Сергей Другаль

Вишневый компот без косточек

Воспитатели летнего лагеря дошкольников при океанском центре Института Реставрации Природы пребывали на песчаном пляжике на берегу озера, там, где неподалеку рыжая саванна упирается в зеленую границу леса.

— Гром нервничает, — сказал Рахматулла.

— Он всегда неспокоен, если Варсонофий облизывается. — Олле играл кисточкой львиного хвоста. — Вообще, псу развернуться негде. — Олле вытянулся на песке, положив голову на львиный бок.

Нури сосредоточенно рассматривал синего жука, застывшего на желтой кувшинке. Какая-то птаха кричала в лесу радостно и тонко. Хогард откинулся, подставляя солнцу незагорающее лицо, серьга в его ухе нестерпимо сверкала.

— А вчера бувескул высветлил компот и раздвоился. — Хогард старался поймать взгляд Нури. — Это, скажу вам, зрелище.

— Это что, — пробормотал Нури.

Жук слетел с кувшинки и копошился в песке у морды Грома. Пес прикрыл его лапой, прислонился ухом, вслушиваясь.

— У меня третьего дня двое завернулись в гракулу. — Иван Иванов доел персик, закопал в песок косточку, потом вытащил из носа Рахматуллы длиннющего ужа и швырнул его в озеро. Уж поплыл, оставляя на зеркальной глади усатый след.

— Не может быть, — Олле приподнял голову. — Гракула уплощается, если она перед тем кубична.

— Именно. Они подстерегли такой момент и гладили ее в четыре ладошки.

— В четыре? Кто бы не уплощился… — Рахматулла проводил взглядом ужа, потрогал себя за нос. Потом закинул ноги за плечи, встал на руки и застыл в этой невозможней позе.

Иван насыпал над косточкой холмик, набрал в горсть воды и полил. Истомная жара погружала в дремоту, и горизонт расплывался в колышущемся мареве. Гром залез в воду, улегся мордой к берегу. С усов его капало.

В пещере запищал зуммер и послышался голос Отшельника:

— Это вас, Олле. Сатон говорит, что вход в центр кто-то блокировал. Он интересуется вашим мнением.

Олле встал, и лев тут же полез в воду в сторонке от пса.

В пещере было сумрачно и прохладно. Отшельник сидел в плетеном кресле над чертежами механозебры, а над письменным столом в туманном сфероиде фокусировалось объемное изображение Сатона. Они о чем-то тихо беседовали.

— Я слушаю, здравствуй, дед, — сказал Олле.

— Ни Нури нет, ни Ивана. — Сатон форсировал звук. — Куда все подевались?

— Педсовет у них. А я там в качестве сочувствующего.

— Педсовет! А у меня тут гад лежит. Смотри.

В сфероиде возникло знакомое изображение входа в центр ИРП. На белых ступенях между двумя золотыми дельфинами разлеглась огромная серая кобра. Голова ее была приподнята и беспокойно шевелилась.

— Ни войти, ни выйти. — В сфероиде снова возник Сатон.

— Это не опасно. Идите смело.

— То есть?

— Это голограмма, дед. Через нее ступени просвечивают. Видимо, Нурина ребятня забавляется.

— М-да, — Сатон дернул себя за бороду. — С вами не соскучишься.

Олле вышел из пещеры, задвинув за собой занавес. Конь, мокрый после купания, ждал его, и Олле прижался к прохладному боку. Воспитатели уже искупались и снова валялись на песке. Только Нури, равнодушный к жаре, о чем-то сосредоточенно думал.

— Там кто-то из твоих сфокусировал змею… — сказал Олле.

— Это что, — махнул рукой Нури. — Это ерунда. Хуже всего, что я тоже погряз.

— А кто еще? — спросил Иван. — И в чем?

Персиковая косточка уже проросла, и Иван нетерпеливо вытягивал из песка маленький ствол, распрямлял ветви и проглаживал между пальцами листики. На глазах под его руками завязались бутоны и распустились в соцветия.

— Опылять пора, — пробормотал Иван. Он вызволил из шевелюры Хогарда неведомо откуда взявшегося шмеля и поднес его к деревцу. Шмель с довольным урчанием принялся за работу.

