:

– Ты оставила на мне следы своих зубов.

– Боишься, Галицкая призовет к ответу? – переводя дыхание после каждого слова, ядовито спросила она.

– Я никого не боюсь. К Вики ревнуешь напрасно.

– Мне решительно все равно, с кем у тебя очередная интрижка, – приподнявшись на локтях и заглянув ему в лицо, произнесла она.

– Ой ли? – не поверил он.

Поглаживая ладонью нагое тело Надин, Неверов думал, что ей удалось вернуть его довольно простым способом, сейчас нет никого милее и желаннее. А надолго ли она сможет удержать его?

– Ты для меня устроила маскарад? – спросил он. – Чтобы попасть в мою постель?

– Думай так, – презрительно фыркнула Надин, ложась на спину. – Не ставь меня на одну ступень с Вики Галицкой.

– Надин, ты опять ревнуешь. Она попросила меня об услуге...

– А ты потребовал расплатиться собою, – поддела его она.

– Да. Но Вики слишком пресная...

Надин неожиданно и быстро оседлала Неверова, приблизила губы к его губам:

– Что это за услуга?

– Не могу сказать, я человек слова...

Надин укусила его за грудь, он взвыл от боли, а она повторила:

– Что за услуга?

– Прекрати, Надин! Ты меня всего искусала! Где набралась подобных штучек, маленький зверек?

– На улице, Орест, на улице. – Она уже не кусалась, а ласкала губами его лицо и тело. – Так что за услуга?

– Не сейчас... – он входил в экстаз. – Позже...

9

Ну и темень! Фонари мало помогали, к тому же спуск в балку – трудно представить хуже: крутой, бугристый, с торчащими из земли сучками, присыпанными снегом. Когда София упала на пятую точку, ей предложил руку Вовчик, оба осторожно сползали вниз, тогда как Артем задавал вопросы оперу:

– Кто нашел его?

– Пацаны, еще когда светло было. Испугались и побежали домой, рассказали о находке родителям, те позвонили нам.

– Сколько примерно он пролежал?

– Пацаны говорили, вчера трупа здесь не было. Они каждый день в балке на картонках катаются, вниз съезжают.

– Что делали с трупом?

– Ничего. Увидели, что шея в крови, позвонили Денисовичу, похоже, убийство из серии. Но там натоптано, пацаны постарались, правда, клянутся, будто сами труп не трогали.

– Вспомни себя пацаном, – сказал Артем, – ты бы потрогал труп?

Внизу три человека курили при свете одного ручного фонаря, стоявшего у ног. Как только группа спустилась, зажгли еще один фонарь, осветив труп на склоне почти у дна балки. Это был крупный мужчина без шапки, его словно обваляли в снегу, натурально, как котлету в панировочных сухарях. Лежал он на боку, уткнувшись лицом в снег и упираясь животом в ствол тонкого деревца. Артем взял фонарь и посветил на склон, опер догадался:

– Его сбросили, катился вниз, пока не зацепился за дерево.

– Наверху следы от шин есть? – спросил Артем.

– Да там каких только следов нет, – махнул рукой опер.

– Место вроде безлюдное, жилые дома вдалеке от балки, снегу полно, – возразил Артем. – Откуда там множество следов?

– От пацанов. Они по этому же склону поднимались. Дорога идет вдоль балки, так что она утрамбованная, по ней транспорт ходит.

– София, снимай товарища, – приказал Артем.

Для удобства она сбросила шубку, отдала ее Вовчику, который проявил заботу:

– Не простудишься?

– Постараюсь...

Вспышка ослепила, затем вторая, третья... София фотографировала труп со всех сторон практически без указок, сообразив, что чем больше снимков будет сделано, тем лучше. Потом трупом занялся эксперт, София надела шубку, просмотрела кадры и осталась довольна собой. Труп, успевший на морозе основательно задубеть, с трудом перевернули – зрелище еще то, она все скрупулезно снимала на видео, затем сделала и несколько кадров, в общем, пошла работа. А самой, удивительное дело, эта работа... нравилась. Борька придет в ужас, если она расскажет, только бы инфаркт не получил, а то потом она будет казниться виной всю жизнь.

Эксперт не обнадежил: смерть наступила в результате удара в горло острым предметом, он добавил:

– Похожее убийство, очень похожее. Удар снизу, как и в предыдущих случаях. Завтра, если оттает, попробую посмотреть, что у него внутри.

К сожалению, документов не нашли, труп снова попался без опознавательных знаков.

– Что ж, придется второй раз пугать народ, – сказал Артем. – София, дашь информацию с фотографией на телевидение.

– Обязательно, товарищ капитан, – съязвила она, но не зло. Правда, Артем кинул на нее свирепый взгляд, а ей почему-то смешно стало, пришлось закусить губу и опустить пониже голову.

София чертовски устала, однако пара чашек крепкого кофе и – взрыв фантазии обеспечен, пальцы, бегая по клавиатуре, просто не успевали за мыслями. Хорошая штука – вдохновение, жаль, не каждый день приходит.

Ким Денисович вышел из своего шикарного «Лексуса», его встретил Артем с фотоаппаратом:

– Отойдите.

– Куда отойти? – растерялся тот.

– В сторону, елки-палки!

Он отошел, Артем принялся фотографировать внедорожник, тут только Ким Денисович вспомнил, зачем:

– А он не затребует мою машину?

– Каскадер? Надеюсь, соблазнится.

– И что потом?

– Я придумал финт, – подошел к нему Артем. – Если он соблазнится, я глубокой ночью – днем вряд ли Каскадер покажет адрес – перегоню джип, потом наши мальчики по вызову берут барыг, Каскадера, меня и сажают в одну камеру.

– Дурак, – подытожил Ким Денисович.

– Почему? – не оскорбился Артем.

– Потому что тебя раскусят и повесят в камере за... ты, надеюсь, понял?

– У меня есть второй вариант...

В двух словах он изложил суть, Ким Денисович не сразу ответил:

– Я подумаю.

– До вечера думайте. Ну, не найдем машины убитых, так хоть барыг загребем и показатели повысим, будет чем хвастать.

– Я подумаю, – повторил Ким Денисович, идя к зданию.

Артем забежал к Софии, она составляла текст для телевидения.

– В дурдом хочешь? – спросил он.

– Не хочу.

– А на экскурсию?

София оторвалась от компьютера, ведь предложение для начинающего писателя заманчивое – побывать в приюте душевнобольных.

– Посмотреть на Чешко?

– Ну, да. Посмотрим, как ей там живется.

– Конечно, хочу, только... Ты забросишь меня на телевидение и в редакции газет?

– После дурдома, – утвердительно кивнул Артем.

– Поехали!

София заметалась по маленькому кабинету то в поисках сумки, то ключей, то шарфа.

Раньше это была деревня, но на окраине построили психбольницу, и теперь деревня входила в черту города. Правда, место между деревней и городом полностью не застроили, так что пять километров ехали по абсолютно пустынному пространству. Оставили машину у ворот, потребовали аудиенции у главврача, а он заболел, заместитель согласился принять. Артем и София вошли на территорию больницы. Со стороны можно было подумать, что это дом отдыха – кустики подстрижены ровно, дорожки расчищены от снега, скамейки вдоль дорожек, деревья. Внутри двухэтажного помещения лично Софии показалось неуютно и пусто.

На двери висела табличка «Рябух Кирилл Викторович». Их принял довольно молодой доктор, лет тридцати пяти, сухощавый, сутулый, с постным лицом, но возможно, такое выражение ему придавали мелкие и невыразительные черты лица. Он сразу поставил посетителей в известность:

– Извините, у меня мало времени.

– Мы ненадолго, – сказал Артем. – Нам только посмотреть на Татьяну Чешко.

– Она в порядке, содержится в прекрасных условиях, через пару недель, надеюсь, выпишем.

– А что с ней?

– Фобия. Обычная фобия, но повторяю, состояние ее значительно улучшилось.

– Все-таки разрешите на нее взглянуть, – настойчиво потребовал Артем.

Рябух вызвал медсестру и попросил показать посетителям Чешко. Поднялись на второй этаж, было удивительно тихо.

– Сколько времени у вас находится Чешко? – поинтересовался Артем.

– Около месяца, – коротко ответила та.

Она открыла окошко на двери, крикнула:

– Чешко, встань!

С кровати поднялась молодая женщина, красивая даже без косметики, стеснительно запахнула халат на груди, поправила темные волосы и удивленно уставилась на дверь. София успела заметить, что в палате чисто, но ничего лишнего, на окне надежная решетка. Двинули назад.

– Она содержится в отдельной палате, потому что буйная? – поинтересовался Артем.

– Нет, – ответила медсестра. – Чешко оплачивает отдельную палату.

– Ее совсем не выпускают?

– На прогулки выводим, в столовую.

– А кто ее привез сюда? «Скорая»?

– Сама приехала. – И никаких подробностей.

М-да, впечатлений София набралась, хотя ничего толком не увидела, но зато поняла:

– Оттуда не выберешься. Как в тюрьме.

– В тюрьме хуже, – сказал Артем, он подъезжал к городу. – В психушке срок ограничивается двумя-тремя месяцами, иногда меньше, поэтому многие уголовники предпочитают попасть в дурдом.

– Некоторые люди годами живут в психбольнице, – возразила София.

– Ну, это когда крыша отъезжает и назад не возвращается. Или когда любимые родственники подкупают докторов и запихивают туда престарелых маму с папой, чтоб завладеть их имуществом.

– А за какое преступление сидела Чешко?

– Вооруженное нападение на зал игровых автоматов. Стреляла в охранника, пока сообщник потрошил автоматы, заставив вскрывать их девчонку, что обслуживала игроков. Но охранник успел нажать на кнопку вызова и потерял сознание. Главное, денег было мало, крупную сумму за день увезли. Короче, Чешко попалась, сообщник бежал, его она так и не сдала. Подобных эпизодов было несколько, но не доказали, что это дело ее рук.

– Охранник умер?

– Ему повезло, вовремя приехала «Скорая».

– Тебе не кажется, что ее снова потянуло на разбойную дорожку, поэтому она сама приехала в больницу, чтоб ее подлечили?

– Значит, на пользу пошло заключение, – вывел Артем.

– Мы идем сегодня к Каскадеру?

– Нет.

– Почему?

– Мы с Денисовичем решили, что не стоит тратить на него время, а почему – я тебе раньше говорил. Каскадером пусть занимаются другие службы.

– В таком случае, я навещу папу.

– А кто у нас папа?

Достаточно было слышать Софию, как потеплел ее голос, когда она заговорила об отце:

– Он удивительный человек. Работал учителем в школе, потом стал директором, но свой русский и литературу преподавал. Год назад вышел в отставку, как он говорит, теперь углубляет знания. Папа занимался альпинизмом и поиском древностей, прыгал с парашютом и учил китайский язык. Знаешь, ему шестьдесят четыре, а он подтянут и красив, между прочим, его расположения добиваются две соседки, они просто тают при нем.

София рассмеялась, улыбнулся и Артем, представив престарелых соседок, как они кокетничают, завлекая в свои сети пожилого человека.

– А мама кто? – спросил он.

– Мама погибла, когда я была маленькой, почему-то папа не любит говорить об этом.

– Если хочешь, после работы я отвезу тебя к нему.

Она с радостью приняла предложение, в то время как Артем преследовал меркантильную цель. Никто не знает, что стукнет в голову госпоже писательнице, в истории с Людоедом София отличалась недисциплинированностью. Вдруг ей захочется убедиться, что встреча с Каскадером действительно не состоится? Спокойней, если он точно будет знать, что она у папы чай пьет, а не мчится одна за впечатлениями в «Голубую лагуну».

Арсений Александрович любовался дочерью, она же сосредоточенно поедала пирог с курагой и запивала его чаем. Беря новый кусок, подозрительно взглянула на папу, уложила на тарелку и спросила:

– Кто приготовил? Верхняя или нижняя?

– Нижняя, – ответил отец. – Расплатилась со мной за то, что тащу внука по русскому языку.

– Хм! Внука подсунула! Чтоб чаще к тебе заходить.

– Чем она тебе не нравится?

– Толстая. – София погрузила зубы в пирог, а он вкусный.

– А верхняя?

– Высохшая, как вобла. Они обе старые и страшные.

– Ха-ха-ха! – запрокинул голову отец. – Тебе не угодишь.

– Почему? – пожала плечами София, с аппетитом пережевывая кусок. – Если это будет женщина типа английской королевы, то... сгодится.

Арсений Александрович скрестил руки на груди, он был безумно рад видеть дочь, которая давненько к нему не заглядывала, но упрекать – не в его привычках.

– Ты изменилась, – сказал он.

– Да? – вскинула на папу зеленые очи дочь. – Постарела?

– Софи, откуда мысли о старости?

– Ну, мне тридцать два года... уже!

– Еще, дорогая, еще, – поправил папа с доброй отеческой улыбкой. – Нет, ты похорошела. Глаза горят, лицо не унылое. Ты не влюбилась?

– Что ты, па! – София вздохнула очень уж протяжно, после с большим сожалением произнесла: – Я женщина строгих правил. Просто мне нравится работа, меня не напрягают, не строят... Кстати, а ты как относишься к тому, что я работаю в милиции?

– Это лучше, чем когда ты сидела дома и своей унылостью наводила на меня ужас. Борька недоволен?

– Борька в ярости. Считает, я покрыла позором его голову.

Вырвалось нечаянно, причем вырвалось с ярко выраженным негативом. Арсений Александрович, не любивший Бориса, можно сказать, очень-очень не любивший спесивого без оснований (хотя у спеси никогда не бывает оснований) мужа дочери, нахмурился. София поспешила его успокоить:

– Па, не огорчайся, это же мелочи.

– Мелочами нельзя назвать положение бесправной узницы, он обязан уважать твои интересы. Писать тебе нельзя, потому что только он стоит на постаменте, ты же туда не должна залезать; в милиции работать нельзя, потому что это позор – непонятно в чем этот позор выражается...

– Па, он мирится, мирится.

– Это неуважение, Софи. Хорошо, отставим Бориса. Пишешь?

– Да! У меня классный сюжет... Но он тебе не очень понравится, там много эротики... конечно, в разумных пределах.

– Надеюсь, в разумных. Расскажи.

– Я плохой рассказчик.

И задумалась. В пересказе ее история получится обедненной, у папы может возникнуть неверное впечатление. Нет, книгу надо...

Только читать

Антрепренер выполнил обещание, и утром к Ростовцевым приехал актер на извозчике. Марго как раз занималась погрузкой кресла в коляску, когда он спрыгнул буквально на ходу, снял шляпу, с достоинством и басом представился:

– Трагик Цезарев. (Разумеется, это псевдоним, актеры все избирают звучные фамилии, особенно трагики, хотя Марго не понимала – зачем.) Ее сиятельство Маргарита Аристарховна Ростовцева просила давать уроки...

– Это я, господин Цезарев, – сказала она, про себя отметив, что трагик выпивоха. – Идемте, познакомлю вас с Анфисой, а мне, уж простите, надобно по делам ехать.

На пороге появился Николай Андреевич, натягивающий лайковые перчатки на руки. Вскользь посмотрел на погрузку, затем остановил безучастный взгляд на новом лице, которое Марго намеревалась ввести в дом.

– Разреши тебе представить, дорогой, господина Цезарева... – Она повернулась к артисту, чтоб он назвал свое полное имя.

– Бонифатий Игнатьевич, – подсказал трагик.

– Весьма польщен, – небрежно бросил Ростовцев и перевел глаза на жену: мол, а этот тебе зачем понадобился?

– Господин Цезарев будет давать уроки актерского искусства моей Анфисе, – поспешила сказать Марго, чтоб с уст мужа не слетел бестактный вопрос.

– Угу, – кивнул Николай Андреевич. – Что за погрузка идет?

– Хочу подарить Виссариону Фомичу кресло.

Инкрустированное резное кресло, взятое женой из проходных комнат, баснословно дорогое, но ее деньги никогда не волновали. Николай Андреевич и на этот раз промолчал – не отчитывать же жену при актеришке! Он попрощался, сбежал по ступенькам и, пылая гневом, сел в подъехавший экипаж.

Марго познакомила артиста с горничной и заверила:

– Анфиса очень талантлива, прекрасно читает Пушкина и Байрона. Летом она играла в домашнем спектакле главную роль гусар-девицы, покорила всю помещичью публику.

– Барыня, да что уж вы так-то меня... – зарделась Анфиса.

– Помолчи, милая, – мягко сказала Марго. – А поет она просто великолепно, к тому же редкая красавица, сами поглядите.

Трагик кивал в знак согласия, мотая крупными кудрями, которые падали ему на нос, и с видом знатока (немного беспардонно) рассматривал девушку. Марго приказала подать господину трагику чая, дала ему десять рублей за уроки и отправилась в участок. Она приехала раньше Виссариона Фомича, велела полицейским отнести кресло в кабинет Зыбина и поставить вместо старого.

Слушая сыщика, Пискунов понял, что оплошал – не там выслеживал. Да как же тут угадаешь, за кем установить наблюдение?

– Господин Неверов привел енту девицу к себе, – продолжал рассказ сыщик. – Пробыла она у него, почитай, до утра. А на рассвете вышла, однако закуталась в мужеское пальто, так что и разобрать не было возможности, что на ей за одежа. Но это она вышла от его, юбка алого колеру выглядывала, ну и шляпа с перьями... э... и с вуалью.

– Так, так... – пробормотал Пискунов, думая, как же все повернуть в свою пользу, представив Зыбину, будто выследил эту даму он. – И где сия девица живет?

– В особняке ее милости Оболенцевой.

– Поди врешь?

– Ей богу, не вру. Девица села в карету господина Неверова, добралась до означенного особняка и тамочки скрылась.

– А ты как же следил за нею?

– Бегмя бежал. Карета ехала не шибко, однако умаялся я.

– Ты, любезный, поди, до вечера отдохни, – сказал Пискунов. – А я уж сам на доклад к Виссариону Фомичу схожу.

– Так это... за кем прикажете следить?

– За господином Неверовым.

Пискунов отправился в участок.

Виссарион Фомич появился вовремя, буркнул приветствие, повесил шинель и картуз и плюхнулся в кресло. Марго следила за ним, сощурив плутовские глаза. Тем временем на его лице обозначилось недоумение. Зыбин замер, чувствуя что-то не то, нахмурил брови, заелозил – а все равно не то. Ничего не понимая, он потянулся за стопкой бумаг, приподнявшись и бубня:

– Вчера племянник Долгополова... – И упал назад в кресло.

Тут до него дошло, что ему впервые не пришлось, прилагая усилия, вытеснять зад. Виссарион Фомич поглядел на правый подлокотник, потом на левый.

– Позвольте... – не обращаясь к Марго, а будто разговаривая сам с собой, сказал он. – Это что такое? Постовой! (Влетел молодой человек.) Откуда кресло?

– Они-с привезли. – Постовой указал глазами на Марго.

– Ступай, – махнул ему рукой хмурый Виссарион Фомич. – Не изволите ли объяснить, сударыня, что сие значит?

– Это мой подарок вам от всей души, – широко улыбнулась Марго и дальше не дала ему рта раскрыть. – Ваше кресло совсем нехорошо, мало и старо. А человеку вашего предназначения и положения (лесть – сильное оружие в ее устах) негоже сидеть, как простому писарю. Да ведь и удобно, скажите, удобно?

– Удобно-с, – буркнул он, понимая, что ее сиятельство поставила его подарком в зависимость. И не откажешься – неучтиво.

– Так что там племянник Долгополова? – сменила тему Марго.

Виссарион Фомич довольно обстоятельно рассказал обо всем, что удалось узнать, скрыл только прискорбный факт того, что Евгений упал в обморок, ведь женщине не пристало слышать о слабостях мужчин, а ему непристойно об этом говорить. Марго про себя торжествовала, так как это она натолкнула Зыбина на мысль справиться об убитом в семействе Долгополовых. У нее уже готов был новый план:

– Поговорить с Прасковьей Ильиничной?

– Благодарю, сударыня. Мне пора самому увидеться с нею. А вы не вспомнили, где видали Шарова?

– Нет, к сожалению.

– Постарайтесь припомнить.

В это время раздался несмелый стук, после вошел Пискунов, опасливо покосился на Марго, но Зыбин разрешил:

– Докладывай.

– Господин Галицкий вчера опосля трудов праведных, – напыщенно начал Пискунов, – приехали домой. Его жена, по всему было видать, куда-то собиралась, нарядилась. Да господин Галицкий не пустили ее... пардон, платье-с изорвали-с.

– Ты никак был у них при том? – засомневался Зыбин.

– Никак нет-с, ваше высокоблагородие. Я на дереве-с... – Пискунов вновь покосился на ее сиятельство, которая слушала с интересом. – Все видал-с. Опосля искал по городу ту самую... в красной юбке-с... и с перьями... под вуалью.

– Нашел?

– Сия дама гуляла ночью одна. Ее взяли к себе господин Неверов, то есть привезли домой. Пробыла она у него почитай до утра, а с рассветом вышла, села в карету господина Неверова и добралась до особняка ее милости Оболенцевой.

– А потом куда делась?

– Так... вошла к ее милости Оболенцевой. На ней было мужское пальто. Длинное. Видать, господин Неверов дали, ибо к нему в карету она села без пальта. Более сведений не имеется.

– Ступай, любезный. Нет, постой. Возьмешь под наблюдение особняк Оболенцевой. Прознай, кто это выходит от нее ночами в красной юбке. Да гляди, чтоб ни одна живая душа...

– Как можно-с, вашество! – в знак заверения приложил ладони к груди Пискунов. – Мы ж со всем пониманием и ответственностью, чай, знаем, какому делу служим-с.

– Иди, голубчик, иди. – Пискунов попятился задом, выскользнул за дверь, а Виссарион Фомич повернул голову к Марго. – Ну, а вы, сударыня, как думает, кто из дома Оболенцевой выходит на улицы промышлять?

– Я, признаться, в затруднении... – выговорила Марго, на самом деле потерявшись. – Ваш сыщик правду рассказал. Вчера я поехала за Неверовым и видела, как к нему в карету села женщина, о которой он говорил у графини Шембек. Тогда я поняла по его словам, что эта женщина легкого поведения ему незнакома...

– А нынче? – подхватил он.

– Уж не знаю, что и думать. Путаница какая-то. Мне показалось у графини Шембек, что с Неверова не спускала глаз... сама Надин Оболенцева. Но так могло лишь показаться. Хм, у Неверова с Вики роман, это правда. Кажется, Галицкий узнал об этом и не пустил жену на свидание с ним. Неверов подобрал на улице ту женщину... А как связать уличную девицу с домом Оболенцевой – не знаю.

– Покуда не надобно связывать, – вдруг сказал Зыбин. Когда же графиня вскинула на него удивленные глаза, он объяснил: – Покуда мы собираем все, что само идет в руки, а связывать будем попозже. Стало быть, Галицкий не пустил жену...

– Она должна была быть у Нагоровых, но не пришла.

– Прознал, говорите? – задумался Виссарион Фомич, постукивая по столу всеми десятью пальцами-обрубками. – И платье изорвал... Стало быть, зол был. Вот кабы б вы узнали, сударыня, что за услугу оказал господин Неверов Галицкой...

– Не выйдет, – вздохнула Марго. – Мы с Вики не дружны.

– Так ведь и с Долгополовой вы не были дружны.

– Но все же с ней мы ближе, нежели с Вики.

– А вы сойдитесь с Галицкой, ваше сиятельство. Коль дело тайное, то полиции она ничего не скажет, а подруге... вполне-с. За кресло спасибо, уважили старика. Удобно-с.

Лицо его сморщилось в довольной улыбке, он снова стал похож на добряка-гномика.

Приехав на дом к Белеву, Виссарион Фомич пожалел, что не вызвал его к себе – слишком шумно. Дети с визгом кавалькадой гоняли по комнатам, за ними носились гувернантка с нянькой. При их налете на гостиную чашка с чаем в руках Виссариона Фомича обычно вздрагивала, чай расплескивался на одежду. А в соседней комнате жена Белева музицировала, но до того скверно, что у Зыбина сделалось нервическое расстройство – так и хотелось хлопнуть крышкой рояля прямо по пальцам госпожи Белевой. Просто пытка!

– Да знать не знаю никакого Шарова! – таращил глаза Белев.

– А мне стало известно, что вы рекомендовали Юлиана Шарова Долгополову в управляющие имением, – невозмутимо произнес Виссарион Фомич.

– Вот еще! – фыркнул хозяин дома. – Кто вам это сказал, кто?

– Племянник Долгополова Евгений.

– Враки, – протянул Белев на низких нотах. – Не давал я никаких рекомендаций, тем более Долгополову. Знаете ли, мы с ним не состояли в приятельских отношениях, так, встречались иногда, говорили о том о сем. Не понимаю, зачем племяннику наговаривать на меня?

– Странно, странно...

Виссарион Фомич надул губы, пристально изучая Белева и думая: кто из них солгал и зачем? Евгения трудно заподозрить в убийстве дяди, хотя мотив у него имеется – наследство и свобода от гнета родственника. Да только слаб он для этого дела, увидев труп, в обморок упал. Куда уж ему убить! Такое даже теоретически невозможно.

– Как, по-вашему, чем отличался Долгополов? – увел в сторону Виссарион Фомич.

– Ничем особенным. Молчун был. Любезностью не отличался.

«А Белеву зачем лгать? – думал в это время Виссарион Фомич. – Ну, никакой выгоды. И даже предположений не имеется, что за цель он преследует, отрицая свое участие в судьбе Шарова».

– Благодарствую за хлеб-соль, – поставив чашку на стол, сказал Виссарион Фомич и поднялся. – Коль что узнаете об этом Шарове, тотчас мне скажите.

– Всенепременно, – заверил тот, провожая его до дверей.

Нет, не верил Белеву Виссарион Фомич, потому, одевшись, подошел к нему вплотную, глядя прямо в бегающие глаза, и взял его на арапа:

– А Евгений-то правду сказал, мне доподлинно то известно. Только вот не пойму, зачем вы отнекиваетесь? Выгода какая вам, а?

Белев в лице переменился, задрожал:

– Помилуйте, о чем вы...

– Не помилую, коль ложь докажу, – коварно щурился Виссарион Фомич. – А ведь докажу, вы сие получше меня знаете.

– Ну, да, да! – разнервничался Белев и перешел на шепот: – Я рекомендовал Шарова... То есть не я, а Долгополов просил, чтоб я всем так говорил. Очень просил, я подумал, ничего в том нет предосудительного... А сам я этого Шарова лишь единожды видел...

– А зачем он просил? – перебил Зыбин.

– Клянусь, не знаю. Нужен был ему Шаров, он ко мне и обратился, а я всего-то хотел уважить его. Верьте мне.

– Отчего же сразу правды не сказали?

– Так ведь убили обоих-с... Я на всякий случай...

– Прощайте, – сказал Зыбин, надевая картуз.

Елагин заскочил в контору Галицкого:

– Мое почтение, Мирон Сергеевич. Ну, как, баржи не пришли?

– Когда б пришли, я б в сей же час сообщил вам, Афанасий Емельянович, – развел руками Галицкий. – С буксирами задержка выходит – сообщение пришло. А тут морозы вот-вот ударят, и так погода долгонько держится. Коль река станет, не дождемся мы барж.

– Худо, – вздохнул Елагин. – У меня и мука, и зерно, да и другого товару немерено. Худо.

– Не расстраивайтесь, Афанасий Емельянович, не сегодня, так завтра придут. Не желаете ли вина?

– Отчего ж? – улыбнулся Елагин. – С удовольствием.

Мирон Сергеевич достал початую бутылку и налил в бокалы красного вина, исподволь наблюдая за купцом. Елагин ему нравился. И образован, и учтив, и хорош собою, и удачлив – баловень судьбы, как в народе говорят. Елагин взял бокал, сделал пару глотков, оценил:

– Великолепное вино. Откуда? Хотя постойте, сам угадаю. Анжуйское? – Но Мирон Сергеевич лишь отрицательно мотнул головой, улыбнувшись. Елагин поднял бокал, изучая цвет. – Не из Франции. Тогда... Цвет чистый, букет...

– Да не гадайте, – рассмеялся Галицкий. – Вино наше, с южных окраин. Нравится?

– Превосходное. – Елагин отпил несколько глотков. – Не уступает лучшим маркам.

– Вы, Афанасий Емельянович, единственный в этом городе, кто способен без предвзятости оценить наши достижения.

– Так ведь обязанность моя такая: знать, понимать, распознавать. Товар у меня разнообразнейший, потому и приходится совершенствовать знания.

– Я собираюсь поставлять вино сюда, и не одно красное. Выбор богат, поверьте. Есть и белое, портвейны... Не желаете ли вступить в дело? Одному мне не управиться.

– Это можно, вино не хуже европейского. Да только подумать надобно, как преподнести, в какую тару наливать, этикетки... чтоб в глаза бросались. Полагаю, при умном вложении мы потесним европейских производителей.

– Так по рукам? – обрадованно сказал Галицкий, наливая в бокалы еще вина.

– По рукам, – протянул открытую ладонь Елагин. – Позвольте вас спросить... Отчего вы занимаетесь сугубо купеческим делом?

– Так дело-то, Афанасий Емельянович, не глядит, кого выбрать, а мужчине не годится на пуховиках валяться. Служба меня никогда не прельщала, в помещики записаться – скука пугала, да и поместье всего одно – не развернешься. Хотелось чем-то заняться, чтоб и душа горела, и силы было куда приложить, и ум. А там, где труд и его плоды есть, все дурное далеко отходит и забывается.

Елагин почувствовал в Галицком надрыв, словно этот человек прожил и живет в нескончаемо длинном изнуряющем одиночестве. Неожиданно его мудрый взгляд словно погрузился вовнутрь себя, и что он там видел – Афанасий Емельянович не знал. Но что-то подточило его, однако не сломало, возможно, даже возвысило над суетностью, от чего он убегал своим путем, обретая смысл. Наверное, поэтому он не кичился происхождением, был доступен и прост, не заступая за границы благоразумия. Елагину вдруг захотелось пооткровенничать с ним, поделиться своими метаниями и непониманием, сковывающим его, попросить совета, но не хватило решимости. А Галицкий очнулся, тряхнул головой и усмехнулся:

– Эх, жаль, потомства нет. Мой род обнищал, а я поднимаюсь. Трудно, через ошибки и ученье, но поднимаюсь. А кто после меня подхватит мое дело?

– Уж не знаю, чем вас утешить, – стеснительно произнес Елагин, вставая со стула. – Пора мне. Мирон Сергеевич, коль понадобится помощь... я всегда к вашим услугам.

Галицкий поблагодарил его с чувством признательности, проводил. Елагин шел к экипажу, думая о себе и о Мироне Сергеевиче, о том, что они разнятся во всем и, тем не менее, имеют схожесть. Думал о том, что ему нужен друг, который бы ободрил или отрезвил его, ведь так тяжко носить в себе непонимание.

Хоть и считал себя Виссарион Фомич стариком, однако при виде Прасковьи Ильиничны внутри вздрогнуло нечто забытое. Печать усталости ничуть не испортила ее, влажные и грустные глаза доставали до самого дна души, всякое движение было пронизано женственной сдержанностью, а вдовье платье лишь подчеркивало стать. Он вспомнил отзыв о ней Галицкого и согласился с ним: эта женщина достойна любви и уважения.

– Не желаете ли чаю? – спросила она.

– Не откажусь, сударыня, – согласился Зыбин, ведь разговор под чашку чая становится непринужденней. Прасковья Ильинична распорядилась подать чай и остановила нелюбопытные глаза на госте. – Я не желал вас беспокоить раньше, беря во внимание ваше горе, но совершено преступление. Мы обязаны разыскать преступника и наказать его.

– А заодно наказать и нас во второй раз?

Она поставила Зыбина в тупик. Виссарион Фомич надеялся, что эти же слова, сказанные ею графине Ростовцевой, не засели так глубоко. Прошло время, правда, незначительное, но все же Прасковья Ильинична должна желать покарать преступника, который убийством поставил ее и семью перед обществом в неловкое положение. Он ошибся.

Принесли чай, пироги, варенье. Любя поесть вкусно и много, Зыбин не отказался от удовольствия перекусить. Положив кусок воздушного пирога с яблоками на тарелку, он осмотрел блюдо, на котором были еще и пироги с начинкой из творога и вишни, которые непременно стоило попробовать. Вазочку с земляничным вареньем он придвинул ближе, чтоб не капало с ложки, откусил от пирога, следом сунул в рот ложечку ароматного варенья и прикрыл глаза, наслаждаясь вкусом.

– Понимаю, сударыня, – вздохнул он, – вам горько, что так произошло. Вашего мужа нашли в странном месте, непонятно, зачем он снял квартиру... – и взглянул на нее. Нет, Прасковья Ильинична обладала редкой выдержкой и не стала плакать, жалея себя, не опустилась до жалоб на мужа. – Отсюда и обстоятельства смерти не ясны-с, то есть мы не можем найти причину. А коль не найдена причина, то и преступник не найдется.

Не с той стороны он начал. Долгополова слишком сердита на мужа, чтобы даже после смерти простить ему хождения по ночам неизвестно к кому и зачем. Впрочем, зачем – вопрос понятен, ответ на поверхности, а вот подобная поверхность Зыбина всегда настораживала. Если Долгополов и приходил к женщине, то кто эта женщина? Галицкая? Отчего же Прасковья Ильинична, узнавшая о связи мужа с Вики, не хочет из женской мести разоблачить ее? На этот вопрос у Виссариона Фомича тоже был поверхностный ответ: стыд. А стыд есть гордыня. Но тут уж ничего не попишешь, Прасковья Ильинична болезненно переживает случившееся. Он перешел ко второму куску пирога с творогом, а также к Шарову:

– А недавно, сударыня, был найден еще труп – некоего Юлиана Шарова. Нам стало известно, что ваш муж принимал участие в судьбе этого молодого человека.

– Да, он упомянул его в своем завещании.

Виссарион Фомич возрадовался: наконец-то она дает ответы, а не уходит от вопроса в молчание.

– Стало быть, вы знаете Шарова.

– Нет, я его не знаю.

– Как же так? – задвигал он бровями, недоумевая. Отхлебнув чая, чтоб протолкнуть большой кусок, Виссарион Фомич справился и проглотил его. А то, не дай бог, икота одолеет, конфуз выйдет. – Коль ваш муж покровительствовал Шарову...

– Я вообще не знаю, откуда Шаров взялся, – сказала Прасковья Ильинична. – Впервые я увидела его на похоронах, потом, когда зачитывали завещание. Муж оставил ему пять тысяч рублей.

– И вас сей факт не смутил? – Еще один кусочек – и довольно будет, решил Виссарион Фомич. – Вы не захотели узнать, чем обусловлена такая щедрость со стороны вашего мужа?

– Мне решительно все равно.

– Угу, – покивал он. – Ну, а как вы отнеслись к тому, что Шаров назначен управляющим в одном из имений вашего мужа?

– Управляющим? – Долгополова подняла брови. Кажется, и об этом она услышала впервые. Прасковья Ильинична опустила глаза и пожала плечами. – Ну, раз так решил Нифонт Устинович...

– Стало быть, вы не знали? – все же уточнил он.

– Не знала. Мой муж редко советовался со мной, да и с другими людьми тоже. Скрывать не буду, меня удивило упоминание в завещании этого молодого человека, но не более. Кстати, Шаров мне показался человеком неглупым, однако не совсем воспитанным.

– Что вы имеете в виду? – спросил Зыбин, выгребая ложечкой из розетки остатки варенья.

– Он вел себя несколько вольно. Все же из мещан, попал в чужой и приличный дом, а не соизволил вести себя скромнее. Гулял здесь, будто это его дом. Потом, когда огласили завещание, надулся. Думаю, он был недоволен той суммой, которую оставил ему мой муж.

– Что же, он большего желал? – изумился Зыбин.

– Полагаю, да. А на чем основан его расчет... я, простите, не знаю.

Виссарион Фомич опустил уголки губ, что выдавало его крайнее недоумение. Так ведь действительно – загадка с загадками.

– А кто зачитывал завещание? – полюбопытствовал.

– Господин Сытников.

– Благодарствую, сударыня, – утирая рот салфеткой, произнес он. – Пироги у вас знатные. Уж не гневайтесь за мое вторжение, служба обязывает. Мое почтение, сударыня.

– Прощайте, Виссарион Фомич, – встала она.

10

На стол Артем кинул фотографии, и надо было видеть его самодовольную физиономию. Каскадер снимки в руки не взял, лишь повертел головой, разглядывая товар. Тем временем Артем развалился на стуле, заказал пива. Поскольку Каскадер ни тпру ни му, он небрежно пододвинул фотографии ближе к нему со словами:

– Внимательно посмотри. Прошлого года выпуска, то есть прямо с конвейера сошла, аж блестит новьем. Беленькая, как снегурочка.

– Чья? – Указал глазами на снимки Каскадер.

– Какая разница?

– Огромная, – был краток Каскадер.

Его дотошность объяснима: если машина принадлежит большой шишке, то на ее поиски кинут чуть ли не армию с авиацией. И найдут. Когда хотят, всегда находят, – наверное, так думал Каскадер.

– Слушай, – придвинул к нему свой стул Артем, – я не знаю, чья она. Есть товар, скажи прямо: берешь или не берешь?

– Хочешь сказать, ты угнал тачку, при том не поинтересовался, чья она?

– Кто докажет, что я угнал? – схитрил Артем. Между прочим, действенно – выставляться невинной овцой и в то же время не давать конкретного ответа. Топорный прием, конечно, но этих граждан убеждает наглость, потому как они сами сделаны топором. – Кто видел, как я угонял? Ты? Так вот, Каскадер, тачка досталась мне по случаю, к примеру, в карты выиграл, или за долги забрал – это никого не касается. Я хочу ее сбыть, прошу полцены – все. Решай по-быстрому: нет – так нет, другому сосватаю. Мне бабки нужны срочно.

– Что ж сразу к этому другому не обратился?

– Слушай, Каскадер, я не лох, справки навел. Сказали, такие сделки надежней с тобой обделывать.

Видимо, Артем убедил его, потому что Каскадер взял снимки, просмотрел их. А машинка просто игрушечка, как тут не соблазниться? И соблазнился:

– Где сейчас твоя снегурочка?

– В надежном месте. Куда скажешь, туда доставлю.

– Пригони ее на Дагестанскую, это за железнодорожным вокзалом...

– Знаю.

– Буду ждать у магазина «Три поросенка». Часа хватит?

– С головой. Но учти, Каскадер, если меня надумал кинуть, или чего хуже сделать, то тебя сдаст ментам мой дружбан, для него мною конвертик оставлен к камере хранения. Это я так, на всякий случай, чтоб у нас с тобой все тип-топ было.

Каскадер не оскорбился, потому что недоверие между малознакомыми людьми в этой среде вещь естественная, он лишь сказал:

– Через час.

Артем вышел из клуба, запрыгнул в машину, но, только отъехав и проверив, нет ли хвоста, позвонил Киму Денисовичу:

– В половине двенадцатого на Дагестанской у «Трех поросят».

Приятель Кима Денисовича согласился помочь. Когда-то он купил здание бывшего Дома пионеров, требующее капитальной реконструкции и расположенное в людном месте, но имел право использовать его только по назначению. Тогда еще можно было спасти здание, но кому нужен Дом пионеров, или что-то другое в том же роде? Приятель выжидал. Наконец настал миг, когда делай что хочешь, раз ты владелец, но здание окончательно пришло в негодность, остались одни стены, да и то не ахти какие. Он решил продать стены хотя бы строительной фирме, а никто не покупал их из-за непомерно высокой цены.

Приманку, то есть автомобиль, поставили в полуразвалившемся гараже на территории бывшего Дома пионеров. Это сделали на тот случай, если вдруг Каскадеру, не желающему попасть в ловушку, придет в голову, что продавца подсунули менты и он пошлет за ним своего наблюдателя. Место по меркам воров отличное: в центре города, запущенное, уж сюда ни одна ищейка носа не сунет, потому что не догадается. Для Каскадера данный укромный уголок должен стать звеном в доказательстве «чистого» дела, ведь только истинно осторожный человек сообразит спрятать машину на виду у всех. Второе: до свидания у «Трех поросят» Артем не встретится ни с одним человеком, что тоже расслабит Каскадера.

Артем прямиком помчался к бывшему Дому пионеров, навесной замок на ободранных узорчатых воротах открыл своим ключом, при том озирался, как последний вор. В гараже выждал время, чтоб прибыть точно в назначенный час.

Остановился, не доезжая до магазина, где не было ни фонаря, ни огонька. Вышел из машины и дошел до «Трех поросят», поискал глазами Каскадера – не нашел. Закурил. Старательно играл, будто нервничает: ходил взад-вперед, смотрел в разные стороны, подносил к глазам руку с часами. Через десять минут около магазина остановилось такси, из машины вышел Каскадер.

– Ты опоздал, – упрекнул его Артем.

– Ну и что? – пожал тот плечами, не извинившись, но хотя бы объяснил причину: – В клубе задержали. Где твоя снегурочка?

– Идем.

Автомобиль впечатлил Каскадера, он провел по нему рукой в перчатке, как по телу чужой жены, заглянул в салон, закивал:

– Неплохая девочка. Поехали, дорогу покажу.

Артем про себя хихикнул: как бы Каскадер ни перестраховывался, а Денисович с ребятами будут знать, где машина, даже если в салоне водитель с пассажиром немыми станут. Он забрался на место водителя, начал колдовать с проводками.

– Так она без ключей? – разочаровался Каскадер.

– Потерял. Цену не сбивай, я в курсе, что почем.

– Я свои проценты с тебя получу.

– И с барыги, так? – хохотнул Артем.

– Это мой бизнес, – поставил точку на теме Каскадер.

Район новостроек, где строительные фирмы возводили многоэтажные дома улучшенной планировки, отличался хаотичной разбросанностью. Места здесь – есть где разгуляться. Хватали землю все кому не лень, отсюда – никакой строгой планировки, натыкано построек то тут то там. Посередине района образовался пустырь, но его уже захватили, обнесли щитами, создав жителям без автомобилей массу неудобств, им теперь приходилось обходить это пространство пешком по бездорожью. Справа от пустыря советские многоэтажки, слева – современные дома с магазинами и всевозможными бытовыми услугами, впереди коттеджи для богатых, сзади вообще нечто типа бомжатника.

Приехали туда, где бомжатник. Какие-то гаражи, мастерские, заброшенные строения, свалки железа и бетонных плит, горы мусора. Подъехали к паршивенькой автомойке, лично Артем здесь не помыл бы даже потрепанную «копейку». Ко всему прочему, автомойка – вряд ли та точка, где «причесывают» краденые автомобили. Каскадер открыл дверцу:

– Пойду приглашу на смотрины.

– Иди. Я мотор не глушу, почувствую ловушку, дам деру, – предупредил Артем. – Бабки здесь заберу, заходить никуда не буду.

Каскадер постучался, его впустили.

А ночь... как в деревне, в которой отключили электричество, оставив гореть редкие фонарики, чтоб у жителей был примерный ориентир, куда надо идти. Тишина мертвая.

Вышел Каскадер с мужчиной, который обошел «Лексус», открыл дверцу со стороны водителя и сказал Артему:

– Лимон.

– Мне, – тут же начал торговлю Артем.

– Я загоню ее за лимон, значит, тебе половина.

– Офонарел? – возмутился Артем. – Внедорожник новый...

