Этель Стивенс

Прекрасная пленница

Часть I

ТАЙНА ДОМА

ГЛАВА I

Экипаж зарылся в песок и остановился. Широко раскинулась пустыня. Слепила глаза сверкающая белизна песков. Однообразие их лишь местами нарушалось серыми кустиками «циты», травы пустыни, да одинокими тамарисковыми деревьями, старыми и запыленными. Справа вытянулся обнаженный хребет Зибана; резкие очертания гор таяли и расплывались в прозрачном голубоватом воздухе знойного полудня. Слева, на горизонте, в золотой дымке вырисовывался оазис и его финиковые пальмы. За ним – другой, как облако неуловимый. Тишина и зной, зной и тишина.

В экипаже сидели четверо: два француза, один из них – офицер в форме африканского стрелка, затем араб – кучер, по самые глаза закутанный в мягкую кисею, и другой араб – в кокетливом костюме тунисского гранда: широкие белые шаровары, ярко-розовый кушак и синяя с серебряным шитьем куртка. Когда экипаж остановился, он обернулся с козел.

– Господа, придется выйти: песок здесь очень глубок.

– Проклятый позвоночник! – проворчал штатский. – Верхом мы давно были бы у цели.

Это был пожилой человек с лицом обветренным и загорелым, с целой сетью мелких морщинок у глаз. Его спутник, офицер лет около тридцати, был хорошо сложен, подвижен. Голубые, с густыми темными ресницами, беспокойные и смелые глаза сразу располагали в его пользу.

Он помог своему спутнику выйти из экипажа.

– Дальше дорога лучше, – успокаивающе заметил араб, соскакивая с козел.

– Было настоящим безумием пускаться в экипаже по этой верблюжьей тропе, – продолжал ворчать штатский, – клянусь богом, Коломбель, я рискнул бы ехать верхом, знай я, что нас ожидает. Позвоночник мой вряд ли подвергся бы такому сильному испытанию, какому подвергается мое терпенье.

– Си-Измаил каждую неделю проезжает этой дорогой в ландо, – заявил проводник.

– Прекрасно! – с благоговением отозвался кучер. – Все пути легки для марабу, друга Аллаха.

Граф Кассили улыбнулся.

– Ваш друг здесь в почете, как видно. На него смотрят почти как на святого. Я слыхал об этом от своих рабочих.

Коломбель рассмеялся.

– Я не замечал в нем ничего особенного, когда встречался с ним. Он много проигрывал мне в карты.

– Алжир – это цивилизация. Вы не знаете юга, как знаю его я. Вы убедитесь, вероятно, что шейх Силгасский – совсем другой человек, чем тот Си-Измаил, с которым вы играли в баккара в резиденции. Впрочем, вы и в Париже, кажется, встречались с ним?

– Да. Бог весть почему, он был гвоздем одного сезона. Имел большой успех у женщин, начало чему положила его кузина, графиня Хэнней. Она не скрывала, что влюблена в него. Говорят, его матерью была ирландка, дочь пэра; она приехала сюда, оплакивая смерть жениха, встретила в Константине старого шейха и бежала с ним. Любопытное сочетание – арабский шейх и сумасшедшая ирландка! В Алжире Си-Измаил был принят всюду. С арабами, впрочем, он тесных отношений не поддерживал.

– Странно. В Алжире должны ведь были помнить, что он сын бен-Алуи.

– В Алжире помнили, видимо, лишь то, что он богат и умеет веселиться. Он был в дружеских отношениях с мужем моей сестры, Жаком де Россиньоль. Тот, как вы знаете, нумизмат, а Си-Измаил обладает одной из лучших в мире коллекций финикийских и греческих монет. Я был как-то у него вместе с сестрой и ее мужем. Нас принимала единственная представительница женской половины его дома, девочка лет двенадцати. Судя по цвету ее кожи, по краскам вообще, я сказал бы, что в жилах ее течет черкесская кровь. Обещала вырасти красавицей. Одетая в парижское платье, она презабавно разыгрывала роль хозяйки дома и болтала на языке, отдаленно напоминавшем французский. Сестра буквально влюбилась в нее, и мы после того часто видали малютку. Как это ни странно, но Си-Измаил всюду пускал ее в сопровождении гувернантки-француженки, которую приставил к ней. Моя сестра – мы оба – привязались к девочке, хотя по временам она превращалась в настоящего бесенка. У меня и сейчас сохранились на руке следы ее зубов. Алжирские дамы баловали ее, некоторые потому, что были неравнодушны к Си-Измаилу, как из-за его наружности, так и из-за славы сердцееда, которую он приобрел в Париже.

– А девочка? Кто она?

– Не знаю. Разное говорили. Распространеннее всего была версия, будто он подобрал ее в Триполи, в каком-то кафе, и возымел желание дать ей образование… Прихоть, должно быть.

– Где же она теперь? – спросил Кассили, помолчав.

– Кто знает? Я уехал в Париж и оттуда послал ей через мою сестру большую коробку конфет. Сестра ответила, что девочка отправилась куда-то погостить, и Си-Измаил обещал переслать ей конфеты. Но с этого дня сестра никогда больше не видала ее, ничего больше о ней не слыхала, хотя Си-Измаил лишь месяцев шесть спустя покинул Алжир, чтобы переселиться сюда… Я часто задавался вопросом, что сделал с ней Си-Измаил? Он настолько европеизировался, что трудно допустить, чтобы…

– Чего только не приходится допускать здесь!..

– Интересно бы знать…

– Месье, – раздался голос драгомана Тайеба, – дорога уже лучше, не угодно ли вам сесть? Мы скоро будем в Силге.

– Что значит «скоро» в переводе на часы, минуты и секунды?

– Часа через два, сиди!

Было около двух часов, когда запыленный экипаж въехал в священный разиз Силгу, куда лет двести тому назад аскет-магометанин сиди бен-Азус принес из Египта новое учение, новый культ, который приобрел столько же последователей, как учение сиди Окба за несколько веков до того. Недруги называли сиди бен-Азуса еретиком, но он проповедовал мало, а жил в бедности и воздержании, творя дела милосердия и любви, которые заслужили бы одобрения святого Назарянина, чтимого неверными. Сиди бен-Азус беседовал с птицами, с рыбами, с гадами; любил маленьких детей, врачевал больных. И прежде чем отпустить в мир своих учеников, каждого из них наделял какой-нибудь особой способностью.

Силга – в сущности, всего только деревушка, с хижинами, сложенными из необожженных кирпичей и окруженными пальмовыми садами. Своим относительным благосостоянием она обязана тому, что раз в неделю там бывает большой бедуинский базар. Издалека сходятся к этому дню караваны. Тут можно купить самых лучших верблюдов, а иногда и хороших арабских борзых, не говоря уже об ослах, козах, лошадях. Тут же в палатке-кофейне томимых жаждой продавцов и покупателей ждет свежий кофе. Дешевый ситец, шелк, драгоценные украшения, благовония – все продается в этом городке из палаток, каждый товар в определенном месте.

Но в день, когда в Силгу въехали де Коломбель и Кассили, базара не было и улицы пустовали. Оба араба исчезли – занялись лошадьми, а де Коломбель и его друг зашли в туземную кофейню на главной улице.

Оба они устали и наслаждались прохладой и тишиной – земляные стены кофейни защищали от солнца и зноя. В кофейне не было никого, кроме группы арабов, которые, сидя на чистых циновках на возвышении, также сбитом из глины, играли в домино, молчаливые, как призраки. Они мельком, без всякого любопытства взглянули на чужеземцев. Хозяин поспешил подать кофе – де Коломбель и Кассили уселись на край возвышения, – нелепые, неуместные фигуры подле одетых в белое игроков в домино. Стены кофейни неведомый туземный художник, пренебрегая законами Корана, расписал черной и желтой краской, причем изобразил какую-то танцовщицу, солдата, турецкого султана и змею. В открытую дверь свет врывался яркими снопами.

Вдруг свет заслонила фигура остановившегося в дверях и как бы окруженного сияньем, молодого араба в белоснежной гандуре. Один из игроков окликнул его. Он вошел и, вытащив из кармана небольшую флейту, заиграл тягучую минорную мелодию пустыни. Потом, не переставая играть, подошел ближе и остановился перед чужеземцами, внимательно разглядывая их.

Кассили невозмутимо потягивал свой кофе, но де Коломбель почувствовал легкое раздражение.

– Мир вам, – сказал он по-арабски.

Мальчик отвел флейту от губ.

– Вам тоже, – ответил он.

Де Коломбель велел подать третью чашку кофе, и музыкант уселся подле иностранцев, не сводя с них меланхолически-критикующего взгляда.

Потом нагнулся вперед.

– Вы приехали повидать марабу?

Де Коломбель кивнул головой.

– Что это вы играли сейчас? – спросил Кассили. – Я уже слыхал эту мелодию.

– Это песня слез, сиди. Вот послушайте… эти две ноты… они плачут… женщина исчезла, и возлюбленный ищет ее.

Де Коломбель улыбнулся, покручивая усы. Он привык к образным выражениям арабов.

– Песня слез… – повторил он.

– Да, сиди, песня слез.

Разговор был прерван появлением Тайеба. Мальчик допил кофе, плотнее запахнул свой бурнус и, выбежав из кофейни, тотчас исчез из виду.

Французы поднялись и, вслед за Тайебом, вышли на залитую солнцем улицу. Пересекли базарную площадь и вскоре дошли до следующей площади, в одном углу которой стояла мечеть. Несколько верблюдов дремало подле нее; над ними тучами носились мухи. Тайеб направился к низким сводчатым воротам, над которыми поднимались перистые верхушки финиковых пальм. Несколько человек, арабов, сидели или полулежали, опершись о стену, а на циновке, постланной у самого входа, трое или четверо мальчуганов, в одеждах из тонкого белого полотна, вслух читали старинную книгу.

Из-под ворот узкая лестница вела на верхний этаж. Они вошли в скромно обставленную приемную с тремя узкими расписными окнами. В комнате было человек семь-восемь арабов. Двое из них, судя по бронзовому цвету кожи, были из отдаленной части Сахары. В углу комнаты сидел, смеясь и болтая вполголоса, тот самый юноша, которого де Коломбель угощал в кофейне. Де Коломбель заметил, что он держал в руке белую розу, которую часто томным движением подносил к лицу.

В первую минуту им показалось, что Си-Измаила нет в комнате. Но вот навстречу им поднялся высокий человек, перед тем сидевший, скрестивши ноги, на вышитой подушке.

Де Коломбель был поражен – он привык видеть Си-Измаила в европейском платье.

– Вы простите, что я принимаю вас здесь, – сказал Си-Измаил, по-европейски подавая ему руку. – Это час аудиенций, и я не хотел заставлять вас ждать.

Де Коломбель представил Кассили как заведующего рудниками в округе Эль-Кантара.

Кассили с любопытством присматривался к Си-Измаилу. Он слыхал рассказы о том, как умирающий бен-Алуи спешно вызвал сына в глиняную деревушку. Что шептал старый аскет сыну – это осталось для всех тайной, но с этой минуты Си-Измаила не видали больше ни в Алжире, ни в Париже.

В лице Си-Измаила прежде всего привлекали внимание его глаза – чистого и холодного голубого цвета. Казалось, вся магнетическая сила, которая чувствовалась в этом человеке, сосредоточилась в узких зрачках.

Мальчик-флейтист проводил де Коломбеля и Кассили в отведенное им помещение. Хотя Си-Измаил выразил сожаление, что не может предоставить своим гостям европейского комфорта, жаловаться им было не на что. Две смежные комнаты были обставлены удобно, а толстые стены умеряли жару. В узкие, как в приемной, окна доносился снизу гул голосов, жужжание вроде того, какое бывает в классе.

Выглянув в окно, де Коломбель увидал внутренний, с выбеленными известью стенами дворик, под аркадами которого разместились, поджавши ноги, молодые люди, громко и монотонно декламировавшие. Это была «зауйя» – школа, в которой окрестная молодежь за счет Си-Измаила обучалась теологии и философии. Гул голосов приятен был слуху, как жужжание пчел над пряно пахнущими цветами в знойный летний день. Оно клонило ко сну.

За завтраком, превосходно приготовленным и поданным, Си-Измаил расспрашивал о своих парижских и алжирских знакомых; когда он справился о м-м де Россиньоль, де Коломбель поспешил воспользоваться случаем.

– Она провела зиму в Алжире, а сейчас вернулась в Париж. Кстати, она просила меня передать самый нежный привет вашей маленькой питомице Мабруке. Как ей живется?

– Она здорова, благодарю вас.

Си-Измаил взялся за графин и наполнил стакан Кассили.

– Здесь она?

– Она уехала – уехала погостить. Я передам ей привет вашей сестры… Итак, вы говорите, граф, что, по вашим предположениям, в окрестностях Мак-Магона должна быть железная руда?

Де Коломбель не настаивал – слишком круто был переведен разговор.

Он спрашивал себя, что же сталось с свободолюбивым ребенком, который должен был за это время превратиться в женщину, с девочкой, красота которой тогда уже волновала его воображение? Неужели Си-Измаил, под влиянием внезапно проснувшегося фанатизма или унаследованной от предков ревности, заточил эту певчую птичку, как только она расправила крылышки? Мабрука была не только красива, у нее был живой ум, была смелость.

Неужто Си-Измаил пытался превратить ее в одну из тех кукол, которые наполняют дома арабов и единственное назначение которых – рожать своему господину детей? Де Коломбель вспомнил: говорили, будто старый бен-Алуи взял в жены ирландку потому, что хотел иметь сына с высоко развитым интеллектом, но что она никогда не переступала порога его гарема после той ночи, когда он на руках перенес ее через этот порог и обрек на жизнь под покрывалом.

Враждебное чувство к Си-Измаилу шевельнулось в душе де Коломбеля. Нечто в этом роде он испытал мальчуганом, когда на его глазах один крестьянин подрезал крылья и выколол раскаленной иглой глаза жаворонку. Было что-то общее между жаворонком и девочкой Мабрукой.

Он был уверен, что Мабрука не уехала, что она где-то здесь, за обожженными солнцем глиняными стенами этого таинственного дома пустыни. Что за человек Си-Измаил? Что заставило его бросить богатую беспечную жизнь для того, чтобы стать полубогом в глазах суеверных погонщиков верблюдов и жителей далекого оазиса?

После завтрака Си-Измаил повез своих гостей осматривать новый артезианский колодец.

– Какая ирония судьбы, – говорил он дорогой, – французы рыли здесь землю упорно, забрались на огромную глубину и, потеряв надежду найти воду, прекратили работы. А затем явился араб, растративший почти все свое состояние на танцовщиц, купил за несколько сот франков клочок земли с заброшенным колодцем, пробуравил еще фута на три и наткнулся на воду.

ГЛАВА II

Прошло два дня. Си-Измаил покорил сердце Кассили, открыв ему доступ в свою богатую библиотеку, с книгами на арабском и персидском языках. Коломбель был предоставлен самому себе.

На второй день вечером он вышел пройтись на площадь; его нагнал молодой флейтист, который, как успели заметить французы, неотступно находился при их хозяине. Поравнявшись с де Коломбелем и невнятно пробормотав несколько слов, он всунул ему в руку сложенный листок бумаги.

Коломбель развернул его и прочел не совсем правильно написанную по-французски записку:

«Прошу вас, месье, прийти повидаться со мной. Милый месье Помпом, приходите, для меня это вопрос жизни и смерти. Рашид проводит вас к артезианскому колодцу, где я буду ждать вас около 9-и часов. Не надо говорить, что я писала вам, меня убили бы. Приходите, приходите, милый месье Помпом.

Мабрука».

Ему сжало горло. «Помпом» было прозвище, данное ему сестрой, когда они были малышами. Мабруке оно понравилось, и она скоро привыкла называть де Коломбеля этим прозвищем.

Он обернулся к юноше.

– Ты – Рашид?

– Да, сиди.

– Могу я доверять тебе?

Флейтист покраснел.

– Сиди… – начал он.

– Ты один из учеников «зауйи»?

– Да, сиди.

– Как же тебе удается сноситься с одной из жен марабу?

Мальчик выдержал его взгляд, не сморгнув, потом смело рассмеялся.

– Известно ли тебе, что я друг Си-Измаила?

– Любовь сильнее дружбы.

– Я не люблю.

– Зато я люблю, сиди! – воскликнул мальчик звенящим голосом.

Это было так неожиданно. Если Рашид любит Мабруку, почему он устраивает ей свидание с другим мужчиной?

– Ты любишь женщину – из дома марабу?

Мальчик вскинул голову.

– Я люблю марабу, люблю больше самого себя. Я учусь, чтобы служить ему впоследствии. Он мой учитель, мой отец.

– А… Мабрука?

– Женщина! Что такое женщина? Я хотел бы, чтобы она ушла, потому что она всегда подле него. Потому что он советуется с ней, потому что он нежен с ней. Он забывает, что она женщина. Он обращается с ней так, будто она сын его. Он научил ее многому такому, чего женщине вовсе незачем знать.

Де Коломбель не узнавал мальчика. Глаза его горели огнем фанатизма.

– Не сын ли ты Си-Измаила?

– У него нет сына, сиди. Но я мог бы быть его сыном. Никто не умеет так петь, так декламировать, как я. Он выделяет меня, он любит меня… но он учит и эту женщину…

В тоне его была горечь, за которой чувствовалась ребяческая зависть.

Все это выходило за пределы понимания де Коломбеля.

– Прекрасно. Жди меня на площади в половине девятого, ты проводишь меня к колодцу. Женщине передай, если тебе это удастся, что я исполню ее просьбу.

После обеда Кассили с Си-Измаилом занялись изучением редчайшего персидского манускрипта – одного из сокровищ библиотеки. Де Коломбель, сославшись на необходимость заняться делами, прошел к себе, положил в карман револьвер и никем не замеченный вышел из дома. Ночь была безлунная, но звезды светили ярко. Выйдя за ворота, де Коломбель остановился и тяжело перевел дух. Приключение не особенно радовало его: не хотелось быть втянутым в интригу с туземной женщиной, да еще с женщиной, принадлежавшей к семье влиятельного вождя секты, с которым французское правительство хотело поддерживать дружественные отношения. Но, с другой стороны, де Коломбель был по происхождению бретонец, и всякая романтика имела для него неотразимую прелесть. На площади из тени выступил Рашид.

Де Коломбель молча последовал за ним. Было душно. Подавленное настроение все больше овладевало им. Они шли узкой уличкой по направлению к западным воротам. Бедная кофейня, посещаемая лишь неграми да погонщиками верблюдов, бросала одинокое пятно света на мостовую. Там пели носовые крикливые голоса. Рашид остановился, прислушиваясь.

Де Коломбель терпеть не мог туземной музыки: он не улавливал в ней ни ритма, ни гармонии. Странная мелодия, под аккомпанемент глиняного барабана, раздражала его.

– Что это? – нетерпеливо спросил он.

– Сиди, это песня о джиннах – джинны, духи зла, не любят ее. Сочинил ее святой марабу, сын бен-Азуса. Хорошо, что мы слышим ее, это к счастью…

Но в эту минуту в кофейне раздался крик, музыка оборвалась. Рашид бросился в кофейню.

Немного погодя, он вышел очень мрачный, и они снова пустились в путь. Пройдя несколько шагов, Рашид остановился и зашептал.

– Сиди, там в кофейне… барабан упал наземь и треснул. Это плохой знак. Лучше нам повернуть обратно.

Де Коломбель рассмеялся:

– Нет, мы должны идти.

Они вскоре миновали кладбище. Уже слышно было журчание воды в желобе и отводной канаве. А вот и колодец, и в тени вышки две женские фигуры, с ног до головы закутанные в черные покрывала, – видны одни глаза.

Одна из женщин – та, что была потоньше, черная тень с звенящими браслетами, – бросилась де Коломбелю навстречу.

– Помпом! Ты! – воскликнула она. Молодой человек схватил протянутые к нему руки; его сразу поразило, какие они хрупкие и маленькие, чуть побольше детских ручонок. – Ты рад, что видишь меня? – спросила она на ломаном французском языке.

– Конечно, рад. Мы ведь всегда были друзьями! – не задумываясь, ответил он, лаская ее руки.

– Значит, ты поможешь мне, – быстро заговорила она, понижая голос. – Я знала, что поможешь, Помпом, знала!..

– Но что такое? В чем дело? Я не понимаю.

Она отняла у него руки, стиснула их так, что серебряные запястья тяжело ударились одно о другое и зазвенели, как кандалы, и продолжала торопливо:

– Рашид не понимает по-французски, можно говорить смело. Помпом, ты должен забрать меня с собой в Алжир. Вот зачем я позвала тебя. Я не могу оставаться здесь. Я не в силах выносить эту жизнь. Не хочу выносить.

Большие, полные слез, молящие глаза не отрываясь смотрели на него. При совсем еще детских интонациях, голос ее звучал не по возрасту низко, от слез, может быть.

– Но, дитя, чем же я могу помочь? – спросил он, тронутый.

– Увези меня в Алжир! – страстно упрашивала она.

– Послушай, Мабрука. Ведь мне опасно даже встречаться с тобой. И для тебя опасно.

– Ты боишься за самого себя. Ты о себе одном думаешь.

– Об обоих.

– Значит, не любишь! – воскликнула она. – Я этого боялась. А я-то радовалась твоему приезду! Ты был всегда так добр ко мне. Я все еще ношу ту брошку в виде птички, что ты подарил мне. Я так верила в то, что ты освободишь меня. Так надеялась, когда услыхала, что двое Руми прибыли в Силгу. Я и Неджма – она сейчас здесь со мной – смотрели в окно, из которого виден двор. И я увидала тебя, когда ты проходил, услыхала твой голос. Я простояла ради этого два часа. Но что значат два часа, когда день нечем наполнить!

Он инстинктивно притянул ее к себе и обнял за плечи.

Она оттолкнула его.

– Ты молчишь?

– Что мне сказать? Разве Си-Измаил… – Он колебался.

– Уж я просила, просила его. Умоляла дать мне повидать тебя и того, другого, чтобы я могла поговорить, узнать о том, что делается на белом свете. Не захотел. Тогда я пришла в ярость, сказала, что убью себя, а он все-таки отказал, и я схватила нож и вонзила его в вену на руке. Но он только засмеялся, перевязал мне руку, заговорил кровь и ушел. С тех пор я его не видала.

– Бедняжка! – Он попробовал снова приласкать ее, но она ударила его и глубже натянула покрывало на лицо.

– Дикий котенок! – крикнул он, уязвленный.

Она расхохоталась и ответила на своем родном языке:

– Вы уже раз как-то называли меня диким котенком. Помните? Когда я укусила вас в руку. До крови.

Он отвернул рукав и протянул ей руку. Она нагнулась.

– Слишком темно. – Она провела по его руке кончиком нежного, окрашенного охрой пальчика. – Шрама нет. Но мне все-таки жаль, что я сделала вам больно, Помпом… – Нежные слова, томный голос, аромат, исходивший от нее, странно волновали его.

Он попытался взять себя в руки.

– Поговорим серьезно. Вы еще ребенок, Мабрука…

– Ребенок! Вовсе нет. Я взрослая женщина. У Шерифы есть годовалый малютка, а я старше ее. У Галимы, двоюродной сестры марабу, есть молодой муж, который любит ее, как любит небо молодой месяц, и она уже родила ему двоих сыновей, а она на год моложе меня. Все они довольны, потому что не знают другой жизни.

– А вы?

– Могу ли я быть довольна? Разве я похожа на них? Разве я не жила, как живут ваши женщины? Я тоскую. Я – как несорванная роза, которая видит, что лето приходит к концу.

– Но вы ведь замужем, Мабрука?

В голосе ее послышалась обида:

– Разве Измаил годится в возлюбленные? Не могу сказать, как он заставляет меня страдать. Если бы он бил меня, как бьют другие мужья своих жен, я не жаловалась бы: сладко чувствовать на себе силу мужчины. Но я – как человек, который привык к солнцу и которого заточили в темный погреб. Си-Измаил рад бы запретить мне дышать воздухом, потому что воздух свободен. Сколько хитрости надо было употребить, чтобы прийти сюда! Он и на крышу дома совсем почти не пускает меня. Я провожу все дни, ссорясь с женщинами в этом глиняном дворце. Мне не разрешается даже ходить в мечеть или к его сестрам. Было время, он мог бы убить меня, а я целовала бы его руки. Но теперь ничего, кроме горечи, не осталось. Он сулит мне… что? – не знаю, говорит со мной о вещах, до которых мне нет никакого дела…

Она умолкла, и из темноты донеслось к ним звонкое кваканье лягушек в пальмовом саду и отдаленный крик петуха.

Рашид и Неджма – белое и черное привидения – сидели в расстоянии двадцати футов вверх по течению потока.

– Но чем я могу помочь вам, Мабрука? – начинал сдаваться де Коломбель. – Что вы найдете, уйдя отсюда?

– Что я найду здесь? Состарюсь, и только. Стала ли бы я просить вас, если бы был другой исход? – В голосе ее было отчаяние. – Разве у меня есть друзья, которым я могла бы довериться? Только вы и ваша сестра, и полковник, который уехал куда-то далеко, и леди, что жила высоко на холме, а как ее звали – я забыла.

Ему не хотелось даже самому себе признаться в том, как сильно волновала его эта дикая птичка, которая, билась о прутья своей клетки. Вся жизнь ее – для него тайна, такая же непроницаемая, как непроницаемо покрывало, которым она закутана с ног до головы.

– Неудивительно, что я несчастна, – с раздражением говорила она. – Во мне течет кровь женщины, которая не знала покрывала. Многие, даже из неверных, слыхали о моей матери, хотя для них она никогда не плясала. Она была знаменита, моя мать, и побывала во многих городах, во многих местах. Плясала она за очень большие деньги, а от богатых людей полными пригоршнями получала драгоценности. Мне рассказывала Неджма. Она знает меня с того самого времени, как мать отдала меня Измаилу. Вы слыхали, что привезли меня из Триполи. Моя мать плясала там на свадьбе и получила много золота. Был там и Измаил. Когда моя мать услыхала, что он сын бен-Алуи, она подошла к нему и предложила отдать ему, ради отца его, все, чего бы он ни пожелал. Потому что раньше как-то бен-Алуи спас ее, изгнав из нее злых духов. Но это длинная история. Так вот, она опустилась перед Измаилом на колени и поцеловала край его бурнуса. Я тоже была там, но помню только, что было много огней и что я ела много сластей и тоже плясала. А когда мать моя склонилась перед Измаилом, я потихоньку стащила его стакан с дуплистым сиропом. Заметив это, он рассмеялся и сказал, что хочет получить от моей матери – меня. Мать моя опечалилась, потому что я была у нее одна. Но она все же отдала меня; она знала, что надо исполнять желания марабу – это приносит счастье.

Де Коломбель слушал с интересом. До него и раньше доходили рассказы об этих танцовщицах, пляски которых европейцам редко приходится видеть, между тем как туземцы, в периоды празднеств, чтоб заплатить им, целыми деревнями сообща собирают деньги.

– Она зарабатывала много денег, – продолжала Мабрука. – Могла бы зарабатывать и я. Я не в силах жить в трех комнатах. Мне надо дышать полной грудью, двигаться быстро; я видела, как живут другие женщины, Помпом, и хочу жить, как они.

– Я напишу сестре.

– Он не пустил бы ее ко мне, даже если бы она приехала. Он не позволяет мне писать.

Она ближе придвинулась к нему.

– Они возвращаются. Мне надо знать, возьмешь ли ты меня с собой.

– Пора, маленькая луна моя, – сказала Неджма, подходя.

– Возьмете вы меня с собой? – с отчаянием крикнула Мабрука на своем ломаном французском языке и протянула руки к де Коломбелю.

– Невозможно, невозможно, – нелепо повторял он, чувствуя, что одно ее присутствие приводит его в состояние, близкое к безумию.

Рашид переводил глаза с одного на другого, стараясь угадать смысл их речей. Но Мабрука не проронила больше ни слова и вслед за старой Неджмой скрылась в тени пальмовых деревьев, откуда звонко неслось кваканье лягушек. Де Коломбель рванулся было за ней, но Рашид остановил его:

– Они должны вернуться раньше нас и другой дорогой.

ГЛАВА III

За день до отъезда граф Кассили заболел лихорадкой. Де Коломбель прождал его лишний день, в надежде, что ему станет лучше. Но Кассили и к вечеру не в состоянии был подняться. Де Коломбеля же призывали в Батну неотложные дела. Оставив поэтому в распоряжении больного друга экипаж, он воспользовался предложением хозяина, предоставившего ему двух лошадей – одну для него, а другую для проводника Тайеба. На третьей должен был ехать до Эль-Мары мальчик Рашид. В Эль-Маре де Коломбель рассчитывал сесть в дилижанс. На хороших лошадях они могли попасть в Эль-Мару на рассвете следующего дня. Смеркалось уже, когда они собрались. Си-Измаил на этот раз не удерживал француза, но взял с него обещание, что осенью, если ему придется быть в этих краях, де Коломбель проведет в Силге недели две и поохотится на газелей.

Молодой офицер покидал друга не смущаясь – болезнь была несерьезная и хинина имелось вдоволь. Но о Мабруке он вспоминал часто. С той ночи у колодца он не видал ее, но сквозь глиняные стены, разделявшие их, ощущал ее присутствие. В своей арабской, с золочеными полумесяцами кровати он ночи напролет думал о красоте Мабруки, которая угадывалась за густыми складками покрывала, о ее смелой, необузданной натуре, которая заставляла ее рваться на свободу, искать любви. Он вспоминал нежное прикосновение окрашенных охрой пальчиков, тепло, исходившее от гибкой фигурки. Недаром он был сентиментален, как всякий бретонец, и чувственен, как всякий француз, который долгое время прожил на Востоке.

Но Мабрука молчала, и он тщетно ждал от нее какой-нибудь вести, ждал, что она назначит новое свидание. Он повел бы себя тогда иначе. Он взял бы то, что давалось ему в руки, и оставил бы ей воспоминание о сказочно прекрасных минутах страсти. Она грезила бы о них в своем заточении, и это наполняло бы долгие томительные дни ее безрадостной жизни. Вот о чем он думал по ночам.

При дневном свете настроение менялось. Он был осторожен. Хотя каждый раз, как ему случалось проходить по залитому солнцем двору, он воображал, что из-за густой занавески окна за ним следят черные глаза, и от этой мысли его бросало в жар, он все же не решался расспрашивать Рашида, а тем более делать попытки снестись с Мабрукой. Он даже уверял себя, что забудет ее раньше, чем доедет до Батны.

Зной, тишина, прозрачный воздух, солнце, какая-то атмосфера мистицизма – все в этой деревне, затерянной среди песков, способствовало тому, что пустой случай приобретал непомерное значение.

Подошел час отъезда, и де Коломбель, хотя и не без сожаления, похваливал себя за благоразумие. Пасмурный день, в течение которого не переставая завывал сирокко, сменил вечер, темный и ветреный. Ветер принес много саранчи, которая ползала всюду; детишки ловили неуклюжих насекомых, обрывали им крылья и съедали живьем или тащили к матерям, которые пекли саранчу на угольях.

Несколько арабов, низко надвинув на головы капюшоны своих бурнусов, стояли у ворот, когда де Коломбель вышел на площадь; ветер, налетавший порывами с запада, трепал их платье и открывал худые ноги. Рашид был великолепен, но Тайеб смотрел на него с явным неодобрением.

Де Коломбелю подвели серую арабскую кобылу, в которой каждая линия выдавала породистость.

Однако Си-Измаил был, видимо, удивлен.

– А где же Гейза? – спросил он Рашида, державшего лошадей в поводу.

– Гейза вчера прихворнула, сиди, – поспешно отозвался тот.

Си-Измаил нахмурился.

– Я хотел дать вам другую лошадь, – обратился он к де Коломбелю, – мою собственную, она много быстрее и лучше этой.

Выехали. Ночь была душная. Жаркий ветер гнал навстречу тучи песку. Верхушки пальм качались, как пьяные. Де Коломбель молчал. Тайеб хмурился. Молчал и Рашид. Спустя полчаса они миновали Фарфар, еще через полчаса Лишхану – маленькие деревушки с глиняными хижинами, прятавшимися в тени финиковых пальм. Только они выехали из Лишханы, как Рашид остановил своего коня и, соскочив наземь, стал осматривать ему ноги, а затем объявил, что лошадь потеряла подкову и ему необходимо вернуться в Лишхану, чтобы подковать ее.

– Сын совы! За чем смотрел, когда выезжали? – воскликнул Тайеб, давая волю своему гневу, причем досталось всем родственникам флейтиста.

Рашид презрительно пожал плечами и повернулся спиной к разгневанному тунисцу.

– Сиди разрешит мне вернуться в Лишхану? Я не задержусь. Там у меня двоюродный брат кузнец.

Де Коломбелю ничего не оставалось, как согласиться.

Было часов около десяти. Жители Лишханы все почти улеглись, лишь кое-где светился огонь, да изредка попадалась на улице кучка арабов с засаленными картами в руках.

Де Коломбель, в свою очередь, слез с лошади и подвел ее к ручейку, омывавшему оазис. Тайеб ворчал себе в бороду.

Небо было беззвездное. У самого оазиса, как прикорнувшее чудовище, залегла песчаная дюна; ветер срывал с нее песок и бросал его на оазис. На горизонте темнела гряда, очертаниями напоминавшая доисторического гада, огромную ящерицу, большеголовую, как те ящерицы, которых де Коломбель сотни раз видел греющимися на солнце в пустыне.

Де Коломбель ждал, и раздражение, вызванное неожиданной помехой, сменялось ощущением истомы и усталости. Но вот раздался глухой топот, потом ржание, на которое отозвалась его кобыла, и в нескольких шагах от де Коломбеля остановилась лошадь. Силуэты всадника и какого-то узла позади него резко выделились на фоне ночного неба.

– Рашид! – громко крикнул де Коломбель.

Молчание…

Сзади раздался шепот Тайеба:

– Это не Рашид. Их двое и один из них – женщина. Я спрошу, что им нужно.

Один из всадников спустился наземь, и шагнул к ним, держа лошадь в поводу. Де Коломбель взялся за револьвер.

– Мир вам! – крикнул Тайеб.

– И вам также! – каким-то приглушенным голосом ответил незнакомец.

Тайеб круто обернулся к де Коломбелю:

– Аллах! Это всего только мальчик! Шпионит за нами! Ну и дурак народ тут! Тебе что нужно от нас? – громко спросил он по-арабски.

Узел на седле охнул. Мальчик остановился.

– Мне с вами надо говорить, – обратился он к де Коломбелю.

Де Коломбель с ужасом узнал голос Мабруки и поспешил отослать Тайеба.

Когда тот отошел, де Коломбель направился к девушке.

– Вот и я! – сказала она по-французски.

– Как вы осмелились! – Он грубо схватил ее за руку. – Как вы осмелились! Это безумие! Самоубийство! Возвращайтесь сейчас же обратно вместе с Рашидом! Кто эта другая женщина?

– Неджма!

– Великий Боже! – вырвалось у него.

– Помпом, нам нельзя вернуться, нам надо ехать дальше.

– Вашего отсутствия еще не успели заметить, вероятно.

– Но двери заперты уже. – Она содрогнулась, случайно употребив слова, в каких арабы говорят о смерти. – Нам не откроют.

Он молчал.

– Ты должен взять меня с собой, – крикнула она, и в голосе был дикий ужас.

– Куда, ради самого неба?

– К твоей сестре, в Алжир.

– Невозможно. Я еду в Батну, оттуда в Тунис.

– Возьми нас с собой.

– Что я буду делать с двумя женщинами?

– Никто не догадается, что я женщина, я стройна и худощава. Я буду мальчиком Саллахом, отправляющимся в Тунис со своей больной матерью. Я не буду вам в тягость. Я захватила свои драгоценности и деньги.

– Но за нами будет выслана погоня! – вырвалось у него. – Меня обвинят в том, что я увез вас. Боже! Вот так положение!

Она засмеялась:

– О, я не так глупа, как вы думаете! До утра меня не хватятся. А там – два человека покажут, хотя бы и под присягой, что видели, как мы пробирались к палаткам Хаджи Джилани, который уйдет со своим караваном на рассвете. Я не раз грозила, что сделаю это. Рашид удостоверит, что с вами меня не было.

Де Коломбель задумался. Узнав, что опасность не так велика, что истина может и не обнаружиться, он начинал поддаваться обаянию приключения.

– О друг мой, не отталкивайте меня! – быстро зашептала Мабрука, прижимаясь к нему. – Я молода, Помпом, я не хочу умирать, я люблю жизнь, люблю, люблю. Клянусь Аллахом, я не жила до сих пор, а вы хотите выбить чашу у меня из рук, как раз в ту минуту, когда я уже подношу ее к губам.

– Вы вознаградите меня, маленькая луна? – неуверенно ответил он, загораясь от ее ласки.

– Еще бы! – это прозвучало уверенно-радостно.

Он схватил ее в объятия.

– Послушай, Мабрука. А Рашид?

– Его бояться нечего.

– И, если я возьму тебя с собой… – хриплым голосом начал он.

– Я награжу вас, я уже сказала. У меня есть деньги. И я дам вам много, много золота, когда разбогатею, потому что я буду плясать, как моя мать. О Помпом! Хорошо быть богатой. Можно бывать всюду – в Константинополе – и в Каире – и в глубине Аравии. Везде будет греметь слава обо мне. А драгоценностей у меня будет столько, как ни у одной женщины в мире! Вот увидишь. – Глаза так и сияли из-под капюшона тяжелого бурнуса. – Я буду сверкать, как солнце, я буду как райская гурия в светозарных одеждах. Ах! Вот это будет жизнь! Я, как франкская женщина, увижу большие города…

Она умолкла в экстазе и сделала движение, чтобы освободиться из его объятий.

– Пусти… я не люблю, когда меня держат…

Он послушно отпустил ее, утешая себя надеждой на будущее.

Он задавался вопросом – служат ли ее слова выражением глухого, столетиями накапливавшегося протеста, или она – исключение, одинокая душа, в которую природа вложила непреоборимое стремление к свободе? А может быть, в ней говорит наследственность со стороны женщины, которая сама отвергла покрывало?

– Дай посмотреть на тебя, – попросил он вдруг.

– Темно. – Она по привычке натянула капюшон на лицо.

Он зажег спичку. Спичка вспыхнула и погасла. Он не успел разглядеть лица Мабруки, но с радостной уверенностью подумал, что она красива той особенной красотой, которая не поддается определению, а влечет к себе неотразимо; той красотой, что прославила ее мать в стране, где тело ценят больше, чем душу, где нет двух разных слов для «люблю» и «желаю».

– Надо действовать очень осторожно, – заговорил он, взвешивая каждое слово. – Очень осторожно. Надо заставить Тайеба молчать.

– Значит, решено?

– Решено.

В ней была какая-то ребяческая смелость, пленявшая де Коломбеля. Волна страсти захлестнула его, веки дрогнули.

– Решено! – повторил он и, отвернувшись, позвал Тайеба.

– Сиди! – отозвался издалека голос драгомана.

– Си-Измаил прислал этого мальчика и его пожилую больную родственницу, чтобы мы взяли их с собой. Нам надо спешить. Рашида не видно еще?

– Он уже здесь, сиди.

– В таком случае – в путь!

– Так, сиди.

И четыре лошади потонули во мраке ночи.

ГЛАВА IV

В одной из узких улиц тунисской Казбы, лет двадцать тому назад, стоял грязновато-желтый с зелеными ставнями дом, по фасаду которого черными, местами выцветшими от солнца буквами было выведено: «Гостиница «Солнце». Дом заклинился между мальтийской бакалейной лавкой и еврейской мясной и даже в этой улице, где все было ни с чем несообразно, имел вид какой-то деклассированный. Он был много выше соседей, и из окон верхнего этажа, поверх плоских крыш, открывался вид до самого Дарэль-бея, и можно было пересчитать все минареты квартала Медины. А снизу из узкой улички, такой узкой, что солнце проникало туда только в полдень, весь день неслись звонкие крики продавцов и шарканье ног в туфлях.

Над большой мечетью в верхней части города только что взвился флаг – знак, что пробил полдень, – и только что отзвучали голоса муэдзинов, призывавших на третью молитву, как на улице Казбы показался офицер в форме африканского стрелка; он вошел в гостиницу, кивнув мимоходом неопрятной итальянской хозяйке, пожилой, с усиками женщине, чистившей на пороге горох.

– Наверху? – спросил он, не останавливаясь.

Она кивнула головой – двойной подбородок задрожал.

– Они не выходили из дому?

– Старуха выходила вчера, да и молодая тоже – после захода солнца. Месье знает дорогу?

Она снова принялась за свой горох, а де Коломбель поднялся по скрипучей лестнице в верхний этаж. Остановившись у первой двери, он постучал. Раз, другой. Дверь приоткрылась. Выглянуло лицо старухи, желтое, как слоновая кость, и все в морщинах.

– Как дела, Неджма?

– Хорошо, сиди, хорошо.

Она неохотно отступила, и он быстро вошел, отстранив ее.

– Где Мабрука? – Он оглянулся в скудно обставленной комнате.

– Все еще больна, сиди. Маленькая луна болеет в чужой стране.

Де Коломбель остановил ее нетерпеливым движением.

– Довольно. Мне это надоело. Ей, очевидно, лучше, раз она выходила вчера.

– Выходила, сиди? Да она не вставала с постели.

– Она выходила, и даже под вечер, когда прохладно. Незачем лгать мне. Я хочу видеть Мабруку.

Лицо старухи перекосилось от страха. Не обращая на нее внимания, де Коломбель толкнул дверь в соседнюю комнату и вошел. Ставни были притворены, и по голому полу протянулись в разных направлениях светлые горячие полосы.

– Мабрука!

Она вызывающе взглянула на него. Глаза у нее были окаймлены темными кругами, но цвет лица совершенно здоровый. При виде него краска медленно прилила ей к щекам.

– Я не хочу вас видеть.

– А мне надо видеть тебя! – заговорил он на своем родном языке. – Я не знаю минуты покоя с тех пор, как ты убежала от меня в Батне. Думаешь, я выследил тебя здесь так… из любопытства? От скуки?

Она молчала, стояла неподвижно, порывисто дыша, – странная дикая фигурка в желто-пунцовом платье.

– И ты не можешь обойтись без меня, – уже спокойнее и мягче продолжал он. – Тебе невозможно оставаться здесь одной. Что знаешь ты о жизни? Что будешь делать? Какие могут быть у тебя причины отказываться видеть меня? Отказываться от единственного твоего друга? Поди сюда, не будь дурочкой!

Он подошел к ней вплотную и осторожно, опасаясь взрыва, обнял ее.

– Не прогоняй меня, – шептал он ей на ухо по-арабски. – Я не могу отпустить тебя. Ты мне как воздух нужна.

Она слушала, испуганная, упрямо сжав губы и нахмурив брови.

– Я изголодался по тебе, – продолжал он шептать, прибегая к языку арабов.

– Отпусти меня назад, – тихо, с трудом заговорила она, наконец.

– На смерть?

– Не все ли равно? Я умру, если останусь здесь.

– А что же свобода?

– Но я ведь несвободна! – крикнула она с рыданием в голосе. – Ты обманул меня. Я ненавижу тебя.

– Это ты нарушаешь наш уговор.

– Как я могла знать, что у меня украдут драгоценности, – прерывающимся голосом ответила она.

– Разве я требую денег, Мабрука? Я люблю тебя.

– Мы сговорились, что я расплачусь деньгами.

– Я не сговаривался.

– Ненавижу, ненавижу тебя! – страстно выкрикнула она.

– Я предлагал купить тебе новые драгоценности…

– На что они мне? Собака! Собака!

Пот выступил у него на лбу. Он долго смотрел ей в глаза, метавшие молнии, потом вдруг встряхнул головой, коротко рассмеялся – он овладел собой. Опустившись на край широкого дивана, покрытого красным ковром, он попросил пить.

Она отошла в угол и вернулась с полным стаканом какого-то питья. Он залпом выпил его и, вернув Мабруке стакан, притянул ее на диван рядом с собой. Стакан выпал из рук девушки и разлетелся на мельчайшие куски. К величайшему изумлению де Коломбеля, Мабрука на этот раз не сопротивлялась, и он душил ее поцелуями, шепча слова любви.

Наконец она высвободилась. Зрачки, у нее сузились, как у хищного зверя.

– Ты сказал, что подаришь мне драгоценности?

Он снова обнял ее.

– Мабрука, бога ради, мне надо идти.

– Ты сказал… – начала она опять.

– Да, да… – нетерпеливо оборвал ее де Коломбель.

– Сегодня вечером подаришь? – медленно, с удареньем спросила она.

– Сегодня вечером.

– И деньги тоже?

– Принесу и деньги. Но к чему это, сердце мое? Тебе не нужны здесь деньги.