— … В самодовольстве, Иван. А что? Все у нас здоровы, веселы, учебные программы выполняются. Да и сезон на исходе. Не жизнь — сплошной санаторий. Олле вон укрощает и без того кроткого аки агнец льва, Хогард шлифует свои коллекционные алмазы. А между прочим, мы на работе.

— Я что, я охотник, — зевнул Олле.

Хогард придвинулся к Нури, тронул за руку:

— Что с тобой, Нури?

— Беда у него, — сказал Иван, снимая с деревца персик. — Попробуй, — он протянул его Нури. — Кот у него в холодильнике.

Было так. Детская столовая опустела. Разошлись, закончив дела, старшие дежурные, и лишь посапывал за стенкой кухонный автомат да звенели за открытыми окнами ребячьи голоса. Нури прошел между столиками, одобряя чистоту, и вдруг услышал всхлипывания. Возле последнего стола сидела на полу девчушка и размазывала по щекам слезы. Маленький фокстерьер стоял мордой в угол и шевелил обрубком хвоста. Кто-то пренебрег запретом и притащил щенка. Это вполне могло быть. Но забыть щенка в столовой — такого быть не могло.

Нури присел на корточки, щенок не оглянулся и так же мертво вилял хвостиком.

— Они его загип-п-нотизировали, а мне жалко, и я плачу. А как вишневый компот, так они его сливают в ведро. Я не возражаю. Если бувескул тоже любит компот, пусть…

Нури подхватил щенка на ладонь, ощущая странную одеревенелость животного, и поставил на подоконник. Щенок не изменил ни позы, ни поведения.

— Вундеркинды, — сказал Нури. Он обеими руками гладил щенка, снимая наваждение. Тот обмяк, тявкнул и сбежал.

Нури недоверчиво оглядел столовую, ожидая новых сюрпризов. И сюрприз был. Выходя, он машинально открыл холодильник, и оттуда с мявом выскочил кот.

— Дожили, — разглядывая дымящегося от злости кота, произнес Нури. Девчушка заревела в голос.

— Кто это сделал? — спросил Олле, и воспитатели молча воззрились на него. — Но кто-то же это сделал. Загипнотизировал щенка, запер кота… Бедные животные.

— Не надо сюсюкать. — Нури раскусил персик. — Нам сюсюкать ни к чему.

— Но…

— И я говорю, Олле, плохие мы воспитатели. Но не настолько плохие, чтобы искать виновных.

— Дети есть дети. — Хогард раздробил в ладони округлый камень, отбросил крошки. — Только я, видимо, непригоден для этой работы. Мне под землей как-то спокойней. Здесь я как-то теряюсь. Не умею делать замечаний, весь в сомнениях, так ли поступаю, а на многие вопросы не знаю ответа и тогда говорю: не знаю.

— Ну и правильно.

— Но это роняет мой авторитет воспитателя.

— Вот, — сказал Нури. — Вот здесь наша общая ошибка. По себе знаю: стоит начать думать об авторитете, как сразу невольно начинаешь принимать позы. А позу от детей не спрячешь, как кота в холодильник. И потом, вам не режет слух словосочетание «авторитет воспитателя»?

— А почему должно резать?

— Потому, что оно подразумевает авторитет профессии. Авторитетной же может быть только личность.

«Нури не совсем прав, — подумал Иван Иванов. — Врач и воспитатель должны быть авторитетны изначально, потому и сложны экзамены для кандидатов в воспитатели». Иван оглядел выращенное деревце, уловил признаки увядания — еще день простоит и засохнет. Пусть. Все подобные чудеса недолговечны.

— По-моему, ваши беды оттого, что вы погрязли в буднях, что и имел в виду Нури, — сказал Олле. — И потеряли ореол героев, столь привлекательный для детей.

— А Марья Ванна? Как у нее с ореолом?

— Бабка другое дело, Рахматулла. Она у истоков, а вы неофиты, вы начинающие…

Бабку привел Сатон. Директор Института Реставрации Природы был с ней почтителен, а бабка с виду была неулыбчива и свирепа.

— Познакомьтесь, — сказал Сатон. — Марья Ивановна, няня. А это ваши ученики. Рахматулла Хикметов (Рахматулла сделал шаг вперед и склонил голову), космонавт, йог. Пока единственный, кто побывал на Венере. Признан достойным.