– Без документов, так? – начал перечислять недостатки товарищ Каскадера. – Без ключей. И наверняка в угоне. Над ней предстоит поработать, изменить так, чтоб производитель не узнал, сделать документы и ключи, вывезти из города, а это затраты и риск.

– Погоди...

Артем приводил доводы в свою пользу, тем самым тянул время, выторговал сто пятьдесят тысяч, ударили по рукам. Приятель Каскадера двинул на автомойку за деньгами, пробыл там минут пять, вышел с пакетом... Артем спрыгнул на землю...

В этот момент налетели, как хищные птицы, вооруженные люди. Приятеля Каскадера затолкали назад, ворвались на автомойку. Двое кинулись на остолбеневшего Каскадера, повалили на заснеженную землю.

Одного Артем схватил за шиворот и отбросил в сторону, тот отлетел и затих. Второго свалил ударом кулака в лицо, схватил безвольного Каскадера и запихнул в джип. Быстро запрыгнул на место водителя и газанул. За ними рванула милицейская машина.

Погоня! Артем здорово от нее удирал, не жалея бензина, между тем поинтересовался:

– Каскадер! Каскадер, мать твою! Жив?

– Жив... – промямлил сообщник.

– Вот и хорошо, – процедил Артем.

– Догонят, – проблеял Каскадер.

– На своей колымаге? Никогда!

Он выбирал улицы, где горожане лишь мечтали об асфальте, машина подпрыгивала на ухабах, но что ей сделается, когда ее предназначение – летать, а не ездить. Такого преимущества не имеют легковые милицейские автомобили, поэтому неудивительно, что преследователи отстали.

Артем выехал за город, остановил машину, мотор не глушил. Он обошел нос, открыл дверцу и грубо вытащил Каскадера. Схватив его за грудки и прижав к боку внедорожника, злобно прошипел ему в лицо:

– Ну, гад, я тебя урою! Ты ментов навел, ты?

– С ума сошел...

– Я эту тачку пас два месяца, два! – тряс его Артем, а сам думал, не слишком ли старается, а то нечаянно кончит хлюпика. – Я к тебе, как к человеку, а ты... меня... ментам...

– Не я! – заорал Каскадер, чувствуя, что если не охладит психопата, то ему будет каюк. – Загребли-то не тебя! А моих людей! Зачем мне терять своих? Сам подумай... Отпусти!.. Дышать нечем...

Артем сжалился над ним, убрал руки. Но как же он страшен был в своем отчаянии! И ходил, и рычал, и размахивал руками:

– Что делать, что? Мне кранты! Вот связался!

Короче, Каскадер не посмел бросить ему ответное обвинение: мол, не ты ли сам ментов привел? Мысленно он, конечно, просчитывал такой вариант, вычислял, каким образом Артем мог сообщить милиции, где они припаркуются. Но современными технологиями Каскадер не увлекался, лишь теми новшествами, которые необходимы в быту, особым умом тоже не блистал, посему уличающих фактов не нашел.

– Залечь на дно надо, – подсказал выход.

– На дно?

– Да, временно. Не думаю, что нас запомнили в лицо те два... что меня скрутили. Утихнет буря, можно будет вылезти.

– Залезай! – решительно скомандовал Артем, открыв дверцу.

– А куда мы?..

– На дно. Я тебя, друг ты мой, не отпущу, так и знай. Если меня повяжут, то и тебя. Лезь, я сказал!

От кофе у нее сердце тарахтело. В сущности, пить его необязательно, когда вдохновение, можно сказать, сидит рядом. Да, спать не хотелось, просто кофе – это ритуал, непременный атрибут умственной работы, помогающий сконцентрироваться и отобрать из огромного объема мыслей, важные. Кофе заполняет паузу, если вдруг наступает минута невесомости, когда ищешь поворот в сюжете, или не знаешь, какой фразой начать главу. Это и маленькая награда в миг удачи, если перечитанное нравится самой, когда хочется сказать себе: недурственно. У кого-то все эти функции выполняет сигарета, у Софии – кофе.

Борька ни разу не позвонил, значит, действительно погряз в хлопотах. Впрочем, о нем она вспомнила только у папы, сейчас не до того...

Она писала

Анфиса помогала Марго раздеться, щебеча:

– Ой, ну и важен же господин трагик, барыня. Я стою, читаю, а он положил ногу на ногу, болтает ею и в потолок глядит. А потом как рявкнет басом: стой! Я и обомлела вся. И про фразы мне чего-то толковал, а чего... не поняла я. А водки выпил, почитай, весь графин.

– Ты довольна?

– Уж не знаю, барыня. Меня смущение брало, себя не помню. Они ж знаменитые, а я...

– Ты это брось, – строго сказала Марго. – Раз надумала в актерки податься, то уж стеснение забудь. Или ты передумала?

– Что вы, барыня, я не передумала. Да только господин трагик как посмотрит на меня, аж сердце в пятки уходит. Но я справлюсь, слово даю.

Вошел Николай Андреевич в длинном шлафроке, кинул на комод газеты и махнул горничной, дескать, ступай. Та убрала вещи барыни и выскользнула из спальни. Николай Андреевич присел в кресло, намереваясь поговорить с женой, да зная вспыльчивый характер Марго, думал, как начать.

– Как провела день? – начал издалека.

– В хлопотах, – сказала она, натирая руки кремом. – У княгини Дворской родился сын, ездила поздравить ее. Потом у графини Шембек кофе пили. Я заехала за Вики Галицкой, но она сказалась больной.

– А что за новая идея с господином артистом?

– Но я же тебе говорила! – повернулась она к мужу. – Он дает уроки Анфисе, она мечтает пойти в актрисы.

– Дурацкая причуда, – высказался он не то о горничной, не то о самой Марго.

– Каковы б ни были причуды, каждый имеет на них право, – не хотела ссориться Марго, хотя настроение мужа угадала. – Анфиса талантлива, не попробовать свой талант на сцене – это вызов самому господу.

– Твоя Анфиса деревенская девчонка, глупая, сама не понимает, что делает, а ты ей потакаешь. Актерка! – презрительно бросил он. – Лицедеи все развратники и пьяницы.

– Но это ее выбор. Дорогой, ты, кажется, забыл: Анфиса не крепостная. И она ничуть не глупее многих дам, которых ты уважаешь, а они этого не заслуживают.

– Либеральность, Марго, хороша в меру. Ладно, оставим горничную. А кресло? Что за блажь?

– Я сделала Виссариону Фомичу подарок, – ложась в постель, устало проговорила Марго. – Кресло ему понравилось. Он был доволен и забавен.

– Еще бы не понравиться! Кресло-то немалой стоимости, – проворчал Ростовцев. – Оно из набора, Марго. У нас было двенадцать таких кресел...

– Теперь будет одиннадцать, – сонно пробормотала она и зевнула. – На них все равно почти никто не сидит. Тебе жалко?

– Разумеется, жалко, – ложась рядом с женой, признался он. – Ты расточительна. Отвезла бы ему старое какое, ненужное. Но ты выбрала лучшее кресло в доме, которое и не для сиденья вовсе предназначено. Оно являлось украшением. Я заказывал мебель по каталогу в Петербурге, а туда ее привезли из Амстердама. Марго, ты обязана считаться со мной. Слышишь меня?

Она не слышала, потому что спала. Да, спала, а не притворялась, иначе не избежал бы Николай Андреевич сцены. Он запрокинул руки за голову, рассматривал потолок и вздыхал. Николай Андреевич любил Марго, но и у любви есть границы, свои пределы с возможностями. Жена слишком неуемная, жаждущая от жизни интересных событий, норовила поступать и думать по-своему. А всякая мелочь, которую другая и вниманием не одарит, вызывала в ней то несоизмеримый восторг, то полное уныние. Одним словом, непредсказуема. Он пока не затронул тему странной дружбы жены с Зыбиным. Ему уж донесли, что Марго часто заходит к начальнику следственных дел, подолгу пропадает у него, а это нехорошо. Разумеется, Николай Андреевич не подумал о жене дурно, но все равно нехорошо полицию навещать, не для дамы это. Он тихо произнес:

– Когда ж ты успокоишься, Марго? Я устал.

Казарский оделся потеплее и попроще, чтоб обмануть ту, которая ему сказала «нет». Досада состояла в том, что была б это пристойная женщина, отказ не задел бы его так сильно, ударив по самолюбию. Нет – ну и нет, будет другая. Но отказала гулящая, уличная девка, бесправная дрянь. Как она посмела? А главный вопрос его мучил, когда немного удавалось унять ярость, – почему она отказала? Причина-то должна быть. И раз отказала один раз, то и второй наверняка откажет. И Казарский придумал уловку.

Понаслышке зная, что Камелия не брезгует иногда и простым сословием, он купил соответствующую одежду. А чтоб она его не узнала, намотал на шею шарф, при встрече с ней Казарский собрался прятать в нем нижнюю часть лица, у своего дворника позаимствовал кепку. Посмотрев в зеркало, остался доволен: ни дать ни взять марсельский докер. В таком виде Казарский вышел глубокой ночью на улицы города, не забыв прихватить револьвер. Планы вынашивал коварные: Камелия не любит свет, он приведет эту девку во флигель собственного дома, где на деле испытает ее, после зажжет свет и посмотрит, почему она прячется. Сунув руки в глубокие карманы полупальто, Казарский, стараясь держаться в тени, шел по улицам.

Моросящий дождик снизил настроение, ведь Камелия вряд ли выйдет в эдакую ненастную погоду. Но слишком трудно было отказаться от затеи, ко всему прочему неплохо помечтать на пустых улицах, совершенствуя план, – сама ночь помогала упоительным покоем. Часа два побродив, изрядно замерзнув, он завернул в известное заведение (не пропадать же мужской силе), спросил Стешу.

– Лоло! – позвала мадам Иветта, отодвинув портьеру, отделявшую салон от комнат. – Тебя спрашивают.

Стешка появилась в своем вульгарном наряде, при виде Казарского прищурила порочные глаза, ее ротик расплылся в улыбке счастья:

– Сладкий мой... – Взяв за руку Казарского, она потянула его к лестнице. – Идем. Не чаяла еще разок тебя увидеть, барин.

– А ты сегодня не пошла Камелией работать?

Стешка повернулась к нему, облокотившись о перила:

– Нешто я дура в эдакую погоду выходить? Нам простывать нельзя, мадам Матрена съест. А ты, барин, чего так обрядился? Стесняешься к нам заходить? А ты не стесняйся. – Она шагнула к нему, обхватила пухлыми руками шею. – Все сюда ходят. И женатые, и не женатые, богатые и не шибко. Без нас нельзя, потому как мы понимаем любовную грамоту, а жёны – нет. И обласкаем, и послушаем, и пожалеем. Особливо таким, как ты, барин, все удовольствия доставим с огромаднейшим нашим желанием.

Она припала губами к его губам в сладострастном поцелуе, казалось, не играла заученную роль, а на самом деле была рада ему. В ее покоях так же пахло дешевизной, а Стешка на этот раз проявила практичность:

– Три рубля, барин.

– Дам пять, – усмехнулся он, раздеваясь.

– Коли два часа желаешь, то... шесть.

– А не много ли? Заведение дешевое.

– Да я туточки самая дорогая! Не веришь? Ну, ладно, правду скажу. От мадам Матрены... то есть Иветты, чтоб ей сдохнуть, маленько утаиваю. Накоплю и свое заведение открою. Слушай, барин, ты б поспособствовал мне в хорошее заведение устроиться, а?

– Да нет у меня связей таких, – рассмеялся Казарский.

– Неужто ты по дешевым борделям ходишь? – распахнула Стеша глаза во всю ширь. – Вот уж не сказала б!

– Крайне редко, Стеша. В свете немало дам, которым нужна любовь. А вчера ты представлялась Камелией? Расскажи, что было.

– А ничего не было. Полночи проходила, всего одного подцепила, привела сюда. А мадам Матрена пощечин надавала, не пускает на улицу, змея. Знаешь... – в чем мать родила присела на кровать Стеша. – Тут один расспрашивал про Камелию. Пискунов – препротивная харя.

– Кто такой Пискунов? – заинтересовался Казарский.

– В полиции служит. Думаю, ента Камелия натворила чего-то, оттого ее полиция и ищет.

– А что он еще рассказывал?

– Просто спрашивал у мадам, а до ентого ушел с Коко. Да только у коровы Коко без пользы чего-либо вызнавать, барин. Дура она. Интереса ни к чему не проявляет. Да я и расспрашивала ее про Пискунова. Нынче меня сомнение берет: выходить на улицу Камелией аль нет. Ежели она чего натворила, так меня к ответу могут призвать, а?

– Что ж она натворила? – озадачился Казарский.

– Вот и я думаю: что? – И вновь Стешка расплылась в белозубой улыбке. – Ой, барин, до чего ж ты хорош. Я б с тобой задарма... да нельзя, мадам прибьет.

Стоило ей войти, Елагин без просьб уменьшил фитилек до точки, но чуть большей, чем в прошлый раз. В минуты ожидания Афанасий Емельянович переосмысливал текущий день, вернее, себя в нем. Не только его жизнь разделилась надвое – до встречи с ней и после, – но и время суток, хотя их поделила сама природа на день и ночь. Раздел внутри Елагина был куда сильнее, а границы отчетливей: он тоже разделился на день и ночь. Днем он не понимал себя, избегал глаз жены, стыдился обмана, потому стремился убежать из дому. Но приятные воспоминания были сильнее вины и мук совести. Да и дело-то в другом: днем он решал, как ему быть дальше, почему привязанность к ночной женщине растет, что это такое, есть ли из этого выход, не стоит ли закончить все разом? Ближе к ночи в нем происходил переворот, он жаждал новой встречи с нею, открывая в себе такое, отчего днем кидало в дрожь. А открытие состояло в том, что он готов пожертвовать ради нее репутацией, состоянием, даже семьей. И неважно, кто она, откуда, красива или нет. Не важна темнота, окружающая ее, таинственность. А важен час присутствия, когда меняется смысл и многое из обыденности становится ненужным.

Она пришла, несмотря на непогоду. Пришла в другом наряде, а не в красной юбке и синем жакете, правда, шляпа с вуалью были те же. Елагин подошел к ней близко, так стояли они долго, пока она не спросила:

– Вы ждали меня?

– Отчего спрашиваете? – Афанасий Емельянович сильно сжал ее плечи. – Ждал. И буду ждать.

– Вы очень странный человек.

– Чем же?

– Вы одиноки? – задала она встречный вопрос.

– Нет, я не одинок.

– Тогда почему приходите сюда? Почему ждете меня?

– Потому что вы... вы...

Елагину не хватило слов, могущих выразить то, что приходило к нему всякий раз при ее появлении в этой комнате. Он заменил слова долгим поцелуем, и в этот миг, а не раньше, понял, чего хочет: чтоб так было всегда, и вся она принадлежала только ему одному. И выход-то есть! Елагин оторвался от ее губ:

– Сударыня, хочу предложить вам... Я куплю для вас дом, выезд, найму слуг. Вы ни в чем не будете нуждаться...

– Хотите посадить меня в клетку?

– Не хочу делить вас с другими.

Теперь дело за ней. Разве его предложение хуже улицы? Он ждал, что она решит, не теряя надежды. Прижавшись к нему, она сказала:

– Я подумаю.

– Подумайте и соглашайтесь, – тоже шепотом произнес он, скользя ладонями по плечам, спине, рукам женщины, которая так многое в нем изменила.

Завтрак был поздним. Еще засветло Афанасий Емельянович, едва успев с предосторожностями вернуться после свидания и прилечь на диван в кабинете, вынужден был встать. Приехал посыльный от Галицкого, сообщивший, что пришли баржи. Елагин умчался на реку, проследил за разгрузкой. Удостоверившись, что товар доставлен в целости и перевозится прямиком на склады, он поехал домой.

– Я наскоро, – объявил домашним, садясь за стол.

– Да кто ж наскоро-то завтракает? – всплеснула руками Домна Карповна. – Эдак недолго и хворь подхватить.

– Дел полно, матушка, – весело сказал он, набрасываясь на еду. – Две баржи пришли, третья на подходе. Уж не чаял, что подоспеют, боялся – река вот-вот станет. Пришлось бы весны ждать, или перевозить груз обозами, а это большой убыток, да и опасность велика. Успеть бы за пару дней разгрузить. И в магазины надобно поспеть, там чего-то приказчики воду мутят.

– Ты б одно дело ладил, а не на части рвался, – заворчала Домна Карповна. – Куды ж тут поспеть, когда и то тебе надобно, и это. Дома вон не бываешь, нехорошо, друг мой, нехорошо. Дед твой и отец одной мануфактурой торговали, а не бедствовали.

– Мне мало, – рассмеялся он. – Масштаб люблю.

Афанасий Емельянович взглянул на жену и приумолк. Глафира – образец покорности и кротости, слова лишнего не скажет, не посмотрит косо, а его тоска с нею заела. До недавнего времени он об этом не задумывался, только дома без интереса жил, словно отбывал повинность. Она не поднимала на него глаз, словно чего-то стыдилась или провинилась. А провинился-то он, отчего и стало ему неловко, как всегда бывало неловко днем.

Прислуга на цыпочках обносила блюдами стол, матушка вышколила всех, если б не она – в доме царила б анархия. Глафира и с прислугой управиться не умела, слишком мягка характером. Мягкая, тихая, скромная.

Афанасий Емельянович не стал пить кофе, вышел из-за стола, матушка побежала за ним, путаясь в модных юбках, к которым никак приноровиться не могла. Домна Карповна истинная глава купеческого дома – высока, телом дородна, характером крепка, властолюбива. Счастье единственного сына (дочери-то – отрезанный ломоть) для нее было наиважнейшим делом, но спуску и ему не давала, посему надумала призвать к ответу:

– Постой, Афанасий.

– Недосуг мне, матушка, уж простите.

– Стой, тебе говорят. – Она силком затащила сына в библиотеку, плотно закрыла двери и грозно свела брови. – Ты куды по ночам, паскудник, бегаешь?

– Матушка... – растерялся он. – Я... выкурить сигару...

– Знаю я про енти сигары, – наступала на него Домна Карповна, уперев руки в боки. – Отчего у Глашеньки глаза на мокром месте? Ты почему в спальне не спишь, негодник?

– Матушка! – опомнился он. – Не лезьте...

– Ты это мне, матери?! – еще больше разгневалась она. – К полюбовнице бегаешь, срамник? Ну, Афанасий, узнаю, кто такая – на весь мир осрамлю ее! А тебе... а тебя во как!

И за чуб сына схватила да давай трепать.

– Матушка... Матушка... – отступал он, смеясь. – Да полно вам, прислуга увидит... Выдумки все это ваши... Я допоздна работаю... Матушка!

Домна Карповна отпустила сына, скинула с плеч шаль и принялась ею обмахиваться. Заговорила тише, хотя и с упреком:

– Думаешь, мне не видать, чего с вами творится? Ну, батюшка твой – ладно, никакого воспитания не имел, царство ему небесное. Груб да неласков был, прости ему господи. А ты? Обхождению учился в Англиях да Италиях...

– Я там делопроизводству учился...

– Молчи, когда мать говорит! – прикрикнула она на сына. Походила, остановилась. – Зачем Глашеньку обижаешь? Не рушь семью, Афанасий. Дети у вас, об них думай, а не похоть свою ублажай. Ну, чем, чем она тебе не угодила?

– Всем угодила. – Афанасий Емельянович поцеловал мать в лоб и щеки. – Простите, матушка, я поехал.

Домна Карповна проводила сына, полагая, что он теперь разоблачен, знает свою вину и станет шелковым. Она пришла в столовую, уселась на свое место и, отпивая чай по привычке из блюдца, тайком посматривала на Глашеньку. При муже весь уклад другим был, по старинке. А сын новые порядки завел: и дом, как у господ, и выезд (да не один), и одежда барская. Глашенька тоже ничем барам не уступала: по-французски читала, на фортепьянах играла, красоты писаной. «При такой-то жене явно нечистый Афанасия в оборот взял», – сетовала про себя Домна Карповна. И надумала ворожею на дом пригласить, чтоб порчу сняла, пошептала, беду отвела, а то Глафира с лица вся спала. Но не при Афанасии, он на смех поднимет. Домна Карповна, велев прислуге уйти, сказала, взяв невестку за руку:

– Мы чайку попьем и тотчас к модистке поедем. Закажем тебе платьев всяких разных. Вчерась адресок передали, модистка самая что ни наесть француженка, шьет лишь графиням и княгиням. И нам сошьет, чем мы-то хуже? Аль деньги у нас другие?

– Зачем, матушка? – Глашенька подняла глаза, а Домна Карповна чуть не умерла от жалости к ней. – Афанасий избегает меня, потому что не любит.

И слезинки кап, кап... словно дождь пошел.

– Не любит?! – обомлела свекровь, взявшись рукой за сердце. – Раньше-то отродясь слов таких не слыхивали. Мать с отцом подберут пару, поженят – вот и вся любовь. На смотринах об одном лишь сердце болело: чтоб муж не старый был, да не калека какой. Не любит... Ишь чего удумали! А ты! Не знаешь своего дела бабского? Ты лаской его, лаской... да чтоб он задохся любовью ентой. Бесстыдности поболее... Чего глядишь? Я не полоумная, знаю, чего говорю. Скромность, Глашенька, за порогом спальни оставлять надобно, верь мне. Ладно, собирайся. Накупим нарядов, а остальному по дороге учить тебя, дуру, буду.

Марго не давали покоя мысли о Шарове. Где-то же она его видела, чем-то он ее поразил, потому и запомнила. А припомнить никак не могла. Отбрасывая мысли о Шарове, она занималась текущими делами, ей пришла еще одна удачная, как показалось, идея – научить Анфису игре на рояле. Раз она собралась в актрисы, то непременно должна уметь аккомпанировать себе при пении. Это даст возможность получать прекрасные роли.

– Ой, барыня, а я справлюсь? – испугалась Анфиса.

– Справишься, – заверила Марго с жаром. Если ей в голову приходила идея, отказаться от нее она была не в состоянии. – Я освобожу тебя от некоторых обязанностей по дому.

– Барин рассердятся, – напомнила Анфиса.

– Не беспокойся. Я в долгу перед тобой, ведь ты спасла мне жизнь в усадьбе брата, поэтому помогу стать тебе актрисой. Учить будет мадемуазель Каролина, позови ее ко мне.

Мадемуазель Каролина, гувернантка сына, длинная и сухая англичанка с причудами, не пришла в восторг от новой идеи мадам. Она сморщила длинный нос, пренебрежительно бросив:

– Ви хотеть я учить горничный?

– Да, мадемуазель Каролина, – надменно сказала Марго по-французски. Она недолюбливала гувернантку из-за частых обмороков по любому пустяку и высокомерности. – Постарайтесь научить ее азам как можно скорее. Вы уже начали обучать Митеньку, Анфиса догонит его и перегонит.

Мадемуазель взглянула на горничную и произнесла:

– О!

Недовольна. Но Марго осталась непреклонной:

– Я так хочу! Что вам нужно для занятий с Анфисой?

– Ноты, мадам, – ответила гувернантка по-русски. – Для начинания. Я не покупаль ноты для Митрия Николаевича, я их пишу сам.

– Отлично, – сказала и Марго по-русски. – Я съезжу куплю ноты, заодно они и Митеньке сгодятся.

Англичанка еще раз взглянула на Анфису, но уже через лорнет, и произнесла ту же букву «о», но протяжно, со стоном, будто баржу тянула.

– А как же господин трагик, барыня? – напомнила Анфиса. – Они же вот-вот придут.

– После урока с ним тобой займется мадемуазель.

Марго помчалась в нотный магазин, но перед входом она вдруг задержалась, в ее головке закрутились обрывки виденного ранее. Да, именно на этом месте однажды что-то привлекло ее внимание. Марго осмотрелась...

– Вспомнила! – И понеслась в коляску. – Гони, Капитон, в полицию.

Она влетела к Виссариону Фомичу, как ураган:

– Я вспомнила!

Зыбин пил чай, от крика ее сиятельства вздрогнул, из стакана в подстаканнике чай выплеснулся на стол и выступающий живот, а Марго без приглашения упала на стул, повторив:

– Я все вспомнила!

– Матушка, ну, нельзя же эдак-то! – забрюзжал он, вытирая живот платком. – Напугали, ей богу.

– Прошу прощения, Виссарион Фомич, я очень взволнована, – затараторила она. – Потому что вспомнила, где и когда видела Шарова.

– Ну и где ж вы его видели?

– Я покупала ноты в нотном магазине, что на Суворовской. Когда вышла из магазина, заметила Вики Галицкую в экипаже, а рядом с ней стоял Неверов. В этот магазин мало кто захаживает из знатных фамилий, он почитай на окраине, а я часто заказываю ноты там...

– Шаров-то тут причем? – устал от многословья Зыбин.

– Вот послушайте. У меня создалось впечатление, будто Неверов и Вики о чем-то договаривались, потому избрали малолюдную улицу. Потом Вики уехала, а Неверов запрыгнул в коляску, где его дожидался... Шаров! Они проехали мимо меня, Орест Неверов поздоровался. Тогда я поразилась, ведь Неверов не водит дружбы с людьми не из своего круга. Более того, он презирает их, что всячески подчеркивает при удобном случае.

– Когда это было?

– Накануне похорон Долгополова. Я заехала к Прасковье Ильиничне, а потом отправилась в нотный магазин, погода была вели...

– Так-так-так... – не дослушал Виссарион Фомич. – Стало быть, Неверов знался с Шаровым, а Долгополов не просто был знаком, а и сделал его управляющим имения, завещал ему пять тысяч рублей. Галицкая была любовницей Долгополова, а теперь состоит в отношениях с Неверовым... В круг собираются одни и те же люди.

– Полагаю, это не случайно.

– Да я и сам так полагаю, – отмахнулся он, затем думал некоторое время, после посмотрел на Марго добрее. – Ваше сиятельство, вы не пробовали подружиться с Галицкой?

– Пыталась вчера. Заехала к ней, но лакей сказал, будто она больна.

– Вот, вот, вот! У вас есть повод навестить больную. Ваше сиятельство, мне просто необходимо знать, что за услугу оказал ей Неверов.

– Но она же не скажет мне сразу.

– А вы и завтра поезжайте к ней. И послезавтра, – мурлыкал он, прищурив глаза, как кот, и улыбаясь. – Поговорите с ней о шляпках-булавках, посплетничайте. Вы ведь умны, сударыня, сообразите, как ее доверие завоевать.

Слава богу, признал, что она умна! А то все только губы кривил, будто кислицу ел.

– Я попробую, – тряхнула головой Марго.

– Прямо в сей же час и поезжайте.

Марго не стала медлить, отправилась к Вики. Но как она была довольна! Сломила-таки дундука Зыбина, и теперь он виделся ей премилым.

11

Через день Борька приехал поздно вечером, София чмокнула его в щеку, он крепко сжал ее и на ухо шутливо шепнул:

– У нас не получится, как в том анекдоте: муж пришел домой не вовремя?

Намек она поняла, оттолкнула мужа:

– Борь, ты пошляк.

– Ну, че ты, – захихикал он, идя за ней на кухню. – Я ж пошутил.

– Я не люблю шутки такого рода. И запомни: если захочу тебе изменить, то не дома, чтоб меня не отвлекала обстановка и твой призрак здесь.

– А что, в твоей голове бродят уже такие мысли? В смысле, изменить мне?

– Нет, ты невозможный! Прекрати сейчас же, иначе мы поссоримся! Как мама?

– Нормально. Скучает, потому хандрит. Ну, сердце... давление... упадок сил... Возраст! Я накупил продуктов, оставил ей денег, попросил соседку за ней присматривать.

– Следует чаще навещать ее.

– Чаще? Эдак ты отвыкнешь от мужа.

– О, опять! На ужин сосиски с зеленым горошком. Будешь?

– Сосиски... – скорчил он кислую мину.

– Извини, ты не звонил, я не знала, когда приедешь, поэтому не приготовила утку в апельсинах. У меня много работы.

– А, да... – протянул Борис, помрачнев. – Твоя работа. И как? Не надоело находиться среди тупорылых метов?

Встреча не принесла радости, Борька раздражал, но София не пошла на конфликт, хотя заметила, правда, мягко:

– Не зная людей, ты оскорбляешь их, это непорядочно. Есть будешь?

– Сосиски? Пожалуй, нет. Я в душ и в кровать. Устал чертовски, целый день на ногах, мама плакала, потом дорога... Устал.

София присела на стул, задумалась. Что-то у них пошло не так, ситуация, конечно, не катастрофическая, тем не менее ее хочется исправить. Однако кто и кого должен исправлять? Без сомнения, с точки зрения Борьки, разрушительница домашнего очага – София, с ее точки зрения, он обязан пересмотреть свои взгляды, но не пересмотрит никогда. Тупиковая ситуация. Может быть, это обычный кризис, когда люди слегка устали друг от друга, слегка охладели? Может, все пройдет само собой, как проходит у многих?

Третий день София не видела Артема, разволновалась, ну совсем чуточку. Работа шла так, словно он в ней не участвовал, нет, словно его никогда в этом храме порядка и не было. Попыталась узнать у Вовчика:

– Куда подевался Артем?

– Артем? – переспросил он, вытаращив до зависти чистейшие глаза (они у него на самом деле чисты, как стекло, и до того честные, что не верить нельзя). – Не... не знаю.

Видно же, что врет. Зачем? София двинула к Киму Денисовичу под предлогом уточнить некоторые детали в ее работе, ведь к людям, которых мало знаешь, неловко обращаться. А с кем она неплохо знакома? Только с Кимом Денисовичем и Артемом.

– Кстати, – будто бы между прочим вспомнила София. – Где Артем?

– На задании.

– Понятно, – произнесла она. – А...

– На задании, – упредил он дальнейшие вопросы.

Ким Денисович дал несколько советов, рассказал, к кому следует обращаться в случае необходимости, София кивала, при том находилась далеко. Что за задание, о котором не говорят даже своим сотрудникам? А если так принято? Например, из суеверия, чтоб дело не рухнуло? Папина сестра – актриса драматического театра, так она, если роль упала на пол, садится на нее, где бы ни находилась. Нормальному человеку трудно представить такую картину: пожилая женщина плюхается на мостовую задом, потом ее поднимают три посторонних человека, а она им объясняет: мол, роль упала, это верный признак провала, надо на нее сесть, чтоб не завалить. Суеверие. И все-таки люди ему подвержены, несмотря на образование и статус. К тому же в любом заведении полно тех, кто за худенькую пачку рублей продаст любую информацию. Да, скорей всего, Ким Денисович не говорит о задании Артема не потому, что не доверяет, а потому, что боится утечки. Тогда выходит, задание опасное? Но опасность... это угроза жизни.

Знал бы Каскадер, что охотничий домик, в котором они залегли на так называемое дно, принадлежит ментовке, умер бы на месте. Его смерть Артему была не нужна, а до смерти напугать, истощить и без того тощее тело – святое дело.

На второй день закончились нормальные продукты, остались только крупы и сахар, который тоже уже подходил к концу. В погребе за домиком полно консервов, выпивки, копченостей, но об этом Артем ни слова не сказал Каскадеру, проверил надежность запоров и варил каши на воде, деля скромную трапезу пополам. Запретил звонить.

– Почему? – недоумевал Каскадер.

– Ты че, совсем того? – наехал на него Артем. – Не меня брали, а тебя. Я б, конечно, тоже залетел, просто повезло. И тебе повезло, что я рядом был, помни об этом. Короче, у них твой номер есть. А по номеру найти наше дно ментам – раз плюнуть, понял?

Сам же, естественно, созванивался с Кимом Денисовичем, так выяснил, что задержанные три человека не кололись, у них обнаружили крупную сумму денег, происхождение которых ни один не объяснил. Но! Очень интересный факт: мойка принадлежала... Каскадеру. Следовательно, он не за проценты сводил людей, а полностью держал угонный бизнес.

Нашлась мать третьего убитого, сына опознала, сообщила, что поздним вечером в день убийства он уехал на «Мерседесе», не сказав куда, и не вернулся. В крови убитого обнаружен алкоголь и незначительная доза барбитуратов, хотя мать уверяла, что за рулем он никогда не пил, таблеток тем более, сын отличался отменным здоровьем. При себе он имел: дорогие часы в золотом корпусе, печатку с бриллиантом, мобильный телефон, золотую цепь с крестом, золотой браслет в виде цепочки с крупными звеньями, деньги – само собой, сумма матери не известна. На вопрос, пользовался ли он услугами доступных девиц, мама замахала руками: что вы, никогда, он порядочный и чистоплотный мальчик. Итак, снова автомобиль, удар нанесен снизу и предположительно заточкой, снова та же рука. Ошибка исключалась, действует одно и то же лицо, но куда это лицо девает автомобили?

Шел третий день добровольного затворничества, на завтрак каша, на обед каша. И на ужин была каша, вечером иной еды не предвидилось. Каскадер, возя ложкой по тарелке, с чувством отвращения произнес:

– Хоть бы сливочным маслом сдобрить эту размазню.

– Где я его тебе возьму? – поедая без аппетита кашу, сказал Артем. – Слушай, ты сидел? В тюрьме, я имею в виду.

– Бог миловал.

– При чем тут бог и ты? – хмыкнул Артем. – Я тоже не сидел, но парни, что там побывали, говорили, кормят за колючей проволокой еще хуже. И ничего, все жрут, аж миски вылизывают. И ты привыкнешь.

Каскадер кинул ложку:

– Не могу больше. Ласты склеим с такой жратвой.

– Ты ж сам говорил: утихнет буря, можно будет выползти.

– Как мы будем знать, что буря утихла, если даже позвонить не можем?

Артем думал, поедая кашу, наконец, поднял глаза:

– Есть выход. Только у меня условие...

– Какое?

– Мою снегурочку ты пристраиваешь, я получаю бабки, и разбегаемся в разные стороны. Дальше выживаем, кто как сумеет.

– Куда ее пристроишь? – проворчал Каскадер.

– Мне-то лапшу на уши не вешай. На мойке машины не причесывают до неузнаваемости, это делают в оборудованной мастерской.

– Ты не глуп, – подметил Каскадер. Это качество Артема ему явно не нравилось.

– Был бы дураком, давно залетел бы на нары. Где мастерская? Туда отвезем снегурочку.

– Если взяли мойку, то и мастерская...

– А мы проверим. – Видя колебания Каскадера, Артем предупредил: – Я тебя просто так не отпущу, ты теперь мой должник, обязан избавить меня от снегурочки.

– И как мы проверим?

– Ночи дождись.

Вдали мерцал огнями город, Артем остановился посреди поля:

– Звони, Каскадер.

– Лучше с твоей трубы позвоним...

– На, смотри, – сунул ему под нос «мертвую» мобилу Артем, между прочим, взятую именно на этот случай. – Разрядилась давно.

– Ее можно подзарядить прямо в машине...

– Чем? Пальцем? Зарядное устройство я не прихватил, уж извини. Не думал, что в бега ударюсь. Да не бойся, чудак, я ж специально тебя сюда привез, пусть ищут в чистом поле.

– А мои переговоры прослушиваются, – выставил контрдовод Каскадер.

– Говори так, чтоб только ты и мастер понимали. Желательно сегодня ночью все обтяпать. Ты хоть домой ему позвонишь?

Каскадер одарил его красноречивым взглядом: мол, не на точку же, некоторое время обдумывал, как сказать коротко и ясно, набрал номер:

– Алло, Жора, у меня батарея сдыхает, говорим быстро. Как там у нас, тихо?.. Сегодня будь на месте, примешь арбу... Это срочно, я сказал!.. Через час...

– Ты! – толкнул его Артем. – Какой час? Только двенадцать будет, еще народ гуляет.

– А когда?

– Глубокой ночью. На три часа назначай.

– В три, – сказал Каскадер, опустил трубу, вздохнул, глядя на нее. – Теперь у нас вообще нет связи, батарея сдохла.

– Поехали отсюда, а то вдруг менты притащатся.

В кабинет заглянул Борька:

– Ты помнишь, что у тебя еще муж есть?

– А? – очнулась София. Смысл сказанного до нее дошел с опозданием, она ответила тоном, на который Борька обычно обижался: – Только не сегодня, у меня много работы.

– Какая работа? У тебя монитор в спящем режиме.

– Ну и что? – София нажала на клавишу, появилась страница с текстом. – Он больше не спит. Боря, иди...

– Ты какая-то не такая сегодня. Рассеянная... расстроенная...

– Вот еще новости, – пожала она плечами. – Просто у меня затруднения, а время идет...

– В ментовке не надо работать, – разозлился Борис. – Тогда хватит времени и на романы и на мужа.

Хлопнул дверью. Это впервые – не поплелась по приказу в постель, но сегодня противно притворяться. Стоп! Значит, остальное время она притворяется? А разве нет? Угождает, сглаживает острые углы и... врет. Врет уже потому, что живет так, как ей не нравится, при этом умудряется убедить себя и людей: у меня все прекрасно, нет, великолепно, я всем довольна.

– Все, все, все, – тихо гипнотизировала себя София. – Негатив к черту, иначе додумаюсь до революционных перемен. Так, что я тут написала...

Есть куда окунуться и забыть настоящее – монитор, клавиатура и роман. Это немало. София тряхнула головой и...

Продолжила свою историю

Ну и скверная же рожа у господина нотариуса: истинно таракан – со впалыми щеками, торчащими усами и выпученными глазами.

– Чем могу помочь? – спросил он, не удивившись Зыбину.

– Речь пойдет о завещании Долгополова, – сказал, усаживаясь, Виссарион Фомич. – Покажите-ка мне актовую книгу.

Сытников молча прошел к полкам, взял большой том и вернулся на место. Он листал недолго, вскоре, привстав с места и ткнув пальцем в абзац, протянул книгу Зыбину. Виссарион Фомич внимательно прочел скупые строчки, несказанно удивился:

– Он что же, недавно написал завещание?

– Переписал-с, – уточнил Сытников. – Господин Долгополов пожаловал ко мне более трех месяцев тому назад с целью внести в завещание некоторые изменения.

– Что за изменения?

– Изменений как таковых не было, господин Долгополов лишь внес еще одно имя...

– Юлиана Шарова?

– Именно-с.

– А кто такой этот Шаров? Почему Долгополов оставил ему весьма приличную сумму?

– Господин Долгополов не объяснял своего решения.

Огорченный Виссарион Фомич опустил углы губ, отчего нижняя губа стала втрое толще. Теперь он производил впечатление глубоко обиженного человека. Сытников растерялся, обидеть такого уважаемого человека он никак не мог, а что тому показалось – не представлял, потому с величайшим участием спросил:

– Чем еще я могу быть вам полезен?

– Да ничем, – буркнул Зыбин. – Мне надобны люди, знававшие Шарова...

– Ну, это не беда. Маменька Шарова, надеюсь, вам подойдет.

– Маменька? – оживился Виссарион Фомич. – Голубчик, что ж вы молчали?! Маменька непременно подойдет. Вы ее знаете?

– Не знаю-с, но видал. Она присутствовала при составлении нового завещания, а я, Виссарион Фомич, вношу в картотеку всех, кого упоминают, чтоб потом, ежели завещатель помрет, отыскать без трудностей. – Он прошел к застекленному шкапу, достал тетрадь, полистал. – Иной раз родственники не торопятся известить наследников об умершем, а у меня на каждый год тетрадка заведена... Так-с... Долгополов... Вот: Шаров Юлиан Нифонтович проживает с маменькой мещанкой Шаровой Фелицатой Спиридоновной на Второй Литейной улице в доме под номером девять.

– Как-как? – словно попугай, склонил голову на бок, Зыбин.

– На Второй Литейной... – хотел повторить адрес Сытников.

– Нет-нет, – оборвал его Виссарион Фомич. – Юлиан... как?

– Нифонтович.

– Благодарю вас. – Зыбин встал, опираясь рукой о стол. – Вы знаете свое дело, о чем я непременно доложу вашему начальству.

Сытников с достоинством поклонился:

– Всегда рад помочь следствию.

Чтоб Марго второй раз не удалось попасть к Галицкой – такого никому не приснится. Она попросту обошла лакея, раздеваясь, спросила горничную, где мадам, та почему-то шепотом сказала:

– У себя-с. Плачут. Я провожу вас.

Как вовремя Марго приехала! Слезы – отличный повод к задушевности. Вики лежала в пеньюаре на кровати и на вторжение Марго даже не прореагировала, а гостья, приближаясь, щебетала, будто не заметив ее состояния:

– Вики, голубушка, у вас ужасный лакей, неучтивый. Куда это годится – не пускать проведать больную? – Тут она сделала маленькую паузу, склонившись к ней. – Что с вами? Вы плачете? Я, кажется, действительно не вовремя... Простите меня.

– Пустое, Маргарита Аристарховна, – вымолвила Вики. По голосу стало ясно, что она долго рыдала. – Я рада вам.

При этом осталась лежать спиной к гостье, чего не сделает даже самый невоспитанный человек. Марго соображала быстро: Вики не просто уткнулась носом в полушку, а не хочет, чтоб гостья что-то увидела. Тогда она присела на кровать, положила ладонь на плечо Вики и мягко спросила:

– Могу ли я чем-нибудь помочь? – И как это часто бывает, участливое слово вызвало новый поток слез. Марго легонько поворачивала Вики. – Ну же, дорогая, будет вам. Нет ничего на свете, чего нельзя уладить, и вы можете рассчитывать на меня... Ах, боже мой!

Сбоку лица Вики она увидела кровоподтек, а глаза ее были опухшими от слез и невероятно красными. Галицкая вновь отвернулась, она вздрагивала, явно рыдая, но бесшумно.

– Мирон Сергеевич дурно обращается с вами? – произнесла Марго скорее утвердительно, чем вопросительно. – Не бойтесь, об этом никто не узнает.

Собственно, для нее последствия ссоры с рукоприкладством не были новостью, тем не менее Марго не ожидала, что Галицкий способен не только быть грубым и жестоким, но и приложить к оплеухе мужскую силу. Очевидно, повод он получил весомый, Марго решила выведать, из-за чего взбесился муж Вики. Для этого хороши все средства, к примеру, жалость, которая имеет свойство вызывать в глупых людях откровенность, потому что, прежде всего, им самим себя жалко.

– Бедная моя... – погладила ее по спине Марго. – Теперь я понимаю, почему вы сказались больной. Но как это не похоже на Мирона Сергеевича!

– Вы не знаете, что это за человек, – с жаром заговорила Вики, Марго не ошиблась в ней. – Он тиран. Деспот. Двулик, как Янус. Он разорвал мое новое платье, варвар.

– Но ведь без причин Мирон Сергеевич не сделал бы этого, – осторожно сказала Марго.

– Причины в нем, – взвилась Вики, – только в нем. Он скучен, груб, занимается... купечеством! Мне стыдно...

– И все же, Вики, он не потому вас избил, что вам стыдно за него.

– Меня оклеветали. Прислали мужу записку и приписали связь...

– С Неверовым?

– Откуда вы знаете? – села на постели Вики.

– Достаточно посмотреть на вас, когда вы находитесь в его обществе, вы не умеете скрывать чувств, – с состраданием сказала Марго.

– Стало быть, все знают...

Марго стало жаль глупенькую Галицкую, она просто обязана была предупредить ее:

– Вики, умоляю, выслушайте меня, хотя я не имею права вмешиваться. Неверов дурной человек...

– Неправда.

О, как все далеко зашло! Вики заступила за черту и не отдавала отчета своим поступкам, не умела оценить по достоинству мнимых поклонников.