– Так… хочется… в руках подержать… вообразить, что я богата… – Окрашенные охрой до первого сустава пальцы зашевелились, будто перебирая монеты. – Приятно трогать деньги и драгоценности тоже. Я надену их и буду плясать для тебя и думать, что я пляшу перед великим шейхом.

Кровь бросилась ему в лицо.

– Ты получишь их.

– Это правда?

– Правда, Мабрука.

Он двумя руками взял ее за лицо и испытующе заглянул ей в глаза. Лицо было бесстрастно, как высеченное в камне египетское изображение, и таких же совершенных линий.

– Я буду допущен сегодня вечером?

– Ты будешь допущен.

Он поднялся.

– Сердце мое, помни, я друг тебе!

– Я знаю.

Он снова с сомнением заглянул ей в глаза. Она ответила улыбкой, бесконечно печальной улыбкой женщин ее расы.

– Иди пока, Помпом.

Он нагнулся и перецеловал кончики ее пальцев, один за другим. Потом поцеловал ее в губы.

Когда он вышел, она несколько мгновений сидела неподвижно.

Доносившийся с улицы гам заглушал шум его шагов на скрипучей лестнице.

Она не шевелилась. Наконец, нагнувшись, хладнокровно плюнула на то место, где он только что стоял. Плюнула второй, третий раз, а затем, подойдя к дверям, позвала Неджму.

Старуха вошла, боязливо поглядывая на свою госпожу.

– Неджма, я хочу надеть твои серьги.

Старуха с трудом вытащила большие ободки из сморщенных ушных мочек, сильно оттянутых книзу тяжелыми серьгами. Серьги были кабильские, туземной работы: золотые, искусно вычеканенные, украшенные янтарями и кораллами, – предмет гордости Неджмы.

Госпожа ее взяла их, подержала на руке, затем, подойдя к висевшему на стене треснувшему зеркалу, продела их себе в уши.

– Теперь давай браслеты.

Неджме удалось снять лишь полдюжины с запястьев. Остальные были надеты ей на руки, когда руки были тоньше и стройнее, и снять их не было никакой возможности. За запястьями последовала серебряная цепочка с амулетами, – словом, весь скромный запас драгоценностей Неджмы.

Мабрука рассматривала себя в мутное стекло, поворачивая голову из стороны в сторону, как красивый пестрый попугай.

– Мои были красивей…

– Но эти тоже идут тебе, друг мой, – сказала старуха. – Если бы Измаил видел тебя…

Мабрука вдруг опустилась на пол к ее ногам и разразилась рыданиями.

ГЛАВА V

У французов офицеров, стоявших в Тунисе, вошло в обыкновение обедать в небольшом итальянском ресторанчике, помещавшемся в арабском квартале. Повар там был прекрасный, а в знойные дни большое преимущество представляла прохладная каменная веранда, на которой расставлялись столики.

Не успел де Коломбель присесть к одному из таких столиков, как к нему подошел знакомый штатский.

– Вы будете вечером у мадам Тресали? – спросил он.

– Загляну, вероятно, ненадолго.

– Это почему? Мадам Тресали будет разочарована. На последнем приеме вам выказана была особая благосклонность, все обратили на это внимание.

– Все, кроме меня, очевидно.

Собеседник расхохотался. Де Коломбель зевнул, проглядывая меню.

– Сказать правду, Бурдон, дама, на мой вкус, чересчур стара, чересчур прославлена и чересчур набожна.

На этом разговор оборвался.

Час спустя де Коломбель раскланивался перед хозяйкой дома.

Мадам Тресали играла видную роль в политических сферах Туниса. Говорили, что оккупация его французами совершилась мирным путем именно благодаря ее стараниям. Итальянка по происхождению, она действовала в интересах французского правительства и умело пользовалась для этой цели своими многочисленными дружескими и любовными связями, – она была исключительно красива, хотя и перешагнула уже за пятый десяток. Генерал Тресали, обходительный человек и большой любитель карт, занимал при бее высокий пост, но всеми давно было признано, что руководящая роль в их ассоциации принадлежит жене.

– Мне надо поговорить с вами, – шепнула она де Коломбелю, когда он здоровался с ней. – Подойдите ко мне через час.

Де Коломбель раскланялся. Он не любил м-м Тресали, несмотря на ее ум и красоту, не любил за склонность к интригам.

Он прошел в зал, где танцевали, потом – в комнату, где играли в баккара. Шел как автомат. Душой он был далеко от этой толпы. За одним из карточных столов он заметил приятельницу м-м Тресали, красивую молодую сицилийку. Она встретилась с ним глазами, улыбнулась, сбросила свою последнюю карту.

Де Коломбель с оттенком сожаления смотрел ей вслед, когда она с несколько скучающим видом направилась к мужу. Но вдруг при мысли о том, что через час он будет держать в своих объятьях Мабруку, огонь пробежал у него по жилам. Ее своеобразие, примитивность, ее мягкость зажгли его страстью, какую никогда не могла внушить ему ни одна женщина его расы, и страсть разгоралась все сильнее оттого, что Мабрука сопротивлялась.

В ее лице он столкнулся с натурой гораздо более сложной, чем можно было предположить. В Батне, когда выяснилось, что планы у них совершенно разные, она, после бурной сцены, бежала от него, и он лишь с помощью Рашида выследил ее в Тунисе. Дорогой у нее украли деньги и драгоценности, так что она вынуждена была принять предложенную им помощь, но видеть его отказывалась, ссылаясь на нездоровье, до сегодняшнего дня. А сегодня…

Тут чья-то рука тронула его за локоть, и он увидел м-м Тресали.

– Выйдем на балкон, – сказала она вполголоса. – Нам там не помешают.

Она увела де Коломбеля в самый дальний угол балкона и опустилась в кресло. Он последовал ее примеру.

– Я слыхала, месье де Коломбель, что вы знакомы с Си-Измаилом бен-Алуи, что вы гостили у него недавно?

– Только что приехал.

– О нем-то я и хотела поговорить с вами. Мы с мужем собираемся на экскурсию в те края, и было бы очень мило, если бы вы дали нам рекомендательное письмо к нему.

– С удовольствием. Но муж ваш так известен и настолько близок со многими видными арабами, что в письме нет надобности.

– Все же лучше иметь письмо от его личного друга. Мне очень любопытно посмотреть на Си-Измаила. Расскажите, как он живет. Какой резкий переход – из Парижа в пустынную деревушку, на роль местного святого! В резиденции говорили на днях, что он наш главнейший оплот на юге – в смысле политическом, что он и сердцем и душой предан Франции. Каково ваше мнение?

– Мы с ним политики не касаемся.

– Ведь отец его поднял восстание семьдесят первого года.

– Слыхал об этом.

– Но отец… – Она колебалась. – Месье де Коломбель… – вдруг заговорила она другим тоном. – Признаюсь вам, что наш визит к нему имеет основания политического характера. И я хотела бы заручиться вашей помощью.

– Сожалею, что ничего сделать не могу. Как я уже сказал, мы никогда не касались политики.

– Но он ведь фанатичный магометанин?

– Магометанин, разумеется, но он слишком широких взглядов человек, чтобы быть фанатиком.

Он знал, что она мысленно честит его отъявленным дураком.

Но ничего больше не прибавил. На этом разговор и прекратился.

Час спустя он вернулся к себе в отель, достал из чемодана небольшой сверток, который положил туда днем, не переодеваясь спустился по лестнице и, минуя кланявшегося заспанного швейцара-араба, вышел на площадь. Ночь была не темная, хотя молодой месяц давал мало света. Знакомая улица Казбы была пустынна, но он шел осторожно, чтобы не поскользнуться на нечистотах, и прошло минут десять, пока он подошел к «гостинице». На его стук дверь открыла итальянка – еще более обыкновенного растрепанная, в кое-как застегнутой кофте и измятой юбке.

– Думала, месье уж не придет, – проворчала она. – Полночь миновала.

– Можете ложиться. Будьте спокойны, я не забуду, что помешал вам спать.

Он быстро, с бьющимся сердцем, взбежал по лестнице. В дверях его встретила Неджма. Вид у нее был встревоженный.

Он вошел. Комната имела праздничный вид. Женщины раздобыли сласти с подозрительного вида липкими украшениями, пирожные и леденцы, разложили их по тарелкам, расставленным на полу, зажгли свечи. Пестрое постельное покрывало и два одеяла манчестерского происхождения играли роль скатерти и ковров.

Мабрука стояла посреди комнаты. В колеблющемся свете свечей ее желтые и красные одежды горели как лепестки роз или как огненно-красные жилки в темном опале. У него перехватило горло, такая она была особенная, – совсем живое пламя. Он сразу заметил большие серьги у нее в ушах и амулеты, покрытые незнакомыми письменами, на шее.

– Мир вам, – сказала она на своем родном языке.

Он подошел и поцеловал ее.

– Как ты хороша, боже! Как ты хороша, маленькая дикарка!

Она, как и поутру, покорно сносила его объятия, не отвечая на них, но и не отталкивая его.

– Правда? Я красивей тех женщин, что были на балу?

Сравнение было настолько неуместное, что он рассмеялся, опускаясь на приготовленную для него низенькую скамеечку. Она села на пол, подле свечей.

– А мои драгоценности? – спросила она.

– Я принес.

Она внимательно, со странным выражением взглянула на него.

– Поедим сначала.

Неджма внесла кофе на медном подносе и, поставив его перед своей госпожой, села у стены.

Де Коломбель не мог ни есть, ни пить. Неджма беззубыми деснами грызла пирожное. Мабрука отломила кусочек и тотчас отложила его в сторону.

– Нет, я хочу сначала посмотреть, что ты принес мне.

Он молча вытащил из кармана сверток, который захватил, уходя из отеля. Он принес ей золотую цепочку, бирюзовый, оправленный в изумруды подвесок туземной работы, который он купил для нее днем, и браслет французского изделия. Она брала вещи одну за другой, взвешивала их на руке и подносила к свету, как бы оценивая. Потом заставила его назвать цену каждой из вещей. Неджма молчала, но блестевшими из-под морщинистых век глазами следила за каждым движением своей госпожи. – Довольна ты? – спросил де Коломбель.

– Довольна, да. Но я надеялась… – Она указала на бриллиантовые запонки в его манишке.

– Надеялась получить бриллианты? – Его забавляла ее алчность. – Ничего не поделаешь, я не миллионер, а этих отдать тебе не мог бы: они подарок моей тетки и стоят очень дорого.

Он вынул одну из запонок, и Мабрука двумя пальцами поднесла ее к свету.

– Сверкает! – воскликнула она. – Как лезвия маленьких кинжалов. Кажется, будто что-то живое заключено в нем и старается выбраться. Вот почему мне нравится.

Она вернула ему запонку и в то же время мягким движением прижалась к нему. Потеряв самообладание, он обнял ее – запонка упала на пол. С неожиданной для него покорностью отдавалась Мабрука поцелуям, которыми он осыпал ее рот, шею, и де Коломбель не замечал ненависти, таившейся в сузившихся глазах.

– Пусти, – шепнула она, как только он дал ей возможность говорить, – камешек упал…

– Неважно…

– Нет, давай поищем.

Она начала шарить руками между тарелками со сластями и подсвечниками.

Он опустился на колени подле нее.

– Не закатился ли под ковер?

Она поднялась на ноги.

– Я подержу свечу.

Он продолжал искать между складками. Не хотелось терять ценную вещь. Неджма не пыталась помочь им. Она сидела у противоположной стены. И вдруг рассмеялась коротким истерическим смешком.

И в это самое мгновенье де Коломбель почувствовал толчок и жгучую боль… Он пошатнулся.

– Боже! Ты заколола…

Он не договорил. Стальной клинок вонзился снова, на этот раз в горло. Де Коломбель упал навзничь. Струя крови хлынула у него изо рта.

Неджма опять рассмеялась. Она дрожала всем телом, но не двигалась с места.

– Помоги мне, – сказала Мабрука низким голосом. – Бриллианты пригодятся нам.

Но Неджма не шевельнулась.

Тогда Мабрука нагнулась и, бледная, но с твердо сжатыми губами, вынула две запонки из окровавленной манишки убитого. Третья была у нее в руке. Потом она собрала полученные от него подарки, завязала их в узелок, который спрятала на груди, и вынула из ящика расшатанного итальянского бюро два темных хаика.

– Идем! Нам надо спешить! Живо!

Она подняла старуху на ноги и накинула на нее хаик. Оделась сама.

– Теперь ступай вперед и открой дверь. Я запру эту за нами.

Старуха повиновалась, дрожа с головы до ног.

Мабрука на мгновенье остановилась на пороге и оглянулась. Одна из свечей упала. Пламя уже лизало волосы убитого. Мабрука вернулась и, нагнувшись, затушила огонь. Постояла немного, потом плюнула в лицо убитому, как плюнула утром на то место, где он перед тем стоял, и, низко надвинув на самые глаза свой хаик, неслышно притворила за собой дверь, заперла ее на ключ и скользнула вниз по темной лестнице.

Часть II

ТАЙНА ГОРОДА

(Прошло девятнадцать лет)

ГЛАВА I

– Который час? – спросили звонким молодым голосом с койки каюты второго класса парохода «Аврора», совершавшего рейсы между Сицилией и Северной Африкой.

Потом, сообразив, что он уже расстался со страной мягких согласных, заспанный пассажир повторил свой вопрос по-французски.

– Шесть часов, месье, – ответил проходивший мимо стюард.

– Земля уже видна?

– Да, месье.

Молодой сицилиец соскочил с койки. Четверть часа спустя он уже стоял на палубе, устремив взгляд на горизонт. Море было того теплого, лиловато-синего оттенка, который характерен для южных морей; Риккардо Бастиньяни тысячи раз видал его таким в Палермо в солнечные дни; знал и другие его оттенки – васильковый, бирюзовый, багряный при заходе солнца, в бурю – темно-пурпуровый, с зелеными пятнами цвета изумруда или хризопраза. И солнце, рассыпавшее по гребням волн тысячи сверкающих золотых, было для него такой же родной стихией, как вода – для лотоса, как воздух – для жаворонка. И все-таки в этом солнце и в этом море было что-то новое.

Он остро вглядывался в горизонт, где пятнышком, не больше крыла бабочки, темнела земля. С этим пятнышком связана вся его будущая жизнь. Он смотрел, не отрываясь.

Рядом стоял, облокотившись о борт, худощавый мужчина, внимательно рассматривавший юношу. На нем был прекрасного покроя серый костюм и мягкая широкополая шляпа, отбрасывавшая тень на лицо.

– Вы в первый раз едете в Тунис? – спросил он по-итальянски.

Бастиньяни кивнул головой. Он обратил внимание на глаза незнакомца, – светло-голубые, длинного разреза глаза, – заинтересовался, к какой национальности отнести его.

– А вы, месье?

– Я живу в Тунисе. Но много времени провожу в разъездах.

– В разъездах, – задумчиво повторил Бастиньяни. – А я до сих пор никогда не выезжал из Сицилии, хотя мне давно хотелось побывать в Тунисе и Алжире. Возможно, что тут сказывается атавизм: во мне есть доля мавританской крови.

Оба молча смотрели на приближавшийся берег.

Вот пароход поравнялся с темными холмами Карфагена, миновал поросший тамарисковыми деревьями мыс, на котором стоит маяк, и вошел в узкий канал с водой маслянисто-зеленого цвета. В конце канала виден был Тунис, весь белый на фоне гор и безоблачного неба, как гряда летних тучек.

К пароходу подошла лодка с четырьмя смуглолицыми, в красных фесках, гребцами, и лоцман, жилистый маленький француз, взобрался на палубу.

– Скоро ли мы будем в Тунисе? – спросил Бастиньяни своего спутника.

– Не раньше, как через полчаса, пожалуй. Вы долго думаете пробыть там?

Бастиньяни махнул рукой.

– Почем знать? Всю жизнь, быть может.

– Вот как! У вас есть там родственники?

– Дядя и его семья. Я еду помогать дяде вести дело; он болеет. Я изучал право в Джирдженти, – добавил он и светло рассмеялся. – Но в Сицилии на каждого тяжущегося приходится пять адвокатов. Неохота быть шестым.

– Мудро с вашей стороны, – одобрил незнакомец, всматриваясь в смуглое молодое лицо с красивым ртом и тонкими чертами. – Возможно, что я знаю вашего дядю.

– Его фамилия Скарфи.

– Торговый агент. Я, кажется, встречался с ним. Но вы на него не похожи.

– Его жена была родной сестрой моего отца, урожденной Бастиньяни. – Он тронул перстень у себя на пальце.

– Я видел этот герб в одной из часовен собора в Джирдженти!

– Ее соорудил мой предок. Лучше бы он употребил деньги на что-нибудь другое.

– Бастиньяни обеднели?

– Живут кое-как. Но считают ниже своего достоинства работать. Я же работать рад, а потому и еду к дяде. Да и немыслимо провести всю жизнь в Палермо или Джирдженти.

– Положим… вы могли бы жениться на богатой?

– Благодарю покорно! К тому же в Сицилии богатых невест нет. Впрочем, я вообще не имею ни малейшего желания жениться… А что, арабские женщины красивы? Я говорю не о танцовщицах, – те, я слыхал, ужасны, – а о женщинах, которые носят покрывало.

– Советую вам довольствоваться тем, что вы найдете в европейском квартале. Выбор там у вас будет большой. А женщин под покрывалом, – он взглядом как бы оценил красоту этого сына солнца, – не касайтесь, если вам дорога жизнь.

В голосе послышалась резкая нотка, изумившая Риккардо.

Незнакомец заметил это и переменил тон.

– Что касается танцовщиц, сведения у вас правильные, – шутливо заговорил он. – Впрочем, есть одна, которую стоит посмотреть. Европейцам это редко удается. Но моя карточка откроет вам доступ. Лучше, если вы пойдете один. Никакой опасности вам там не угрожает. Я напишу адрес на своей карточке.

Он вынул из бумажника визитную карточку и, написав на ней несколько слов, протянул ее Риккардо. Тот прочел: с одной стороны – «Али Хабиб, 3, Нагорная улица», с другой – «Шарль Конраден, 3, улица Каира».

– Вы должны побывать у меня. – Конраден ласково взглянул на юношу. – Немного позже у меня, быть может, найдется для вас дело.

Бастиньяни весело улыбнулся.

Берега канала скользили мимо, как проползающие змеи. Тунис приближался и, как все восточные города, утрачивал часть своей красоты по мере того, как, с сокращением расстояния, соскальзывало с него покрывало тайны. Но белизну свою сохранял незапятнанной – белые террасы и белые дома, казалось, возникали из самой синевы небесной. Местами вдруг вырастал минарет.

Пароход поравнялся, наконец, с набережной, и на борт вскарабкались носильщики всех мастей, в самых разнообразных и несложных одеяниях, но с обязательной феской на голове. Они атаковали пассажиров первого класса.

– До свидания, – сказал Конраден, протягивая Риккардо руку, – надеюсь, вы скоро выберете время, чтобы побывать у меня.

Бастиньяни смотрел ему вслед. Он не умел определить – влекло ли его к новому знакомому или отталкивало от него; но встретиться с ним еще раз, во всяком случае, хотелось.

Сходни не были еще спущены, и в надежде увидать кого-нибудь из своих родственников он с палубы стал рассматривать кишевшую на набережной толпу. Никого из семьи дяди он до сих пор не встречал. Кузену Сальваторе девятнадцать лет, они с ним ровесники, затем идет Джоконда, семнадцати лет, и Аннунциата, шестнадцати. Встретит его, вероятно, дядя.

Взгляд его случайно упал на верхнюю палубу. Там стоял его голубоглазый спутник, месье Конраден, и с ним высокий араб, очевидно, явившийся с берега. Араб был одет очень нарядно: бледно-голубой плащ, белый вышитый кушак и тюрбан из мягкого белого шелка. Риккардо бросилось в глаза, с каким достоинством держался этот человек. Но и Конраден от сравнения не проигрывал.

В нем были и властность, и какое-то особое благородство.

Сходни спустили. Риккардо вяло отстранил отельных комиссионеров, тучей хлынувших на пароход, и укрылся в тень. Солнце пекло немилосердно, хотя не было еще и восьми часов. Из своего укромного уголка он продолжал разглядывать толпу на набережной. К сходням проталкивался небольшого роста мужчина с исхудалым лицом, в панаме не первой свежести. Инстинкт подсказал Риккардо, что это его дядя Сицио. Мгновение спустя они пожимали друг другу руки и обнимались.

– Добро пожаловать, мой дорогой! Добро пожаловать! А багаж твой где?

Риккардо указал на свои скромные пожитки.

– Ахмед! Ахмед!

Араб в широких шароварах взбежал по сходням, схватил на плечи чемодан и понес его в таможню.

Таможенный офицер, перед которым поставлен был чемодан, вежливо раскланялся с ними, и чемодан снова очутился у Ахмеда на плече. Не было сделано никаких попыток осмотреть его.

– Как поживает синьор Роспиньи? – спросил Сицио Скарфи.

– Он у себя. Угодно вам пройти к нему?

– Нет. Но передайте ему, чтобы он зашел ко мне в контору сегодня вечером!

– Передам. – Таможенный офицер раскланялся.

– Как видишь, я на дружеской ноге с персоналом таможни, – кратко пояснил Сицио. – Роспиньи – сицилиец и друг нашей семьи.

При этих словах на лицо его набежала тень.

– Мы пойдем пешком. Нам недалеко. А в экипаже по кварталу Медина, в котором мы живем, не проехать. Это арабская часть города, зато там и дешевле и гораздо тише и чище, чем во французской. Кстати, и расстояние приличное от Малой Сицилии.

Риккардо вопросительно взглянул на дядю.

– Ты разве не слыхал, что в Тунисе есть «Малая Сицилия», специально сицилийский квартал. Вся сволочь, которой не удается выбраться в Америку, является сюда, черт бы ее побрал!..

Риккардо с любопытством посматривал по сторонам. Если бы не присутствие в толпе арабов, можно было бы подумать, что находишься во французском городе – те же бульвары, трамваи, деревья у тротуаров, столбы с объявлениями. Лишь отдельные фигуры арабов, да изредка женщина-узел, закутанная по самые глаза и переносицу в хаик, убеждали его в том, что он в Африке; отчасти – пальмы, но пальм сколько угодно и в Палермо.

Его интересовали женщины; они казались ему символом неизведанного, недостижимого, таинственного. Хотя те, что попадались навстречу, были, очевидно, стары и бедны. Он вспомнил разговор на пароходе.

– Я встретил на пароходе некоего месье Конрадена, он говорил, что встречал вас.

– Конраден? Никогда не слыхал такого имени. Француз?

– На француза не похож. Не знаю. Звал меня к себе.

Тревога мелькнула в глазах маленького человечка. Он тотчас овладел собой. Но Риккардо был наблюдателен.

– Ты уверен, что он не итальянец?

– Уверен. Он говорил по-итальянски с акцентом. А что?

– Не следует… Я хочу сказать… я на твоем месте не стал бы завязывать отношения с сицилийцами, за исключением наших друзей.

Риккардо не обратил внимания на эти слова, настолько он был поглощен тем, что видел. Европейский квартал кончился, и они сразу попали с Запада на Восток. Не могло быть сомнения в том, что неровные выбеленные стены составляют часть жилых домов, – за это ручались тяжелые двери, на которых медные шапочки вбитых в них гвоздей давали сложный и причудливый узор. Дверные молотки были увесистые, старинной работы. Немногочисленные окна, проделанные высоко над землей, прикрывались железными, выкрашенными в синий или зеленый цвет, решетчатыми ставнями. Тихо было кругом: не было на улице езды, а арабы-прохожие двигались бесшумно, вполголоса обмениваясь приветствиями. Риккардо вступил в новый мир – мир праздности, покоя и меланхолии. В воздухе носился странный, пряный запах, который он вскоре привык ассоциировать с кварталом Медина.

– Вот мы и дома, – сказал Сицио Скарфи, сворачивая с улицы Пяти Пальцев на более широкую и солнечную.

Перед ними выросла старинная, разделанная белыми и черными полосами мечеть. Извилистые улички разбегались отсюда во все стороны. Сицио остановился перед большой зеленой дверью, так же, как ее соседи, изукрашенной гвоздями, и постучал. Дверь открыла старуха, повязанная платком.

– Вот, Кончетта, синьорино – прямо из Джирдженти!

Кончетта присела и поднесла кончик платка к глазам.

– Святая Мария! На мать-то как похож! Я ведь ее выняньчила! Простите, синьор, как тут не заплакать! Прямо из Джирдженти, где я родилась и куда не попаду, наверное, больше никогда!

Риккардо расцеловал ее в обе щеки, отчасти для того, чтобы обрадовать старуху, отчасти для того, чтобы остановить поток ее речей.

– Я перестроил дом заново, – говорил дядя, когда они проходили ярко освещенным двором, окруженным колоннадой, такой же вычурной и черно-белой, как мечеть. – Джоконда настояла, чтобы во все комнаты проведено было отопление, как в отеле. По мне и жаровни достаточно, чтобы согреться зимой. Но я охотно потакаю моим женщинам, благо есть возможность.

Очевидно, не денежными затруднениями объяснялось тревожное, даже загнанное выражение, которое Риккардо подметил у дяди.

Навстречу прибывшим вышла высокая девушка с такими же, как у Риккардо, светло-серыми глазами, с темными матовыми волосами, высоко уложенными на маленькой головке. Он встретился с ней глазами и сразу же почувствовал доверие и расположение к ней.

– Это Джоконда! – воскликнул отец. – Мать семейства, правда, Gioconda mia? А где же Аннунциата?

– Не знаю. Она стесняется, кажется.

– Стесняется? Какой вздор! Скажи ей, чтобы сейчас же…

Из-за дверей донесся подозрительный шум. Он, не договорив, побежал к дверям.

– Вот она, плутовка! Подсматривает из коридора. Мне стыдно за тебя! Какое поведение! Неужто ты не хочешь сказать Риккардо, что рада ему!

Он втащил в комнату вырывавшуюся Аннунциату, розовую, растрепанную.

– Папа, папа!

Когда он отпустил ее, она протянула руку.

– Добрый день, кузен Риккардо.

– Добрый день, кузина Аннунциата.

– Ты чего пряталась? – спросил ее отец.

– Плохая примета – сразу встретить в доме трех женщин.

– Вздор какой! Да ты и не женщина еще!

– Во всяком случае, благодарю за заботу о моем благополучии, – рассмеялся Риккардо.

– А кроме того… кроме того… мне немножко надоело, – лукаво добавила девочка. – Только и слышно было: «Когда Риккардо приедет» или: «Ты будешь мила с Риккардо», и т. д., и т. д.

– Аннунциата! – остановила ее сестра.

Избалованная девочка расхохоталась, глядя на смущенного отца.

– Папочка! Ты сердишься?

– Скверная девочка! – проворчал он, в то же время лаская рукой прижавшуюся к нему головку.

У Аннунциаты волосы были золотые с красноватым отливом, глаза зеленые. Она была безусловно красивее сестры, но ей не хватало того спокойного достоинства, что сильно красило Джоконду.

– Будь папа арабом, он, наверное, запер бы меня, – обратилась она к Риккардо.

– И это было бы для тебя очень полезно, – отозвался отец.

ГЛАВА II

В первые же дни своего пребывания в семье, членом которой он стал, Риккардо сделал некоторые наблюдения, заставившие его призадуматься. Сицио Скарфи производил впечатление человека, постоянно чем-то встревоженного.

С другой стороны, юноша задавался вопросом – почему дядя выписал его к себе? Почему поставил в условия тесного общения с двумя девушками? Нет ли какой-нибудь таинственной причины, заставляющей Сицио Скарфи желать, чтобы одна из них вышла замуж за него, Риккардо?

На другой день по его приезде, после полуденного завтрака, Аннунциата предложила Риккардо показать ему своих любимцев.

Они пересекли солнечный дворик и прошли во второй двор, меньше первого и заросший травой. В одном из углов его, в большой деревянной кадке, росла магнолия, и сладкий запах цветов носился в воздухе. Середину patio занимал заброшенный фонтан, а часть колоннады была забрана досками и циновками.

Туда-то и направилась Аннунциата.

Риккардо последовал за ней и заглянул в отгороженное пространство: там был резервуар с водой, поступавшей в него, очевидно, из фонтана, и в воде, в том единственном месте, которое было освещено солнцем, стояли с видом покорным и созерцательным три бело-розовых фламинго.

– Это мой гарем, – зашептала Аннунциата и отодвинула циновки.

Вышли три тонконогие птицы, забавные и полные чувства собственного достоинства.

– Прелесть, правда? И какие умницы!

Сама она была так прелестна, что Риккардо улыбнулся.

– А ты не боишься, что твой гарем разлетится?

– О! Они ведь не могут. Я подвязала им крылья, вот почему я говорю, что это мой гарем. Вот эта, с длинной-длинной шеей, Фатима, та – Дужа, а самая милая и маленькая – Ясода. А кокетки какие! До чего гордятся своими длинными ногами!

Аннунциата повела шейкой, подражая движениям птиц; а Риккардо, подобрав лепесток магнолии, пахучий и плотный, бросил им в невинную Фатиму, которая испуганно отшатнулась и сделала бесплодную попытку подняться на воздух.

– Несчастная птица! – воскликнул Риккардо. – Это жестоко…

Аннунциата покраснела.

– Жестоко? Несчастная? Как ты смеешь?

– Да, жестоко держать их здесь в заточении. Я видел, подъезжая к Тунису, целую стаю таких птиц. Они летели над заливом, к солнцу, свободные, как орлы, и казалось, что им принадлежит и море, и воздух.

Она слушала, смягчаясь.

– Но моим так хорошо живется, – снова заговорила она. – У них вдоволь рыбы, и незачем разыскивать и отвоевывать ее, их каждый день ласкают, а зимой забирают в дом. Фатима, та просто-таки обожает меня и была бы несчастна, если бы я развязала ей крылья. Правда, Фатима-милочка? А Дужа такая жадная, что на воле, наверное, недоедала бы. Про Ясоду и говорить нечего: ее заклевали бы насмерть, правда, маленькая моя?

Птицы благосклонно принимали ее ласки, и она бросала на Риккардо вызывающие взгляды.

– Должно быть, я неправ, – согласился он, глядя на нее. – Когда сидишь в тюрьме, многое зависит от того, кто у тебя тюремщиком.

Она подошла к нему ближе.

– Знаешь, Риккардо, с нашей крыши, с одного угла виден настоящий гарем. Моя комната в прежней женской половине дома, и оттуда есть выход на крышу.

– А кто живет в соседнем доме?

– Загадочный какой-то дом. Я расспрашивала арабов, – никто не знает. К дверям подъезжают иногда закрытые кареты со спущенными на окнах пунцовыми занавесками. Владелец, верно, богат – очень уж хороши лошади. На крышу часто поднимаются арабские дамы. Одна из них как-то заметила меня и, смеясь, крикнула: «Bonjour»; на ней не было покрывала. Немолодая уже, но красивая. Она держала в руке книгу – французский роман, я видела. Я бросила ей розу, она подхватила ее и понюхала. Я никому-никому не говорила об этом. От Сальваторе, в особенности, скрывала. А то он непременно пошел бы посмотреть, и был бы страшный скандал, и его убили бы, пожалуй.

– Как? Только за то, что посмотрел бы?!

– А ты думаешь? – Она важно покачала головкой. – О, видно, что ты не жил здесь с самого детства, как я. Тунис не так цивилизован, как Алжир.

Сальваторе был из всех членов семьи наименее симпатичный. Легкомысленный, рассеянный, с дряблым лицом, он выглядел старше своих девятнадцати лет. Делами отца он, видимо, не интересовался и особенно нежных чувств к нему не питал.

– Как ты находишь Тунис? – спросил он, когда впервые остался с глазу на глаз с Риккардо, и, не ожидая ответа, продолжал: – Обидно жить в арабском квартале. Все скаредность отцовская. Он настолько богат, что мог бы снять прекрасный дом в европейской части города.

– А я предпочитаю этот дом, – отозвался Рик. – Я нахожу его чудесным.

– Ну, это потому, что для тебя все ново здесь, и арабы кажутся тебе живописными. Но погоди, проживешь здесь с год, и самый вид их будет тебе противен. – Он зевнул. – Нет, мне бы жить в европейской части, поближе к казино.

– А здесь имеется и казино?

– Первоклассное. Мы могли бы побывать там сегодня же вечером, а потом поужинать с актрисочкой, что исполняет пятый и седьмой номер. Славная девчонка!

– Я предпочел бы посмотреть туземные танцы, – ответил Риккардо. – На пароходе один человек дал мне адрес.

– Я мог бы дать тебе кучу адресов. Но танец живота совсем не интересен. Неизвестно, почему туристы считают своим долгом любоваться им.

– Но мне было сказано, что эта танцовщица совсем особенная. Европейцам редко удается видеть ее.

– Слыхал я такие разговоры. Агент, должно быть. Дай взглянуть на адрес.

Риккардо вытащил карточку. Сальваторе рассмотрел ее.

– Улица Каира – место хорошее. Али Хабиб, Нагорная улица? Не знаю, не слыхал. Должно быть, эта в самом деле не из тех танцовщиц, которых можно видеть каждый день. Пойдем, если хочешь, сегодня вечером, любопытно…

Риккардо отнесся к предложению кузена без энтузиазма, но не хотел сразу портить отношений.

Он прошел к себе. Джоконда поставила на подоконник кувшин с цветами, и запах их встретил его, когда он переступил порог. Он подошел к окну. Луна освещала белый patio, и красноватые тени ложились у подножья черно-белых колонн. Дальше шли крыши, неровные, белые, безлюдные. Чары места начинали действовать на него. Он подумал о танцовщице, которую скоро увидит. Что она за женщина?

ГЛАВА III

Сальваторе ждал его внизу. Скарфи-младший старался внешностью походить на француза, и нельзя сказать, чтобы ему это не удавалось. Он был точь-в-точь вульгарный завсегдатай бульваров.

Было тепло, но не душно; в эти последние дни апреля в воздухе еще сохранилась ароматная свежесть весны. Они свернули в улицу букинистов, в которой в жаркую пору дня царит глубокая тишина, пахнет плесенью и пылью от старинных книг и иллюстрированных Коранов. Сейчас она была пустынна и освещалась одинокой масляной лампой. Но свет лампы поглощался лунным светом, при котором почти лазоревыми казались выбеленные известью стены домов.

– Мы делаем большой обход, – пояснил Сальваторе, – но боковыми уличками идти в такой поздний час небезопасно. Сейчас мы свернем на улицу Казбы. Теперь она не хуже любой улицы европейской части, а в прежние времена пользовалась дурной славой. Лет восемнадцать тому назад там совершено было убийство, вызвавшее крупные трения между французской администрацией и итальянским консульством.

– Какое убийство?

– В гостинице, недавно только снесенной, был заколот и ограблен французский офицер. Хозяйка-сицилийка утверждала, будто это дело рук двух арабских женщин. Но женщин этих так и не удалось разыскать, и тайна не разъяснилась.

Они свернули на улицу Казбы. Там было шумно: женщины с непокрытыми головами толпились у лавки мясника, громко торгуясь с ним; несколько сицилийцев сердито спорили и переругивались. Молодая, широкобедрая девушка с густо нарумяненным лицом, поравнявшись с Риккардо, заглянула ему в лицо и поманила его.

С улицы Казбы, на которой жизнь, несмотря на поздний час, била ключом, они опять попали в тихую, белую в лунном свете улицу, в которой лишь редкие двери свидетельствовали о том, что за высокими стенами идет жизнь. Было такое чувство, будто каменной кладкой замуровано что-то живое, будто живые глаза заключены в каменные глазницы Сфинкса. За этой улицей начиналась другая – ее двойник, но поизвилистей.

– Вот дом, который нам нужен, – сказал Сальваторе, остановившись у одних дверей.

Он постучал; дверь чуть-чуть приоткрылась и показалось лицо негра – вернее, сверкнули его глаза и зубы, так как ничего больше в темноте нельзя было разглядеть. Сальваторе сказал несколько слов по-арабски. Негр, по-видимому, запротестовал. Тогда Риккардо протянул карточку Конрадена.

Негр исчез с карточкой и очень скоро вернулся с восковой свечой в руке. Благосклонно улыбаясь, он впустил их в небольшой внутренний дворик. Посередине была протоптана тропинка. Крышей служили простые шкуры, натянутые на бамбуковые трости. Лунный свет отдельными каплями там и сям просачивался на плиты пола, между которыми кое-где пробивалась трава. Все вместе имело унылый вид и меньше всего вызывало представление о пляске и развлечениях. Но слух Риккардо уловил звук странной музыки и дробь восточного барабана.

Негр распахнул перед ними вторую дверь, и они очутились во втором patio, значительно больше первого и окруженном колоннадой из черно-белого камня.

Двор до половины залит был лунным светом; вторая половина, над которой растянута была тяжелая парусина, освещалась ацетиленовой лампой и двумя факелами, воткнутыми в щели между камнями стен. В одном углу помещалась группа музыкантов, а позади них полукругом восседали на стульях пять или шесть женщин, разукрашенных и в широчайших шароварах. Эти женщины тянули нараспев все одно и то же, на одной и той же ноте, а музыканты подле них раскачивались в такт собственной музыке. Лицом к этой группе и спиной к освещенной луной части двора сидела на циновках публика, в бурнусах и тяжелых плащах. Лица у женщин были тупые и неподвижные, ни один мускул на них не шевелился. Лишь изредка та или другим улыбалась и едва заметно кивала головой кому-нибудь из публики. Риккардо смотрел, разочарованный, на их раздавшиеся фигуры, на толстые, в белых чулках, лодыжки, горой вздымавшиеся груди и тяжелые бедра. Даже одеты они были безвкусно – слишком ярки были краски, слишком откровенно выставлялись прелести.

– Ничего хорошего пока не вижу, – сказал Сальваторе, зажигая папироску.

Почти все арабы курили. Видя, что Риккардо отказался от предложенной ему кузеном папиросы, один из них вынул изо рта свою трубку, заново набив, зажег ее и учтиво протянул Риккардо. Тот хотел было отказаться, но, взглянув на Сальваторе, понял, что этого делать не следует. Он взял трубку и затянулся. Трубка была с длинным деревянным чубуком, а сама глиняная, не больше желудя. Запах и вкус были приятные. Араб, улыбаясь, смотрел на него, и когда трубка опустела, снова набил ее и подал Риккардо, а для себя вытащил из складок своего бурнуса другую. Свой кожаный кисет он положил между собой и юношей, движением руки предлагая Риккардо черпать из него, сколько понадобится. Риккардо смотрел, как тает облачко дыма, ему казалось, что рассеивается оно не совсем, а тонкой пеленой носится между ним и музыкантами. Чувство истомы и общей слабости овладевало им. Возможно, что к листьям табака подмешано было немного опиума. Пелена дыма мало-помалу сгущалась, и получалось как бы тонкое, очень прозрачное покрывало, сквозь которое он прекрасно, с поразительной отчетливостью различал все детали.

Носовому пению и монотонной дроби барабана, казалось, никогда не будет конца. Но грубые и невыразительные лица женщин сейчас, когда он смотрел на них сквозь пелену дыма, приобретали в глазах Риккардо своеобразную трагическую красоту.

И арабы продолжали курить, глядя прямо перед собой, строгие и печальные. Многие из них часто вдыхали запах роз или гвоздик, которые держали в руках, или потягивали черный кофе. Но внимательные спокойные лица не улыбались и не выражали ни малейшего нетерпения.

– Когда же начнутся танцы? – собственный голос прозвучал для Риккардо как будто издалека, будто кто-то другой говорил его устами.

Пение вдруг оборвалось, и мальчик, весь в белом, заново наполнил чашки.

Риккардо отложил трубку и отпил кофе.

– Что это за штуку я курил? – спросил он Сальваторе.

– Пустяки… это киф… слабая замена гашиша. Гашиш для большинства арабов чересчур дорог, – небрежно ответил кузен.

Музыка возобновилась. Риккардо внимательно присмотрелся к инструментам: был тут странный, с одной струной инструмент, сделанный из черепахового щита, затем бамбуковая флейта и два барабана, которые собственно представляли собой глиняные глазированные кувшины – один из них был зеленый, другой синий, – у которых дно было выбито и отверстие затянуто кожей.

Но вот женщины задвигались, и одна из них встала, улыбаясь. Была в ней какая-то грубая красота: большие глаза, очень густо подведенные, правильные черты. Но как могла она танцевать при такой тучности? Впрочем, танцем это навряд ли можно было бы назвать. Танцевала не женщина, а тот излишек плоти у нее на груди, на бедрах, который поднимался и двигался, как волны морские. Иногда она поворачивалась спиной к публике или откидывалась назад, показывая обнаженные груди.

Сальваторе зевал и, наконец, не выдержал, направился к высокому арабу, стоявшему невдалеке. Действительно, тот оказался Али Хабибом, хозяином. Он учтиво, хотя и с видом превосходства, как показалось Риккардо, выслушал то, что говорил Сальваторе.

Потом сделал знак одному из музыкантов. Тот вышел. Сальваторе вернулся.

– Есть еще одна особенная танцовщица, за ней послали.

Танцевавшая женщина вернулась на свое место. Музыканты перешли на другой, более легкий мотив. Барабанная дробь участилась. По предложению молодого араба, Риккардо снова набил свою трубку, и снова тонкая дымка затянула все предметы.

– Вот! – взволнованно крикнул Сальваторе.

Впереди полукруга гурий, освещенная светом факелов, появилась женщина, с головы до ног завернутая в шелковое покрывало темно-красного цвета. Она медленно продвинулась на середину и вдруг быстрым движением стянула вокруг себя складки своего покрывала так, что отчетливо обрисовались все линии ее тела. Это было сделано так искусно, что кругом пошел шепот одобрения.

Лица арабов впервые оживились. Они нагнулись вперед, улыбаясь, смотрели на темно-красную фигуру и издавали восклицания восторга и удивления.

– Али Хабиб говорит, что она танцует иногда перед беем; в Константинополе получила изумруд от самого султана; объездила весь свет, – пояснил Сальваторе. – Я хотел бы, чтобы она задвигалась – стоит как мертвая.

Они ожидали, стараясь найти хотя бы признак жизни, напряженно вглядываясь.

Наконец! Закутанная в саван фигура затрепетала. Шевельнулась, нагнулась, заколыхалась, – сначала медленно, как трава при первой ласке предрассветного ветерка. Казалось, мумия медленно пробуждается к жизни. Казалось, даже ткань, которой она была одета, меняет оттенок: тусклый темно-красный на более яркий.

Риккардо смотрел, зачарованный. Она не танцевала в европейском смысле слова, но в каждой позе, в каждом движении ее гибкого тела было энергии и порыва не меньше, чем в вихре самой дикой тарантеллы. Музыка звучала громче. Ярко-красная ткань мерцала как пламя, колебалась, то казалась совсем прозрачной, то становилась плотной.

Возобновилась пляска плоти. Но теперь это была не инертная колыхающаяся масса, а человеческое тело, владеющее всеми мускулами и выражающее все оттенки страсти. Риккардо вспомнилась легкая зыбь, какая проходит по телу змеи, когда она медленно подвигается вперед. Вдруг – проблеск – края ткани разошлись. Сомкнулись. Снова разошлись и снова сомкнулись. Как губы, то раскрывающиеся, то сжимающиеся. Арабы вытянули шеи, нагнулись вперед. Покрывало снова раздвинулось и упало. Она стояла полунагая, от подбородка до бедер обнаженная. Риккардо почему-то обратил внимание на синюю жилку на одной груди и на сверкание бриллиантов широкого ожерелья на шее.

А голова, откинутая назад, по-прежнему была закрыта.

Барабаны отбивали бешеную дробь, пенье женщин звучало как мольба, как заклинание. Танец плоти продолжался. Змея это? Женщина? Или то и другое вместе? Хорошо, что она закрыла себе лицо. Тело ее качалось, извивалось, вздрагивало, словно огонь пробегал по нем. Руки в тяжелых браслетах двигались неустанно, пальцы волновались в собственной пляске.

Риккардо не мог больше выдержать. Он не различал уже – его ли это кровь пульсирует, или дробь барабанов отдается у него в жилах.

«Мабрука! Мабрука!» Голоса звучали хрипло. Какое-то безумие охватило всех. Риккардо видел, как сидевший впереди него араб, не помня себя, весь поддался вперед и бросил танцующей что-то, сверкнувшее на лету. Пелена дыма почему-то стала гуще, незаметно слилась с красной тканью танцовщицы, стала плотной, обняла его, задушила. Он потерял сознание. Музыка оборвалась.

Очнулся он нескоро, очень сконфуженный.

– Лучше тебе? – сочувственно спрашивал Сальваторе. – Этот киф оказался тебе не по силам.

ГЛАВА IV

На следующий день было воскресенье. Риккардо проснулся с тяжелой головой. Ему снились странные сны: он бежал за танцовщицей; бесчисленное множество дверей распахивалось перед ним и закрывалось снова; он старался поймать ее и сорвать с нее покрывало. Но она уклонялась, и каждый раз, как он настигал ее, развевающаяся шелковая ткань обвивалась вокруг его шеи, душила его. Преследовала все время барабанная дробь.