— Иван Иванов. Маг. (Иван извлек из воздуха шикарный букет роз и молча положил на стол перед Марьей Ивановной. Бабка шевельнула худым плечом, покосилась на букет.) Признан достойным.

— Хогард Браун. Спелеолог, автор трудов по прогнозированию и утилизации энергии землетрясений и… юморесок. Признан достойным.

— Э, — сказала бабка. — Серьгу убери или смени камень на овальный.

— Сегодня же, Марья Ванна.

Ворон на подоконнике склонил набок голову, прислушиваясь.

— Нури Метти, — продолжал Сатон. — Кибернетик, механик-фаунист. Генеральный конструктор Большой моделирующей машины. Признан достойным.

Бабка чуткими глазами оглядела учеников и подобрела. Видимо, они понравились ей своей серьезностью.

— Марья Ивановна будет вести практические занятия, поможет вам овладеть некоторыми навыками. — Сатон поцеловал бабку в щеку и вышел.

— Вазу с водой, — ни к кому не обращаясь, сказала бабка. Хрустальная ваза возникла перед ней, и бабка поставила в нее цветы, чтобы они не завяли. Потом принесла объемистую плетеную корзину.

— То, чему я вас научу, — начала она, — может вам понадобиться, а может и нет, но знать это нужно.

Фильмы вы смотрели, таблицы там всякие, диаграммы изучали, теорию знаете, верю. А я вам преподам главное.

Она достала из корзины тряпочку, расстелила на столе.

— Это пеленка.

Бабка вытащила розового голого младенца, положила на пеленку.

— А это кукла. Учебное пособие. Младенец. Дите. Ясно? Младенец состоит из рта, живота, ручек, ножек и попки.

— Попки, — повторил Хогард. — Это надо запомнить.

— Дите, — продолжала бабка, — любит чистоту, хорошее настроение, доброту и чтобы с ним разговаривали или хотя бы агукали. Вот ты, агукни.

Выслушав, как агукает Нури, бабка обиделась.

— Рехнуться можно, — нервно вздрагивая, сказала она. — Нечистая сила так агукает по ночам на кладбище.

Потом бабка достала из той же неисчерпаемой корзины ролик и в качестве домашнего задания велела прослушать его и к утру освоить разговор с младенцем или хотя бы мало-мальски сносное агуканье.

— Если дите отсырело, если у него болит живот, или оно хочет есть, или его кто ненароком обидел, то дите заходится.

— Как это? — робко спросил Иван.

— Не слышал? Послушай. — Бабка звонко хлопнула учебного младенца, тот всхлипнул и заревел. Во время жуткого перерыва в реве бабка сказала:

— Вот это и есть — заходится.

— Силы небесные, — пробормотал Рахматулла.

— А с этим можно бороться? — спросил Хогард.

— Вам бы только бороться, — завелась бабка. — Вам бы только трудности преодолевать. Надо выяснить причину, почему дите недовольно. И устранить. Например, перепеленать. Но не туго.

Бабка что-то сделала с младенцем, и он замолчал. Ученики столпились у стола, чтобы лучше видеть. Ворон сел на плечо Хогарда, потянул серьгу, но спелеолог даже «кыш» не сказал. Потом под пристальным и явно пристрастным наблюдением бабки все по очереди пытались спеленать младенца.

— Это тебе не по пещерам шастать.

Полою тоги Хогард вытер с лица пот.

— Чего там, я бы смог, но то ручки выскакивают, то ножки.

— Я младенца вам оставляю. Тренируйтесь до полного автоматизма. Чтоб мне пеленали с закрытыми глазами. Завтра будем проходить купание, подстригание ногтей, потом варку манной каши, кормление, постановку клизмы, одевание-раздевание и так далее. Программа обширна.

— И так далее, — сказал Нури, когда бабка ушла. Все подавленно молчали.

— Олле прав, ореол у нас слинял. Я тоже думаю, не слишком ли много дидактики, статичности, этакой прямолинейности в подходе. Да и непонятно, чего мы, собственно, хотим от своих воспитанников. Чтобы они стали людьми? Но каждый из них уже человек без наших усилий. Какова, собственно, цель воспитания? Не учения, воспитания.

— Ты что, Иван, ты это серьезно?

— А тебе ясно, Нури? Поделись.