– Это правда, – вздохнула Марго. – Вспомните, что было до вас. Неверов всех женщин, которые доверились ему, предал. Подумайте, что с вами будет, Мирон Сергеевич не простит вам.

– Я уйду от него, – с вызовом бросила Вики.

– К Неверову? – ужаснулась Марго. – Не делайте этого. И если у него есть компрометирующие вас записки, то заберите их. Любым способом. Сначала послушайтесь моего совета, а потом, когда будете защищены от его подлости, принимайте решение. Не раньше! Иначе... он осмеет вас, а муж закроет для вас двери дома. Вы очутитесь на улице.

– Хорошо, я послушаюсь вас.

Вики как-то странно съежилась, словно думала о чем-то неприятном для нее. Кажется, Марго достучалась до Галицкой, и та чем-то напугана.

– У Неверова есть доказательства вашей неверности? – догадалась Марго, что встревожило Вики.

– Нет-нет, – солгала та. Марго почувствовала ложь.

И как ни старалась она выведать у Вики, что заполучил Неверов, Галицкая молчала. Ну, что он мог иметь? Любовные письма к нему. Но услуга... Какую оказал услугу Неверов Галицкой?

Марго поехала в участок, Зыбина там не было, впрочем, она ничем бы его не порадовала.

Предварительно он справился о ней у соседей, которые, как выяснилось, не любили Шаровых. Фелицата Шарова переехала в доходный дом лет пятнадцать тому назад, представившись всем вдовой отставного прапорщика. Соседи замечали за мамашей и сыном нечестность – займут деньги, а потом жди долга сто лет. И лгуны оба, и скандалисты, и первейшие сплетники, к тому же мамаша к чужим мужьям благоволила. Нелестные отзывы.

Фелицата Спиридоновна, женщина еще хоть куда, встретила Виссариона Фомича в траурном платье и чепце, а также со скорбным лицом. М-да, горе великое у женщины, Зыбин ей сочувствовал, но у него дело неотложное, убийцу следует искать по горячим следам. В квартире под крышей было до крайности бедно, чисто и пахло жареным луком. Виссарион Фомич обычно обходился без вступительной речи, на этот раз из жалости к матери, у которой не стало единственного сына, начал так:

– Мне, уважаемая, крайне неловко допрашивать вас, зная о вашем горе... – Она тихонько завыла, поднеся к носу белый платок, Зыбин вздохнул. Да что же делать? – Вы, Фелицата Спиридоновна, обязаны дать показания следствию, от этого зависит, как скоро мы поймаем убийцу вашего сына. (Слава богу, она закивала, мол, согласна дать показания.) Вам известно, что ранее, до убийства вашего сына, был убит господин Долгополов?

Ух, как стрельнула в него глазами Фелицата! Зыбин даже назад подался. Вовсе не скорбный взгляд она устремила на него, а хитрый и коварный. Это что еще такое? И ответ ее был неправдивым:

– Не знаю-с.

– Может, вы и Долгополова не знаете? – схитрил Зыбин, чтоб подловить ее.

– Знаю-с. Я служила у них давным-давно.

– Кем же? И как давно это было?

– Лет двадцать пять тому назад. Я у них экономкой была...

– Двадцать пять? – вычислял в уме Виссарион Фомич. – Стало быть, еще до женитьбы Долгополова на Прасковье Ильиничне.

– Да-с. Они меня взяли перед самой женитьбой.

– Долго ли вы прослужили в экономках после его женитьбы?

– Год.

– Почему же потеряли место? – вытягивал из нее Зыбин.

Она явно не хотела говорить на эту тему, ерзала, выдавая неудобство, и прятала глаза, но ответила:

– Они меня уволили...

– Потому что вы понесли от него?

– Что-с? – уставилась на Зыбина теперь гневными глазами Фелицата. – Да как вы смеете?..

– Смею-с. По моим данным, Юлиан – сын Долгополова.

– Мерзавцы! – подскочила оскорбленная Фелицата и заходила по квартире, сотрясая кулаками. – Сплетники! Негодяи! Завистники!

– Будет вам, сударыня! – устало махнул рукой Виссарион Фомич, которому уже не было жаль мать. Он не любил ложь, а сталкивался с ней постоянно. – Отчество-то у вашего Юлиана – Нифонтович. Долгополов взял его к себе, место дал, в завещании упомянул, оставив вполне приличное в вашем положении наследство. И вы хотите сказать, что Юлиан не сын Долгополова?

– А как сын, так что из того? – прорычала она зло, превратившись из благообразной мещанки в фурию. – Ну и сын! Да! Вам-то какое дело?

– Мое дело самое прямое, – рявкнул Зыбин. – Долгополов и ваш сын убиты одною рукою. Отсюда следует, что у преступника имелся мотив убить обоих. Я хочу знать, сударыня, правду о вашем сыне и Долгополове.

– Правда, правда! – взмахивала она руками, гуляя по комнате. – Далась вам эта правда! А не желаю говорить, вот вам!

– Сядьте, сударыня! – строго приказал Зыбин, она плюхнулась на стул и враждебно покосилась на него. – За укрывательство важных сведений я привлеку вас к ответу, тогда позора не оберетесь. Кто станет доверять женщине, которую арестовала полиция? Рассказывайте!

– Что? – огрызнулась она. М-да, Шарова понятия не имела о приличиях.

– Все с самого начала.

Угроза подействовала, женщина плюхнулась на стул, закинула ногу на ногу, уложила локоть на спинку и задиристо начала:

– Будь по-вашему. Нифонт Устинович охоч был до женского полу, а я в то время была краше его тощей и спесивой Параши. Ну, он и соблазнил меня прямо после свадьбы. Я у них в доме жила, жена заснет, а он ко мне прибегает. А как у меня живот обозначился, он попросил уйти. Парашка его тоже беременной была, испугался он, правда, денег дал на первое время. Ох и намучилась я... Думала, он порядочный человек, позаботится обо мне и сыне, ан нет. Я много трудилась, вырастила сына, да только Юлиан не мог получить приличного места. Что же это, подумала я, отец у него богат, а мальчик бедствует? Непорядок. И назначила свидание Долгополову, он от меня хотел отделаться небольшой суммой, да я пригрозила, что жене про нас расскажу. Каково ей будет узнать, что он ночи у меня проводил? И потребовала взять сына к себе. Ну, а когда Нифонт Устинович познакомился с Юликом, наверное, в нем отцовские чувства проснулись, так ведь Юлиан похож был на него. В общем, дал он сыну имение, хорошее жалованье положил и впоследствии обещал оставить то имение за ним. А я ему новое условие: пиши сейчас завещание, хочу жить в спокойствии. Имение он не отписал, сказал, что сначала поглядеть желает, каков Юлиан в деле, да и вообще... Но пять тысяч завещал. И знаете, сын ему по душе пришелся, квартиру он ему снял, чтоб законной жене глаза не мозолил, когда Юлик в город приезжал.

– Ту, что в Редутном переулке? – вставил Зыбин.

– Ту самую. Да только Юлик там редко бывал, по обычаю он приезжал в пятницу вечером, а в понедельник с утра в имение ехал. В ту ночь, когда Нифонта Устиновича убили, Юлиан ко мне пришел среди ночи, сказал, будто квартира отцу понадобилась. Ничего такого... эдакого за ним я не заметила. А уж после, когда стало известно, что Долгополова убили, сын испугался. Просил всем говорить, что с вечера того дня был у меня. И все куда-то бегал, чего-то хлопотал...

– С вами делился, что за хлопоты у него?

– Нет-с, – всхлипнула она. – Лишь говорил, будто способ нашел обогатиться. Ух, жалею, что не настояла на обещанном имении, мой сынок был бы жив...

И разревелась, захлюпала носом, Виссарион Фомич, не желая того, покривился, раздраженно сказал:

– Довольно, сударыня. Значится, Прасковья Ильинична так и не узнала, что ваш сын одновременно являлся сыном ее мужа.

– Нет-с, как можно. Мы честные люди.

Сомнительна ее честность, учитывая шантаж. Но складный рассказ маменьки Шарова оборвался, Зыбин думал, чем еще она будет полезна. Наверняка сына убили за желание обогатиться, и желание связано с тем человеком, который убил Долгополова. Не исключено, что Шаров знал убийцу, также не исключено, что предприимчивый юноша шантажировал его, за это и расплатился жизнью.

– Но в доме-то он у них бывал? – уточнил Зыбин.

– Один разик всего, когда зачитывали завещание. Нифонт Устинович к Юлику племянника приставил, чтоб тот ввел сына в ихний круг, да Евгений не нравился сыну.

– Но приятелей, надеюсь, он имел? – спросил Виссарион Фомич. Ведь если маменьке Юлиан не говорил, что задумал, то, возможно, делился с друзьями.

– А то как же, – сказала Фелицата и замолчала.

– Назовите имена.

– Перво-наперво Васька Постник. Студент. Ему двадцать восемь, а он все студент.

Что за натура у нее? Скажет чуть-чуть и замолчит, словно нельзя за один раз все выложить. Приходилось вытаскивать из нее чуть ли не клещами:

– Чем занимается, как найти его?

– Да бездельник. Пробавляется мелкими заработками – уроки дает греческого и латыни, квартиры меняет часто, так что нынешнее местопребывание его я не знаю. Стишки пишет призывные.

– И к чему ж он призывает?

– К общему счастью-с. Васька в кружки ходит разные, про жизнь там много разговаривают. Моего Юлика приобщал к кружкам, да он у меня не такой был, все об карьере грезил. Всякий раз, когда сын приезжал из имения Долгополова, так ко мне забежит ненадолго пирогов покушать, а после к Ваське летел.

– Так как же его отыскать? – нетерпеливо перебил Зыбин.

– Уж, извиняйте, не знаю.

– Ну, хоть отчество его вы знаете?

– Василий Пахомович.

Она еще назвала парочку дружков сына, на том Зыбин ее и покинул. В коляске он обдумывал, кого привлечь к поискам Постника. Стишки, кружки, призывы к счастью, а там и бомбы не за горами. Скупые сведения говорили о неблагонадежном человеке, среди неблагонадежных и следовало искать.

Пискунов уж так бежал, так бежал, что от него пар пошел. Как на грех ни одного извозчика не попалось, пришлось ногами воспользоваться, преследуя карету господина Неверова. Так ведь какие извозчики глубокой ночью? К счастью, господин Неверов проехал немного и остановился неподалеку от особняка Оболенской. Пискунов буквально упал на тумбу, согнулся, схватившись за бок, и дышал, глотая холодный воздух. Эдак чахотку недолго подхватить, да и ноги сводило в икрах от длительного и непривычного бега, пот катился, охлаждаясь по пути, отчего Пискунов быстро продрог.

Вдруг он перестал дышать – из особняка вышла женщина в длинном пальто, закутанная в вуаль и села в карету Неверова...

Пискунов на слабых, дрожащих после перенапряжения ногах двинул за ними, да куда ж ему поспеть? Он плелся некоторое время за каретой, когда же она свернула, вовсе остановился, не имея ни малейших сил.

Да, Виссарион Фомич приказал ему лично следить за Галицким. А тот допоздна в конторе сидел, затем приехал домой и заперся в кабинете. Работал. Что-то подсчитывал, сверял, писал. По всему было видно – никуда не собирался. Пискунов и решил проверить, как его подопечные службу служат, примчался (на своих двоих, чтоб сэкономить) к дому Неверова, а тот выехал как раз. Пискунов за каретой и побежал, показывая молодому сыщику пример усердия. Но таковское рвение до гробовой доски доведет, а Неверова с женщиной из особняка все-таки упустил.

Елагин был уже одет и держал в руках трость, но, не смея выйти, слушал тишину в доме. Так простоял он долго, потому что хотел быть уверенным, что никого не встретит. Наконец Афанасий Емельянович открыл дверь кабинета, еще послушал, нет ли кого поблизости, однако дом был погружен в безмятежный покой. Он бесшумно проследовал к выходу, выскользнул за дверь, с наслаждением вдохнул свежий воздух...

– Куда это ты?

От неожиданности он вздрогнул и обернулся с нечаянно вырвавшимся возгласом:

– Матушка?!

– Я, я, – отделившись от стены, сказала Домна Карповна, подходя к сыну. Она остановилась почти вплотную, смотрела на него снизу вверх строго.

– Я сигару выкурить... – слетело с его уст оправдание.

– А шляпа и трость на что?

– М... по привычке...

– Ну, так кури, – скрестила она руки на груди: дескать, я подожду.

Вот так попался! Елагин закурил, не зная, как теперь быть. А Домна Карповна стояла, рассматривая сына, и ни упреков, ни просьб одуматься, ни единого слова не произнесла, лицо ее находилось в полнейшем покое. Как ни тянул Елагин, матушка не ушла, да и не могла уйти, она ведь его караулила.

– Покурил? – спросила Домна Карповна, когда сын отбросил остаток сигары. – Пора и на покой.

Не даст уйти – это очевидно. Отстаивать свое право жить и делать, как ему вздумается, Елагин не посмел, зная, что мать пеклась о его счастье. Только вот понимание этого счастья у них разное, тут уж Афанасий Емельянович ничего с собой поделать не мог, хотя осознавал, что поступал нечестно, дурно. Ему было очень стыдно за себя, за свою слабость и за то, что из-за него мать не спала, переживая разлад сына с женой. Он вошел в дом и машинально двинул в кабинет, его остановил голос матери:

– Ты, Афанасий, чай забыл: твоя супружеская спальня наверху.

Не обернувшись, Елагин изменил маршрут, как того требовала мать. В спальне он разделся, понимая, что ускользнуть не удастся, лег рядом с женой. Глашенька лежала тихо, однако он почувствовал: не спит. И Елагин долго не спал, думал о другой женщине, которая, возможно, ждала его. Когда же услышал едва слышимые всхлипывания, невольно его брови соединились от досады на себя, ведь виновник этих слез – он. И не решился утешить Глашеньку, не решился обнять ее, впервые за много дней дневные терзания перетекли в ночные без изменений.

Надин приподнялась на постели, заглянув в лицо Неверова, который лежал на спине и, казалось, спал. Но если не спал? Она легонько подула ему в лицо, он не шелохнулся. Надин тихо позвала его:

– Орест...

Удостоверившись, что сон его глубок, Надин встала с постели, накинула шлафрок Неверова и, босая, выскользнула за дверь. Дом она знала прекрасно, поэтому даже в темноте ориентировалась неплохо.

В кабинете Надин зажгла лампу и подошла к шкафу, где Орест хранил важные бумаги. Дверцы оказались запертыми, но Надин не огорчилась, а ринулась к вазе, стоявшей на подставке в углу. Запустив руку в вазу, она достала связку ключей, усмехнулась и двинулась прямиком к шкафу. К замкам подобрала ключи без труда, так как примерно знала, какими из них Орест открывал дверцы и ящики. Глаза Надин горели коварным огнем, когда она выдвигала ящики, но где именно Неверов хранил то, что ей нужно? Однако ключи в руке, хватило б времени – она боялась, что Орест проснется и отправится ее искать. Что будет, когда он застанет ее в кабинете? Да ничего. План сорвется и только. Ну, расстанутся, впрочем, душа Надин давно рассталась с неверным Неверовым.

В одном из ящиков она обнаружила письма, но не те, а перебрала все. Вряд ли Орест держит письма в тайнике. Надин огляделась, вычисляя место. Где-то под рукой должны быть... например, в бюро. И снова неудача. Надин обшарила стол и вдруг увидела шкатулку, разумеется, заглянула в нее. Так и есть: стопка писем, перевязанная крест-накрест ленточкой, можно сказать, на самом видном месте хранилась.

Она вернулась в спальню, письма положила в сумочку из бархата и с самодовольной улыбкой на губах улеглась рядом с Орестом.

12

В полтретьего ночи они уже были на месте, к воротам мастерской, над которой висел допотопный фонарь, не подъехали, остановились в переулке. На всех этих предосторожностях настоял Артем: мол, будем видеть, как там и что. Оба отправились на угол и ждали, когда появится Жора.

– Сигареты кончились. – Каскадер отбросил пачку, выругался. – Ты глянь, как в этом году зима разошлась.

– Ну и что?

– Я замерз... – Вдруг он вытянул шею. – Кажется, едет...

Действительно, без пяти минут три у ворот мастерской остановилась легковушка, из нее вышел толстяк. Каскадер рванул было к нему, но Артем удержал его:

– Стой! Пусть откроет и войдет.

При полном спокойствии Жора достал из кармана дубленки ключи, неторопливо их поперебирал, нашел нужный и вставил в замок... Откуда ни возьмись, с двух сторон на Жору налетели люди в штатском, завалили, два наблюдателя из-за угла слышали:

– Наручники давай!

– Не пырхай, а то башку отстрелю!..

– М! А! – издавал панические звуки Жора.

– Ходу! – зашипел Артем и потянул Каскадера за рукав.

Запрыгнув в машину, он долго, чертыхаясь, заводил джип.

– Быстрее! – психовал Каскадер, чуть не рыдая. – Ну же!

С горем пополам мотор завелся, Артем сдал назад, вглубь переулка, развернулся и рванул по улице на большой скорости. Каскадер упал на спинку сиденья, голову запрокинул, дышал, будто ему не хватало кислорода. Ощупав себя, вспомнил:

– Сигарет нет.

– Мы в городе, курево купим в ночном магазине, – успокоил его Артем.

– И поесть. Мяса хочу.

– У тебя бабок много? – покосился на него Артем.

– Мелочь одна, рублей двести.

– Ты мужик вроде крутой, а без бабок выходишь?

– Взял только на такси, портмоне оставил в клубе. Разве я думал, что... Ай! – в сердцах махнул рукой Каскадер. – Курить хочется...

Ага, так и предоставил ему Артем отдых со всеми почестями!

– И у меня рублей сто наберется, – солгал он. – На последние бензином затарился, залил снегурочку под завязку. Хе! Как знал! Мы нищие, мяса тебе не видать, дешевой колбасы тоже. Но крупы там много.

– Ну, менты, паскуды... Вычислили по звонку! Вот гады...

– Может, твоего Жору сдали те, кого в мойке сцапали, – высказал предположение Артем. – У Жоры засада была, хорошо, что мы туда не ломанулись.

– Нет, я уверен в них.

– Не знаешь как выбивают показания?

– И не хочу знать! – огрызнулся Каскадер, после чего заладил: – Ну, козлы... Обложили! Со всех сторон. Ублюдки хреновы. Как быть, куда бежать? Вот так все бросить?

– А вначале ты мне показался человеком без страха.

– Ну, знаешь, на нары никто не хочет.

– Слушай, пока мы в городе... Есть же еще место, где берут машины? – приступил к главному Артем.

– Угонки никто больше не берет.

– Что, только тебе сдают? – засомневался Артем.

– Мне не сдают, – очень уж живо отреагировал Каскадер. – Я свожу с людьми...

– Опять заливаешь. Ты с Жорой разговаривал, как босс, в приказном порядке заставил приехать к трем ночи...

– Для бизнеса нет дня и ночи, – перебил Жора.

– Не спорю. Но ты не объяснил Жоре, какую выгоду он получит. Молчи, Каскадер, я тебя раскусил. Ты заправляешь мастерской и сбываешь транспорт без паспорта. Ну и молоток, я рад за тебя.

– Ты безнадежно умен. Хочешь, дам совет по дружбе?

– Валяй, если денег не попросишь.

– Не высовывайся со своей умной тыковкой, а то твое спортивное тело останется без нее.

– Учел. Неужели ты всех-всех подмял под себя? Не верю, конкуренты у тебя должны быть. Посоветуй, куда снегурочку сбагрить.

– Повторяю: некуда. Думаешь, в городе угоняют автомобили каждый день? Не верь средствам массовой информации, лгут под диктовку дармоедов с полосатыми палками. В противном случае мне пришлось бы декларацию о доходах заполнять, ибо я стал бы самым богатым в городе. Если б у меня были конкуренты, я бы знал. И поверь, я б с ними уже договорился о совместном бизнесе.

– В городе за последнее время угнано несколько тачек, что, все до единой тебе скормили?

До этого диалог вел Каскадер, глядя в лобовое стекло. Но речь зашла о больших в его понимании деньгах, которые пролетели мимо, а он об этом даже не догадывался. Каскадер повернул к Артему свою обтянутую нездоровой кожей физию и недоуменно протянул:

– За последнее? Последний раз ко мне обратились четыре месяца тому назад. А ты какое время имеешь в виду?

– Январь. Три угона, как я слышал. Баба тебе тачку не предлагала?

– Баба угонщица?!

– А что тут особенного?

– Он еще спрашивает! – фыркнул Каскадер. – Да сколько живу, а не слышал, чтоб баба угоняла транспорт. Кстати, ты откуда знаешь про угоны?

– Слухи, Каскадер, слухи. Куда ж она сбывает тачки, а?

– Понятия не имею. Моя фирма зарекомендовала себя в течение многих лет. Конечно, лучше самому продать арбу, но слишком это дело хлопотное и рискованное, а у меня свои каналы, поэтому ко мне идут. Баба... Да нет, это из области фантастики.

– Магазин, – затормозил Артем. – Пошли выбирать, что подешевле?

– А машину бросим?

– Без меня она не заведется, я секрет знаю.

Первый раз София давала интервью, разумеется, не как писатель, а как представитель пресс-службы УВД. Шума три убийства наделали много, народ хотел знать, как идут поиски преступников. Получив четкие инструкции, София набросала речь на бумаге, выучила ее наизусть и волновалась до дрожи, постоянно пила воду, потому что в горле пересыхало. Поработала она и над имиджем: волосы собрала в пучок на затылке, долго приглаживала челку, которую не удавалось зачесать назад, не помог и лак для волос. В конце концов, София зачесала ее на бок, сбрызнула лаком – более или менее сойдет. Для солидности ей выдали форму, чуточку великоватую, но официальный наряд придал шарма. Нанеся последние штрихи на лицо, София предстала перед камерой.

Суть ее речи должна была свестись к следующему: «да» и «нет» не говорить, от вопросов уходить далеко и надолго, все равно больше половины вырежут, отделываться общими фразами, а главное – успокоить народ, который, распространяя дикие слухи, сеет панику. Но перед камерой София напрочь позабыла все, что писала, хотя установку помнила; это ее и спасло, она коротко протараторила:

– Да, найдено три мужских трупа, по предположению убитых заточкой. На данный момент имеется ряд подозреваемых, сейчас проверяются их алиби.

– Каковы же мотивы убийцы? – задала вопрос корреспондент.

София на секунду замерла, про мотивы-то установок не дали, что же говорить? И выкрутилась:

– На сегодняшний день имеются несколько версий, какая из них окажется верной, покажет будущее. Но хочу заверить жителей города: преступники будут найдены.

Последнюю фразу добавила от себя и пожалела, так как корреспондентка подловила ее:

– Вы сказали «преступники», означает ли это, что в городе появилась преступная группировка, состоящая из нескольких человек?

– Конечный результат, то есть количество участников, будет известен по окончании следствия, сейчас говорить об этом рано.

София подумала: «Если эта девчонка задаст еще один вопрос, преступником стану я».

– Благодарю вас за информацию, – сказала девчонка.

Софии показали интервью, но что там увидишь – в маленьком окошке камеры?

– Когда выйдет передача в эфир? – поинтересовалась она.

– Репортаж будет уже сегодня в вечернем выпуске новостей, – ответила девчонка. – Завтра дадим утром и днем. Думаю, обойдемся без монтажа.

Все ушли, София подняла руки, а пальцы мелко-мелко дрожали, как у запойного алкоголика. Чайку надо выпить, нервы успокоить, подсластить их конфетками. Влетел Вовчик с дурацким вопросом:

– Ну, как?

– Сегодня вечером посмотришь, – ответила София так, будто для нее интервью – привычное дело. Да, было когда-то, но в те времена она брала интервью, кстати, без камеры. – Артем не появлялся?

– Ух, девчонки, вы меня достали. – Вовчик бухнулся на стул.

– Девчонки? – подняла брови София. – По-моему, я здесь одна.

– Ты постоянно спрашиваешь, Лика меня пытала...

– Кто такая Лика?

– Не знаешь ее? Это... это... – замялся Вовчик, заметив настороженное, как у хищника перед добычей, выражение Софии. – Ну, Артем с ней встречается... то есть не встречается, а уже... типа они живут вместе... или не живут... Я точно не знаю. Я вообще ничего не знаю.

– И что она хотела? – напустила на себя равнодушный вид София.

– Где Артем, выясняла. Он не предупредил ее, что надолго исчезнет, она волнуется. А может, боится, что он ее бросил. Мне надоело быть испорченным телефоном, я отправил ее к Денисовичу.

С минуту София думала, вдруг поднялась:

– Посиди здесь, я скоро...

– Я сторож тебе?

Это чистое любопытство – посмотреть. София постучалась и, не дожидаясь разрешения войти, открыла дверь:

– Можно, Ким Денисович?

– Что случилось, София? – спросил он.

Напротив него сидела блондинка в черной дубленке, она оглянулась. София шла к столу, глядя на посетительницу и в уме оценивая. Ей лет двадцать восемь, косметики много, вид вульгарный, фигура полноватая (не следит за собой), при всем при том она красивая.

– Я пришла сказать, что интервью будет в вечернем выпуске новостей. Мне хотелось бы, чтобы вы посмотрели.

– Обязательно. Это все?

– Да. Будут еще задания?

– Нет, София. Можешь идти... Да, сводки составь, из второго отдела привезли дополнения.

София вернулась в кабинет, где Вовчик бессовестно пил чай, который она приготовила для себя, и поедал конфеты. Да еще уселся на ее законное место! Прогнав его, София плюхнулась на стул, насупилась.

– Хороший чай, – похвалил Вовчик, вдруг подался к ней, буквально лег на стол. – Ну и как она тебе?

– Кто?

– Лика.

– Не обратила внимания. Я вообще ходила по срочному делу, мне сводки писать...

– Угу, угу, – закивал Вовчик, хитро ухмыляясь.

Защита состоит не только из шипов и колючек, способных поставить нахала на место, можно же и улыбнуться, и промурлыкать:

– Постой, ты на что-то намекаешь?

– Я? – вытаращился он. – Ни боже мой! Ладно, пойду. Вечером отсмотрю твой дебют, если никуда не погонят, и вынесу приговор.

– Только не очень строгий.

Едва он ушел, улыбку с лица Софии смыло, чай пить расхотелось. Она отпечатала текст на компьютере, выполнила мелкие поручения не из своей сферы – печатала всякую всячину без настроения, а причин к перемене настроения как будто не имелось.

Домой явилась с тем же скверным настроением, поставила в духовку курицу и, чтобы не пропустить передачу, уселась перед экраном с куском торта.

Борька пришел, как раз подоспел к середине новостей – не раньше не позже, вызвав в душе Софии негодование: то заявляется за полночь, а сегодня, как назло, рано вернулся.

– Жена, ужин! – сказал он.

– Подожди, – не сорвалась с места София. – Новости досмотрю.

– Новости? С каких пор тебя интере...

Он осекся на полуслове, потому что узрел на экране жену, упал рядом, смотрел и курил, наверное, психовал. София себе не нравилась, зря ее сняли крупным планом, особенно когда показали во весь экран лицо, ее перекосило. А говорила... слова вылетали чеканные, как из-под монетного станка, голос вообще не ее, зажата. Просто ужас! Завтра стыдно будет людям в глаза смотреть.

– Да-а... – протянул Борис глубокомысленно. – Ты прославилась. Знакомые ядом изойдут.

– Пора кое-кого убить, – мрачно сказала София. – Очень хочется.

– Меня? – хотел возмутиться Борис, но вдруг потянул носом. – Чем это воняет?

– Курица, кажется, сгорела, – спокойно ответила София.

Так и есть. Из духовки она достала скукоженную тушку.

– Это тебя пора убить, – вывел муж. – Совсем от рук отбилась.

– Боря, поешь сыра и колбасы, а я пойду, прикончу... персонажа.

Еще один труп

Виссарион Фомич только-только приступил к завтраку, а вкушение пищи у него процесс святой, как вдруг оказия: труп! Между прочим, мужеского пола, будто некий фантом замыслил извести всех мужчин города. Наскоро поев и не получив от еды должного удовольствия, Виссарион Фомич поехал на место.

Молодой человек благородного вида, несмотря на скромную одежду, лежал на мостовой ничком. Виссариона Фомича сразу привлекли руки с длинными пальцами и аккуратно подстриженными ногтями, у простых людей таких рук не бывает, руки явно не знали никакого труда. А уж потом он перевел взгляд на лицо, которое было повернуто вбок, глаза широко распахнуты, следовательно, смерть наступила мгновенно. Что же убило молодого человека?

– Переверните труп, господа, – приказал Зыбин полицейским.

Ни грамма крови. Повинуясь чутью, Виссарион Фомич наклонился к трупу и отодвинул на груди борт пальто – есть кровь на рубашке, небольшое пятнышко. А на теле в районе сердца оказался прокол, как и в предыдущих случаях. Само собой труп обнаружили дворники и послали за полицией, полицейские в свою очередь почесали затылки и вызвали Зыбина, который подобные дела брал под личный контроль, не доверяя вести следствие приставам.

Внезапно раздался рев:

– Да что же это?.. Да как же это?.. Ай, бедненький мой... Ненаглядный мой... На кого ж ты меня поки-инул...

Виссарион Фомич выпрямился, переждал, пока кровь отхлынет от головы; только придя в относительную норму, оглянулся. Ревела прехорошенькая девица, одетая вызывающе и с претензией на шик:

– Кто такая? – приблизился он к ней.

Девица утерла со щек слезы, шмыгнула носом и вымолвила:

– Кислицина я. Стеша. Мы билетные-с.

– Как здесь очутилась?

– За наливкой абрикосовой выбежала, – вновь заревела Кислицина, раскачиваясь в припадке горя. – И за мармеладом. А тут народ собрался... Я поглядеть подошла... А тут он...

– Стало быть, ты знаешь его. – Зыбин не спросил, он констатировал, догадываясь, в каких отношениях состояла с убитым плакальщица. Да она просто подарок в этой неразберихе, кстати, билетные девицы дают сведения иной раз лучше всякого сыщика.

– Ой, знаю, голубчика моего... – заголосила Кислицына.

– Отвезите ее в участок, – приказал полицейскому Зыбин.

С полчаса он рассматривал каждую пядь вокруг трупа, но мостовая не земля, на ней следов не остается. Обыск трупа преподнес еще одну загадку: в кармане пальто нашли пистолет. Как же его убили, если он был способен защититься? И с какой целью убили, если даже денег не забрали? Виссарион Фомич залез в коляску и велел ямщику ехать в полицию.

Мирон Сергеевич самолично следил за разгрузкой, подсчитывал количество мешков, которые грузили на телеги, и вносил записи карандашом в специальную тетрадь. Подоспел Елагин, с извинениями пожал руку Галицкому:

– Простите, запоздал. Проспал, знаете ли... Со мной такого раньше не случалось.

– Да без вас управляемся, – сказал Галицкий на широкой улыбке. – К вечеру, думаю, закончим. А ведь подмерзает, вовремя баржи пришли.

Его окликнул приказчик из конторы:

– Мирон Сергеевич! Вас дама спрашивают.

Галицкий извинился перед Елагиным и подошел к приказчику:

– Кто такая?

– Не сказали-с. Они в карете сидят у въезда.

Галицкому не хотелось отрываться от дела, но он и так слыл неучтивым, к тому же, возможно, у дамы неотложное дело к нему. Мирон Сергеевич поспешил к ней. Вышел с территории причала путем, которым ехали в город телеги, огляделся и заметил карету без опознавательных знаков. Когда он подошел, дверца не открылась, что очень странно, ему пришлось постучать:

– Сударыня, Галицкий к вашим услугам.

Дама не пожелала показываться, лишь слегка отодвинула занавеску и высунула в окно руку, обтянутую перчаткой, протянув ему стопку конвертов.

– Это мне? – уточнил Мирон Сергеевич.

– Да, – ответила дама из кареты. Он взял и не успел поблагодарить, хотя не знал, за что, как она крикнула кучеру: – Трогай!

Щелкнул кнут, карета покатилась, тарахтя колесами по мощеной мостовой. Мирон Сергеевич ничуть не удивился такой скрытности, дама из высшего общества, наверное, не хотела, чтоб он узнал ее позже, поэтому сразу переключился на конверты. Почерк жены. Прочел он одно письмо, затем хладнокровно положил письма во внутренний карман сюртука и двинул назад.

– Не желаете ли глоток вина? – спросил Елагина.

– С удовольствием.

За разгрузкой оставили следить двух приказчиков, сами направились в контору Галицкого, который был хмур и озабочен.

– Дурные вести? – осведомился Елагин, заметив перемену в настроение партнера.

– Собственно... – начал было отнекиваться Мирон Сергеевич, но передумал. – Предательство, Афанасий Емельянович, не бывает хорошей вестью. Однако пустяки все это. Попробуйте теперь белого вина.

Елагин взял бокал, отпил глоток, но сейчас вино его не интересовало, но чтоб не обидеть Галицкого, он похвалил:

– Превосходное. Чувствуется букет, аромат и терпкость... Вы полагаете, предательство – пустяк?

– Оно не пустяк, когда представляет угрозу для жизни, а в остальном... да, пустяк. Посудите сами, ежели вас предали, а вы об этом узнали, разве не есть предательство благо для вас? Вы распознали дрянную душонку человека и уж более не доверитесь ему, не дадите повода предать вас сызнова. Вы стали мудрее, а за мудрость благодарите бога, что открыл вам глаза, иначе были б вы слепы, как ранее.

– Я бы поверил вам, если б не боль в ваших глазах.

– Боль? Ну, да, да, боль всегда есть. Так ведь жалко напрасно растраченной души, жаль сил, которые могли достаться достойному и благодарному человеку. Но боль, Афанасий Емельянович, пройдет со временем, как проходит и все хорошее. Вечной боли и вечного счастья не бывает.

– У Данте предатели находятся в девятом круге ада, в последнем. Их жестоко терзает Люцифер, ибо предательство – самое тяжкое преступление.

– Данте? – усмехнулся Галицкий. – Кто знает, может, он действительно побывал в аду и написал предупреждение для нас. Но человек верит и не верит одновременно, потому плохо представляет, что ждет его там, за порогом жизни. Ну, а здесь, сейчас мою боль утешит мое же дело.

Елагин ошибочно полагал, что Галицкий сломлен. Нет, это сильный человек, способный переступить через невзгоды, в то время как Афанасий Емельянович терял опору. Скорее в том вина бессонных ночей, которые истощают слабый дух. Елагину был нужен толковый совет или участливое слово, но не сегодня, у Галицкого без него забот хватает.

Кислицына скромно присела напротив Зыбина, в это время вошла ее сиятельство графиня Ростовцева:

– Разрешите, Виссарион Фомич?

– Да вы уж и так вошли, – проворчал он без обычного недовольства. Глазами указал Марго на стул у стены, послал строгий взгляд: мол, сидите и молчите, затем обратился к Кислицыной: – В заведении работаешь, сударыня, али на индивидуальных хлебах?

«Индивидуалки» самостоятельно находили клиентов, выходя в прямом смысле на панель, соответственно, о ночной жизни города они знали больше, но девица, к огорчению Зыбина, ответила:

– В заведении мадам Иветты.

– Сама-то откуда?

Тоже немаловажный вопрос. Городские девицы легкого поведения изворотливы, хитры и большие лгуньи, деревенские, как правило, глупы и доверчивы.

– Мы из деревни-с.

– Стало быть, санитарный альбом в порядке?

– А то как же. У нас все отметки сделаны-с...

– Скажи-ка, милая, – перебил он, – кто же тот молодой человек, которого мы нашли сегодня?

– Барин, – заревела Стеша. – Казарский его фамилия...

– Казарский?! – ахнула Марго, догадавшись, что за ночь произошла очередная трагедия.

Но, получив еще один строгий взгляд от Зыбина, она закусила нижнюю губу, показывая, что будет молчать до конца допроса. Виссарион Фомич обратил взор на девицу Кислицыну:

– Познакомилась ты с ним в заведении, так?

– Не, не так, – отрицательно мотнула головой Стеша. – На улице.

– Как так – на улице? Ты ж в заведении служишь.

– В тую ночь мы гуляли, – потупилась Стеша.

– С Казарским? – не понял он, так как она употребила местоимение «мы».

– Не-не, одни-с. Барин Камелию хотели-с.

С дурами всегда трудно: наводящие вопросы в их ответах становятся уводящими, поэтому Виссарион Фомич строго сказал:

– Ну-ка, милая, сама докладывай, как все было. И без утайки-с! Коль прознаю, что солгала хоть малость, тотчас в деревню отправлю, а то и под суд отдам.

– Что вы! – замахала та руками в митенках. – Мы тока правду...

В свойственных ей выражениях она рассказала, как выходила на улицы работать Камелией, а господа ее распознавали; как однажды встретила настоящую Камелию, подралась с ней, тут-то и подоспел Казарский, привела она его в заведение; как стал он захаживать к ней, одетый просто, будто не барин вовсе. Зыбин не выдержал и снова задал вопрос:

– Зачем же господин Казарский одевался в простую одежду?

– Полагаю, Камелию они искали, – на удивление толково ответила Стеша. – Мечтали об ней очень. А как не находили, ко мне за утешением приходили-с.

– Он сам тебе говорил, что мечтает о ней?

– Почти что. Как тока об ней речь заводилась, господин Казарский в волнение приходили, да и меня называли Камелией. Один раз они встретили ее, да тока она не пошла с ними, их енто разозлило до крайности.

– Не пошла, говоришь? – озадачился Зыбин, выпятив губу.

– Ага. Камелия и ударила его при том, когда он настаивал.

– Что?! – не поверил он. – Уличная девка ударила?!

– Ага. По лицу-с. Опосля убежала. Они рассказывали.

– Что-то больно много он тебе рассказывал.

– А у нас доверительность была полная, без притворства-с.

– Стало быть, ударила и убежала. А он ведь хорош собой.

– Ой, хорош... – с жаром сказала Стеша. – Так хорош, что и сказать нет возможности. А нынче не стало моего голубчика синеокого, красавца писаного... – Разревелась.

– Сама-то как думаешь, отчего она не пошла с ним? – повысил голос Зыбин.

– Уж не знаю, чего ей надобно, – всхлипывая, ответила Стеша. – Раз на улицу вышла и отдает себя, то в крайность вошла. Да и платят ей огромадные деньги, быстро накопить можно, чтоб свое заведение открыть и не трудиться самой, а она не со всяким...

– Как-как? – подхватил Зыбин. – Огромные деньги платят уличной девке?

– Да-с. Гость рассказывал, будто за один тока час отдал ей двадцать рублей! Слыхали вы такое, а?

– Нет, не слыхал.

– И говорил, будто другие до пятидесяти рублей за ночь дают ей, а то и больше. Это когда в хороших заведениях более восьми не дают, а у нас так и вовсе рупь-два. А меня за три берут. Постоянным гостям скидка полагается, особливо за полную ночь очень хорошая скидка.

Уж не на рандеву ли она приглашала его?

– Ты покуда иди, – сказал Зыбин, не имея больше вопросов. – Коль нужда будет, так мы тебя вызовем. И Камелией больше не выходи работать, поняла?

– Не буду, не буду, – заверила Стеша.

– Ступай.

После ее ухода Зыбин принялся напевать, вибрируя губами и постукивая пальцами по столу:

– Тпру-тпру-тпру-ту-ту... Как вам наша работа? – игриво покосился на Марго, но в игривости читался подтекст: не противно ли вам иметь дело с публичными женщинами?

– Значит, Казарский убит, – задумчиво произнесла Марго.

– Да-с, убит, – нисколько не имея жалости к убитому, подтвердил Зыбин. – Убит острым предметом в грудь.

– То есть... как и в тех случаях?

– Именно, сударыня. Но что любопытно: при нем найден пистолет, всего-то стоило опустить руку в карман и выстрелить. А Казарский подпустил убийцу весьма близко и дал себя убить. Неужто не понял опасности?

– А вам не кажется, что все эти убийства как-то связаны с той женщиной, с Камелией?

– Откуда ж такие выводы, ваше сиятельство?

– Вы же сами говорили, Виссарион Фомич... – Не усидев на месте, она вскочила и подплыла к нему. – Долгополов был убит на квартире, которую снял для внебрачного сына, а Шаров сказал маменьке, что отцу понадобилась та квартира. Когда понадобилась? Ночью! Ведь Шаров пришел к Фелицате Спиридоновне глубокой ночью. Что, ежели Долгополов тоже искал встречи с Камелией, как и Казарский?

– Сомнительно, что убила публичная девица. А причина?

– Не знаю... возможно, Долгополов оскорбил ее...

– Улица, ваше сиятельство, не высший свет, там нет понятий о чести и достоинстве, поверьте. Да и не нужны они там. Панель – последнее дело, выходя на нее, девица заранее готова к оскорблениям и унижениям, это тоже входит в плату, как и известные услуги.

– Но она же наградила пощечиной Казарского, – возразила Марго.

– Удар нанесен точно в сердце, – рассуждал он. – Силу надобно иметь и сноровку. В миг убийства убитые не спали, ведь только во сне человек становится беззащитен, но дали себя убить.

– Однажды летом один барон уверял, что сил убить хватит и женщине, коль та пришла в ярость, – вспомнила Марго.

– Да чем же она его убила? – поднял плечи Зыбин. – Не вязальной же спицей, в конце концов! Весьма неудобно протыкать, скажу я вам, ладонь соскользнет. А прокол тонкий. Ну, допустим, шилом. Что же это за гулящая девица, коль на панель выходит с шилом? Отчего тогда она других не убивает, а, простите, ложится с ними в постель?

– Да я вовсе не настаиваю, что убила она...

– Но предполагаете, так ведь?

– А ежели она не одна работает? – предположила Марго. – Ежели у нее есть мужчина, который следит, чтоб с ней ничего не случилось?

– И мужчина пришел с Долгополовым на квартиру? – ехидно сощурился Зыбин, давая понять, что рассуждения ее сиятельства глупы. – Пустил бы он постороннего, желая провести ночь с женщиной, а?

– Вряд ли, – вынуждена была согласиться она.

– То-то! И мотив неясен. Ведь имея сообщника, какова цель преступников? Ограбить состоятельного господина, коль он попался в сети. А денег убийца не забирал-с. И главное: остальные-то господа, что провели с ней время, живы-с!

Марго расстроилась: версия потерпела крах, однако Виссарион Фомич неожиданно признал ее правоту, правда, частично:

– Но мне близка ваша идея, что убийства связаны с этой женщиной. Да только идея покуда не ведет к конечному результату. Что вам удалось разузнать?

– Огорчу вас.

– Стало быть, ничего?

– Совсем немного. Кто-то прислал записку Галицкому, в ней сообщил о неверности жены. Она намерена бросить мужа, я пыталась ее отговорить, и мне показалось, у Неверова есть письма Вики к нему, это может обернуться для нее плохо. Но что за услугу оказал ей Неверов, мне не удалось выяснить.

– А вы еще разок попытайтесь, дело-то сугубо дамское.

Марго подумала, что мнение о Зыбине у нее меняется слишком часто – в зависимости от его настроения и отношения к ней, а так не годится. Он действительно заслуживает уважения несмотря на недостатки, впредь следует удерживать свои эмоции, ведь к Зыбину довольно легко подобрать ключик.

– Пошла вон, – бросил Мирон Сергеевич горничной.