Сальваторе тоже, видимо, спал плохо: он явился к завтраку с опозданием и в молчаливом настроении. Не в духе был и Сицио Скарфи. Он постоянно подливал себе белого вина из стоявшего подле него графина и пил вино, не разбавляя его водой, как это принято у трезвых сицилийцев, а после завтрака, за кофе, выпил рюмку коньяку. Риккардо несколько раз старался встретиться с ним глазами, но Сицио быстро отводил взгляд.

– Что ты собираешься делать сегодня, малютка? – спросил он младшую дочь.

– Меня пригласила к себе Грация де Анжелис, папа. Сегодня день ее именин, и у них будет перевод.

– Сколько раз я говорил вам, чтобы вы не имели никаких дел с здешними сицилийцами, если не считать тех, кого я сам привожу сюда! – вспылил вдруг Сицио.

– Но Грация училась вместе с Аннунциатой, – мягко пояснила Джоконда.

– Что это за люди? Я ничего о них не знаю, – проворчал отец.

– Сам де Анжелис умер, остались синьора и 6paт ее, он служит в тунисском банке.

– Ну хорошо, хорошо, на этот раз беда невелика, но есть много сицилийцев, от которых надо держаться подальше. Осторожность никогда не мешает.

Сальваторе удивленно поднял брови, Джоконда смутилась, Аннунциата едва удерживалась, чтобы не расхохотаться.

Сицио Скарфи отодвинул стул и, перецеловав дочерей, вышел из комнаты.

– Не понимаю, что это с папой последнее время, – с гримасой заметила Аннунциата, присаживаясь на ручку кресла, в котором сидел брат. – Если папа будет сердитый, а Сальваторе – противный, то мы всех знакомых растеряем.

– Благодарю за комплимент, – отозвался Сальваторе, допивая свой коньяк. – По счастью, чужие сестры держатся иного мнения. Осторожнее! Ты перевернешь меня!

Решено было, что на этот день Риккардо остается на попечении Джоконды, но пока она кончала свои дела по хозяйству и одевалась, он прошел в комнату Сальваторе.

– Как чувствуешь себя? – спросил его купец. – Должно быть, это таки был гашиш – то, что ты курил. На непривычного человека он действует сильнейшим образом. Ты шатался как пьяный, когда мы вышли. Да, эта Мабрука – танцовщица неплохая. Есть в ней что-то особенное. Я не охотник до туземных танцев, вот хороший балет хоть каждый день готов смотреть. А знаешь, когда я старался привести тебя в чувство, она подошла к нам и заговорила со мной.

– Неужели?

– Да, задала мне кучу глупейших вопросов. Говорит по-французски. Любопытно – почему она закрывает лицо? Что она не первой молодости – это заметно. Должно быть, и некрасивая к тому же. Виданное ли дело – плясать с закрытым лицом. А сложена на диво. И какие у нее драгоценности! Я заметил в одном из ее браслетов изумруд величиной в орех. Она не уроженка Туниса, судя по ее говору. Али Хабиб сказал мне, что она богата, – надо думать, имеется богатый любовник.

Джоконда предложила Риккардо показать ему рынки, лавки, которые тесно, как пчелиные ячейки в сотах, поместились в самом центре квартала Медина. Риккардо рад был случаю поговорить со своей молчаливой кузиной. В этой сдержанной девушке было что-то, ему непонятное. По временам, когда она не следила за собой, на лице ее появлялось строгое и задумчивое выражение, которое не только возбуждало его любопытство но и, неизвестно почему, заставляло в душе его шевелиться рыцарские чувства.

В конце Церковной улицы, под сводами тюрьмы, Джоконда остановилась.

– Ты ничего не имеешь против того, чтобы мы зашли сюда на минуточку? – спросила она. – Я не могу пройти мимо, не давши чего-нибудь этим несчастным.

– Каким несчастным?

– Арестованным. – Она вынула кошелек и подошла к старой негритянке, с полной корзиной плоских булок сидевшей у пестро раскрашенной колонны.

Джоконда выбрала две булки, расплатилась и, кивнув двум неопрятным часовым, мирно беседовавшим, перешагнула порог.

Большая камера, расположенная фута на три ниже уровня улицы, была переполнена арабами, – всё несчастными жалкими существами, оборванными и грязными. Двое-трое болтали и смеялись, несколько душ играло в карты. Остальные молча сидели на земляном полу, подтянув колени к подбородку и уставившись глазами в противоположную стену. Но как только показались чужеземцы, население камеры опрометью хлынуло к решетке, десятки рук замелькали в воздухе, хором заскулили молящие голоса.

Изголодавшиеся лица, уродливые, искаженные, прижались к железным прутьям.

– Неужели же весь этот люд питается случайными подачками? – спросил Риккардо.

– На деле – да. Кормить должны родные.

– А у кого нет родных?

– Помоги им Боже, беднягам! Впрочем, магометане сострадательны. Не думаю, чтобы им грозила голодная смерть.

Она быстро отламывала от булки и всовывала в протянутые руки небольшие куски.

Лишь немногие из арестованных не двинулись с места, апатично или равнодушно взирая на происходившее. Но вдруг раздался громкий вопль: кусок булки упал на пол, и три араба бешено сцепились – каждый хотел заполучить лакомый кусок.

Джоконда смотрела на эту сцену полными слез глазами. Риккардо не выдержал: он собрал у себя по карманам всю мелочь, бросил ее на земляной пол, и сам кинулся к дверям, чтобы не быть свидетелем дикой, звероподобной свалки из-за монет.

У выхода Джоконда приостановилась.

– Нам не выйти сейчас, кто-то проезжает мимо, – объяснила она.

От Большой мечети вниз по улице спускался экипаж, сопровождаемый густой толпой арабов.

– Бей, должно быть, – сказала Джоконда. – Постарайся хорошенько рассмотреть его, Риккардо.

Экипаж медленно приближался к ним. В нем сидел пожилой араб в белом, вышитом золотом тюрбане и бурнусе из серого кашемира. На козлах восседал негр в ливрее.

Сицилиец вздрогнул. Разумеется, сомнения быть не могло! Это его знакомый, его спутник на пароходе, Конраден!

Риккардо инстинктивно снял шляпу и уже готов был расплыться в улыбке. Но светлые голубые глаза смотрели ему прямо в лицо холодно и чуть дерзко.

– Нет, это не бей, – обернулась к нему Джоконда, – но некто еще поважнее его… Как, ты снял шляпу? Не можешь же ты знать его?..

– Я готов присягнуть, что это тот самый мужчина, с которым я ехал сюда на пароходе. Раз он так неучтив, что не желает узнавать меня, то мне ни капли не интересно, кто он такой.

– О, ты ошибаешься! – расхохоталась Джоконда. – Ведь это Си-Измаил, Си-Измаил бен-Алуи. Он плавает только на собственной яхте. Он страшно богат. Твой знакомый, верно, похож на него.

– Кто же этот Си-Измаил?

– Наверное, никто не знает. Там где-то, в алжирской Сахаре, его считают святым, а святость, говорят, перешла к нему по наследству. Но он много времени проводит здесь, и французское Правительство очень предупредительно в отношении него. Говорят, по матери он англичанин или что-то в этом роде. Он друг бея. Но откуда у него деньги – никто не знает. Бею и самому, говорит папа, не хватает того, что ему отпускают французы.

– Что же он – министр при бее?

– Нет, он должности никакой не занимает, но утверждают, будто во всем, что делается, видна его рука. Бея давно низложили бы, если бы не он. Одни полагают, что ему платит Англия, другие – что его услугами пользуется Германия. Но все это похоже на пустую болтовню.

Риккардо был поражен. Он не сомневался, что тут не было ошибки с его стороны. Он узнал бы эти светлые голубые глаза, где бы ни встретил; других таких глаз, с точно таким выражением, быть не могло. Но Джоконде он ничего не сказал.

Между тем они миновали длинную колоннаду Большой мечети. Отсюда начинались базары. Риккардо не сразу схватил общий ансамбль. Ему вспомнились грезы его детства, фантастические картины, которые рисовало его воображение, когда он увлекался приключениями Гарун аль-Рашида. Действительность далеко опередила фантазию.

В узких проходах между лавками свет был затенен навесами, но местами солнечные лучи, прорываясь, давали ослепительно-яркие пятна. Только эти пятна да пестрые красно-зеленые колонны, будто неожиданно, как попугаи в монастырь, сюда затесавшиеся, нарушали общий тускло-золотой колорит. Казалось, что все здесь согрето и пронизано солнцем. По обе стороны шли низкие лавки, а между ними взад и вперед двигалась толпа арабов в желтых туфлях, негров, берберов и евреев. Вавилонское столпотворение языков, жужжанье, как подле улья летом. Нелюбопытные глаза провожали юношу и девушку, выходцев из иного мира.

– Это улица благовоний, – объяснила Джоконда, – самая аристократическая часть базара. Торговцы благовониями – по происхождению арабы или мавры, народ чванный. Говорят, будто многие еще хранят ключи от своих замков в Кордове и в Гренаде. Иные из них так богаты, что деньги им ни к чему. Но они продолжают являться сюда, я думаю, по привычке, или потому, что это проделывали их отцы.

Лавки были маленькие, с одним единственным прилавком, заставленным бутылочками из цветного стекла, иногда с позолотой. Пучки длинных свечей и стройные фиалы с благовониями были подмешены к потолку, а кувшины с маслами и эссенциями расставлены на полках по бокам. За прилавками сидели, развалившись и лениво беседуя с приятелями или с покупателями, хозяева, бледнолицые арабы, одетые в дорогие, нежных оттенков ткани, – эстетические продавцы эстетических товаров.

Джоконда остановилась у одной из лавок.

– Я познакомлю тебя, – шепнула она. – Махомед Энифар, старый друг папы.

Из-за прилавка им поклонился, улыбаясь, пожилой араб.

– Друзья мадемуазель – мои друзья, – сказал он, движением руки приглашая их сесть.

Он осведомился о здоровье Сицио Скарфи, выразил надежду, что Тунис понравится Риккардо, и удивился, узнав, что последний еще не побывал в садах Бельведера. Минутку спустя перед ними уже стояли две чашки крепкого сладкого кофе.

– Разрешите, мадемуазель!

Махомед Энифар достал один из стройных фиалов, и одна-две-три драгоценные капли упали в чашку. Месье только что приехал из Сицилии? Надолго ли? Побывал ли он уже в казино? Затем Махомед Энифар просил разрешения надушить носовой платок мадемуазель. Джоконда, смеясь, согласилась. Согласился и Риккардо. Им предоставлено было выбрать запах: амбра, жасмин, розовое масло, мускус, мастиковое дерево, розмарин, герань, камфарное дерево, эссенция бея – весь арсенал восточных благовоний был к их услугам. Продавец прикасался к их ладоням стеклянными пробками, и в воздухе носились странно-пряные ароматы.

Допив свой надушенный кофе, Джоконда поблагодарила, и они церемонно откланялись. Хозяин мягко сказал Джоконде несколько слов по-арабски, но девушка, смеясь, покачала головой.

Они отправились дальше. Миновали лавки с пышно-цветными восточными тканями и дешевыми манчестерскими; миновали лавки чеботарей, самые веселые, благодаря вывешенным длинными рядами желто-лимонного и красного цвета туфлям, с ненужными каблуками, моментально отрывающимися; дальше шел ряд портных, шумливых спреев, которые сидели поджав под себя ноги, как сидят портные всех стран и всех народов, шили веселые джебас и вышитые куртки и назойливо зазывали к себе покупателей. Джоконда и ее спутник обрадовались, очутившись затем в тихом ряду продавцов шелка, где в полумраке красиво переливались чудные шелка; пройдя мимо богатых и нарядных лавок с коврами, они попали к ткачам, работавшим на своих ручных станках, потом к шорникам, которые сидели, окруженные вышитыми седлами и уздечками, низко надвинув на глаза огромные соломенные шляпы, которые должны были защищать от солнца их глаза наездников пустыни. Ремесленники не отрывались от работы, не поднимали глаз. Джоконда и Риккардо полюбовались желтыми и красными, вышитыми красным и зеленым с серебром сумками и мешочками для зеркал, которые бедуинские женщины прячут у себя на груди. Женщин почти совсем не было видно; изредка попадались покупательницы, еврейки и уроженки острова Мальты, или проходил мимо жалкий узел – тщедушная и старая служанка, закутанная в порыжелый черный хаик, так что видны были лишь живые старые глаза да кусочек пергаментной щеки.

– Я так рада, что тебе нравится, – говорила Джоконда. – Видишь ли, все мы давно присмотрелись, но я держусь того мнения, что наша часть города удивительно красива…

Строгое и задумчивое выражение в данную минуту исчезло с ее лица, и щеки горели от удовольствия.

ГЛАВА V

– Письмо тебе, Риккардо, – крикнула Аннунциата, подойдя к двери комнаты кузена и просовывая под дверь конверт.

Он соскочил с кровати и поднял письмо. Письмо было городское. Он прочел:

«Милый синьор Бастиньяни! Надеюсь, что вы не откажетесь отобедать у меня сегодня и возобновить таким образом знакомство, завязанное нами на «Авроре» на прошлой неделе. Обедать будем запросто, часов около семи, так что вы могли бы придти прямо из конторы вашего дяди.

Шарль Конраден».

– Это тот человек, за которого ты принял Си-Измаила? – спросила Джоконда, когда он за завтраком показал ей письмо.

– Вы говорите о Си-Измаиле? – выглянул из-за своей газеты ее отец.

– Риккардо познакомился на «Авроре» с мужчиной, очень похожим на него.

Сицио проворчал что-то и снова углубился в газету.

Улица Каира была тихая улица, примыкающая к авеню Моряков. На ней лежала печать благоденствия; первые этажи некоторых домов занимали конторы юристов и пароходные; остальные дома представляли собой комфортабельные особняки из солидного белого камня. № 3-й ничем не отличался от соседей: те же зеленые жалюзи, безукоризненно белые стены и высокий электрический фонарь у самых дверей. Он имел вид самодовольный, как все здесь, в этом французском квартале, как бы говорившее: «Смотрите, как мы управляем на Востоке! Как выполняем свою миссию – насаждать в Африке прогресс!»

Риккардо провели наверх, где навстречу ему вышел сам хозяин, с протянутой рукой и улыбкой на устах. Риккардо сразу окончательно уверился в том, что он не ошибся, что Си-Измаил и Конраден – одно и то же лицо. Но он решил притвориться непонимающим.

Они прошли в комнату, очень скромно обставленную. Письменный стол, с разложенными на нем бумагами и документами, большой книжный шкаф и на стенах арабские музыкальные инструменты и оружие. Трудно было судить по этому о вкусах человека, который жил здесь и работал.

Картин было мало, все больше акварельные этюды, единственные цветные пятна в комнате.

Увидав, что гость его рассматривает их, Конраден пояснил, что они принадлежат кисти славного Баре, у которого он приобрел их за бесценок, еще в те времена, когда художник был никому неизвестен и вел жалкую борьбу за существование в Париже. С тех пор он прославился на всю Европу, – прославился только благодаря тому, что знаменитой французской актрисе понравилась афиша, которую он нарисовал для нее.

Риккардо слушал. Хотя в искусстве он понимал мало, но Конраден рассказывал так, что невольно заинтересовывал. Глядя на него, сицилиец думал о том, что человек этот, какой бы он ни был национальности и несмотря на пожилой возраст, должен быть опасен для женщин. В нем была какая-то сила, которая неудержимо влекла к нему.

– Понравился вам Тунис? – спросил он Риккардо, когда убрали суп.

– Я еще не разобрался; тут так много разных Тунисов – французский и наш итальянский, еврейский и арабский, и ни один не похож на другой.

– А… а… Ваш дядя, кажется, живет в арабском квартале? Это странно, потому что сицилийцы склонны держаться все вместе.

– Дядя почти не поддерживает отношений со здешними сицилийцами. Да и тишина квартала Медина ему по душе.

Конраден налил себе стакан минеральной воды и наполнил стакан своего гостя шампанским.

– Тишина – великое дело… когда нервы не в порядке.

– А тихо там удивительно – совсем мертвый квартал по сравнению с шумными городами Сицилии, где ночи напролет звучит мандолина, раздаются пенье и смех.

Конраден улыбнулся.

– Вы говорите, что есть несколько Тунисов, – начал он, немного погодя. – Это не так: Тунис один – Тунис ислама. Многообразие, о котором вы говорите, – явление временное, продукт переходного периода.

– Однако прогресс неизбежно должен был коснуться этой страны, – возразил Риккардо. – Вопрос заключался лишь в том, кто сделает первый шаг.

– Прогресс? – улыбнулся Конраден. – Разные могут быть точки зрения. Люди Запада изобретают электрические трамваи, усовершенствованные системы канализации, вводят городские советы. Они изучают законы природы, усердно и тщательно, как изучают муравьи клочок земли, на котором живут, – у них нет ни воображения, ни преклонения перед природой. А результат? Чего достигают они? «Теперь можно гораздо быстрее перебрасываться с места на место и выполнять в один день то, на что раньше требовались дни», – говорят на Западе. А люди Востока возражают: «Не все ли равно – сегодня или завтра? Количество работы увеличивается вдвое, если ее можно делать вдвое быстрее!» Канализация… конечно, здесь бывают эпидемии, которые уносят менее стойких, но зато здесь не знают, что такое неврастения, ипохондрия, вырождение – детища современной жизни.

– Однако политически, – возразил Риккардо, – на Востоке веками царил деспотизм.

Конраден рассмеялся.

– А что вы скажете о Японии?

– Япония пробуждается.

– Ближний Восток пробуждается тоже. Взгляните на Турцию, на Персию, вспомните молодой Египет. Но важно, чтобы импульс исходил изнутри, не извне. Ни один народ не может сохранить свою жизнеспособность, раз он подчинен другому народу.

Риккардо слушал.

– А восточная женщина! – воскликнул он вдруг. – Вот область, где деспотизм царит вовсю.

Лицо хозяина омрачилось на мгновение, затем он снова заговорил мягким тоном:

– Что ж, женщины здесь счастливы по-своему. Все женщины – и западные, и восточные – живут главным образом сердцем. Если женщине суждено быть борцом – образование необходимо. В противном случае оно развращает. Мы многое ставим выше интеллектуального развития. Спросите любого мальчика-араба – презирает ли он свою мать…

Он говорил, заметно волнуясь, и от внимания Риккардо не ускользнуло, что он стал употреблять местоимение «мы», говоря от имени людей Востока. Но фанатический огонь угас в нем так же быстро, как вспыхнул. Си-Измаил снова превратился в прежнего Конрадена.

– А ваши родные? – переменил он вдруг разговор. – Здоровы? – Он долил стакан юноши.

– Да, благодарю вас.

– Вы довольны своей работой?

– Не совсем освоился еще.

– Я слыхал, что дело вашего дяди разрастается. По-видимому, процветает.

Конраден задумался.

– У него трое детей, говорите вы?

– Да, две дочери и сын.

– Да, сын… К нему, вероятно, перейдет заведывание делом?

Риккардо допил свое шампанское.

– Не знаю. – Он все еще был настороже. – Странно, что дяде понадобилась помощь племянника, простите нескромное замечание.

Риккардо промолчал.

– Во всяком случае, искренне желаю вам успеха: дочери синьора Скарфи, говорят, хороши собой.

– Да, – подтвердил Риккардо, не скрывая своего энтузиазма.

– Синьора, ваша тетя, была очень красива. Я, помню, видывал ее в мое первое пребывание в Тунисе. Мадам Тресали, та, что продала Тунис французам, еще слыла красавицей тогда, и соперничать с ней могла лишь ваша тетка, совсем еще юная. Вы похожи на нее.

– Мне часто повторяла это мать.

– Быть может, позже вас свяжут с семьей дяди более тесные узы.

– Не слышно, чтобы проектировался такой союз, – с откровенностью сицилийца ответил Риккардо. – Да я и не собираюсь жениться. Я еще молод.

– Да, вы молоды.

– Кстати, – вспомнил Риккардо, – я ходил смотреть танцовщицу, о которой вы мне говорили.

– И что же?

– Откровенно говоря, воспоминания у меня остались самые смутные. Я накурился… гашишу, должно быть, а так как я не привык курить, то действие получилось неожиданное. Кузен, с помощью одного араба, доставил меня домой. – Он весело рассмеялся. – А все-таки я нашел, что Мабрука изумительна.

– Откуда вы узнали ее имя?

– Не помню. Кажется, его выкрикивала публика. Мне все представлялось как в тумане.

– Мабрука – имя довольно распространенное. Оно значит «счастливая». Мабрука пользуется громкой известностью среди арабов, но иностранцам редко удается видеть ее.

– Почему она не открывает лица? – быстро спросил Риккардо.

– Нарочитый прием, должно быть, для возбуждения любопытства. – Он слегка прищурил голубые глаза. – Вы не говорили с ней?

– Нет, кузен говорил.

– Он поклонник туземных танцев?

– Напротив, не любит их, – улыбнулся Риккардо. – Он пошел лишь для того, чтобы проводить меня.

– Вы должны как-нибудь познакомить меня с ним. И с кузинами вашими я рад был бы познакомиться. Я столько раз беседовал с их матерью.

– Я рад буду при случае познакомить вас. Я уже рассказывал о вас. Я даже принял за вас вчера одно лицо и указал на него кузине Джоконде, но она объяснила мне, что это Си-Измаил бен-Алуи. Он удивительно похож на вас.

– Да, меня часто принимают за Си-Измаила, даже арабы, – не смущаясь, отвечал Конраден, – бывают такие сходства. Мне рассказывал как-то некий видный итальянский политический деятель, что у него был двойник, скромный человек, которого не раз в разгар популярности моего приятеля провожала восторженная толпа. Сходство оказалось для бедняги роковым: его закололи в Марселе, говорят, закололи по ошибке, так как мой приятель навлек на себя гнев мафии.

– Опять мафия! – воскликнул Риккардо.

– Как это вы, сицилиец, да еще родом из Джирдженти, – и не член мафии!

Шампанское оказало свое действие на Риккардо. У себя на родине он не решился бы обсуждать этот вопрос с человеком, которому не доверял бы безусловно. Но здесь, в Тунисе, в беседе не то с арабом, смахивающим на француза, не то с французом, смахивающим на араба, он не считал нужным ставить препоны своему красноречию. Как многие из сицилийцев молодого поколения, он стоял за уничтожение мафии. Но, против ожидания, хозяин его стал на защиту этой организации и обнаружил удивительное знакомство с предметом. Он доказывал, что такие тайные общества – логическое следствие плохого управления в прошлом и в настоящем, что это здоровое явление в больном государственном организме.

В самый разгар спора Риккардо вдруг спохватился, что уже поздно. Он простился с хозяином.

ГЛАВА VI

Дверь захлопнулась за ним.

Он постоял немного, глядя на опустевшую улицу. В этот поздний час те из праздношатающихся, которые не сидели в кафе или в казино, прогуливались по авеню или направлялись к темному кварталу, населенному женщинами разных национальностей, но одной профессии.

Риккардо глубоко вдохнул свежий воздух. Шампанское огнем зажгло ему кровь, а беседа вызвала усиленную работу мозга. С дерзкой самонадеянностью юности, он чувствовал, что все пути ему открыты, что нет и не может быть для него ничего недосягаемого.

Стук экипажа, поднимавшегося вверх по улице, нарушил тишину. Когда экипаж подъехал ближе, Риккардо заметил, что кучер – туземец. Экипаж остановился; кучер в тюрбане, в широчайших белых шароварах и туфлях на босу ногу спустился с козел и распахнул дверцы кареты. Риккардо показался забавным контраст между этой библейской фигурой и современным экипажем.

Из кареты вышла женщина, закутанная в длинный белый хаик, со спущенной на лицо черной шелковой вышитой шалью. При каждом ее движении слышен был звон серебряных запястьев у нее на ногах, тех обручей, от которых городские женщины начинают мало-помалу отвыкать.

Риккардо отступил в тень.

В походке женщины не было и следа той робости и неуверенности, какими отличается походка арабских женщин, насколько он мог судить по встреченным на базаре фигурам под покрывалом. Эта шла, легко раскачивая бедра, все движения ее были свободны.

Очевидно, карета остановилась, не доезжая до места назначения, потому что женщина внимательно оглядывала все двери. Наконец, она постучала у дверей дома № 3. При свете электрического фонаря Риккардо видел, как отворил дверь знакомый слуга. Раздался голос женщины, низкое контральто с совсем детскими интонациями. Говорила она по-арабски. Слуга отвечал торопливо. Она задала несколько вопросов, затем протянула небольшой пакет. Слуга взял пакет, пробормотал что-то и запер дверь. Женщина направилась к каретке, которая остановилась в нескольких шагах.

«Вот оно, приключение!» – подумал Риккардо и выступил из тени.

– Не могу ли я помочь вам, мадам?

Она вздрогнула и посмотрела на него через вуаль. В первую минуту Риккардо подумал, что она сейчас вскрикнет или позовет кучера. Но она молчала. Он чувствовал, что она рассматривает его из-за своей вуали. Он готов был поклясться, что она молода и гибка; рука, которой она оперлась на руку кучера, выходя из каретки, была рукой молодой женщины, хотя пальцы и были окрашены охрой до второго сустава.

– Вам, очевидно, неизвестно, месье, что французская администрация карает тех, кто затрагивает на улице тунисских дам?

Наконец-то она заговорила, заговорила по-французски, слегка картавя, с каким-то своеобразно-мягким акцентом.

– Мадам, я чужестранец. Прошу прощения. И повиновался невольному импульсу, мне показалось, что вы в затруднении, – объяснил он.

– Боюсь, что из здешних женщин немногие оценили бы вашу заботливость, мсье.

Она отвернулась и направилась к поджидавшей ее карете. Он с сожалением провожал ее глазами.

Она подошла к экипажу; араб-кучер распахнул дверцы и, когда она села, взлез на козлы. Карета начала спускаться вниз по улице. Но, проехав немного, остановилась. Кучер слез с козел и стал взбираться обратно вверх по улице. Поравнявшись с юношей, он обратился к нему по-арабски. Риккардо пожал плечами. Тогда кучер схватил его за руку, и Риккардо понял, что его приглашают подойти к карете. Не родился еще тот сицилиец, что стал бы, из осторожности или других соображений, колебаться, раз дело шло об авантюре, в которой была замешана женщина. Риккардо подошел к карете.

– Войдите, месье!

Дверца захлопнулась за ним. Экипаж затрясся по мостовой, путь отступления даже и при желании был отрезан.

Занавески в окнах были спущены, и в полумраке экипажа Риккардо видел против себя неподвижную белую фигуру, откинувшуюся в угол. Запах жасмина носился в воздухе. У Риккардо начинала кружиться голова. Недаром он был южанин. Чувства его остро реагировали на всякий запах, а в этом запахе было что-то предательски-женственное. У него учащенно забился пульс.

Молчание начинало раздражать его. Обманчивое безгласие Востока, соблазн голых белых стен, обаяние тайны и сокровенного – все это, казалось ему, воплотилось в этой женщине, одежд которой он касался коленами. Он нагнулся вперед, поискал и нашел теплую ручку с упоительной ладонью, пахнувшей жасмином. Он поднес ее к губам, поцеловал раз-другой, осыпал ее поцелуями. Рука сделала попытку вырваться, а затем пассивно подчинилась. Женщина слегка рассмеялась.

– Откинь покрывало, дорогая! Откинь покрывало! – Нетерпеливая рука схватила край ее хаика.

Она оттолкнула кощунственную руку.

– Не касайтесь меня, месье. Или я прикажу кучеру остановиться и предложу вам выйти. Вы будете моим гостем, пока будете повиноваться. Выбирайте: вы или останетесь здесь, давши мне слово, что будете считаться с моими желаниями, или вы садитесь подле собора, к которому мы подъезжаем.

Он подумал.

– Даю вам слово.

– О, мальчик дуется! – протянула она. – А только что предлагал мне свои услуги!

– Вы отказались, мадам.

– Отказалась пока, мой друг. Мне скучно, я устала. Я только что покончила с очень важным и очень скучным делом. Мне хочется развлечься, хочется забыть.

Голос изменил ей.

– Когда я встретила вас сейчас на улице, лицо ваше показалось мне знакомым. Оно не из тех, что быстро забываются. Уродливые лица стараешься забыть как можно скорей, а все красивое долго живет в памяти.

– Где вы видели меня?

– Не помню, да это и неважно. Да, вы красивы! Женщины, верно, без ума от вас? Нет, нет, месье, не приближайтесь. Расскажите мне о ваших любовных приключениях, дорогой. Будьте как можно точнее или приукрашивайте действительность – как хотите, лишь бы было забавно. – В голосе ее слышалась капризная нотка, как у ребенка, который просит, чтобы ему рассказали сказку.

– Рассказывать нечего, – возразил он, – я не любил еще ни разу.

– Но в вас были влюблены, наверное? – весело настаивала она.

– Ну конечно! – Вопрос удивил его.

– А! – смеясь, воскликнула она. – Вы итальянец, должно быть?

– Сицилиец, мадам!

– Ах! Сицилиец – и утверждаете будто никогда еще не любили! Ну, если в любовных делах память у вас плоха, расскажите о чем-нибудь другом.

– Мадам, вы требуете от меня, сами ничего не давая взамен.

– И дружба наша, и ночь еще только начинаются. Позже… почем знать? – холодно ответила она. – А пока… Если вы предпочитаете…

– Я дал слово, мадам.

– Ну и ведите себя паинькой. Вы в Тунисе проездом?

– Я беден и приехал в Тунис работать, – с оттенком горечи ответил он.

– И у вас нет здесь друзей?

– Здесь живет мой дядя с семьей.

– А-а!.. Расскажите мне о них, – попросила она.

Он в нескольких словах описал ей своих родственников.

– Этот Саль-ва-то-ри – что за имя! – он, значит, не очень умен?

– Я этого не сказал. Просто вкусы у нас с ним разные.

– О, таких, как он, много… В каждом большом городе… я знаю…

– Вы путешествовали?

– Немного. Сальваторе Скарфи… имя звучит знакомо, как знакомо ваше лицо. А что вы делаете в вашей конторе?

– Это экспортная контора: мы вывозим финики и разные другие штуки. Но это ведь неинтересно.

– Ах, я придумала! Вот ваша история: вы приезжаете в Тунис и женитесь на красавице кузине, глупый Сальваторе получает немного денег, а вы становитесь во главе дела и очень-очень богатеете! Так!

Он рассмеялся.

– Совсем как в сказке!

– А разве вы не думаете, что дядя скорее предпочтет передать дело вам, чем этому Саль-ва-то-ри?

Ему это уже приходило в голову.

– Возможно, – ответил он, не столько ей, сколько самому себе.

Она захлопала в ладоши, отчего зазвенели браслеты.

– Вот сказка и превратится в действительность! А кроме семьи дяди, у вас нет друзей в Тунисе?

– Есть один знакомый, с которым я вместе ехал на пароходе – Конраден.

– Конраден! – повторила она.

– Да… это вы к нему заходили только что, мадам.

– А!.. – вырвалось у нее восклицание, но она ничего не сказала.

Наступило молчание. В просветы между занавесками видна была лента дороги, освещенной луной, да темные силуэты камедных деревьев. Фонари давно прекратились. Экипаж подпрыгивал на камнях; хрустел щебень. Риккардо понял, что они выехали за город. Монотонно стучали колеса. Сонливость начинала овладевать им, словно пары гашиша еще давали себя знать или запах жасмина действовал.

– Куда мы едем? – спросил он.

– В город мертвых, – отвечала она. – Я провожу там иногда ночи, когда мне хочется быть одной.

– А сегодня?

– Сегодня вы будете со мной.

Он промолчал.

Что это за город мертвых? Он не понял, что она хотела сказать, но не стал расспрашивать. Темными пятнами мелькали камедные деревья, иногда показывалась освещенная луною белая крыша – дом, молчаливый и сонный. Прошло около часа. Ритмично стучали копыта лошадей по ровно укатанной дороге, и это напоминало рефрен в песне. Миновали деревню, безмолвную, как кладбище. Женщина отдернула красную занавеску.

– Погодите, – сказала она.

Он догадался, куда они едут: она везла его в Карфаген. Мягкий рокот волн уже покрывал стук колес.

Экипаж остановился. Риккардо помог своей спутнице выйти. Звякнули, как кандалы, серебряные обручи.

Темная шелковая вуаль закрывала лицо женщины, хаик скрадывал очертания фигуры. Экипаж остановился у заброшенной цистерны. Перед ними, отделенное от них лишь полями ячменя, лежало море. Оба молчали. Араб, выполнявший обязанности кучера, занялся распряганием лошадей, а Риккардо оглянулся кругом. Карфаген, мертвый город, Карфаген, где был запахан пепел Дидоны и прах трех цивилизаций!

С тех пор миновало уже много тысяч лун и много тысяч звездных ночей, а здесь все пашут, засевают, снимают урожай.

Молодой ячмень волновался, когда бродяга-ветерок с моря касался его зеленых колосьев. И было это как вздох: ведь недаром говорит легенда, что мертвые вздыхают подчас, когда снятся им сны о любви и когда полная луна освещает их плодоносящее ложе. Их прах питает те асфодели, которые срывает весной юная бедуинка, стерегущая ослят своего отца. И кувшин, который она несет на голове, сделан тоже из глины мертвого города.

Риккардо смутно припоминал описание событий, которое читал, когда учился в школе в Палермо, в большом желтом доме, стоявшем посреди лимонного сада. Слово «Карфаген» было тогда для него пустым звуком, но, рассеянно переводя взгляд с книги на море и на возвышавшуюся на берегу, всю синюю, скалу Пеллегрино, он думал о суровых карфагенянах, которые держались на ней три лета и три зимы, время трех посевов и трех жатв.

На небе победоносно поднималась золотая как мед луна. Чары мертвого города и молодых исходов поднимали в душе его бурю; судьба далекой Дидоны таинственно сплеталась с его судьбой.

Он нагнулся, сорвал зеленый колос и прижал его к щеке. Колос был прохладный, влажный от росы – трудового пота жаждущей земли.

– Слушайте, – шепнула его спутница.

Он прислушался: вздыхало море, тысячами граней преломляя лучи луны. Где-то далеко-далеко лаяла собака, одинокий страж бедной бедуинской палатки; шелковисто шуршал ячмень. Потом донесся звук африканского барабана, глухой, как биение сердца, меланхоличный, равномерный. Кто-то пел в лагере бедуинов, на самом берегу – в простой, но трудноуловимой мелодии была неизъяснимая усталость, будто жалоба на то, что обманули и жизнь, и любовь, и смерть…

– Это песня пустыни, – сказала женщина. – Я часто слыхала ее ребенком. Эти бедуины пришли, может быть, от предгорий Зибана.

Песня замерла. Только билось о берег море.

Сделав Риккардо знак, женщина свернула на узкую тропинку между всходами ячменя. Несмотря на широкие шаровары, на тяжелый хаик, на серебряные кольца на ногах, она шла упругой, танцующей походкой; она вдруг повеселела, будто претерпела какое-то превращение, вырвавшись из душной атмосферы маленькой каретки.

Риккардо пошел вслед за ней. Араб не отставал от них. Он нес в руках большую корзину. Мягко ложилась под ногами трава; пахло тимьяном, мятой, майораном. В одном месте высохшие асфодели – они отцвели уже месяца два назад – выстроились, как скелеты, по гребню холма; а у подножья его луна отыскала кусок невспаханной земли, на котором пышно разросся златоцвет.

Было в воздухе, во всем окружающем, что-то, что поднимало настроение, заставляло сердце биться быстрее.

Они вышли на широкую дорогу. Она остановилась и подождала, пока он поравнялся с ней.

– Вы не устали, мадам?

– Я – и устала! – Она засмеялась.

– Я думал, что арабские леди совсем не ходят пешком.

– Я ведь незнатного происхождения. У меня нет ни отца, ни братьев. Женщины, подобные мне, не имеют национальности.

– Женщины, подобные вам?

– Я – танцовщица. Танцовщицей была и моя мать. Ей не было пятнадцати лет, когда я родилась. Я не знаю, кто мой отец, руми, быть может, кожа у меня очень белая. Я была совсем маленькой, когда рассталась с матерью.

Они молча шли дальше. Наконец она спросила:

– Вам не нравится мой город? – Она указала влево. – Видите эти горбы, поросшие травой? Говорят, это римские цистерны. Они служат теперь приютом бедуинам и пастухам. А там, – она обернулась в другую сторону, – нашли глубокие, как колодцы, склепы, высеченные в скале. И в них много удивительных вещей. Как странно, что люди жили давно-давно, умерли, исчезли… Зачем жили? За что умерли? Они поклонялись идолам. Говорят, монахи собрали много таких идолов там, у себя наверху… Мне рассказывал один ученый араб, да я перезабыла. Не будет об этом… я недостаточно учена для таких разговоров.

ГЛАВА VII

Колючих смокв здесь было так же много, как в Сицилии; местами выделялись, освещенные луной, пиленые колонны агав. Они были накануне цветения и смерти: агава умирает, как только ее белые цисты развернут свои лепестки. Поля ячменя остались позади. Кое-где выступал на фоне светлого неба четкий силуэт гурби, а вдали виднелись напоминавшие пчелиные ульи палатки лагеря бедуинов, откуда перед тем доносилась песня пустыни; верблюды и мулы стояли и лежали подле них. В расстоянии мили, на возвышении, расположился плоский городок Сидибу-Саид, – при лунном освещении его белые крыши и купола принимали оттенок слоновой кости.

Множество запахов носилось кругом. Аромат жасмина, отделявшийся от спутницы Риккардо, смешивался с другими – с изначальным соленым дыханием моря и с запахом сырой земли. И сама она, думал Риккардо, часть души этого мертвого города и этой полной луны.

Они пересекли поле, оставленное под паром, спустились по откосу, и Риккардо увидел впереди, в ложбине, развалины большого здания или группы зданий: колонны, камни, глыбы, побелевшие, мертвые и безмолвные. Один-два монолита и не сколько глыб размещены были с некоторой планомерностью. Ученый сумел бы расшифровать их, но Риккардо видел лишь нагромождение белых камней, словно шаловливый ребенок или Бог уронил вниз свои кирпичики, да и забыл о них.

Женщина легко и ловко, как кошка, пробиралась между обломками камней и упавшими колоннами; она чуть отодвигала вуаль, чтобы видно было под ноги; браслеты у нее на ногах звенели. Идти было нелегко; Риккардо спотыкался на каждом шагу. Светло было почти как днем, но тени ложились такие густые, что за каждой мерещилась пропасть.

Множество цветов росло в расщелинах и в пожелтевшей траве. Златоцветы, которых выдавал пряный запах, пурпурная, синяя и белая вика, чеснок, высокие высохшие асфодели и много других, все – обкраденные колдуньей-луной, отнявшей у них краски.

Спутница Риккардо остановилась, наконец, перед полукруглым входом, не то в пещеру, не то в подвал. Это была сводчатая комната, над которой сохранилась еще крыша; небольшой холм защищал ее от сирокко. Отсюда открывался вид на все развалины, на поля по ту сторону их и на белоснежный собор и здания монастыря Святых отцов на самом высоком из холмов.

Риккардо глубоко передохнул. Где-то вблизи тихо заблеяла коза, должно быть заблудилась; не слышно было ответного блеяния стада. Это напомнило Риккардо Сицилию; топот ног, пригоняемых на закате в Джирдженти коз, которых тотчас принимаются доить бережливые хозяйки; отдаленный перезвон их колокольчиков, когда они, уже выдоенные, спешат в свои загоны, на склонах гор, на полпути к развалинам храмов, тех самых храмов, которые были разорены армиями карфагенян.

– О чем вы думаете? – спросила она.

– О родных краях, – ответил он.

– Для меня все места родные, – без всякого оттенка грусти сказала она.

Вкусный запах защекотал им ноздри и вернул их к настоящей минуте. Она захлопала в ладоши.

– Надеюсь, у вас хороший аппетит, mon ami! Сама я безумно хочу есть.

– Я бываю голоден часа через три после обеда, – признался Риккардо.

– Хорошо! Вы молоды. – Она рассмеялась. – Прекрасно! – воскликнула она вдруг. – Я и забыла! У нас сегодня гость, в честь него надо убрать стол цветами.

Она выбежала на открытое место и стала срывать цветы.

– Рвите, рвите! – весело кричала она. – Ах, эти закрылись, глупенькие! – Она протянула ему ветку вьюнка.

– Они прячут свое лицо, как вы, мадам. И златоцветы тоже.

– Златоцветы? Мы зовем их по-другому. Они приносят счастье. Вот и маки! Эти не спят. Нарвем маков.

Они нарвали по большому пучку, выбирая лишь свежие, атласные цветы, только что распустившиеся, и пренебрегая цветами слишком развернувшимися и серо-зелеными бутонами.

– Осторожно! Они пачкают, – сказала она, опускаясь на обломок колонны. – Пятна, оставленные ими, не отмываются. Так же, как кровь безвинно убитых. В Тунисе есть дом, где триста лет тому назад был убит один араб; на месте, где он упал, до сих пор видно пятно. В этом доме никто не хочет жить. Говорят, там бывают джинны.

– А вы верите в джиннов?

– Тсс!.. – Она испуганно понизила голос. – Нехорошо говорить о них в таком месте. Недели три тому назад джинна видел Си-Хамуд. Он возвращался из гостей. Только поравнялся экипаж с Джедидскими воротами, как лошади захрапели и стали. Сколько ни бил их кучер, ничто не помогало. Тогда Си-Хамуд вышел из экипажа и тут-то увидел джинна. Он вырос перед самыми лошадьми в виде большого-большого негра. Си-Хамуд – храбрый человек. Кучер чуть не умер от страха, а Си-Хамуд склонился до земли и спросил, что джинну угодно от него? Тот потребовал, чтобы Си-Хамуд оставил ночью некоторые бумаги на крыше дома. Когда Си-Хамуд поднял голову, оказалось, что джинн уже исчез. Си-Хамуд выполнил то, что требовалось. В полночь послышался шум, будто несколько человек ходило по крыше. Никто не решился выйти посмотреть, а утром выяснилось, что бумаги исчезли. Джинн унес их с собой.

– Что это были за бумаги?

– Они касались права собственности на одну мечеть, кажется. Наверное не знаю. Слыхала об этом в кофейне и на базаре.

Голос ее был для него как музыка, он хоть целый год готов был слушать его.

– Расскажите еще что-нибудь о джиннах.

– Нет, нет! Нехорошо говорить о них. Будь здесь Лалла, она много могла бы рассказать.

– Кто эта Лалла?

– Богатая негритянка. Она родом из Кэруана, а сюда приехала искать счастья. Никто так не умеет рассказывать сказки. Можно состариться, слушая ее, а покажется, будто и часу не прошло. В Тунисе никто не умеет так рассказывать о приключениях Антара и Аблы или сказки «Тысячи и одной ночи».

– А кто такие Антар и Абла?

– Любовники. Но это – длинная история. Он бросился наземь у ее ног.

– Расскажите мне о приключениях Антара.

– Нет, нет. Надо три месяца, чтобы прочесть с начала и до конца, даже если читать каждый вечер в кофейне.

– Ну, часть хотя бы…

– Нет, нет, не сейчас. – Она протянула руку и, улыбаясь, погладила его по волосам. – Как вы красивы, – шепнула она, не то со вздохом, не то смеясь.

Страсть разом вспыхнула в нем. Кровь забилась в висках.

– Отошли Сайда, – быстро попросил он, ловя ее руку и поднося ее к губам.

– Не сейчас.

– Когда же? Когда же? Дорогая моя! Вы мучаете меня…

– Вы делаете больно… руке…

Он отпустил ее руку. Ее близость в таком месте и в такой час, аромат, исходивший от нее, покрывало, скрывавшее ее, – все это привело к тому, что он желал ее так, как не желал никогда ни одной женщины.

– Сними свою вуаль! – шептал он, едва владея собой, так ему хотелось сорвать ненавистное покрывало.

– Нет… Вспомните о вашем обещании, друг мой.

Он колебался мгновение. В конце концов – она всего только туземная танцовщица…

– Не сейчас еще… – снова заговорила она, обращаясь как будто больше к себе, чем к нему. – Сохраните нашу дружбу такой, какая она есть… пока… Нам хорошо. Мы счастливы сейчас как дети. Когда сердце устало – не возлюбленному исцелить его. Исцеляют часы, подобные этому… Когда я состарюсь и танцевать буду уже не в состоянии, я буду приходить сюда каждую ночь, ища исцеления. Здесь ничто не старится: каждую весну распускаются цветы и всходит наново ячмень. И море всегда тут и ночи, как эта… Я не буду одинока… Побудем так немного… хотя бы один час.