— Мне ясно. Я стремлюсь воспитать доброту. Уважение ко всему живому и сущему. Остальное приложится и без нашего вмешательства. И по части этого… героизма.

— Брось, — перебил Олле. — Никто не требует, чтобы ты говорил о себе или Рахматулле. Но на вас смотрят в сотни глаз. Потому и жить надо на пределе.

— Не понимаю. Предел — это всплеск, это вне будней.

— Пусть так, но кто из ваших воспитанников видел вас в этом всплеске? И жизнь не из одних будней состоит.

Нури вглядывался в лица друзей, разгоряченные спором, и привычно угадывал очередную реплику еще до того, как она была сказана. Это странное, необъяснимое умение пришло к нему на третьем году работы с детьми, и он не удивился, а принял это как должное. Иначе было бы просто невозможно жить среди малолетних гениев с их невероятными способностями. Нури, как и остальные воспитатели, посещал все занятия, положенные по программе дошкольного обучения. Он с восторгом слушал поразительные по чистоте и логике лекции и, потрясенный, сознавал, что сложнейшие понятия современной науки с легкостью воспринимают его трех- и пятилетние воспитанники. И все-таки это были обычные дети, нормальные во всех отношениях. Просто взрослый мир еще не успевал за их развитием, как и прежние поколения не успевали за своими детьми. Но уже пришло время, когда человечество стало отбирать из своей среды все самое лучшее для обучения детей и их воспитания.

Бувескул. Это ж надо: малолетние генетики вывели бациллу учебную величиной с кулак. Чтобы не сидеть у микроскопов. И питательную среду подобрали вишневый компот. Изловчились марсианского зверя приручить — гракулу. Впрочем, гракула сама лезет к детям. Что там Хогард говорит?

— … на пределе. Это мне нравится. Если всем вместе. Что-нибудь необычное, праздничное, выходящее из повседневности, а?

— И помещение найдется. Привлечем общественность, накроем стадион надувной сферой, поставим растяжки, скамьи этаким амфитеатром. — Рахматулла прищурился. — Чтоб не под открытым небом… Какой цирк под открытым небом?

Цирк? Тут Нури засомневался:

— А справимся?

Рахматулла поднял с песка пояс космонавта, похожий на старинный патронташ, надел его и прижал руки к бедрам:

— Если не мы, то кто? — Он оторвался от земли и завис, опоясанный голубым сиянием. — Сейчас я вам покажу то, что мало кто на земле видел. Смотрите.

Рахматулла со страшной скоростью взмыл вверх и тут же вернулся, неся под мышкой выловленного в поднебесье журавля.

— Вот, пожалуйста.

Журавль, не испуганный — изумленный случившимся, сначала постоял, шатаясь, потом вырвал с корнем выращенное Иваном деревце, шваркнул ногой, брызнул песком в морду Варсонофию и клюнул в живот Хогарда. Все это было проделано в невероятном темпе. В следующее мгновение журавль перешагнул через Олле и, сопровождаемый громовым хохотом корчащихся на песке воспитателей, ринулся вдоль берега по мелководью.

На шум вышел из пещеры Отшельник. Он пожевал губами и поправил на бедрах козью шкуру.

— У вас пупки развяжутся, красавцы. И кому нужен шум? Моя поднадзорная скотина любит тишину. Она не любит быть напуганной.

Он застыл в недоброй позе официального оппонента. Но тут прибежали толстенькие мягкие львята, полезли обниматься к Варсонофию, и Отшельник оттаял.

— Какая прелесть, — сказал он. — Как это умиротворяет! А почему эта птица, — он ткнул перстом в сторону журавля, — околачивается здесь, когда ей место в небе.

Узнав, в чем дело, и отсмеявшись, Отшельник вернулся в пещеру. Оттуда, жалуясь на немощи и возраст, приволок неподъемный валун. Он часто таскал с места на место эту неудобную каменюку, чтобы не ожиреть. Отшельник утверждал, что перед ним вечно стоят две проблемы: чего б поесть и как бы похудеть. Он уселся на камень и принял участие в педсовете. Услышав о цирке, Отшельник оживился:

— И непременно с животными. Я дам Варсонофия. Насовсем.

Все надолго потупились. Хогард, элегантный даже в плавках, послюнил палец и смазал царапину на животе. А потом Нури сказал:

— Не надо. Мы вас уважаем, Франсиск Абелярович. Даже любим. Но… не надо. Заснет.