Та, опасливо взглянув на хозяйку, убежала, втянув голову в плечи, видимо, поняла по лицу хозяина, что тот явился не с добром. Галицкий подошел к кровати, на которой лежала жена, и кинул письма. Вики взяла один конверт и... не поверила глазам. Она очутилась на коленях и начала хватать письма, словно желала убедиться в подлинности своего почерка. Мирон Сергеевич молча наблюдал сцену до тех пор, пока жена не села на постели, свесив голову, только тогда он сказал:

– Вы хуже, чем я думал, об этом свидетельствуют ваши послания Долгополову.

– Как они попали к вам? – спросила Вики, не отрицая очевидное.

– Мне передала их сегодня дама, пожелавшая остаться неизвестной, но для меня они не явились новостью, я лишь получил подтверждение. Скажите, вы бегали к нему на ту квартиру, где его нашли убитым?

– Нет! – Вики закрыла лицо ладонями.

– Впрочем, что бы вы ни сказали, я не поверю, а подробности не желаю знать, их довольно в ваших письмах. Даю вам шанс... (Вики вскинула на него молящие глаза.) Нет, не исправиться. Нельзя исправить то, что изначально испорчено. Я мог бы выставить вас за дверь, но не сделаю этого, потому что вам некуда идти. Соберите свои вещи, полагаю, завтрашнего дня достаточно, а послезавтра вы поедете в деревню без права выезда оттуда. Научитесь вести дом, жить по средствам и без излишеств – на личные нужды будете получать небольшое жалованье. Это тяжкое для вас наказание с испытанием. Ежели пожелаете, заведите любовника, мне решительно все равно. Правда, выбор там ограничен: конюх, кузнец, крестьяне. Да, раз в три месяца будете присылать отчет о ведении хозяйства. Но может быть, потери вас кое-чему научат, хотя я сомневаюсь.

В своем хладнокровии он был страшен, в то же время неузнаваем. Вики боялась, муж убьет ее, но не убил – уже хорошо. Тем не менее ей стало ясно, что ни уговоры, ни слезы не помогут. Вики не знала, на какие чувства надавить и как вызвать в нем жалость, только бы он не отсылал ее в деревню. Видя, что Мирон Сергеевич пошел к двери, она вымолвила:

– Вы хотите похоронить меня заживо?

– Вам не нравится мое решение? – Он даже не обернулся. – В таком случае, убирайтесь из моего дома куда угодно – выбор за вами.

Она сделала выбор, едва он ушел:

– Не поеду. Ни за что.

Вики решила завтра же покинуть этот дом навсегда.

За ужином Николай Андреевич сделал выговор Марго, правда, в мягкой форме:

– Дорогая, твои хождения в полицию вызывают толки.

– Что? – не расслышала она, ибо о чем-то думала.

– Я говорю, что даме твоего положения посещать полицию – это наносить удар по репутации. Какие у тебя дела с господином Зыбиным?

– Что касается первого, Николя, – к счастью, Марго не отреагировала на его замечания бурно, – то тебе не в чем меня упрекнуть, а другим и подавно. Полиция ничуть не хуже салонов... Пожалуй, салоны даже хуже, там от безделья мучаются, в полиции же служат делу. А с Виссарионом Фомичем у меня дружеские отношения.

– Дружеские? Да как такое возможно?

– А что тебя удивляет? О нем легенды ходят, мне было интересно посмотреть, как он работает, Виссарион Фомич любезно согласился удовлетворить мое любопытство. Меня он восхищает.

– Марго... – У Николая Андреевича после заявлений жены пропал аппетит. – Это, по меньшей мере, странно: даме – интересоваться делами полиции. Мне неловко из-за тебя.

– Дорогой, это все предрассудки. Давай не будем уподобляться тем, кто на поверхности благороден, а тайком творит такое, что стыдно об этом говорить.

– Но почему полиция, Марго?

– Мне так хочется, – улыбнулась она самой невиннейшей улыбкой.

Обезоруживающий ответ! Теряя самообладание, Николай Андреевич задал еще один вопрос:

– А шила тебе зачем понадобились?

Ого, за ней установлен шпионский надзор, наверняка муж потребовал, чтоб прислуга докладывала о каждом шаге его жены. Доложил конюх или лакей, у которого она спрашивала, кто в доме работает с шилом. Марго задели и вопросы Николая Андреевича, и отношение к ней, и надзор, тем не менее она не стала переводить ужин в ссору, отчитывая мужа:

– Я хотела посмотреть, как они выглядят.

– Зачем?!

– Вдруг пригодится. Не обращай внимания.

Марго ушла из-за стола, не надеясь, что у нее хватит выдержки, к тому же мысли были заняты расчетами, а муж отвлекал. Разумеется, она знала, как выглядят шила, но ее интересовало, какой длины эти предметы, можно ли ими нанести удары в сердце и удобно ли это сделать. Конюх показал ей шила, а у него весь набор имелся, Марго пришла к выводу: в умелых мужских руках это удобное оружие. Женщина вряд ли воспользовалась бы таким неудобным предметом, который надо еще откуда-то достать, при том не уколоться. И, разумеется, убийца должен был орудовать самым надежным шилом, то есть наиболее длинным. Но самое длинное шило оказалось толстым, а размеры проколов – Марго видела на груди Долгополова и Шарова – были более тонкими, о чем говорил и Зыбин. Однако орудие убийства в данном случае имеет значение, как ей представлялось, в зависимости от этого можно определиться, кто убивал – мужчина или женщина. Она учитывала мнение Зыбина: на квартиру Долгополов не пустил бы мужчину, если намеревался провести ночь с женщиной. И зачем же ей, торгующей своим телом и имеющей успех у мужчин, убивать? Нет-нет, не логично. Значит, убийца как-то проник в квартиру и убил Долгополова... Чем же? Конечно же, шилом, которое смастерил сам. Однако его цель неясна. Уф, какая путаница! Надо поделиться выводами и сомнениями с Зыбиным. Завтра же с утра. С тем Марго и легла спать.

А ведь удрал! Удрал через окно кабинета! И стыдно и смешно. Елагин шел пешком, так как извозчик не дождался его, впрочем, не шел, а бежал, боясь, что та, ради которой он ухищрялся сделать невозможное, тоже не дождалась его.

Каково же было его удивление, разбавленное невероятной радостью, когда Афанасий Емельянович увидел в окне тусклый свет. Он взлетел по лестнице, распахнул дверь и замер. Она сидела у стола, переплетя пальцы в перчатках и опустив голову; здесь же, на столе, горела лампа. Заслышав шум, она, не поворачивая лица к Елагину, убавила фитилек до тлеющей точки, только после этого сказала:

– Я ждала вас.

13

Перечитав, София взглянула на часы – почти четыре утра. Бухнулась прямо в кабинете на диван, накрылась пледом и думала, засыпая, что в ее романе бабушка Марго успешно ладит с мужем, что совсем не удается ей.

– Не переключай! – закричал Артем.

Вместе с дровами в руках он прошел к креслу, не выпуская из поля зрения телевизор, сел, внимательно глядя на экран. София в утренних новостях рассказывала о преступлениях.

– На фиг тебе это фуфло? – промямлил Каскадер.

– Люблю... – указал подбородком на экран Артем, – криминальные новости.

Репортаж закончился, он сидел, словно в ступоре. Каскадер взял из его рук дрова, покидал в камин и повернулся к Артему:

– Дальше что?

– М? – перевел на него не соображающие глаза Артем.

– С дровами что делать?

– Бумагу подложи и зажигай.

В кармане брюк завибрировал мобильник, Артем поспешил к выходу.

– Куда ты? – подхватился Каскадер.

– В гальюн! Блин, достал ты меня.

Охотничий домик, отличный по всем статьям, но построенный давно; удобства в нем не предусмотрели, правда, летом соорудили пристройку и не успели довести до ума. Войдя в известный домик, Артем вынул мобильник, переставший вибрировать, сделал ответный звонок.

– Как там наш Каскадер? – спросил Ким Денисович.

– Клянется, что больше нет приемщиков, последний раз к нему обращались четыре месяца тому назад.

– Похоже, не врет, Жора то же самое говорит. В автосервисе только чистые автомобили. Пакуй его и возвращайся, на месте с ним разберемся.

– Жаль, а я так надеялся... – сокрушаясь, вздохнул Артем.

– Ладно, ладно, не ной. Ты хорошо поработал.

Артем, положил мобильник в карман, распахнул дверь и – нос к носу столкнулся с Каскадером.

– Можно? – ворвался Вовчик и бухнулся на стул. Он сиял, в отличие от Софии, которая пришла на работу рано, чтоб поменьше встречаться с милицейским народом. – Смотрел, смотрел ваш вчерашний триумф! Вы звезда экрана! Нет, суперзвезда! Вам прямая дорога в кино на главные роли!

– Врешь, да? – косо глядя на парня, сказала София. – Лично мне не понравилось мое выступление...

– Да чтоб я сдох, если вру! – перебил Вовчик. – Вчера весь город замер у теликов, ловил каждое твое слово и любовался твоей красотой.

– Прекрати издеваться. – Но она немного подобрела.

– Да чтоб меня черти жарили в аду прямо сейчас, если я издеваюсь!

А комплименты – вещь приятнейшая, София начала таять прямо на глазах у Вовчика. Вот уже и складка между бровей разгладилась, и глаза заискрились, и губы тронула чуть заметная улыбка.

– Предлагаю отметить после работы, если, конечно, меня не пошлют, как посылают, далеко и надолго.

И ухаживания приятны! Однако...

– Володя... – София легла грудью на стол, сделала знак рукой: мол, наклонись, скажу нечто секретное, что он и сделал. – Тебе сколько лет?

– Скоро будет двадцать пять.

– А мне уже тридцать два, – вздохнула София. – Я старуха, только ты никому не говори.

– Я проверял твои анкетные данные, в отделе кадров дали прочесть за плитку шоколада, меня они не смутили, скажу больше: твои анкетные данные безбожно лгут.

– А меня смущают, – томно опустила она глаза. – Очень.

– Понял и удаляюсь в большой печали. Ой, чуть не забыл! Артем не появился в наших коридорах, я провел следствие.

– А я тебя о нем не спрашивала, – вспыхнула София.

– Я на тот случай, если ты нечаянно забыла спросить. Насчет приятного вечера с интересным парнем, с которым не бывает скучно, то есть со мной, ты все-таки подумай. Пока.

София уперлась руками о стол и озадаченно поджала губы. Есть о чем подумать! Не успела она шагу ступить на новом поприще, а уже оступилась. Если Вовчик сделал выводы, будто она нацелена на Артема, то что же думают люди, умудренные жизненным опытом? Так ведь София дала повод, с мужчины спрос невелик, ее и взяли под прицел. Конечно, легкий, ни к чему не обязывающий флирт между ними имел место, впрочем, даже не флирт, а теплые отношения, но людям не запретишь сооружать пирамиду из догадок и подозрений. А если заглянуть вглубь себя, что там? Ох, лучше не заглядывать! Видимо, все и увидели раньше Софии то, что в глубине спряталось, питалось частыми встречами и могло выйти из-под контроля. Что ж, спасибо глазастым, языкатым, проницательным и умным, впредь София будет держаться от Артема на расстоянии. Она дала повод, не он, она же и должна прекратить пустые слухи. Это неприлично – слыть вешающейся на шею женщиной.

Спасла сверхчувствительность к опасности, так как едва Артем открыл дверь, как Каскадер мгновенно выкинул руку вперед, целясь в глаз. Задел острием ножа скулу под глазом – Артем резко откинул корпус назад, затем без паузы дал ногой Каскадеру в живот, тот отлетел от туалета и упал на спину. Раскладной нож не выпустил, знал, что это – его защита и спасение. Не давая времени ему подняться, Артем налетел сверху и, как ни махал Каскадер ножом, а рука его попала в клещи. Не силен бывший угонщик в схватках, хотя брыкался отчаянно, пытаясь вырвать руку с ножом, злобно рычал:

– Ты навел ментуру на мой сервис, ты!

Артем вывернул руку Каскадеру, который от боли вынужден был перевернуться на живот, затем он схватил угонщика за волосы и окунул мордой в снег рядом с дорожкой, придавил, навалившись всем телом.

– Я не наводчик, я ментура и есть. А теперь слушай, если уши тебе снегом не залепило. За вооруженное нападение на работника правоохранительных органов полагается дополнительное наказание в виде лишения свободы. Понял?

Артем приподнял голову Каскадера, он отплевался и сказал:

– Докажи.

И снова его голова погрузилась в сугроб.

– Все записано и на камеру и на пленку. Но я добрый, цени это. Будешь давать показания, нашу стычку у сортира я похороню. – И приподнял его голову.

– Какие тебе еще показания нужны, мент?

– Об этом позже. – Защелкнув наручники, Артем поставил Каскадера на ноги, хлопнул его по плечу. – Тяжелый же ты. Видно, кости весят больше жира с мясом. Идем?

В кабинете Кима Денисовича Артем прочитал протокол вскрытия последнего трупа, кинул листы на стол, поскреб щетину на подбородке и без слов развел руками. Его возили в больницу, зашили скулу, но по его требованию отвезли не домой, а назад. Шеф налил полстакана коньяка, поднес ему.

– А закуска? – потребовал Артем.

– На конфетку, – протянул и закуску Ким Денисович, Артем выпил, попросил еще конфетку, получил. – Ну и вид у тебя, словно пил беспробудно дня три.

– Каши ел, совесть не позволяла бегать в погреб и загрызать колбасой. А говорят, это полезная пища. Жаль, зря страдал.

– Да, негустой у нас улов, – вернулся к животрепещущей проблеме Ким Денисович. – К нашему делу не относится. Кстати, добавлю к тому, что ты читал. Дружок третьего убитого показал, что маменькин примерный сынок обожал простипом, причем самых дешевых, экономный был. На приличную женщину надо тратиться, ухаживать, цветы дарить, в кино-театр водить, в ресторан, а тут почти даром и без проблем все удовольствия.

– Не знаю, как искать ее, не знаю! – хлопнул себя по колену Артем. – За девочками из зоны наблюдения ведутся?

– Ведутся, – безнадежно махнул рукой Ким Денисович. – Знаешь, что мы подметили? Трупы находим примерно через десять дней...

– Значит, за десять дней она успевает сбыть машину и выходит за новой?

– Пока предположение такое.

– И вы думаете, она выйдет еще ловить лохов?

– По логике, после убийства следует выдержать паузу, затихнуть, чтоб страсти улеглись, а она не затихала. Промежутки между убийствами короткие, значит, ей это очень нужно, но ни один мотив на ум не приходит. Да, Артем, я не исключаю, что в скором времени простипома выйдет опять. Но и гарантии не даю.

Допив коньяк и не потребовав закуски, Артем утер губы тыльной стороной ладони, потом начал считать:

– Машину следует перекрасить, перебить номера производителя на деталях, если это крутой автомобиль, при том надо знать, где эти номера стоят. Сделать на нее документы, вывезти из города и продать – здесь нецелесообразно загонять мокрую машину. Денисович, она не одна работает. Вон даже у Каскадера целый штат мошенников.

Ким Денисович лишь развел руками, мол, не одна, а попробуй – найди банду. Артем вновь впал в задумчивость, а вид у него был уставший донельзя, шеф начал его выпроваживать:

– Ладно, Артем, иди отдыхать, завтра мозгами пошевелим. Кстати, твоя Лика приходила...

– Что ей надо было? – резко обернулся он.

– Тебя искала, волновалась. И София беспокоилась, где ты есть. Ну, иди, чего стоишь? Ребята тебя отвезут.

После напряженных дней и практически бессонных ночей неудача дополнительно истощает силы и просто валит с ног. Артем добрался до машины, а ехал уже спящим.

Ночь... И дивная тишина, не пустая, не тревожная, не изнурительная бессонницей. Наверное, у Софии хроническая бессонница, но странно, она не приносит неудобства, не раздражает. Если вдруг днем охватывает сонливость, достаточно уложить голову на руки, пятнадцать минут подремать в тишине и – активность на долгое время обеспечена.

Тишина... И потрясающее ощущение легкости от общения с самой собой, когда ты есть то, что есть. Днем вступают в силу наслоения из правил морали, оглядок на мнение окружающих, собственных пугающих ощущений, которые глушишь, обманывая себя и всех, а ночью всего этого нет. И когда обнимают руки одного мужчины, а ты, закрыв глаза, представляешь себя с другим именно потому, что иначе уже не можешь, и найдешь тысячу причин улизнуть из постели, неожиданно возвращаются забытые чувства и наступает разрядка, которой давно не было. Но вдруг слышишь:

– Ты другая. Ты изменилась.

Изменилась... Изменила... Мысленно изменила, а никаких терзаний совести тоже нет, ночь разрешает быть собой, и об этом никто не узнает.

Темнота... Когда ничто не мешает, темнота будит столько надежд... Правда, не все они сбываются, но в мечтах человек хотя бы определяется с целями, позже худо-бедно идет к ним, иногда успешно. И София уносилась в будущее, очаровывающее уже тем, что в нем не было места унылым будням, там – яркие впечатления, любовь и счастье, которых недостает в настоящем, там победы без поражений. Темнота – друг, многое прячет, например, лицо и глаза Софии, когда она смотрит на Борьку. Конечно, ничего толком не видит, лишь профиль на фоне окна, но и муж не увидит выражения жалости на ее лице.

София перевернулась на спину и заглянула в темноту, которая дает толчок мыслям. Она без усилий, без пресловутых мук творчества вернулась к страстям в ее романе и...

Обманутым надеждам

Горничная сообщила, что Мирон Сергеевич ушел. Вики, одевшись к тому времени для выхода, подхватилась и понеслась из дому. Она взяла извозчика и приехала к Неверову – куда ж еще деться? Он обязан дать ей не только кров, но и объяснения.

– Они спят, – сказал лакей, не собираясь пускать Вики в дом.

– Либо разбуди господина Неверова, либо посторонись, негодяй! – рявкнула она.

– Обождите-с, – вздохнул он и скрылся за дверью.

В возбуждении Вики ходила вдоль двери, ломая пальцы и не боясь, что ее увидят знакомые. Уже не имело значения, что станут говорить, будущее ужасало сильнее предрассудков, а Неверов несет за нее ответственность. Не дождавшись лакея, она нетерпеливо дергала за шнурок колокольчика, намереваясь ворваться в дом, едва откроется дверь. Наконец показалась рожа лакея:

– Пожалте в кабинет.

Вики пронеслась по лестнице, как вихрь, когда же влетела в кабинет, остановилась в растерянности – никого. Ее нетерпение увидеть Ореста было столь велико, что, подумав секунду, она кинулась назад, полагая, что он все еще в спальне. Да столкнулась с ним в коридоре, вскрикнула:

– Орест, я в отчаянии...

Нетрудно было заметить: он не рад ей. Схватив Вики за локоть, Неверов втолкнул ее в кабинет, плотно прикрыл дверь и досадливо произнес:

– Что за переполох вы устроили в столь ранний час, сударыня?

– Орест, я рассталась с мужем, он все знает...

– Успокойтесь! – на повышенных тонах сказал он. – И говорите ясней. Что именно он знает?

– Ему кто-то прислал записку и сообщил, что у меня есть любовник, вы, – преподнесла она первую новость, решив пока не предъявлять более серьезных претензий. Если он укроет ее у себя, то зачем же уличать его в подлом предательстве?

– Надеюсь, вы отрицали? – сухо спросил он.

Вики не совсем глупа, чтоб не заметить холодности Неверова. Но действительно отчаянное положение не позволило ей вспомнить о гордости и сразу уйти:

– Я отрицала, он не поверил, избил меня... и предложил покинуть его дом, либо навсегда уехать в деревню.

– Ну, а ко мне вы зачем пришли?

– Как! – ахнула Вики. – Разве вы не считаете своим долгом помочь мне?

Неверов налил в стакан воды, выпил глоток и задал совершенно нелепый, как ей показалось, вопрос:

– Чем же?

– Мне некуда идти... только к вам, – пролепетала она, теряясь.

– Послушайте, Вики... – Орест смягчил тон, ему не хотелось сцен, но Вики требовала от него невозможного. – Право, мне неловко вам напоминать... Но я же ничего не обещал. Поезжайте в деревню, Мирон Сергеевич отойдет и простит вас. Мужья отходчивы.

Это был удар, Вики покачнулась, едва не упав, точно Орест на самом деле ударил ее. Вдруг со всей очевидностью предстала правда, которую раньше она не желала видеть, считая, прежде всего, себя исключением: с кем угодно Неверов мог поступить подло, только не с ней. Да, Вики уверовала, что ее блестящие достоинства затмят остальных женщин и самый завидный мужчина ляжет у ее ног, как домашняя кошка. А все оказалось до обидного прозаично – она для него мелкая интрижка, успевшая за короткий срок надоесть. Вот когда Вики вспомнила, что такое гордость, достала главный козырь – конверты – и зло прошипела:

– В таком случае потрудитесь объяснить, кто передал моему мужу эти письма?

Неверов, безусловно, узнал конверты, на лице его ничего не отразилось, только в глазах мелькнуло изумление. Он прошел к шкатулке и вынужден был сказать:

– Ваши письма выкрали...

– Вы лжете, – сказала Вики. – Я поначалу думала, вы нарочно отдали письма мужу, дабы получить меня, но как же глубоко мое разочарование.

– Я не передавал ваших писем, – огрызнулся он.

Еще одно открытие: у светского льва манеры хама, ему осталось только выгнать ее. Как поздно она прозрела, как горько понимать, что связывала надежды с недостойным человеком. Вики собралась бросить обвинения с упреками, но слова застряли в горле, а глаза стали круглыми: появилась Надин.

Оболенцева вошла в халате Неверова, но все равно, что без него. Халат был надет на совершенно голое тело, бесстыже распахнут, волосы распущены – Надин однозначно дала Вики понять, что она из постели, из постели Неверова. Она даже не додумалась изобразить смущение и запахнуться, нет! Надин поставила руку на бедро, открыв полностью половину тела, видно, полагала, что Вики слепая и не заметила наготу. Зато как невинно прозвучал ее вопрос:

– Что здесь происходит, Орест?

Вики пришла в бешенство от оскорбления и со стороны бесстыжей Надин, и со стороны Неверова. При всем при том она помнила, что ответные оскорбления, рвавшиеся с языка, сослужат ей плохую службу, эти двое поднимут ее на смех. Она вся собралась и, вздернув подбородок, гордо произнесла, обращаясь к Неверову:

– Эта голая дама служит у вас на посылках? Я полагаю, она передала вчера моему мужу письма по вашей просьбе.

Все-таки она задела его, уличив в подлости, отчего он покраснел, однако остался верен себе и невозмутимо ответил:

– Повторяю: я не имею отношения к передаче...

– Довольно! – прервала его Вики. – Мне противны вы и ваши оправдания. – Этого было недостаточно, чтобы победоносно уйти, но Вики приблизилась к Неверову с коварной усмешкой. – Скажите... это вы убили Долгополова?

– Вы не в своем уме! – И отошел от нее, явно разгневавшись.

– А я думаю, вы убили, – сказала Вики, чувствуя, что ее ответный удар достиг цели. – А потом убили негодяя Шарова. Вам нечего сказать, поэтому молчите? А, наверное, теперь меня убьете. Здесь или подкараулите на улице, как подкараулили Шарова?

– Ваши фантазии не имеют границ, – парировал Неверов.

– Это вы не имеете границ! – вспыхнула Вики, окрасив свои слова праведным гневом, потому не выглядела раздавленной. – И вот что я вам скажу. Вас настигнет кара, не божья, людская. Она будет страшной, запомните.

– Вы мне угрожаете? – вяло отозвался Неверов.

Вики решительно направилась к выходу, обогнув Оболенцеву, – ей более ничего не оставалось, как только уйти. Еще слыша по коридору негодующие шаги Галицкой, Неверов не сдержал упрек, резко бросив его Надин:

– Зачем ты устроила спектакль?

Хоть бы что ее сконфузило! Надин танцующей походкой подплыла к нему, обхватила руками его шею и томно произнесла:

– Тебе ее жаль? Не узнаю Ореста Неверова.

– Письма ты украла? О них, кроме тебя, никто не знал.

– Взяла, милый. И отдала хорошему человеку, гораздо лучше, чем мы и Вики, который не заслуживает обмана.

– С каких пор ты заботишься о хороших людях? – насмешливо спросил он.

– С тех пор как плохие стали становиться у меня на дороге.

Надин легонько ухватила его зубами за нижнюю губу, он отдернул голову:

– Ты не должна была так поступать. Я дал Вики слово...

– И не нарушил, – успокоила она, целуя его порочными губами.

Когда Неверов зажегся, когда повалил ее на неудобный диван, воркующий голос Надин остудил любовный пыл:

– Значит, Долгополова убил ты? Неужели ради Вики?

– Да нет-с, ваше сиятельство, – нехотя сказал Зыбин. Он как всегда сидел за столом. Выслушал Марго, не перебивая. – Чем длиннее шило, тем оно толще. А прокол тонок и длинен, сердце во всех трех случаях проткнуто насквозь.

– Но убийца мог смастерить шило из тонкой спицы.

– Вполне, – как будто согласился он, затем, глядя на Марго, как на несъедобный плод, сморщился. – Далось вам орудие убийцы.

– А разве это не важно?

– Покуда нет, сударыня, – огорошил ее Зыбин, а ведь сам столько раз долдонил об орудии убийства!

– Что же тогда важно? – фыркнула Марго.

– Люди-с. Убитые. У них явно один интерес был. Убиты они в одно и то же время суток – ночью. Что их понудило пойти ночью на улицу, а Долгополова на квартиру внебрачного сына?

– Казарский искал Камелию...

– То-то и оно. А убиты все трое одинаково, к тому же мужчины, стало быть...

– Камелия знает, кто убивает, – нетерпеливо перебила Марго и поздно спохватилась: – Простите.

– Возможно, знает, – пожал плечами Зыбин.

– А не хотите ли допросить Неверова? Он провел с этой женщиной ночь. И живет она, судя по всему, у Оболенцевой. Думаю, Неверов должен знать, кто есть Камелия.

– Пожалуй, допрошу. Позже. А вы, коль желаете помочь следствию, добейтесь от Галицкой признания, что за услугу оказал ей Неверов.

– Я уж пыталась...

– А вы еще разок попытайтесь.

Марго недоумевала: теперь, когда точно определено, что нужна Камелия, Зыбина занимают второстепенные задачи, то есть Вики и услуга Неверова. Да Марго лично отправилась бы ночью на поиски таинственной женщины, но муж не пустит! А летом она следила за объектами столько, сколько требовалось, и была под защитой подполковника Сурова. Ах, лето... К сожалению, сейчас ее свобода ограничена.

Вики, казалось, проревела со вчерашнего дня без остановки, во всяком случае, об этом говорило ее опухшее лицо. Однако к приходу Марго она уже успокоилась и занималась перебиранием вещей, которые складывала в большие дорожные сумки или отбрасывала за ненадобностью на кровать.

– А я хотела пригласить вас на прогулку развеяться, – сказала Марго. – Нехорошо сидеть дома и взращивать обиду... Вы уезжаете?

– В деревню, – ответила мрачно Вики. – Навсегда. Муж отправляет.

– Навсегда?! – изумилась Марго, подошла к ней и взяла за руки. – Но это же... Почему? Неужто причиной похоронить вас в деревне явилась анонимная записка? Ради бога, Вики, не молчите! Может, мне поговорить с Мироном Сергеевичем? Думаю, я смогу убедить его...

– Нет-нет, не надо убеждать, – отказалась Вики. – Присаживайтесь, Маргарита Аристарховна. Аннушка, принеси чаю.

Горничная бесшумно выскользнула из комнаты, а Вики пристально вглядывалась в Марго, ибо у нее зрел план, она оценивала, способна ли графиня Ростовцева воплотить его.

– Что-то еще случилось? – спросила Марго.

– Да... – опустила ресницы Вики. – Вам я могу сказать. Мне уж все равно, сплетен не боюсь, я от них уеду навсегда. (Марго задержала дыхание, не чаяла, что Галицкая без уговоров захочет поделиться с ней своими секретами, а шло к тому.) Вы были правы, Маргарита Аристарховна, Неверов негодяй.

– Значит, вы убедись? – подхватила Марго с искренним сочувствием к Вики. – Вы хотели бежать с ним, а он...

– Да. Все было так, как вы предсказали. Но не только это. Помните, вы советовали забрать у него письма? Мне это не удалось.

– О, боже! Неверов не отдал ваши письма к нему? Он хуже, чем я думала.

– Письма были не к нему. К Долгополову. (Марго лишь шире раскрыла глаза, боясь нечаянным словом спугнуть Вики.) Да, к Долгополову. Он их выкрал у него.

Некстати Аннушка принесла чай, поставила на стол, Вики махнула ей рукой: мол, удались. Обе женщины не притронулись к чашкам, ведь характер беседы получился далеко не светским, то есть не пустым. Вики сложила ладони и приставила их к носу, веки прикрыла. Марго не знала, как вернуть ее к Неверову и письмам, поэтому чрезвычайно осторожно спросила:

– Он осмелился на кражу? Трудно поверить.

– Не сам, конечно, – очнулась Вики. – Видите ли, поначалу я увлеклась Долгополовым, он казался загадочным из-за манеры молчать, был щедрым. Дарил украшения, а я лгала мужу, будто получаю подарки от дальней родственницы, выжившей из ума по причине старости, лгала, будто она хочет оставить мне свое состояние. Но потом... потом увидела в нем черноту...

– Черноту? – переспросила Марго, ибо Вики снова замолчала.

– Да. Душа Долгополова была черна, как грозовая туча. Он оказался жесток, мелочен и крайне развратен, презирал всех без разбору, ко мне стал относиться как к вещи, принадлежащей ему. Разумеется, он уже не казался мне человеком, ради которого жертвуют всем, я решила порвать с ним, да не тут-то было. Долгополов сказал, что слишком много на меня потратился и имеет право сам разорвать наши отношения, но когда этого захочет он. А шантажировал письмами, которые я писала ему...

– Вики, в них действительно есть то, за что можно вас наказать?

– Есть, Маргарита Аристарховна, есть. Я писала ему, когда уезжает муж, как пройти в наш дом незамеченным... ну и так далее. Он обещал не только показать их мужу, но и прочесть во всех гостиных и салонах.

– Боже мой! – взялась за грудь Марго. – Это же подло, недостойно дворянина.

– А каково мне было! Я подчинилась ему, втайне ненавидя. Потом приехал Неверов, начал оказывать мне знаки внимания. Долгополов заметил это и предупредил, что уничтожит нас обоих, я, конечно же, передала его угрозы Неверову и попросила его избавить меня от Долгополова...

Марго замерла: избавить! Не близка ли развязка загадочной смерти Долгополова?

– Сначала Орест, – продолжила Вики, – хотел привлечь племянника, который носил записки мне и Долгополову, он знал, где дядя прячет мои письма. Но Евгений слишком глуп и без меры труслив, тогда он остановил выбор на Шарове.

– Вот как! – обронила Марго, запоминая каждое слово и даже интонацию Галицкой.

– Шаров выведал у Евгения все, что ему было нужно. И однажды, когда Долгополовы поехали на бал, он ухитрился не пустить с ними Евгения.

– Как же? – недоумевала гостья. – Балы не так часто случаются, а Евгений любит бывать в обществе.

– У каждого человека есть слабости, Евгений мечтает разбогатеть в один миг. Как, по-вашему, где взять денег много и сразу?

– Карты? – догадалась Марго.

– Да, так просто. Шаров неплохо играл в карты, да только не был вхож в общество, где можно выиграть. Он обещал показать Евгению несколько мошеннических приемов, они пришли в дом Долгополова. Неверов дал Шарову снотворное, он подмешал его в вино.

– И обокрал... – Марго чуть не сказала «собственного отца», но вовремя удержала язык.

– За вознаграждение, – дополнила Вики.

– Значит, он забрал ваши письма до убийства Долгополова, я правильно поняла?

– Да. А вчера женщина, пожелавшая остаться неизвестной, отдала письма моему мужу. Думаю, это Надин Оболенцева. Когда я сегодня пришла к Неверову, она была с ним и в таком виде... что я не смею описать.

– Надин? Слухи о них ходили, но давно. Да нет, они расстались, иначе в гостиных знали бы об их связи.

– Выходит, не расстались, или вы не верите мне?

– Вам нет нужды лгать.

– Но какая низость со стороны Ореста! – вскрикнула Вики. – Он добивался меня, а с Надин... Ну, да бог с ними. Знаете, Мирон Сергеевич сказал, что для него письма не стали новостью, он лишь получил подтверждение...

И проверила, насколько хорошо дошли до ушей графини ее слова. Маргарита Аристарховна умна, надеялась Вики, правильные выводы сделает сама. Марго и сделала их тотчас:

– Вы думаете, Мирон Сергеевич... убил Долгополова?

– Или Неверов. Я его прямо спросила об этом сегодня.

– И что ответил Неверов? – выпытывала Марго.

– Ничего не ответил. Смутился.

– Неверов смутился?! Быть того не может!

– Тем не менее. Не исключаю, что Шаров, предав своего покровителя, точно так же предал и Неверова. А Долгополов был мстительный... Вы понимаете, что из этого могло выйти?

– Понимаю, – проговорила Марго, глядя ей в глаза.

Круг на самом деле узок, настолько узок, что диву даешься, как все просто. В отличие от Вики, Марго действительно была умна и про себя отметила, что Галицкая слишком разоткровенничалась с ней. Да, конечно, она ехала в деревню по приказу осерчавшего мужа, а там не жизнь, тоска. Деревня хороша для людей, жаждущих уединения и покоя, ищущих в книгах ответы на философские вопросы. Но представить Вики за чтением философских трактатов зимними вечерами, или хотя бы обычного романа, а других развлечений там не будет, – исключено. Между тем она призналась в таких постыдных поступках, о которых не говорят вслух, через годы ее признание может аукнуться, неужели она не отдавала себе отчета?

А Вики рассчитывала: графиня Ростовцева, несмотря на безупречную репутацию, не удержится и разнесет в свете пикантные новости, что непременно ударит по мужу и Неверову. Стоит Маргарите Аристарховне только намекнуть, кто убил Долгополова, как обоим придется несладко.

Проводив Ростовцеву, Вики вернулась в комнату и уже без прежней злости стала собираться в деревню, бубня:

– Я вернусь. Пусть год, два проживу в заточении, но вернусь.

Виссарион Фомич разносил в пух и прах выстроившихся в ряд сыщиков. Он покраснел и все больше входил в раж, а все потому, что тупые рожи не изволили даже слова сказать в свое оправдание. Зыбин устал кричать и стучать по столу кулаком, воцарилась тишина и, если бы здесь ползала муха, то было б слышно, как она перебирает лапками.

– Пшли вон, – буквально выдохнул Виссарион Фомич. Сыщики наперегонки ринулись к выходу, да разом и попятились. – Что такое? Вы еще здесь?!

Но как же им выйти, когда в кабинет вплыла ее сиятельство графиня Ростовцева?

– Ах, какая удача, что я вас застала, – заворковала Марго, идя к Виссариону Фомичу. – У меня есть кое-что для вас.

– Пшли вон, дармоеды! – рявкнул он сыщикам, те незамедлительно вылетели. Зыбин остановил бычий взгляд на Марго, настроения любезничать у него не было, потому тон его сильно отличался от светского: – Слушаю вас.

А ей все нипочем, Марго села на стул и выпалила:

– Я только что от Галицкой, она много рассказала такого!.. Вам непременно надо знать, прежде чем отправитесь к Неверову...

По мере того как Марго передавала диалог с Вики, лицо Зыбина будто смазывали маслом, да и глаза все больше становились радостно-детскими, словно ему подарили давно облюбованную игрушку. Он же в это время думал, что от каприза ее сиятельства больше толку, нежели от сыщиков. Когда она закончила, Зыбин одобрительно крякнул:

– Так-с, так-с...

– Вы довольны? – лукаво улыбнулась она.

А похвалы не дождалась! Виссарион Фомич – известный скупердяй на доброе слово, впрочем, Марго не расстроилась, она видела его повеселевшую физиономию. Он закатил глаза к потолку, поглаживая ладонью поверхность стола, бормотал:

– Весьма любопытный поворот. Значит, Долгополов держал Галицкую ее же посланиями, а Шаров, внебрачный его сынок, выкрал их по просьбе Неверова и за вознаграждение. Стало быть, это и есть услуга, которую господин Неверов оказал Галицкой. Но отец с сыном убиты... – Он опустил глаза на Марго и тоном заурядного сплетника спросил: – И что, Галицкая вот так бесстыдно рассказала вам о своих похождениях?

– Представьте себе! – подалась к нему всем корпусом Марго, давая понять, что и она не прочь посплетничать. – Вики уверяла, будто ее не волнуют пересуды, ибо она будет далеко, но мне кажется...

– Что? – нетерпеливо приподнял он плечи. – Говорите, говорите...

– Мне кажется, Вики преследовала одну цель, рассказывая пикантные подробности из своей частной жизни.

– Какую же? – подхватил Виссарион Фомич, подставив ухо.

– Отомстить, – мило улыбнулась Марго и нарочно замолчала.

– Кому-с?

– Мужу – за то, что навечно отправляет ее в деревенскую ссылку, и Неверову за то, что подло поступил с нею.

– Вы полагаете, она намеренно наводила вас на мысль, что убийца один из них?

– Именно.

– Мотив у Неверова есть с большой натяжкой. Ежели он получил письма до убийства, то Долгополова ему незачем было убивать.

– А вдруг Вики солгала мне? Вдруг Шаров выкрал письма уже после убийства? Разве это не меняет дела?

– Не меняет, – с удовольствием заявил Зыбин.

– Отчего же? – изумилась Марго.

– Голубушка, ваше сиятельство, письма дамочек, которых Неверов с легкостью соблазняет и с такой же легкостью бросает, – недостаточный мотив. А вот оскорбленная честь, униженное достоинство и жажда возмездия и благородных людей толкают на преступление.

– То есть... Галицкий?

Губы Виссариона Фомича расплылись в жабьей улыбке – середина соединилась, а уголки округлились, образовав по бокам две дырки:

– А более существенный мотив у кого? Кто был заинтересован уничтожить Долгополова и Шарова?

– Вы хотите сказать... Вики?

– Да-с.

Он явно дразнил Марго, она же помнила: терпение и терпение, его не переделать. При всем при том Виссарион Фомич пользуется ее услугами, следовательно, нуждается в ней, это то, что нужно Марго.

– Как же тогда привязывается убийство Казарского? – спросила она. – Вики ни разу о нем не упомянула. Ежели б он участвовал в этой истории, она непременно рассказала б, уж поверьте.

– А у вас Казарский привязывается к Неверову или Галицкому? – все тем же игриво-провокационным тоном задал встречный вопрос Виссарион Фомич.

– Нет, не привязывается, – вздохнула Марго и польстила Зыбину: – Я надеялась, вы свяжете... вашим умом.

– Ум мой, сударыня, покуда не соединяет. Мой ум помнит показания девицы легкого поведения: Казарский искал Камелию, а как не находил, приходил в бордель к девице Кислицыной.

– Но Камелия живет у Оболенской, Неверов знает, кто она.

– Однако особа в известном наряде не выходила более от Оболенцевой, сыщики сутками дежурят возле особняка.

– Когда поедете к Неверову?

– Теперь повременю. Прежде я намерен допросить студента Постника.

– Так его нашли?

– А то как же, – снова улыбнулся он. – Мы всех находим.

– Вы позволите присутствовать при допросе?

Виссарион Фомич втянул мясистым носом воздух, при том ноздри его расширились, а переносица сморщилась, словно он готовился выдать Марго порцию ругательств. Она чуточку втянула голову в плечи, не спуская с него коварно-зеленых глаз, а Виссарион Фомич неожиданно пошел на очередную уступку, но с оговоркой:

– Позволить-то позволю... Да только место это не для вашего сиятельства.

– Отчего же?

– Постник в тюрьме пребывает.

– Он совершил преступление?

– Готовился. Против государственного уклада. А нынче ссылки ждет. Ежели вы, ваше сиятельство, тюрьму посетите, ваш муж, граф Ростовцев, думаю, осерчает.

Нашел способ избавиться от нее! Марго поняла, что прогнать ее он не посмеет, посему усмехнулась про себя, а вслух ответила:

– Мой муж приветствует милосердие, а заблудшие души нуждаются в нем, не так ли? Поедемте? Мой экипаж к вашим услугам.

– Что ж, коль вы изволите... – И вздохнул.

Виссарион Фомич нехотя донес свое тучное тело до выхода, надел шинель, картуз, повернулся к Марго и назидательно поднял указательный палец:

– Смею заметить, ваше сиятельство: в нашем деле следует сохранять в тайне все, что слышат уши.

– Ах, Виссарион Фомич, – рассмеялась Марго, – вы уж который раз предупреждаете меня, а ведь ни разу я не дала повода к подозрению в болтливости.

– Оно так, однако лишний раз напомнить не мешает, женщины весьма непостоянный народец.

Вечерело. И похолодало, о чем говорил выдыхаемый пар, клубившийся у лиц. Марго и Зыбин сели в карету, тронулись в путь.

– А все же, Виссарион Фомич, – сказала Марго, – что ежели Вики солгала?

– Да это-то легко проверить, ваше сиятельство, Евгений скажет, когда играл в карты с Шаровым.

Марго с любопытством покосилась на него: она же не договорила мысль, но он ответил, точно умел читать недосказанность. Это означало, что Зыбин хранил в памяти абсолютно все сведения и великолепно ориентировался в них не в пример ей. Если летом у брата она, ведя самостоятельное расследование, довольно легко управлялась с фактами, сопоставляла их и выходила на верную дорогу, то данный случай оказался выше ее возможностей. Разгадка казалась Марго близкой, но Виссарион Фомич отказался от нее – почему? Что его не устроило? Ах, да, Казарский не присоединился к общей картине. А разве исключено его участие? Виссарион Фомич совсем не глуп, чтобы отвергать версии, не подумав.

И вдруг Марго поймала себя на том, что мечтает покорить Зыбина, безусловно, не из любви к нему, а исходя из женского тщеславия. О, заставить уважать себя, считаться и восхищаться, разве за это не стоит побороться? Но мечта практически несбыточная.

14

Спал Артем беспробудно, кажется, даже не переворачивался, так как одна сторона туловища затекла, а разбудил его нос, почуявший запах жареного мяса.

– Доброе утро. – Он вошел на кухню.

– Доброе.

Лика не обернулась, в общем-то, встретила его с прохладцей. Она обиделась. Не чувствуя себя виноватым, он уселся у окна, из пакета налил в стакан сока, выпил. Уложил на стол локти и ждал, когда Лика поставит тарелки, а еще ждал, когда она начнет, ведь атмосфера накалена, как сковородка, на которой жарилось мясо. Артем с безразличием смотрел в окно, там стоял туман, значит, потеплело. А думал о том, что он в более выгодном положении, чем Лика, все же может уйти, когда вздумается, ведь это ее квартира. Хуже было бы, если б она жила у него, тогда пришлось бы идти на всяческие ухищрения, чтобы, не выгоняя (выгонять скверно, не по-мужски), заставить ее уйти. В то же время не так все просто, точнее, совсем не просто.