ГЛАВА VIII

В освещенном луной пространстве показалась белая фигура – загадочно улыбающийся Сайд.

– Ужин готов, – сказала женщина. – Я покажу вам, где стряпает Сайд. Он привык к этим поздним ужинам, но гостей у нас никогда не бывает. И вы должны извинить нас, если найдете что-нибудь не по вкусу.

Она увела его к самому краю насыпи, где Сайд устроил себе кухню: еще тлели уголья в импровизированном из нескольких обломков камней очаге. Рядом дымилась медная сковородка. Сайд тут совсем преображался. Он, смеясь, отвечал своей госпоже, когда она заговорила с ним на родном языке.

– Вы ели когда-нибудь кускус? – спросила она Риккардо, возвращаясь с ним на прежнее место.

– Не имею понятия, что это такое.

– Каждый европеец считает своим долгом отведать кускуса. А каждая арабская женщина обязательно должна уметь делать его. Даже богатые собственными руками приготовляют его для своих мужей.

У входа в их импровизированную столовую горела масляная лампа. Сайд разостлал на полу циновки и из какого-то укромного местечка вытащил несколько мягких подушек. Хозяйка его отодвинула свою подушку в тень и опустилась на нее, поджавши ноги, а Риккардо, после тщетных попыток устроиться удобно в таком же положении, уселся против нее на камне. Сайд поставил на пол плоское блюдо с дымящимся, вкусно пахнувшим кушанием. Женщина наложила полную тарелку и передала ее Риккардо. Он понял, что брать надо пальцами и, не задумываясь, пустил их в ход. Она тревожно следила за ним.

– Как вы находите?

Было удивительно вкусно: напомнило Риккардо поленту, но сдобренную кайенским перцем и пряностями, приправленную сметаной и всякими хорошими вещами.

– Превосходно! – воскликнул он по-итальянски. – Ваш Сайд гений, мадам.

– Приготовляется это блюдо из зерен кускуса и из цыплят, из овощей и баранины, и плодов. Можно класть все, что угодно, по вдохновению. Кускус – это поэма. У каждого повара есть свой способ приготовления его, все равно как у каждого поэта есть свой излюбленный размер для стихов, в которых он воспевает красоту женщины. Сайд хороший повар и хороший поэт.

– Поэт? – Риккардо засмеялся.

– Уверяю вас. В самом буквальном смысле слова.

– И он женат, этот поэт?

– Он евнух, – просто ответила она.

Риккардо было любопытно – как будет она есть, не снимая покрывала. Он понятия не имел, как ловко справляются со своим покрывалом арабские женщины, которые в дороге умудряются даже переодеваться с головы до ног в тесной комнатке на спине верблюда.

Она лишь чуть-чуть отвернула край вуали. Риккардо странно чувствовал себя. Он привык за столом всегда смотреть в лицо собеседнику. А сейчас не знал – улыбается ли она или печальна, не знал даже, какие у нее глаза – сияющие или сонные. Он никогда не видал ее лица. Только голос слыхал, звонкий и с детскими интонациями.

Ела она мало, несмотря на то, что недавно уверяла, будто безумно голодна. И пила только воду, хотя гостю Сайд налил вина.

– У меня есть для вас вино получше – сказала она, – но, как хорошая хозяйка, я приберегаю его под конец.

За кускусом следовал десерт – пунцовые апельсины и сушеный инжир, и много всяких сластей, которые Риккардо добросовестно перепробовал.

– Совсем как на Рамазан, – заговорила женщина после паузы.

– Почему?

– Потому что тогда мы тоже едим ночью, а днем – постимся, как вы в свой Великий пост, и по ночам у нас карнавал, празднества. После восхода солнца никто уж не ест, не курит, не пьет. А стоило солнцу зайти – и кофейни переполняются, на улицах начинается пляс. Посмотрели бы вы на Тунис в полночь во время Рамазана! Веселья-то, веселья! Куда Парижу!.. Все на улицу высыпают, – кроме женщин, разумеется!

– А чем же женщины развлекаются?

– Нам многого не нужно: навестить подругу, поболтать за чашкой кофе, послушать рассказчиков. Богатые люди приглашают к себе музыкантов и рассказчиков; те ходят из гарема в гарем, и всё бледнеют – столько им приходится есть сладкого в каждом доме. Богатеют в это время и танцовщицы… Но вот закусили все последний раз и уснули… А за час до рассвета поднимается шум: это бегают по улицам негры, бьют в барабаны, в сковороды, стучат молотками в дверь, всех поднимают па ноги. Хозяйки спешат приготовить еду; мужчины кушают и курят. Но только поднимается солнце над городской стеной, – раздается пушечный выстрел, и мужчины отбрасывают свои папиросы, выбивают трубки, встают – пост начинается снова.

– Немного же им приходится спать!

– Они спят днем. В полдень город совсем вымирает.

– И вы поститесь?

– Ну конечно. – Она рассмеялась.

– И долго это продолжается?

– До молодого месяца. Случается, первая весть приходит из деревни; муэдзин деревенской мечети заметил молодой месяц, когда с минарета призывал на вечернюю молитву. Спешно отправляется телеграмма в Тунис. Новость распространяется. Кричат об этом с минаретов. Все вне себя от радости.

Она сделала Сайду знак, чтобы он убирал кушанья, и томным движением откинулась на подушки. Забытые маки рассыпались по полу, распространяя снотворный запах, который и туманил мозг, и волновал.

Сайд двигался бесшумно; его желтые туфли лежали у входа в пещеру. Убравши все, он вернулся и сел у входа, поджав под себя худые, бронзового цвета ноги и устремив глаза на развалины. Но женщина вдруг обратила внимание на его присутствие и повелительно сказала ему несколько слов.

Он молча поднялся, потушил угрюмо светившую лампу и исчез, будто ему приказано было загасить вместе со светильней и самого себя.

Риккардо он почему-то напомнил фламинго Аннунциаты: так же был он нем и так же несвободен.

Наступило тягостное для Риккардо молчание.

– Прочесть вам стихи? – лениво спросила, наконец, женщина.

– Если хотите.

– Какие?

– О любви, – ответил он, улыбаясь.

– Я помню одни, совсем коротенькие; их поют Гюдуинки своим возлюбленным:

la omri

la elbi

la roch

la ami

Oan inotalik.

Это значит:

Ты – моя жизнь,

Ты – мое сердце,

Ты – моя душа,

Ты – мои очи,

Умру за тебя.

Страстные, примитивные слова, исполненные всесильного желания и преданной покорности, замерли у нее на устах. Они напомнили ему ту песню пустыни, которая, под аккомпанемент туземных барабанов, в начале вечера доносилась к ним из лагеря бедуинов на берегу моря. Он чувствовал, что думала она не о нем, когда читала стихи.

Она вполголоса, нараспев повторила их, и снова водворилось молчание. С тех пор, как ушел Сайд и потух приветливый будничный огонек лампы, ночь стала полна тайны и необъяснимой угрозы. Мертвым принадлежало это место, и они, казалось, протягивали свои окоченевшие руки к живым, чтобы теплом их согреться.

Запах мака навевал истому. Чувство одинокости и тоски заползало в душу. Риккардо закрыл глаза. Хотелось ощущать присутствие другого человека, касаться его.

Молчание все больше угнетало. Давно замолкла отдаленная дробь барабанов. Слышен был лишь ропот моря, вечный плач, всхлипывание, замирание, снова рыдание, – как в жизни человеческой, бесконечный круговорот: рождение, смерть, страсть, – ненужно, суетно, упорно…

Он нагнулся вперед, опершись локтями о колени. Он ждал. Она не шевелилась…

Луна уже садилась. Тени удлинялись, сгущались. Еще несколько часов – и рассветет.

Прошло всего минут десять с тех пор, как погасла лампа, но для него это была целая вечность. Он ждал…

– Риккардо!

Он задыхался. Он не владел собой. Метнулся к ней, нагнулся…

– Ты знаешь, как меня зовут!

– Несколько дней тому назад… я слыхала… когда в первый раз видела тебя…

– Так это ты была… я знал… я знал, что это ты!

– Глупый! Ты сомневался? Араб угадал бы тотчас. Разве есть во всем Тунисе другая женщина с такой походкой? – Голос был ласкающий, обольщающий, мягкий.

– Мабрука!

– А сегодня, – продолжала она с оттенком кокетства, – я сразу узнала тебя.

Он не находил слов.

– Сердце мое! Откинь свое покрывало.

Она засмеялась, как ребенок.

– Сердце мое! Ты забудешь меня…

– Никогда.

– Забудешь, да, так должно быть. Но я хочу, чтобы ты помнил одно… если тебе будет угрожать опасность, помни, что я друг тебе…

Это прозвучало так искренне и вместе с тем так неожиданно, что Риккардо был поражен.

– Какая опасность? Что ты хочешь сказать? – Он сразу уловил за ее словами скрытый смысл.

– Хочу сказать? Нет, нет! Ничего, на мой взгляд! – Она неожиданно переменила тон. Вся насторожилась. – К чему думать об опасности! А вино, которое я берегла под конец? Мы и забыли про вино!

– Я не хочу пить! – Он чувствовал: что-то постороннее вдруг встало между ними. Он нагнулся к ней. – Откинь покрывало!

– Ты разве не слыхал, Риккардо мой, что роза осыпается, если сорвана слишком рано? Выпей вина, а там… – Она понизила голос. – Роза будет твоей, если ты сумеешь дотянуться до нее.

– Я выпью потом, – настаивал он.

– Нет, нет, – воскликнула она с деланным оживлением, – сейчас. Выпей за нашу следующую встречу. Вино это из виноградников монахов-женоненавистников – после него слаще покажутся поцелуи. Притом оно долго бродило в темноте под землей. Это любовный напиток – крепкий и сладкий, как сама любовь.

– Если так, – я выпью, дай сюда, – уступил он ее капризу.

– Погоди… Я не найду… Вот… А стаканов-то и нет!

– К черту стаканы! – Риккардо терял терпение. – Вот! Я выпью из бутылки. За нашу встречу!

Он взял из ее рук бутылку и отпил большой глоток. Потом поймал протянутую ему в темноте руку и отбросил в сторону до половины полную бутылку. Она со звоном разбилась, ударившись о камень.

Рука Мабруки повыше кисти была обнажена. Он покрыл ее поцелуями и, весь трепеща, схватил Мабруку в свои объятия. Аромат ее волос и дыхания коснулся его лица, как горячий ветер, насыщенный пряными запахами. Он начинал задыхаться.

– Ты откинешь… ты откинешь…

Она почувствовала, что руки его повисли, тело ослабело. Снадобье сделало свое дело.

Голова Риккардо упала на подушку. Лежал он неестественно тихо. Если бы не это, можно было бы думать, что он спит глубоким естественным сном. Он был очень красив. Она нагнулась к нему с почти материнской лаской и вздохнула.

Где-то вдали залаяла собака. Другие отозвались. Потом лай затих так же неожиданно, как начался. Мабрука высвободилась из объятий Риккардо, поцеловала его в лоб, поправила поудобнее подушку и несколько мгновений молча, задумчиво смотрела на него.

Риккардо дышал тяжело, но ровно.

Наконец она поднялась. Укрывши спящего другой циновкой, она обогнула развалины, направлять к тому месту, где Сайд устроил себе кухню. Угли уже догорели. Сайд сидел, скорчившись и завернувшись в свой бурнус.

– Тебе не холодно? – спросила она по-арабски.

– Нет, – ответил он.

Односложный ответ как будто не понравился ей.

– Я до смерти устала, – сердито сказала она. – Почему ты не всыпал порошок сразу, как я приказала? Проклятие на голову твоего отца!

– Я думал… госпожа передумала… насчет мальчика.

– А что бы сказал он?.. Он хочет знать… тогда мне и вернуться нельзя было бы. Теперь скорей домой. Запрягай лошадей. Мы должны быть в Тунисе до восхода солнца. Измаил ждет.

Евнух молча поднялся и пошел вперед. Она за ним. В этот час между заходом луны и рассветом, когда ненадолго безраздельно царили звезды, каменистая тропинка была слабо освещена. Но они не спотыкались. Ровное позвякивание ее браслетов замерло по ту сторону холма.

Риккардо спал.

ГЛАВА IX

– Мабрука! Риккардо открыл глаза. Он еще не отдавал себе отчета, где он. Голова болела, горло пересохло, в висках стучало. – Мабрука! – шепнул он снова.

Но ее не было подле него.

Он отбросил циновку, которой был укрыт, и выбежал на воздух. Солнце уже сильно пригрело развалины; по каменной стене шмыгали ящерицы – меленые, как стрекозы, или аспидно-серые бородавчатые, как крошечные крокодилы. У входа еще не совсем просохло разлитое красное вино, валялись осколки бутылки.

Мабруки нигде не было видно.

Он обежал кругом развалину, но нашел лишь кучу пепла в том месте, где готовился ужин. Мабрука ушла.

Риккардо был поражен. Его одурачили, опоили, бросили. Он проклинал Мабруку, бранил пылко, многословно, щедро используя красочный словарь своего родного языка. «Но зачем?.. – с удивлением спрашивал он себя, припоминая все события минувшей ночи. – Что заставило ее привести его сюда? Каприз? Скоро же он прошел, в таком случае! Деньги? Она и не заговаривала о деньгах!» Он вытащил кошелек, пересчитал содержимое. Все было налицо. Не исчезло ни одного сантима. Ах, чего это она говорила об опасности?.. Опасность?! Но голова его отказывалась пока работать, да и надо было прежде всего подумать о том, как бы выбриться отсюда.

Пряный запах пригретых солнцем трав щекотал ему ноздри. Высоко на холме, у подножья которого еще клубился туман, виден был ослепительно-белый городок – Сидибу-Саид, должно быть. Море ровно сверкало, как чешуя. Горизонт застилала дымка, но над головой небо было безоблачно-синее. Белые бабочки бесцельно кружили над камнями. Итак, он один среди развалин Карфагена. Мабрука исчезла, и карета тоже, а через час он должен быть на службе, хотя понятия не имеет, как ему доставиться туда.

Когда первая вспышка гнева прошла, чувство юмора заговорило в нем, и он расхохотался. Потом, перескакивая с камня на камень, выбрался из развалин и поднялся на откос, откуда открывался вид на окружающие холмы. Немногие из них были увенчаны группами финиковых пальм, на других зеленели всходы ячменя, остальные, дикие и голые, как бы торжествовали и бахвалились своей наготой.

Он взглянул на часы: десять минут восьмого.

Он слыхал, что поблизости должна быть станция Эль-Марса, но никаких признаков видно не было. Идти ли ему в Сидибу-Саид или подняться к монастырю?

Он услыхал пение. На соседнем склоне кто-то высоким голосом пел в нос. Над волнующейся зеленой стеной ячменя мелькал белый бурнус, скромный крестьянин пел, идя на работу. Риккардо перебежал дорогу и тропинкой вышел ему наперерез.

– Привет!

Араб остановился и оборвал пение. Он был молод и красив, с кожей цвета спелого граната и ослепительно белыми зубами, которые сверкнули, когда он улыбнулся в ответ на приветствие Риккардо.

– Где станция? – спросил Риккардо по-французски.

Молодой араб покачал головой.

– Manef homsh, сиди!

– Станция Карфаген! – сделал новую попытку Риккардо.

Араб пожал плечами и неопределенно махнул рукой в сторону монастыря. Что он хотел этим скапать, Риккардо так и не понял, но снова направился к большой дороге. Араб продолжал свой путь.

Риккардо быстро зашагал по дороге. До Туниса, думал он, не может быть особенно далеко, он поспеет вовремя и не вызовет лишних толков, в особенности если забежит в какой-нибудь отель, чтобы побриться и почиститься.

Минут через двадцать он подошел к подножью холма, на котором возвышается собор Сен-Луи, и тут увидал мягкую фетровую шляпу. Европеец! Риккардо одним прыжком догнал его.

– Извините, месье! Не можете ли вы указать мне, как пройти на станцию?

– Вот дорога. Поезд отходит в половине девятого. Времени у вас больше чем достаточно.

– Когда же приходит поезд в Тунис?

– Между половиной десятого и десятью.

– Быть не может! – Риккардо был разочарован.

Его собеседник, загорелый мужчина лет около тридцати, спросил в свою очередь:

– Эти места вам, по-видимому, незнакомы?

– Я в первый раз попал сюда вчера вечером. Хотелось посмотреть развалины при лунном свете. Я отпустил экипаж и провел ночь под защитой полуразвалившейся стены. Но мне надо быть в Тунисе к восьми часам.

– Простите, месье, вы, вероятно, не англичанин? – со смехом перебил его собеседник.

– Я – сицилиец, – коротко отрезал Риккардо.

Ему было не до шуток.

Молодой человек в серой шляпе радостно протянул руку.

– Мы соотечественники, выпьемте вместе кофе. Времени у вас хватит, если вы разрешите мне подвезти вас в моем автомобиле. Мне тоже нужно быть в Тунисе пораньше. Моя бритва и щетка так же к вашим услугам.

Он вынул из бумажника карточку и протянул ее Риккардо; тот прочел:

«Джованни Бандини, марким ди Сан-Калогеро, Пьяца, палаццо Сан-Сузанна».

– Да мы ведь кузены, – воскликнул Риккардо, – или нечто в этом роде. Моя кузина Леонора Бастиньяни два года тому назад вышла замуж за вашего брата, Джузеппе Бандини.

Молодые люди крепко пожали друг другу руки и расцеловались.

– Как вы сюда попали? – спросил Сан-Калогеро.

– Поступил на службу в экспортную контору.

– А я командирован римским археологическим обществом; мы производим здесь раскопки. Магомет! Простите, мне надо потолковать с Магометом. Зайдите ко мне, вы найдете там таз и кое-какие туалетные принадлежности. – Он указал на деревянный сарайчик у дороги. – Я сейчас присоединюсь к вам.

Это была настоящая рабочая хижина. У открытой двери араб кипятил на керосинке в глиняной миске молоко. При виде Риккардо он поклонился, отставил миску наземь, чтобы молоко остыло, и снял с гвоздей, вбитых в стенку сарайчика, две кружки, которые поставил на ящик у входа. Риккардо наскоро умылся. Не успел он кончить свой туалет, как появился Сан-Калогеро, неся в руках горячие булки.

– Перехватил булочника, который поднимался к монастырю.

– Я не голоден, но мог бы выпить целый океан, – заявил Риккардо.

Голова у него не была уже так тяжела, и настроение улучшалось.

– Отлично. У нас еще минут двадцать впереди, молока сколько угодно. Пейте.

– Ну и посчастливилось же мне, – рассмеялся Риккардо. – Нашел не только возможность добраться до Туниса, но и родственника, и завтрак.

Завязалась беседа; Риккардо рассказывал о своей жизни в Тунисе, о деле, в котором он работал, о семье Скарфи. Сан-Калогеро говорил о раскопках, которые производились иногда в таких местах, где он месяцами не видал живой души, кроме своих рабочих-арабов.

– И вы не чувствуете себя одиноким подчас? – спросил Риккардо.

Сан-Калогеро улыбнулся.

– Со мной всегда Джузеппе, мой шофер. А кроме того, я по натуре отшельник. Работа заменяет мне общение с людьми. Здесь, например, в Карфагене, столько романического и столько захватывающего своей человечностью!

– Человечностью? – переспросил Риккардо.

– Да, потому меня и увлекает моя работа. Мы находим драгоценности, которые говорят о женщинах-красавицах, или коробочки с мазями, в которых еще сохранился кармин для щечек и губок этих красавиц. А этой весной мы натолкнулись на саркофаг девушки, может быть, любимой дочери Гамилькара или Гато – ее серьги и кольца блестели так, будто она была похоронена всего год тому назад.

Он говорил с увлечением.

– Иногда роешься в земле день за днем и не находишь ничего. Но потом, в один прекрасный день, наталкиваешься на то, что земля хранила больше двух тысяч лет, приберегала для тебя. Завеса отдергивается. Вещи, которые были скрыты под землей две тысячи лет, вдруг появляются на свет божий, совсем почти нетронутые временем. Точеные печатки, фигурки, детские игрушки, амулеты, даже волосы женщин. Однако я надоедаю вам. Ещё кофе?

– Я понимаю, – медленно заговорил Риккардо, – я понимаю. Увлекают поиски сокрытого, невиданно появляющегося…

– Пожалуй. Если бы вы вздумали когда-нибудь посмотреть мои раскопки, я охотно заехал бы за вами.

Сицио Скарфи был раздражен, недоволен. Риккардо не ночевал дома и не явился в контору. Два Жалких клерка-сицилийца скрипели перьями, низко нагнувшись над бумагами, которые они переписывали. Сальваторе то зевал, то ухмылялся, глядя на угрюмую и все больше омрачавшуюся физиономию отца.

Было уже очень жарко. Ставни были притворены для защиты от солнца, которое, тем не менее, умудрялось бросать на противоположную стену яркую трепещущую полосу.

Но вот раскрылась дверь и на пороге показался человек, одетый с некоторым оттенком фатовства.

Сицио Скарфи поднялся ему навстречу.

– Вы, Роспиньи?

– Я, друг мой. Мне надо поговорить с вами.

– Пойдем в мой кабинет.

Сальваторе с любопытством смотрел им вслед. Отец не посвящал его в свои дела, но отношения с Роспиньи всегда казались Сальваторе подозрительными.

Снова распахнулась дверь. На этот раз вошел Риккардо.

Сальваторе многозначительно подмигнул ему и про себя отметил, что у кузена вид довольно унылый и под глазами синяки.

– Кто у твоего отца? – немного погодя спросил тот, отрываясь от своих бумаг.

– Роспиньи.

Имя прозвучало знакомо. Риккардо вспомнил, что впервые услыхал его в день приезда, на таможне.

Он взялся за работу, но воспоминания минувшей ночи не давали ему покоя. Тем временем из кабинета со шляпой в руках вышел Роспиньи.

Он задержался подле Сальваторе.

– Добрый день! Слыхали наши новости?

– Слыхал, что вы обручены с синьорой Чиези. Поздравляю. Об этом толковали вчера в Казино.

Роспиньи добродушно рассмеялся:

– Я не о том. Полковник Чиези устроил мне перевод в Рим. Я возвращаюсь в свет из изгнания.

– Счастливец Роспиньи! С каким восторгом я расстался бы с этой дырой!

– Придет и ваш черед, мой друг! Однако мне пора.

Спустя несколько минут после его ухода, в комнату вошел Сицио Скарфи. Риккардо заметил, что лицо его осунулось больше прежнего; он с трудом передвигал ноги, и глаза глядели особенно тревожно.

Риккардо подошел к нему, думая, что дядя выразит неудовольствие по поводу его исчезновения и опоздания. Но маленький человечек нетерпеливо передернул плечами.

– Ночью? Да, да, припоминаю. Ты уходил. Забыл ключ? Хорошо. Пустяки.

Он опустил взгляд на бумаги, которые держал в руках. Руки дрожали. Риккардо обратил на это внимание и понял, что не все благополучно. Что произошло между дядей и этим Роспиньи? Последнему, очевидно, ничто не угрожало: он ушел веселый и добродушно настроенный.

В этот же вечер после обеда Риккардо разыскал Сальваторе и предложил ему снова пройти вместе к Али Хабибу.

Он решил во что бы то ни стало сегодня же ночью повидать Мабруку, мысль о которой не давала ему покоя.

– По дружбе могу проводить тебя, но не обещаю сидеть там долго. Уж не влюбился ли ты в танцовщицу?

– Разве похоже? Мне просто хочется еще раз посмотреть, как танцует Мабрука.

– А ее, наверное, не будет. Ну, хорошо, я провожу тебя, но раньше зайдем в казино.

– Конечно, – согласился Риккардо.

Они трамваем доехали до ярко освещенного казино и прошли в зимний сад, огромное, под стеклянной крышей помещение, в котором расставлены были мраморные столики и росли между камней высокие пальмы и бамбуки. В дальнем конце была сцена, на которой хорошенькая тонконогая парижанка, вся в черном и с фальшивыми бриллиантами, визгливо пела последнюю новинку «Фоли Бержер», Риккардо с трудом понимал ее арго бульвара Сен-Мишель, но ничего, вероятно, на этом не терял. Зала была переполнена, и в воздухе висел дым папирос.

Молодые люди разыскали себе столик, уселись и потребовали две рюмки вермуту и программу.

ГЛАВА Х

– Риккардо! – раздался голос позади них.

Риккардо быстро обернулся и увидел Сан-Калогеро.

– Джованни! Вы – здесь!

Молодые люди пожали друг другу руки.

– Я заглянул в казино, думая, что, пожалуй, встречу вас, если и вы, по примеру всех тунисцев, считаете своим долгом томиться здесь по вечерам.

Риккардо познакомил Сан-Калогеро и Сальваторе.

– Не хотите ли абсенту или кружку пива?

– Нет, благодарю – не здесь. Я хотел вам предложить пойти в какое-нибудь кафе на свежем воздухе. Атмосферу вроде здешней я долго выдержать не в состоянии.

– Очень охотно. – Риккардо быстро поднялся.

– А вы, синьор Скарфи?

– Я остаюсь… поджидаю друзей.

Как нельзя более довольный, Риккардо вместе с Сан-Калогеро вышел из казино.

– Ах! Какие мы все, в сущности, варвары! – воскликнул Джованни. – Поскобли нас немного – и покажется настоящий тихоокеанский островитянин: та же страсть к мишуре и побрякушкам. Я пришел к заключению, что только в мягкости и эстетизме выражается культурность.

– С этой точки зрения, арабы много культурнее нас.

– Их мягкость – мягкость детей пока.

– Месье Конраден, с которым мне пришлось обедать на днях, полагает, что перед арабами открыто большое будущее – При этих словах Риккардо пристально посмотрел кузену в лицо, чтобы проверить, говорит ли ему что-нибудь это имя.

– Конраден? Не знаю такого. Возможно, что он прав, хотя сомнительно. Запад играет для араба роль рока, и я не уверен, что араб сумеет справиться с этим роком.

– Разве нельзя вытравить из него покорность судьбе?

– Главное препятствие этому – его религия. Я недавно говорил на эту тему с Си-Измаилом. Слыхали вы о нем? Настоящий кладезь сведений и знаний по вопросам Востока. У него библиотека…

– Си-Измаил? – оживленно перебил его Риккардо. – Вы знакомы с ним?

– Года два уже. Даровитый человек и прирожденный археолог. У него есть ценнейшая коллекция арабских и персидских книг. Настолько ценная, что национальные музеи, при всем желании, не в состоянии приобрести ее.

Но Риккардо уже не слушал: с Си-Измаила мысли его перешли на Мабруку.

– Где бы выпить кофе? – сказал он. – Не найти ли нам в туземную кофейню?

– Отчего же? На площади Заифауни есть несколько кофеен, и все с такими забавными названиями!

– Я знаю кофейню, где танцуют, – быстро вставил Риккардо.

– О, от этого увольте! Мужества не хватает. Вечный «танец живота»! Один вид этих гиппопотамов отбивает у меня аппетит.

Риккардо замялся, не хотелось показывать, насколько он заинтересован. Впрочем, Мабрука, может быть, и не танцует сегодня. Его раздражение против нее немного улеглось, но зато усилилось желание найти объяснение ее поведению.

– Бросьте, старина, успеете в другой раз налюбоваться.

Риккардо уступил.

Не прошли они и нескольких шагов, как Джованни остановился с недовольным восклицанием:

– Дождь!

Уже барабанили по плитам тротуара крупные капли, надвигался один из тех ливней, которые ветер наносит с предгорий. Через минуту дождь лил ровным потоком. Прохожие-арабы глубже натягивали на лица капюшоны своих бурнусов и начинали походить на громадных рогатых бабочек, которые то появлялись, то исчезали в освещенном электричеством пространстве. Молодые люди укрылись под сводом одной двери. Грустное зрелище представляла собою улица. С грохотом неслись трамваи, ярко освещенные и полные пассажирами всех наций, но улица опустела как по мановению волшебной палочки.

– Вернемся немного назад и зайдем к нам, – предложил Риккардо. – Я рад случаю познакомить вас с моими кузинами.

– Мне скоро надо быть в одном месте, да и поздно уже.

– Всего половина десятого. Зайдем ненадолго, это недалеко, а промокнуть мы все равно промокнем.

– Что ж, попытаемся, – согласился Джованни. – Скажите, ваши кузины так же хороши, как была хороша их мать? Я слыхал, что она считалась красавицей.

– Слыхал и я. Они недурны. Младшая, Аннунциата, пожалуй, красивей. Джоконда – серьезнее, но в своем роде тоже хороша.

– И сердце ваше не пострадало?

– Ничуть.

«Действительно ли Сан-Калогеро такой холодный человек, каким кажется? – подумал про себя Риккардо. – В Сицилии считают аксиомой, что женщина – какая бы то ни была – необходимая принадлежность существования мужчины. Должно быть, у Сан-Калогеро имеется возлюбленная», – решил Риккардо.

Тем временем они подошли к дому на улице Медресе эс-Слимания, и дверь открыл Ахмед. Сбросив мокрые пальто, они поднялись во второй этаж.

Сицио Скарфи и его дочери сидели в гостиной, куда Риккардо ввел гостя. Когда дверь открылась, Сицио вдруг, с тем же подозрительным выражением, какое уже замечал у него Риккардо, вскинул глаза на вошедшего человека. Но лишь только Риккардо назвал Джованни, Сицио дружелюбнее взглянул на него.

Риккардо исполнился гордости, глядя на Джоконду, которая держала себя просто и непринужденно и высказывала определенный интерес к археологии, задавая по поводу недавно сделанных в Карфагене раскопок такие дельные вопросы, что молодые люди были поражены. Аннунциата слушала лениво, не скрывая своего полного невежества в этой области.

Вскоре Джованни поднялся, ссылаясь на срочное дело.

– Но вы не собираетесь возвращаться сегодня в Карфаген?

– Нет, я уеду завтра утром на автомобиле. Пока взял номер в «Отель де Пари».

– Очень жаль. В другой раз имейте в виду, что для вас здесь всегда найдется комната.

Джоконда любезно поддержала приглашение отца.

– Я поймаю вас на слове, – ответил Джованни, краснея и пожимая руки девушкам.

После его ухода девушки начали болтать, Сицио Скарфи зевать, а Риккардо задумался. Прошлой ночью он был с Мабрукой, и безумное желание видеть ее снова овладело им сейчас. Он вспоминал, как целовал ей руки в карете по дороге в Карфаген – мягкие, ароматные руки – как слушал ее речи, ее низкое контральто с легкой картавостью.

Она, конечно, совсем не то, что другие танцовщицы. Но в таком случае – почему? Она была нежна с ним, он не ошибся, не такой он новичок, что бы можно было разыграть с ним комедию. И деньги она не взяла. Зачем она опоила его? Почему исчезла? А может быть, тут вина Сайда?

Риккардо вдруг выведен был из задумчивости – Аннунциата протягивала ему подсвечник.

Он прошел к себе в комнату. Сирокко, как заблудшая душа, завывал в patio. Риккардо быстро подошел к письменному столу и написал по-французски:

«Приходите ко мне. Мне надо поговорить с вами.

Риккардо».

Он положил записку в конверт, запечатал и надписал:

«У Али Хабиба, 3, Нагорная улица».

Положив конверт на столик возле кровати, он разделся, потушил свечу, улегся и уснул с мыслью о Мабруке.

ГЛАВА XI

Сан-Калогеро шел темными сырыми улицами арабского квартала, огибающими Хару, самую старую часть города. Спустя четверть часа он свернул на улицу чуть пошире других, но так же, как они, пробиравшуюся между молчаливыми домами, под темными сводами соединявших их арок. Андалузские окна с толстыми решетками нарушали однообразие стен и свидетельствовали о том, что дома эти были выстроены андалузскими маврами несколько сотен лет тому назад. Сан-Калогеро остановился под одной из арок перед небольшой, выкрашенной синей краской дверью и, вынув из кармана ключ, отпер и запер ее за собой. Поднявшись по лестнице, освещенной масляной лампой, он вошел в большую комнату, где мерцала одна свеча, выхватывая из мрака лишь небольшое пространство.

Тяжелая раззолоченная кровать в алькове составляла почти всю ее меблировку. Подле кровати, опустив голову, сидела на корточках женщина.

При виде Сан-Калогеро она быстро поднялась на ноги.

– Тсс! – шепнула она. – Тише! Она спит.

– Лучше ей? – спросил он, затаив дыхание.

– Спит все время после вашего ухода, с самого заката солнца.

Сан-Калогеро осторожно проскользнул к кровати.

Под одеялом лежал такой крошечный, едва заметный комочек, что у него заныло сердце. Комочек вдруг вздрогнул, зашевелился. Две тонкие руки выпростались из-под одеяла. Он порывисто наклонился.

– Дужа, голубка, я разбудил тебя? Это непростительно! – Он поцеловал бледное детское личико, глубоко ушедшее в подушки.

Черные, неестественно расширенные глаза больной девушки блаженно сомкнулись, когда он обнял хрупкое тельце.

– Господин мой, я и мертвая услыхала бы, что ты подходишь.

Она изо всех своих слабых силенок прижалась к нему. Одно его присутствие, казалось, вливало в нее жизнь. Он погладил ее по голове.

– Ты уже меньше горишь. Лихорадка, верно, проходит. – Он опустил ее на подушки и взял в свои руки ее исхудавшие ручонки.

– Да, лихорадка проходит. Это ты сделал чудо. Лекарство, которое давал мне франкский доктор, совсем не помогало, пока ты не приходил. Я живу только тогда, когда ты подле меня.

Он повернулся к стоявшей подле кровати старухе.

– Приходил после меня доктор?

– Нет, сиди. Он придет рано утром. Но к чему? – продолжала она злым шипящим голосом. – Что может он понимать в ее болезни? Говорю я вам, что в нее вселились джинны, и она умрет, умрет! Разве можно вылечить душу горькими травами и порошками! – Она разрыдалась.

Больная девушка заметалась.

– Прости ей, господин мой. Я сама сколько раз уговаривала ее.

– Я объяснял уже тебе, голубка, – мягко заговорил Сан-Калогеро, целуя худые пальцы, – что вся эта болтовня о джиннах сущий вздор. Ты ведь веришь мне? Тебе уже и лучше. – Он погладил ее по щекам. – Пройдет неделя-другая, и ты будешь совсем здорова, весела, пополнеешь.

Она молчала. Крупные слезы накипали под веками и скатывались на подушку. Он с отчаянием смотрел на нее.

– Но может быть, ты все-таки хотела бы, чтобы тебя посмотрел другой доктор? – вдруг предложил он.

– О, если бы… – пугливо шепнула она, поднимая на него мокрые широко открытые черные глаза.

Он повернулся к старухе, которая сидела, закрыв лицо руками.

– Фатима! Ты знаешь какого-нибудь доктора?

– Да, сиди, – торопливо отвечала она.

– Ступай, приведи его как можно скорей.

Больная испуганно приподнялась на подушках.

– А ты не сердишься на меня, господин мой?

– Разве я когда-нибудь сержусь на тебя, малютка?

Запавшие глаза улыбнулись.

– Не пора ли выпить молока?

Она бросила на него взгляд, полный любви. Он взял у Фатимы из рук кувшин, налил в стоявший у кровати стакан молока и прибавил ложечку водки. Она сделала гримасу, когда он приподнял ее и поднес стакан к ее губам, но все-таки выпила молоко. Потом, задыхаясь, в изнеможении упала на подушки. Старуха уже успела уйти, завернувшись в свой хаик.

Сан-Калогеро сидел у кровати, не спуская с больной озабоченного взгляда. Она не то спала, не то лежала в забытьи, дышала тяжело и неровно. Прошел час. Он не шевельнулся ни разу, чтобы не потревожить ее. Вдруг свеча, догорев до конца, вспыхнула и погасла. Комната погрузилась во мрак. Он тревожно прислушивался – не хлопнет ли внизу дверь, но лишь тяжелое дыхание Дужи нарушало тишину.

Вдруг она заговорила каким-то незнакомым, неестественно мягким голосом. Он нагнулся к ней, но она пылающими руками оттолкнула его. Он понял, что она бредит. Бред усиливался, голос повышался, какие-то свистящие, шипящие звуки слышались порой. Несколько раз повторялось слово: «Кусай, кусай!» Он не настолько знал арабский язык, чтобы понять все. Жутко было слушать в темноте этот чужой, неестественный голос. Он хотел погладить ее по голове, чтобы успокоить. Придвинулся ближе и не мог заставить себя коснуться ее. Непреодолимый страх, почти отвращение неожиданно охватили его. Разве это Дужа – это бормочущее, скулящее существо?

Должно быть, он не привык к больным. Он проминал свои нервы. Как? Он боится темной комнаты и больного ребенка, он – свыкшийся с пустыней, с молчанием мертвого города? Он старался думать о другом – о Риккардо Бастиньяни, о новых раскопках в Карфагене, но мозг отказывался повиноваться, как отказывается дрожащий конь прыгать в огонь, несмотря на шпоры и хлыст хозяина. Необъяснимый ужас закрадывался ему в душу. Сколько часов прошло со времени ухода Фатимы? Когда же она, наконец, вернется?

Бред прерывался паузами. Одна из них показалась ему особенно томительной. Он вспомнил, что у него в кармане есть спички.

Не найдется ли другая свеча? Он дрожащими руками вытащил коробку. Первая спичка не зажглась, вторая слабо вспыхнула. Он бросил беглый взгляд на кровать. Дужа отшвырнула одеяло и лежала, вытянувшись, на животе, рот был оскален, глаза горели между едва раздвинутых век. Лежала она не шевелясь. Во всей позе была напряженность, вызывавшая представление о тигре, который готовится сделать роковой прыжок, или о змее, которая вот-вот укусит. Спичка догорела, обжегши ему пальцы, он отбросил ее в сторону, все снова погрузилось во мрак. «Удивительно ли, – подумал он, – что люди когда-то поклонялись огню, раз одна маленькая спичка может рассеивать ночные ужасы». Прошло немного времени, и он услыхал новый звук. Он снова схватился за коробку, зажег спичку и с ужасом увидал, что Дужа сползла с кровати, и белое тонкое тело извивалось на циновке.

– Дужа! – хрипло крикнул он, бросился к ней, нагнулся, обхватил руками извивавшееся тело.

И в ту же минуту услыхал стук захлопнувшейся внизу двери.

Дужа корчилась у него в руках. Откуда взялись у нее силы? Она била его головой, и какие-то шипящие звуки вырывались у нее из горла. Он инстинктивно старался отвести голову. Но вдруг почувствовал, что ее зубы впились ему в горло. Сделав последнее усилие, он добрался до кровати и положил на нее свою ношу. В это время раздался крик Дужи, дикий животный крик, несколько раз подряд. Джованни не выпускал ее из рук, но в новом приступе судорог она вырвалась от него. И с уст ее вдруг сорвался новый, непохожий на предыдущие, испуганный, но человеческий вопль.

В это мгновение дверь распахнулась, комната осветилась. Он отошел, шатаясь, от кровати.

В дверях стояла Фатима с лампой в руке. Позади нее…

– Как, это вы, Си-Измаил? Я не знал…

Он сделал несколько шагов навстречу, но силы изменили ему, рыдание перехватило горло, и он опустился на пол. Фатима, высоко подняв лампу, подошла к кровати и перевернула на спину лежавшее навзничь нагое тело. Глаза были остановившиеся, на губах выступила пена.

– Поздно! – сказала она, ничем не выдавая с моего горя.

Она осторожно разжала руки, расправила члены и натянула на умершую одеяло.

Си-Измаил нагнулся над потерявшим сознание Джованни и, быстро расстегнув воротничок, обнажил окровавленную ранку на шее.

– Я займусь этим человеком, – коротко сказал он. – Я знаю его. Какие у него были дела с тобой и с ней?

– Дужа – моя племянница. Ее выдали замуж за купца в Гафзу. Она была маленькая и слабенькая. Ей едва исполнилось двенадцать лет. Он жестоко обращался с ней. Сиди стоял как-то лагерем рядом с нами, услыхал ночью ее рыданья и выкупил ее у мужа, который рад был расстаться с ней, потому что она болела. Сначала она немного поправилась, а потом началось… – Голос ее оборвался.

Си-Измаил оторвал полоску от своего тюрбана и перевязал Джованни горло.

– Я увезу его. Рана опасная. Есть у тебя деньги на похороны?

Она покачала головой.

Си-Измаил подал ей кошелек и с Джованни на руках вышел из комнаты.

ГЛАВА XII

Джоконда причесывала волосы перед зеркалом. Мысли ее были заняты домашними делами, между прочим, вопросом о том, какие сделать занавески отцу в кабинет вместо старых, сильно изорвавшихся при стирке. Раздумывая о том, во сколько они обойдутся, если покупать их в универсальном магазине, где на этой неделе объявлена распродажа, она ловко заплетала длинные косы и укладывала их на маленькой, красивой формы голове. Она не принадлежала к числу тех женщин, которые начинают свой день в пеньюаре и причесываются, когда улучат свободную минуту после утреннего завтрака. И вставать она привыкла раньше всех в доме. За один этот час она успевала переделать больше, чем ее соотечественницы за целое утро.

– Синьорина! Синьорина!

Она быстро подошла к дверям.

– Что случилось, Кончетта?

Старуха вошла, сильно взволнованная.

– Тот синьор, что был у нас вчера вечером, он… там, внизу… он болен, умирает… и с ним какой-то араб.

– Где там, внизу? – переспросила Джоконда, ничего не понимая.

– В карете, синьорина.

Девушка накинула шаль и в сопровождении Кончетты спустилась по лестнице. Во внутреннем дворике ее ждал высокий араб.

– Си-Измаил! – воскликнула она, от изумления не находя слов.

– Я привез к вам Сан-Калогеро, – объяснил Си-Измаил по-французски. – Он зашел вчера вечером к укротителю змей, и его укусила змея. Я случайно проезжал мимо и забрал его к себе, чтобы тотчас применить необходимые противоядия. Но рана все еще опасна и требует внимательного ухода. В полусознательном состоянии он несколько раз упоминал имя вашего кузена, и я поэтому решил, что лучше доставить его к вам, чем в больницу. Сам я, к сожалению, на время уезжаю из Туниса, иначе я бы охотно…

– Вы прекрасно сделали, – поспешно сказала Джоконда. – Я распоряжусь, чтобы его отнесли наверх.

Под ее личным наблюдением находившегося и забытьи Джованни отнесли в ее комнату, единственную пригодную для больного в данный момент.

– Я дал знать доктору, – сказал Си-Измаил, когда она вернулась к нему, – он будет здесь через несколько минут. Не тревожьтесь, я дал противоядие. Забытье вызвано лекарством.

Он поклонился и направился к дверям. Джоконда со странным чувством проводила его глазами, потом поднялась наверх к больному.

Некоторое время все в доме были поглощены болезнью Джованни. В первые дни у него бывали приступы сильного бреда, которые сменялись долгими часами полного изнеможения. В разгар болезни Риккардо иногда сменял Джоконду у постели больного.

Наконец рана зажила, и Джованни начал понемногу поправляться. Находясь в блаженном состоянии выздоравливающего, он отгонял от себя мысли о прошлом, как стряхивает с себя просыпающийся мучивший его во сне кошмар. События той ночи казались ему страшным сном, и он сам не мог разобраться, что было в нем правдой и что – обманом чувств. Он не в состоянии был думать о погибшем ребенке – ведь Дужа была, в сущности, ребенком, которого он вырвал из жуткой обстановки и который так скоро погиб от какой-то ужасной, непонятной болезни. Что касается настоящего, – приятным олицетворением его была для Джованни ловкая, с прохладными пальцами девушка, которая подносила ему лекарства, перевязывала шею, меняла цветы на столе у его кровати и ровным голосом говорила с ним о простых и будничных вещах. Охотно любовался он и Аннунциатой, детски миловидной и старательно сдерживавшей свою резвость в комнате больного, охотно беседовал с Риккардо Бастиньяни. Сицио Скарфи, угрюмый и измученный на вид, заходил к нему каждый день, и даже Сальваторе проявлял некоторую заботливость.

Риккардо между тем дважды побывал в таинственной кофейне на Нагорной улице и оба раза безрезультатно. Ответа на свое письмо он от танцовщицы не получил и каждый раз с возрастающим раздражением смотрел на пляску жирных громоздких женщин. Он не нашел никаких следов Мабруки, не получил никакого ответа на расспросы о ней. Также безрезультатной оказалась попытка вручить два письма для нее Али Хабибу, хотя вместе с письмами в руку Али Хабиба всунута была солидная лепта. Возможно, впрочем, что Мабрука не умеет читать, утешал он себя. Он негодовал на то, что она не подавала признаков жизни, хотя знала, где он живет. До сих пор ему, благодаря его молодости и красоте, не приходилось долго добиваться благосклонности женщин. Он не мог уяснить себе цели обмана, жертвой которого он стал, и это обстоятельство сообщало Мабруке, туземной куртизанке, особое очарование. Она превращалась для него в фата-моргану, дразнящую и ускользающую. А дайся она ему в руки – кто знает? – все обаяние, пожалуй, рассеялось бы.