— Это да, это он может, — с горечью признал чуждый лукавства Отшельник. Тогда, знаете, вам надо связаться с Айболитом, у него есть свободные из команды выздоравливающих.

— Ладно, животных я беру на себя, — сказал Олле. — Из любви к детям. И познакомьте меня с той девчушкой, что щенка жалела.

… Вылез из воды и высох Гром. Варсонофий и львята давно скрылись в пещере, и оттуда доносился молодецкий храп. Явилось на водопой поднадзорное стадо антилоп, и наконец возник и укоризненно маячил неподалеку домовый кибер Телесик, он же по совместительству животный смотритель. Маячил, давая понять, что костер и шум мешают обитателям леса и что пора бы всем по домам.

— Циррк!

В пространстве родилась мелодия и высветлился луч, в котором парил, снижаясь кругами, гигантский ворон.

— Циррк!!

Луч растекся розовым сиянием, и ворон уже казался красным. Ленивые взмахи его крыльев рождали ветер, трогающий запрокинутые лица. Было слышно, как хрустальные шарики падают на хрустальное блюдо.

— Циррк!!! — кричал ворон.

Вспыхнул свет и залил весь цирк, и скамьи, заполненные зрителями — детьми и взрослыми, и светлый узорчатый ковер на круглой арене. Ворон черный, обычных размеров, опустился в центр ковра рядом с великолепным снежно-белым попугаем.

Взмахнул волшебной палочкой маэстро, и под звуки труб в черном смокинге и ослепительной манишке вышел на арену невероятно импозантный Хогард Браун. Чуть подвитые локоны ниспадали на его благородный лоб, под стрельчатыми бровями благодушно светились глаза.

Он сделал величественный жест. Музыка смолкла.

— Начинаем представление. Большая разнообразная программа. Для детей всех возрастов, от двух до ста и более. Сегодня вы увидите то, что вы увидите! А сейчас на арене мастера разговорного жанра. Попугай Жако! Прошу!

Попугай взлетел и опустился на вытянутую руку ведущего.

— Рекомендую, — дикция Хогарда была безупречна. — Известный лирик с бассейна реки Амазонки.

Попугай кланялся во все стороны, приговаривая:

— Благодарю, благодарю.

— И черный ворон, — продолжал ведущий. Ворон уселся на второй руке. С вороном многие были знакомы, а кое-кто ему даже сочувствовал. Жил он с белой вороной, и, видимо, жил плохо. Грустный и всегда чем-то расстроенный, он обычно целыми днями сидел на ветке клена неподалеку от развилки с гнездом и избегал контактов. Однако, было замечено, после развода он заметно оживился и даже помолодел. Последнее время он подолгу беседовал с Олле и часто посещал рощу у дома Сатона, где безвылетно жил белый Жако. Сейчас ворон выступал в новом амплуа и ему одобрительно похлопали.

— Долгожитель, — сказал Хогард. — И прорицатель.

— Это веррно. Я мудр от пррироды.

Попугай захохотал:

— Прорицатель. Ну предреки, что ждет меня сегодня?

— Могу. Ты потеряешь перо из хвоста своего.

Хогард взмахнул руками, и птицы исчезли.

— Первый номер нашей программы. Человек и конь.

Погас и вновь вспыхнул свет. И не было уже арены и цирка, а была степь без края и одинокое дерево у ручья. Склонился к ручью пятнистый олень и не видит, как охотник ползет, скрываясь в траве. Просвистело копье и вонзилось кремневым наконечником в землю, не долетев до цели. Олень оглядел качающееся неровное древко копья и через мгновение исчез, словно растаял вдали. Охотник, сутулясь, посмотрел ему вслед, вытащил из плеча колючку, подобрал копье, залез на дерево и замер, поджидая добычу.

И тогда возник конь. Он летел, распластавшись над степью, а грива его сливалась с травой. Восторгом загорелись глаза охотника, и, когда конь остановился у ручья, упал он ему на спину, вцепившись в гриву.