Год они живут вместе гражданским браком, Артема что-то удерживало закрепить отношения штампом в паспорте. Лику естественно нервировала нестабильность, хотя и со штампом вряд ли появилась бы стабильность, как сейчас думалось Артему. Да, она как раз соответствует его представлениям о жене, матери его детей. И одновременно не соответствует! Потому что у него пропал к ней интерес как к женщине и ничего поделать с этим он не может, бессилен. Это случилось не вдруг, вдруг случается только любовь. И вот, когда Артем решил разорвать отношения, оказалось, что сделать это невозможно. Несколько раз он порывался уйти, Лика не пускала, нашла слабые струны и успешно давила на них. Вот и получается: имея выгодное положение, Артем в кабале морального кодекса и чувства долга, уйти может, но не может. Последнее время он нарочно поступал так, чтоб она сказала: уходи, а она не говорила, при всем при том Лика отстаивала свое место в его пространстве.

– Что у тебя с лицом? – прервала она ход его мыслей.

– Бандитская пуля, – вяло ответил он.

– Зашивал хоть врач?

– Угу.

Лика поставила на стол тарелки и сковородку, положила вилки с ножами, села. Завтракали. Молча. У него-то выдержка железная, потому что подкреплена целью, у нее выдержки в помине нет, однако надо отдать должное – она не скандалила, никогда не скандалила, но сейчас начала:

– Тебя не было несколько дней.

– Я предупреждал, у меня ненормированный рабочий день. Меня отправили на задание.

– Мог бы позвонить.

Да, мог, но не захотел. А ведь она приходила к Денисовичу проверить, где он шляется. Не доверяет, это дополнительно бесило, потому что он отдал ей права на себя и не знает, как их забрать, а она считает вполне законным ревновать. Закатить ему скандал – не выйдет, пробовала. Артем избрал тактику равнодушия, поэтому ответил на спокойной ноте:

– Нельзя было.

– Ну, нельзя так нельзя, – согласилась Лика и встала. – Я на работу, а ты?

– Я тоже.

– А выходной тебе после нескольких суток работы и ранения не положен?

– Будет когда-нибудь.

Лика ушла одеваться, Артем курил. Поступает он, конечно, как последняя сволочь, а не стыдно. Осознание сволочизма идет попутно, не оставляя следа внутри, это констатация, не более. Обошлось без слез, видимо, Лика поверила, но не заверениям Денисовича, будто Артем на задании, а следу от «бандитской пули» на скуле.

Лика вошла в верхней одежде, в ее глазах была тревога. Постояла, Артем знал, что сейчас она скажет нечто такое, отчего у него испортится настроение на весь день. И она произнесла с просящей интонацией:

– Тема, если ты меня бросишь, я умру.

Чутье у нее... радара, засекающего вражеский самолет. Он посмотрел на нее, как на топор в руке палача, отвернулся:

– Тебе пора.

– Ты не уйдешь? – робко настаивала на обещании Лика.

– Нет.

Все, ей достаточно обещания, она знает, что он не отступит от данного слова. Хлопнула входная дверь, Артем повесил голову, чувствуя, что не выберется из этой кабалы, угроза «я умру» не пустой звук. Однажды он ушел, Лика попала в больницу с истощением нервной системы, с полным отсутствием желания жить. Ее подруга позвонила Артему, назвала сволочью, он вернулся. Главное, ничего не изменится, не понимать этого невозможно, однако Лика принимает его таким, каковым он не является, а настоящим с нею он быть не желает.

Артем переоделся, грязную одежду отнес в ванную комнату, но, подумав, не кинул ее в корзину для белья, а бросил прямо на пол. Раз он сволочь, то и должен вести себя, как сволочь. Может, прикинуться импотентом? Впрочем, не поможет, секс у них и так дело редкое, случается, только когда его придавит. Когда же ей надоест?

День вступил в свои права, внеся поправки в ночные фантазии. София отстукивала на компьютере выписку из протокола (опять попросили, ибо все загружены по горло, а она не очень), как вдруг открылась дверь...

Сердце – прыг! Ой, нехороший симптом, предвещающий катастрофические последствия. Черт возьми, если б не Вовчик со своими выводами, явно услышанными от других, София долго была бы в неведении. Ну, хотела нравиться, ну, восхищалась им, стремилась увидеться, подольше остаться наедине, а что зреет нечто большее, не догадывалась. В общем, поймала себя на начальном этапе, это можно и нужно спустить на тормоза. Тем более что с его стороны к ней просматривается только безобидная симпатия, иначе он давно каким-то образом дал бы понять... Точно! Он мужчина, эта половина человечества инициативная, Артем инициативу не проявляет, значит, дышит к ней ровно.

– Привет. – Он уселся напротив, улыбнулся и поморщился, дотронувшись пальцами до скулы.

– Господи, что это у тебя? – подскочила София, забыв о тормозах.

– Бандитская пуля.

Она решительно обошла стол, приподняла голову Артема и повернула к свету.

– Какой ублюдок зашивал?

– Врач, – ответил Артем.

– Этот коновал не видел, что шьет лицо? – разъярилась София. – Давай поедем к моему знакомому хирургу, перешьет, кстати, он тебя уже зашивал не так давно.

– Успокойся, нормально зашито.

Артем взял ее за руки, что-то хотел сказать, но помешал Вовчик:

– Я знал, где его искать. Артем, тебя спрашивает Женька, второй день приходит, других не хочет, только тебя.

Выдернув руки, София отступила к окну. Как не вовремя явился Вовчик, застукав обоих чуть ли не в объятиях друг друга!

– Откуда ты сорвался? – проворчал Артем. – Какая Женька?

– Простипома. Она привела подругу.

Артем нехотя поплелся к выходу, но обернулся, удивившись, что София не кидается за ним набираться новых впечатлений:

– София, ты не хочешь послушать?

– Боюсь, буду мешать, товарищ капитан, – сказала она сухо, давая понять Вовчику, что он видел не то, о чем наверняка подумал.

– А... – несколько странно протянул Артем, то ли обиделся, то ли неправильно понял. – Я уже привык, что ты мешаешь.

Кабинет опустел, появилось ощущение потери, безвозвратной потери, если только она срочно не исправит положение. София бросилась в коридор:

– Артем, подожди! – Догнав его и Вовчика, она перевела дух и, как ни в чем не бывало, иронично заявила: – Я решила немного помешать тебе своим присутствием, раз ты привык.

Женя привела Ксюху, особу, которой давно пора было выйти в тираж, но по всем признакам раскрашенного личика стареющей мартышки и по одежде несовершеннолетней девчушки она была о себе иного мнения. Обе сели на стулья у стены, обе закинули ногу на ногу и ждали, когда им прикажут открыть рты. Артем поставил стул напротив девиц, если их можно так назвать, оседлал его, сложив локти на спинке, и дал ожидаемую команду:

– Ну-с, слушаю.

– Ксюха видела ее, – сказала Женя. – Мы думаем, что ее.

– Почему она решила, что видела именно ее? – спросил Артем, догадавшись, о ком идет речь.

– Смелая, наглая, агрессивная, незнакомая, – перечислила Женя.

– А вы знаете всех, кто выходит на улицу за клиентами?

– В общем-то, всех...

– Все же ты не уверена.

– Уверен во всем только дурак, – сказала Женя. – Видишь ли, так или иначе, но мы знаем всех девчат, мы ж под патронажем Бедуина. И у нас правило: одной не стоять. Как только девчонку берут, к ней еще одну ставят – так Бедуин придумал, чтоб нагрузка ровно на всех распределилась.

– А если клиент хочет выбрать по вкусу? – зачем-то уточнил Артем. – К примеру, стоят худые, а ему хочется толстуху, или наоборот.

– Тогда ему прямая дорога к сутенеру, он выставит товар, но это нечасто случается, обычно берут то, что попадается. Короче, у нас постоянные улицы, как и в других городах, клиенты их знают. Год назад Бедуин взял под контроль еще один район, Гуляевку, там наша улица одна, но мы тот район не любим, шушеры полно. Бедуин отправляет туда провинившихся или тех, на кого спрос невелик, услуги, естественно, там дешевле. Ксюха, дальше ты давай.

Ксюха прокашлялась, поелозив на стуле, говорить она начала ужасной скороговоркой, подкрепляя ее хаотичной жестикуляцией:

– С полмесяца назад, может больше, не помню точно, меня отрядили на Гуляевку. Не одну. Нас было пятеро, три встали в начале улицы, а я и Зойка на середине. Зойку сразу забрали, а я, блин, мерзла одна. Наша охрана из двух козлов с теми тремя осталась, позже девчонки говорили, что они бросили их, в бар водку жрать потащились. Район-то не Бродвей, там ни одного мента днем с огнем не сыщешь, а ночью тем более, в общем, защитить некому. Ну, вот, значит, стою я. Холодрыга – просто кошмар какой-то, аж задница задубела. Я курю, ну и коньяк с чаем глотаю для согревания, у меня термос маленький, в сумке помещается...

– Можно ближе к делу? – перебил ее Артем.

– Я и так про дело. Стою. Потом смотрю – впереди девчонка машет руками, но только когда проезжают крутые машины. Мы обычно не машем, еще чего, кому надо – тот сам остановится, а эта размахалась. Я думаю: студентка, что ли? Клиентов снимают и старые перечницы, но они не стоят на дороге...

– Стоят, стоят, – заверила Женя.

– Не стоят, – возразила Ксюха. – У них нормальный кооператив, клиентов им на дом доставляют.

– Я сама видела, – вяло сказала Женя.

– Девочки, девочки, не ссорьтесь, – приподнял ладони Артем. – Ну-ну, Ксюха, дальше.

– Ну, вот, машет она, значит, а я себе все думаю: наша она или не наша.

– А порядочная девушка не может останавливать машины, чтоб домой доехать? – задал вопрос любознательный Вовчик.

– Интересно, что твоя порядочная там делала в половине первого ночи? – ядовито парировала Кюсша. – Чего ж она такси не вызвала, а лезла под колеса мужиков? Между прочим, рисковала потерять свою порядочность.

Женя, взяла ее за руку:

– Погоди. Ксюха рассказывала, что эта самая девка, когда останавливались машины попроще, не садилась к ним.

– Ага, – подтвердила говорливая Ксюха. – Голосует, машина проезжает, а следом останавливается другая, отечественная, так она не садилась. Что же это за «прости господи», если клиентами перебирает, а?

– Ты права, – согласился Артем. – Дальше?

– Я ближе к ней подхожу, смотрю – сроду ее не встречала...

«Студентка, что ли? – озадачилась Ксюха. – Студентки неразборчивые вроде...» Она решила подойти и, если выяснится, что девчонка самостоятельно ловит клиентов, тут же позвонить Бедуину, чтоб срочно приехал и проучил негодяйку.

– Эй, – крикнула Ксюха, подойдя ближе. – Закурить не найдется?

– Не курю, отвали! – огрызнулась «студентка».

– А че ты хамишь? – заело Ксюху. – Я тебе че сделала?

При близком рассмотрении она показалась красивой девчонкой, правда, сильно заштукатуреной, а для студентки немножко староватой. Заело Ксюху настолько, что самой захотелось поучить вежливости неаккредитованную шлюху, но та внезапно начала наступать на нее:

– Гуляй мимо!

– А че это ты тут раскомандовалась? – взяла грубый тон Ксюха. – Я сейчас свистну парням, они тебе накостыляют так, что мама родная не узнает.

И вдруг девка вынула нечто вроде ножа, а злющей стала...

– Пошла отсюда! – прошипела она, выставив нож. – Иначе я твою рожу изукрашу до неузнаваемости. И попробуй, вякни кому – тебе не жить.

– Спокойно, спокойно, – отступала Ксюха, испугавшись такой свирепости. – Не махай ножичком-то! Я ухожу, ухожу...

На всякий случай Ксюха дала деру, а то от психопатки всего ждать можно. Она пробежала до киоска, спряталась за ним и понаблюдала за психованной девицей. Через пять минут после стычки та остановила машину и села в нее.

– Значит, в ее руке был нож? – уточнил Артем.

– Ну, что-то типа ножа, только тонкое, – покрутила ладонями Ксюша.

– Может, заточка?

– А что это?

– Типа ножа.

– Может, – пожала она плечами. – Я заточку не видела.

– Что на ней было надето?

– Короткая юбка, сапоги-ботфорты на шпильке... Куртка короткая, меховая, мех искусственный.

– А волосы у нее какого цвета?

– Не знаю. На голове у нее была косынка, или платок.

– Ты узнаешь ее, если увидишь?

– М... – выпятила губу Ксюха и закивала. – Думаю, да.

– Еще вопрос, в машину какой марки она села?

– Да я не очень-то разбираюсь... Мне чужие машины по фиг.

– Если показать фотографию автомобиля, ты сможешь опознать его?

Она в который раз пожала плечами:

– Да они все друг на друга похожи.

– И все же отличия существуют. Хотя бы примерно определи. Вовка, отведи ее к Денису, пусть покажет подозреваемых и автомобили.

– Идемте, девочки, – открыл Вовчик дверь.

Опершись спиной о стену, София стояла, казалось, абсолютно отключенная от настоящего. Так и было на самом деле, хотя она все слышала, но иногда к ней в неурочный час приходили образы, они и занимали ее мысли, отключая от настоящего момента. Поэтому София не заметила, как вплотную подошел Артем, облокотился плечом о стену. Нет, она не видела его, а была...

С Марго

Идя по длинным коридорам, она задавалась вопросом: почему люди стремятся сюда попасть? И отвечала себе: либо не знают, где им предстоит провести бесплодное время, отягощенное изолированностью, либо их кто-то обманул, рисуя радужные перспективы как награду за лишения, либо они беспросветно пустоголовы. Она остановилась на третьем варианте, ведь только глупость алчет невозможного и, действуя вопреки человеческим законам, получает заслуженное наказание.

Собственно, Марго так и представляла каземат, где содержат преступников, чтоб они в полной мере ощутили потери. Постник содержался один, хотя «спальных» мест она насчитала восемь, значит, в это мрачное место мало желающих попасть, что обнадеживало.

Узник лежал на серой постели, когда же вошли Зыбин и Марго, он сел, пригладил длинные засаленные волосы и с любопытством, в котором не читалось страха, а угадывалась надменность, воззрился на посетителей. Конвоир поставил на середину два грубо сколоченных табурета, пригласил Марго, она присела на краешек и, пока устраивался Зыбин, изучала узника.

Да, лицо Постника, обтянутое желтой кожей с мелкими прыщами, излучало покой, что для Марго показалось неестественным признаком. По идее, попав в застенок, он должен быть сломленным, поверженным, должен переосмысливать свою жизнь и в результате правильных выводов склониться в сторону добропорядочности. То есть она хотела видеть в нем раскаяние, увидела же дерзкий взгляд, наполненный презрением, но, возможно, это защита от посетителей.

– Мы не по вашему делу, господин студент, – предупредил Зыбин, очевидно, желая расслабить узника.

– Весьма удивлен, – скрестив руки на груди усмехнулся Постник. – Но полиция просто так арестантов не посещает.

– Совершенно верно. Скажите, вы хорошо знали Юлиана Шарова?

– Достаточно хорошо, – ответил Постник. – Этот-то что натворил?

– Он убит, сударь, – прямо сказал Виссарион Фомич и прищурился, изучая, какое впечатление произвела новость на Постника.

А тот опустил углы тонких губ – вот и вся реакция, но поинтересовался, правда, вяло:

– Как он убит и где?

– Шарова нашли на улице с единственным проколом в груди.

– То есть он убит точь-в-точь как отец?

– А вы знали его отца?

– Лично знаком не был, куда уж нам-с со свиным-то рылом к благородным господам, – усмехнулся Постник, покосившись на Марго. – Но по рассказам Юлиана составил мнение о нем. Кажется, его фамилия... Долгополов?

– Совершенно верно. И что же вам говорил об отце Шаров?

– Прошу простить, кто ваша спутница? – спросил Постник.

– Ее сиятельство графиня Ростовцева занимается благотворительностью, она пришла посмотреть, как содержатся арестанты, – нашелся Зыбин. – Говорите при ней.

– Да тут и нет секретов, – хмыкнул Постник, вцепившись хищными, полными ненависти глазами в Марго. – Сам по себе Юлиан неплохой человек, да только, прожив в нищете всю жизнь и узнав, чей он сын, возгордился и переменился до крайности. В жилах моих, говорил, дворянская кровь течет, я теперь вознесусь. Он возлагал на отца большие надежды, надо сказать, тот не отказался от него, но под давлением его маменьки. Юлиан старался понравиться отцу, заискивал перед ним, услужливость свою показывал... сужу по его же рассказам. В то же время знал цену Долгополову, но надеялся его обхитрить.

– А что Шаров говорил про убийство отца?

– Так это целая история, я, признаться, не думал, что она так скверно закончится, посмеивался над ним и его папенькой...

– Так что за история?

– Разрешите закурить? – спросил Постник Марго, та закивала, мол, разрешаю. Он достал трубку и кисет, набил ее табаком. – Доводилось ли вам слышать о женщине, которая ищет мужчин на улицах?

– В красной юбке, синем жакете, шляпе с перьями? – перечислил приметы Зыбин. – И весьма искусна в любви?

– Стало быть, знаете о ней, – удовлетворенно обронил Постник, затягиваясь дымом. Видно, обрадовался, что не придется долго распространяться об уличной девке. – Да, говорят, искусница, но я, признаться, не верю россказням о ней. Она отлична от других шлюх лишь тем, что ловко дурачит народ, придумав свое лицо...

– Позвольте заметить, – сказал Зыбин, – лица ее как раз никто не видал.

– В том и есть манок, что никому она лица не показывает, – возразил Постник. – В борделе много не заработаешь, да и выбора там не предоставят. А на улице, окружив себя таинственностью, тем самым возбудив к себе интерес... Деньги получаются другие, да и выбирать имеется возможность. Весьма недурно придумано, эта особа чрезвычайно умна.

– И что же случилось с этой особой? – терял терпение Зыбин.

– Долгополов тоже охотился на нее, однажды встретил, а она не пошла с ним. Его досада взяла и, понимая, что она откажет ему во второй раз, он пошел на хитрость. Уговорил Юлиана... впрочем, уговаривать не пришлось, сынок готов был угождать отцу во всяком подлом деле. Долгополов вызвал его из имения... он ведь назначил Юлика управляющим...

– Да-да, мне то известно.

– И послал на улицу ночью, чтоб сынок привел шлюху... пардон, мадам... на квартиру, которую снял для Юлиана. Представьте, он привел ее туда, а Долгополов прятался за ширмой. Она погасила лампу, Юлиан тихонько выскользнул из квартиры и пошел к маменьке. А потом Долгополова нашли убитым. Что уж там произошло на квартире, мне неизвестно, но Юлиан уверял, будто убила отца та женщина.

– Почему же Юлиан решил, что непременно она убила? – вставил Зыбин. – Его ведь при том не было.

– А кому ж еще убить? Не Юлиану же! Без отца он вернулся б к маменьке и нищете, что в его планы никак не входило. Первое время Юлиан дрожал от страха, что на него подумают, едва не умер, несчастный. А потом успокоился.

– Что же его успокоило?

– Юлиана никто не видел на той квартире, приезжал он туда только в пятницу вечером, а в субботу и воскресенье даже убираться никто не приходил, в понедельник рано утром он уезжал. В общем, некому было указать на него, а поскольку отца не стало, то места он тоже б в скором времени лишился. Когда зачитали завещание, Юлиан рассердился, что отец ему мало оставил.

– Пять тысяч мало? – изумился Зыбин.

– Ну так... – ухмыльнулся Постник. – Алчному сколько ни дай, ему все мало будет. И пришла Юлиану подлая идея, как добыть денег. Догадайтесь, у кого?

– У кого же? – не стал догадываться Виссарион Фомич.

– У той женщины, – оскалился Постник.

– Которую он привел к Долгополову?

– Совершенно верно. Юлиан считал ее убийцей, правда, о причинах, почему она это сделала, не догадывался. Каждую ночь он отправлялся на улицы искать ее, а однажды прибежал ко мне весь в поту и до крайности возбужденным...

На щеках Юлиана алел румянец, капли пота стекали с висков. Постник, до этого читавший книжку из запрещенных, догадался, что бежал он через весь город пешком – на извозчике экономил.

– Ты все лежишь? – излишне громко воскликнул Юлиан. – Экий ты, право! Так и жизнь пройдет, лежебока. Есть что попить?

– Молоко и взвар на окне в кувшинах, – сказал Постник, уложив книжку на живот. – Откуда ты взмокший такой?

Юлиан пил взвар прямо из кувшина, запрокинув голову, потом отдышался и утерся рукавом, глядя с улыбкой на друга.

– Нашел я ее, нашел! – проговорил Юлиан и вдруг заорал от счастья, сжав кулак: – Ааа!

– Оглушил, ей богу, – ворчливо произнес Постник. – С утра так орать... переполошишь соседей. Кого нашел-то?

– Как! Ты запамятовал? Шлюху, что батюшку моего убила. Да, нашел. Теперь не уйдет от меня, выследил я ее! Знаю, где живет, кто такая... все про нее знаю, все. Почитай, три ночи подряд не спавши провел, однако не зря. Нынче с ней встречу устрою.

Он смеялся, будто отыскал клад, зарытый еще при монголах. Постник закинул руки за голову и глядел с оскорбительным сочувствием на растрепанного друга, который допил взвар, крякнул громко, после чего плюхнулся на стул. Он не смотрел на Постника, погрузился в свои мысли, видимо, представлял встречу и что из этого выйдет. Глупая физиономия Юлиана напоминала блаженных.

– Кто она? – полюбопытствовал Постник.

– Э, нет, – расхохотался друг. – А как слово еще кто услышит? До времени нельзя его вслух говорить, я то наверное знаю. Но тебе скажу, как дело слажу. Ух, Вася, быть мне богачом, она за все заплатит, возвернет то, что у меня отняла.

– Богачом? – усмехнулся Постник. – Ты, видать, умом тронулся? Полагаешь, у шлюхи есть состояние? Чего ж она на панель ходит?

– То мне неизвестно, за какой надобностью на панель выходит, но состояние у ней имеется, поверь.

– Ох, Юлик, глуп ты без меры. Шантаж – дело грязное и подлое, как правило, выгоды шантажист не получает. Ну, а ежели не даст она тебе денег?

– Не даст? – хихикнул тот. – Даст. Даст и еще сверху положит. За убийство батюшки расплачиваться надобно, я ей полицией пригрожу, она и даст. А подлость... Нам, маленьким человекам, благородство не по карману-с. После стану благородным, когда денег с нее возьму. Мы с тобой завтра же отметим мою удачу в лучшем ресторане. Шампанское пить будем, так-то.

– И ушел, – закончил Постник довольно равнодушно, будто ему нисколько не жаль погибшего друга. – Приплясывая, ушел, дурья башка. А на следующий день меня арестовали. Стало быть, его, как папеньку?..

Виссарион Фомич утвердительно кивнул:

– Одним ударом-с. – Он подумал с минуту и задал последний вопрос: – Юлиан ни намеком не обмолвился, где живет гулящая девица?

– Ни намеком, – ответил Постник. – Вы, никак, думаете, она его убила?

– А у вас иное соображение на сей счет?

– Нет у меня соображений. Неужто девица легкого поведения способна убить? Я, признаться, такого не слыхал. Юлиан слаб был, однако с женщиной справился бы. Нешто он не видел намерения его убить?

– Благодарю вас, господин студент, – поднялся Зыбин.

Он галантно предложил руку Марго, которая не ожидала от него подобной учтивости. Она с удивлением положила руку в перчатке на ладонь Зыбина и поднялась. Второй раз он держал ее руку, но на балу она не чувствовала его силищи, а сейчас, опираясь, почувствовала, хоть он и не сжимал ее пальцы. Этот старик обладал недюжинной физической силой, равно как и внутренней, а ведь при первом знакомстве мнение о нем одно: толстая развалина, неуклюжий увалень, скучный и ехидный. На службе он строг, суров, криклив, грубиян, брюзга, но все это маскировка, догадывалась Марго. Идя к карете, она исподволь наблюдала за его лицом, видя преображение. Это был новый человек, углубленный в мысли, серьезный настолько, что позабыл о спутнице. Его мимические морщины слегка разгладились, в глазах пульсировали искры предвкушения, когда близко завершение важного дела. Он был самим собой, естественным. Когда карета тронулась, Марго не пришлось задавать ему вопросов, Виссарион Фомич заговорил сам:

– Итак, подозреваемая живет у Оболенской.

– Подозреваемая? Вы сомневаетесь, что она убила? В рассказ Постника укладывается и Казарский, который тоже искал встречи с этой женщиной.

– Вину, ваше сиятельство, надобно доказать, а до той поры девица легкого поведения – подозреваемая. Вот теперь можно и Неверова допросить.

– Не сегодня, вы его не застанете, вечера Орест проводит вне дома – в клубах, салонах, с друзьями. Он светский человек.

– Ну, завтра с утра допрошу.

– Объясните ему, что и его жизнь в опасности, ежели он встречается с Камелией. Думаю, после этого он расскажет вам о ней.

Зыбин повернулся к Марго всем корпусом, вновь его физиономию окрасила насмешка, а тон ехидство:

– А вы что же, ваше сиятельство, со мной к Неверову не поедете?

– Разумеется, нет, – с сожалением вздохнула она, не обратив внимания на неприятные перемены в нем. – При мне он не станет говорить.

Зыбин шевельнул бровями: мол, как знаете. Но Марго была права, к тому же она отдавала отчет, где ей можно появляться, а где – ни в коем случае. Это качество графини Виссариону Фомичу пришлось по душе, многие дамы на ее месте не упустили б возможности покрасоваться, представляясь важной особой, которой даже начальник следственных дел потакает. Всю дорогу до его дома он молчал, и только когда карета остановилась, вдруг сказал:

– Что же это за предмет?

– О чем вы? – осведомилась Марго.

– Коим убивают? Ну да ладно, возьмем девицу – узнаем. Благодарю вас, ваше сиятельство, уважили старика, до дому доставили.

И чмокнул ручку, затем, плутовски сощурившись, легонько похлопал по ней. Марго в ответ улыбнулась, сжав его пальцы:

– Я всегда рада оказать вам услугу, Виссарион Фомич.

Зыбин по-медвежьи выбрался из кареты, помахал на прощанье. Марго была довольна: постепенно ей удавалось приручить старика. Не так уж он плох, а что до его скверного характера... Виссарион Фомич умело обманывал окружающих, не показывая себя истинного, потому что хитер и умен, ведь людям открывать слабости нельзя, они обязательно воспользуются ими для достижения своих целей.

Остаток ночи пролетел на одном дыхании, и было еще темно, когда Афанасий Емельянович начал одеваться. Ему следовало вернуться засветло, ведь нехорошо выйдет, если кто-нибудь из домашних увидит, как он забирается в окно собственного дома. Одевался на ощупь, поглядывая на ту, которая всегда пряталась за темнотой, у него росло желание видеть ее глаза, губы, тело, но показываться она отказывалась. Елагин оставил попытки увидеть ее – всему свое время, а оно привязывало их друг к другу, что с каждой ночью чувствовалось все острее.

Афанасий Емельянович повязал галстук, надел жилет и, застегивая пуговицы, упал локтем на подушку, чтоб быть ближе к лицу незнакомки, ведь она так и осталась неизвестной, без имени. Она лежала безмятежно, будто спала, но он знал, что не спит. В этой чарующей тишине, когда молчание являлось залогом понимания, неуместна громкая речь, поэтому голос Елагина был едва слышен:

– Вы обещали подумать о моем предложении, но ничего не говорите.

– Я подумала, – ему в тон ответила она, коснувшись ладонью его щеки. – День оставляю вам, а ночь беру себе.

– Означает ли это отказ?

– А зачем нам день? Он не принесет вам исполнения тех желаний, которыми вы так бредите. Да и нужно ли вам разрушение, которое неминуемо?

– Разрушение? – не понял Елагин.

– Да. Вы разрушите себя и тех, кто рядом с вами. Нынче у нас нет обязательств, но согласись я, они появятся. В скором времени все станет обыденным, мы – другими. Потом придет скука, за ней разочарование и стыд. Сейчас вы свободны, я тоже, каждый из нас может прекратить свидания, когда пожелает.

– Я не прекращу... я люблю вас.

Она вздрогнула, словно ее ужалили, приподнялась и замерла. Во время минутной паузы у Афанасия Емельяновича не проходило ощущение, что она разглядывает его – не странно ли? Что она видела в темноте, которую слабо разбавлял тлеющий фитилек лампы? И вдруг невинный поцелуй. Так целует мать ребенка – в лоб, а то, что она сказала, находилось за пределом разумного:

– Вы очень хороший, но любить не нужно, не связывайте себя.

– Как? Вы не хотите, чтоб вас любили?

Елагин опешил. Всякая женщина грезит о любви, поклонении, заботе, прочном положении, что так же естественно, как снег зимой, а дождь весной. Почему же ей это не нужно? Что вообще она хочет? Пока он находился в растерянности, ее голос звучал ровно, без красок, это была одна баюкающая интонация:

– Любовь – это наваждение, обман себя, но когда об обмане даже не догадываются. Она проходит, и проходит довольно скоро, у некоторых людей остается привязанность, а у многих и этого не бывает. Не хочу, чтоб вы обманывались, не хочу и я обманываться.

– То, что вы говорите, тоже обман, – заметил он. – Надеюсь, со временем вы перемените свои взгляды.

– Со временем? Время меняет не взгляды, а людей. Идите, вам пора.

Афанасий Емельянович действительно не мог больше оставаться – стремительно приближался рассвет. Ему были непонятны ее сумрачные убеждения, в них чувствовалась пугающая ущербность, и он мог бы поспорить с ней, переубедить, но на это уйдет время. В следующий раз, решил Елагин, на прощанье оставил на ее лице горячие поцелуи и ушел.

– Это зашло слишком далеко, – сказала Камелия самой себе, подскочила и стала наспех одеваться.

Марго редко залеживалась до обеда, она ранняя пташка. К неудовольствию прислуги, она вставала чуть позже слуг и вмешивалась во все домашние дела. Но в это утро Марго дала себе волю понежиться в постели, тем более что погода была пасмурной. Она поднялась, когда муж уехал на службу. Марго позавтракала, повозилась с Митенькой, проверила успехи Анфисы, которая с трудом, словно выполняла поденную работу, барабанила по клавишам рояля.

– Недурно, – похвалила ее Марго. – А что, Анфиса, писем не было?

– Нет, барыня. Я сама проверяю почту.

Марго огорчилась, она с нетерпением ждала писем от Сурова Александра Ивановича и брата Мишеля, а они все не приходили. Но долго грустить Марго не умела, переключилась на Анфису:

– Как проходят занятия с господином трагиком?

– Уж не знаю, что вам ответить... – Горничная покраснела и, смутившись, сложила руки на коленях.

– Ну-ка, говори, – приказала Марго.

– Господин трагик пожелали научить меня... целоваться. – Она поморщилась, будто он предложил ей выпить стакан водки. – Не понарошку.

– Целоваться? Это еще зачем? На сцене не целуются, только делают вид, да и то редко.

– Вот и я им о том же, – с жаром сказала возмущенная Анфиса. – А они лезли ко мне своей препоганой рожей... водкой от них несло... так почитай графин выпили. Сидят и пьют, когда я читаю.

– Ну и что ты?

– Я его, барыня, по роже кулаком... Они упали. Ругались.

– Ах-ха-ха-ха... – залилась Марго смехом, представив сцену. – Так-таки кулаком? Ты прелесть, Анфиса! Правильно сделала!

Но девушка вдруг всхлипнула:

– Они сказали, что меня, дремучую и невежественную, в театр не возьмут. А хороших театров в городе более нет, одни любительские.

– Не возьмут? – приподняла бровки Марго. – Это мы еще посмотрим. Не реви. Графине Ростовцевой никто не отказывает, а коль откажут, пожалеют. Актеришку мы проучим, ты только слушайся меня и станешь артисткой нашего театра. Теперь одеваться, Виссарион Фомич уже должен вернуться от Неверова.

Выглянув в окно, а там падал редкий снег, Марго оделась по погоде – тепло. Стоя у зеркала, она приладила на голову шляпку, опустила на глаза тонкую вуаль и попросила Анфису:

– Подай мне шляпную шпильку. – Анфиса копалась в поисках шпильки, хотя их у Марго было множество. – Да что ж ты так долго?

– Сейчас, барыня... Вот эта подойдет.

Марго взяла шпильку, улыбнувшись Анфисе – девушка из простых, а всегда подбирает аксессуары точно к наряду, что говорит о природном вкусе. Она хотела закрепить шпилькой шляпку в волосах, но вдруг застыла...

15

Он провел рукой перед ее лицом вверх вниз, София недоуменно захлопала ресницами, наконец-то, обратив на него внимание, а заодно заметив и то, что они одни.

– А... где все?

– Вот и я смотрю: глаза открыты, а спишь.

Вдруг София почувствовала холод, сковавший руки-ноги, «спросонок» не поняла сразу, чем он вызван, но, чтобы заполнить паузу, промямлила:

– Я задумалась... немного.

– Когда идешь по улицам, тоже задумываешься?

– Бывает... изредка...

– Опасно задумываться, так под колеса попадают.

Вот теперь сообразила, в чем дело – в непозволительной близости. Артем был настолько близко, что, зайди в кабинет кто-нибудь, у этого человека не осталось бы сомнений, чем здесь занимаются в рабочее время. Но что удивительно, София даже не попыталась исправить ситуацию, она застыла, глядя на губы Артема. У, как они умеют целовать... Правда, тогда это был розыгрыш, спектакль, который чуть не обернулся для них обоих преждевременной смертью, но запомнилось, но понравилось. И теперь, когда Борька целует ее, она (днем стыдно вспомнить) восстанавливает в памяти поцелуи на скамейке в парке, только после этого заводится. Значит, Борька, муж законный, не волнует ее? А так и есть, причем давно, София не придавала значения остыванию к Борьке, привыкла к умеренности. Правда ужаснула, но на секунду, потому что отвлек ее ток по жилам, который надо усмирить, иначе... что подумает Артем?! Что она похотливая самка, млеющая от здорового мужика? София зажмурилась.

– Что с тобой?

Вот дурак, за плечи ее взял, когда от его прикосновений у нее мозги отключаются. Она отвела его руки, кое-как придумала оправдание:

– Мигрень... Внезапная... Так бывает.

– А, это на погоду. Туман, перепады давления...

Мужики все тупицы, сделала вывод София. И замечательно, что он думает о давлении и тумане. У нее на уме его губы, у него – туман. Прекрасно!

– Идем? – встряхнулась она.

– Куда?

– Куда-нибудь. Нам и так приписывают преступную связь.

– Что-что? – хохотнул он.

Ему смешно. Потому что ему близко не знакомы те переживания, которые выдали Софию тому же Вовчику, а главное – она тоже поняла себя, когда Вовка сделал неоднозначный намек. Ничего, это банальное увлечение – со многими случается, не смертельно, пройдет.

– И кто приписывает? – спросил Артем.

– Неважно.

– Ну, раз неважно, идем посмотрим, как там Ксюха справляется.

А Ксюха с поставленной задачей не справилась, подперла скулу ладонью и тупо смотрела в монитор. Ей показали пятнадцать женщин, потом оставили пять подозреваемых и через каждые двадцать секунд меняли картинку.

– Таньку не стоило показывать, – сказал Артем Денису. – Ее содержат в психушке под надежными замками.

– Могу не показывать Таньку, пусть лечится.

– Автомобиль узнала?

– Дал три разных марки, – ответил Денис, – но одинаковые по форме и цвету, она все три признала, различия не увидела.

– Все равно по времени выходит, это был Зимовец. Ксюха, – Артем взял стул и подсел к ней, – есть среди этих хоть немного похожая на ту, которая угрожала тебе заточкой?

– Вот если бы их накрасить... – протянула та.

– Денис, накрасить можешь?

– Запросто. Только она должна хотя бы примерно назвать цвета красок. Ксюха, тени на веках были?

– Были, – ответила она.

– Цвет какой?

– Темный.

– Ну, темный тоже разный бывает: густой серый, черный, сизый – какой?

Ксюха подняла плечи:

– Да там же темно было. Но я запомнила ресницы, у нее были приклеенные ресницы.

– Приклеим, – вздохнул Денис.

– А скажи, – повернулся к ней Артем, – она какого роста?

– Среднего.

– А комплекция? Худая, полная?

– Средняя.

– М-да... – покачал головой Артем, невесело усмехаясь. Свидетельница есть, но бесполезная. – А особенности у нее были? Какие-нибудь приметы?

– Да, – вытаращив глаза, обрадовала его Ксюха. – Наглая хамка.

– Существенная примета, – захихикал Денис.

– Ладно. – Артем поднялся. – Красьте девиц, работайте, может, опознает.

София, когда он шел к выходу, прочла в его глазах вопрос, панически замахала руками, решив держаться от него подальше:

– Я еще побуду здесь, мне интересно, как изменятся девушки на фото.

– Вовка, идем к Денисовичу, – махнул рукой Артем.

– Жаль, жаль, – сокрушался Ким Денисович, постукивая кулаком по столу. – Так повезло, нашли свидетельницу... Жаль. Во всяком случае, мы теперь полностью уверены, что работает женщина, это уже кое-что.

– Это ничего, – возразил Артем. – Где и как ее искать?

– На Гуляевке, – сказал Вовчик. – Она там снимает мужиков.

– А кстати! – воскликнул Ким Денисович. – Убитые тоже живут в районе Гуляевки.

– Ну, да, а трупы находили в разных местах, – охладил их пессимизмом Артем. – Значит, не факт, что она всех троих в том районе сняла.

– Давайте сопоставим, – предложил Ким Денисович. – С Зимовцом ясно, он именно на Гуляевке взял простипому. Жмайлов ехал домой, как раз к Гуляевке, тоже был под градусами. Логично, что перед сном он решил снять простипому?

– Логично, – кивнул Артем.

– Тогда почему он не мог снять ее ближе к дому?

– Хорошо, убедили, – отмахнулся Артем. – Хотя я не понимаю, зачем ей появляться в одном и том же месте?

На этот вопрос у Кима Денисовича был готов ответ:

– Потому что простипомы стоят на определенных улицах, а не по всему городу. Доходные точки, где клиентов бывает много, контролируют сутенеры и не дадут чужой перехватывать клиентов. А на Гуляевке сутенеры бывают редко, отправляют туда неходовой товар, но и клиенты эту точку знают. У нее просто не было выбора. И нет.

– Понял, – сказал Артем пасмурно. – Устроим облаву на Гуляевке.

– Правильно. Но хорошо продумайте, как ее обложить. Упустим – второго случая не представится. Можете идти... – Оба опера уже выходили, как вдруг Ким Денисович сказал: – Артем, задержись.

– Что еще? – подошел тот к столу.

Ким Денисович о своих ребятах знает все, в душу не лезет ни по-дружески, ни как начальник, но в редких случаях его все-таки беспокоит состояние подчиненных, от которых напрямую зависит успех дела. Ребята у него классные, он дорожит ими, особенно Артемом. Расспрашивать неловко, конечно, а что делать?

– Не нравится мне твое настроение, – обтекаемо сказал он.

– Нормальное.

– С Ликой поссорился?

– Что вы, с ней поссориться невозможно, я не раз пробовал.

– Не раз? – Этой информации у Кима Денисовича не имелось, потому он удивился. – Ты это зря... пробовал. Из Лики выйдет хорошая жена, заботливая, преданная, любящая. Для нашего брата такая жена – находка.

– Вот и берите ее себе, – огрызнулся Артем.

– Не кипятись, присядь. – Он дождался, когда опер нехотя усядется на стул. – Отдохнуть тебе надо, хочешь...

– Не хочу.

– Погоди. Сейчас в отгулы тебя отпустить не могу, сам знаешь, но вот... – Он достал из ящика стола конверт, протянул Артему. – Вот халявные билеты принесли на концерт, две штуки, звезда эстрады петь будет. Бери свою Лику и на концерт...

– Никуда я с ней не пойду, – отказался Артем.

Ким Денисович нахмурился, думая про себя, что к Артему иногда крайне трудно подобрать ключик, тридцатилетний детина упрям и нетерпим. Впрочем, работе его характер не мешает, напротив, помогает.

– Неужели нельзя найти компромисс?

– Не хочу искать, понимаете? Не хочу! Почему я должен жить с Ликой, которая мне до фонаря? Только потому, что она меня любит? А я ее – нет.

– Но раньше-то ты...

– Раньше, Денисович, я был дураком, потому и обманулся.

– Тогда уйди, не морочь ей голову.

– И это пробовал, не пустила. Что мы тут базар разводим? Вы же обо всем в курсе не хуже меня.

– Ну, тогда я не знаю, чем тебе помочь.

– И я не знаю. Это как петля на моей шее.

Ким Денисович гладил усы, гладил, а ничего не пришло в голову дельного, кроме сочувствия, которое он неудачно выразил:

– А София замужем.

– Причем здесь София? – вытаращился Артем.

– Ну, как причем... – смутился шеф. – Вас видят все время вместе, это наводит на определенные мысли.

– Хе! – неожиданно развеселился Артем. – Во народ! Во дает! Денисович, клянусь мамой родной: у нас с ней – ничего. Ладно, Денисович, пойду думать.

В спину шеф сказал ему, словно попросил прощения за вмешательство в частную жизнь:

– Мне важно твое душевное равновесие.

– Я это понял, спасибо. И равно весен, честно. – Внезапно Артем вернулся, сел на прежнее место. – Знаете, что мне пришло в голову? Следует выяснить, кто из наших подозреваемых, находясь в зоне, подружился с заточкой. Так орудовать холодным оружием может только опытная, матерая баба.

– Может, мы ошибаемся насчет девчат?

– Не думаю, – протянул Артем, отрицательно качая головой. – Заточка – орудие уголовников, тут Бедуин прав.

– Без проблем, выясню, но для этого время нужно, но у нас его нет.

– А вы там поторопите. – Артем снова пошел к выходу и снова вернулся. – Денисович... э... дайте-ка ваши билеты.

– Бери, – обрадовался тот. – Лике привет передай.

– Передам, – забирая билеты, улыбнулся Артем.

У бедной Ксюхи мозги закипели, но сколько ни «красили» девушек, она так ни на одной и не остановилась.

– Вот если б они заговорили...

– Ты многого хочешь, – расхохотался Денис.

– Тогда если б я ее увидела, голос наглый услышала, тогда узнала б, – била себя в грудь она. – Не могу больше на них смотреть, сил моих нету. Отпустите, а? Мне на панель скоро выходить трудиться, я должна отдохнуть.

Действительно, целый день промучили несчастную, ни в чем не виноватую простипому. Отпустили. Артем зашел к Софии:

– Тебя отвезти?

– Э... Да.

А что стоило сказать – «сама доберусь»? Но не сказала. По дороге, в машине, София исподволь косилась на Артема, ища в нем изъяны, которые отрезвят ее. Да у него недостатков море, чем же он привлекает? Наверное, недостатки в ее задурманенной голове и превратились в достоинства, срывающие крышу у самых умных людей типа нее.

– Почему мы остановились? – очнулась она. – Ой, мы же не туда заехали.

– Опять задумалась? Шеф рекомендовал мне отдохнуть, подкинул два билета на концерт. Пойдешь со мной?

София растерялась от неожиданности:

– Но... нас могут увидеть знакомые...

– Скажешь, будто тебя попросили помочь выполнить задание, преступник был на концерте, после мы его взяли. Перекусим в буфете.

– Ты меня учишь врать.

– Так идем или порвать билеты?