После второго бесплодного визита в кофейню, на следующий день утром его вдруг осенила новая мысль, шум во дворе разбудил его раньше обычного: старая Кончетта через весь двор пронзительно кричала что-то маленькой служанке Мариетте, солнце ослепительно играло на белой стене у него над головой.

Мысль, которая пришла ему в голову, была настолько проста, что он удивился, как не додумался до нее раньше. Случай видеть Мабруку ему впервые доставил Си-Измаил, или Конраден (если он предпочитает именоваться так). У его же дома Риккардо в первый раз заговорил с этой женщиной, только что передавшей какой-то сверток слуге Си-Измаила. Поэтому, осторожно взявшись за дело, он вероятно сумеет получить сведения о ней и ее местопребывании от Си-Измаила. Попробовать во всяком случае не мешает. Он решил обязательно разыскать ее. Задеты были и его тщеславие, и его охотничьи инстинкты.

Вполголоса напевая неаполитанскую песенку, он принял холодную ванну и спустился в patio, чтобы погреться на солнце перед утренним кофе.

– Риккардо! – вдруг окликнула его сзади Аннунциата.

Он подошел к ней.

– Я кормлю моих фламинго, и Ясода ничего не ест. Посмотри, что с ней.

Риккардо прошел в угол, к загородке, в которой помещались фламинго. Одна из птиц стояла в стороне от остальных, стояла на одной ноге, взъерошив бело-розовые перья и спрятав голову под крыло. Вид у нее был больной и растрепанный.

Риккардо осмотрел ее.

– Она больна.

– Ну конечно. Но что мне делать с ней?

– Не дать ли ей погулять по двору? Улететь она все равно не может, а отделить ее от других не мешает.

– Ясода всегда недовольна, – рассказывала Аннунциата, выпуская птицу и снова закрывая загородку. – Она постоянно пытается летать и клюет других. Странно! Ведь она выросла у меня.

Больной фламинго меланхолично проковылял в сторону и топорщащимся шариком замер в освещенном солнцем углу.

– Он, может быть, страдает тоской по родине, – сказал Риккардо. – Может быть, влюблен в небо, до которого ему никогда не добраться по твоей вине, может быть, вспоминает слышанные им рассказы о стаях его собратий, которые в холодную пору года летят в Египет, крыло к крылу, одни в необъятном просторе, где только солнце да морс.

– Ты думаешь? – задумчиво спрашивала Аннунциата, направляясь вместе с Риккардо в комнаты. – Я не буду больше подрезывать Ясоде крылья, пусть отрастают, увидим тогда.

– Если ты теперь выпустишь ее на свободу, она, возможно, почувствует себя деклассированной. Ее сородичи будут смотреть на нее, как на чужую, пожалуй, заклюют ее.

– Значит, лучше не выпускать?

– Она уж природой обречена на страдание, – сказал Риккардо, но, заглянув в серьезные глаза Аннунциаты, засмеялся: – Да ведь это только птица, в конце концов!

– Ewero! – улыбнулась Аннунциата. – Это только птица… О Риккардо! Я и забыла, я несла тебе письмо, полученное сегодня утром.

Он взглянул на конверт – тонкий дешевый конверт, – опустил его в карман и справился о здоровье Джованни.

– Он провел ночь спокойно. Лихорадка не возвращалась.

– Я навещу его после кофе, – отозвался Риккардо.

Он горел нетерпением узнать содержание письма, в котором – он в этом не сомневался – заключался долгожданный ответ Мабруки. Адрес был старательно выведен детски-неуверенным почерком. При первой же возможности он вскрыл концерт и прочел.

«Милый друг!

Я люблю вас, но не могу видеть вас.

Мабрука».

Риккардо свернул и спрятал в карман лаконичное послание. Никакая женщина, никакой мужчина не помирится с невозможностью видеть любимое существо. Мабрука, очевидно, занята другими поклонниками. Каприз толкнул ее на ночную авантюру; лишь только каприз был удовлетворен – всякие желание видеть Риккардо исчезло. Он упрекал себя за то, что так много думал о ней, такую волю давал своему воображению. Но, тем не менее, не отказывался от намерения собрать у Си-Измаила сведения о ней.

Джованни, совсем одетый, поглощен был чтением газеты, когда в комнату к нему вошел Риккардо; он засмеялся, услыхав радостно-удивленный возглас молодого Бастиньяни.

– Я бы давно поднялся, если бы не деспотизм Джоконды и доктора. Лихорадка по ночам – просто возврат малярии, которой я страдаю всю жизнь. А мне пора возвращаться к работе. Мне сообщил из Карфагена, что проектируется экспедиция на юг, в Эль-Хатеру, деревню вблизи Керуана, где случайно обнаружены остатки храма или чего-то в этом роде. – На бледном лице загорелись глаза. – Вы и ваши родные были очень добры ко мне, – просто добавил он, – мне никогда не отблагодарить вас за вашу доброту.

– Так вы нас покидаете?

– С разрешения доктора. В Керуане в это время года сухо, а я лучше всего чувствую себя под открытым небом.

– Вам бы жениться на бедуинке и жить в палатке, – смеясь, заметил Риккардо.

– Меня давно прельщает палатка – но отнюдь не женитьба!

– Дорогой! Что за фантазии, друг мой! Захотите жениться в один прекрасный день.

Джованни, улыбаясь, покачал головой.

– Не чувствую потребности в женщине. Я предан душой и телом возлюбленной, которая никогда не изменяет и вечно меняется. Она, как и я, уже пережила свою первую любовь, – это земля наша, хранящая в себе бесценные сокровища.

– В вас говорит пока больной. Пусть кровь быстрее заструится в жилах, и такая возлюбленная покажется вам чересчур холодной, – возразил Риккардо.

Когда Риккардо направлялся в контору, в гостиной его остановила Джоконда.

– Риккардо, – пониженным голосом заговорила она. – Меня беспокоит отец. Он давно, уже выглядит плохо, но в последнее время ему особенно нехорошо. Всякая мелочь раздражает его. Знаешь, когда я ему сказала в тот день, что Си-Измаил привез Джованни, он посмотрел на меня совсем безумными глазами. И вовсе не потому, чтобы ему было неприятно присутствие Джованни, – он все это время очень заботливо относился к нему.

– Я заметил, – отозвался Риккардо, – что у него расстроены нервы.

Ему не хотелось пугать Джоконду.

– Заметил? – торопливо переспросила она. – Нервы, да. Он вздрагивает, прислушивается, не любит оставаться один. Если бы я не была уверена, что ему нечего бояться, я бы сказала… – Она оборвала.

– Я понимаю.

– Я ни звука никому об этом не говорила. Но… если что-нибудь пугает его… ты мог бы, пожалуй, разузнать, расспросить. Знаешь, Риккардо, я уверена, что у него были особые причины, побудившие его вызвать тебя сюда. У него есть что-то на душе, чем он ни с кем не хочет делиться. Сальваторе ненадежен, и… ты, верно, считаешь, что глупо с моей стороны так волноваться? Но мне невыносимо видеть его совсем непохожим на себя. – Голос изменил ей.

– А о причине ты не догадываешься?

– Не имею понятия, – отвечала она. – Дела, по его словам, идут как нельзя лучше.

Риккардо поцеловал ей руку.

– Я сделаю все, что будет в моих силах, – пообещал он. – Возможно, что ему просто нужен отдых. Не надо расстраиваться, измышляя всякие причины его подавленного состояния.

Однако расставшись с Джокондой, Риккардо задумался: почему Сицио Скарфи так взволновался, узнав, что Си-Измаил был у него в доме? Си-Измаил! Всюду и всегда Си-Измаил! Так или иначе, он наталкивается на этого человека на каждом шагу!

Вечером, когда все, включая и больного, собрались к обеду – Аннунциаты в столовой не оказалось. Никто не знал, где она. Тщетно искали и звали ее, как вдруг Риккардо вспомнил о больном фламинго – она, наверное, ухаживает за ним. Он спустился в запущенное patio и в самом деле увидел ее. Она склонилась над птицей.

– Пойдем, Аннунциата, обед подан.

Она не отвечала. Он подошел ближе.

– Как наш пациент?

Она подняла залитое слезами лицо.

– О Риккардо! Он умер.

Риккардо обнял ее за плечи, утешая.

– Не огорчайся, я куплю тебе другого.

– Он был такой несчастный, а я не обращала внимания, – с рыданием в голосе проговорила она. Теперь мне жаль, что я его не отпустила. – Она залилась слезами.

– У меня идея! – воскликнул Риккардо. – Завтра мы переведем остальных в другое место, где бы им видно было небо. На крышу, например.

– Там нет бассейна.

Все же эта мысль, видимо, подбодрила ее.

– Может быть, папа позволит устроить там бассейн, – добавила она.

Они прикрыли птицу циновками, и Риккардо увел Аннунциату наверх.

У него было тяжело на душе. Неизвестно почему тяжело. Ведь погибла всего лишь пленная птица, и Аннунциата уже снова смеялась…

ГЛАВА XIII

Риккардо написал дипломатическую записку Конрадену. Он решил не терять его из виду, в случае надобности – следить за ним.

Побуждало его к этому, с одной стороны, то, что, один Си-Измаил мог открыть ему местопребывание Мабруки; а Риккардо уже надоело всматриваться во все закутанные покрывалом фигуры, какие попадались ему навстречу на улице: глаза их ничего ему не говорили. С другой стороны, он хотел выяснить, что заставляло Си-Измаила скрывать свое настоящее имя от него, рядового иностранца.

В записке он приглашал Конрадена пообедать с ним в отеле «Палас», самом дорогом из тунисских отелей.

Ответ Конрадена гласил:

«Сожалею, но из дому сейчас не выхожу – открылась старая рана. Буду очень обязан, если вы пожалеете меня, одинокого, и согласитесь снова отобедать у меня».

Риккардо принял предложение и в условленный час направился в улицу, где впервые увидал карету с пунцовыми занавесями и услыхал звон браслетов Мабруки.

Конраден вышел навстречу молодому человеку.

– У вас вид усталый, – заметил он, здороваясь с ним. – Уж не влияет ли плохо на ваше здоровье наш климат? Даже южане с трудом мирятся с Тунисом в периоды, когда дует сирокко. Не забывайте принимать по утрам хинин.

Риккардо улыбнулся. Теперь, после его ночного приключения в Карфагене, в нем сильнее прежнего говорило странное чувство к этому человеку: какое-то непроизвольное влечение, близкое в то же время к ненависти.

Конраден как будто угадал его невысказанную мысль: совсем особенное выражение появилось в его холодных голубых глазах, когда он встретился взглядом с Риккардо. Казалось, что он читает в душе юноши.

Они сидели в той же роскошно отделанной комнате, со стенами, выложенными прохладным узорчатым кафелем, и с толстыми коврами на полу. В комнате носился запах благовонных курений, и Риккардо заметил в одном из углов зеленую глиняную жаровню, в которой еще тлели угли.

За столом прислуживал английской выправки слуга. Конраден заводил речь о всевозможных новостях дня, начиная с прихода в Тунис французского флота и кончая беспорядками в Марокко. Риккардо казалось, что он старается выведать его мнения.

Затем Конраден осведомился о здоровье Сицио Скарфи: кто-то говорил ему, пояснил он, будто здоровье синьора Скарфи оставляет желать лучшего.

– Он не совсем хорошо себя чувствует, – отвечал Риккардо, – ничего серьезного, нервы расходились… – И добавил лукаво: – У нас был в доме другой больной, которого привезли вы сами.

Было мгновение, когда на лице Конрадена отразилось замешательство, – так, по крайней мере, показалось Риккардо, – но он только переспросил:

– Я сам?

– Вернее говоря, ваш двойник, Си-Измаил.

– А кто же был этот больной?

– Мой родственник Сан-Калогеро. Си-Измаил подобрал его почти умирающим и привез к нам.

– Ему лучше, надеюсь?

– Настолько, что он уже собирается приняться за работу. В Эль-Хатере, близ Керуана, говорят, производятся интересные раскопки.

– Да, я читал в газетах.

Немного погода, Конраден спросил:

– А как ваша работа в конторе? Довольны вы? Возможно, что вам придется впоследствии взять на себя ведение всего дела…

– Пока нет никаких данных предполагать это, – осторожно ответил молодой человек.

– Деловая жизнь, пожалуй, покажется вам скучной, – небрежно бросил его собеседник. – Вас манят приключения, не так ли? Впрочем, приключения случается переживать и в Тунисе… даже на улице Каира.

Риккардо едва заметно вздрогнул, но по лицу его хозяина ничего нельзя было прочесть.

– Одними приключениями не проживешь, – был банальный ответ. – Рано или поздно приходится жениться и осесть на место. Да, кстати, – перевел он разговор, – я хотел бы посмотреть тунисную свадьбу.

– Немного бы увидели: несколько мулов, навьюченных предметами домашнего обихода, и несколько мужчин в парадных одеждах; женщины бывают закрыты покрывалами.

– Ох, эти покрывала, – вздохнул Риккардо. – Они каждую женщину превращают в загадку.

– У ваших соотечественников очень превратные понятия о мусульманской женщине. Говорят, будто она бесправна, терпит побои, будто любовь на Востоке – одна только чувственность. – Он рассмеялся. – Аскетическое христианство игнорировало половую жизнь или поносило ее. Брак именовался таинством, а семейная жизнь представляла собой сплошное кощунство. Восток же чтит пол, чтит материнство и с ним вместе – саму жизнь.

Риккардо слушал, наполовину лишь понимая. Этот человек как бы гипнотизировал его.

Было уже поздно, когда он вышел от Конрадена, и он невольно задержался на узкой улице, думая – не покажется ли карета с пунцовыми занавесками. Но не было кареты, не слышно было звона браслетов. Лишь два рослых офицера-зуава, сильно подвыпившие, возвращались из казино. Шел мелкий дождь. Воздух был теплый, как в оранжерее. Избегая авеню де Франс, Риккардо свернул в боковую улицу, как вдруг у него появилось ощущение, будто кто-то идет за ним следом. Он остановился. Никого. Остановился снова. На этот раз неприглядного вида мальчик-араб закуривал папироску на полпути от последнего перекрестка. Бурнус из верблюжьей шерсти был ему очевидно велик, и в руках он держал корзину. Риккардо продолжал свой путь, не обращая на него внимания, но подойдя к следующему углу, обернулся и увидел, что мальчик-араб, подобрав полы бурнуса и держась в тени у самых стен, бегом догоняет его. На этот раз сомнений быть не могло. Этот проходимец следит за ним. Риккардо прижался за углом, и мальчик попал прямо к нему в объятия.

– Пустите меня! – пронзительно закричал он на довольно сносном французском языке.

Риккардо крепко держал малого. Из-под складок бурнуса блеснул стальной клинок.

– Я ничего дурного не делал, – скулил мальчик.

Риккардо вырвал у него из рук кинжал.

– Идем в полицию. Арабской голытьбе не разрешается носить оружия.

– Нет, нет! – торопливо зашептал мальчик. – Я не могу. Я друг вам. Я знаю ваше имя – Риккардо Бастиньяни. Меня послали. Мне надо передать вам кое-что, но я боялся… посреди улицы. Пустите мою руку, я достану…

Риккардо отпустил левую руку мальчика, и тот пошарил у себя на груди под складками бурнуса. При этом на Риккардо пахнуло запахом, от которого кровь бросилась ему в лицо, – резким, пряным запахом, который распространяла вокруг себя Мабрука. Мальчик протянул ему бледно-желтый конверт.

– Теперь пустите меня, – капризно сказал он, – вы делаете мне больно.

Охваченный подозрением, Риккардо сорвал с головы мальчика капюшон бурнуса, совершенно скрывавший его лицо. Показалось густое покрывало.

– Мабрука! Вы! – воскликнул он.

Она тотчас перестала притворяться и заговорила своим обычным голосом.

– Да, я. Письмо от меня. Отпустите меня. Я боюсь, чтобы меня не увидели… с вами.

– Не отпущу. Такой случай в другой раз не представится. Пойдем со мной. Я достану карету, мы опять поедем в Карфаген, Мабрука, на одну эту ночь. – Он говорил, как в лихорадке.

– Я не могу, – возразила она. – Это была безумная затея. Я и без того зашла с вами дальше, чем нужно. Отпустите меня.

– Нет, выслушай меня, Мабрука. Мне надо видеть тебя сегодня. Я не хочу быть обманутым снова. Клянусь, если ты не пойдешь со мной, я не отдам тебя в руки первого попавшегося блюстителя порядка. Выбирай.

Она задумалась.

– Вы живете в доме номер тридцать четыре по улице Медресе эс-Слимания?

– Да.

– Комната ваша выходит на улицу или во двор?

– Во двор.

– На верхнем этаже?

– Да.

Она рассмеялась.

– Хороший номер! Я пойду к вам!

Риккардо немного растерялся.

– Но… это опасно… нас могут увидеть.

– Ключ у вас есть?

– От обеих дверей.

– Я иду с вами. Мы пройдем прямо к вам в комнату. В соседних с вашей комнатах никто не спит?

– Нет, она в стороне от других.

– Идем. Только вы должны обещать, что не будете стараться поцеловать меня, пока мы не обсудим вместе одного дела.

– Обещаю, – сказал Риккардо.

Он был в восторге от ее покорности, хотя покорность эта и смахивала на каприз, и твердо решил быть на этот раз смелее.

Знойный ветер гнал им в лицо мелкий теплый дождь. Это была ночь сирокко, бредовая ночь.

Они скоро дошли до арабского квартала и свернули на улицу Медресе эс-Слимания. Риккардо отпер тяжелую дверь. Мабрука скользнула бесшумно, как тень. Риккардо больше всего боялся наткнуться на Сальваторе, возвращавшегося из казино. Но внутренний дворик был пуст. Они благополучно добрались до комнаты Риккардо.

Мабрука стянула с кровати перинку и уселась на ней на полу, поджавши под себя ноги и с возгласом отвращения отбросив свой бурнус. Риккардо порывисто бросился рядом с ней на пол и прижался губами к ее обнаженным ногам, с которых она сняла туфли, войдя в комнату.

– Не оставляй, не оставляй меня так надолго, – повторял он, осыпая ее ноги безумными поцелуями.

– А ваше обещание? – крикнула она, отстраняя его.

Он притих, испугавшись, что их могут услышать. Некоторое время они оба прислушивались, но все было тихо кругом.

– Осторожно, – шепнула она. – Прочти сначала мое письмо.

– Сердце мое! Ради самого неба, поцелуй меня хоть раз. Сними это проклятое покрывало! Ведь ходят же другие танцовщицы без покрывала.

– Я объясню тебе: я дала обет не показывать моего лица мужчинам… кроме одного. Если я нарушу обет, мне грозит несчастье.

– Этот один – твой возлюбленный? – ревниво спросил он.

– Нет, не возлюбленный. – Она тяжело вздохнула.

– А кто же он?

– Я не могу сказать. Не будем говорить об этом. Читайте, читайте письмо. – Одной рукой она придерживала покрывало, будто опасаясь, что он в порыве страсти попытается сорвать его.

– Ты можешь сказать мне то, что в нем написано?

Она взяла у него из рук конверт, вскрыла его и протянула Риккардо письмо.

Он прочел:

«Если вы когда-нибудь попадете в неприятное положение из-за шампанского, и вам понадобится помощь, ступайте или пошлите кого-нибудь в Керуан, дом у стены, ближайший к Якорям Ноя. Скажите пароль: «Сиди-Бель-Гассан», на что вам ответят «Uatik sad», после чего начертите на пороге пятиконечную звезду. Точно придерживайтесь указаний».

Риккардо с недоумением воззрился на это послание.

– Что все это значит? Из-за шампанского? Разве я пьянчужка? Какие могут быть у меня неприятности?

– Тсс! Мне нельзя говорить.

– Значит, тут замешан Си-Измаил! – догадался он.

– Тсс! – испуганно шепнула она, хватая его за руку. – Больше я ничего не могу сказать тебе. Мне грозила бы беда. Он все может. Не спрашивай. Он по глазам моим узнал бы. Не спрашивай. Скоро сам узнаешь.

Все это начинало казаться Риккардо нелепым, он улыбнулся. Она напоминала ему ребенка, при взрослых увлекающегося очень страшной и очень таинственной игрой.

– В таком случае не следовало ничего говорить мне.

– Я хочу вам добра. У меня есть нежность к вам. Вы молоды – почти ребенок. И упрямы. Меня мучает мысль, что вам угрожает беда. Я боюсь за вас. Лучше всего вам действовать заодно с ним, а не против него. С ним нельзя бороться, от него нельзя уйти. Я как-то пыталась…

– Что тебе за дело до него? – крикнул он и порыве мучительной ревности.

– О-ла-ла! Не надо ревновать танцовщицу, да еще и немолодую. Танцовщицу, которая любит тебя лишь за то, что ты красив и еще не совсем взрослый. – Она прижалась к нему, и в этом движении была и ласка, и материнская нежность.

– Останься со мной! – вырвалось у него. – У меня есть немного денег. Я спрячу тебя поблизости, в квартале Медина, где тебя не найдет никто. Когда-нибудь я буду богат и дам тебе все, чего бы ты ни пожелала.

Он чувствовал, что она улыбается под своей вуалью.

– А моя свобода, ради которой я пожертвовала всем, что имела? Неужто ты думаешь, что я не была любима раньше? Не любила сама? Милый! Милый! – Она вдруг оборвала, потом заговорила другим тоном: – Я проголодалась, дитя! Достань мне чего-нибудь поесть.

Риккардо отшатнулся от нее с каким-то неприязненным чувством.

И повторила свою просьбу.

– Ты был моим гостем, я буду твоей гостьей. – И добавила с лукавой улыбкой: – Всыпь, если хочешь, сонный порошок в молоко.

Он с упреком посмотрел на нее. Шутка не понравилась ему.

Можно спуститься в кладовую и принести ей поесть, но как бы не услыхала Джоконда, мимо комнаты которой придется проходить.

Он вышел, из предосторожности запер за собой дверь на ключ и бесшумно скользнул вниз по лестнице.

Вернувшись, он отпер дверь, толкнул ее. В комнате было темно; свеча, которую он зажег, когда пришел с Мабрукой, потухла или была потушена.

– Мабрука! – шепнул он, протягивая руки.

Ему казалось, что он чувствует ее теплое дыхание. Уж не вздумала ли она играть с ним в прятки?

Полное молчание. Он ощупью отыскал спички, зажег свечу. В комнате не было никого. Он раздвинул занавеси, заглянул под кровать, в шкаф.

Мабрука исчезла.

Каким путем? Ведь дверь была заперта снаружи. У него вырвалось проклятие. Окно, положим, открыто, но до земли не меньше двадцати футов. При большой ловкости она могла через окно выбраться на крышу, а оттуда на террасу соседнего дома. Но там ей грозила бы неприятность: чужой, проникающий на женскую половину майританского дома, подвергается строгой ответственности.

Он лег в постель, встревоженный. Он не решился пройти еще раз мимо комнаты Джоконды и подняться на крышу, чтобы проверить, – не там ли Мабрука. Когда он пришел в себя после неожиданного ее исчезновения, гнев волной захлестнув его. Она вторично обманула его!

ГЛАВА XIV

На следующее утро утомленные бессонницей глаза Риккардо, прежде всего, остановились на желтом конверте, переданном ему Мабрукой. И он снова задал себе вопрос, чем вызывается её интерес к нему и почему она нашла нужным предостеречь его?

День прошел спокойно, но Риккардо заметил, что Сицио Скарфи был нервнее и раздражительнее обычного; когда им случалось оставаться с глазу на глаз, он несколько раз как будто собирался заговорить и… передумывал. Риккардо беспокоился – уж не слышал ли, не видел ли дядя чего-нибудь прошлой ночью.

Тревога его усилилась, когда после ужина дядя вошел к нему в комнату.

Лицо Сицио Скарфи заметно осунулось, губы были плотно сжаты, руки подергивались, глаза испуганно бегали по комнате.

– Могу я поговорить с тобою? – спросил он.

Риккардо молча подвинул единственное кресло, а сам уселся на подоконник. Он готов был выслушать выговор за опрометчивость, допущенную ночью; он сознавал, что упреки дяди были бы заслуженны.

– Запри окно, Риккардо, – смущенно сказал маленький человечек, – нас могут услышать. Я не верю никому.

Риккардо без возражений исполнил его желание. Сицио Скарфи с первых же слов удивил его.

– Риккардо, – начал он, нервно барабаня пальцами по ручке кресла, – я присматривался к тебе все это время, сын мой, и пришел к заключению, что ты достоин доверия, какое я намерен оказать тебе. Ты удивительно легко освоился с делом, у тебя хорошая память, и ты не болтлив. – Сицио тяжело перевел дух. – Ты не болтлив, – повторил он. – На Сальвадоре, хоть он и родной сын мой, я положиться не мог бы. Да и голова у него не деловая. Впрочем, он остепенится и будет работать, если им руководить. Так вот, сын мой, мне надо сообщить тебе кое-что, о чем не должен знать никто больше. Мне угрожает опасность, за мной следят. Я могу умереть в любой момент.

– Почему? Каким образом?

Голос Сицио Скарфи упал до шепота:

– Мафия.

Риккардо догадывался, что дядя его, как многие сицилийцы его поколения, был членом мафии, но его поразило, что это тайное общество простирает свое влияние и на Тунис, притом настолько, что угрожает дяде – мирному гражданину иностранного государства. Первая его мысль была о том, что Сицио Скарфи заблуждается, что он во власти навязчивой идеи.

– «Малая Сицилия» кишит членами мафии, – со страхом пояснил Сицио.

– Но вы ведь не в ссоре с местным главарем? Вы платите все, что полагается?

– Платил много лет.

– В чем же дело?

– Я… я предал члена мафии Кальтанизетти. Я отвез его на грузовом судне в Триполи, под предлогом спрятать там, и… передал в руки полиции.

– Как… как вы могли?! – с ужасом воскликнул Риккардо.

– Джованна любила его до того, как вышла за меня. Она продолжала его любить… Они так хорошо понимали друг друга…

Сицилиец не умеет любить, не ревнуя, и ревность в его глазах служит оправданием для всякого проступка, но, несмотря на это, Риккардо никак не мог побороть в себе чувства негодования и отвращения.

– Каким образом это раскрылось… сейчас? Столько лет спустя?

– Не думаю, чтобы Джованна подозревала, хотя она до самой смерти (умерла она вскоре) не могла простить мне, что я «не сумел» доставить его в безопасное место. Она презирала меня за это. Она умерла месяц спустя, тотчас после рождения Аннунциаты. Кальтанизетти тоже так и не узнал, кто предал его; знает кроме властей только один человек – Си-Измаил.

Риккардо остолбенел.

– Я расскажу тебе все по порядку. К тому времени, как я вернулся из Триполи, дела мои пришли в самое плачевное состояние. Джованна швыряла деньгами, проигрывала в карты у своей приятельницы мадам Тресали, мне не хотелось урезывать ее. Между тем год выдался для торговли скверный, я был накануне банкротства. Мне принадлежало в то время лишь несколько жалких суденышек, из которых два во время шторма пошли ко дну со всем грузом. Они не были застрахованы, я запоздал за неимением денег. Я не видел выхода. Предстояло начинать жизнь сызнова. Я скрывал создавшееся положение от Джованны: она всегда была слабенькая, и мучительна была для меня мысль, что ей придется узнать нужду. Совсем сломила меня весть о гибели судов, – помню, я пошел тогда в церковь Санта-Кроче и плакал и молился… да, сказать правду, я начинаю думать, как и вы, молодые, что от святых многого не дождешься – посулы одни… ну их совсем!..

Он нагнулся вперед и продолжал:

– И вот я получил как-то приглашение явиться к Си-Измаилу бен-Алуи. Он был еще молод тогда, но уже пользовался значительным влиянием. Говорили, что, будь он в Тунисе в 1881 году, когда судьбы Туниса решали всякие Тресали, все вышло бы по-иному. Но сам я в политике мало понимаю; Си-Измаил гостил в то время у бея. Он принял меня в небольшой комнате, в одном из крыльев дворца, усадил, предложил кофе и, как только мы остались одни, заговорил: «Я был очень огорчен, синьор Скарфи, узнав о ваших злоключениях. Я знаю, что дела ваши запутаны». Я возразил, что слухи преувеличены, что я надеюсь вскоре оправиться от понесенных потерь. «Тем не менее, – заявил он, – если вы узнаете, что в ваше распоряжение немедленно поступают восемьдесят тысяч франков, которые вы могли бы вернуть, когда и как вам вздумается…» Я не верил своим ушам и не мог выговорить ни слова. Си-Измаил молча вытащил из-за своего вышитого кушака кожаный бумажник и отсчитал названную сумму. «Взамен хочу просить вас об одной услуге», – выражение разочарования, появившееся на моем измученном лице, заставило его добавить добродушно: «Деньги во всяком случае в вашем распоряжении». Я спохватился и выразил полную готовность сделать все, что от меня потребуется. «Прекрасно, – сказал он, – не будете ли вы так любезны самолично проследить за выгрузкой некоторых партий шампанского, которое я намерен время от времени переправлять на ваших судах из Марселя до Туниса или одного из тех портов, в которые заходят ваши суда? Я хотел бы, чтобы вы гарантировали, что они не будут вскрываться на таможне и будут выдаваться моим агентам в неприкосновенности!» Я развел руками: – «Вам же известно, что правительство требует периодических осмотров грузов?» – «Но мне известно также, – возразил Си-Измаил, – что новый начальник таможни – сицилиец и член мафии». – «Какое мне до этого дело?» – спросил я. Он сделал условный знак. Я был поражен. «Сам я не член мафии, – поспешил он объяснить. – Но вы, наверное, сумеете поладить с Роспиньи, начальником таможни». Я знал, что он был прав, что стоит мне обратиться с просьбой к местному хозяину, для того чтобы Роспиньи, хотя бы он и не был активным членом, распорядился освобождать известный груз от осмотра. Но я все-таки спросил: «Как я могу ручаться, что наш хозяин согласится оказать давление на Роспиньи?» – «О, как вам не суметь это устроить… вам, устроившему побег Кальтанизетти?» – заявил Си-Измаил, как ни в чем не бывало потягивая свой кофе. Я едва владел собой. «Вас информировали неправильно, – сказал я. – Кальтанизетти, к несчастью, не удалось бежать». – «А! Вот как! – отвечал он, – в таком случае, если бы стало известно, кто предал его, человек этот, наверное, был бы не жилец на белом свете!» Я понял, что он все знает. «Как видите, – добавил Си-Измаил, – я с вами откровенен. Эта марка шампанского не выносит воздуха. Поэтому мне надо заботу о моем шампанском возложить на человека, для которого это были бы вопросом жизни и смерти, который сам стал бы следить, чтобы шампанское друга не подверглось риску. Мне было бы обидно лишиться сразу и шампанского, и друга!» У меня выбора не было, соглашение состоялось. Когда я вышел на воздух, я шатался как пьяный. Я направился прямо к своему банкиру, мой кредит был спасен.

– Вы все еще должны ему? – спросил Риккардо.

– Я выплатил все, до последней копейки… Но это еще не конец. По приказу моего хозяина, Роспиньи помогал мне. Но сейчас он женится на богатой девушке и с радостью ускользает в Рим. Вместо него назначен француз. Я неоднократно просил Си-Измаила освободить меня от обещания, но он только угрожает, косвенно угрожает, выдать меня мафии. Однако с уходом Роспиньи я вынужден был сделать активные шаги: по моему распоряжению на прошлой неделе в Марселе отказались принять груз.

– И вы полагаете, что он исполнит свою угрозу?

– Я знаю, чувствую, что за мной следят. – Холодная испарина выступила у него на лбу.

– Быть может, это ваше воображение?

– Нет, прошлой ночью я слышал крадущиеся шаги по лестнице, и лежал весь обливаясь потом, с револьвером в руке.

– Вчерашние шаги, во всяком случае, весьма невинного происхождения, – сказал Риккардо, – я спускался в кладовую, чтобы достать чего-нибудь поесть.

Сицио Скарфи помолчал, потом заговорил снова, печально улыбаясь:

– Заботят меня мои девочки, особенно малютка Аннунциата. Ей нужен защитник. – Он вопросительно посмотрел на Риккардо.

– О! Если бы что-нибудь случилось, я заботился бы о них обеих, как о родных сестрах, – сказал Риккардо.

Сицио нахмурился.

– У Аннунциаты хорошее приданое – отчего бы тебе не жениться на ней?

Риккардо смутился.

– Но… она так молода еще.

– Тем лучше! Ты воспитаешь ее как захочешь! Шестнадцать лет – самое время. Моя сестра вышла замуж четырнадцати и через год умерла от родов.

– Я еще не собираюсь жениться…

– Можно подумать, я предлагаю тебе жениться на обезьяне, на сморщенном павиане! Что у тебя в жилах, кровь или вода?

– У меня нет оснований предполагать, что она любит меня, – возразил Риккардо.

– Надеюсь, что не любит! Мы, слава богу, не англичане! Тебе придется научить ее любить. – Он подергал себя за ус. – Ты не влюблен ли в другую женщину?

– Нет, – ответил Риккардо.

Мабрука была частью безумной лунной ночи, она приходила к нему из царства сказки. С ней все у него кончено, так, по крайней мере, он думал сейчас.

– Значит, препятствий нет. Я передам тебе все дело целиком.

Риккардо не находил никакой подходящей отговорки. А в позе и в выражении лица человека, выжидающего ответа, было что-то, заставлявшее его согласиться.

– Вы слишком добры ко мне, – сказал он, наконец, – я постараюсь сделать ее счастливой.

Сицио облегченно вздохнул и поднялся с места.

– Я одного только не понимаю, – остановил его уже в дверях Риккардо, – почему Си-Измаил не перевозит этот груз на собственной яхте?

– Он раньше так и делал, но он на подозрении. Это стало опасно, в особенности во время восстания в Марокко. Думаю, что взрывчатые вещества, которые мы перевозили для него, направлялись вглубь страны, но каким способом – понятия не имею.

На этом закончился их разговор. «Вот и разъяснение загадочной записки Мабруки», – подумал Риккардо. А он пользовался гостеприимством Си-Измаила! Был у него не далее как вчера. Си-Измаил, очевидно, готовит в его лице запасную тетиву, на случай если старая не выдержит.

Риккардо много передумал этой ночью, лежа в постели. Какую роль играет во всем этом Мабрука? Была ли она искренна, предостерегая его, или расставляла ловушку?

ГЛАВА XV

Сирокко больше не дул, и над белыми крышами и куполами арабского квартала снова сияло безоблачное голубое небо. Предвидя, что день будет знойный, Джованни решил выехать в Эль-Хатеру рано поутру; ему хотелось поскорее вернуться к своей работе. Ему писали о тех чудесах, которые каждый день неохотно уступала земля. Его должен был сопровождать Джузеппе, который, благодаря своим разнообразным талантам, мог быть одновременно шофером, поваром, лакеем и сотрудником-археологом. Джоконда дала Джованни письмо к мадам Перье, хозяйке одного из двух керуанских отелей, с которой она была в дружеских отношениях, и, несмотря на уверения Джованни, что его палатка защищает от дождя лучше любого отеля, взяла с него слово, что в плохую погоду он будет ночевать в городе. Джованни, в свою очередь, заручился обещанием, что они в скором времени навестят его в Керуане и осмотрят раскопки в Эль-Хатере.

После обеда – гость их уже уехал – Сицио Скарфи, оторвавшись от своей газеты, подозвал к себе Аннунциату, уже выходившую из комнаты вместе с сестрой.

– Погоди минутку! Мне надо поговорить с тобой!

– В чем дело? – спросила она, присаживаясь на ручку его кресла. – Ты снова будешь бранить меня, папа? Ты такой сердитый последнее время, что я просто не выношу тебя!

– Ах, котенок! Разве я плохо обращаюсь с тобой?

– Ты со мной никогда плохо не обращаешься, papa mio! И я крепко, крепко люблю тебя, – она обвила его шею руками.

– Мне нездоровится последнее время, я посоветуюсь с доктором. Но пока мне надо сказать тебе кое-что важное.

– Я знаю, что ты хочешь сказать.

– Ты не можешь знать, котенок.

– А вот знаю! Ты хочешь, чтобы я вышла замуж за Риккардо.

Дипломатический подход отца пропал даром.

– Я… хочу?

– Да. – Она вспыхнула.

– Дорогая! Дорогая! Как это пришло тебе в голову? Риккардо объяснился с тобой!

– Ни слова не говорил. Но я не слепа. Ты еще до его приезда решил, что он должен жениться на мне. О! И до чего я была сердита!

Отец нахмурился.

– Какой вздор ты болтаешь!

– Вовсе не вздор! Вы с Джокондой думали, что я ничего не понимаю. Ты решил, что к Риккардо перейдет дело, и я в придачу, вместе со счетными книгами и отчетами!..

– Замолчи! – сердито крикнул отец.

Она упрямо вскинула головкой.

– Почему бы Риккардо не жениться на Джоконде?

– Риккардо любит тебя.

– Риккардо любит меня? Ох! Я прекрасно знаю, как выглядит влюбленный! Не говори мне этого! Будто у меня нет глаз!

Сицио Скарфи покраснел.

– Аннунциата, что за речи! В мое время скромные молодые девушки…

– Времена меняются, папа! Риккардо не любит меня, и я не хочу переходить к нему заодно с обстановкой конторы.

Неожиданное сопротивление рассердило Сицио Скарфи, но он взял себя в руки и сказал спокойным тоном:

– Не будь дурочкой! Риккардо красив. Все девушки Туниса будут завидовать тебе. Вы привязаны друг к другу, а любовь в реальной жизни ни к чему.

Аннунциата молчала. Из-под опущенных черных ресниц выкатились две крупные слезы. Сицио Скарфи женских слез не выносил никогда.

– Если так – уходи! – с горечью крикнул он ей. – Оставь, оставь меня! Слышишь? Но когда-нибудь ты пожалеешь, что отказалась исполнить мою просьбу.

Она соскользнула с ручки кресла, испуганная его тоном.

– Уйди, – повторил он. – Все вы, женщины, одинаковы! Я ни от одной не видал ничего хорошего!

Аннунциата в ужасе смотрела на отца; она никогда не видала его таким. Она выбежала из комнаты, бросилась к Джоконде, упала ей на шею и зарыдала. Джоконда ласково гладила ее по голове и успокаивала, но ни о чем не расспрашивала. И Аннунциата впервые в жизни не поделилась с сестрой своим горем.

– Риккардо, – сказал в тот же день вечером Сицио Скарфи племяннику. – В нашем доме есть два несмышленыша. Ты утверждаешь, будто Аннунциата не любит тебя, Аннунциата утверждает, будто ты не любишь ее. Да и я хорош! Вместо того чтобы настоять на своем, согласился выждать… В отношении тебя это разницы не составит, я сделаю для тебя все то, что собирался сделать. Но, Риккардо, она стоит того, чтобы добиваться ее любви. Она вся в мать. Бывают женщины, с которыми нужно обращаться осторожно. Не повтори моей ошибки, Риккардо! Не повтори!

Риккардо стал с любопытством присматриваться к своей кузине. До сих пор он видел в ней лишь красивого живого ребенка. Ее поведение в данном вопросе побудило его взглянуть на нее другими глазами. Мало того, она стала обращаться с ним с большой холодностью и сдержанностью. Он не знал, чем объяснить себе ее явную враждебность.

Однажды он застал ее во втором patio. Она кормила хлебом двух оставшихся фламинго.

Она окликнула его почти по-старому и лукаво глянула на него. Риккардо опустился рядом с ней на каменную закраину фонтана.

– Ты давно не звала меня кормить фламинго, – заметил он.

– А требуются специальные приглашения – равнодушно отозвалась она, разом бросая фламинго весь оставшийся хлеб.

– Аннунциата, ты сердишься на меня? Чем я провинился?

Она уклонилась от ответа.

– Ты изменилась ко мне.

В глазах ее мелькнула улыбка.

– Папа просил тебя жениться на мне, – сказала она с напускной строгостью.

Захваченный врасплох, он не сразу нашелся.

– Я справлялся, не будет ли с его стороны возражений, – начал он, избегая ее взгляда.

– Незачем лгать мне, мы ведь держимся одинакового взгляда по этому вопросу, – остановила она его.

– Ничуть не бывало, – запротестовал он, задетый.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я хочу жениться на тебе.

– Не выдумывай! – Зеленоватые глаза негодующе вспыхнули. – Риккардо, я не ребенок и не дурочка.

– Я говорю правду, – настаивал он, уже сердито.

Она молча смотрела на него некоторое время, потом сказала медленно:

– Я ненавижу тебя, Риккардо.

– Это неважно, – холодно ответил он.

Она покраснела.

– Ненавижу и презираю! – выкрикнула она.

– Угодно тебе, в таком случае, чтобы я избавил тебя от своего присутствия?

Она молча кивнула головой. Он поднялся и ногой отбросил в сторону фламинго валявшийся кусок хлеба. Потом, повинуясь неожиданному импульсу, повернулся и, схватив девушку в свои объятия, крепко прижал ее к себе и припал губами к ее нежным губам. Она вырывалась, отталкивала его, но ничего не могла поделать, пока он не отпустил ее добровольно. Тогда, задыхаясь, красная, как крылья фламинго, она бросилась в дом, в свою комнату. Риккардо больше не видел ее в этот день.

На следующей неделе Сан-Калогеро снова появился в Тунисе. Он приехал по делам, но пришел к завтраку в знакомый дом на улице Медресе эс-Слимания. Он уже совсем не был похож на больного, загорел на солнце и на свежем воздухе. Он сообщил, что Эль-Хатера в расстоянии двадцати километров от Керуана и что там обнаружены при раскопках остатки древнего храма, отделанном редкой мозаикой, фундамент римского дома и другие интересные вещи.

– Скажите, – перебил его Сицио Скарфи, – что это за толки насчет волнений в Сфаксе и Керуане? Газеты замалчивают их, но я слышал, будто туда отправляют солдат на усиление гарнизона? Это показательно.

Сан-Калогеро пожал плечами:

– Трудно сказать, насколько это серьезно. Я лично держусь в стороне от политики, но люблю арабов. И я замечаю, что сейчас на юге очень сильное национальное самосознание. Легко ли фанатически настроенному народу видеть, как священный город Керуан – семь паломничеств в Керуан равносильны одному в Мекку – наводняется иностранцами, управляется иностранцами? А хуже всего поведение этих иностранцев в мечетях и на религиозных празднествах.

– Значит, серьезного нет ничего?

– Думаю, кое-что серьезное за всем этим кроется. В Керуане главный штаб панисламизма, а это движение мощное, и руководят им люди с головой. В будущем с ним придется считаться в Северной Африке.

Сицио Скарфи и Риккардо внимательно прислушивались.

– Я не думала, что арабы такой серьезный народ, – шепнула Аннунциата.

Сан-Калогеро рассмеялся.

– Я люблю араба веселого, ленивого, проводящего время за кофе, за домино.

– О, они такие в Алжире, – улыбаясь, сказала Джоконда. – Здешние все мрачные и строгие.

– И все же я думаю, что взрыв произойдет на юге, где народ подвижный, веселый и увлекающийся. Но, надеюсь, произойдет не слишком скоро, когда наши раскопки уже закончатся. Когда же вы приедете ко мне?

ГЛАВА XVI

Периоды сильного нервного напряжения всегда сменяются периодами успокоения. Так человек, у которого определили порок сердца, вначале умирает каждый день, а спустя некоторое время начинает считать смерть чуть ли не приятным вымыслом. Так жители маленьких, из лавы выстроенных городков на склонах предательницы Этны уверяют себя, будто в их игре с пленным богом огня козыри у них на руках.

То же случилось с Сицио Скарфи. Поделившись своей тревогой с Риккардо, он сразу почувствовал облегчение. Если даже допустить, что Си-Измаил выдаст его, мафия, возможно, сочтет более выгодным для себя сохранить ему жизнь, с тем чтобы он откупался крупными суммами. Удивительнее всего было для него пока молчание Си-Измаила.

Несколько раз, возвращаясь вместе с дядей из конторы, Риккардо замечал, что за ними следили, но дяде об этом ничего не говорил.

Двадцать восьмого мая Аннунциате исполнилось семнадцать лет. Это была вместе с тем годовщина смерти ее матери, и Сицио с дочерьми поехал утром на кладбище отвезти венок на могилу Джованны. Он делал это каждый год. Сальваторе и Риккардо отправились одни в контору и встретились с остальными за завтраком. Девушки привезли с кладбища большие букеты полевых цветов; Сицио был менее угрюм, чем обыкновенно, и очень ласков с младшей дочерью. Перед этим он долго, с того самого дня, как она отказалась обручиться с Риккардо, подчеркивал свое недовольство ее поведением, что Джоконда считала несправедливым.