Пронзительно заржал, взметнулся конь, и исчезла степь. На арене на золотом коне без седла и узды, раскинув руки, мчался обнаженный по пояс Олле. Он кричал что-то и смеялся, и свистел ветер, нет, это музыка, слитая с движениями коня, со смехом всадника, с аплодисментами и криками детей, звучала в цирке. На всем скаку конь замер, в двойном сальто Олле перелетел через его голову и стал на ноги. Он поклонился зрителям.

— Олле!

Он подошел к коню, обнял его и поцеловал в фиолетовый глаз. Конь вытянул шею, бережно положил ему голову на плечо. Так они и ушли с арены.

Вышел Хогард с попугаем на плече. Хохолок у птицы топорщился, глаза были закрыты.

— Ты что такой хмурый, Жако? Доверься. Здесь все свои.

Попугай оглянулся и сказал на ухо ведущему:

— Меня беспокоит предсказание. Я, конечно, не верю, но рисковать не хочу. Очень уж я впечатлителен. — Он взлетел и уселся на трапеции под самым куполом.

— Следующий номер…

Мимо ведущего на арену выбежали пять волков. Они медленной рысью сделали круг вдоль барьера и уселись конвертом мордами к центру. А в центре — матерый волчище.

— … Хоровой вой. Волки своют песню «Среди долины ровныя».

Сначала жутким, на уровне инфразвука, воем начал вожак. Волки вступали в песню по одному. В темноте пять кругов света выхватили пять одинаковых фигур. Под куполом возникло желтое пятно, сфокусированное на попугае. Волки наподдали.

— Как они свылись! — вплелся в мелодию голос Хогарда. — Нет, как они вывывают… вот это… слышите?

Виолончель повторила мелодию. Хор смолк, и лишь вожак — он уже остался один в своем пятне, — пригнув голову, приканчивал песню на той же низкой ноте.

Засвистела, заскулила вьюга.

— Один.

Кто-то всхлипнул на весь цирк.

— Холодно серому…

Поземка крутила снежные вихри вокруг неподвижно лежащего зверя.

— Голодно.

Над волком поплыли лунные сумерки, и уже какие-то пятилетние из публики, хлюпая носами, активно устремились на арену согреть замерзшего, накормить голодного, обласкать одинокого…

Снова вышел ведущий:

— А сейчас то, что нужно всем, и детям и взрослым: иллюзия! На арене маг. Иван Иванов!!!

Маг появился верхом на слоне, держа в руках небольшой сундучок. Он раскрыл его и выпустил воздушный шарик. С тихим звоном тот поплыл в зал и опустился кому-то в руки.

— Каждому по шарику. С бубенчиком, — сказал Иван.

Из сундучка один за другим поднимались разноцветные шарики, но не было никакой суматохи, потому что каждый шарик знал своего хозяина и летел к нему. А потом в цирке медленно потемнело, а шарики засветились разноцветно в руках детей, и это было хорошо, так потом сказала бабка Марья Ивановна и пояснила:

— На празднике ребенок с шариком — это совсем не то, что ребенок без шарика.

Тут слон, обняв хоботом, снял с себя Ивана, подпрыгнул и повис над ареной, как неуклюжий аэростат. Его ухватил за хвост униформист из акселератов старшей группы и увлек за кулисы. Всем стало ясно, что слон тоже был надувной.

Маг сбросил с себя черный, в золотых звездах плащ, поклонился зрителям, пуская из глаз синие огни. А плащ, трепеща, поднимался над ареной все выше, постепенно превращаясь в ворона. Попугай слетел с трапеции навстречу ему.

Иван раскинул руки крестом и вытянул указательные пальцы. Ворон и попугай вцепились в них, взмахнули крыльями и подняли мага.

— Не чувствую тяжести, — сказал Жако.

— Чарродей, — проговорил ворон. — Разве в нем вес?

Птицы кружили над ареной, унося волшебника, и исчезли под куполом в темноте. И всем стало ясно, что Иван Иванов действительно великий маг.

Пока зрители дули на покрасневшие ладошки, на арене снова появился Хогард. Он снял смокинг и облачился в сверкающую броню — легкую, не стесняющую движений кольчугу с нашитыми на плечах и груди серебряными пластинками.

— А теперь — я! И недрессированный хищник. — Он положил на ковер свернутую кольцом веревку. — Задача: связать хищника, не повредив его.

Наведенное силовое поле, угадываемое по радужным бликам, накрыло арену. Хогард оглядывал полутемный цирк смеющимися глазами.