– Идем, – буркнула она, понимая, что провоцирует и его, и себя.

К своей великой радости, София знакомых не встретила, хотя как их тут разглядишь, когда Дворец сталеваров забит наподобие консервной банки? Она на всякий случай низко опускала голову и чувствовала себя прескверно. Слава богу, свет погас, София расслабилась. Начало обнадежило: полуголые девочки и мальчики недурно плясали, певец бодро пел, наверняка под фанеру...

Она взглянула на Артема, а он ушел в себя, задумался явно не о концерте, но и не о ней. Странно. Ей показалось... Неважно, что ей показалось, не пристает, за руку не держит, не создает неловких ситуаций, когда пришлось бы ставить его на место, значит, все в порядке. Или не в порядке?

Дальше было скучновато, певец слишком много говорил, София взяла пример с Артема и тоже унеслась...

На страницы романа

Не выспавшийся человек – будь он хоть князь, хоть холоп – одинаково безобразен. Таким вышел к Зыбину Неверов – лицо слегка припухшее, взгляд потусторонний и без соображения, губы поджаты, отчего проступили ранние морщины, шлафрок небрежно затянут поясом. Видимо, ночь он провел весело, не успел соснуть как следует, а тут полиция ни свет ни заря заявилась.

– Чем обязан? – холодно спросил Неверов, обозначая дистанцию: дескать, помните, кто вы и кто я, но жестом указал на кресло.

Встречаясь с людьми, которые ценят себя слишком высоко, Зыбин надевал милейшую маску дурака, что часто вводило в заблуждение подобных господ и те не контролировали свои слова. Недалеким людям приятней иметь дело с дураком с мелочным превосходством подтрунивать над ним, возвышаться, осознавая свое преимущество в уме и хитрости. Неверов туда же: уселся напротив, снисходительно глядя на улыбающуюся физию Зыбина, а тому что – хоть горшком назови, лишь бы в печь не сунули. Ну и самый дурацкий вопрос, какой изобрел ум Виссариона Фомича, произнесенный елейным голосом, был:

– Как почивали, господин Неверов?

– Вы подняли меня с постели, чтоб спросить, как я почивал? – ледяным тоном сказал тот, без сомнения, сдерживая раздражение.

– Отнюдь, – заверил Виссарион Фомич, якобы не заметив неудовольствия хозяина. – Меня к вам привело служение на благо города, в коем нам довелось жить, стало быть, я обязан усердно блюсти в нем порядок.

Неверов выслушал патетическую речь, отдающую фальшью, с усмешкой, явно не веря ни единому слову, и лениво произнес:

– Позволю заметить, порядок – ваше прямое дело, а не мое.

– Ошибаетесь, господин Неверов, – с жаром сказал Виссарион Фомич. – Порядок – дело общественное, и каждый житель нашего города обязан помогать следствию во имя торжества справедливости.

– Отчего ж не помочь справедливости? – желая закончить разговор как можно быстрее, однако с иронией, бросил Неверов.

– Вам известна некая ночная особа, ищущая мужчин на улицах?

– Уличная девка? – переспросил Неверов, ибо вопрос был задан витиевато.

– Да-с. Именно уличная. Ее все узнают по наряду: красной юбке, синему жакету, черной шляпе с черными перьями. Личико свое она прячет за вуалью и никогда не показывается тем, кого удалось соблазнить таинственностью. Прельщает она даже господ, прозвище у ней Камелия. Известна?

– Я не пользуюсь услугами грязных девок.

– Стало быть, вы не знаете эту девицу? – с лицемерным изумлением уточнил Зыбин.

– Я разве не ясно выразился? Извольте, отвечу: не знаю.

– Позвольте... По моим данным, однажды вы взяли сию девицу на ночь и привезли в ваш дом. Было это... – Виссарион Фомич закатил глаза к потолку, припоминая, почти сразу, словно обрадовавшись крепкой памяти, вернул взгляд на Неверова. – В ночь с пятого на шестое сего месяца! Я все помню.

Неверов пребывал еще в спячке, вместе с тем сообразил, что дело нечисто, этот фараон приплелся спозаранок, чтобы в чем-то его обвинить. Лучшее средство поставить Зыбина на место – это оскорбиться:

– Означают ли ваши слова, что вы... следите за мной?

– Не означают, – оскалился Виссарион Фомич, выказывая расположение к Неверову, а того это разозлило, но он пока слушал. – Мы следим, это верно. Но за девицей в красной юбке, синем жакете и шляпе... э... с перьями. Нам нужны сведения о ней – кто такая, где живет.

– Помилуйте, откуда ж я знаю, кто она такая! – вспылил Неверов. – Ваши шпионы обознались я не приводил в свой дом уличных девок.

– Ой ли? – не испугался его гнева Зыбин. – А по моим данным, она пробыла у вас до утра, затем ее отвезли в вашей карете... – И не сказал, куда отвезли.

– Что же она натворила, раз ею занялась полиция?

– Подозревается в тяжких преступлениях, особо тяжких, – не ответил прямо Виссарион Фомич. – Прошу простить, господин Неверов, но у меня нет причин не доверять сыщикам.

– Я никогда не видел ее, – отрезал Неверов и поднялся, давая понять, что господину фараону пора и честь знать.

Зыбин, вставая из кресла, вздохнул:

– Жаль. Девица крайне опасна, и коль вы видитесь с нею, то поостерегитесь, иначе невзначай и жизни лишитесь.

– Хотите сказать, она кого-то убила?

– Да уж сказал. А вы ничего не желаете добавить к своему незнанию?

– Ничего.

– Мое вам почтение.

Неверов поспешил наверх, где, прочно обосновавшись в его спальне и доме, спала Надин. Он был в высшей степени озадачен: одно дело, когда она наряжалась в одежды прославленной шлюхи ради того, чтобы любыми средствами завлечь его, и совсем другое – преступления. Слава демона ему льстила, но сообщник преступницы, а именно на эту роль и намекал Зыбин, – уже чересчур. Орест присел на кровать и тронул Надин за обнаженное плечо, она потянулась:

– Кто приходил?

– Зыбин, начальник следственных дел.

– Что ему от тебя нужно?

– Ты.

Наконец она соизволила открыть глаза, в которых и намека не было на испуг, усмехнулась:

– Я? Зачем?

Надин провела пальцем по виску и щеке Неверова, тот мотнул головой и сказал:

– Он подозревает тебя в особо тяжких преступлениях.

– Меня?! – Надин усмехнулась и села, прикрыв грудь одеялом. – Им так скучно в полиции, что взялись за меня?

– Оставь, Надин, свой тон, – подскочил он. – Зыбин не станет разносить сплетни и интересоваться просто так. Он берется за сложные дела, когда у других раскрыть преступление мозгов не хватает.

– Но причем тут я? – недоумевала она.

Неверов уперся руками в кровать, склонился к Надин и заглянул ей в лицо:

– Ведь это ты ходишь по ночам в красной юбке, синем жакете и шляпе с перьями, закрываясь вуалью. О тебе толкуют даже в гостиных, а сыщики следят за тобой, видели, как я однажды привез тебя в свой дом. Ответь мне прямо: что ты натворила?

– А Зыбин говорил, что именно я натворила?

– Нет. Он выспрашивал у меня, кто та уличная девка и где она живет.

– Надеюсь, ты ему не сказал?

– Не сказал, но у меня такое впечатление, будто он знает о тебе все, поэтому пришел ко мне.

Надин подумала немного и поразила Неверова выдержкой, а также полным отсутствием страха перед разоблачением:

– Успокойся, когда б он знал, то не пришел бы сюда.

– Значит, – выпрямился Неверов, – он не зря тебя подозревает? Кого ты убила?

– Господи, Орест, это смешно! Но, так и быть, отвечу: никого.

Разумеется, он не поверил ей, поэтому предложил наиболее разумный выход:

– Тебе следует срочно уехать. За границу.

Внезапно Надин – бесстыжая, оттого влекущая, – вскочила на колени, обняла его за шею и прошептала у самых губ:

– Только вместе с тобой. Одной там скучно, как и здесь.

Она неплохо освоила приемы шлюхи, и Орест, еще минуту назад мечтавший предоставить ей карету и выпроводить вон, поддался хищным ласкам. Вероятно, в женщинах ему не хватало остроты, но не исключено, что и страсть надоест, захочется вкусить чистоты и непорочности. И вдруг слова, такие лишние, такие нелепые, слова, произнесенные Надин:

– А мне нравится близость с убийцей...

– Что? – очнулся он, переводя дыхание.

– Вики сказала, ты убил...

– Надин! – взвыл Неверов. – Ты нашла неподходящее время...

– Но тебе тоже нравится...

– Я люблю все непознанное, – быстро сказал он и закрыл ей рот поцелуем, чтобы ее слова не погасили страсть.

Марго прождала Зыбина битый час. Успела и в магазин съездить, и к портнихе с новыми указаниями заглянуть, правда, от примерки отказалась – много времени займет. Вернулась, а он еще не прибыл на службу. Досаду Марго трудно описать, она намеревалась вернуться домой и вышла из участка, как вдруг извозчик привез Виссариона Фомича. Он скупо поздоровался, Марго последовала за ним к кабинету, смело допрашивая:

– Вы от Неверова?

– От него, от него, – нехотя бубнил Зыбин, а она сделала вывод, что вернулся он ни с чем.

– Чем же он вас огорчил?

– Разве? – Зыбин бросил косой взгляд на Марго, но на ее сиятельстве зло не сорвешь, посему ограничился ворчанием: – Признаться, я не надеялся, что Неверов расскажет о Камелии. Ведь это стыдно – такому благородному господину пользоваться услугами девиц легкого поведения. Однако я заметил в прихожей на столике перчатки и женскую шляпку, стало быть, ночь он провел не один, у него дама.

– Шляпа черная и с перьями?

– Вовсе нет, сударыня. Но шляпка и перчатки дорогие, модные. Прошу вас. – Он пропустил ее в кабинет. – А вы по какому поводу пожаловали?

Он опустился в кресло, выжидающе уставился на Марго, про себя мечтая хоть с полчаса побыть в одиночестве и подумать. Виссарион Фомич страсть как не любил неудачи, а его поход к Неверову, этому снобу и явному негодяю, удачным никак не назовешь. Да куда ж денешься от назойливости ее сиятельства?

Тем временем Марго подошла к его столу и положила на столешницу обычную шляпную шпильку, выполняющую заодно функцию и украшения.

– Вот! – ликуя, произнесла она.

Вообще-то, шпилька не была совсем обычной, так как сделал ее искусный мастер, соответственно и стоила она немалых денег. Она представляла собой длинный и острый стержень, завершающийся набалдашником в форме большой капли сердолика в ажурной серебряной оправе. Виссарион Фомич оторвал взгляд от шпильки и поднял тоскливые глаза на Марго:

– Это булавка для украшения голов дам, мне не надобна.

– Еще как надобна! – Марго заходила по комнате, возбужденно потирая руки. – Обратите внимание: длинный, острый и весьма прочный стержень. Он крепок настолько... – Она ринулась к столу, взяла шпильку и подняла ее к носу Зыбина, – ...что им можно проткнуть и сердце.

Виссарион Фомич, немного растерявшись, сфокусировал взгляд на шпильке. Ему не пришло в голову – а она у него умнейшая и светлейшая, – что в качестве орудия убийства преступник вздумает использовать обыкновенную шпильку.

– Как же, пардон, ею убить? – еще сомневался он.

Загадочно улыбаясь, Марго зажала шпильку между указательным и средним пальцами, большим придавила набалдашник – получился кулачок с длинной и острой иглой. Тут уж Виссарион Фомич откинулся на спинку кресла, глядя не на шпильку, а на ее сиятельство, рожденную, кажется, совершать преступления, а не в графинях числиться. Эх, как она булавку в кулачке зажала, и как убеждена, что именно этой исключительно женской штуковиной проткнуты сердца трех человек!

Пока Зыбин рассуждал об этом, Марго азартно продолжала:

– Полагаю, Виссарион Фомич, убивала все же Камелия. И без сообщника – да-да-да. Теперь надобно подумать, почему ее выбор пал на этих несчастных, а других она не тронула.

– Вижу, вы уже подумали, – опасливо вымолвил он, боясь услышать нечто такое, что его взбесит. Он как раз на той грани, когда глупость не снесет.

– Подумала, и у меня есть кое-какие предположения.

Виссарион Фомич замер, не мигая, что могло означать как заинтересованность, так и полнейшее неприятие, но Марго вошла в раж:

– Камелии добивался Долгополов, о ней мечтал Казарский, ее же искал Шаров. Видите, как все на ней сходится? Возможно, убивать она поначалу не собиралась, так сложились обстоятельства, а какие – неизвестно.

– Отчего ж неизвестно? – сказал он. – Цели ясны-с. Долгополов и Казарский жаждали провести с ней время, Шаров возмечтал путем шантажа получить некую сумму. Мотив убить есть, но одного Шарова, а должно быть нечто объединяющее всех троих.

Марго воодушевилась, почувствовав, что втянула Зыбина в диалог.

– А я и говорю о безвыходных обстоятельствах, когда ничего не остается, кроме как убить. Только в этом случае она достала доступное ей орудие – вынула из шляпы шпильку. Вот вам и объяснение, почему Казарский подпустил ее близко, он не воспользовался пистолетом потому, что не ждал опасности.

– Разумно, – согласился Зыбин. – Что же это за обстоятельства? Ведь ежели она и убила, то только троих, с остальными неплохо поладила.

– Не знаю, но что-то чрезвычайное должно было произойти. Шаров говорил Постнику, будто узнал, кто она... Может быть, на этот вопрос мы получим ответ, когда догадаемся, кто эта женщина такая.

– У вас и на сей счет имеются соображения?

– Теперь да. Глядите, Шаров надеялся получить немалую сумму, как я поняла. Стало быть, у Камелии есть средства. А теперь вернемся к Неверову. Он взял женщину, которая шла одна по улице и одета была, как Камелия, я сама это видела. Он провел с нею ночь, затем... – Марго снова очутилась у стола и оперлась руками о столешницу. – Затем Камелию отвезли к особняку Оболенцевой, она вошла именно туда. Скажите, Виссарион Фомич, вы только что были у Неверова... Станет он заботиться о какой-то общедоступной девице, предоставлять ей карету и свое пальто? Камелия садилась к нему без длинного пальто, а в дом Оболенцевой, по словам сыщика, вернулась в нем.

– Не станет.

– Вот! – удовлетворенно развела руками Марго. – А Вики говорила, что в разгар ее спора с Неверовым пришла Надин... ну, можно сказать, голая. Поступок не назовешь даже дерзким, этому названия нет. Ваши люди утверждают, что Надин проводит ночи у Неверова. А ежели Камелия это... – Она прикрыла ротик пальцами. – Мне страшно произнести.

– То есть Оболенцева и есть та самая Камелия? – озвучил Зыбин то, что ее сиятельство не решалась выговорить.

Мысль произнесена, и Марго испугалась: слишком нереальное и страшное обвинение, но логика... куда против нее?

– А вы думаете иначе? – робко спросила она, надеясь, что у Зыбина возникла более удачная версия.

Виссарион Фомич взяв со стола шпильку, постукивал ею по указательному пальцу. Он отвернув лицо к окну. Зыбин никогда не торопился, он думал, считал, сопоставлял, ведь ошибки дорого стоят.

– А она способна выйти на улицу в поисках мужчин? – наконец спросил он. – Камелия берет деньги за услуги, Оболенцева в них не нуждается.

– Все верно, Виссарион Фомич, да я и сама сомневаюсь. Могу лишь сказать: Надин и Неверов одной породы, меня не удивит любой их проступок, тем более экстравагантный. А деньги... Как же их не брать, коль она представляется гулящей? Это будет выглядеть совсем уж странно.

– И без того в вашей версии полно необъяснимых странностей, первая из них – зачем благородной даме случайные связи. Да, некоторые молодые девицы из богатых семей идут в дома терпимости, процент их невелик, и никто не знает, почему они это делают. Я так думаю, всему виной врожденная тяга к порочности. Но Оболенцева хороша собой и молода, неужто охотников до нее нет?

– Возможно, она отправилась за приключениями, – предположила Марго. – В таком случае, Долгополов узнал ее тайну, а именно – кто скрывается за вуалью и темнотой. Представляете, какой козырь он получил и что из этого могло выйти? Скандал, после которого Надин не нашлось бы места в обществе, городе, да и в стране. В этом случае она могла пойти на такой отчаянный шаг как убийство, и Долгополов стал ее первой жертвой.

– А Шаров, без труда догадавшийся, что его отца убила она, выследивший ее, узнавший настоящее ее имя и поставивший ей условия, поплатился точно так же, как и его отец. Отсюда можно предположить, что и Казарскому удалось выяснить о ней правду... Однако, ваше сиятельство, – он повернулся к ней лицом, – это предположения. Доказательств нету.

– Как это нету? – спорила Марго, она с огромным нежеланием отказывалась от облюбованных идей. – Все указывает на Оболенцеву. А намеки Вики, будто убийцы ее муж и Неверов – от досады. К тому же мужчина избрал бы настоящее оружие, которое вы давно распознали б.

– Указывает, – не спорил Зыбин. – А доказательств все одно нету. Кабы б она попалась нам ночью в известном наряде...

– Так надобно последить за ее домом.

– Да уж следят которую ночь, а Камелия не выходит.

– Пусть следят не по одиночке, а вдвоем, втроем. В ее доме не один выход, ускользает она, без сомнения, тихонько, чтоб из домашних никто не заметил. Неплохо бы прислугу допросить... за деньги! Я дам сколько потребуется.

– Последят, ваше сиятельство, последят. Однако даже наряд Камелии не даст гарантии, что убила Оболенцева.

– Как это? – удивилась Марго.

– Да вот так, – развел он пухлыми руками. – Вон и билетная девица Кислицына тоже обряжалась в Камелию, преследуя вполне понятные цели. Отчего ж не допустить, что и Оболенцева всего-то надумала воспользоваться образом панельной девицы?

– Зачем?

– А вернуть того же Неверова. Как я понял, Камелия встретилась ему неподалеку от его дома. Отвезли ее в особняк Оболенцевой, считай что с почестями. А более из означенного дома Камелия не выходила, но должна была, ибо после того случая убили Казарского. В ту ночь госпожа Оболенская была у Неверова, о чем доложили сыщики, поехала она к нему на извозчике.

Марго подивилась: Зыбин все держал в памяти, ничего не пропускал и выстраивал ловушки!

– Выходит, вы давно подозревали Надин? – спросила она.

– Вовсе нет. Но как только стало известно, что даже у господ популярна гулящая девица, я подумал, что и Долгополов мог соблазниться.

– Почему вы так подумали?

– Помилуйте, Маргарита Аристарховна, на скромную квартиру даму из благородных не пригласишь, а панельную девку в самый раз. Но коль скоро эта самая Камелия скрылась в особняке Оболенцевой, с Неверова, а также с самой Оболенцевой, глаз не спускали.

– Стало быть, все мои рассуждения никуда не годятся?

– Да нет же, Маргарита Аристарховна! – раздраженно воскликнул он, назвав ее второй раз по имени, а это означало признание ее заслуг. – В ваших рассуждениях есть логическая нить, но насколько она прочная – вопрос. Посему за Оболенцевой продолжат наблюдать. Кстати, разрешите подержать вашу булавку, я покажу ее анатому, уж он точно скажет, могла ли женщина убить ею.

– Конечно, покажите. А вы не хотите с Оболенцевой поговорить?

– Не хочу. Полагаю, господин Неверов поставил ее в известность, за какой надобностью я к нему приезжал.

– Ой, Виссарион Фомич, я теперь думаю, рано вы к нему наведались. Коль убивала Надин, то она сбежит, поверьте.

– Не сбежит, о том я позабочусь.

Анатом был немало удивлен предположительному орудию убийства. Но сравнив длину шпильки и длину канала раны, а потом подумав, вынес вердикт: женщине убить данным предметом по зубам, или по рукам – уж как угодно.

– Но мужчину убить женщине нелегко, тем более шляпной шпилькой, – сказала Марго, желавшая знать все тонкости из первых уст и приехавшая послушать анатома. – Женщина не обладает достаточной силой.

Казалось бы, она сама настаивала, что убийца женщина (мало того, конкретно Оболенцева) и вдруг противоположное заявление, озадачившее Виссариона Фомича. То ли ее сиятельство за ночь пересмотрела свою версию и готовилась удивить его новыми идеями, то ли растерлась, как терялись многие молодые приставы, столкнувшись со сложными делами. А ничуть не бывало! Просто Марго очень интересовало мнение анатома с его разъяснениями.

– Отнюдь, ваше сиятельство, – возразил тот. – Стержень крепкий и – главное – острый, шлифованный. Достаточно проткнуть одежду, а для этого действия сила не надобна, далее он войдет, как в масло. Почитай без усилий. А коль столкнется с ребром, то успешно соскользнет по нему и продолжит путь.

– Но замахнуться-то непременно нужно?

– Требуется не столько замахнуться, сколько решиться. Для женского полу это весьма затруднительно сделать, ибо предназначение у него другое: давать жизнь, а не отбирать.

– Стало быть, женщина все же не могла убить?

– Отчего же? – пожал он плечами. – Примеров немало, когда убивает женщина. Да вон Виссарион Фомич вам пускай расскажет, как он в прошлом году вел следствие. Женщина пришла в полицию с просьбой разыскать мужа, дескать, пропал бесследно. Вскоре его останки обнаружили у берега реки в мешке. Жена признала в трупе мужа, голосила у нас в мертвецкой. Виссарион Фомич, почитай, два месяца голову ломал над этим жестоким преступлением. И нашел доказательства, что она же и порешила мужа топором, расчленила его и кинула в реку. Так-то.

– Как ужасно, – поежилась Марго.

Выйдя от анатома, Виссарион Фомич вернул шпильку:

– Возьмите, Маргарита Аристарховна. По всей видимости, убили подобной штуковиной. Без вас анатом поведал, что это орудие как нельзя лучше подходит к смертельным ранам, которые нанесены убитым.

– И что теперь? – хотела знать его планы Марго.

– Обыск, Маргарита Аристарховна, обыск.

– У Оболенцевой? – ахнула она. – Представьте, какой будет скандал.

– Да не будет скандала. Мы ж не скажем, что ее подозреваем.

– А кого?

– Ту особу, которая вошла в ее дом в наряде Камелии, – хитро сощурился он. – Это же может быть и прислуга, а? Как раз самое время, ведь вчера я был у Неверова. А Оболенцева наверняка избавилась от наряда. Куда она его денет, а?

– Уж не знаю.

– А я знаю-с, – хихикнул он, но разом посерьезнел. – Вот и поглядим, что из этого выйдет.

– Ну, бог в помощь, – с жалостью глядя на него, вздохнула Марго. – Только Надин, Виссарион Фомич, жалобу на вас напишет.

– Не впервой мне жалобы читать, – отмахнулся он.

16

На оперативке приняли окончательное решение расположить засаду на протяжении всей улицы, где Ксюха встретила женщину с необычным ножом. Никто не осмеливался высказать мнение, что это пустая трата времени, ведь следовало использовать все шансы, если нет ни улик, ни мотивов, ни удобоваримых версий. Даже фоторобота нет. Ну, нет! Кроме ма-аленькой надежды.

Бедуину приказали под страхом закрытия бизнеса не вывозить девочек на Гуляевку, чтоб под ногами не путались. Три ночи подряд оперативники мерзли в закоулках, присматриваясь ко всем женщинам, очутившимся в это время суток на улице. Ни одна не вписывалась в образ коварной убийцы, прикидывающейся проституткой. Одновременно продолжались обычные для подобных дел работы: прощупывали знакомых и родственников убитых, искали причины вне основной версии, что иногда вело к истинным мотивам преступления, а заодно и к преступнику. Предполагаемые сроки, когда женщина выходила за новой машиной, прошли, она не объявилась. На четвертый день Ким Денисович вызвал Артема, у него имелись новости:

– Я сделал запрос, получил ответы из колоний. Агрессивностью отличалась девочка Галочка, но погоди делать выводы: заточек в ее руках не видели. А вот Татьяна Чешко во время конфликтов с осужденными женщинами заточкой размахивала, за что не была амнистирована по указу, хотя в остальном ее поведение не вызывало нареканий.

– Чешко? – озадачился Артем. – Я был в психушке, условия содержания там очень суровые, оттуда не выберешься.

Он подробно описал содержание Чешко, Ким Денисович только руками развел:

– Мы не можем предъявить обвинение по одному только подозрению.

– Лично у меня нет оснований думать, что именно Чешко выходит на Гуляевку, – сказал Артем.

Ким Денисович обхватил пятерней подбородок и на некоторое время замер без малейшего движения, затем произнес:

– А если все-таки она?

– Тогда ей кто-то помогает выходить из дурдома, но это маловероятно, – выдал Артем первое, что пришло в голову.

– Почему нет? – зацепился за мысль Ким Денисович. – Она содержится в отдельной палате, не исключена вероятность, что у нее в дурдоме имеется сообщник или сообщница, выпускающие ее на дело. А какое алиби! Уж содержанку дурдома никак не заподозрят. Ко всему прочему, Чешко участвовала в вооруженном ограблении, стреляла в людей. Дерзкая, наглая, бесстрашная.

– Допустим. Но она – не она, а на Гуляевку не выходит.

– Выйдет, интуиция мне подсказывает, что выйдет. Ты же побывал там, может, Чешко сказали, что милиция ею интересовалась. Надо размножить ее фото и дать оперативникам...

– Денисович, можно высказать некоторые соображения?

– Валяй.

– Мне кажется, мы неверно определились с целью. К примеру, Чешко или другая выйдет ловить лохов, да, мы сядем ей на хвост и поймаем с поличным, но получим еще один труп. Мы же не будем видеть, что происходит в машине, возьмем ее, только когда она попытается избавиться от трупа.

– У тебя есть другие предложения?

– Есть. Давайте я сяду на вашу снегурочку, нашу фигурантку привлекают лишь дорогие тачки, и возьму ее, когда она нападет на меня.

– А если она окажется ловчее?

– Похороните с почестями, – неудачно пошутил Артем.

– Осторожней со словами, – постучав по столу, осадил его суеверный Ким Денисович. – Тьфу-тьфу, не дай бог! Чрезвычайно опасна твоя идея.

Однако он не отверг ее, Артему осталось только убедить:

– У меня есть шанс взять ее на месте преступления, у мужика, который подберет ее, выжить нет никаких шансов. Ну, опера спрячем сзади, он подстрахует.

– Подстрахует! – скептически фыркнул Ким Денисович. – А если не успеет подстраховать? Мы до сих пор не вычислили, как здоровые мужики позволили себя убить! У третьего в крови обнаружили барбитурат, но доза слишком маленькая, чтобы уснуть. Да и попасть в горло, если учесть, что в машине было темно, затруднительно. А она не наносила двух ударов, один всего! Да что там, ни одной царапины на телах убитых нет.

– Эксперты с криминалистами уже сообща вычисляют, я их попросил, – сказал Артем. – Обещаю: буду начеку.

– Ты уверен, что Чешко не запомнила тебя?

– Исключено. Я в окошко заглядывал, что там увидишь.

– Но остальные тебя видели. Я подумаю.

– Думайте быстрее, до вечера.

В результате кропотливой работы удалось вычислить, что в момент удара жертва и убийца находились рядом, то есть сидели в машине. Отсюда строились предположения: он сидел за рулем, руки были заняты, внимание на дороге, убийца наносит удар. Поставили эксперимент при свете дня, разумеется. Вовчик «нанес» удар, Артем откинулся якобы трупом, машину повело в сторону – едва не врезались. Но Артем подхватил руль, нажал на тормоз, чего сделать убийце весьма затруднительно, да еще ночью. Руль, допустим, она схватила, но в зависимости от ситуации надо либо газануть, либо сбросить газ. Как она достала до педалей, куда за считанные секунды дела ноги трупа?

– Хорошему водителю чужие копыта не помешают, – сказал Вовчик. – Он их сдвинет в сторону.

– Ты трупы видел? – заспорил Артем. – Двое были мужиками мощными, женщине их так легко не сдвинуть.

– У меня дополнение, – раздался сзади голос криминалиста. – В любом случае, ситуация возникает аварийная, даже если на дороге нет ни одного автомобиля, есть улица, дома, ларьки, фонарные столбы. Врезаться в них пара пустяков и при скорости один километр в час, но если убитые ехали, то минимальная скорость была двадцать км...

– Да кто сейчас ездит с такой скоростью? – хмыкнул Вовчик. – У них были иномарки, на этих машинах скорость вообще не ощущается. Ехал вроде двадцать км в час, а смотришь на спидометр – восемьдесят.

– Я к чему, – продолжил криминалист. – Повреждения от удара будут приличные, а любой автоэксперт на глазок определяет, побывала ли машина в аварии, он видит за слоем краски и незначительные повреждения. Зачем же убийце портить товар? Кстати, на голом месте опасность аварии увеличивается. Стоит только съехать с дороги – ты в кювете и летишь кувырком.

– Значит... – обернулся Артем.

– Думаю, в момент убийства машина стояла, а убийца отвлекала жертву.

– Так, – потер подбородок Артем. – Отвлечь она могла только одним – сексом, во время секса убить удобней.

– У них бесконтактный секс был? – спросил Вовчик, состроив наивную мину. – Чего вы на меня смотрите, как на придурка? Сами говорили, что жертва и убийца сидели рядом, но отвлекла она его сексом, выходит бесконтактным.

И вдруг не вступавший в полемику эксперт громко захохотал, все переключили внимание на него, мол, чего это он ни с того ни с сего? А он махал руками, не в состоянии остановиться, бросит взгляд на мужчин – и опять заливается.

– С тобой все в порядке? – тронул его за плечо криминалист.

– Все, все... – закивал эксперт. Наконец справился с приступом смеха. – Я, кажется, догадываюсь, в чем причина.

– Просвети, – буркнул криминалист. – Мы тоже хотим посмеяться.

– Все правильно, машина стояла, они сидели рядом, – посмеиваясь, начал эксперт. – И она отвлекла его... минет делала. Что делает мужчина, когда ротиком ласкают его пенис? В преддверии кайфа откидывается, запрокидывает голову, обнажая шею. В этот момент она его заточкой – раз! Кстати, недолго она его ублажала, спермы в складках тканей не было, значит, семяизвержения не наступало.

Все вытаращили глаза: так просто!

Артем явился к Денисовичу:

– Мы готовы.

Выслушав его, шеф повздыхал, но согласие дал, заметив:

– Осторожней, не увлекись только.

Поздним вечером Артем выехал на снегурочке и с Вовчиком, которого прикрыли черным покрывалом на полу в задней части салона. Проездили зря.

Одновременно вели наблюдение и за психбольницей, ночью оттуда никто не выезжал и не выходил, а ведь до города как-то добраться надо. Не спускали глаз и с оставшихся четырех девушек, хотя уверенности, что убийца одна из этих пяти, не было ни у кого. Действовали наобум, ибо других зацепок не имелось. Прошла вторая ночь, затем третья, четвертая... Новые трупы не находились, но и подозрительные женщины под видом проститутки тоже не встречались.

Она не видела Артема несколько дней, как и Вовчика. У Денисовича осведомилась, где ребята, не заболели ли.

– Оба здоровы, – сказал Ким Денисович. – Дежурят ночами, а днем высыпаются. Не волнуйся, все будет хорошо.

Больше не распространялся, ему всегда некогда: то кто-то звонит, то он куда-то несется, то подписывает стопки бумаг и тому подобное. Однако, влившись в коллектив, София начала подмечать некоторые особенности, ухо теперь улавливало не только то, что говорится, но и тон, интонационную окраску, глаза видели подачу фраз, слов и даже междометий. Сейчас, выслушав Кима Денисовича, она не успокоилась, а насторожилась. «Все будет хорошо» – что это? Он будто бы не ей адресовал фразу, а самому себе давал установку, причем задумчиво и глядя в сторону. А установку дают когда? В случае опасности. Да, именно так мы говорим себе, если шаткое положение, или нас преследуют неудачи, или мы боимся грядущих событий: «Все будет хорошо». Совсем Софии стало нехорошо.

Однажды перед концом рабочего дня забежал Вовчик:

– Привет. Как ты тут без меня живешь? Не скучала?

Вот нахал! Но обаятельный нахал, которого невозможно прогнать или отчитать за флирт.

– Вовка, иди сюда, – заговорщицки пригласила его София. – Дверь закрой... Куда вы пропали?

– Кто – мы? – хитро скалился он.

– Ты и Артем.

– В засаде сидим. Мерзнем. И никто не приголубит, не согреет одинокие души на морозе.

– Перестань паясничать. У меня впечатление, будто ваша засада не совсем засада, вы чем-то другим занимаетесь.

– Ревнуешь?

– Вовка, ну и дурак ты! Расскажи подробно... про вашу засаду.

– Один поцелуй – и я разболтаю всю секретную информацию.

– Как тебе не стыдно склонять взрослую женщину к поцелуям?

– Не стыдно. Я мужчина с четырнадцати лет.

– Уф! Ты невозможный. Расскажешь или нет?

Но его позвали, он подхватился и умчался на зов. Так бы София и оставалась в неведении, если б не случайность. Шла к начальнику уголовного розыска с папкой, да задержалась, услышав голоса. Два оперативника курили на лестнице.

– Дохлый номер, она залегла на дно. Шутка ли – три трупа. Нет, не выползет она в ближайшее время.

– Начальству видней, – сказал второй опер. – А мне интересно, что с ней будет делать Артем, когда она залезет к нему в машину.

– Боюсь, ничего не успеет, она деловая баба.

София поспешила подняться, оперативники прекратили диалог, а она на автопилоте пришла к начальнику, отдала папку и то, что он просил отпечатать. Вернулась в кабинет и долго сидела у окна, глядя, как город поглощает ночь. Поднялся ветер, София не столько видела, сколько слышала завывания и дрожание стекол.

Пошел второй час ночи, Артем ездил туда-сюда по пустой улице, Вовка возлежал на полу. Внезапно он заныл:

– Курить охота... Артем, она подбирала мужиков до часу, а мы катаемся всю ночь.

– Могла поменять время.

– Как доложила разведка, подозреваемая под первым номером сидит в дурке, остальные подозреваемые кто дома, кто в гостях, кто в кабаке.

– Чего ты хочешь от меня?

– Не знаю, – вздохнул Вовчик.

– Тогда молчи.

– Так мне же сразу спать хочется.

– Ну, базарь.

– Артем, скажи честно, ты к Софии неровно дышишь? А, молчишь! Значит, неровно...

– Вовка, замри! Стоит!

– Она? Точно она?

– Сейчас проверим... Останавливает!

Вовчик накрылся покрывалом, Артем затормозил.

Борька разошелся всерьез, вопил: мол, он теряет жену, это не жизнь. Откуда в нем столько театральщины? Возбужденно ходил, жестикулировал, оскорблялся, когда жена отмалчивалась, и уходил, потом возвращался.

– Мы уже никуда не ходим! Тебе же некогда! Днем она в ментовке, ночью за компьютером. Я не хочу поедать пельмени из магазина. Ты стала не женой, а соседкой по квартире. Мне нужна жена, которая заботится обо мне и доме, мне нужна домашняя богиня.

– А мне нужен муж, который считается со мной, уважает мои интересы и понимает меня. – Наконец и она открыла рот, но была спокойна, хотя бы внешне. – Муж, а не бог.

– Я бы тебя понял, если б мы нуждались в деньгах, но ты же не нуждаешься! Зачем тебе работа, две работы? Жила же без них, я тебе ни в чем не отказывал.

– Когда-нибудь я буду только писать. А сейчас, Боря, извини, мне необходимо закончить книгу. Иди спать.

– Кажется, у нас дело идет к разводу.

– Нет проблем.

– Что? Что ты сказала? С ума сошла?

– Я в своем уме. А с ума сошла, когда закопалась в твоем доме, послав к черту образование и любимую работу.

– Ты рискуешь, – процедил он и ушел в спальню.

Закончен бал, погасли свечи – это про них. Он привык к другой жене, перемены вызывают в нем агрессивность, тем самым его отдаляя. Да нет, София давно отдалилась. Раньше Борька был доволен, София бесилась, теперь он бесится, а она абсолютно равнодушна к его неврастеническим выпадам. Главное, компромисса не предвидится, дело уже не в Борьке, а в ней. Но пора переключиться, что пока не удавалось. Тревожная ночь. Тревожно бушует ветер на улице. Как там Артем, который ловит на себя убийцу? Только не думать о плохом!

– Все будет хорошо, – дала установку София и...

Застучала по клавиатуре

– По какому праву? – вздернула подбородок Оболенцева.

Про себя Виссарион Фомич отметил: белокожа, черноока, стройна, своенравна – в общем, при ней все, что требуется для успеха у мужчин. Особенно бросилась ему в глаза дерзость, с какой она встретила полицию и – ни малейшего страха. Второе немаловажное обстоятельство заметил он, когда вошел: на видном месте красовались шляпные коробки и две дорожные сумки.

– Мы не станем производить обыск, сударыня, – официальным тоном начал Зыбин, – коль вы скажете, кто девица, у которой имеется красная юбка, синий жакет с опушкой и черная шляпа с перьями.

– Я такой вульгарный наряд ни на ком не видела, – ответила хозяйка.

– Однако, сударыня, женщина в вульгарном наряде живет у вас, она совершила преступление. Распорядитесь, чтоб позвали всех женщин, которые живут и работают в вашем доме.

– Вы об этом пожалеете, – пригрозила Надин, но приказ выполнила.

В гостиной выстроились в нестройный ряд чуть более дюжины женщин, Зыбин прошелся, осматривая каждую, некоторым бросал:

– Свободны-с... И вы... Вы также...

Отпустил женщин в возрасте и двух старух, эти никак не подходили на роль неповторимой искусительницы. Впрочем, остальные тоже, но Виссарион Фомич оставил семь девушек, которым задал вопрос, у кого из них есть такой-то наряд. Девицы, как и предполагалось, хлопали глазами и пожимали плечами, тогда он вкрадчивым тоном спросил:

– А кто из вас видал сей наряд здесь, в доме? Прошу, голубушки, глядеть мне в глаза и отвечать правду.

О, полиция – звучит страшно, особенно это слово производит впечатление на молодых девушек и женщин, поэтому они и стояли, потупившись, сжавшись, замерев. От Виссариона Фомича не ускользнуло, что все подняли глазенки на него, правда, со страхом, а одна так и не посмела, зато заметно покраснела.

– Стало быть, никто не видал, – понял он молчание. – В таком случае, проводите полицейских в ваши комнаты, голубушки.

– Не все слуги живут у меня в доме, – уточнила Надин.

– А мы заглянем и на дом к тем, кто не живет у вас, – нашелся он, затем подошел к креслу и взглянул на Оболенцеву. – Разрешите старику присесть, сударыня?

– Хм! Садитесь, – фыркнула она.

Полицейские производили обыск, Надин сидела на диване, а Виссарион Фомич разглядывал богатый дом, заодно вскользь поинтересовался:

– Вы куда-то собрались, сударыня?

– С чего вы решили?

– Да вон дорожные сумки и коробки.

– Да, собралась, – надменно вымолвила Надин. – В Париж, уважаемый. Или нельзя?

– Отчего же? Должно быть, в Париже хорошо, развлечений уйма, всякие там кафе-шантаны...

– Вы что же, бывали в Париже? – В ее голосе послышалась насмешка.

– Не доводилось. Любезная, поди сюда... – подозвал он пробегавшую девчонку, та, опасливо озираясь на хозяйку, подошла к нему. – А что, милая, мусор у вас случается?

– А то как же, – отчего-то испуганно ответила она.

– Покажи вон тому полицейскому, – он указал на каменное изваяние у дверей, – где вы мусор держите. Он поглядит, что выбрасываете.

– Так на заднем дворе-с, – ответила девушка.

– А ты покажи ему.

И устремил добрейшие глаза на хозяйку. Та – ничего, выдержала с завидным самообладанием, тем не менее личико ее стало несколько скованным. Значит, угадал. Мусорщики приезжали раз в неделю, в исключительных случаях их вызывали дополнительно, следовательно, если одежду Камелии выбросили, то она должна быть там. Через полчаса полицейский принес объемистый узел из старой цветастой шали, а в том узле...

Виссарион Фомич прекратил обыск, созвал всех слуг – мужчин и женщин, приподнял красную юбку и спросил:

– Кому принадлежит сия одежда? – Молчание. Зыбин щупал ткани, рассматривал внимательно, казалось, его нисколько не заботило, что никто и звука не издал. – А ткань-то дорогая-с. И перья на шляпе... Насколько могу судить, перья страуса, не так ли? – адресовал он вопрос Надин, та и бровью не повела. – Весьма дорогие перья. Так-с... – Он удивленно окинул взором толпу человек в двадцать, которая служила всего одной женщине. – Отчего молчите?.. Ага, понятненько, не знаете, кому принадлежит одежка. Можете быть свободны-с.

Остались только полицейские и Надин.

– Не соблаговолите ли объяснить, сударыня, откуда на вашем заднем дворе в мусорных ящиках взялась главная улика?

– Не соблаговолю, потому что не знаю.

– Хм, – хмыкнул он. – Однако сей наряд, да и саму шляпу, даже без перьев, не купит простая служанка, больно дорогое удовольствие.

– Вы намекаете, что это безобразие принадлежит мне?

– Именно, сударыня.

– Да как вы смеете...

– Смею, сударыня. Посему до особого распоряжения потрудитесь не покидать дом. Париж никуда не денется, вас подождет.

– То есть я... – подскочила Надин.

Зыбин оборвал возмущение, совершенно забыв, с кем он говорил:

– Вы под домашним арестом. И у вас будут дежурить денно и нощно двое полицейских, потрудитесь выделить им комнату для отдыха. Вам запрещается выходить из дому, а также вести переписку и сноситься с кем бы то ни было. Вульгарный наряд я заберу, коль не возражаете.

– Вы жестоко поплатитесь! – зло прошипела Надин.

– Имея довольно вескую улику, я, сударыня, могу арестовать вас, однако я смягчил вашу участь, умейте ценить мое великодушие. Всего доброго.

Он прошел к выходу, как вдруг его остановил голос Надин:

– Хотя бы скажите, что за преступление я совершила.

Виссарион Фомич не упускал ни одной возможности понаблюдать за людьми, попавшими в подозреваемые. Он обернулся, чтобы увидеть реакцию Оболенцевой, и спокойно сказал:

– Убийство, сударыня. Три.

Выдержка изменила Надин, она побелела и вскрикнула:

– Но это чудовищное обвинение!

– Я покуда не обвиняю, а подозреваю-с. До выяснения посидите дома, сударыня, и подумайте, почему вы оказались в столь незавидном положении. О вашем заточении никто не узнает, ежели, конечно, вы сами не разболтаете.

Она упала на диван, не имея сил стоять.

– Модистка... – вскинула на Зыбина глаза Марго.

– Что-с? – насторожился он.

– Шила костюм модистка, – рассматривая вещи, пояснила Марго. – Очень неплохая... Она должна точно сказать, кому шила. Но существует небольшой нюанс: вряд ли Надин обращалась к своей портнихе.

– И много ли в городе умелиц по шитью?

– Портних много, – не обрадовала Зыбина Марго. – Каждая женщина из бедных так или иначе умеет сшить платье, многие и заказы берут. А настоящих мастериц можно по пальцам перечесть. Этот костюм шила настоящая модистка. Надин, конечно, не скажет, кто она.