– Как могила? – спросил Сальваторе, шумно хлебая суп.

– Прекрасно! – ответила Аннунциата. – Мы застали уже там другой венок, очень красивый, бисерный, со словами «всегда твой».

– Кто бы мог прислать его? – обратился Сальваторе к отцу.

Сицио налил себе вина, – в честь Аннунциаты сегодня было подано вино получше.

– Мадам Тресали, должно быть, больше некому.

– Мадам Тресали! – воскликнул Риккардо. – Разве она в Тунисе?

– Да, я видал ее на днях: желтый парик, накрашена до ужаса. Лет семьдесят уже стукнуло, а изображает из себя молодую женщину и покорительницу сердец! Полоумная!

– Бедняжка! – мягко вырвалось у Джоконды.

– Она была другом mamma, – объяснила Аннунциата. – И была тогда красива, хотя не так красива и молода, как mamma, правда, papa mio?

Сицио пробурчал что-то.

– Papa caro, прошу не ворчать на меня. Сегодня день моего рождения, и ты должен быть любезен и предупредителен со мной. Посмотрим, во что выльется эта любезность?

– Вот как! Любезность должна, значит, выливаться в конкретную форму?

– Разумеется! В такой-то день! Правда, Риккардо?

– Вполне согласен, – подтвердил молодой человек. Сам он утром надел на тоненькое запястье кузины браслет. Они как будто помирились, но Аннунциата избегала оставаться с ним с глазу на глаз.

– Какую же форму ты предпочла бы? – спросил Сицио.

– Знаю: лучшие шоколадные конфеты, – заявил Сальваторе.

Она окинула его уничтожающим взглядом.

– Я уже не ребенок.

– Прогулку по туземному базару со всеми ее последствиями, – высказала предположение Джоконда.

– Казино, – ввернул Риккардо.

– Все вы плохие отгадчики. Я думала: не поведешь ли ты нас всех сегодня в «Театр Россини»? Идут «Паяцы» и «Дама с камелиями» с новым тенором. – Она приласкалась к отцу.

– Ты хочешь в оперу? Охотно! Сколько нас? Пятеро? Надо взять ложу побольше!

– О, нет! Не ложу – кресла, лучше видно, – поправила Аннунциата.

«Театр Россини» был переполнен, когда они пробрались на свои места. Галереи были битком набиты сицилийцами, из тех, что победней; но в ложах и креслах были представлены все нации, были даже арабы в тюрбанах и плащах.

– Все ложи заняты, – заметила Аннунциата, глядя в бинокль. – Вот синьора де Анжелос с Грацией! А вот и мадам Тресали, о которой мы говорили сегодня, – в той ложе – старуха в желтом парике!

Риккардо посмотрел по указанному направлению и увидел женщину, о которой много слышал. Притирания не могли уже скрыть морщин, глаза часто моргали. Так вот подруга его тетки! Знаменитая интриганка, которая вершила судьбы страны! Сейчас в ней было что-то жалкое; в душе Риккардо шевельнулось сострадание.

– Вы знакомы с ней? – спросил Риккардо.

– Она присылала нам раньше драже и шелковые чулки. Но сейчас память изменяет ей, и она, случается, не узнает нас. Недавно как-то она остановила меня на улице и сказала: «Джованна, дорогая, вы все еще грустите? Пройдет время, он вернется к вам». Она, верно, приняла меня за маму. Папа говорит, что у меня волосы и глаза мамины. А вот английский консул с женой и синьор Валентин, самый богатый в Тунисе сицилиец – вот он смотрит на нас.

Заиграл оркестр. Аннунциата нагнулась вперед, и белизна ее шеи красиво оттенила золотистый цвет великолепных волос, изящно уложенных на голове.

Риккардо гордился ею: в театре не было девушки красивее ее.

Джоконда сильно теряла при ней.

Поднялся занавес. Вскоре появилась в своей разукрашенной лентами повозке смеющаяся Коломбина, молоденькая дива, выступающая в последний раз перед своим возвращением в Милан. Ее появление было встречено бурей оваций и целым дождем букетов.

Сицио по временам наклонялся к Риккардо, отделенному от него Аннунциатой, и шептал похвалы тенору.

– Хорошо спето… святой боже! Ну и горло же у человека… Браво, брависсимо!

Раз как-то Риккардо случайно коснулся обнаженной руки кузины и с удивлением увидел, что краска залила ей лицо, хотя смотрела она, не отрываясь, на сцену.

У Риккардо сердце забилось сильней. Ее близость начинала действовать на него.

– Сейчас будет сцена, когда паяц закалывает ее, – со вздохом шепнула Аннунциата. – Я закрою глаза, я не могу этого видеть! Какая жестокость! – Длинные ресницы легли на нежные щечки.

На сцене драма приближалась к концу. Обезумевший супруг изливал свои жалобы на неверную жену.

– Прекрасно, – сказал Сицио Скарфи. – Прекрасно. Марини сегодня в голосе.

Вопль Коломбины покрыл оркестр.

– Прекрасно, – повторил Сицио, вытирая глаза. – Чувственно, нежно!.. – Голос его оборвался на странном клокотании, и он, раскинув руки, повалился навзничь…

Второй вопль, ужасней первого, пронесся по темному залу, девичий голос:

– Кто-то заколол папу! Кто-то убил папу!

Поднялось общее смятение. Женщины истерически взвизгивали, мужчины взволнованно кричали. Певцы умолкли и тревожно всматривались в темный зал.

– Свет! Свет!

– Что случилось?

– Горит? Где горит?

– Кто упал в обморок?

– На кого напали?

– Убийство!

– Святой боже!

– Пожар! Пожар! Выпустите нас!

– Держите убийцу!

Занавес опустили. Дали свет. Мужчины и женщины в панике толкались в дверях. Сицио Скарфи лежал головой на спинке предыдущего ряда кресел, а у ног его медленно разрасталась лужа крови.

Аннунциата безудержно рыдала; Джоконда и Риккардо хлопотали около раненого.

– Это мужчина, который сидел впереди, я видела, как он вдруг обернулся, – сквозь слезы говорила Аннунциата.

– Каков он из себя? – Сотни голосов засыпали ее вопросами.

– Было темно, я не видела, я перед тем сидела с закрытыми глазами. – Она была близка к обмороку.

Доктор предложил свои услуги и с трудом пробрался к печальной группе.

Джоконда, бледная как полотно, поддерживала голову отца и машинально вытирала платком, уже совсем мокрым, выступавшую на груди кровь. Риккардо расстегнул раненому рубаху.

Зал медленно пустел. Появились два полицейских. На всякий случай они немедленно арестовали ни в чем неповинного француза, которому затем с трудом удалось доказать, что он сидел кресел на десять дальше. Риккардо уступил свое место доктору, который и оказал первую помощь.

– Умер он? – глухим голосом спросила Джоконда доктора.

– Нет еще… пока, – деловым тоном ответил тот. – Кинжал отклонился, ударившись о запонку, и попал не в сердце, а в легкое, по-видимому. Его надо как можно скорей увезти отсюда.

Сальваторе побежал за носилками.

Операция не привела ни к каким результатам. Кровотечение продолжалось. Спустя четверть часа после того, как его уложили в кровать, Сицио Скарфи пришел в сознание. Он не в силах был говорить, но обводил комнату глазами, как будто ища кого-то.

– Что ты хочешь, папа? – спросила, нагнувшись к нему, Джоконда.

Но он искал глазами Аннунциату. Она подошла, захлебываясь слезами.

Он попытался заговорить. По глазам его было видно, какое страшное он делает усилие. Наконец, собрав последние силы, он хрипло, но внятно произнес:

– Ты… Риккардо…

Продолжать он не мог: кровь хлынула у него изо рта.

Риккардо понял: он быстро подошел к Аннунциате и взял в свои руки ее холодную, бессильно опущенную руку. В глазах умирающего мелькнуло что-то вроде улыбки. Потом они сомкнулись.

Возлюбленный Джованны был отомщен.

Часть III

ТАЙНА ПРОРОКА

ГЛАВА I

Сицио Скарфи похоронили на другой день. Полиции не удалось обнаружить убийцу, да она и не старалась: было очевидно, что тут снова замешана мафия, а в таком случае на сицилийцев как на свидетелей рассчитывать не приходилось.

Джоконда была ошеломлена ударом и почти не плакала. Аннунциата, в первые дни совсем убитая горем, понемногу начала приходить в себя. Она не возражала, когда Риккардо предложил довести до всеобщего сведения об их помолвке. Впрочем, он не делал никаких попыток к сближению, рассчитывая на то, что время возьмет свое. Пока же он лишь старался избавить обеих девушек от хлопот и забот, связанных с происшедшей драмой.

Сальваторе в эти дни выказал себя в более выгодном свете: предоставив Риккардо руководить приведением в порядок дел отца, он со своей стороны старался по возможности облегчить ему эту задачу. Многое надо было вырешить, определить. Согласно воле покойного, выраженной в его завещании, Риккардо был объявлен управляющим всем делом. Сальваторе не протестовал: он не имел ни малейшего желания всецело посвящать себя делам.

Сан-Калогеро приезжал на похороны и вскоре после своего возвращения в Эль-Хатеру написал Джоконде, прося ее приехать вместе с Аннунциатой, Риккардо и Сальваторе в Керуан, чтобы освежиться и развлечься. Одновременно прислала письмо с соболезнованиями и приглашениями и мадам Перье, хозяйка отеля «Сплендид» в Керуане.

Риккардо уговаривал Джоконду принять приглашение. Его очень беспокоило ее здоровье, она сильно изменилась после пережитых потрясений. Аннунциата тоже упрашивала сестру уехать на время из Туниса. Джоконда уступила, наконец, но с тем, чтобы Риккардо сопровождал их и пробыл в Керуане по крайней мере неделю. Он согласился. Контора могла обойтись без него несколько дней, а Сальваторе, не имевший ни малейшего желания расставаться хотя бы на несколько дней с Тунисом, брался держать его в курсе всех событий.

Решено было, что они отправятся в пятницу, в автомобиле Сан-Калогеро. В четверг Джованни приехал за ними, и на другой день Сальваторе, с некоторым чувством облегчения, проводил всю компанию.

Джоконда была бледна, с темными кругами под глазами. Джованни с тревогой присматривался к ней. Но по мере того, как они продвигались вперед по извилистой старой дороге паломников, лицо ее прояснялось. Мелькали мимо зеленые поля, волы и тощие верблюды, бок о бок впряженные в плуги; белые и приземистые, с плоскими крышами, деревенские домишки, минареты, врезывающиеся в синеву неба, бесконечные заросли цветов. В полдень они сделали привал у группы маленьких деревьев, сучковатых от старости.

Завтрак под открытым небом прошел весело. Сан-Калогеро и Риккардо нарезали целый сноп желтых ромашек и гладиолусов и заткнули его в развилину дерева, под которым они устроились. Несколько пастухов-арабов, пасущих поблизости свои стада, подошли и, опершись на свои посохи, смотрели на них, а получив кое-что из еды, по привычке, не переводя дух, воздали хвалу Аллаху и прокляли неверных. У одного из них была в руках тростниковая дудка с пятью клапанами, и он играл на ней одну из тех пастушеских мелодий, у которых, как у вечности, нет ни начала, ни конца. Они разглядывали автомобиль как исчадие ада, а когда он снялся с места и унесся в облаке пыли и нефтяных паров, снова воздали хвалу Аллаху и осыпали проклятиями неверных.

Зеленые поля вскоре остались позади. Местность становилась все более и более голой, высохшей. В дикой наготе холмов было что-то пугающее. Голая земля, лишь кое-где поросшая серым кустарником, пылала, как раскаленная, – страстная, но не радующаяся страсти, – как женщина, которая, в пылких объятиях одного, полузакрыв сухие, воспаленные глаза, думает о другом. Такой Африки Риккардо еще не видал, и она производила на него удручающее впечатление, будто было в ней что-то лично ему враждебное.

Холмы, поросшие кустарником, сменились скудными пастбищами, на которых местами чернели палатки бедуинов или стада верблюдов, казавшихся посреди этой необозримой равнины не больше насекомых. И все время бежала навстречу им однообразная белая дорога. Они все невольно притихли. Широкие горизонты действуют подавляюще. С каждой милей на юг они приближались к пустыне.

Небольшая порча машины задержала их на два часа на этой безбрежной равнине, где, несмотря на зной, ветер был свежий, напоенный запахом трав. Уже смеркалось, когда они приехали в Керуан, и усталые девушки запомнили лишь высокие белые стены, тускло освещенные улицы, запруженные толпой арабов, и группу домов французского типа. Вся компания пообедала под материнским присмотром м-м Перье и в обществе трех туристов-немцев, которые делились впечатлениями о мечети, осмотренной ими в этот день, и разглядывали двух девушек-сицилиек почти как достопримечательности, отмеченные путеводителем.

После обеда Сан-Калогеро отправился в Эль-Хатеру, а Риккардо, по примеру своих кузин, рано улегся спать. Окно в своей комнате он оставил открытым и до поздней ночи слышал сквозь сон звук барабана – нескольких барабанов, по которым били то с ожесточением, то тихо, то монотонно. Впрочем, барабаны не помешали ему уснуть глубоким сном.

Поднял его на следующее утро энергичный стук в дверь. Это был Джованни.

– Я приехал за вами в автомобиле. Вчера нам необычайно посчастливилось на раскопках! И надо же, чтобы это случилось в мое отсутствие! Пейте скорей кофе. Джоконда и Аннунциата уже готовы.

Риккардо зевнул и соскочил с кровати. Взволнованный приятель крепко потряс ему руку.

– Вы счастливчик! Не каждому случается видеть нечто подобное!

Четверть часа спустя они уже катили в автомобиле по направлению к Эль-Хатере. Миновали жалкие в этой чуждой им обстановке изгнания французские дома, оставили позади город, белыми минаретами, куполами и зубчатыми стенами напоминавший город из «Тысячи и одной ночи». Свернули с большой дороги на боковую, песчаную и, медленно продвигаясь вперед, через полчаса подъехали к небольшой плантации финиковых пальм. Отсюда было видно место работ, с двумя палатками и деревянным бараком. Джоконда, уже успевшая заразиться энтузиазмом Джованни, была разочарована. Аннунциата крикнула:

– Да это какая-то сорная яма, где же храм и дом?

Она не смягчилась и тогда, когда ей показали несколько обломков колонн и остатки фундамента римского дома, по которым ясно видно было расположение комнат; сохранились и приспособления для отопления и части мозаичного пола. Все это было слегка присыпано землей в ожидании того дня, когда, в разобранном виде, будет отправлено в музей в Тунис.

– Почему именно туда? – спросил Риккардо.

– Потому что этим Си-Измаил обусловил свое участие, в половинных размерах, в расходах по раскопкам, – ответил Сан-Калогеро, быстро проходя дальше.

Он хотел показать своим гостям кое-что поинтересней.

Он окликнул десятника-араба с умным лицом и волосами цвета песка, и тот повел их вверх по холму, к тому месту, где произведены были последние раскопки. Там перед ними действительно открылся скелет храма, с двойным рядом колонн, со ступенями, вытертыми ногами богомольцев две тысячи лет тому назад. Было что-то от вечности в этих молчаливых камнях, снова из недр земли выглянувших на свет божий: вокруг них кружились, жужжа, дикие африканские пчелы, прямые потомки тех пчел, что две тысячи лет тому назад кружились над цветами, украшавшими жертвенные асгари.

– Не это ли ваше великое последнее открытие? – спросила Джоконда.

– Нет, над этим мы работали неделями. Наша ценнейшая находка лежит там, – он указал влево.

Они направились туда. Несколько взволнованных рабочих стояли подле целого сооружения, с блоками и воротом.

По предложению Сан-Калогеро, Джоконда заглянула в яму и увидела какой-то обломок мрамора, наполовину закрытый мешками и перевязанный.

По данному знаку, ворот был приведен в движение. Посетители с удивлением смотрели, с каким трудом вытаскивается на поверхность земли сравнительно небольшой кусок мрамора. Солнце потоками заливало вспотевших арабов-рабочих, натянутые веревки, свежевзрытую землю. Наконец веревки ослабели, и тяжелая ноша легла на песок. Лицо Сан-Калогеро все засияло, как у мистика, которому является видение.

Арабы возбужденно перебрасывались словами и славословили Аллаха.

– Откройте! Откройте ее! – крикнул кто-то.

Один из арабов, с помощью Сан-Калогеро, перерезал веревки и отбросил мешки. Перед ними лежала белая, слегка стилизованная фигура обнаженной женщины. Плоские груди, на лбу старомодные кольца. Ноги и одна рука были отбиты. Другая рука прижимала к груди рыбу и голубку. На губах змеилась улыбка, мягкая, слегка презрительная, загадочная. Риккардо вдруг пришло в голову, что у Мабруки, когда она улыбается под вуалью, должно быть, такое же выражение.

Сан-Калогеро нежно, словно лаская, счищал землю с висков статуи, с ее груди, бедер.

Риккардо не мог отделаться от впечатления, что есть какая-то связь между этой фигурой и Мабрукой. Он взглянул на Джоконду. Она нагнулась вперед, полураскрыв в волнении рот, и глаза ее горели. Одна Аннунциата стояла в стороне. Взгляд ее был устремлен не на мраморную фигуру, а на Риккардо. Он встретился с ней глазами и вдруг вспомнил когда-то сказанные ею слова: «Ведь это-то и пленяет мужчину… скрытое, спрятанное…»

– Вы упомянули о том, что Си-Измаил предложил перевезти мозаику? – спросил Риккардо Джованни за завтраком.

– Да, он принимает на свой счет перевозку всего того, что можно будет перевезти. Это делает ему честь. Впрочем, раскопки и начались-то три-четыре года тому назад благодаря ему, он дал очень ценные указания отцу Дюпре, который руководит раскопками. Си-Измаил необычайно просвещенный и редкого ума человек.

Аннунциата вдруг вставила:

– Я видела его сегодня утром вблизи отеля, когда вставала в шесть часов, чтобы открыть окно.

– Вы, несомненно, ошиблись, – возразил Джованни, – мне доподлинно известно, что он в Тунисе.

– А я убеждена, что не ошиблась. У него такие удивительные глаза.

– Возможно, что он приехал посмотреть раскопки, – высказал предположение Риккардо.

– В таком случае он предупредил бы отца Дюпре или меня, тем более что мы как раз отправляем ему транспорт глиняных вещей и мелких мозаичных плит, которые я не показывал вам.

– Когда отправляете? – спросил Риккардо.

– Вагоны придут из Туниса к вечеру. Завтра утром их нагрузят, и специальный локомотив увезет.

Риккардо задумался.

– Вагоны придут из Туниса?

– Да.

– В какое время, как вы полагаете?

– Может быть, уже пришли.

– Он присылал вагоны и раньше?

– Неоднократно.

– Товарные вагоны или платформы?

Джованни с удивлением воззрился на него.

– Не помню, право… как будто платформы.

После завтрака Риккардо заявил Джованни:

– Я пройду на станцию, посмотрю – не пришли ли вагоны?

– Вы ничего не увидите: груз наш заделан в циновки и сложен в сарае. Завтра его перенесут в вагоны.

– Меня интересует не груз, а вагоны.

Сан-Калогеро был озадачен.

– Вы не в своем уме, мой милый Риккардо.

Риккардо расхохотался.

– Возможно. Но если вы не торопитесь вернуться в Эль-Хатеру, не пройдетесь ли вы со мной на станцию?

– Пожалуй.

Они быстро дошли до станции. Она была безлюдна – палящее полуденное солнце жгло немилосердно. На запасном пути стояли четыре платформы. В тени одной из них спал араб, который вскочил на ноги, как только его окликнул Сан-Калогеро.

– Мир тебе! Ты что здесь делаешь? – спросил его Джованни по-арабски.

– Стерегу вагоны.

– Нет надобности стеречь пустые платформы.

– Си-Измаил прислал кое-что кади Керуана, сиди. Я жду, чтобы эти вещи забрали.

– Ах да! Припоминаю. Си-Измаил писал мне.

– Отошлите этого человека, – сказал вполголоса Риккардо по-итальянски. – Мне нужно осмотреть вещи, присланные Си-Измаилом кади, у меня есть к тому серьезные основания.

– Я не могу отослать его. Он исполняет свою обязанность. Это не мое дело.

– Скажите, что я таможенный чиновник.

– Он, вероятно, знает его.

– А вы попробуйте.

Джованни сказал по-арабски:

– Это сиди из таможни. Покажи ему вещи.

Лицо араба приняло испуганное и вместе с тем угрюмое выражение.

– Там нет ничего такого, что надо было бы оплачивать, – сказал он.

Сан-Калогеро рассмеялся.

– Мой дорогой Риккардо, незачем нарываться на неприятности. Это может испортить мои отношения с Си-Измаилом. Какое вам или мне дело до того, что он посылает кади?

– Возможно, что это имеет ко мне прямое отношение.

– Я не стану вмешиваться, пока не узнаю ваших оснований.

– Основания есть, но я не могу открыть их. Найдите, ради самого неба, способ узнать, что это за груз.

– Если дело серьезное, можно прибегнуть к помощи полиции.

Риккардо подумал немного. Нет, огласки не нужно, это могло бы повредить фирме. Обращение к полиции – крайнее средство.

– Нет, полицию вмешивать не надо.

Сан-Калогеро пожал плечами.

– В таком случае, я не вижу возможности…

Но тут небо, очевидно, вмешалось, потому что араб, с видом все более и более перепуганным прислушивавшийся к их разговору, вдруг подобрал свои одежды и помчался через пути, вверх по пыльной дороге, помчался так стремительно, словно за ним гналась нечистая сила.

Риккардо не стал терять времени: вскочил на колесо и взобрался на первую платформу. Она была пуста. На второй стояли два ящика. Риккардо попробовал было вскрыть их, но они не подливались.

– Будет вам сумасшествовать, Риккардо, – крикнул ему Джованни.

Риккардо приподнял голову, красный и растрепанный.

– Если кто-нибудь придет, вы сделаете вид, что никакого письма от Си-Измаила не получали, и, естественно, найдя какие-то ящики в присланных вам вагонах, пожелали узнать – что в них. Позовите-ка носильщика. Будем действовать так, как будто не сомневаемся в своем праве.

Но носильщиков на станции не было: единственный поезд прошел час назад. В это время на дороге показался араб-рабочий с киркой на плечах. Он с полной готовностью направился к ним. В Керуане с работой дело обстояло плохо. Однако, увидев платформы, он заколебался: потом объявил, что он вернется, что у него есть другое дело, и исчез вместе со своей киркой. Джованни вышел из себя.

– Я-таки достану кого-нибудь, хотя бы мне пришлось идти до Эль-Хатеры, – воскликнул он и, нахлобучив на лоб свою панаму, вышел со станции.

Весь уродливый французский квартал предавался сиесте. Даже собаки дремали в скудной тени. Но вот на улице показался, направляясь к станции, один из рабочих Сан-Калогеро, араб Милуд, Джованни окликнул его.

– Пойдем на станцию. Мне надо вскрыть один из ящиков, пришедших от Си-Измаила. Там должны быть вещи, которые он обещал прислать мне.

Лицо Милуда вытянулось.

– Ящики Си-Измаила?.. – переспросил он.

– Да. Поторапливайся.

– Трудно будет, сиди.

– Не валяй дурака. Пойдем.

Милуд неохотно, как капризный ребенок, прошел несколько шагов, потом вдруг – точь-в-точь первый араб – подобрал платье и пустился бежать без оглядки.

Джованни вернулся к вагонам.

– Вы правы, Риккардо, – тут что-то неладно. – Он решительными движением сбросил пиджак и жилет и присоединился к Риккардо, но все их усилия вскрыть ящики не привели ни к чему.

– А в конце концов окажется, что в них нет ничего, кроме самых безобидных одеял да бульона «Магги», – заявил Сан-Калогеро, присаживаясь на край платформы.

Но Риккардо продолжал осматривать платформы. Он постукивал по стенкам, вымерял палкой.

– Так вот оно что! – взволнованно крикнул он наконец.

– В чем дело?

– Слепы вы, что ли? У этих платформ двойное дно. Слышите?

– Нельзя же ломать платформы, – возразил Джованни.

Но Риккардо уже принялся за дело. В полу одной из платформ была щель, в которую он просунул найденный тут же кусок железа. Ближайшая планка подалась, показался край циновки. Риккардо отодвинул ее, блеснуло что-то металлическое – ружейный ствол.

– Теперь нетрудно догадаться, что заключается в ящиках, – сказал он, обернувшись к Джованни, который заглядывал ему через плечо.

– Это надо расследовать, – отозвался тот, ставший вдруг серьезным. – Как же нам быть?

– Отправить вагоны обратно и убрать ящики. Это послужит предостережением для тех, кто с такой целью их использовал.

– Кади может прислать за своими ящиками каждую минуту.

– Не думаю, чтобы он это сделал после того как трижды был предупрежден о том, что мы стараемся их открыть. Во всяком случае, он выждет пока стемнеет.

– Что же нам делать?

– Вернуться вечером с инструментами и надежными людьми, а пока устроить охрану. Если не на кого положиться, придется остаться одному из нас. Но что вы скажете насчет Джузеппе?

– О, Джузеппе я верю как самому себе!

– Приведите его, я подожду. И пусть он объяснит начальнику станции, что вы получили важный груз, который не должен проходить через таможню в ваше отсутствие.

Спустя полтора часа шофер Джузеппе устроился в тени вагонов на запасном пути. Перед ним ряд низеньких домов с зелеными ставнями, казалось, изнемогал от жары, так же как высохшие поля, окруженные изгородями из диких груш. Дальше широко раскинулась выжженная солнцем равнина, по которой бродило несколько верблюдов; направо таяли на солнце минареты Керуана.

Джузеппе закурил папироску и, вытащив из кармана истрепанный роман, развалился в беспечной позе человека, который наслаждается своей праздностью, доволен и своим положением и видом, открывающимся перед ним.

ГЛАВА II

Улица Сосье, старинная Цанкат Туила, дремала, обласканная послеполуденным солнцем. Несколько мулов и ослов, навьюченных бурдюками из овечьих шкур с оливковым маслом или вязанками зелени, все в струпьях и ссадинах и сопровождаемые целыми тучами мух, медленно тащились по ней, многострадальные и терпеливые, терпеливее своих западных сородичей, поскольку на долю их выпадало много больше невзгод. Шелудивые верблюды, такие же хилые и так же облюбованные мухами, задрав головы, неприятно фыркая и поднимая пыль, проходили мимо ларьков мясников, мимо продавцов плодов и овощей и веселых лавчонок с пестрыми ситцами. Нищие в лохмотьях мирно беседовали друг с другом; старик-калека, на самом припеке, непрерывно вопил: «Мескин! Мескин!» и громко читал молитву Аллаху, всеблагому и милосердному. А между ними всеми ловко сновал босоногий продавец кофе, держа в каждой руке по несколько крошечных, с рюмку величиной, чашек с длинными ручками, и угощал правоверных.

Вдруг все звуки покрыл протяжный и резкий, не от мира сего, зов, несшийся откуда-то сверху. Его подхватили и повторили сотни других голосуй. Некоторые из торговцев поднялись и, оправив свои бурнусы, тихо, по двое и по трое, направились и ближайшую мечеть, одну из ста сорока мечетей города Молитвы. Другие взялись за свои четки, нищий продолжал вопить.

Один торговец, из менее набожных, перешел к своему соседу-пирожнику и уселся рядом с ним на циновке.

– Мир тебе!

– Мир тебе!

Пирожник подозвал разносчика кофе.

– Два кофе.

– Наступают жаркие дни, – вздохнул первый торговец-фруктовщик. – Скоро все иностранцы покинут город. Сегодня с поездом не приехало ни одного.

– Останутся те, что копают там, за городом, будь они прокляты!

– Говорят, нашли что-то новое.

– Голую женщину, бесстыдную мраморную штуку.

Фруктовщик слушал почтительно: пирожник был человек ученый и в родстве со святыми людьми.

– По-твоему такие вещи надо бы уничтожать?

– Разве не сказано в Коране, что не должно творить или терпеть кумиров? А эти христиане не только сами поклоняются голому мужчине и Мариам, его матери, и многим другим, но еще чужих богов откапывают.

– А по нашим святым мечетям шатаются сколько им вздумается! Собаки!

– Это ты повторяешь слова Большого Человека?

– Да, он много раз говорил.

– Однако сын твой не мало зарабатывает, показывая этим собакам мечети, – заметил пирожник, в котором внезапно заговорило чувство юмора.

– Так что же? Пускать их бесплатно, что ли? Глупо было бы. А что слышно о Большом Человеке?

– Он молчит. Время все еще не пришло.

– В Марокко уже многое сделано. Я читал сегодня, что там правоверные совсем уничтожили французские отряды.

– Мало ли что пишут газеты!

– А правду ли говорят, будто Большой Человек сейчас здесь, в городе?

– Ты поздно встаешь, Мустафа. Я сам видел утром Двуликого. Проходя мимо, он окликнул меня по имени, подал мне семь фиников и сказал, чтобы я три съел сам, а остальные роздал четырем надежным друзьям – это, мол, принесет мне счастье.

– Как он благосклонен к тебе, – с оттенком зависти проговорил фруктовщик. – И кому же ты роздал финики?

Пирожник замялся, потом ответил смущенно:

– Я отдал все четыре Азизе, танцовщице.

– А-а! Должно быть, ты у нее искал счастья! – лукаво заметил его собеседник. – Да хранит тебя Аллах!

Почти в это же время Сан-Калогеро, Риккардо и обе девушки прогуливались по базарам. В противоположность тунисским, в Керуане базары совсем крытые, так что там прохладнее, темнее, и воздух сильнее насыщен запахом благовоний. В этот день все лавки принарядились в честь праздника Муледа. Стены были задрапированы желтыми, белыми и оранжевыми шелками, затянуты дорогими коврами. Хозяева облечены в богатые, красивых оттенков одежды. Повсюду развешаны цветные фонарики и стеклянные люстры: с наступлением темноты весь город должен был быть иллюминирован.

Здесь было не так богато, как в Тунисе, но девушкам все казалось ново. Сан-Калогеро многие знали, и один из торговцев пригласил их присесть рядом с ним на прекрасный ковер и выпить кофе с душистым печеньем.

Джоконда свободно беседовала по-арабски с их хозяином. Сан-Калогеро прислушивался с интересом, как вдруг почувствовал, что кто-то тронул его за плечо. Позади стоял один из его рабочих-арабов, запыхавшийся, потный.

– Сиди! Иди скорей! – шепнул он Джованни на ухо.

– Что такое? Что случилось?

Араб оглянулся кругом. Во всех лавках-ячейках этого торгового улья сидели их хозяева, то потягивая кофе, то куря, то играя в домино или читая Коран.

Слышался сдержанный гул голосов, нежный аромат носился в воздухе.

– Не могу говорить здесь. Пойдем, сиди, нужно!

Джованни окинул его подозрительным взглядом.

– Чего ради я побегу, неизвестно почему?

Араб нагнулся к самому его уху и что-то прошептал. Джованни не изменился в лице, но поднялся.

– Мне очень жаль, – сказал он, обращаясь к девушкам, – но нам с Риккардо придется проводить вас в отель…

Хотя он говорил спокойно, но девушки тотчас догадались, что не все благополучно, и простились со своим хозяином.

– Неприятное известие? – дорогой спросила Джоконда Сан-Калогеро.

– Пустое: недоразумение между одним из моих рабочих и властями. Мы живо уладим это. А вечером успеем посмотреть иллюминацию.

Шедшая позади Риккардо Аннунциата сказала с оттенком иронии:

– Мне, конечно, не соблаговолят сказать, в чем дело?

– Я и сам понятия не имею, – холодно, несколько обиженно ответил Риккардо.

– Риккардо, – вдруг неожиданно мягко заговорила девушка, – отчего бы нам не быть друзьями, по крайней мере? Я знаю, что часто бываю невозможна, но я это не нарочно… Помиримся?

Риккардо невольно улыбнулся:

– Это, во всяком случае, приятнее состояния вооруженного перемирия, в котором мы пребывали до сих пор.

– Значит, мир?

– Да, мир.

Он взял протянутую ему руку и задержал в своей.

– В сущности, все это было нелепо, раз нам все равно придется пожениться, – сказала она.

Он с неожиданной для самого себя страстностью пожал ей руку. Она подняла на него глаза и улыбнулась.

Проводив девушек до отеля, Джованни повернул в сторону вокзала.

– Что случилось?

– Джузеппе прислал за мной этого араба, там что-то неладно.

Они молча шагали, араб следовал за ними. Не доходя до вокзала, услышали шумный говор. У решетки вокзала стоял допотопный экипаж, запряженный серым арабским конем. А по ту сторону решетки оживленно жестикулировали и спорили десять-двенадцать человек, среди которых были и европейцы и арабы.

– Это экипаж кади, – с ударением сказал посланный Джузеппе.

– Погодите, Джованни! – остановил Риккардо друга. – Давайте выработаем раньше план действий.

– Проще всего известить полицию.

– Ничуть не бывало, – горячо возразил Риккардо, – вы и не подозреваете, что тут замешано. Если вам дорого счастье Аннунциаты и Джоконды, не вызывайте полицию.

– А что если вагоны будут осмотрены по дороге в Тунис? Каково будет мое положение? Что-то надо сделать.

– Пока надо сказать, что в этих ящиках – снаряжение для вашего лагеря, присланное вам из Туниса в виду того, что в округе неспокойно.

– Заявить притязания на снаряжение? Но в четырех вагонах не меньше восьмидесяти ружей. К чему такое количество? Как я объясню?

– До ружей дело не дойдет. Начальник станции не знает ведь, что платформы с двойным дном Мы можем вернуться ночью и забрать ружья. А теперь идем.

Когда они подходили, от группы отделились и направились к ним взволнованный начальник станции и еще более взволнованный таможенный офицер.

– Месье Сан-Калогеро! Выясните недоразумение! Господин кади утверждает, что эти ящики присланы ему, и в доказательство предъявляет письмо Си-Измаила. А ваш человек заявляет, будто они представляют собственность лагеря в Эль-Хатере и без вашего разрешения никому выданы быть не могут.

Кади, необычайно тучный человек в монументальном тюрбане, подхватил сказанное начальником станции, рассыпался в уверениях, и все присутствующие заговорили разом, каждый во весь голос.

Как только ему удалось вставить слово, Джованни сказал:

– Мне очень жаль вступать в конфликт с господином кади, но я тоже рассчитывал получить из Туниса кое-что с этими же вагонами, и, судя по внешнему виду ящиков, не сомневаюсь в том, что они присланы мне.

– У мсье нет письма в подтверждение его слов, – заявил кади, с торжествующим видом помахивая своим документом.

– Письмо, конечно, есть, но вряд ли стоит посылать за ним в Эль-Хатеру. Нельзя ли проще разрешить спор? Быть может, господин кади согласится сказать, что должно быть в его ящиках?

– Одежда и книги, – сказал тот, моргая черными, как бусинки, глазами. – Си-Измаил посылает их для бедных учеников «зауйи» при одной из мечетей.

Джованни улыбнулся.

– Чего же проще? А в моих ящиках должно быть снаряжение для нашего лагеря в Эль-Хатере. В Тунисе ходят слухи, что здесь неспокойно, и мне присылают средства защиты. Спорить незачем: достаточно вскрыть ящики, чтобы выяснилось, кому они принадлежат.

– Я протестую, – вскричал кади, весь побагровев, – это оскорбительно и для Си-Измаила, и для меня.

– Но почему же, – пытался его успокоить начальник станции. – Предложение вполне разумное.

Препирательства продолжались некоторое время, но, в конце концов, таможенный офицер, хотя и очень неохотно, стал вскрывать первый ящик.

Начальник станции, с видом арбитра, смотрел ему через плечо.

– А-а! Книги! – воскликнул он вдруг.

Сенсация! Приунывший было кади приободрился! Джованни смутился.

Но Риккардо, опустившись на колени возле ящика, просунул в него руку и вытащил книгу Коран в пергаментной обложке. Засунул руку ещё раз.

– Это не книги, – крикнул он, вытаскивая картонную коробку.

Начальник станции осторожно раскрыл ее затем нагнулся над ящиком. Минута напряженного молчания.

– Мсье Сан-Калогеро, – сказал начальник станции, выпрямляясь, – вы правы.

– Бесполезно вскрывать другие ящики, – мрачно заявил таможенный офицер. – Я удовлетворен.

– Все удовлетворены, я полагаю, – улыбнулся Джованни. – Я уверен, господин кади, что ящики с книгами и одеждой для ваших бедных студентов прибудут в свое время.

Потерпевший поражение кади, весь бледный от гнева, уселся в свой экипаж. Толпа разошлась.

Риккардо и Джованни поблагодарили начальника станции, гордого сознанием, что он сыграл в этом деле роль Соломона, сдали на его ответственность ящики и, в сопровождении Джузеппе, вышли со станции. Солнце садилось, и рельсы горели, как расплавленные. На белых домах играли красные отблески.

Пока они шли к отелю, небо темнело, краски наката угасали. На юге мрак наступает сразу после захода солнца. Джованни и Джузеппе простились с Риккардо. В гостиной Риккардо застал одну Аннунциату, – Джоконда переодевалась у себя наверху. В комнате, с пестрой деревянной обшивкой, было почти совсем темно. Риккардо привлек Аннунциату к себе и поцеловал ее.

– Ты серьезно хочешь, чтобы мы были друзьями? – спросил он.

Она не отвечала, но и не вырывалась, даже как будто доверчиво прижималась к нему. Он был удивлен. Неужто это та самая девочка, которая с таким негодованием отнеслась недавно к его поцелую? Он целовал и целовал ее, недоумевая, чем объясняется ее покорность. Но вдруг она вырвалась с негромким восклицанием:

– Не надо, Риккардо! Я не могу… – Глаза ее были полны слез.

– Что такое? Что с тобой? – спросил он и, обняв ее, подвел к окну и усадил в кресло.

Потом повернул выключатель.

– Скажи, – уже другим тоном заговорила Аннунциата, – уладилось ли дело? Что это было?

Риккардо улыбнулся.

– Столкновение Джузеппе с таможенными. Пустяки.

– А я испугалась. У меня было такое чувство, будто что-то угрожает нам.

– Надеюсь, оно рассеялось? – шутливо спросил Риккардо.

– Нет… не скажу.

Он рассмеялся и обнял ее за плечи, успокаивая как в тот день, когда умер ее фламинго.

Спустилась ночь. Оставивши на дороге автомобиль под охраной Джузеппе, Риккардо и Джованни в сопровождении одного мальтийца прокрались на вокзал. Но когда, оторвавши одну-другую планку в первой платформе, они хотели вытащить содержимое тайника, – оказалось, что там пусто. Даже циновки были убраны. То же самое повторилось и на остальных платформах. Риккардо внимательно осмотрел вагоны и открыл, что у всех второе дно бесшумно выдвигалось наподобие ящика. Те, кому предназначались ружья, уже успели побывать здесь!

ГЛАВА III

Риккардо чувствовал, что ему не до сна и, глубоко задумавшись, продолжал сидеть в гостиной после того, как его кузины ушли к себе. Потом, надевши шляпу, вышел на свежий воздух.

Он направился к ярко освещенному городу, прошел массивными воротами, которые туземцы называли Баб Джеллэдин, и свернул в крытый рынок, где оказался чуть ли не единственным, если не считать нескольких французских солдат, европейцем. Все лавки так и сияли огнями, напоминая подземный дворец из «Тысячи и одной ночи», а между ними сновала густая толпа – всё тюрбаны и ярко-красные фески.

Из одного угла неслась дробь барабанов и пронзительное пение; протолкавшись вперед, Риккардо увидал несколько десятков юношей, расположившихся кружком на ковре; в центре круга в старинной медной светильне курилось какое-то благовоние. Каждый юноша держал в руках деревянную раму, обтянутую овечьей шкурой, и через равномерные промежутки все они вскидывали свои рамы вверх и разом ударяли в эти своеобразные барабаны, производя неописуемый шум. Затем, опустив свои инструменты, пальцами, перебирали по ним в такт напеву, который напомнил Риккардо слышанное им в Палермо пение псалмов. Зрелище было любопытное, но Риккардо вскоре заметил, что окружающие начинают мрачно коситься на него, и, отойдя, смешался с толпой. Все, кроме одного юноши, в это время умолкли, а солист, раскачиваясь взад и вперед, высоким альтом выводил рулады.

Риккардо хотелось узнать, что все это означает, но араб, к которому он обратился с вопросом, не удостоил его ответом, только окинул высокомерным взглядом. Тут на выручку подоспел подозрительного вида армянин, который заявил Риккардо, что он гид и что эти юноши…

– Кто же они?

– Ученики сиди Абеселема; они заучивают стихи из Корана и после того как повторят их дюженое число раз, становятся неуязвимыми для огня. Так они говорят, по крайней мере. Невежество, месье.

Риккардо повернул обратно, но настойчивый армянин не отставал; он привык наживаться на туристах и не хотел упускать случая. Только когда Риккардо прикрикнул на него, он отошел, ворча себе под нос. Риккардо спокойно продолжал свой путь по запутанным сводчатым переходам, залитым ярким светом ламп, в толпе арабов в праздничных одеждах.

Наконец он уселся в маленькой арабской кофейне и потребовал чашку крепкого сладкого кофе. Не успел еще его кофе остыть, как Риккардо услышал приближавшийся грохот барабана, и в дальнем конце прохода показалась густая шумная толпа с факелами и барабанами. Сидевшие в кофейне арабы вышли на порог.

В середине толпы шел человек выше среднего роста, в зеленой гандуре. На него-то и были устремлены все глаза. Против кофейни он остановился, и толпа с криками окружила его. Арабы, сидевшие в кофейне, тоже протолкались к нему и приложились губами к краю его одежды. Ясно было, это марабу – святой человек. Но когда он повернулся, Риккардо узнал холодные голубые глаза Си-Измаила. Взгляды их встретились. Это было одно мгновенье – Си-Измаил прошел дальше. Риккардо сидел задумавшись, как вдруг почувствовал, что кто-то тронул его за плечо и, обернувшись, увидал низко нагнувшегося к нему метиса в грязной феске.

– Иди за мной, – на каком-то непонятном жаргоне сказал тот. – Марабу хочет говорить с тобой.

Первым побуждением Риккардо было игнорировать приглашение, но потом он передумал и поднялся. Посмотрел на часы: был уже третий час.

– Скорей, скорей, – испуганно торопил его метис.

– Ступай вперед.

Метис вывел его из рынка. Улицы были пусты, одни звезды освещали их. Риккардо с трудом поспевал за своим провожатым, который быстро сворачивал из одной улицы в другую; твердо решившись не дать захватить себя врасплох, Риккардо нащупал в кармане револьвер. Наконец метис остановился в узкой, окаймленной высокими стенами улочке, перед низеньким домом, у дверей которого было три молотка – два повыше и один совсем внизу, для детей, должно быть. Вслед за метисом Риккардо в первый раз в жизни вошел в арабский дом. Первая комната, которую ему удалось мельком оглядеть при свете лампы, принесенной открывшим им слугой, была богато отделана изразцами и лепной работой. Потом его провели через внутреннее patio в комнату, отделявшуюся от дворика лишь вышитой занавеской. Слуга в шитом кафтане, смахивавшем на ливрею, указал ему на диван со множеством подушек и на стоявший на столике подле дивана коньяк, затем исчез и вскоре вернулся с чашкой кофе на серебряном подносе. Кофе с гвоздикой, и в комнате носился нежный аромат, скорей от «воспоминания о цветах», чем от самих цветов. Даже ковер, казалось, был пропитан ими.

Риккардо не курил, но медленно пил кофе. Прошел час или около того – он все еще был один. Он начинал смущаться и упрекать себя за то, что пришел. Шум шагов в patio прервал его размышления. Шаги приближались.

– Добрый вечер, – сказал Си-Измаил, появляясь в дверях. – Прошу извинить меня. Меня задержали.

Усевшись на диване против Риккардо, он тонкими пальцами свернул папироску.

– Боюсь, – заговорил его гость, – что мы причинили сегодня неприятности кади. Надеюсь, что бедные ученики зауйи не пострадают от отсутствия Корана. Вы, Си-Измаил, как их благодетель, наверное, сокрушались бы.

Си-Измаил не выразил никакого удивления. Все его внимание было устремлено на папиросу.

– Боюсь, что воздух станции не принесет вам пользы, – сказал он, – Да и взламывание железнодорожных вагонов в самую жаркую пору дня – занятие рискованное.

Они пристально смерили друг друга взглядом, как два дуэлянта, которые собираются скрестить шпаги.

– Рискованно также привлекать внимание полиции.

– Небезопасно для Скарфи и Компании оказаться запутанным в такое дело.

– Потому-то представитель фирмы и находит нужным покончить с ним раз навсегда. Кстати, он не забывает, что убийцей Сицио Скарфи был в сущности Си-Измаил, который выдал его мафии.