Бесшумно, стелясь над ковром, выскользнул на арену пятнистый барс и серой молнией метнулся к Хогарду. Дальше все слилось в ревущий клубок и вихрь. Через несколько мгновений клубок распался. Хогард снова стоял в центре арены, скрестив руки на груди, а у ног его шипел и плевался опутанный веревкой неповрежденный хищник. Цирк ошеломленно молчал.

— Извините, ребята, — смущенно улыбнулся Хогард. — Видимо, я поспешил, да? Вы и рассмотреть не успели? Но, знаете, я его просто боюсь, ужас как царапается. Не беда, мы сейчас повторим номер.

Он уволок барса, и тут же на арену выбежала крохотная девчушка. На ней была легкая кольчуга с нашитыми серебряными пластинками. Комично вальяжная и серьезная, она, копируя движения Хогарда, положила на ковер свернутый кольцами шпагат.

За кулисами послышались взволнованные голоса, возня и звяк металла. Вышел Нури — в каждой руке по пистолету, заряженному, судя по всему, мгновенно усыпляющими пулями. Бабахнет из такого — и даже если попадет тебе только в кончик хвоста, все равно тут же лапы кверху, усы книзу и густой сон, как после неожиданного обеда. Оглядываясь, выбежал Гром в колючем наружу ошейнике и встал неподалеку, готовый к хватанию и удержанию. Напряжение нарастало. Взорвался тревожной дробью барабан в оркестре, Нури вскинул пистолеты, ощетинился Гром. Смолк барабан, и вот, стелясь над ковром, выскользнул на арену взъерошенный котенок, маленькая копия грозного барса. Выскользнул и сел, таращась в хохочущую темноту, свежий, как майская роза. Этот будущий крупный специалист по мышам почесал себя за ухом, потянулся.

— Барсик!

Котенок прыгнул к девчушке. Она подхватила его на лету, прижала к себе, не спеша опутала лапки шпагатом, положила на ковер и застыла, скрестив руки на груди. Цирк приветствовал ее восторженными аплодисментами.

Хогард и Нури, демонстративно тужась, уволокли котенка за кулисы, а потом Хогард, опять в смокинге, объявил коротко:

— Йог.

— Рахматулла, здравствуй! — крикнул с трапеции попугай.

В чалме, в набедренной повязке, сложив ладони, Рахматулла кланялся на четыре стороны.

— Демонстрация элементов высшей йоги, — сказал он. — Протыкать себя гвоздями или впадать в каталепсию я не буду — это так же неинтересно, как медведь с кольцом в носу.

Два слона отбуксировали на арену огромный стеклянный аквариум — бассейн. В голубоватой подсвеченной воде плескался и пускал пузыри дельфин. Слоны приставили к бассейну две ваги с прорезями. Хогард подавал сабли, а Рахматулла подбрасывал платок, разрубал его саблей и вкладывал каждую в пазы ваг, образуя лестницу. Хогард от барьера до лестницы полил ковер бензином и, уходя, успокоил:

— Ковер из негорючей синтетики.

Пламя взметнулось, обдав жаром зрителей, и в эту огненную дорогу шагнул Рахматулла и пошел по ней в огне до плеч. Загорелся свисающий конец чалмы, йог зажал его в кулаке, поднялся по сабельной лестнице и прыгнул в аквариум вниз головой.

— На бедного мишку все шишки! Как пить дать утопнет! — возопил попугай.

Обгоревшая чалма плавала на поверхности. Йог уселся на дне, скрестив ноги. Возле него крутился встревоженный дельфин. Рахматулла погладил его: все в порядке, спасать не надо.

Минут через десять невредимый йог встал, ухватился за край бассейна, рывком перекинул тело и повис на стенке снаружи, не доставая до ковра сантиметров двадцать. Прожектор поймал его в белый круг, в тишине послышался хруст и было видно, как толчками удлиняются руки — кости выходили из плечевых и локтевых суставов. Рахматулла встал на ковер, опустил руки, и они коснулись лодыжек. Потом канатами взбугрились мышцы, возвращая кости на свои места.

— Группа дрессированных ослов! — грассируя, выкрикнул сверху попугай. Чудеса самодрессуры!!!