– А не могли бы вы, ваше сиятельство, вызнать адреса портних?

– К чему эти церемонии? Зовите меня, как давеча.

– Как же это? – не помнил он.

– По имени, – улыбнулась Марго. – Разумеется, выведаю адреса, хотя дамы неохотно называют своих портних, но я постараюсь.

В дверь просунула голову в кудряшках и в дурацкой шляпке Стешка Кислицына:

– Извиняйте, ваше высокоблагородие господин начальник, но за мною посылали, сказали, вы зовете. Я пришла. Вот.

– Заходи, – махнул Зыбин рукой, приглашая ее в кабинет. Стешка вошла, стеснительно сделала книксен Марго и уставилась на Зыбина чистыми, как родниковая вода, глазами. – Принесла?

– А то как же!

– Показывай, – приказал он.

Стешка сначала расстегнула заячью шубку, после положила прямо на стол перед начальником узел, развязала и аккуратно разложила поношенные вещи – красную юбку, синий жакет и шляпу с облезлыми перьями и вуалью.

– Где взяла это все? – спросил Зыбин.

– Юбку мы с Христей сшили...

– Кто такая Христя?

– Тожеть билетная в нашем заведении, – бойко ответила Стешка. – А жакетку по случаю приобрела, на блошином рынке, тока опушку пришила. Там же и шляпку купила... Перья – нет. Перья у мадам выпросила.

– Понятненько. Оставь наряд и ступай. Позже тебе вернут все в сохранности.

– Ежели надо, то насовсем берите, я ж более не пользуюсь...

– Ступай, – перебил ее Зыбин.

Стешка попятилась, кланяясь обоим господам, и юркнула за дверь. Марго подошла ближе к столу:

– Зачем вам это старье?

– Видите ли, Маргарита Аристарховна, мне любопытно было увидеть разницу и понять, почему Кислицыну господа не принимали за Камелию.

– Разница очевидна, – усмехнулась Марго. – Костюм Надин изысканный, дорогой, да это и немудрено: она привыкла к роскоши и, даже выйдя на улицу, забыла одеться поскромней. А ваша Кислицына в соответствии со своим вкусом подобрала наряд... э... не отвечающий представлениям господ об истинно обольстительной женщине, какую мужчины видят в Камелии.

– Откуда вы все это знаете?

Его ехидный тон никуда не делся! Но Марго его особенности изучила и не воспринимала с обидой. Она обезоруживала Зыбина искренностью:

– Вовсе не знаю. Я ставлю себя на места тех и этих людей, пытаюсь разгадать, что ими движет. Иначе на что нам дано воображение?

Виссарион Фомич сложил руки на животе, покивал в знак согласия, только он воображению предпочитал факты, улики, свидетельские показания.

– Итак, – сказал он, – Камелия, обворожившая мужчин, не является женщиной низкого сословия. Ибо привычка одеваться подобающим образом и манеры – в отличие от манер Кислициной – есть гарантия ее успеха.

– Вы сомневались? – Марго распахнула глаза, беспомощно развела руками и хохотнула. – Наряд Камелии был у Оболенцевой, что еще?

– Доказательства, – поставил точку Зыбин.

Потребовалось четыре дня, чтобы Марго выяснила адреса. Она делала визиты и за чашкой чая со слезой в голосе жаловалась:

– Я в таком отчаянии, просто ума не приложу, как быть! Моя модистка... ее хватил удар. И никакой надежды, что она поправится. Это конец. Придется в монашки податься, я же скоро буду голой ходить, уж лучше в рясе...

И утирала платочком краешек глаз. Кто ж не посочувствует эдакому горю и не протянет руку помощи? Имена и адреса своих мастериц дамы старались не разглашать, чтоб только у них были наряды, достойные царского дома. Но взаимовыручка вещь немаловажная, взамен и графиня окажет услугу, когда понадобится.

Затем они с Виссарионом Фомичом объезжали адреса, и вот тут Зыбин потряс Марго. Он доставал наряды Стешки и Надин и представлялся озабоченным отцом:

– Поглядите, голубушка, что моя младшая изобрела, – потрясал Стешкиным тряпьем. – Ежели в этом она на карнавале появится, я помру от стыда. А надобно вот такой наряд изобрести, – указывал на одежду Надин. – Непременно точь-в-точь. Двух девиц не должны различить, в этом вся сермяга. Кстати, сию одежку не вы шили-с?

Обычно ответ был: нет. Виссарион Фомич с извинениями уходил, хотя модистка заверяла, что сошьет такой же безупречный наряд.

– Никогда бы не подумала, что вы умеете так правдиво играть роль, – восхитилась Марго в карете. – В вас есть талант артиста.

Зыбин, превратившись в прежнего Зыбина, хмуро бухтел:

– Не больно-то хорош комплимент. Артисты дрянные люди, без стыда и чести. Не играл я роль, а обманывал.

– Но зачем такие сложности? Нельзя ли прямо спрашивать?

– Частенько свидетели не желают быть таковыми, на всякий случай, чтоб чего лишнего не сболтнуть, будут отпираться, коль их в лоб расспрашивать. А надобно так обмануть, чтоб получить правдивый ответ.

Прошло еще два дня...

Галицкий трудился не покладая рук, с каким-то труднодоступным пониманию остервенением, засиживался в конторе допоздна. Последнее время и Елагин составлял ему компанию, обсуждая будущее партнерство. Как Мирон Сергеевич ни был удручен разбитой семейной жизнью, а заметил в партнере перемены – рассеянность, задумчивость, иногда сказанное приходилось повторять по два раза, и меланхоличное настроение. Однажды вечером Галицкий не выдержал и полюбопытствовал:

– У вас горе, Афанасий Емельянович?

– С чего вы решили? – очнулся тот от задумчивости.

– Да по виду вашему, вы сами на себя не похожи.

– Это так... – смутился Елагин, покраснел и вдруг спросил: – А что, сильно заметно?

– Заметно. Коль беда какая приключилась, так поделитесь, авось со своей стороны помощь окажу. Посильную, разумеется. Я же вам друг.

– Благодарю вас...

По тому, как Елагин соединил брови, закусил губу, а потом и голову опустил, Галицкий понял, что он готовится поделиться с ним своими напастями. Дабы подбодрить друга, Мирон Сергеевич налил в бокал вина и поднес его Елагину со словами:

– Смелее. Кроме смерти, нет ничего, что нельзя исправить.

Афанасий Емельянович взял бокал, выпил почти половину и по-крестьянски приложил к губам руку, после паузы начал тихо, тише, чем в печке дрова трещали:

– Положение мое безнадежно, Мирон Сергеевич... Я люблю женщину, которую не знаю...

– Не знаете? – в тон ему спросил Галицкий. – Иначе говоря, вы обманулись в ней?

– Нет, я правильно сказал: я не знаю ее, – разволновался Елагин. – Кто она, как ее имя, где живет... Ничего не знаю.

Галицкий провел рукой по волосам, прошелся по комнате, отхлебнул вина, не представляя, что в таком безнадежном случае говорят. Но он нашел для себя объяснение: Елагин влюблен в женщину, которой не представлен, потому предоставил выход:

– Ну, коль вы ее видали не раз, то по одежде можно определить из какого она сословия, а там и отыскать ее по приметам...

– Я не видел ее, – оглоушил его Елагин.

– Как?! Вы не видали ее, а любите?!

– Однажды увидел глаза под вуалью... и профиль, когда спичку зажег...

– Простите, не понимаю.

– А все просто...

Ни разу не перебил его Галицкий, лишь подливал вина и курил трубку, с интересом слушая. По выражению его лица было ясно, что ему жаль Елагина, одновременно в глазах мелькал некий протест. Впрочем, Афанасий Емельянович не смотрел в его лицо по причине неловкости, ведь признание в грехах трудно давалось, тем более признание без покаяния. Рассказ подходил к концу:

– Тому уж неделя, как я не виделся с нею. Удираю из дому глубокой ночью, прихожу на квартиру, а ее там нет и, по всему видно, не было. Я мучаюсь, ищу ответ на вопрос – почему она не приходит? Ничто не предвещало... а ее нет. Где она? Как найти!.. И стоит ли искать?

Галицкий понимал: что-то надо сказать, как-то ободрить Елагина. Однако его натура была устроена иначе, в пороках он видел только порок, но прямо об этом говорить – друг ждал другого.

– Странная история, – произнес он, поднося огонек к потухшей трубке. – Вы хоть понимаете, что эта женщина... ммм... падшая... простите.

– Понимаю. В том-то и дело, на падшую она менее всего похожа. Должно быть, в этом и есть ее сила. Да нет, не то... Она другая. Не та, какой ей хочется казаться и быть. Не знаю, почему она вышла на панель... не похоже, что ее туда толкнула нужда... но по ее речи, движениям, походке... то, как она сидит, стоит... во всем видна порода, как это ни грубо звучит.

– Полноте, друг мой, – мягко, даже ласково сказал Галицкий. – Вы взрастили идеал женщины и подгоняете к нему обычную уличную девицу, которой ваши переживания недоступны. Это бесы вами крутят, пройдет.

– Думаете, пройдет? – с надеждой первый раз за вечер посмотрел на него Елагин.

– Пройдет, уж поверьте. Я не вправе учить вас, но позволю себе заметить: любить просто так невозможно, пусть даже за искусство в постели. Мало этого, мало. Потому угар пройдет и потом станет стыдно перед собой в первую очередь.

Помолчали. Галицкий подкинул дров в топку, вздохнул. При всем его уважении к Елагину он не смог удержаться от назидательности:

– Признаюсь, я за подобные дела отправил жену в деревню. Видеть ее не желаю. Никогда. А вы... вы умны, талантливы, неужто отдадите себя на волю страстям? Подумаете, каково жене вашей, она-то не может наказать вас и отправить в деревню, небось, терпит. Славная она у вас, к тому же красавица. А представьте, когда б она вам изменила...

– Бог с вами, – вяло отмахнулся Елагин. – Глаша на такое никогда не решится. Потому-то и мучаюсь, Мирон Сергеевич, что виноват перед нею. Днем казнюсь, а ночью бегу туда, к другой.

– Это наваждение. Пройдет, вы сильный, справитесь. Поезжайте за границу непременно с Глафирой Григорьевной. Там забудете свою ночную кукушку.

– Неплохая идея, – безрадостно произнес Елагин. – Мда, наваждение... наверно.

Марго, приставив ухо к дверной щели, слушала, что происходит в комнате, где трагик учил горничную актерству. Видимо, Анфиса яростно отбивалась от приставалы:

– Да уберите же руки, сударь!

– Я только поправлю твое тело, милая, – шептал трагик.

– Да не надобно поправлять, вы скажите, я сама поправлю, а вы лучше пейте свою водку...

– Что ж ты такая дикая, моя курочка?

– Вовсе я вам не курочка. Сударь, отойдите, а то враз кулаком по харе...

– Кто ж так выражается, глупая? А еще в актрисы надумала податься. Ты как есть неотесанная девица. А ты девица, или с барином того этого?.. Да не бойся, я тебя всему научу...

Анфиса взвизгнула, Марго решила, что более не следует тянуть, вошла. Цезарев завалил девушку на канапе.

– Браво, господин трагик! – сказала она, тот вмиг подскочил, смутился. – Из какой это роли?

– Пардон, мадам... – тряхнул он кудрями. – Я упал-с... споткнулся... о ковер... знаете ли...

– Стыдно врать, – уличила его Анфиса. – Господин трагик приставали ко мне, за все места хватали.

– Стало быть, так-то вы учите мою Анфису актерству, – холодно произнесла Марго. – Мы более не нуждаемся в ваших услугах. (Он с извинениями двинул к выходу.) Стойте, господин трагик. Ежели вы станете чинить препятствия моей Анфисе при поступлении в труппу театра, ваша жизнь превратится в настоящий трагифарс. Я вас уничтожу, запомните это хорошенько. А теперь убирайтесь вон.

Трагик пулей вылетел из комнаты, женщины рассмеялись, ведь тактика была оговорена до мелочей.

– Нет, право, он негодяй, – сквозь смех говорила Марго. – Ничего, Анфиса, я найду тебе другого учителя, ты поступишь в театр, обещаю. Теперь займись фортепьяно с мадемуазель Каролиной, а я поеду к Виссариону Фомичу.

Недавно прибывшая в город мадам Сюзо отвечала самым строгим требованиям клиенток, которые не только смотрят на качество заказа, но и на саму модистку. Безупречно одетая и причесанная по последней моде, приветливая мадам выслушала стенания «несчастного отца» с глупейшей улыбкой, кивала и кивала, а ее признание было еще глупее:

– Я мало знать по-русски.

– Хм! – раздосадовался Зыбин. – Так бы сразу и сказала. А я по-французски говорю примерно как она.

– Моя гувернантка тоже уверяет, что не понимает русского языка, когда ей это выгодно, – шепнула ему Марго. – Мадам...

Она объяснила, чего хочет господин, показала два наряда, француженка захлопала глазами и что-то сказала.

– Чего она лопочет? – осведомился Зыбин.

– Нам повезло, – разволновалась Марго. – Эту одежду шили в ателье мадам Сюзо.

– Похвалите ее работу и эдак невзначай спросите, для кого она шила. Мол, дочь принесла, а не сказала, чья одежка...

– Это грубо, – заметила Марго.

– Да врите, врите поболее. Когда врут много, не сразу разберешь, где наврали.

Марго затараторила по-французски, ну, а Виссарион Фомич и без перевода понял ответ мадам: Надин Оболенцевой.

Они оставили мадам Сюзо в полнейшем замешательстве, так как долго объясняли, как хотят копию наряда и... не сделали заказ.

– Я так и думала, что Надин не воспользуется своей модисткой, – сказала Марго в карете. – Но вы были правы, когда не спрашивали в лоб, иначе мадам Сюзо не сказала б, кому шила. Она новенькая в нашем городе, только завоевывает клиентов, а имя Надин кое о чем говорит. Ну, вот и все, Виссарион Фомич.

– Не все, – коротко бросил он.

– Не все?! – ахнула Марго. – Что же вы еще хотите?

– Доказательств.

– Но доказательства получены.

– Не горячитесь, ваше сиятельство, – лениво, впрочем, как и всегда, бубнил Зыбин. – Совокупность улик с мотивами и есть доказательства, а тут не все гладко-с. Ваш покорный слуга (и не съязвил при том) стар и мудр, много видал преступников и на глазок определяет, есть ли почва для обвинения. Оболенцева... Хм! Молода, красива, богата, развратна. А надобно доказать, что она убила, ибо ничего нет страшнее несправедливости, за пособничество которой грядет божья кара.

Марго открыла рот: что тут мудрить, когда все ясно? С другой стороны, она сделала в Зыбине новое открытие – он предан долгу, но не хочет брать греха на душу, поэтому осторожен. И это ленивый, грубый, неучтивый старик, которому, как казалось, лишь пироги да пуховики по нраву. В то же время у него не заплывший жиром ум, он ратует за справедливость. Не может же в одном человеке умещаться столько противоположностей!

– Но почему вы сомневаетесь? – спросила Марго, желавшая понять, что у него засело в голове.

– Да, все указывает на Оболенцеву, скорей всего так и есть. Однако существует еще одна женщина, и у нее мотив уничтожить Долгополова с сыном куда более существенный.

– Кто? – замерла Марго.

– Вики Галицкая.

Марго просто упала на спинку, а если б стояла, то наверняка грохнулась бы на мостовую. Да, летняя история ей показалась детской забавой, но после нее Марго вообразила себя сведущей в сыскном деле. Единственное, что она вымолвила, так это:

– Но против Вики нет улик, зато их с лихвой хватает против Надин.

– А где вы покупаете шляпки?

Все же он способен удивлять ее, переключаясь на незначащие темы, хотя Марго дала себе слово ничему не удивляться, а думать, зачем это Зыбину.

– В Петербурге, Москве и за границей, – ответила она.

– Мне нужны местные мастерицы.

– Извольте, – догадалась она для чего ему шляпницы, – я непременно достану адреса.

– Да, Маргарита Аристарховна, ежели Галицкая покупала шляпу, то с Оболенцевой подозрения снимутся, несмотря на улику.

17

Она распахнула дверцу и сразу назвала таксу:

– Триста рэ секс-услуги.

– Все-все за триста? – вступил в торг Артем.

– А тебя на все-все хватит?

– Меня-то хватит, тебя б хватило.

– Я выносливая, если клиент платежеспособный.

– Повернись. (Она повернулась спиной, приподняла юбку, показав зад.) Дороговато берешь, я цену знаю. Двести.

– Один сеанс, – согласилась она. – И то за молодость скидку делаю, старым козлам я не уступаю.

– Ладно, я не жадный, лезь. Посмотрю, на что ты способна, может, и на штуку расколюсь.

Сев рядом с ним, она зажмурилась от света, загоревшегося в салоне, запротестовала:

– Блин, ослепил. Выключи свет! Или тебе не в кайф секс в темноте?

– Я только посмотреть, – выключив свет, сказал Артем. – Мне не всякая подходит, красивых люблю.

– И как? Подхожу тебе?

– Угу. Ну-с, приступим?

Вот и первая для нее неожиданность: клиент потребовал отработать, не отходя от кассы, она растерялась:

– Че, прямо здесь? На улице?

– Мы в машине, а не на улице. – Артем потрепал ее по щечке. – Бабки сразу или потом?

– Сразу.

Артем достал кошелек, раскрыл его перед носом простипомы, а денег там тьма (все купюры фальшивые), протянул две сотни:

– За первый сеанс.

– Давай отъедем в темный уголок, чтоб никто не мешал. А то ходят и ездят тут разные. Менты, к примеру. Мне неохота к ним в обезьянник. Здесь недалеко пустырь, там никто не помешает.

– Знаю, знаю, – не возражал он, заводя мотор.

Ехал, не выпуская из виду ни одно ее движение, и думал: «Как же она вышла, что ее ребята не заметили? Почему прозевали? А на пустыре, возможно, нас ждут сообщники, но убивать будет она». Тем временем пассажирка достала небольшую и плоскую бутылку, отвинтила пробку, протянула ему:

– Давай за встречу? Чтоб нам было суперхорошо.

– За рулем не пью, – отказался он.

– Иди ты! Это коньяк. Потенцию поднимает.

– У меня с потенцией полный порядок.

Вторая для нее неожиданность: клиент не стал пить. Значит, сначала она поила коньяком, ослабляла реакцию, а потом...

– Э, ты что делаешь? – Артем одной рукой убрал ее руки, расстегивающие ремень на джинсах.

– Чего испугался? – рассмеялась она. – Я тебе такой кайф обеспечу прямо на дороге...

– Что врежемся. У меня тачка дорогая, новая, я не хочу угробить ее даже ради кайфа.

Третий раз случился сбой, она присмирела, видимо, обдумывала, как ей быть в такой неординарной ситуации. Тем временем Артем подъехал к пустырю, но на него не заехал, заглушил мотор, включил громче музыку.

– Ну, начнем, Танька?..

Лика не спала, она всегда плохо спит, кода Артема нет дома. Снова наступила ночь, снова он не позвонил и не пришел. Лика не решалась сама позвонить Артему, зная, как ему это не нравится, он так и говорит:

– Не смей звонить, не доверяешь, давай расстанемся.

Расстаться? Ни за что! Никогда! Лика подозревала, что у него есть женщина, с которой он и проводит ночи. В воображении она рисовала ее, пытаясь угадать, чем та, другая, привлекла Артема, мысленно сравнивала с собой. Но как сравнить, не зная точно, какая она? Как развернуть его к себе? Только терпением. Пусть он остается с ней из жалости, а все же остается. Пройдет время и он поймет, что ему нужна Лика, не может не понять. Терпение, терпение...

Но от бессилия и ревности Лика плакала, мало веря, что все изменится. Так она проводила много ночей, понимая: он старается бывать у нее все реже и реже. Она приняла таблетку снотворного, прописанного врачом, легла. Врачи... Артем заставил ее пойти к врачам, она честно сходила и что? Наплели, будто у нее невроз, будто бы она не отвечает за свою жизнь, мол, ей помогут вернуться к себе. Но не спросили, хочет ли она вернуться к себе? Зачем ей возврат, если Артема рядом не будет? Подруга консультировалась у психолога (самой стыдно было сходить), тот подтвердил диагноз и сказал, что страх утратить Артема, а с его стороны жалость к ней и боязнь, что она убьет себя, приведут обоих к садомазохистским комплексам. В конечном счете, он возненавидит Лику, она станет ему физически противна, самое разумное – отпустить его. Глупости все это, любовь нельзя ненавидеть. А раз Артем боится за ее жизнь, значит, тоже любит, это же как дважды два. Любит, просто из мужского упрямства не хочет это признавать, иначе ему было бы безразлично, что станет с Ликой. Терпение... Сколько женщин отвращают от себя мужчин слезами, нытьем, упреками, Лика не повторит глупые ошибки, она возьмет Артема терпением.

– Не отпущу, – шептала она. – Никому не отдам.

Не спала и София. Тревога нет-нет да сжимала сердце до боли, потом оно долго щемило. Вон и ветер поутих, казалось, тревогу нагоняет он. А в голову ничего не лезло, кроме: что там, на городских улицах? Обойдется или... Почему, собственно, мыслями она там, с ним? Он ей никто, а она с ним. Пора бы окончательно разобраться в переживаниях, но пугало, что внутренние разборки утяжелят состояние, возможно, правда о себе не придется по душе. Вообще-то, правду она уже знала, но знать и признать – да, так есть, – разные вещи. София упорно отвлекалась, не желая признаний, которые потребуют принятия решений, а за решениями грядут перемены. Перемены... Их все остерегаются, это зыбкая почва, никто не гарантирует, что ты не провалишься. И все-таки перемены близко, но не сейчас, сейчас София...

Дописывала последние сцены

Городские мастерицы наловчились делать шляпки не хуже столичных, при том не повторяя модели. К счастью, их в городе было немного. Разнообразие изумляло, у Зыбина зарябило в глазах, но траурных головных уборов имелось в наличии мало, все они отличались от улики. Мода установилась на маленькие шляпки с перьями, цветами, лентами, бантиками, рюшами. Шляпа Надин отличалась широкими полями и строгостью, перья на ней падали сзади и вниз, а также были длинными, чего не позволяла мода. На этот раз Виссарион Фомич не брал Стешкин капот с облезлыми перьями, предоставив Марго говорить с мастерицами, ведь интерес пожилого человека к женским шляпкам вызовет подозрения. Ее сиятельство доставала убор Надин и говорила:

– Мне нужна мастерица, изготовившая эту шляпу.

В третьей мастерской продавщица сказала:

– Такие шляпы делает Анна Середа, ее магазин на Торговой площади.

На площади, едва Марго, опираясь на руку Виссариона Фомича, вышла из кареты, как сразу и сжала его пальцы:

– Глядите!

В витрине магазина красовалась почти такая же шляпа, как шляпа Оболенцевой, лишь с небольшими изменениями. Например, те же перья были много короче, а тулью украшала брошь с плоским агатом. Покупателей встретила сама хозяйка, Марго решила построить диалог по-другому:

– Скажите, сударыня, вон та шляпа, черная... – указала она на витрину, – для каких целей?

– Я изготовила ее как образец, чтобы дамы видели мои возможности, а образец должен отличаться, не так ли? Она черная, чтобы бросалась в глаза. Да, подобные уборы не в моде, однако, ваше сиятельство, Европа начинает отдавать предпочтение широким полям. Поверьте моему слову, вскорости эти шляпы вытеснят маленькие.

– Интересно. – Марго прошлась к витрине, обернулась. – А кто-нибудь покупал эти шляпы?

– Я и не надеялась, что их купят, до нас новые веяния доходят с большим опозданием. Но две шляпы прямо с витрины забрали-с, только просили перья приладить длинные.

– Да? – оживилась Марго, улыбнувшись. – Мне нравится ваш убор, для траурной церемонии он как нельзя кстати, но... Как я поняла, вы знаете дам в нашем городе, раз узнали меня. Кому вы продали эти шляпы? Я боюсь очутиться в неловком положении, ежели в одном месте появятся три дамы в одинаковых уборах...

– Не извольте беспокоиться, ваше сиятельство, мои шляпы не повторяются, различия весьма заметны. А купили их...

Надин Оболенцева ненавидела все, что ограничивало ее свободу, своих тюремщиков тоже, выказывая им свое отношение при первой же возможности. Она с детства жила в несвободе, попросту в цепях узника. Сначала строгие родители, не дававшие шагу ступить без их ведома, затем муж – отвратительный старик. Умер он два года назад, Надин возблагодарила бога, что ее пытка длилась всего одиннадцать лет, могло быть хуже. Если б не подруга, учившая ее терпению и стойкости, она давным-давно тихо ушла б из жизни, это и было б освобождением от цепей. Но сумрак не вечен, как не вечна человеческая жизнь. Умер муж, с ним ушла в могилу непосильная ноша страданий, Надин получила долгожданную свободу, которую смело взяла в руки и теперь бравировала ею, шокируя общество.

Сейчас ей грозила новая несвобода, полная лишений, нужна была помощь. А как помочь себе, если Надин очутилась в полной изоляции? Выход из безнадежного положения она наметила сразу – только как осуществить план, когда за ней по пятам ходит полицейский, если даже распоряжения слугам она отдавала при нем? Но раздевала и одевала Надин горничная без фараона, ночью и пришла идея.

– Ты должна оказать мне услугу, – сказала она горничной утром. – Я отблагодарю тебя, хорошо отблагодарю.

– Какую?

– Хочу, чтоб ты отнесла записку...

– Та не пущают.

– Молчи, дура! – зашипела Надин. – Приданое получишь, замуж выйдешь за достойного человека.

– Как же мне отсель выбраться?

– Я все продумала – в окно убежишь. Держи записку... Да гляди, не дай бог она попадет в руки полиции. Хоть съешь, а не отдавай, поняла?

Надин на ухо горничной сказала адрес, дала денег на извозчика и велела воспользоваться окном прачечной, которое выходило на безлюдную улицу.

Коробка со шляпой лежала на противоположном сиденье, Марго же смотрела в сторону, в общем-то, никуда, тогда как Виссарион Фомич бубнил своим противным басовитым голосом с нудной, совершенно безразличной интонацией:

– В жизни, Маргарита Аристарховна, много такого, что не вмещается в наши представления, уж я-то знаю наверняка. Иной раз так запутаешься, что день с ночью не различаешь, крутишь положение во все стороны, опосля выходит: ларчик-то просто открывается...

– Шляпа ничего не значит, – бросила Марго.

– Не значит-то не значит, а все едино значит, – невразумительно высказался Зыбин. – Меня занимает, почему две дамы купили шляпы в одном и том же магазине? Совпадение это или же...

– Ах, оставьте, Виссарион Фомич, ваши домыслы имеют мало оснований.

– Я, Маргарита Аристарховна, не имею привычки торопиться, посему подвергаю сомнению всяческую мысль. Обещаю вам непременно продумать логическую линию, опосля приму решение.

Марго резко повернулась к нему всем корпусом – у нее появилась надежда:

– Много ли вам понадобится времени... подумать?

– Полагаю, до завтрашнего утра.

– А потом что?

– Там поглядим.

Куда уж он глядеть собирался, Марго над этим не стала ломать голову, так как поняла, что у него уже выстроилась общая картина преступления, осталось соединить детали. Она не вслушивалась в его бухтение, а думала о том, что дорога какая-то длинная, словно ей не будет конца, но у всякой дороги конец есть, Виссарион Фомич, открыв дверцу, спросил:

– А вы куда сейчас?

– Домой, куда ж еще, – ответила Марго и, когда Зыбин входил в полицию, а карета тронулась, она крикнула кучеру: – Гони, Гаврила, что есть мочи...

В самом большом магазине, где торговали мануфактурой, Прасковья Ильинична помогала дочери выбрать ткань на новое платье. Приказчик ловко отматывал кусок от рулона, его прикладывали к груди девушки, та долго смотрелась в зеркало, потом требовала размотать другой рулон, сравнивала.

Прасковье Ильиничне наскучили капризы дочери, она предоставила право выбора ей, сама же медленно и бесцельно бродила неподалеку, разглядывая иные товары.

– Не желаете ли, ваша милость, кружева поглядеть? – услужливо предложил молодой человек с зализанными волосами. – Давеча привезли из самого городу Брюсселю-с.

– Нет-нет, благодарю вас, – отказалась Прасковья Ильинична и повернулась, чтоб отойти.

Но на ее пути стоял мужчина, стоял до неприличия близко. Она непроизвольно вздрогнула.

– Вы?! – изумленно произнес Елагин.

Прасковья Ильинична опустила ресницы, затем в замешательстве огляделась по сторонам и снова подняла на него глаза, в которых перемешались мольба и страх, растерянность и опустошение.

– Это вы, – сказал Елагин. – Я узнал вас... Это вы...

– Простите, сударь... – хрипло выговорила она, сглотнула волнение. – Вы меня с кем-то спутали.

– Нет, – покачал он головой. – Я не мог обознаться. Глаза... голос... ваш профиль... лоб... губы... Я их запомнил. Я знаю вас так же хорошо, как вы себя.

Прасковья Ильинична обошла его и двинула к выходу, Елагин кинулся за ней, на ходу торопливо говоря:

– Уйдете и все?

– Чего же вы хотите? – взяв себя в руки, сухо спросила она.

– Скажите хотя бы, как вас зовут...

– Вы компрометируете меня, сударь.

– Нет-нет, я не хочу вам зла... Только скажите, как...

– Маман! – крикнула дочь, видя, что мать уходит. Она подлетела к ним. – Маман, мы же не выбрали...

– Сама подбери ткани, дорогая, – сказала Прасковья Ильинична. – Мне нездоровится, я еду домой.

Елагин запрыгнул в извозчичью коляску, в чем был – в костюме.

– За той каретой! Живо!

– Тулупом прикройтесь, господин хороший, – стегнув лошадь, крикнул извозчик. – А то морозно...

– Гони, тебе говорят!

– Вас дожидается ее сиятельство графия Ростовцева, – сообщил лакей. – В голубой гостиной чай изволят пить.

– Ростовцева?

Расстегивая меховое пальто, Прасковья Ильинична поспешила в гостиную, гадая, чем еще ознаменуется день, начавшийся столь неудачно. Марго не пила чай, как уверял лакей, а стояла у окна, на звук она быстро повернулась, и ее напряженно-драматичное лицо не понравилось Долгополовой.

– Добрый день, Маргарита Аристарховна, – поздоровалась Прасковья Ильинична. – У вас беда стряслась?

– Нет, – чуть слышно произнесла Марго, потупившись. Ах, как же ей было неловко начинать разговор на скользкую тему. – Беда у вас...

Долгополова хотела сбросить пальто, но слова молодой женщины ее насторожили, заставили замереть:

– Какая еще беда?

Вдруг Марго кинулась к ней:

– Вам необходимо уехать. Срочно... в сей же час.

– Уехать? – еще больше растерялась Прасковья Ильинична. – Не понимаю вас.

– Вы раскрыты. Зыбин догадался, что Камелия вы, обещал приехать завтра... чтобы... арестовать... У вас мало времени.

Тяжело ей давались слова, к тому же она поступала дурно по отношению к Виссариону Фомичу, попросту предавала его. Марго, незыблемо стоявшая на позиции, что за проступок человек обязан понести наказание хотя бы в назидание другим, действовала вопреки здравому смыслу. Да-да, она всей душой не хотела, чтоб Прасковья Ильинична предстала перед судом. Конечно, это глупо, тем не менее каждый человек совершает в течение жизни немало глупостей.

Долгополова не кинулась собираться, а опустилась на канапе, задумчиво и неторопливо стягивая с пальцев перчатки. О чем она думала – Марго определить не могла, но ее лицо стало отрешенным, глаза сосредоточенно-спокойными.

– Собирайте вещи, я помогу... – робко проговорила Марго. – Прасковья Ильинична... вы слышите меня?

– Вы очень добры, Маргарита Аристарховна, – тихо сказала она. – Бежать? Но куда?

– Сначала из города, – живо ответила Марго. – А потом за границу...

Вдруг до гостиной долетел громкий стук, кто-то барабанил в дверь, будто в этом доме нет колокольчика. Марго подхватилась, мигом очутилась у окна, громко ахнула и процедила сквозь зубы:

– Старый негодник! Обманул меня! – Она кинулась назад, схватила Долгополову за руки, потянула, поднимая. – Быстрее. Они уже здесь!

– Кто?

– Полиция! Зыбин! Есть черный ход?

– Не один, целых четыре, – горько усмехнулась Прасковья Ильинична, ничего не делая для своего спасения.

– Бегите! – выталкивала ее за дверь Марго. – Я отвлеку их. Бегите ко мне домой, а ночью вас вывезут из города.

Прасковья Ильинична как будто согласилась, сжала ее пальцы в знак благодарности и побежала в конец коридора. Марго, приблизившись к парадной лестнице, слушала топот ног. Но каково же было удивление Зыбина, когда он встретил ее:

– Что сие значит, сударыня?

– Я жду Долгополову, – солгала Марго, не краснея.

– За какой такой надобностью? – прищурился Зыбин.

– Предложить помощь, – на этот раз она не солгала.

– А лакей сказал, что Долгополова только что приехала.

– Неужели? – подняла брови Марго. – Сижу в гостиной уж с полчаса, сюда никто не заходил. Может, лакей не доложил обо мне? Я услышала шум и вышла.

– Ищите в доме, – бросил он через плечо полицейским и вздохнул, глядя с укором на ее сиятельство.

Суетливые шаги не отвечали ее внутреннему состоянию, ибо на губах Прасковьи Ильиничны блуждала улыбка, говорившая о внутреннем благополучии. Она нашла способ избежать позора, поэтому торопилась и одновременно замечала все вокруг.

Ну, вот, пришла зима, а солнце яростно слепило глаза, будто в преддверии весны. Да и птицы заливались по-весеннему голосисто, народ – радостный и нерадостный, в заботах и праздный, – сновал туда-сюда. Так будет всегда...

Прасковья Ильинична ступила на мост, взялась рукой за парапет и шла, сгребая тонкий слой искристого снега, к середине. Всего на минуту остановилась, подняла лицо к небу, зажмурилась. А затем решительно подняла юбку...

– Стойте! – закричала Елагин и толкнул в спину извозчика. – Вперед!

Прасковья Ильинична слышала его, узнала голос, но не остановилась, а перелезла через парапет. В ужасе вскрикнула какая-то женщина, проходившая по мосту. Елагину казалось, извозчик едет слишком медленно, он соскочил с коляски на ходу, в этот момент Прасковья Ильинична повернулась к нему и, одной рукой держась за парапет, вторую вытянула вперед, останавливая его:

– Не подходите!

Она не приказывала, а просила, Елагин только перешел с бега на шаг, но двигался к ней, быстро говоря:

– Прошу вас, не делайте этого. Не знаю, что вас толкнуло сюда... может быть, то, что я узнал вас... Обещаю, никто не узнает!

– Нет-нет, вы не причем, – заверила она. – Просто все имеет свой конец. Не надо подходить ближе.

Елагин остановился, теперь он делал по маленькому шашку, надеясь заговорить ее и успеть схватить:

– Я увезу вас туда, где никто не найдет. Положений без выхода не бывает, поверьте. Вы можете рассчитывать на меня...

– Я знаю. У меня не было счастья и радостей, меня никто не любил, все это я получила от вас. Вы согрели меня... и довольно. Знайте: я ни о чем не жалею...

Раздался прерывистый свисток городового, к ним бежали люди, так ведь нарушение общественного порядка: дама из благородных забралась на ту сторону парапета, того и гляди – упадет.

– Прощайте, – сказала Прасковья Ильинична. – Я освобождаю вас от себя.

Елагин сделал рывок и поймал руками... воздух. Она упала спиной на тонкий лед, который легко проломился, а потом кусочки сомкнулись и дрожали в полынье. Афанасий Емельянович ударил кулаками по парапету, отчаянно закричав... Боль, это она кричала.

18

– Танька? – выговорила она, как показалось Артему, подавленно. – Ты назвал меня Танькой?

– Не нравится? – засмеялся он. – Ну, Танюха, Таня...

Артем не спускал с нее глаз, зная, что в любой подходящий момент она, почуявшая западню, может наградить его ударом в горло. В полутемном салоне про себя он отмечал, где находятся руки Чешко, в каком положении ноги, как расположен корпус.

– Почему Таня? – выдавила она.

Он ощутил шедшую от нее вибрацию животного страха вперемежку со звериной агрессией. У нее есть заточка, теперь она обязательно ею воспользуется, но когда и как? Артем положил ладонь на колено Татьяны, поглаживал, воркующим голосом снимая напряжение:

– За бугром всех наших баб называют Наташками, а мне Танька больше нравится. Хочешь, Наташкой буду звать?

Метод апробированный: выбить из баланса уверенности, а потом вернуть назад – и так несколько раз. Метод, провоцирующий к бессознательным действиям, когда на мозги давит сигнал опасности и ничем его не заглушить. В таких случаях действуют импульсивно, панически, а значит, допускают ошибку. Татьяна, без сомнения, попалась в капкан Артема, она быстро соображала, кто он и откуда, тут главное – не дать ей времени думать, пришлось подгонять:

– Ну, давай, давай же, готовься.

Она вновь взялась за его ремень, лихорадочно расстегивала, Артем воспротивился:

– Не-не, я по-старинке. – И пошутил игриво: – Избушка, избушка, стань ко мне задом, к двери передом, а штаны я сам расстегну.

Не по ее плану пошло, Татьяна начала психовать:

– Здесь неудобно будет... тесно...

– В тесноте да не в обиде. – Артем расстегнул ремень и теперь возился с молнией. – Заела, зараза... Давай, Танька-Наташка, принимай позу.

Она неловко встала коленями на сиденье, немного замешкалась... В это время Артем украдкой просунул назад руку и дернул за покрывало, но Вовчик был уже наготове. Внезапно резким движением Артем задрал ей юбку чуть ли не на плечи, от неожиданности Татьяна стукнулась головой о дверцу, взвизгнула. Но когда он взялся за ее бедра, поняла, что двести рублей предстоит отработать, и это еще полбеды. После сеанса клиент может выбросить ее из машины за недостаточный профессионализм.

Она мгновенно упала на бок, так же мгновенно Артем шарахнулся от нее назад, поэтому заточка, выброшенная в него, до его груди не достала.

Он перехватил руку с заточкой, Татьяна, изловчившись, начала пинать его ногой, норовя попасть в лицо и не выпуская орудия.

– Спокойно, спокойно... – рычал Артем.

Вовчик перегнулся через сиденье и, сцапав ее за волосы, потянул вниз. Практически действуя интуитивно, Татьяна умудрилась попасть каблуком по рукам Артема, от резкой боли он ослабил хватку. Она выдернула руку с заточкой, подняться не смогла, так как Вовчик, сопя, держал ее за волосы и продолжал тянуть вниз. Татьяна всадила в него заточку наугад, попала в плечо, тут же выдернула. Вовчик взвыл и отпустил ее волосы. Разъяренная ведьма моментально почувствовала свободу, из положения практически лежа на сиденье она сделала замах, второй раз целясь в Артема, но тот вовремя навалился на нее, поймал смертоносную женскую ручку. Так она еще и укусить за плечо умудрилась! Артем пятерней свободной руки накрыл лицо Татьяны, безжалостно давя, она его щипала, понимая, что только боль освободит ее.

– Вовка, наручники! – заорал он.

Татьяна находилась в весьма невыгодном положении, к тому же с двумя мужчинами, не уложив их сразу, справиться невозможно. Однако она, несмотря на то, что слабее и выдыхалась быстрее, билась и вырывалась, словно настоящий мужик в женской оболочке.

Открылась дверца, в салон залетел морозный воздух, Вовчик помог Артему перевернуть Татьяну лицом вниз, заломить назад руки и защелкнуть наручники. Только после этого Артем выдернул из ее цепких пальцев заточку и процедил, потирая плечо:

– У, змея подколодная! Укусила, зараза... Все, закончилась лафа, Танька. Назад по этапу пойдешь. И очень надолго.

– Пошел ты!.. – огрызнулась Татьяна с ненавистью.

– Вот теперь я с удовольствием пойду отдыхать, – шмыгнул носом Артем. – Где наши? Нас тут одна змея чуть не прикончила, а они все едут? Вовка, сделай вызов. Ты чего, Вовка?

Вовчик стонал, сидя на ступеньке автомобиля и придерживая раненую руку. Артем обошел нос машины и остановился возле Вовчика, тот поднял глаза:

– Ширнула в меня, тварь.

– Куда попала? – присел перед ним Артем, одновременно нажимая на кнопки мобильника. – «Скорую» вызывать?

– Не смертельно, в плечо. Все, я баб боюсь. Свяжись с такой...

Она сидела на стуле – горда и независима, с презрительно поджатыми губами. Наручники с нее не сняли как с особо опасной преступницы, способной в приступе злости натворить чудес. Ким Денисович некоторое время рассматривал ее с интересом, прищурившись, будто до этого не встречал женщин-преступниц. Стоя у стены, скрестив на груди руки, Артем поглядывал то на него, то на Чешко, не понимая, отчего приуныл шеф.

– Ну-с, Татьяна, – наконец оборвал затянувшуюся паузу Ким Денисович, – выкладывай, куда девала автомобили убитых.

– Какие убитые? – Она была довольно убедительной, изобразив удивление. – Какие автомобили? На меня хотите скинуть чужую мокруху? Не выйдет.

– Выйдет, – заверил Ким Денисович, но не усердствовал с уговорами. – Ты убила троих, напала на нашего сотрудника, которого тебе подсунули. Одного ранила...

– Они сами напали на меня, я оборонялась.

– Заточкой, – дополнил он. Артем понял, что ему противно ее допрашивать. – Которую прятала в голенище сапога.

– Ну и прятала, что из того? Для самообороны.

– Это холодное оружие, – сказал Артем. – А для самообороны разрешены...

– Ой, не пыли, – перебила его Татьяна. – С вашими разрешенными штучками я б давно на том свете червей кормила.

– Короче, в убийствах сознаешься?

– Нет. Докажите, что я убила.

– Ты плохо мыла заточку, – быстро, чеканя слова, вдруг заговорил Ким Денисович, наверное, решив быстрее закончить этот бессмысленный допрос. – У рукоятки, откуда начинается лезвие, сохранились частицы крови, сейчас эксперты сравнивают ее с кровью убитых.

– Когда сравнят, тогда и поговорим, – буркнула Татьяна.

– Как ты вышла из психбольницы? – спросил Артем.

– Убежала.

– Кто же тебе помог убежать?

– Сама дверь открыла.

Еще минут двадцать она морочила голову несознанкой, не исключено, что и в дальнейшем признаний от нее не добьются, задержанную увели.

– Что вы такой грустный, Денисович? – полюбопытствовал Артем. – Дело завершили... почти завершили, осталось сообщников найти.

– Да мой ум не усваивает, как женщина может быть такой сверхжестокой. Красивая, молодая, жить бы ей себе на радость.

– Денисович, – протянул Артем, разведя руки в стороны, – вы меня удивляете.

– Ладно, лирику к бесу. Артем, какие идеи насчет сообщников?

– Психушка. Там кто-то ей помогал. Не пойму только, как она вышла? Ребята пасли ее, больница обнесена высокой оградой, выход один. Медперсонал, живущий в городе, уезжал на микроавтобусе, принадлежащем больнице. В автобусе она никак не могла ехать – кто б ее туда пустил? Кухарки, санитары, уборщицы, живущие в деревне, выходили. Среди них замаскированных или странных людей не было. Два доктора выехали на своих автомобилях, внутри, кроме них, никого не было...