Си-Измаил, улыбаясь, покачал головой.

– Вы ошибаетесь, – просто сказал он. – Мафия ничего не знает. Скарфи убил тот, кто пострадал по его вине.

Си-Измаил вынул из кожаной сумки, которую носил на поясе, небольшую вырезку из газеты и протянул ее Риккардо. В ней говорилось, что «известный Кальтанизетти, убивший лет шестнадцать тому назад сенатора Антонелли, бежал из тюрьмы и, по видимому, при помощи влиятельных друзей, покинул Италию».

Риккардо сидел некоторое время молча. Первым заговорил Си-Измаил, заговорил совсем другим тоном.

– Зачем нам ссориться? Что касается меня, я почувствовал к вам расположение при первой нашей встрече – на пароходе, – помните? Начать с того, что вы красивы, а красота влечет меня неотразимо. Затем вы, кажется, правдивы, – оригинально. Наконец, вы умны, а умный человек – большая редкость. И что важнее всего – вас, как вы говорили, всегда тянуло в мою страну и к моему народу. Это у вас в крови. Все говорит за то, что мы должны быть друзьями и прийти к соглашению.

Он запнулся. Риккардо молчал. Занавеска у входа вдруг заколыхалась, словно от сквозняка, и Риккардо показалось, будто за ней кто-то скорбно вздохнул. Си-Измаил, не говоря ни слова, подошел, отдернул занавеску и выглянул во двор. Его высокая фигура, резко выделившаяся на фоне ночного неба, производила внушительное впечатление. В нем была величавость, невольно внушавшая уважение.

Опустив занавеску, Си-Измаил вернулся на диван. В глазах его появилось мягкое меланхолическое выражение.

– Все говорит за то, что мы должны быть союзниками. Могут найтись и новые основания. Я знаю место в горах, где человек честолюбивый мог бы откопать кое-что получше каменных статуй да финикийских кувшинов. Богатство много значит для такого молодого человека, как вы. Для старика, как я, – оно всего только средство.

Он снова остановился, но на этот раз молчание нарушил лишь вой шакала, где-то по ту сторону городских стен.

– Суда Скарфи и Компании оказывали мне услуги. Совершенно верно. Вы и в дальнейшем можете быть полезны. У меня есть план, благодаря которому опасность со стороны таможни сведется к нулю. А хлопоты, разумеется, я компенсирую вам.

– А если я откажусь?

– Но почему? Риск, благодаря моему влиянию, будет ничтожен. Никаких обязательств в отношении чужого правительства у вас нет. А ваше личное против меня предубеждение, надеюсь, рассеется, как только мы побудем вместе, – так ведь бывало каждый раз.

Он улыбнулся.

– Неужто вы думаете, что я пойду на дело, которое связано с опасностью и для меня самого и для фирмы? Все это бесполезные разговоры.

Снова наступило молчание. Ночь была очень тихая; предрассветный ветерок с равнины снова колыхнул занавес, но на этот раз Си-Измаил не поднялся с места.

Он опять заговорил пониженным тоном.

– Через несколько лет здесь начнется крупная игра. Как вы думаете, на чьей стороне будет счастье? На стороне ли проклятых, скверно живущих, неверных иностранцев? Пьянчуг и грабителей? Или на стороне тех, кто сердцем остался детски чист и веру свою сохранил неоскверненной? Нет бога кроме Аллаха, и Магомет – пророк его. Это я говорю вам, я, усвоивший мудрость Запада наряду с мудростью Востока. Христос христиан говорит: «По делам твоим узнаю тебя». А что у них за дела? Их броненосцы? Их тресты? Их алкоголизм? Есть признаки – есть много признаков того, что ваша ложная цивилизация будет сметена с лица земли… Идите вместе с нами. Вы избраны, не сворачивайте в сторону.

Перед Риккардо стоял совсем новый Си-Измаил. Не учтивый дуэлянт, а фанатик, который, не помня себя, выкрикивал слова, накипевшие у него на сердце, и в представлении которого искажались все перспективы.

– Идите с нами! – пылко повторил Си-Измаил.

– Не могу. Невозможно.

Си-Измаил секунду помолчал, потом внезапно изменившимся небрежным тоном бросил:

– Быть может, это окажется для вас возможным, когда… мы найдем другие способы…

Угроза, заключавшаяся в этой фразе, вывела Риккардо из пассивного состояния. Он заговорил, и слова сами срывались с языка.

– Ни убеждения, ни угрозы не могут поколебать меня и заставить изменить мое решение. Вы хотите воскрешать то, что уже умерло, и борьба, которую вы затеваете, заранее обречена на неудачу. Вы не об освобождении народа от хищников-чужеземцев, от эксплуататоров, своих и чужих, думаете. Вы хотите разжигать в нем религиозный фанатизм, и во имя религии, во имя дряхлого магометанства, держать его в косности и невежестве. Я не защищаю пауков и концессионеров, но сюда идут с запада и те, кто хочет и может трудиться рука об руку с теми, кто трудится здесь. И не восстанавливать надо одних против других только потому, что принадлежат они к разным расам, а искать общие пути к общему лучшему будущему. Вот за что надо бороться! А вы, Си-Измаил, вы – фанатик! Мечтатель! Вы обманываете самого себя! И дело ваше обречено на гибель!

Он ждал ответа, но Си-Измаил молчал… Поднял руку, будто про себя творя заклинания и рассчитывая, что от этого одного человек, оскорбивший его религию, рассыпается в прах. Риккардо смотрел на него не смущаясь, и видел, как мало помалу лицо араба темнело, тень сомнения, тень ненависти ложилась на него. Он вдруг осунулся, глаза ввалились, рука бессильно упала.

– Воскрешать то… что уже умерло… – повторил он, сам не замечая, что говорит вслух.

В эту минуту над городом пронесся зов, протяжный, на высоких нотах. Он несся сверху, и ему ответили сотни голосов.

Си-Измаил поднялся, двигаясь, как в трансе, и отодвинул занавес. Риккардо увидел минарет, неясно выступавший на фоне пробуждающегося неба, и серп умирающего месяца над ним. Муэдзин призывал верных к утренней молитве.

Си-Измаил опустился на колени и, припав лбом к плитам пола, начал молиться. Риккардо смотрел на него с изумлением. Окончив молитву, Си-Измаил поднялся. Риккардо увидел совсем преображенное лицо. Оно светилось как лицо ребенка. Глаза были нежные и влажные.

Он посмотрел на Риккардо отсутствующим взглядом; потом хлопнул в ладоши.

Метис тотчас появился – он, должно быть, тоже не спал всю ночь.

Си-Измаил повернулся к Риккардо.

– Я полагаю, – сказал он с самой невинной улыбкой, словно и не угрожал никогда, – я полагаю, что вы можете быть поставлены в необходимость пересмотреть свое решение. Мы как-нибудь еще вернемся к этому вопросу. Пока вы придерживаетесь прежнего взгляда?

– Безусловно.

Си-Измаил задумчиво погладил подбородок.

– Мой слуга проводит вас в отель. Иностранцу здесь легко заблудиться.

И Риккардо вышел вслед за метисом во двор, потом на улицу. Занимался рассвет нового дня.

ГЛАВА IV

Джоконда проснулась рано, и ее потянуло на воздух. Быстро одевшись, она на цыпочках, чтобы не разбудить спящую Аннунциату, вышла из комнаты. Из квадратного цветника, разбитого на французский лад перед отелем, несся запах роз, которые росли там под защитой пыльных пальм и акаций, – предмет забот всей местной французской колонии.

Обойдя небольшой клочок зелени, Джоконда направилась к туземному городу, в который и вошла через ворота Баб Джеллэдин. Как и Риккардо накануне вечером, она свернула на улицу Сосье, по обыкновению кишевшую людьми и мухами. Она с любопытством и участием присматривалась к населению Святого Города. На многих лежала печать нищеты, а иногда и болезни. Ей приходилось миновать одного слепца за другим, попадались даже слепые дети. Но никто не роптал на судьбу. Бледные, золотушные и хилые дети – дети матерей, которые всю жизнь проводили за станком, – играли возле лавчонок, из которых уже доносился аппетитный запах еды. У Джоконды сердце сжималось, когда она смотрела на этих детей: было очевидно, что на их долю достаются и не одни только ласки, что они уже знают страдания.

Та же печать тупого и покорного страдания лежала на животных; видно было, что за ними совсем не ухаживают. Мимо нее проходили женщины, с любопытством рассматривавшие ее из-за своих вуалей: вуали были черные, выцветшие, и закрывали женщин с головы до ног. Черные фигуры скользили, как призраки, по залитой солнцем улице, мимо веселых тканей, вывешенных торговцами ситцами, мимо ярких плодов, выставленных под полосатыми навесами фруктовщиков.

Она вышла за пределы туземного города. Подле огромных цистерн, известных под названием бассейна Аглабитов, на площади шла торговля скотом. Высокие, исхудалые верблюды на привязях домашнего производства фыркали, высоко задирая голову; ослики жались друг к другу; козы философски выжидали, пока их подоят.

Молодой роскошно одетый кади с удивлением уставился на Джоконду, когда она проходила мимо, а куча оборванных ребятишек окружила ее, прося милостыню. Кади распугал их, употребив несколько сильных выражений на арабском языке, и, поклонившись, проехал вперед. Джоконда невольно улыбнулась – такая в его манере держать себя была смесь дерзости и почтительности.

Мгновение спустя он повернул и подъехал к ней.

– Известно ли мадам, что здесь небезопасно гулять одной?

– Я не намерена идти далеко – всего лишь до мечети Сиди Сагаби.

– Не следует идти туда без провожатого. В этом округе сейчас неспокойно, мадам. Не разрешите ли проводить вас?

Тон был очень заботливый, Джоконда решила принять предложение и по-арабски поблагодарила. Кади моментально просиял и, соскочив с лошади, взял ее под уздцы.

– Сладко слышать родную речь из уст чужестранца, – привел он арабскую поговорку.

В манерах его и следа не осталось наглости; и по дороге в мечеть они беседовали просто и непринужденно.

– Нравится вам Керуан? – спросил он, когда Джоконда, остановившись, оглянулась на город, весь белый, сверкающий на солнце, – Город Молитвы с бесчисленным количеством минаретов, возносящихся ввысь, и с куполами, мягко округлыми, как груди Дианы.

– Отсюда он прекрасен, – отозвалась она. – Но стоит войти в него, и делается грустно – настоящее место скорби.

Он взглянул на нее, не понимая. Она указали ему на черную фигуру – проходившую мимо женщину.

– Смотри! У вас мужчины ходят в черном, у нас – женщины! Не все ли равно?

– Не это одно. Сколько нуждающихся! Сколько слепых и больных!

Улыбка скользнула у него по лицу.

– Так было всегда. И какое это имеет значение? Двери рая открыты для всех.

– Но зачем же мириться с нищенством и страданиями, когда этому можно помочь?

Он только добродушно улыбнулся.

Они в несколько минут дошли до мечети Сиди Сагаби, которая, несмотря на свою заурядную внешность, в этом утреннем освещении казалась необычайно прекрасной. Архитектор-араб дал волю своей фантазии на внутренней отделке. У входа в мечеть спутник Джоконды шепнул ей: «Не наступайте на циновки». Сам он снял у дверей башмаки и вошел первый. Она не сразу заметила прославленную резьбу деревянного потолка, византийские капители целого леса колонн и кружевную мелкую отделку стен и купола. Она видела лишь солнечные пятна на циновках да молящихся в белых одеждах, припавших лбами к земле. Шепот их молитв напомнил ей шелест листьев в лесу летней порой.

Она взглянула на своего спутника. Он тоже молился. И она поняла, откуда все это: слепые мальчики, замучившиеся у станка женщины, хилые дети… «Двери рая открыты для всех»…

Молодой кади поднялся и сделал ей знак. Она последовала за ним, легко ступая, стараясь не задеть циновки. В маленькой комнате позади мечети помещалась окруженная решеткой могила друга пророка. Она была богато убрана тканями. А на полу лежал шелковый, старинной керуанской работы ковер, которому цены не было. Кругом курились благовония.

Когда они вышли из мечети, молодой кади взял повод своей лошади из рук человека, державшего ее.

– Я провожу вас до города. Вы не должны выходить одни, мадам. Здесь – я могу говорить свободно, так как вы не француженка, – здесь сей час народ настроен очень враждебно в отношении чужестранцев-христиан.

Не давая ей ответить, он переменил разговор и стал спрашивать, долго ли она останется в Керуане и с кем приехала. Когда они подошли к городским воротам, он снова поклонился, вскочил на лошадь и уехал.

Джоконда проголодалась и быстро шла по улице Сосье. Но ей сразу бросилось в глаза, что в этот короткий промежуток времени облик улицы изменился. Сонная дремота, царившая там час тому назад, сменилась каким-то затаенным возбуждением. В кофейнях не видно было дремавших или игравших в домино арабов; ларьки и лавочки были оставлены на произвол судьбы. Народ собирался кучками, оживленно перешептывавшимися. Умолкли крики водоносов, фруктовщиков. Купля-продажа приостановилась. Джоконда заметила, что ее окидывают злыми взглядами. Наконец к ней подошел французский жандарм, которого сопровождал патруль из зуавов.

– Мне придется проводить вас в отель, мадемуазель.

Она с радостью согласилась.

– В чем дело? Что случилось?

– Произошли беспорядки в Сфаксе. Что именно случилось, пока неизвестно. Телеграфное и железнодорожное сообщение прервано. Мы отрезаны. Быть может, это несерьезно. Но здесь довольно маленького повода…

Риккардо стоял в дверях отеля, сдвинув шляпу на затылок, бледный и усталый, как показалось Джоконде.

– Где Аннунциата? – спросил он.

– Она плохо спала и уснула лишь под утро. Я отнесу ей кофе наверх.

– Я недавно стучался и не получил ответа.

– Спит, значит, крепко.

Она поднялась наверх и осторожно приоткрыла дверь. Но в комнате не было никого.

Удивленная Джоконда спустилась вниз, заглянула в гостиную, в столовую – Аннунциаты не было нигде.

Она поспешила сообщить об этом Риккардо. Тот обратился к швейцару-арабу.

– Да, другая барышня ушла около часу тому назад, пошла, видимо, в арабский город.

– Одна?

– Да, месье.

– Как же вы не остановили ее? Не сказали, что сегодня неспокойно?

– Не мое дело учить иностранцев, что им делать, – был дерзкий ответ.

Риккардо подумал немного, потом обернулся к Джоконде.

– Пойду разыщу ее. Не пугайся, дорогая. Она не могла уйти далеко. Пей спокойно кофе и отдыхай после своей прогулки.

Джоконда кивнула головой в знак согласия. Она вполне владела собой, но на душе у нее было тяжело и тревожно…

День был душный, к полудню небо затянулось тучами. Джоконда изнемогала от жары и вынужденного бездействия. Риккардо не возвращался, из чего следовало, что он не нашел Аннунциаты. Беспокойство ее росло с каждым часом. В половине первого она спустилась в столовую. Подавая ей завтрак, старший кельнер сообщил ей новости:

– Дела не так плохи, как говорят, мадемуазель: в Сфаксе произошел какой-то бунт на почве религиозного фанатизма. Была перестрелка. Из Туниса выслали подкрепление для гарнизона Сфакса и здешнего. Повреждения телеграфа исправляются, но сообщение восстановится не так скоро.

После завтрака ее вызвала к себе взволнованная мадам Перье и сообщила, что послала на помощь Риккардо самого надежного своего драгомана. Добрая женщина всплакнула, что не могло способствовать улучшению настроения Джоконды.

В три часа к ней постучался Риккардо. Она по лицу его угадала, что он не с добрыми вестями.

– Ее видели утром с каким-то арабом. Полиция решила, что он драгоман. Теперь полиция разыскивает ее. Объявлено, что сообщивший, где она находится, получит вознаграждение.

– Но у них мало надежды? – спросила она, угадав то, что он не договаривал.

Он кивнул головой и опустился на стул.

– Нам связывает руки это восстание в Сфаксе. Здесь пока спокойно, но взрыв может произойти в любой момент. – Он закрыл лицо руками.

Она положила руку ему на плечо.

– Не будем падать духом, Риккардо. Она, может быть, в безопасности.

– Каким же я был дураком, – простонал он.

– Дураком? Почему? – переспросила она.

Он спохватился.

– Я жалею, что мы приехали в это проклятое место.

Она промолчала.

– Где Джованни? – спросила она немного погодя.

– Не знаю. Он сопровождал меня вначале. Потом пошел к какому-то арабу, который, по его мнению, может помочь нам. Не печалься, Джоконда. Полагают, что крутые меры, принятые в Сфаксе, положат конец тому, что поднимается здесь. Во всяком случае, тебе надо вернуться в Тунис, как только пойдут поезда. Кстати, едет мадам Перье.

– Как? Чтобы я уехала, не разыскав Аннунциаты? – Она покачала головой.

Риккардо сидел подавленный.

Теперь, когда Аннунциаты не было подле него, когда в душу закрадывалась жуткая мысль – не потерял ли он ее навсегда, – он понял, что любит ее, желает ее.

ГЛАВА V

В комнате верхнего этажа Си-Измаил бен-Алуи ходил взад и вперед, диктуя письма писцу, сидевшему на корточках в углу; на полу возле писца стояла медная чернильница; его камышовое перо быстро бегало по бумаге. Было около полудня, и в открытую дверь видна была верхняя колоннада, обожженные солнцем крыши, голуби на них и клочок пышущего зноем неба. Солнечный луч отбрасывал на пол комнаты светлую полосу. Негромко жужжали мухи.

– Прочти, что написал, – сказал Си-Измаил своему секретарю.

«Магомету Саад-бею.

Во имя Аллаха, всеблагого и милосердного, приветствую тебя. Мы послали тюк шелка, который ты получишь еще до этого письма, в надежде, что таким способом заставим молодого купца образумиться. Здесь, благодарение Аллаху, все тихо и спокойно. Неприятная сфаксовская история не повлияла на рынок. Мы настаиваем на сохранении спокойствия. Это неожиданное восстание может оказаться гибельным для торговли шелком, ибо было бы катастрофично ускорять события в том деле, о котором ты писал мне…»

Писец остановился, выжидая.

Си-Измаил нагнулся и взял у него из рук бумагу и перо.

– Я подпишусь и надпишу адрес. Ступай, Рашид, сын мой, разыщи кади Измаила и скажи, что мне надо поговорить с ним.

Рашид поднялся.

– И не затыкай уши, когда будешь проходить по улицам.

– Уши мои всегда открыты.

Рашид вышел, Си-Измаил быстро дописал несколько строк, потом вложил письмо в конверт и запечатал кольцом-печатью.

Он взялся уже за перо, чтобы надписать конверт, когда на террасе, на которую выходила комната, послышались шаги и звон серебряных запястий. У входа остановилась женщина, закутанная покрывалом. Он не поднял глаз, пока не кончил писать, и, только отложив письмо на низенький столик, где уже лежало с полдюжины других, сказал коротко:

– Это ты, Мабрука? Войди.

– Мир тебе!

– Мир!

Она вошла молча, медленно, оставив у входа свои красные туфельки на высоких каблуках.

Он вопросительно посмотрел на нее.

– Садись, садись! Что нового?

– Немного. Это дурачье целые дни болтает и болтает в кофейнях, но никто не собирается действовать. Имам мечети Верблюда роптал против тебя, он хотел бы поднять народ до новолуния, так как написано, что это время благоприятно для начинаний.

– Язык без костей не зажигает. Откуда у тебя эти сведения?

– От Азизы, танцовщицы. А она узнала от его брата Али.

– Хорошо, пусть узнает побольше подробностей. А торговец зерном?

– У него все в порядке, и двоюродному брату своему он верит, как самому себе.

– Больше ничего нового?

– Ничего.

– Девушку отвезли вчера к Саад-бею. Я пишу ему об этом. Если не удастся Мотлогу, придется тебе взяться за это дело. Нет другого безопасного способа.

– Я готова начать, когда велишь.

– Ты скоро опять будешь нужна мне в Тунисе. Как только уляжется эта шумиха. Глупцы! – Он гневно вскинул руки. – Срывать еще недозревший плод!

Она наклонила голову и повернула к дверям.

– Погоди. Еще кое-что. Этот сицилиец… почему он не бывает у тебя?

– Ты не говорил, что можно…

– Верно. Да и ты была здесь. Знает он, где ты?

Она подумала.

– Я дала ему возможность разыскать меня.

– В Тунисе?

– Нет, здесь.

– Тем лучше. Если он придет, пусти в ход все средства. Поняла? Он упрям.

– Я поняла.

– Каков он, по-твоему?

Она рассмеялась низким грудным смехом.

– Эй, он в моем вкусе!

– Тем приятнее твоя задача, душа моя.

Она вдруг рванулась к нему.

– Ты не погубишь его, Измаил? – нежно сказала она. – Он слишком хорош, он не должен умереть.

– Мы будем нажимать на него до последней возможности, но губить его незачем, пока он не опасен нам. Может пригодиться еще. – Он с любопытством взглянул на нее. – Ты никогда ни за кого так не просила. Могу ли я доверять тебе в этом деле?

– Что для меня сотни любовников по сравнению с тобой! – отвечала она. – А этот мальчик даже не любовник.

– Зачем ты лжешь мне? Это бесполезно.

– Разве я когда-нибудь лгала тебе? Неужто эти семь лет рабской покорности не обелили меня? – горячо воскликнула она. – Разве я не искупила стократ свою измену?

Он чуть заметно пожал плечами, но окинул ее мягким, немного усталым взглядом.

– Разве было время, когда бы я не любил тебя? – с какой-то жестокостью, вполголоса продолжала она. – Проклинала ли я тебя, Измаил, даже тогда, когда раскаленное железо касалось моих щек? Разве я не вернулась сама, добровольно? Не молила тебя о милости?

– Довольно, довольно! Ступай, дитя.

Она схватила подол его платья и, приподняв свое покрывало, осыпала его поцелуями. Потом опустила и выпрямилась.

– Сиди, – страстно сказала она, – веришь ли ты мне снова?

– Я сказал уже. Возьми, спрячь письмо. Я дам тебе знать, надо ли его отправить и каким способом.

Она молча взяла письмо, вздохнула и исчезла так же неожиданно, как появилась. А Си-Измаил, с полузадумчивой-полуироничной улыбкой, снова принялся писать.

Сообщения о событиях в Сфаксе заняли в парижских газетах три четверти столбца, в иностранных им было посвящено по небольшой заметке. Прошло два дня, и читатель не вспоминал уже о них. Меры были приняты решительные. В тунисской гавани стояли канонерки, – подкрепление подоспело быстро, и несколько зачинщиков были незамедлительно перевешаны. Главный же виновник – дервиш – исчез. Спокойствие мало-помалу восстановилось, и жизнь – внешне, по крайней мере, – вошла в нормальную колею.

Керуан тоже снова принял обычный свой вид. Небольшая французская колония устыдилась того, что так скоро поддалась панике, и вышучивала опасность.

Как только сношения с внешним миром были восстановлены, пришло известие, что «Кальтанизетти, о бегстве которого сообщалось несколько недель тому назад, задержан в Калабрии и сознался в том, что убил Сицио Скарфи, объясняя свой поступок сведением старых личных счетов». Риккардо порадовался за Джоконду, что имя ее матери не было упомянуто, осторожно сообщил ей новость и просил ее вернуться вместе с ним в Тунис, куда его призывали неотложные дела.

– Я не уеду без Аннунциаты, – возразила она.

– Что ты можешь сделать? Поиски идут день и ночь. Я даже не заночую в Тунисе, а вернусь немедленно.

– Я не уеду из Керуана без нее. Да и за тобой нужно присмотреть, Риккардо. Ты слишком переутомляешься, всю прошлую ночь не ложился. Не отдыхал уже много дней.

– Я не устал, – запротестовал он, хотя темные круги под глазами противоречили его словам. – Это ты извелась, – продолжал он, беря ее за руку. – Поедем со мной, Джоконда. Здесь женщина помочь не может, а я буду гораздо спокойнее, зная, что ты в Тунисе.

– Я не могу! Я не могу! – воскликнула она.

Она настояла на своем и на другой день проводила его на вокзал.

Известие о признании Кальтанизетти сильно расстроило ее. Ища успокоения, она бродила по французскому кварталу и, наконец, зашла в бедную часовню, где села на скамейку и в первый раз за это время залилась слезами. Там ее и нашел приехавший из Эль-Хатеры Сан-Калогеро.

В тихую часовню врывалось снаружи минорное пение какого-то араба за своей работой и шелест листьев финиковых пальм, росших у входа. С этими звуками, казалось, проникал сюда дух Африки, загадочной и огромной. Горячий ветер подхватывал песок и бросал его о каменные стены. Сан-Калогеро вспомнил тоненькую смуглую арабскую девочку, которая в такой же точно день прижималась к нему, шепча на чуждом ему языке слова любви, которым научилась, идя тернистым путем познания.

Джованни нашел, что Джоконда выглядит спокойней, чем несколько дней тому назад. По ее словам, у нее явилась уверенность, что все кончится благополучно. Он не стал разубеждать ее, хотя сам был настроен более пессимистично. То, что сравнительно легко было сделать в Тунисе, было почти неисполнимо здесь, где они натыкались на какую-то стену, такую же безличную, как те стены арабских домов, которые обращены к улице. Куда они бы ни бросались – попадали в тупик. Весь город был настроен враждебно, не к ним лично, а к представителям другой религии. Недаром Керуан всегда считался оплотом фанатизма.

– А как ваши раскопки? – спросила Джоконда, меняя тему разговора.

– Сегодня работ нет – еще продолжается праздник Муледа. Праздников у нас вообще хоть отбавляй. Мусульмане не работают в свои праздники, а святые отцы приостанавливают работы в свои. Мы же, археологи, не чтя ни те, ни другие, готовы бы работать круглый год, – пожалуй, даже в гражданские праздники.

Они вернулись в отель. Риккардо сообщил телеграммой, что будет на другой день. Время тянулось убийственно однообразно. Никаких известий о пропавшей девушке не поступало. Джоконду дважды допрашивали какие-то чиновные люди, заставляли подписывать бумаги.

На следующий день повторилось то же самое. Получена была телеграмма от Риккардо, что он приедет лишь к вечеру. Чтобы развлечь Джоконду, Джованни повел ее в арабский город. Они пришли к священным колодцам, воды которых, по поверию, сливаются под землей с водами священного меккского родника Земзем. Вокруг колодца шагал верблюд, обреченный до самой смерти вечно кружить под журчание вытекающей воды.

Оттуда Джованни и Джоконда прошли к Великой мечети, самой большой африканской мечети, где гибкий гений арабских архитекторов запечатлел в мозаике величие двух цивилизаций и двух религий. Пересекши обширный двор, они поднялись на минарет, откуда открывался вид на весь Керуан, белый и цвета слоновой кости, окруженный высокими стенами. На этом минарете находились мраморные солнечные часы, устроенные так, что они отмечали лишь часы молитв, – характерная принадлежность города, в котором зовы муэдзинов раздавались с восхода до заката солнца по пять раз в день в течение тысячи с лишним лет. Здесь солнце пылало как будто жарче, небо казалось бездоннее. Тишина, солнце, синева небес… Джоконда почувствовала, что мир и покой сходят ей в душу.

Риккардо не терял времени в Тунисе. Надо было посвятить Сальваторе в различные детали дела, уладить кое-что с властями в связи с признанием Кальтанизетти. К его удивлению, Сальваторе не только не предал огласке исчезновение сестры, а напротив, позаботился о том, чтобы газеты ничего о нем не упоминали. Риккардо всех поднял на ноги и добился обещания, что будут приняты самые энергичные меры для отыскания пропавшей девушки. Тем не менее, уезжал он в Керуан с тяжелым сердцем. Он все больше и больше проникался убеждением, что лишь один человек мог помочь ему – Си-Измаил. Если он и не имел прямого отношения к похищению, то ему, во всяком случае, стоило пальцем шевельнуть, чтобы привести в движение тайные силы, с которыми не могла конкурировать вся полиция Северной Африки вместе взятая. Обратиться к нему – значило идти на капитуляцию, признать себя побежденным. Но раз нет другого выхода – придется расплатиться таким способом.

В записной книжке Риккардо лежало письмо, полученное им утром в день своего отъезда из Керуана. Штемпель был тунисский.

«Повторяю мое предложение. Если вы сообщите мне подробности исчезновения вашей кузины, о котором извещают из Керуана, я постараюсь помочь вам отыскать ее.

Константин Конраден»

Риккардо вынул из записной книжки узкий конверт. В то же время из книжки выскользнул и упал на пол сложенный лист бумаги. Он поднял его и узнал сформировавшийся детский почерк Мабруки: эту записку она дала ему в ту ночь, когда была у него. Он перечел то, что нацарапала танцовщица, и положил оба письма рядом. Записка Мабруки была сильно надушена. За плохо составленными французскими фразами чувствовалось ее личное обаяние. Письмо Си-Измаила было написано четким писарским почерком. Действуют ли Си-Измаил и эта женщина заодно? Искренне ли предлагала ему Мабрука свою помощь? Или это новая ловушка?

Он думал об этом по дороге в Керуан. В поезде было невыносимо жарко и грязно. На станциях стояли бесконечно. В Керуан поезд пришел лишь около семи часов. В вагоне единственными пассажирами кроме Риккардо были трое американцев, пропустивших обычный сезон туристов; их сопровождал необыкновенно расфранченный драгоман, которого они называли Юсуфом. Риккардо позабавился, глядя на эту компанию.

Джоконда и Джованни встретили его на вокзале. Одного взгляда на них ему было достаточно, чтобы угадать их ответ на его нетерпеливый вопрос: «Ничего нового».

Он многое успел рассказать им по пути в отель, а сам, со свойственной всякому сицилийцу чуткостью, заметил, что в обращении друг с другом его спутников появилось что-то новое – какая-то доверчивая близость, результат двух дней, проведенных с глазу на глаз.

За обедом три туриста, приехавшие вместе с Риккардо, громко жаловались на все решительно: на то, что поезд шел слишком медленно, что вина плохи, город грязен, арабы нелюбезны. Когда они узнали, что не могут уехать на другой день в полдень, если хотят побывать на служении в мечети Айсове, они приняли это за личное оскорбление.

– Надо поговорить с Юсуфом, – решительно заявила женщина.

Но Юсуф только подтвердил сказанное кельнером. Он ведь предупреждал мадам, что придется провести в Керуане две ночи.

– Отчего бы им не служить утром?

Юсуф пожал великолепными плечами.

– Завтра праздник, мадам, и время молитвы – пять часов.

– Ужасно неудобное время!

Сицилийцы, столько времени обедавшие одни, прислушивались с интересом.

– Вот как держат себя туристы в святом городе! – вполголоса сказал Джованни Джоконде.

– Что такое Айсова? – спросила она его, когда они вышли в садик перед отелем.

Риккардо предоставил Джованни объяснять и немного отстал от них, чтобы лучше обдумать план действий. Он твердо решил обратиться к Мабруке и этим же вечером разыскать ее в месте, которое она указала. Теплый воздух, напоенный пряными незнакомыми ароматами, прозелень сумерек, шорох пальм в сквере – все это вызывало в нем ощущение, будто он подошел к какому-то поворотному моменту своей жизни. Вспомнилась ему женщина, к помощи которой он решил прибегнуть. Томление этой ночи и запах роз воскрешали перед ним Мабруку, кокетливую, причудливую и обаятельную, и волнение охватывало его при мысли, что он скоро, быть может, увидит ее.

ГЛАВА VI

Риккардо выждал пока Джоконда и Джованни вернулись в отель, а потом быстро направился в туземный город. В воротах Баб Джеллэдин он остановился. Позади, в тумане, светились огоньки французского квартала. Перед ним, в подковообразной рамке ворот, змеилась извилистая, неровно освещенная арабская улица, по которой медленно, бесшумным кошачьим шагом двигались белые фигуры. Как только он остановился, его окружила толпа оборванных мальчишек, которые, смеясь и толкая друг друга, громко клянчили: «Подайте! Подайте!»

– Не давайте им ничего, месье, – зашептал ему в ухо жирный голос. – Если, по великодушию своему, месье откроет кошелек, ему проходу не будет.

Быстро обернувшись, Риккардо увидел вездесущего армянина, который приставал к нему накануне вечером. Он воспользовался случаем.

– Сколько вы хотите за вечер? – прямо спросил он армянина.

– Десять франков, месье!

– Вдвое больше, чем за весь день?

– Совершенно верно, месье. Сейчас время отдыха, и в городе небезопасно эти дни.

– Я дам вам пять франков.

Армянин запротестовал было, но, в конце концов, согласился.

– Куда мы пойдем, месье?

Риккардо колебался. Спросить его сразу о Якорях Ноя значило возбудить в нем подозрение.

– А который час?

– Четверть десятого.

– Я скоро поверну обратно. Пройдемся.

Они переходили из улицы в улицу; все улицы были безлюдны, плохо освещены, часто зловонны. Армянин был разочарован; вот так времяпрепрождение – колесить по боковым уличкам Керуана!

– Скажите, – спросил, наконец, Риккардо, здесь, говорят, есть какие-то древние якоря?

– Якоря Ноя? Да, месье. Арабы утверждают будто их за одну ночь перетаскал из порта Фари некий марабу. Да! Доверчивый народ арабы!

– Я хотел бы посмотреть Якоря Ноя.

– Это надо днем. Они очень велики. Но ведь и ковчег Ноя был велик. Они лежат в одном дворе. Хорошую картинку можно сделать с них машинкой, месье.

– Где же они?

– О! Очень далеко отсюда! – Он неопределенно помахал рукой.

– Но где же? – нетерпеливо спросил Риккардо.

– Подле мечети Мечей, месье.

– Значит, вовсе не так далеко.

– Там заперто, месье.

– Все равно. Мы дойдем туда и повернем обратно. Я хочу узнать дорогу, чтобы как-нибудь прийти туда с аппаратом.

Армянин решил, очевидно, что мсье сумасшедший, и, не возражая больше, повел его к мечети, как бледный призрак выступавшей на густо усеянном звездами небе.

– Где же якоря?

– Погодите, месье. – Он с таинственным видом обошел мечеть и остановился у деревянных дверей.

– Загляните в замочную скважину, месье.

Риккардо так и сделал. Среди пустого двора, на высохшей траве лежало несколько огромных, старинного образца якорей. Они отбрасывали причудливые тени; само присутствие их здесь, в этой безводной стране, казалось чем-то мифическим.

– Фотографию можно снять прекрасно. Я непременно приду сюда днем, как только будет время.

– Месье хочет вернуться обратно?

– Да, самым коротким путем.

Риккардо внимательно запоминал дорогу. Когда они подошли к воротам Баб Джеллэдин, он достал пятифранковик и франк и вложил обе монеты в протянутую руку армянина.

– Я пойду дальше один.

Армянин думал было запротестовать, но потом, сообразив, очевидно, что не в его интересах идти дальше, пожелал спокойной ночи и свернул на главную улицу.

Риккардо быстро дошел до отеля и вызвал одного из привратников, с которым был в сравнительно дружеских отношениях.

– Меня знобит немного, а хочется еще погулять, – не дадите ли вы мне свой бурнус?

Тот поспешил принести бурнус. Риккардо закутался в него, а отойдя подальше от отеля, подкачал брюки, спрятал в карман панаму и натянул капюшон на лицо. В таком виде он мог сойти за араба.

Он шаг за шагом проделал весь только что пройденный путь и вторично подошел к мечети Мечей.

Кругом было тихо, но вот запел петух, ему ответил другой, третий, все городские петухи. Арабские петухи кричат только в полночь и проделывают это не за страх, а за совесть. Салют длился минут пять, а тем временем Риккардо рассматривал глинобитную стену против мечети. Наконец он обнаружил деревянную калитку, выбеленную, как вся стена, и потому едва заметную. Он решил постучать в нее. Молчание. Снова стук. По-прежнему молчание, ни признака жизни. На третий раз он как будто услыхал шарканье ног. Он нагнулся, прислушиваясь, и вдруг отскочил – чья-то рука легла ему на плечо. Кто-то бесшумно подкрался к нему сзади.

Это был негр, сгорбленный старик. Он смотрел на Риккардо с любопытством и вместе с тем дерзко. Риккардо не знал – говорить ли пароль. Пока он соображал, как быть, старик оттолкнул его, вынул из кармана заржавленный ключ, открыл дверь и, войдя, захлопнул ее перед самым носом Риккардо. При этом он издал какой-то хрип, и Риккардо с ужасом заметил, что язык у него отрезан.

Риккардо услышал звук задвигаемого засова и принялся снова колотить в дверь, на этот раз не щадя своих сил.

Прошло довольно много времени; дверь снова открылась, и на пороге показалась укутанная по самые глаза в потертый черный хаик женщина. Судя по сгорбленной фигуре, она тоже была стара, что и подтвердил надтреснутый голос, когда она заговорила. Из-за ее спины выглядывал давешний старик. Риккардо не слишком силен был в арабском языке, чтобы ответить на их вопросы, и удовлетворился лишь тем, что произнес: «Сиди Бель-Гассан!» А видя, что сомнения их все-таки не рассеиваются окончательно, нагнулся и начертал на полу пятиконечную звезду. Этого, очевидно, оказалось достаточно. Женщина схватила Риккардо за руку и потащила его за собой, а старик зажег фонарь, осветивший маленькую, сводчатую, совсем пустую, если не считать циновок на полу, комнату. За ней была другая – убогая жилая комната, в которой стояли огромная двуспальная кровать, со звездой и полумесяцем наверху, ткацкий станок и несколько мешков, должно быть, с сушеными финиками. От всего этого шел прогорклый запах верблюжьей шерсти. Старик тотчас вышел, оставив Риккардо наедине со старухой; скрипучая дверь захлопнулась за ним. Старая особа сбросила свой хаик, открыв отталкивающе безобразное, но доброе лицо. Она была мулатка, по-видимому, очень старая, но еще деятельная и болтливая; она говорила не переставая, но Риккардо не понимал ни слова из этого потока речей. Попутно она раздувала огонь в глиняной жаровне. Риккардо видел, что она готовила ему кофе. Пока он пил его, сидя на красной подушке, которую она стянула с кровати, она уселась против него на корточки и с веселым любопытством разглядывала его. Потом понемногу стала замолкать; наконец, уронила голову на грудь и захрапела. Риккардо начинало разбирать нетерпение. Прошло уже минут двадцать. Глядя на спящую красавицу, он чувствовал, что его самого одолевает сон, – ведь он не знал отдыха последние дни, – и напряженно прислушивался, не раздадутся ли шаги. Наконец, снаружи послышалось шарканье, дверь раскрылась, и Риккардо увидел старика, который знаками приглашал его следовать за ним.

Медленно шли они боковыми уличками. Риккардо почти засыпал на ходу. Наконец, негр остановился у обитой гвоздями двери и постучал. Риккардо впустили. Неряшливо одетая девушка-мулатка повела его через темный двор по лестнице на верхний этаж. Через несколько минут он стоял в пышно обставленной комнате. Усталый взгляд Риккардо сразу оценил нелепую мешанину стилей. Париж и Восток старались сообща. Прекрасная старинная медная лампа освещала беспорядочную комнату, кресло с перламутровой инкрустацией, диван Людовика XV, позолоченные часы, тяжелые ковры, разбросанные по полу подушки. Сильно пахло духами. Пара грязных атласных туфель валялась на низком диване, кружевной пеньюар, тоже грязный, лежал, забытый, на столе. А в алькове стояла кровать с четырьмя колонками – настоящее произведение искусства, с занавесками из дорогого шелка.

В комнате не было никого. Позолоченные часы с трогательным оптимизмом показывали девять часов – утра или вечера, неизвестно. Размышления Риккардо были прерваны появлением девушки-мулатки, принесшей поднос со стаканом щербета и несвежими на вид пирожными, украшенными белой и розовой глазурью и бумажными полумесяцами.

«Опять ждать!» – со вздохом подумал Риккардо. Осторожно сбросив атласные туфли, он сел на диван, и веки его тотчас стали смыкаться. Усилием воли он открыл глаза. Но ненадолго. Усталость взяла свое, и под монотонный стук маятника часов он заснул глубоким сном. Голова его откинулась на подушки дивана.

Прошел час, и в комнату усталым шагом вошла женщина, вся закрытая тяжелым покрывалом. Она удивленно оглядела комнату, и глаза ее остановились на спящем.

– Смотри! – воскликнула она, едва сдерживая смех.

Потом подошла на цыпочках, медленно, чтобы не зазвенели запястья, откинула покрывало и не то насмешливо, не то нежно смотрела на Риккардо. Молодой сицилиец спал глубоким сном; под глазами залегли тени, щеки побледнели от усталости.

– Бедное дитя, – прошептала она по-арабски и, нагнувшись, слегка погладила его по щеке.

Потом материнским движением укрыла его ковриком и потушила лампу.

После этого она на цыпочках вышла из комнаты и забрала с собой тяжелый хаик. Мрак и тишина водворились в доме.

ГЛАВА VII

Риккардо проснулся. Сквозь открытую дверь солнце ударяло ему прямо в глаза, а возле дивана стояла кофейного цвета девушка-мулатка, которая видимо, забавлялась, улыбаясь во весь свой рот и показывая два ряда безукоризненно белых зубов.

– Вы спите! – воскликнула она на ломаном французском языке и звонко рассмеялась.

Спорить против этого не приходилось.

– Святой боже! Который час?

Она покачала головой. Ее познания во французском языке были очень ограничены. Его расстроенный вид вызвал новый взрыв хохота. Нахохотавшись вдоволь, она сказала:

– Мадам, вы спите! – Эти слова она, очевидно, твердо заучила.

«Мадам? Неужто Мабрука?» Девушка взялась за щетку и попыталась привести в некоторый порядок неряшливую комнату.

Голова у нее была повязана шелковым платком; поверх темной юбки и безрукавки надета зеленая бархатная, обшитая потускневшей золотой бахромой зуавка, вроде тех, что носят цирковые девицы. Каждый раз, когда она встречалась с Риккардо глазами, а случалось это очень часто, она прыскала со смеху. Но вдруг, бросив щетку, выбежала из комнаты. Риккардо решил поискать кого-нибудь, кто мог бы доставить записку в отель, и у самого выхода налетел на рослого негра, который тотчас вскочил на ноги и загородил ему дорогу. Риккардо ничего не оставалось, как повернуть вспять. Итак, он в плену. Не успел он осознать создавшееся положение, как раздались легкие шаги и в дверях остановилась вся залитая солнцем женщина, в черном керуанском хаике, падающем прямыми складками, – скорбная фигура с какой-нибудь греческой урны. Инстинкт подсказал ему, что это Мабрука. Наконец-то!

Она стояла молча, но он угадывал улыбку под тяжелым покрывалом.

– Мабрука!

Она подошла ближе и протянула ему две маленькие ручки.

– Рик-кар-до! – все также мило запинаясь, сказала она.

Он схватил ее маленькие ручки, и от ее близости, и от запаха ее духов сердце бешено забилось.

– Мой малыш! Я рада этой встрече. – Она повернулась к двери, задернула холщовую занавесь и взяла его руки в свои.

– Забыл Мабруку, да? За последние дни?

– Не мог бы забыть даже при желании.

Она усадила его рядом с собой на диван.

– А ночью какой ты был сонный! Я нагибаюсь – так! Я целую – так! – Она чмокнула губами. – А ты все спишь! Но как?! Как мертвый!

– До чего глупо! Я несколько ночей не ложился, и меня вдруг разобрало, когда я прилег на твой диван.

– Ах, бедный мальчик! Все из-за любви!

– Из-за тревоги…

– Тревоги?

– О моей кузине… Ты, наверное, слышала…

– Да, да, милый…

Он вынул и положил ей на колени ее записку.

– Сейчас мне нужна твоя помощь! Отчаянно нужна.

Она отпустила его руки и покачала на носке красную сафьяновую туфельку. Он быстро передал подробности исчезновения Аннунциаты.

Она выслушала молча.

– И вот я пришел к тебе, – закончил он. – Ты обещала мне свою помощь.

– Тебе, да. И я предостерегала тебя. Но какое это имеет отношение к твоей кузине? – уклончиво спросила она.

– Самое тесное. Ты знаешь, кто виновник похищения, – заявил он на всякий случай.

Она коротко рассмеялась и отодвинулась от него.

– Я знаю? Ты с ума сошел?

– Ну, косвенный виновник, если хочешь.

Она сделала нетерпеливое движение.

– Вздор какой! Какое мне дело до возлюбленных других женщин. Она с возлюбленным ушла: оба созрели для любви, а луна была на ущербе.

Хотя в нем и текла кровь ревнивых сицилийцев, Риккардо только пожал плечами:

– Это глупая ложь, Мабрука.

Она круто повернулась к нему и сердито замахала руками. Но тотчас же опустила руки и заговорила совсем другим, мягким и жалостливым тоном.