Что творили на арене веселые ослы, описать невозможно. Это надо было видеть. Такие добродушные и совсем-вовсе не упрямые.

До позднего вечера продолжалось представление. Выбегали на арену гиены, сытые, умытые, ничему специальному не обученные и потому добрые. Они играли друг с другом и с Олле. Приходил медведь без следов радикулита, и кувыркался на арене, и боролся с Нури, и вообще всячески веселился сам и веселил зрителей. Он долго не хотел уходить, и тогда Олле уложил его в мешок и унес на спине куда-то.

С нервическим хихиканием попугай вырвал у себя из хвоста перо:

— Я весь издергался, извелся в ожидании. Покончим с этим и забудем.

Из-под купола спустились журавли, исполнили танец маленьких лебедей и важно ушли за кулисы.

Была коррида. И неуловимы были движения безоружного Нури, когда бык проносился мимо, и застывал от удара ладонью в холку, и снова кидался, оскорбленный пренебрежением к своей мощи и ярости.

То стихал, то вновь вступал оркестр, сопровождая выступления, вспыхивал маленький фейерверк, и шутихи крутились под куполом, брызгаясь разноцветными огнями.

И было еще много разного, интересного и поучительного, смешного и серьезного в том представлении. Словом, праздник удался на славу.

… Подходил к концу летний сезон. Скоро прибудут родители и увезут детей по домам, а здесь останутся только ребятишки сотрудников центра ИРП несколько групп дошкольников со своими постоянными воспитателями. Предстояла длинная шестимесячная пауза. Олле привлек на это время Нури в организованную ИРП службу экологического патрулирования, Рахматулла должен был прочесть цикл лекций в жмеринской школе йогов. У Ивана накопилась куча дел во Всемирной ассоциации магов, где он был председателем. А Хогард уговорил няню Марью Ивановну взять его на углубленную стажировку. И предстояло еще многократное посещение воспитанников, проживающих на разных континентах: по статусу и по совести воспитатель становился полноправным членом семьи воспитанника. А еще нужно было время, чтобы просто жить, смотреть на людей и звезды, гладить зверя по шерсти, выращивать картошку и розы и ходить под дождем по лужам…

Утром Нури и Хогард провожали старшие группы в пеший поход по побережью, долго разговаривали с инструкторами, проверяли рюкзачки, не туго ли затянуты лямки, не жмет ли обувь. Нури еще раз убедился в исправности самобеглой тележки. Вроде все было в порядке, но беспокойство, уже ставшее привычным, не покидало его. Ох уж эти походы с их вечными неожиданностями, со стертыми ногами, синяками и занозами, с волдырями от крапивы и комаров. Сидели бы дома, что ли. Или взять орнитоплан и незаметно следом, а?

Он поймал понимающий взгляд Хогарда и засмеялся:

— Тебя тоже родительские мысли гнетут?

— Ой, гнетут. Марья Ванна говорит, что это первый признак профессионализации…

А по влажному песку, почти в полосе прибоя, пяти- и семилетние, уходя, голосисто орали старинную пиратскую песню:

Пират, забудь про небеса,

Забудь про отчий дом…

Чернеют дырья в парусах,

Протыкнутых ножом.

Следом чуть в стороне бежала тележка, груженная палатками и аквалангами.

— Красиво поют. Ладно, пойдем к себе, — сказал Хогард. — А это еще что такое? И сюда добрались?

Между акаций, ухватившись за стволы, этаким гамачком висел марсианский зверь гракула. А в гамачке, шерстяном и мягком, разметавшись, сладко посапывали два голыша из ползунковой группы. Гамачок слегка покачивался, и то ли действительно звучала, то ли мерещилась колыбельная.

Воспитатели на цыпочках отошли в сторону.

— Мне иногда кажется, что она вполне разумна, — проговорил Нури. От акации явственно донесся приглушенный смешок.

Ночью дежурил Хогард. Он обошел спальни, укрывал тех, кто был раскрыт, проверил еще раз защиту от летающих и ползающих насекомых. Лесные шорохи и звуки не мешали сну, от океана доносился пахнущий соснами и водорослями ветерок. Было спокойно, и легко думалось.

А на окне в аквариуме мутант бувескул высветлял кем-то тайно налитый вишневый компот. Без косточек.

Content

Сергей Другаль
Вишневый компот без косточек