– Артем, стоп. Ты в машине тоже был якобы один...

– Кто-то из докторов? – сообразил он. – Да нет... Нет, это невозможно. У них стабильное положение... Да не могли они пойти на поводу у Таньки. Это же преступная группа, срок увеличивается...

– Все-таки проверь. Знаешь, кого опроси? Бабуль, что работают в психбольнице, а живут в деревне, они поговорить любят.

София ахнула:

– Вовка! Ты почему не в больнице?

– Как же тут без меня обойдутся? – Вовчик оседлал стул и кушал Софию хитрющими глазами. – Знаешь, больница, палата, больные... нет, не по мне это. Там про одни болезни рассказывают, а я слушаю, и у меня везде начинает болеть. Нет перелома, а у меня все симптомы сломанной ноги или черепа. Уйду курить, а там про язву двенадцатиперстной кишки базарят. Я даже не знаю, где эта кишка находится, а она у меня начинает болеть, хоть на стол к хирургу ложись.

– Я мечтаю услышать подробности, как вы задерживали Чешко.

– Разве тебе Артем не рассказывал?

– Нет, он не заходит. Четыре дня его не видела.

– М... – покривился Вовчик. – Нехороший человек. О! Легок на помине! И так не вовремя.

– Не понял, – сказал Артем. – Ты обо мне?

– А сюда еще кто-то зашел? – нашелся Вовчик.

– Вовка... – По всему было видно, что Артем хочет спровадить его подальше. – Тебя шеф хочет видеть.

– А у меня больничный. Я вообще в больнице лежу, шеф об этом знает.

– Ну, тогда проведай ребят.

Вовчик нехотя встал, поплелся к двери, вышел, но заглянул:

– София, когда он уйдет, я вернусь, а то тебе одной скучно.

Она заливисто рассмеялась, потом подперла лицо ладонями, вопросительно глядя на Артема.

– Ну, как ты? – начал он, трогая карандаши и авторучки, лежащие на столе. – Роман дописала?

– Дописала.

– Дашь почитать?

– Отпечатаю и завтра принесу. Будешь первым читателем. Почему не заходил?

– С задержанием Чешко дело не закончилось, в психушку каждый день мотаюсь за доказательствами. Сейчас тоже еду. – Он наклонился ближе к ней. – Поехали со мной?

– Я только предупрежу...

Не выходит держаться от него подальше.

Артем схитрил, вылавливал бабуль, когда те выходили за пределы больницы, правда, толковых сведений от них не получил. Но вода камень точит, а настойчивый находит то, что ищет. Из ворот вышла полнотелая бабушка, которую Артем еще не опрашивал, он подкатил к ней с вопросом, как проехать в соседнюю деревню. Она объяснила, а он предложил подвезти ее до дома.

– Ой, спасибо, милый, – садясь в автомобиль, благодарила она. – Мне ведь птицу покормить, свинью напоить, они ж без меня никак. Меня Варвара Степановна зовут, можно баба Варя.

Артем взялся за руль, оглянулся на бабушку:

– Кем же вы работаете в больнице?

– Начальником. Над швабрами и ведрами. (Бабка с юмором.)

– Трудно с дуриками?

– Они ж не все придурковатые, есть нормальные.

– Баба Варя, а доктора строгие?

– Нет, хорошие. Два осталось. Не хотят люди работать здесь. Наши дохтуры больных жалеют. Иной раз и поговорят, и чай предложат попить – у нас же не только таблетками да уколами лечат, разговорами тоже.

Артем ехал медленно, чтоб дорога длиннее была, попалась-то бабка общительная, не бабка, а кладезь информации, может, из ее болтовни что-то и пригодится. Софии показалось, что Артем не знает, о чем дальше бабку спрашивать, решила выручить его:

– А моя знакомая лечится у вас. Татьяна Чешко, знаете такую?

– Знаю, – ответила баба Варя. – Я ж всех знаю.

– Как она?

– Хорошо, но уже не у нас, выписали, наверно. У ней комната своя была, она из этих... нормальных. С ней наш дохтур подружился, так ведь дело молодое.

– Какой доктор? – подхватил Артем.

– Кирилл Викторович. Такой внимательный, у нас же кормежка не ахти какая, а он всегда ей гостинцев привозил, кофем поил у себя.

Артем опять повернулся к бабуле, подмигнул:

– Он только с ней кофе пил или со многими?

– Да как можно! Порядочный он, к тому же не женатый. Холостому все можно, это девке нельзя. А к остальным больным он просто внимательный, никого не обойдет. У нас Бурков содержится, мастер, скажу вам... от бога. Но больной очень. Так Кирилл Викторович его под особое наблюдение взял, тоже поместил в отдельную палату, ну, чтоб Буркова другие больные не беспокоили, трудовую терапию ему сделал. Машины Бурков чинит и рад – не сказать, аж светится. Всей деревне перечинил, из города ему пригоняют машины, деньги дают. Молодец.

Высадив бабу Варю, Артем позвонил ребятам:

– Срочно выезжайте.

Лика ходила по квартире очень тихо, Артем лежал на софе и что-то читал на листах, она старалась не мешать ему, а хотелось внимания.

– Тебе яблоко почистить? – спросила Лика.

– Так съем.

Она принесла яблоко на тарелке, он взял, не глядя, врезался в него зубами, не отвлекаясь от чтения, Лика присела на софу у его ног. Если б можно было лечь рядом с ним, прижаться, пусть бы он читал себе, ей достаточно просто лежать. Но он встанет и уйдет на кухню. Странно, он так увлечен...

– Что ты читаешь?

Артем много с ней не разговаривал, давая понять: я здесь, как ты хочешь, только не трогай меня, поэтому ответил кратко:

– Книгу.

– Это не книга, а листы.

– Писатель дал почитать книгу, которую еще не напечатали.

– У тебя есть знакомые писатели?

– Есть.

Лика взяла прочитанный лист, пробежала глазами, но только для виду, не вчитываясь, хотя поняла, что это художественная книга. Ее заботили следы зубов на обнаженном плече Артема, которое она погладила:

– Не болит?

За весь вечер он впервые посмотрел на нее, посмотрел холодно:

– Я говорил: укусила убийца, которую мы брали с Вовкой.

– Я только спросила, не болит ли...

– Тебе нечем заняться? Посмотри телевизор. А я... покурю.

На кухне Артем поставил на стол пепельницу, кинул пачку сигарет, курил и читал...

Последние страницы

Оболенцева, одетая в траурное платье, приняла ее. Скорей всего, Надин стало любопытно, зачем пришла графиня, с которой она лишь здоровалась.

– Чем обязана? – спросила Надин, не предложив гостье присесть, что читалось как нежелание видеть Марго, которую не так-то легко заставить отступиться от намеченной цели.

– Простите меня, ежели я не вовремя, но есть некоторые обстоятельства, их необходимо выяснить для вашей же пользы.

Оболенцева указала на кресла, обе женщины сели, с минуту изучали друг друга, как при первом знакомстве. Собственно, для Марго так и было. Когда она поразмыслила над печальными событиями, Надин – хищная тигрица – показалась ей в ином свете, потому Марго искала в ней признаки тех черт, которые та тщательно скрывала.

– Вы печетесь о моей пользе? – наконец сказала Надин. – Весьма странно и верится с трудом.

– Я это делаю в память о Прасковье Ильиничне. Мне не удалось ее спасти, она приехала домой слишком поздно, сразу за ней явилась полиция. А вы ведь были дружны с ней, не так ли?

– С чего вы взяли?

– Всему виной шляпа. Шляпа, которую вы купили в одном магазине с Долгополовой, чтобы выдать себя за нее ночью и попасть к Неверову.

– В этом городе ничего не скрыть, – презрительно фыркнула Надин. – Что вам еще известно?

– В общем-то, ничего. Остальное – догадки. Помогите мне разобраться, надеюсь, я тоже помогу вам, убедив Зыбина, что вы не сообщница.

– Ха-ха, – хохотнула Надин. – Представьте, я ее сообщница. Да, да. И мне решительно все равно, какие обвинения ваш Зыбин мне предъявит.

– Не стоит отказываться от помощи, думаю, Прасковья Ильинична не хотела бы, чтоб кто-то пострадал из-за нее. Будьте благоразумны, прошу вас.

Надин опустила голову, потеребила носовой платок, а Марго напряженно замерла, не сводя с нее глаз. Если она откажется говорить и попросит покинуть дом, то все смерти так и останутся за семью печатями.

– А вам-то что до этого? – тихо спросила Надин дрогнувшим голосом.

– Зыбин не смог мне отказать, когда я напросилась посмотреть, как он работает, ну и стала его помощником в этой истории. Поверьте, мое любопытство не праздное.

– Да, вам трудно отказать. Что ж, Прасковьи нет, а вас она уважала... Это была редкая женщина, таких более не сыщешь. Она поддерживала меня, когда жить не хотелось, и никто об этом не знал. Долгополов ревностно следил за ней, запрещая ей заводить подруг. Только недавно Прасковья поняла, почему он был так суров: потому что, забрав ее свободу полностью, взамен получил раздолье.

– Вы говорите о записке Вики Галицкой, которую обронил Евгений? Прасковья Ильинична сказала мне, что хотела уйти от него из-за этого.

Не усидев, Надин вскочила, в волнении прошлась несколько раз от стены к стене, возмущенно рассказывая:

– Если б дело было в одной записке! Прасковья нашла дневник, а там он описывал свои впечатления от женщин, с которыми спал со дня их свадьбы. Настоящий роман! Циничный, вульгарный, пошлый. Я не святая, но читать вслух подробные откровения не смогла. Ко всему прочему, Прасковья нашла письма Вики к нему, но ничего не тронула. Она была покойна и сказала мне: «Теперь я на себе испытаю все то, о чем он здесь пишет».

– Так вот почему она вышла на улицу в образе Камелии.

– Камелии? – остановилась Надин, глядя на Марго с непониманием.

– Это прозвище она получила от мужчин, с которыми...

Марго не договорила, опустила ресницы и переплела на груди пальцы рук, в этом почти молитвенном жесте читалась скорбь по несчастной Долгополовой.

– Да, досада на мужа была очень велика. Посудите сами: он держал ее в клетке, когда б его воля, то ей вообще не видать человеческого лица. Он всех поучал, всячески подчеркивал свою честность и благородство, порицал в других пороки. Прасковья рядом с ним чувствовала себя последней грешницей перед божеством. И вдруг столько гадостей в потертой от времени тетради! Это не просто измена, с которой, так или иначе, но смиряются, это... дьявольская изощренность. Прасковья купила вызывающий наряд и черную широкополую шляпу, чтоб ее видели издали...

Видимо, Надин надо было перевести дух, она позвала слугу, приказала принести чай и молчала, пока на столе не задымились чашки. Марго, по натуре нетерпеливая, проявила завидную выдержку, не наседая на нее и полагая, что Оболенцева, рассказывая ей историю Прасковьи, заодно хочет сама разобраться, в чем причина столь нелепой гибели. И точно, отпив из чашки, Надин продолжила:

– Не так давно кто-то украл письма Вики. Долгополов подумал, что их украла жена, и пришел в неописуемую ярость. Не соображая, что делает, кинулся на нее с кулаками. Прасковья предупредила: ежели посмеет ударить, она опозорит его на весь свет, его и Вики. Он боялся не только молвы, но и Галицкого, ведь тот способен убить, а жизнью мерзавец дорожил. Я думала, Прасковья уйдет из дому, но ошиблась. Кажется, она чего-то ждала, или ее устраивала ночная жизнь, о которой она рассказывала мне с чувством удовлетворения. Но однажды...

Прасковья вошла в комнату, сказала молодому человеку:

– Погасите лампу.

– Коль вы так желаете... – странно мялся он, стоя у двери.

Она подумала: юноша смущен, потому что молод и не знает, как вести себя, сама подошла к столу и задула огонь. Прасковья сняла шляпу, положила ее на стол, но заскрипела дверь, она замерла, почуяв что-то неладное.

– Эй! – как всегда тихо позвала Прасковья.

Внезапно ее обхватили не юношеские руки – робкие и мягкие, не часто касавшиеся женщины, а грубые. В них угадывалась воля и сила, но и это не все. Запах мужчины был знакомым. Прасковья сделала попытку оттолкнуть обманщика, да едва не задохнулась – настолько сильно он ее сдавил, заваливая на кровать.

– Пустите! – прошипела она, высвобождаясь.

– Пустить? Не для этого я тебя ловил.

Она узнала голос мужа, таким его – грубой свиньей – Прасковья не знала. Пришлось прекратить бессмысленное сопротивление и ждать. Удобный момент наступил скоро, Нифонт, посчитав, что шлюха сдалась, замешкался, снимая одежду. В это время, собрав силы, Прасковья сбросила его и ринулась к выходу. Долгополов настиг ее и отшвырнул так, что она отлетела к стене, ударилась спиной и упала на пол. Грязно ругаясь, он чиркнул спичкой, зажег фитиль лампы, затем поднял ее:

– Дрянная шлюха, я тебя проучу... Ты?!! – Он остолбенел с выражением изумления, ужаса и гнева, казалось, его глаза вот-вот выпадут из глазниц. – Моя жена проститутка?!! Мать моих детей грязная девка?!! Вот почему ты мне отказала, когда я тебя встретил...

– Да, отказала, – сказала Прасковья, поднимаясь на ноги. Она взяла со стола шляпу, вуаль и шпильку. – И каково тебе сейчас? Но ты же не лучше меня, отчего ж удивлен? Мне тоже было не по себе, когда я читала твой дневник. Вот и решила перенять твой опыт.

Прожив с ним долгую жизнь, она так и не узнала его до конца. Внезапно Долгополов кинулся к ней, схватил за горло, он душил ее с яростью, рыча, как зверь:

– Убью! Задушу, как собаку, и кину в реку! Там ты сгниешь! Никто не узнает, что моя жена... Умри, гадина!

Не было ни малейшего сомнения: он так и поступит. Удушье не давало ей говорить, она только хрипела, слабели ноги, а в руках ничего, кроме шпильки...

– Он сделал несколько шагов назад и упал поперек кровати, – заканчивала Надин. – Прасковья надеялась, что ранила его, но, подойдя к нему... Он был мертв. Представьте ее ужас. Правда, она смекнула: надо убираться оттуда, да у самой двери вспомнила про шпильку. Прасковья вытащила ее из тела мужа и прибежала ко мне.

– Стало быть, она оборонялась, – произнесла Марго с сожалением. Да и как не сожалеть о том, что произошло? – А дальше?

– Я, как могла, утешала ее, но вы же понимаете, она была в плохом состоянии. А тут еще узнали, что убийством занялся сам Зыбин, этот докопается до самого ада. Мы думали, с чего он начнет, чтоб любым способом уйти от него.

– С родственников, – предположила Надин.

– И что он от них узнает? – не сводила с нее глаз Прасковья.

– Да почитай все, – поставила ее перед неизбежностью подруга. – Его нашли в ужасной квартире, значит, он пришел туда на свидание. Зыбин начнет выяснять, кто любовница Нифонта, узнает от того же Евгения о Вики, о скандале между тобой и мужем после того, как ты нашла записку. Кого он станет подозревать?

– Меня?

Надин младше на добрый десяток лет, а умом обогнала Прасковью:

– Не только. Вики тоже... Но, – она села рядом с Прасковьей на диван, взяла ее за руку, – не все потеряно. Нам нужны письма Вики к твоему мужу.

– Зачем?

– Отдадим их Галицкому, он не спустит ей измену, о чем станет известно, таким образом, Вики станет главной подозреваемой. Что подумает Зыбин? К Нифонту на свидания приходила Вики.

– Это дурно. – Прасковья высвободила руку. – Грешно...

– А не грешно было ей лезть в твою постель? – не дослушала Надин. – Она не думала о тебе, а ты нынче себя должна спасать. Подумай о том молодом человеке, что привел тебя на квартиру. Ну, как он пойдет в полицию и расскажет, что привел на ту квартиру тебя? Нет, дорогая, пусть для Зыбина это будет Вики.

– Да где ж мы возьмем письма? – быстро сдалась Прасковья. – Письма наверняка у нее.

– Не сама же она их украла! – несогласным тоном сказала Надин. – Давай подумаем. Например, упросила Евгения. Он настолько глуп и труслив, что даже Вики не доверится ему в столь щекотливом деле. Нет, это некто умный, хитрый, ловкий, способный на всякую подлость...

– Ты полагаешь... Неверов?

У Надин загорелись глаза, щеки запылали. И немудрено: быстрее всего на свете человеческая мысль, которая устремляется вдаль и преподносит коварные планы:

– Ах, так ты тоже заметила? Но между ними ничего нет...

– Я не уверена, – возразила Прасковья.

– А я знаю Неверова. Стоит ему переспать, особенно с пустышкой, он тут же теряет интерес. Нет, они пока не были близки, но будут... Он мог помочь ей выкрасть письма, чтоб сделать ее должницей. В таком случае, они еще у него. Впрочем, он не отдаст их ей, даже переспав. Я их добуду.

– Как?

– Стану тобой. Той ночной дивой, которую захочет Орест.

– Ты хочешь поквитаться с ним? – догадалась Прасковья.

– Разумеется, хочу, – улыбнулась Надин, затем поцеловала подругу в щеку. – И с ней, и с ним. Они заслуживают... справедливости.

– Мне спешно сшили такой же наряд, шляпу я приобрела в магазине, где такую же купила Прасковья. Однажды ночью, якобы случайно, Орест встретил меня. Я хорошо его изучила, знала, чем взять, он оказался в моих руках полным дураком.

Надин улыбнулась той улыбкой, которую не назовешь коварной или мстительной, так улыбаются нашалившие, но не чувствующие своей вины дети.

– Вики догадалась, что вы отдали письма Галицкому, – сказала Марго. – Мирон Сергеевич отправил ее в деревню навечно.

– Поделом, – отмахнулась Надин.

– А Шаров? Его ведь тоже убила шпилькой Прасковья. Скажите, ну зачем она выходила на улицу после убийства мужа?

– Вы не поверите и не поймете...

– Отчего же?

– Вы, Маргарита Аристарховна, счастливы в замужестве, не знаете, каково жить и любить негодяя, а потом осмыслить, чего были лишены все годы. Она поняла, что ее добропорядочная жизнь ничего ей не принесла. Ни уважения, ни любви, ни покоя. Впереди старость с человеком, который поучал ее, требовал послушания, был строг с ней, но обманывал. Обманывал с первых дней. Прасковье нужно было забыться, да-да, в объятиях другого мужчины. Но ей не повезло, она встретила человека, к которому потянулась душой и телом. От свиданий с ним она не желала отказываться, а после случая на квартире больше-то других мужчин у нее и не было. Но этот Шаров!.. Когда зачитывали завещание, он присутствовал, и Прасковья его узнала, а он ее нет. А тут еще какая-то девка встретилась, одетая точь-в-точь как она...

– Это девица из дома терпимости, – пояснила Марго.

– Прасковья стала ходить на свидания в другой одежде...

– Погодите! – вынырнул из темноты Юлиан.

– Что вам угодно? – испуганно отступила Прасковья.

– Не бойтесь, – наступал Юлиан, предупредительно выставив ладони перед собой, – я не задержу вас. Мне только сказать... Я знаю вас. Это вы убили господина Долгополова, к которому я привел вас на квартиру.

– Оставьте меня!

Прасковья двинулась дальше, но Шаров схватил ее за руку:

– Стойте, стойте! Я никому не скажу, никому. Однако, сударыня, у меня дельце к вам имеется. Коль соблаговолите выслушать...

– Хорошо, слушаю вас. – Она перестала вырываться, но Шаров не отпускал ее руку. – Что вы хотите?

– Правильно, я хочу, но не вас. Что вам стоит отдать мне одно из имений и в придачу тысяч двадцать? Уверяю, более вас не побеспокою. А коль откажете, так я в полицию зайду. Им будет крайне любопытно узнать, что вы не уличная девка, а жена господина Долгополова, которая его убила. Так-то! Я все знаю-с, выследил вас.

– Да кто вам поверит?

– Нешто они сыну не поверят? – хорохорился Шаров.

– Что?! Вы сын...

– Господина Долгополова, – самодовольно хмыкнул он. – Маменька моя в экономках у него служила, когда он на вас женился. Ну, так как, сударыня? Полюбовно сладим дело или?..

– Убирайся, мерзавец! – процедила Прасковья, выдергивая руку, да не выдернула.

– Но, но, но! – высокомерно осадил ее Шаров. – Вы это бросьте! Я не желаю слушать оскорбления от панельной дамы, хоть и дворянского происхождения. Завтра же все узнают, чем вы промышляете, вот будет потеха! Доказательство-то у меня имеется – будьте уверены. А за мерзавца... Имение и тридцать тысяч! Такова моя новая цена...

– А моя вот! – ударила его в грудь Прасковья.

Шаров только охнул и рухнул к ее ногам.

– Он никогда не оставил бы ее в покое, – оправдывала подругу Надин.

– А Казарский?

– Тоже охотился на нее, но Прасковья никогда не шла с мужчинами, которые могли узнать ее. Не пошла и с Казарским. Второй раз он поймал ее на улице, когда она спешила на свидание...

– Оставьте меня в покое, – сказала Прасковья, пытаясь обойти его. – Вы меня не за ту приняли.

Тактику Казарский разработал в часы досуга, схватил ее за плечи и швырнул на стену дома. Она глухо вскрикнула от боли и на минуту потеряла способность сопротивляться. Казарский тем временем, прижав ее телом, начал срывать шляпу с вуалью, зло рыча:

– Думаешь, обрядилась в другое платье, так тебя и не узнать? А вот я сейчас погляжу на тебя и решу: стоишь ты того, чтоб с тобой ночь провести, или ты безобразна и ловко всех дурачишь.

Сорвав шляпу, он вдруг застыл, дыша ей в лицо. После паузы, когда глаза видят, но не верят, Казарский ошеломленно произнес:

– Вы?! Прасковья Ильинична?!

– Да, я, – ответила Прасковья, отстраняя его от себя. – Говорила же вам: не за ту меня приняли.

Он поддался, отошел всего лишь на шаг, готов был извиниться, но внезапно принялся хохотать. Ему стало так смешно, что он не мог остановиться, потому говорил в паузах между приступами смеха:

– Не за ту принял?.. За ту, мадам... Одна ваша шляпа указывает на вас... Таких более ни у кого нет, не модны... Стало быть, вон почему вы прячетесь!.. Теперь мне понятно, отчего вы не со всяким идете в постель... Да и кто способен из гулящих девиц ударить по лицу?.. М-да... Насмешили.

– Вы сумасшедший! – бросила Прасковья, поднимая шляпу.

– Отнюдь, мадам, – перестал он хохотать. – Что ж, вы разоблачены, а я разочарован. Однако у вас есть передо мною долг.

Он схватил ее за руку и поволок за собой.

– Какой еще долг? – выдергивая руку, спросила Прасковья.

– Вы нанесли мне оскорбление, ударив по лицу, – не останавливался он. – Теперь расплатитесь собою. Ну-ну, не дергайтесь. Что же, я зря ловил вас?

– Да стойте же! – вскрикнула она. – Я ничего вам не должна. Пустите! Я не хочу...

Казарский резко обернулся, схватил ее за жакет у груди. Скорей всего, он пришел в бешенство не от ее отказа, а от раскрытия тайны, оказавшейся тривиальной.

– Выбрали улицу, так и принимайте ее со всеми неприятностями, – рычал Казарский. – Мне нет дела до ваших желаний. Есть мое. Вы обманули меня, теперь будете делать то, что хочу я!

– Хорошо! – выдавила Прасковья, отдирая его руки. Когда он отпустил ее, она отдышалась, после чего повторила: – Хорошо, я согласна... Закон улицы? Пусть так. Но он для всех.

– Она проткнула его шляпной шпилькой? – спросила Марго, когда Надин замолчала.

– Да. С тех пор, как Прасковья встретилась на квартире с мужем, шпильку прикалывала к жакету, опасаясь подобных встреч.

– Печально, – вздохнула Марго.

– Печально то, Маргарита Аристарховна, что некоторым чудится, будто они наделены правом распоряжаться волей других людей. Когда б не это, все были б живы. Кто из них ожидал, что слабая женщина станет защищать себя с отчаянием и решимостью? Но все кончено. Глупо, а победила смерть. Она нас всех победит.

Виссарион Фомич постукивал обрубками по столу, громко разоряясь:

– И что же я, по-вашему, должен делать? Она пособница в тайных делах Долгополовой! Обе развратницы! А разврат, уважаемая, это распад и гибель! Древний Рим устоял в победах и богатстве, а погубил-то его разврат! Да-с! (Марго низко склонила голову, чтоб он не заметил смех в ее глазах.) Дама, мать семейства, выходит на улицу удовлетворить низменные потребности, как последняя... Это как называется? Да никак! – отмахнулся он, хотя Марго и не подумала открыть рот. – Нету этому названья! И не будет!

Выдохся. Взял стакан с холодным чаем, выпил, что явилось для Марго сигналом вступить:

– Вы, Виссарион Фомич, тоже никому не сказали б, когда б ваш друг...

– Нету у меня подобных друзей! – взревел он. – А вы, ваше сиятельство, имеете слишком доброе сердце, да только ваша доброта отчего-то на преступниц распространяется.

– Положим, жертвы тоже не ангелы, – заметила Марго, но без напора. – По-вашему, за всех должна ответить Оболенцева? Она-то никого не убивала...

– Покрывала! – поднял он указательный палец.

– Вы не можете быть столь несправедливым, вы, великодушный и...

– Ах, оставьте, сударыня, я не растаю от лести. Уф! Ну и задали задачку... Сами же дурно отзывались о Надин Оболенцевой.

О, если б она могла объяснить свои симпатии и антипатии. Марго виновато посмотрела на него и протянула:

– Мне жаль ее.

– Пф! На всех жалости не хватит. – Зыбин посопел, утер нос платком, вздохнул. Хмуро взглянув на Марго, он подался к ней и яростно прошипел: – Скажите своей Оболенцевой, чтоб уехала из города и надолго. Не стоит меня благодарить, не из жалости я говорю, а потому, что дурной пример заразителен. Эдак каждая задумается: отчего ж мне нельзя тайком поразвратничать? Коль не будет Оболенцевой, то и огласки дело не получит. Пошепчутся, посплетничают, а что к чему – так и не узнают. Идите, ваше сиятельство.

Взявшись за дверную ручку, Марго оглянулась, ее фраза была искренней и никак не льстивой:

– Мне редко приходилось встречать людей, заслуживающих уважения и восхищения, вы один из них, Виссарион Фомич.

На прощанье она улыбнулась и покинула кабинет.

Отужинали в ресторане, Мирон Сергеевич подвез Елагина до дома. Все уже сказано, но от последнего слова Галицкий не отказался:

– Послушай, Афанасий Емельянович, ты сейчас войдешь в свой дом, войди в него прежним. Там тебя любят и уважают, там дорожат тобой, а переживания оставь здесь. Судьба у каждого своя, ни ты, ни я, никто другой помешать ей не вправе.

– Я, Мирон Сергеевич, как закрою глаза, только полынью ту с оборванными краями и вижу. Да льдинки качающиеся. Ее так и не нашли. Вот уж поистине в воду канула.

– Течением отнесло. Найдут весной, когда лед сойдет. Это была ее дорога, а ты иди своей. Иди домой, вернись к ним.

Домна Карповна пила чай из блюдца, громко причмокивая. Неласково взглянув на сына, она упрекнула его:

– Долгонько ты. Приказать подать ужин?

– Я ужинал с Галицким. Где Глаша?

– Глаша-то на месте. Где ж ей еще быть? Чего как с креста снятый?

– Устал, матушка. Пойду я.

– В спальню аль в кабинет? – ехидно спросила она. Елагин ничего не сказал, но из столовой вышел в дверь, ведущую в спальню. Домна Карповна продолжила чаепитие, бубня под нос: – Хм! Устал он! Устанешь тут – ночами не спать. Ух, окаянный, весь в батюшку, царство ему небесное. Тьфу!

Глафира расчесывалась перед зеркалом, на появление мужа удивленно вскинула брови, в ее глазах застыло ожидание, но ему стало ясно, что жена ничего хорошего не ждет. Да и чего от него ждать? Елагин, сам того не ожидая, остро почувствовал свою вину перед нею, матерью, детьми. Возможно, Галицкий тому причина, ведь это он вразумлял его, а ему самому во сто крат хуже. Елагин подошел к жене, взял ее за плечи, осталось только одно:

– Прости, Глаша. Нашло на меня... наваждение.

Она повернулась, теперь в ее глазах он увидел дрожащие слезы счастья. Елагин упал на колени, Глаша обхватила его голову и прижала к груди, шепча:

– Простила. Милый... я так тебя ждала... Ты научи, я буду любить тебя, как захочешь, только не уходи...

Она целовала его голову, лицо, руки. Глаша смеялась и плакала, а он видел полынью с плавающими льдинками. Ее прятала туманная дымка, да и была она уже далеко, так далеко, как ночная незнакомка. Забудется. Время лечит.

В это же время Надин, одетая в дорожные одежды, стояла у окна и следила за погрузкой чемоданов в карету.

– Ваша милость, пора в путь.

Надин вышла из дома, поежилась от сырого воздуха, как вдруг перед ней выросла знакомая фигура.

– Что все это значит? – требовательным тоном спросил Неверов. – Почему меня не пускают к тебе? Я как юнец слоняюсь у твоего дома. Куда ты едешь?

– О, сколько вопросов, – идя к карете, хохотнула Надин. – Я уезжаю, мой друг. В Париж. Или еще куда... по дороге решу.

– Без меня?

Надин остановилась, заглянула в лицо Неверову, не сомневающемуся в своей неотразимости, и отрезала:

– Мне не нужны ненадежные попутчики.

– Не понимаю...

– А нечего понимать, – не дала договорить ему Надин. – Вы, Орест, мне надоели самолюбованием. Вы же любите только себя – это скучно, а я хочу, чтоб любили меня – это, по крайней мере, необычно... было бы.

– Надин...

– Тсс! – Она приложила пальчик к его губам. – Не люблю сцен. К вашим услугам десятки женщин, которые заблуждаются на ваш счет. Прощайте.

Надин запрыгнула в карету, оставив Неверова с носом.

19

Автомобилей, принадлежащих убитым, в огромном гараже больницы не обнаружили. Не нашли украшений, денег и телефонов убитых на квартире Чешко, тем не менее, Рябух Кирилл Викторович начал давать показания.

С Татьяной Чешко его связывали давнишние отношения, еще до того, как она села на скамью подсудимых. Видимо, его привлекла неординарность Татьяны, свобода в поведении, и красота, разумеется, не последнюю роль сыграла, веселый нрав, – все, чего в нем самом недоставало. Она родила от него ребенка, девочку, но узаконить отношения не хотела, жила отдельно с бабушкой и дочерью, Кирилл Викторович не понимал, чего ей нужно. Когда она загудела за разбой с применением огнестрельного оружия, бабушка Татьяны слегла с сердечным приступом, Кирилл Викторович забрал малышку и попытался выкинуть непутевую мать и несостоявшуюся жену из головы. Не одна же она участвовала в ограблении, там были и мужчины, значит, изменяла. А Татьяна писала ему из колонии слезные письма, просила простить, мол, все осознала, исправится. Он поверил, ждал ее.

Татьяна вернулась через несколько лет, поселилась в доме бабушки, которая к тому времени почила, дочь не забрала. Рябух звал ее к себе, у него разгорелась с новой силой страсть, очевидно, эта женщина обладала магией, но, допуская его к себе, все-таки держала на расстоянии.

– Как мы будем жить? – говорила она. – На твою психушную зарплату? Нет, милый, я не хочу существовать на жалкие гроши.

Он надеялся, что Татьяна перебесится, а чтобы ее чем-то развлечь, как-то заинтересовать собой, рассказывал забавные истории из быта психбольницы. Так она услышала о Буркове – безобидном шизике, которому по ошибке достался исключительно полезный талант. Она и посоветовала его использовать – чего зря пропадать таланту? И больнице выгодно, дополнительные деньги без налогов в руки сами просятся. Рябух воспользовался предложением только лишь потому, что любимая работа отвлечет больного от маний. Клиенты нашлись среди знакомых доктора, все остались довольны. Рябух сам садился за руль и доставлял машину в больницу, потом возвращал владельцу.

Однажды Татьяна стала уговаривать положить ее в больницу, удивив этим Кирилла Викторовича.

– Мне необходимо пожить в изоляции, тишине, хочу все передумать. Не так живу, не так. Хочу поменять жизнь, а тут отвлекает и соблазняет многое. Ты будешь рядом, поможешь мне. Только без твоих дуриков, мне они противны.

Он посчитал ее решение разумным, ведь большинству невротиков как раз недостает одиночества и полного покоя, чтобы в их натуре проснулись позитивные стороны. Да и просто помолчать иногда необходимо, метод такой существует: лечение нервной системы молчанием и тишиной.

Рябух организовал Татьяне палату, обрадовавшись ее стремлениям измениться, но горбатого, точно, исправит только могила. Она стала проситься погулять на свободе хоть несколько часов.

– Как? – воспротивился он. – Ты здесь на стационаре, имеешь карточку, по-другому выполнить твой каприз нельзя было, это же не моя частная клиника. Теперь ты должна пройти полный курс лечения, только после этого выйдешь, таковы правила содержания психически нездоровых людей. Как же я тебя выпущу? Что скажу главному, медсестрам, санитарам? Я за тебя отвечаю.

– А мы потихоньку, ночью ты меня вывезешь, а потом назад привезешь рано утром, никто не узнает.

В принципе ничего страшного в ее желании не было, она же здоровая, явно затосковала в изоляции. Ночью он вывез ее, Татьяна расцеловала его в обе щеки, открыла дверцу и махнула хвостом:

– Подружку навещу. Встретимся у тебя.

От подружки она приехала на иномарке:

– Вот, попросили перекрасить... в общем, я сама расскажу твоему Буркову, что делать. За машиной приедут, отдашь.

– А документы?

– На фиг они нам, тут ехать-то всего ничего, постов нет. Обещали хорошо заплатить, деньги отдадут тебе.

До этого места следователь слушал исповедь, не перебивая:

– А кто приезжал за автомобилем?

– Мужчина, – ответил Рябух. – Он не назвал себя. Попросил сторожа вызвать меня, а мне сказал, что за машиной прибыл, которую дал Тане в ремонт. Ну и забрал ее.

– Сколько автомобилей Чешко добыла?

– Три.

– И вы не догадывались, что это за авто?

– Я ничего не знал.

– Или не хотели знать? (Рябух ниже опустил голову.) А за машинами приезжали разные люди или один и тот же человек?

– Один и тот же.

– Как он выглядел?

Рябух описал внешность, ему показали фотографии уголовников, на одного он указал, но сомневался, что это был именно тот мужчина. Однако следователь не сомневался: данный товарищ находился в розыске.

Татьяна от всех показаний сожителя долго и упорно отказывалась, ее даже не испугал факт, что частицы крови на заточке совпали с кровью последнего убитого. Нисколько не смутил и отпечаток следа ботинка, идентичный ее сапогу, а также предположение следователя, что она выкинула труп, но тот не попал в кювет, тогда она из машины ступила одной ногой на землю, а второй ногой подтолкнула труп к обрыву:

– Заточку я нашла и себе взяла, а сапоги... таких сапог тысячи.

– Как же ты нашла заточку, если из больницы не выходила? – подловил ее следователь.

– Ну, ладно, выходила, Рябух правду рассказал. А остальное вы мне шьете.

– Значит, автомобили на ремонт ты брала... у кого?

– У знакомых.

– Адреса, фамилии знакомых.

– А это знакомые моих знакомых.

– Адреса, фамилии назови.

– А мы встречались в баре, я у них дома не была.

Она попросту издевалась. Не сказала, где найти сообщника, где и кому проданы автомобили, а их, это не исключено, переправили в другую преступную «фирму» для дальнейшего сбыта. Но на таких крутых и наглых существуют свои методы. К сожалению, главный свидетель – Бурков – оказался бесполезным. Он лишь добродушно улыбался и кивал, соглашаясь со всем, что ему ни говорили. В общем, работать предстояло над этим делом еще много и долго.

София взяла папку с романом, поинтересовалась:

– И как тебе?

– Молодец, – похвалил Артем. Разумеется, лицо Софии осветила улыбка, она была довольна. – Твоя история немного похожа на нашу, или мне показалось?

– Не показалось.

– Но ты же начала писать, когда мы нашли...

– Второй труп, – подсказала София.

– Как же сообразила, что убийца женщина? Сверху кто-то нашептал?

– Не знаю, может быть. Помнишь, ты меня отвез к приятелям? А там был женский междусобойчик, знакомая сказала, что она бы лично вышла ночью на дорогу отстреливать мужиков. А вторая сказала, что мужчинам надо дарить рога, ради этого не грех и на панель выйти.

– За что ж вы, женщины, нас так не любите? – вздохнул он.

– Не надо грести всех под одну гребенку, я тебе рассказываю, как ко мне идея пришла. Ну, а потом отпечаток каблука, потом все эти поиски убийцы... У меня как-то само собой выстраивалось.

И вдруг молчание. Это было не то молчание, когда людям не о чем говорить, в нем спряталась пауза перед решением. София поняла, что сейчас услышит ожидаемые слова, и неважно, как они будут сказаны – напрямую или с длинным предисловием, или намеками. Она поймет. Но с этого момента произойдут изменения, возможно, большие, и София к ним готова. Артем поднялся, поставил стул к стене, где тот стоял раньше и сказал:

– Ладно, пойду.

Не то сказал. Значит, не время. Неожиданно он вернулся, упал ладонями на стол, очутившись нос к носу с Софией. Снова пауза, от которой в ушах звенело.

– Ты хотела попасть на охоту...

– И хочу, – подхватила София.

– Можем поехать...

– Когда? Ой, я же на несколько дней уезжаю в Москву... отпросилась...

– Значит, когда приедешь.

Он выпрямился, а ей внезапно стало холодно, словно до этого она была погружена в кипяток, а теперь вылезла из него.

– Кстати, твоя история была на самом деле, но в нашем веке.

– Неужели?

– Угу. Года два назад. Мамаша семейства вышла на панель и очень прославилась, как твоя Камелия. Но не из мести мужу она стала простипомой, а хотела себе доказать, что сила в ней немереная даже в ее возрасте. Правда, и убила она только одного клиента. Села к нему в машину, а это оказался друг ее сына. Я ж говорю: кто-то нашептал. Пока.

София приложила ладони к щекам, выдохнула напряжение, выпила воды. Что его не пускает? Он же стремится к ней, она чувствует, а держит себя.

– Ты тоже хороша, – сказала она себе. – При живом-то муже...

А живой муж передумал разводиться, взялся за воспитание безрассудной жены. Она отложила разборки до возвращения из Москвы, решение принимать все равно придется, и оно будет принято, но потом... А сейчас, именно сейчас, ей пришла мысль, что роман не совсем закончен, нужен...

Маленький штрих

К неприятному осадку после истории Камелии примешалось каждодневное однообразие, чего Марго не выносила, потому занимала себя чем придется. Она выбрала нового учителя – бывшего комика, по старости переведенного в суфлеры, этот уж не будет приставать к Анфисе. Потом ей пришла новая идея, ее Марго преподнесла мужу за завтраком:

– Дорогой, похлопочи, чтоб Виссариона Фомича наградили и повысили в чине. Тебе же не трудно?

– За какие заслуги? – осведомился Николай Андреевич.

– Разве у него мало заслуг? Он себя не щадит на службе, несмотря на почтенный возраст и не в пример многим молодым, в конце концов, его седины заслуживают наград. Похлопочи. Иначе я сама пойду к его превосходительству с прошением.

Угроза подействовала, Николай Андреевич пообещал похлопотать, но не гарантировал положительного результата, что Марго не огорчило. Она прекрасно знала: вода камень точит, и уж если понадобится, то она воспользуется своим положением и осуществит задуманное.

Перед приходом нового учителя прибежала Анфиса, помахивая письмом, Марго схватилась за сердце, которое чуть не впрыгнуло из груди. Распечатав письмо, она принялась читать, и улыбка не сходила с ее губ.

– Что пишет Александр Иванович? – пристала Анфиса.

– Будет проездом пятого декабря.

– Так нынче-то пятое и есть.

– Как! – Сердце Марго едва не выпрыгнуло второй раз. – А который час?.. Господи, я же не успею... Анфиса, лови извозчика... Я сама оденусь.

Марго вылетела из дому и прыгнула в коляску, с ней увязалась и Анфиса, попросив лакея задержать господина актера. Извозчик за обещанную двойную плату гнал лошадь во весь опор, Марго молилась, чтоб поезд задержали.

Еще издали она заметила фигуру Сурова и неслась к нему, не думая о приличиях. Он увидел ее, скорым шагом пошел навстречу, они почти столкнулись. Александр Иванович, низко склонившись, поцеловал руки Марго, выпрямился, не скрывая радости:

– Уж не чаял вас увидеть, второй раз звонили...

– Письмо пришло только сегодня, – задыхаясь и от бега и от радости, сказала она. – Как вы? Как Мишель?

– Ваш брат написал вам, велел передать. – Он достал конверт, но не отдавал его. – Хандрит Мишель, не так-то просто все забыть, однако служит исправно. Вы ничуть не изменились, Маргарита Аристарховна, так же прекрасны.

– Прошло четыре с половиной месяца, это малый срок, чтоб измениться... Колокол...

Да, встрече не суждено было стать долгой, удары в колокол звали пассажиров в вагоны, но Суров не спешил сесть в поезд. Он держал за руки Марго, глядя бирюзовыми глазами в ее зеленые, и ничего не говорил. Поезд медленно тронулся.

– Вам пора... – проговорила Марго смущенно. Суров пошел к вагону, на ходу отдал письмо от ее брата. – Отругайте Мишеля, он совсем не пишет. Да и вы пишите чаще, я буду ждать...

– Маргарита Аристарховна... – неожиданно остановился он.

– Что? – напряглась она, ожидая услышать то, что он не сказал летом.

Нет, не услышала. Суров поцеловал ей руки и помчался к вагону, запрыгнул на подножку: Марго махала ему рукой до тех пор, пока не проехал последний вагон, а потом вздохнула и пошла к Анфисе. Хотелось плакать. Но не очень. Скорее это счастливые слезы просились наружу, их надо беречь, чтоб потом, когда наступит время... А разве оно наступит? Вряд ли. Ну, а вдруг?

Марго улыбалась светлым мыслям, еще не зная, чего ждать, но веря, что жизнь богата сюрпризами, а они не всегда обманывают ожидания.

Поставив точку, София перечитала написанное. Да, на этой оптимистичной ноте без явного завершения и следует закончить. Если читателю понравится книжка, он поймет, что будет продолжение, а оно будет. И у Софии...

Content

Лариса Соболева
Исповедь Камелии

1

2

Новый роман

3

Ее детектива

4

Эротический детектив

5

Сочиняла собственную историю

6

Продолжение

7

Ночи с Камелией

8

Ночь... и страсть

9

Только читать

10

Она писала

11

Продолжила свою историю

12

Еще один труп

13

Обманутым надеждам

14

С Марго

15

На страницы романа

16

Застучала по клавиатуре

17

Дописывала последние сцены

18

Последние страницы

19

Маленький штрих