– Ты чуть не вывел меня из себя. Бедный мальчик, как мог ты предположить, что я в состоянии чем-нибудь помочь тебе в этом деле! Она или убежала или украдена. Выяснится в свое время. Искать ее раньше – все равно, что искать утерянный алмаз среди песков пустыни. Она ближе придвинулась к нему. – Видишь ли, милый, – ласково заговорив она, – только один человек может помочь, он так могуществен, что у него есть уши в каждой улице, в каждом городе.

– Кто это?

– Си-Измаил, – шепнула она.

– О да, я знаю! Но он за свою помощь потребует то, чего я не могу обещать.

– Риккардо, дорогой, это безрассудно.

– Мабрука! Ты знаешь так же, как и я, что Си-Измаил спрятал ее, чтобы заставить меня пойти на его предложение!

– Да будь же благоразумен, милый, – уговаривала она его, как капризного ребенка, – я люблю тебя, ты знаешь. Я не хочу, чтобы ты шел на ненужный риск. Недавно тебе угрожала опасность, и это я – Мабрука – отвела ее. Я сказала: «Подожди, дай ему образумиться. Мало ли что может случиться, что заставит его призадуматься!..»

– Так значит, ты в заговоре против меня! И для того, чтобы «заставить меня образумиться», вы принесли в жертву беззащитную девушку!

– Откуда ты это взял? Я лишь хочу убедить тебя, что я твой друг! – Последние слова прозвучали очень искреннее, и он это почувствовал.

Он задумался. Игра идет опасная, и ставки крупные. Можно ли воспользоваться оружием, которое дается ему в руки? Не обратится ли оно против него самого? Борясь за одну женщину, можно ли играть на чувствах другой?

Нотка нежности, прозвучавшая в последней фразе Мабруки, разрядила атмосферу. Мабрука близко придвинулась к нему и положила руки ему на плечи. Ее прямодушие, обаяние, ее доверчивость, запах, исходивший от нее, начинали кружить ему голову. Он чувствовал, как от ее близости огонь медленно разливается у него по жилам.

– Пойди к нему, милый! Тебе угрожает опасность, поверь мне, поверь!

– Я буду бороться с ним до последнего, но не уступлю!

– Смотри сюда! – она откинула угол хаика и обнажила свою шею.

– Видишь? Вот моя шея! А лица ты никогда не видел – не так ли? То же и с Измаилом. Он показывает руку, шею, лицо же – никогда! А если покажет – ты умрешь.

Она проговорила это с глубоким волнением, помолчала, а затем звонко рассмеялась и, притянула его голову, прижала ее к своей теплой нежной шее. Он, не помня себя, схватил ее в объятия. Но она ловко выскользнула, оттолкнула его и откинулась на диван, поправляя свое покрывало и платье.

– Риккардо! – низким грудным голосом позвала она.

Он не шевелился. Он боялся и ее, и самого себя.

– Риккардо! Мой мальчик! Мой дорогой! Иди сюда! Ближе! Совсем близко!

Его влекло к ней, вопреки рассудку. И стыдно было, что он лукавит с ней.

– Риккардо!

Руки ее обвили его шею, когда он опустился на колени подле дивана. Кровь бросилась ему в голову, в ушах звенело.

– Ты еще любишь меня немножко? – шептала она ему на ухо. – Ты не забыл?

– Это ты не любишь, раз не хочешь помочь…

– Потому-то и не хочу, что люблю, глупый! Ты – дитя! Капризное дитя, которое ни за что не хочет уступить! В таком пустяке! Я сделаю тебя богатым! Самым богатым в регентстве! И ты будешь любим, как никто в регентстве! А какие драгоценности ты станешь дарить мне! Черные жемчуга в память темных ночей, как жемчужины бесценных. И никто не узнает, откуда у тебя деньги. Он не выдаст никогда. Он – мудрый.

– Я не хочу денег, добытых таким путем. Я не продаюсь.

– Ребячество! – В ее голосе были почти материнские нотки. – Во имя чего ты это делаешь? Бредни! А мы боремся за вполне реальное, за нашу свободу!

– Свободу! – воскликнул он. – Я говорил уже Си-Измаилу – не освобождение, а сильнейшее порабощение готовите вы народу, собираясь поднять его во имя религиозного фанатизма, которому давно пора изжить себя!

– Если ты примкнешь к нам, ты можешь достичь высокого положения, а ты молод и должен быть честолюбив…

Он только головой покачал. Несколько минут царило молчание. Потом она заговорила снова, заговорила вполголоса, и в тоне ее была ласка.

– Помнишь, ты просил меня не так давно остаться с тобой, не плясать больше, быть только твоей?.. – Она притянула его к себе. – Хорошо, допустим, я соглашусь. Я буду плясать только для тебя, для тебя одного. Я дам тебе не одну, а тысячи ночей. Скажи, ты был бы счастлив? Я умею любить, как ни одна из ваших женщин. Мы уедем на юг, в Гафзу. Ты знаешь Гафзу? Там кругом пустыня, жгучая, как небо в полдень; тепло и мягко ночью на зыбучем песке. Мы разобьем там палатку. Ты будешь слышать, милый, крики шакалов по ночам, чувствовать дыхание знойного ветра; мы распахнем полу палатки и будем смотреть на огромное-огромное, все в звездах небо. А Сайд станет сочинять для нас поэмы. Потом мы побываем в прохладных оазисах, между гор, будем гулять под финиковыми пальмами, меж абрикосов и масленичных деревьев – там совсем райские сады. Я знаю там одну маленькую кофейню, где свежо, как в глиняном кувшине. Я знаю там одного флейтиста, который играет так, что заслушаться можно и целый день просидеть, не вставая с места. Целый день щелкает там домино, и пение никогда не умолкает. Перед кофейней растут лимонные деревья, и весной пахнет, как в раю. Ты проводил бы там дни, а ночью приходил бы ко мне. А я ждала бы и готовила тебе ужин, и мы ели бы… как в Карфагене… и я забавляла бы тебя, милый…

Она гладила его по голове.

– Надо уметь любить. Ты кое-что знаешь, но должен еще многому научиться. Я буду учить тебя, любимый. А когда я надоем тебе и потянет к жене – ведь ты скоро женишься, правда? – ты только слово скажешь, и я уеду далеко, далеко… Потому что, раз обед съеден – с ним покончено. Но, вспоминая то время, что ты провел со мной, ты будешь говорить: «Да, я был счастлив!» В старости будешь вспоминать. А в Тунисе, в древней сводчатой улице, куда не заглядывает никогда солнце, есть дом с зеленой дверью и старинной решеткой и фиговым деревом, выглядывающим поверх стены. Он обойдется всего в несколько сот франков. Туда ты будешь приходить ко мне, когда устанешь, когда загрустишь, когда потеряешь вкус ко всему окружающему – и я буду веселить тебя, как не сумела бы жена. Ты будешь покупать мне драгоценности, а я буду плясать в них для тебя. Я, правда, уж не очень молода, но я найду тебе молодую девушку, которую ты научишь всему тому, что узнаешь от меня. Потому что я старше тебя, а… когда обед съеден – с ним покончено…

Риккардо ощущал ее пальцы у себя на глазах, на шее и смотрел на нее, как в трансе. Он ничего не помнил, ни о чем не думал. Он придвинулся к ней ближе и сомкнул руки вокруг нее.

– Мабрука! Мабрука! Дай посмотреть на тебя без покрывала.

– Если я подниму покрывало, я нарушу свой обет и навлеку на себя несчастье!

Он сжимал ее в своих объятьях.

– Мабрука! Мабрука! Я не успокоюсь, пока ты не откроешь лица!

– Обещай, и открою, – помолчав, медленно сказала она.

В ушах у него шумело.

– Что я должен обещать?

– Что ты исполнишь то, чего он хочет – этот пустяк, – и примешь то, что он предлагает.

– Я не могу.

– В таком случае, не могу и я. – Тон у неё стал враждебным.

– Так-то ты любишь меня?

– Люблю, а потому и хочу, чтобы ты выбрал безопасный путь. Обещай…

Вместо ответа, он дернул черный шелк, закрывавший ей лицо. Шелк треснул. Она вскрикнула, отвернувшись, зарылась головой в подушки. Риккардо почувствовал, что его схватили сзади; на крик хозяйки в комнату вбежал негр. Риккардо не мог шевельнуться. Ничего не увидав, он потерял все и проклинал себя.

Мабрука одной рукой поправила разорванное покрывало и с коротким смешком отослала негра.

– У Бэды в руках был кинжал – стоило мне махнуть рукой, и тебя не было бы в живых, – сказала она.

Потом, сбросив туфли, заходила босиком по комнате, легкая, молчаливая и гневная. Остановилась неожиданно перед Риккардо и долго и напряженно вглядывалась в него.

– Смотри же, глупец!

Она без предупреждения отбросила разорванное покрывало.

– Ты хотел навлечь беду на себя и на меня – так вот же!

Свернув свой хаик, она ударила им Риккардо по лицу. Хаик упал на пол.

Риккардо стоял, обезумев от изумления.

Даже искаженное гневом, лицо ее было прекрасно своеобразной красотой. Она не была уже молода, но всегда защищенная от солнца кожа сохранила нежную белизну. Овал лица, начинаясь широким лбом, суживался к подбородку. Большие, с тяжелыми веками, подведенные глаза горели огнем ненависти. Довольно большой рот с полными губами был подвижен. На обеих щеках алели крестообразные клейма; много лет тому назад зажившие, они казались вытатуированными.

– Что же ты молчишь, глупец? – выкрикнула она.

Риккардо не мог вымолвить ни слова. Она вдруг притихла. Посмотрела на упавший хаик, посмотрела на Риккардо и, только сейчас осознав, что наделала, с выражением глубочайшего отчаяния упала навзничь на диван.

Это привело его в себя. Он подхватил ее и стал покрывать поцелуями ее лицо, рот, глаза, изуродованные щеки. Она сначала как будто не замечала, но вдруг залилась слезами, как испуганный ребенок цепляясь за него.

– Что я наделала! Я погибла!

Он ласкал ее, успокаивал, обещал никогда не покидать, уехать с ней в Гафзу. Понемногу рыдания затихали. Она оттолкнула его и пристально посмотрела ему в глаза.

– Значит, ты пойдешь к нему? – спросила она.

– К кому?

– К Си-Измаилу.

Он смутился.

– Я не могу, дорогая. Я сказал уже.

– И оставишь девушку на произвол судьбы.

После только что проявленной ею покорности это было неожиданно.

– Ты поможешь мне найти ее. Ты знаешь Си-Измаила. А когда мы освободим ее, все будет хорошо.

Она рассмеялась и отняла у него руку, которую он покрывал поцелуями.

– Так вот ради чего я навлекла на себя несчастье, исполнив твое желание, Риккардо! – Глаза ее снова наполнились слезами. – Я только что пощадила твою жизнь. В твоих руках теперь моя – жить мне или умереть. Выбирай!

Он отшатнулся. В глазах ее появился стальной блеск.

– Выбирай! – повторила она.

Сомнения начинали закрадываться ему в душу: не глупо ли он поступает, отказываясь? Выдерживают ли критерий принципы, во имя которых он это делает?

Слова просились у него на уста. Он упал рядом с ней и стал осыпать ее неистовыми поцелуями. Она поняла, что победила.

– Ты пойдешь к нему?

– Пойду.

– А я буду ждать тебя, любимый, буду ждать сегодня ночью.

Он поднялся. Чувство глубокого разочарования вдруг охватило его. Она с любопытством следила за ним.

– Бэда проводит тебя до улицы Сосье и будет ждать тебя после обеда у мечети Мечей, чтобы проводить к Си-Измаилу.

Риккардо вслед за негром спустился во двор. При его появлении поднялась суматоха – несколько женщин разбежалось, шурша платьями.

Здесь по-домашнему пахло жареным маслом и чесноком. Только от магнолии, росшей у раскаленной стены, потянуло на него сладким запахом, и ему вдруг вспомнился второй дворик в тунисском доме и фламинго, тоскливо взмахивающие крыльями, – чужие среди чужого.

Он постоял немного, потом бросился обратно, вверх по лестнице.

Мабрука, полулежа на диване, с изумлением взглянула на него.

– Прости… я пришел сказать…

Ни один мускул не дрогнул у нее в лице.

– Я выбрал… – с трудом выговорил он.

– Да, да… я знаю… ты пойдешь к нему… все будет хорошо… твоя кузина…

Он прервал ее:

– Я пойду к нему, но не с тем, чтобы уступить!

И с этими словами он, как Иосиф Прекрасный, бежал прочь от нее, вниз по лестнице, на солнцем залитую улицу.

ГЛАВА VIII

С тех пор как Джоконда осталась одна, она по утрам пила кофе не у себя в комнате, а в общей столовой. Так и в тот день, когда Риккардо проснулся в арабском доме, она в половине девятого спустилась вниз. В столовой уже сидела приехавшая накануне американка, энергичная, недурная собой особа с неукротимым языком. Она ответила улыбкой на поклон Джоконды и окинула ее внимательным взглядом. А покончивши с основательным, судя по количеству оставшихся яичных скорлупок, завтраком, шурша юбками, подошла к девушке.

– Вы итальянка? По-английски говорите? О, как мило! У вас прелестный акцент! Вы простите, что я заговорила с вами, но нас тут только две женщины. Извините, вы не та ли несчастная девушка, о которой мне рассказывала вчера мадам Перье? Это ваша сестра таинственно исчезла?

Джоконда робко подтвердила ее предположение.

Дама опустилась на стул и рассыпалась в соболезнованиях, а затем предложила Джоконде прогуляться вместе с ней. Так как миссис Мур много говорила и медленно ходила, то зашли они недалеко. Вернувшись, застали в холле отеля обоих американцев и драгомана Юсуфа. Миссис Мур представила Джоконде своего мужа и их спутника и с восторгом объявила, что Джоконда согласилась сопровождать их на «представление» Айсовы.

– Я уже говорил вам, дорогая, что это не развлечение, а религиозная церемония, – снисходительно поправил ее муж.

В это время в дверях показался Риккардо, и Джоконда поспешила ему навстречу.

– Ты рано ушел сегодня! – сказала она. – Я начинала удивляться, где ты.

Она, очевидно, не знала, что он не ночевал в отеле. Это его обрадовало.

Джоконда рассказала, что познакомилась с американцами и обещала идти с ними на церемонию.

– Ты пойдешь с нами, да?

– Пойду, – рассеянно ответил он.

Он решил непременно под вечер побывать у Си-Измаила и прямо в лицо ему бросить обвинение в похищении Аннунциаты. Но он хотел предварительно посвятить в свое намерение Джованни, с тем, чтобы тот, вместе с мальтийцем-землекопом и шофером Джузеппе, поджидал его на улице и в случае, если бы он, Риккардо, через два часа не вышел, попытался бы проникнуть в дом, хотя бы для этого пришлось обратиться к помощи полиции.

День был жаркий, солнце немилосердно жгло плоские крыши и извилистые улицы. С тенистой стороны лежали или сидели закутанные в белое фигуры. Бойко торговали разносчики воды и лимонада, продавцы холодных медовых пряников. Кое-где попадались погруженные в сладкое забытье курильщики запретного кифа, травы, которая делает человека нечувствительным ко всему, кроме таких услаждающих чувства впечатлений, как музыка, запах, журчание воды. Впрочем, большинство курильщиков забиралось в кофейни, где грезило, лежа на прохладных циновках; тут же, на низеньких столиках, расставлены были кувшины с цветами, а в углу музыкант, тоже вдохновленный кифом, выводил замысловатые трели или рулады на камышовой флейте, окрашенной в оранжевый цвет.

К шести часам тени удлинились, жара немного спала, и небольшая компания, по предложению Юсуфа, отправилась в путь.

Риккардо хмурился: Джованни не появлялся, а он непременно хотел посвятить его в свой план перед новым посещением Си-Измаила.

«Зауйя», или школа братства Айсовы, помещается недалеко от французского квартала и отелей. К ней ведет пыльная дорога, снаружи огибающая стены города. С внешней стороны «зауйя» представляет собой большой двор, на который справа и слева открываются комнаты учеников и последователей; в глубине двора возвышается мечеть, в которой раз в неделю происходит служение культа. Иностранцы издали услышали грохот барабанов. У входа слепой мальчик продавал цветы апельсинного дерева. Риккардо протянул ему десять сантимов и подал пучок цветов Джоконде, но ребенок всунул ему в руку другой пучок.

Юсуф протолкался внутрь мечети. Мечеть была бедная, почти без украшений. Слева густая решетка отделяла места, отведенные для женщин, достигших известного возраста; под потолком висели масляные лампы. В одном из углов стояла рама с развешанными на ней кинжалами и тонкими рапирами. В центре, на циновке, сидело несколько музыкантов и певцов, которые немелодично напевали что-то под аккомпанемент бендиров. Вид у них был утомленный и тупой.

Юсуф необычайно суетился, раздобывая стулья и расставляя их так, чтобы его патроны могли видеть получше, а супруги Муры не считали нужным даже понижать голос, делая свои замечания и критикуя. Но кроме одного человека – пирожника Али – никто на них внимания не обращал. Риккардо заметил, с какой ненавистью смотрел Али на Юсуфа, счастливого любовника, отбившего у него танцовщицу Азизу (Риккардо узнал это впоследствии).

Юсуф указал им шейха – главу братства. Он сидел среди музыкантов, даже в таком положении выделяясь своей статностью. Вид у него был патриархальный: высокий тюрбан, белоснежные брови и борода, нос крючком, рот жестокий, с тонкими губами.

По знаку, данному шейхом, музыканты ускорили темп. Старик поднялся, часть поющих последовала его примеру. Двигаясь в такт музыке, мужчины и дети составили два ряда. Выступив вперед, шейх пустился танцевать, по временам сильно притоптывая босыми, с очень вздутыми жилами ногами. Оба ряда повторяли его движения, притопывание в такт музыке, и крики начинали покрывать пение. Крики становились все громче и громче, все меньше походили на людские, наконец, слились в один сплошной звериный вой. Один из плясавших лаял по-шакальи, другой испускал пронзительный крик рассерженного верблюда, третий зловеще клохтал, как хищная птица. Зрелище становилось жутким. Только шейх сохранял полное спокойствие.

Вдруг один из танцующих, весь дрожа и судорожно передергиваясь, вылетел на середину и сорвал с себя все одежды, кроме широких турецких шаровар. Человек хорошего сложения, он был как одержимый – каждый мускул у него дергался, остекленевшие глаза смотрели в одну точку. Один из присутствующих подошел к раме в углу и, достав тонкий кинжал, подал ему. Тот драматическим движением вонзил его себе в горло. Ему подали другие кинжалы: он проколол себе щеку, руку. Али пирожник последовал его примеру, но в то время как первый не потерял ни капли крови, Али обливался кровью. Один из правоверных катался по разложенным на полу колючим веткам дикой груши, пока все тело его не обратилось в кровоточащую, ободранную тушу. Другой, рядом с ним, закрыв глаза и откинув голову, жевал куски стекла, которые потом шумно глотал. Третий ел живого скорпиона.

Риккардо мутило от отвращения, голова у него кружилась, в глазах темнело, но он, как очарованный, не мог отвести взгляда от вопящей и пляшущей обнаженной толпы. Вдруг его внимание привлек Али. Обливаясь потом и кровью и раскачиваясь из стороны в сторону, он выхватил острый клинок, который перед тем вонзил себе в тело, и со звериными воплями замахал им над головой. Да ж в исступлении он не отрываясь смотрел на ласкового драгомана, нагло улыбавшегося в ответ. Продолжая плясать, Али все ближе подходил к их стульям. Судорога сводила ему все тело, голос хрипел, Юсуф презрительно улыбался, скрестив руки на груди, Али вдруг метнулся вперед и взмахнул кинжалом; кинжал вонзился в грудь толмача. Юсуф захрипел и повалился навзничь: клинок попал прямо в сердце.

Миссис Мур громко вскрикнула. Муж ее схватил убийцу за руку. Али старался вывернуться. Они сцепились.

– Уведи женщин, Ван Дип! – успел крикнуть американец.

Но это было не так просто. Ван Дип уже подвергся нападению. Риккардо отбросили к стене, он шевельнуться не мог.

– Не стреляйте до последней возможности! – крикнул он с отчаянием, сам взявшись за револьвер.

В центре мечети, на небольшом пространстве, шла свалка. Одни разжигали страсти, пытаясь силой водворить порядок, другие пьянели от крови и исступления. Риккардо вначале потерял Джоконду из виду, потом оказалось, что она и миссис Мур забились в угол, забаррикадировавшись стульями. Обрадованный тем, что их не трогают, он попытался пробраться в центр, туда, где мелькала светлая и растрепанная голова м-ра Мура. Это не привело ни к чему. Его и Ван Дипа опять оттеснили к стене, им пришлось выдержать новую атаку. У Риккардо была рассечена губа, из носа шла кровь, но ему все же удалось пробиться к женщинам. Миссис Мур онемела от ужаса. Джоконда, хотя и очень бледная, держалась храбро. По предложению Риккардо, она обхватила его сзади за талию, миссис Мур так же обхватила ее, и, улучив удобный момент, они втроем пробились к дверям и во двор.

Но двор был также переполнен народом. Их окружили враждебные физиономии. Их толкали, теснили, хмурые арабы преграждали им путь. Миссис Мур упала наземь в обмороке. Джоконда и Риккардо с трудом подняли ее и потащили за собой через двор. Их остановил дюжий малый со шрамом на щеке, и в одно мгновение оцепила кучка арабов. Джоконда по-арабски умоляла пропустить их. Но в ответ раздались проклятия и крики: «Смерть собакам! Долой неверных!»

Риккардо сделал было новую попытку пробиться сквозь стену обезумевших людей, но получил несколько тяжелых ударов и вместе с обеими женщинами был отброшен в угол двора. Однако дюжий малый со шрамом, неизвестно почему, взял их под свою защиту; работая кулаками направо и налево, он расчистил небольшое пространство, и Риккардо с Джокондой воспользовались этим, чтобы попытаться привести миссис Мур в чувство.

В это время изнутри мечети донесся звук выстрела. Второй, третий… У Риккардо сердце упало. Крики и шум усилились. Их покрыл четвертый выстрел.

Снаружи на улице тоже бесновалась толпа; она не давала выйти тем, кто был во дворе.

Риккардо заглянул Джоконде в глаза и сказал ей вполголоса:

– Если со мной покончат, постарайся выбраться во что бы то ни стало, а на крайний случай… – Он протянул ей револьвер.

Она поняла и молча опустила револьвер в карман своего длинного пальто. Миссис Мур все еще не приходила в себя. В съехавшей набок шляпе и разорванной блузке она неожиданно напомнила Риккардо пьяную женщину, которую он как-то видел на родине, на Корсо Витторио Эммануила.

– Смерть! Смерть! – раздавалось со всех сторон.

Но вдруг все на мгновение затихло – чей-то спокойный властный голос сказал несколько слов, встреченных восторженными криками.

– Время пришло! – завопил стоявший рядом с Риккардо араб. – О Великий! Уничтожь неверных!

В эту минуту толпа так тесно сомкнулась, что Риккардо должен был снова пустить в ход кулаки, чтобы не дать раздавить себя и женщин. Получился небольшой прорыв, в который Риккардо увидел высокого человека в зеленом одеянии. Глаза их встретились всего на одну секунду, но этого было вполне достаточно. Риккардо узнал Си-Измаила.

Немного погодя, он услышал голос, сзади шептавший ему:

– Не оборачивайтесь, ничему не удивляйтесь. Вас не тронут, женщин доставят в безопасное место.

Больше Риккардо ничего не слышал, потому что противники его возобновили нападение. Смяв добровольного защитника иностранцев, они затем сосредоточили все свое внимание на Риккардо. Он дрался ожесточенно, но перевес был на их стороне, и, в конце концов, наполовину оглушенный, он был связан по рукам и по ногам.

Придя немного в себя, он увидел, что сам он мотается, как мешок с картофелем, на плече одного из нападавших, миссис Мур несет другой, а Джоконда идет между ними обоими. Толпа освободила, наконец, дорогу к выходу. Улица вся была запружена народом, женщинами под покрывалами, стариками и детьми, главным образом. Вся боеспособная часть жителей давно устремилась к французскому кварталу.

Несколько сот человек с угрозами и проклятиями провожали пленников, как вдруг все разноголосые шумы покрыл зловещий звук залпа. Риккардо понял, что гарнизон спохватился и направил на толпу пулеметы.

Сумятица усилилась: из французского квартала отхлынула сюда волна. Люди, захватившие Риккардо и его спутниц, бранились, колотили направо и налево и старались пробить себе дорогу, но их относило назад, как соломинку, подхваченную от накатывающейся волной. При одном толчке человек, несший Риккардо, оступился, упал. Одно мгновение – и над Риккардо замелькали ноги, ноги, топчущие ноги; едкий запах человеческого мяса ударил ему в лицо – великий ужас захлестнул его… безмолвие… мрак…

ГЛАВА IX

Риккардо казалось, что он лежит на дне морском; волны колышутся над ним; бесцветные рыбы, как призраки, шмыгают вокруг… вот к нему нагнулось человеческое лицо, уже почерневшее. Он замер от страха. Но лицо начало понемногу проясняться, оживать, напомнило что-то знакомое. Риккардо широко открыл глаза. Кто-то смачивал ему лоб и темя водой, медленно капавшей из глиняной амфоры, которую наклонили над ним. Вверху видно было небо, жемчужно-серое небо. Едва заметно мерцало в тумане несколько звезд.

– Что случилось? Который час? – с трудом проговорил он.

– Браво! Месье чувствует себя лучше! Выпейте!

Ему поднесли ко рту фляжку.

Сознание окончательно возвращалось к Риккардо. Он разглядел пожилую женщину, сидевшую невдалеке на куче мешков. Ветер раскачивал над самой его головой веревочку с нанизанными на ней апельсинными корками. Небо понемногу подергивалось палевым, звезды бледнели.

Он раздраженно повторил свой вопрос.

Армянин – тот самый, что провожал его накануне к Якорям Ноя, – указал на восток:

– Солнце встает.

Риккардо попытался подняться, но упал назад и закрыл глаза. Голова у него неистово болела. Армянин дал ему еще глоток водки; он повторил свою попытку, на этот раз с большим успехом. Ощупал свои руки, ноги. Он мог двигать ими. Но болело все тело, особенно острая боль была в левой руке.

– Где я? – спросил он, наконец. – Расскажите, что случилось?

– Вы у меня в доме на крыше, месье, – горделиво отвечал армянин. – Я ночью увидел вас на земле в куче других тел. Умер, подумал я. Ну, и запустил руку в карман, чтобы не дать беспринципным людям ограбить вас. А вы и шевельнулись. Прислушался я – сердце бьется. Вот и приволок вас сюда. Вижу, повреждений особых нет, только крови много потеряли. Ну, кровь я остановил и положил вас на крыше. В отель вам нельзя: отель сгорел.

– Сгорел! – повторил Риккардо.

– Большой был бой прошлой ночью. И большие пожары во французском квартале. А казармы на воздух взлетели, и много солдат с ними.

– А сейчас?

– Ночью арабы одержали верх. А что будет днем – увидим – пуф! Конец всему! Араб – как дитя. Куда ему с французами тягаться. Невежество! Нашлют солдат побольше, начнут расправу… Месье придется полежать здесь, пока все не успокоится. И тогда… месье не забудет, что я сделал для него?..

Риккардо кивнул головой. Он и порывался и боялся задать один вопрос. Наконец решился.

– А леди, что с ними случилось?

– Я не видал никаких леди, месье.

– И ничего не слышали?

– Ничего не слышал.

Прошло с полчаса. По знаку своего повелителя, старуха сняла с жаровни кастрюлю и налила в деревянную тарелку супу. Армянин подал ее Риккардо, настаивая, чтобы тот ел. К великому своему удивлению, Риккардо с аппетитом поел этого варева, состоявшего главным образом из лапши и лука, но обильно сдобренного кисловатым красным вином, и сразу же почувствовал себя крепче.

Часа три спустя он уже мог обойти крышу. Старая армянка промыла ему руку, втерла какую-то мазь с неприятным запахом и взяла руку в лубки. Он был весь в синяках и ссадинах, но, благодарение небу, ноги были в порядке.

Солнце поднялось уже довольно высоко и начинало припекать.

– Мне надо идти, – заявил Риккардо своему хозяину, только что вернувшемуся откуда-то.

Тот только рот разинул.

– Идти? Месье с ума сошел?

– Нет. И мне нужен проводник. Вы должны отвести меня к Си-Измаилу.

– К Си-Измаилу? Нет, положительно, месье разрешит… компресс на голову.

– Я не шучу, – нетерпеливо перебил его Риккардо. – Переоденьте меня как хотите и идем к Си-Измаилу.

– Но я не могу. Месье убьют, и меня тоже, если увидят меня с ним.

Риккардо долго убеждал его. Он предлагал выдать ему чек на триста франков. Армянин нашел эту сумму до смешного малой после всего того, что он сделал для месье, и, со своей стороны, предъявил следующий счет:

«За спасение жизни – 2000 франков. За услуги в качестве проводника – 100. За полный пансион (сутки) – 100 фр. 50 сант. Итого – 2200 фр. 50 сант.».

Эти пятьдесят сантимов сильно рассмешили Риккардо. Спор продолжался. Наконец, поладили на девятистах франков, при условии, если армянин доставит Риккардо в дом Си-Измаила не больше как через два часа. Соглашение было оформлено на бумаге, после чего началось обсуждение, как бы получше переодеть Риккардо. В обсуждении принимало участие все семейство армянина. Порешили, что нет ничего удобнее, как женский хаик, и откуда-то появился полный женский костюм. Женщины покатывались со смеху, одевая его. По счастью, он был начисто выбрит. Перед уходом Риккардо выпил для подкрепления немного козьего молока.

По шаткой лестнице они спустились в невообразимо грязный двор. От детей, цыплят, тощих котов и шелудивых собак проходу не было, а куча отбросов, гниющих на солнце, издавала зловоние, от которого начинало тошнить.

Армянин шел впереди, Риккардо на некотором расстоянии сзади. Они скоро вступили в арабскую часть города. Там кучками толпились люди, вполголоса толковавшие; иногда сломя голову проскакивал всадник; на одном перекрестке какой-то дервиш монотонным пугающим голосом вещал будущее; никакой торговли на улицах не было. Кое-где лежали неподвижные окровавленные фигуры.

Чувствовалась выжидающая напряженность. Риккардо заметил, что все прохожие вооружены, а время от времени по улицам проходят патрули.

Он шел мелкими шажками, и его пропускали беспрепятственно. Однажды он чуть было не поскользнулся в луже крови, другой раз споткнулся о тело убитого французского солдата. Солнце высоко поднялось в безоблачном небе, и избитое тело Риккардо ныло, с трудом вынося жару.

Вдруг армянин остановился и попятился назад к Риккардо. Они проходили в это время пустынной узкой улочкой, с обеих сторон окаймленной белыми стенами. Риккардо она показалась знакомой.

– Месье! – шепнул армянин. – Тсс! Слушайте. Шум, вроде шума прибоя. Французы прислали подкрепления. Будет новый бой. Повернем, месье!

– Да мы почти пришли…

– Безумно идти навстречу…

– Ступайте! Не то я выдам и вас, и себя первому встречному арабу.

Они двинулись вперед. Но в эту минуту поток обезумевших людей хлынул в улицу. Риккардо едва успел оттащить армянина в небольшое углубление у одной из стен. На лицах бежавших было то выражение мрачного отчаяния и животного страха, которое бывает лишь у совершенно деморализованных паникой людей. Женщины – были тут и женщины – кричали: «О горе! О горе!» Все были запылены, многие ранены.

Вдруг толпа остановилась, поднялась страшная давка, задние напирали, передние не двигались. Раздался крик:

– Большой человек! Измаил! Измаил!

Риккардо увидел верхового, подвигавшегося в толпе. Звенели радостные восклицания, измученные лица светлели, хриплые голоса сливались в восторженные клики.

Верховой – это был Си-Измаил – остановил своего коня как раз против дверей, у которых стоял Риккардо. Лошадь поводила ушами. Си-Измаил был бледен и мрачен, как человек, переживший крушение всех своих надежд. Поднявшись на стременах, он повел рукой, и так велика была его власть, что крики мгновенно умолкли.

– Откуда вы, – спросил он резким, звонким голосом, который прозвучал, как удар бича. – Откуда бежите, трусы? Безумию поддались, умейте же умереть! Назад, собаки! Назад, глупцы!

Поднялся глухой ропот.

– Назад! Лицом к лицу встретьте смерть, которую вы заслужили! Я поведу вас, свора дворняжек!..

Тяжело падало каждое слово. Толпа заволновалась, зароптала. Изумление сменялось раздражением. Послышались отдельные возгласы.

Голос продолжал бичевать.

– Горе вам, люди Керуана, люди святого города! Слепые глупцы! В одну ночь безумия вы разрушили то, что подготовлялось двадцать лет. Вы отдали себя и детей своих на поругание. Не будет вам пощады на земле, не ждите мира в раю! Горе, горе вам! Покинул вас Аллах!

– Не Аллах, а Си-Измаил покинул нас! – гневно выкрикнул подъехавший тем временем забрызганный кровью всадник; его поддержал гул толпы.

– Кто, молча и отвернувшись, выслушивал известия о вчерашних победах? Кто был мрачен в минуту торжества? Кто, как женщина, убеждал сохранять спокойствие, утверждая, будто час еще не пробил? Воистину, пророк наш оказался лжепророком, и сердце у него оказалось заячьим! Почем знать, не продался ли он французам!

Гнев толпы покрыл эти слова.

– Долой лжепророка!

– Долой труса!

– Обманщик! Самозванец!

– Убить собаку!

– Да покарает Аллах его и его детей!

Си-Измаил заговорил снова, но слов его уже нельзя было разобрать. Толпа, как взбаламученное море, волновалась вокруг него, размахивала руками, грозила; ненавистью горели глаза; зубы оскаливались, как клыки.

– Ты предал нас неверным!

– Изменник! Осквернитель!

Си-Измаил не двигался. Высоко подняв брови, он с презрительной улыбкой смотрел на бушевавшую толпу. Риккардо не мог не отдать должного его храбрости. Выкажи он хоть малейшее смущение, его стянули бы наземь и разнесли бы на клочки. Испуганный женский крик заставил Риккардо обернуться. Рядом с ним, в углублении, образуемом дверью, стояла закутанная покрывалом женщина. Это крикнула она.

Толпа приходила все в большую ярость. Отчаяние, горечь разочарования – все вылилось в безумную ненависть к этому человеку, которого два дня тому назад та же толпа почитала как полубога.

– Они убьют его и нас, – стуча зубами, прошептал армянин.

Си-Измаил попытался проехать вперед, но лошадь его схватили под уздцы, она взвилась на дыбы, шарахнулась в сторону. От маленькой группы в дверях ее отделяло не больше ярда. Все, что произошло потом, произошло с молниеносной быстротой. Что-то сверкнуло на солнце, Си-Измаил зашатался в седле, опрокинулся и упал у самых дверей, одной ногой запутавшись в стременах. Лошадь снова взвилась на дыбы и бросилась в сторону. Этим она высвободила ногу лежавшего, и стоявшая рядом с Риккардо женщина, бросившись вперед, вытащила безжизненное тело из-под копыт взбешенного животного.

Рев жаждущего крови зверя вырвался у толпы, которую отделяла от ее жертвы обезумевшая лошадь. Риккардо почувствовал, что дверь за ним подалась. Моментально сообразив, он повернулся и помог протащить в дверь потерявшего сознание человека. Они только-только вовремя захлопнули дверь; тяжелые удары посыпались на нее снаружи. Открывший им двери негр – Риккардо тотчас узнал его – помог им задвинуть тяжелые засовы. Женщина отбросила стеснявший ее хаик. Это была Мабрука. Отбросил свой хаик и Риккардо. Она мельком взглянула на него. Дверь трещала под ударами.

– Дверь долго не выдержит, нам надо унести его, – сказала Мабрука.

В глазах у нее было страдание, шрамы на щеках побагровели.

Рослый негр, с трясущимися от страха губами, подхватил раненого, как ребенка, и в сопровождении Риккардо и Мабруки побежал через patio, вверх по лестнице, коридором, опять лестницей, на крышу и с этой крыши на другую. Мабрука и Риккардо не отставали от него. Она карабкалась как кошка. Он, стиснув зубы, старался не обращать внимания на то, что все тело у него ноет и саднит. В этой части города крыши все сообщались между собой: знатные арабские женщины имели обыкновение посещать друг друга таким путем. По счастью, на этот раз ни одной женщины не было на крышах: стрельба загнала всех в дома.

Наконец Мабрука сделала знак, и они остановились на террасе, имевшей очень запущенный вид; пожелтевшая трава пробивалась между плитами; осколки глиняных кувшинов валялись на горячих фарфоровых изразцах. Дом был, очевидно, необитаем. Они спустились на первый этаж когда-то, должно быть, богатого арабского дома. Изразцы ярких красивых оттенков – синего, зеленого, бирюзового – украшали стены и колонны. Но сейчас все приходило в разрушение. Часть лепной отделки стен и потолка обвалилась, изразцы местами повыпадали.

Беглецы остановились в комнате, в которой когда-то помещался гарем богатого хозяина. Здесь было прохладно; сквозь окно с цветными стеклами свет падал пятнами, а колоннада перед входом защищала от солнца.

Мабрука совсем сняла свой хаик и, скатав, положила его под голову раненому, которого негр с нежностью женщины опустил на пол. Из раны в животе обильно текла кровь, смачивая вышитый пояс и гандуру. Мабрука ловко раздела его и обнажила страшную рану. Риккардо не вынес этого зрелища и почти ползком выбрался на террасу на солнце. При его уже истощенном состоянии, новое напряжение оказалось ему не по силам. Он не решался вернуться, пока не наберется сил, и остановившимся взглядом смотрел на зеленую ящерицу, гревшуюся тут же на обломке черепицы. Головокружение и тошнота понемногу проходили. Он начинал чувствовать себя лучше и вернулся в комнату, едва передвигая ноги от усталости.

Мабрука сидела, уставившись глазами в одну точку; темные круги стали еще темнее; рот перекосила жалкая гримаса.

Она медленно повернулась к нему.

– Вы ранены?

– Меня чуть не убили вчера.

Он сел подле нее.

– А как Си-Измаил?

– Рана глубокая. Я перевязала ее, порвала на бинты тюрбан. У меня есть еще с собой мазь, останавливающая кровь, я всегда ношу ее в рукаве. Но пользы от нее мало.

– Могу я помочь чем-нибудь?

Она покачала головой. Большие глаза налились слезами.

Они сидели некоторое время молча. Бэда вставал раз: заметив скорпиона, палкой сбил его со стены и раздавил босой ногой. Становилось все жарче. Время от времени Бэда наполнял кувшин со свежей водой, и Мабрука смачивала виски раненому, который все еще не приходил в сознание. Он бредил не переставая, переходя с арабского на французский язык и на другие, незнакомые.

Около полудня Бэда исчез и через некоторое время вернулся с фуражом – кружкой молока и краюхой плоского арабского хлеба, Больной отпил немного молока и продолжал бредить.

Риккардо почувствовал себя бодрее, выпив молока и закусив его хлебом. Мабрука к еде не прикасалась.

Издали доносились выстрелы; стреляли ружья и пулеметы. От сотрясения кусок штукатурки отвалился и рассыпался в пыль на полу.

Умирающий перестал бормотать, открыл глаза, обвел взглядом комнату и присутствующих. Мабрука ответила ему страдальческим взглядом бессловесного животного.

– Мабрука, дочь моя! – тихо позвал Си-Измаил.

– Сиди! – горячие слезы закапали ему на руку.

Он ласково посмотрел на нее.

– Мы проиграли, дочь моя… Кто это там?

– Сицилиец.

– Пусть подойдет.

Риккардо присел на корточки подле него.

– Что? Конец дуэли, друг мой? А? Конец совсем не такой, на какой вы или я рассчитывали? Мы забыли, что человек легкомыслен, а Аллах мудр…

Он с трудом перевел дух и продолжал упавшим голосом:

– Мабрука привезет вашу кузину… младшую… она в безопасности. Другая, вместе с американкой, у меня в доме. Оба американца сильно пострадали, но в момент паники толпа бросила их; подобранные французами, они помещены в госпиталь. Они поправятся. Дураки – народ выносливый…

Риккардо пробормотал несколько слов благодарности. Си-Измаил прикрыл на минуту глаза, а потом снова взглянул на него с добродушной иронией.

– А вы… вы кое-что повидали, кое-чему научились. Вы храбры, искренни и упорны… недаром в вас есть доля арабской крови. Вы умеете понимать. Не давайте заглохнуть этой способности. Любите жизнь – и не стыдитесь этого, любите женщин – и не стыдитесь, любите самого себя – и не стыдитесь. Вот в чем мудрость…

Мабрука бросилась на пол подле умирающего.

– Сиди, сиди! Неужто у тебя не найдется ни слова для меня? Разве я не служила тебе безропотно?

Он чуть улыбнулся.

– Ты свободна, Мабрука!

– Сиди, сиди! Дай мне умереть с тобой! Что мне свобода без тебя!

– Для тебя еще найдется работа, бедная моя Мабрука! Ты мечешься между Западом и Востоком. Пляши, малютка, и люби. Я давно простил тебе… Ты ведь вольная пташка, дочь вольной птахи… и в клетке тебе было тесно… – Голос изменил ему, он снова начал бредить.

– Не выполняла я разве семь лет твою волю! – крикнула она, почти грубо схватив его за плечо.

Он встрепенулся.

– Дочь моя! Это зачтется… Побывай в Мекке… Передай поклон Магомету Саад-бею, расскажи ему, как все произошло. Нагнись, любимая, голос мой слабеет, а надо еще передать… – Он зашептал ей на ухо.

Бэда стоял как каменный, глядя на них. Риккардо отошел в дальний угол.

Спустя четверть часа Си-Измаил опять потерял сознание. Он умер на закате, в ту самую минуту, когда муэдзин соседней мечети, невзирая на то, что делалось внизу, не думая о мире и войне, о жизни и смерти, с высоты минарета призывал на молитву жителей города, на улицах которого валялись трупы и раненые.

Мабрука с пронзительным воплем упала на тело.

ГЛАВА X

Весь мир облетела весть о кровавом восстании в Керуане и его неудачном конце. Европейские газеты поместили длинные сообщения, описывавшие взрыв французских казарм, деморализовавший вначале гарнизон, и недолговременный триумф восставших, с которыми затем разделались быстро и строго. Сфакс был приведен к повиновению сравнительно кроткими мерами: расправа в Керуане должна была служить назиданием. Расточая деньги и проливая кровь в Марокко, Франция считала необходимым управлять железной рукой в других местах.

Если в сфакском деле пресса почти не касалась его политической стороны, то керуанское она сильно раздувала именно с этой точки зрения, приписывая подготовку восстания панисламистам Северной Африки.

Помимо огромной потери людей и прочего, в Керуане имел место беспримерный скандал: пострадали три туриста – и это в то самое время, как Тунис рекламировал себя как зимний курорт, ничем не уступавший заезженному Алжиру! Можно ли так отпугивать золотых гусей!

Сообщалось, что мужчины, Мур и Ван Дип, были перевезены «в тяжелом состоянии» в госпиталь в Сус, но сейчас находятся «на пути к выздоровлению». Миссис Мур, интервьюированная сотрудником «Нью-Йоркского Геральда», подробно рассказала, как, после страшной свалки в мечети, она, в обморочном состоянии, и молодая леди-итальянка были доставлены в арабский дом – «никакого уюта, только великолепные ковры», как их поручили заботам трех туземных леди и женской прислуги. Одна из леди была выжившей из ума старухой, говорившей по-английски с ирландским акцентом, как говорили в сороковых годах! Наверное, ренегатка! Все толковала о «своем сыне». Кормили их странными, чересчур сладкими и чересчур жирными блюдами, и спали они вдвоем в огромной кровати с позолоченным полумесяцем наверху. Молодые женщины были, видимо, невестками старухи – робкие и глупенькие, они не говорили по-французски. Миссис Мур признавалась, что она не помнила себя от страха; будучи уверена, что им суждено пополнить туземный гарем, она решила лучше застрелиться, чем покориться такой участи. Кстати, у итальянской леди был револьвер.

В субботу ночью их разбудили ужасные вопли и стоны. Миссис Мур решила, что конец близок. Но в воскресенье их укутали покрывалами, и большой черный человек проводил их несколькими улицами к карете с пунцовыми занавесками. Выяснилось, что их везут во французский квартал. Миссис Мур говорила, что она плакала от радости. Вскоре карета остановилась, и их с восторгом встретила м-м Перье, после пожара отеля поселившаяся с женой одного инженера. Оттуда весьма приятный маркиз-итальянец, фамилии его миссис Мур не помнила, но слышала, будто он известный антикварий, повез юную леди-итальянку в Тунис. Говорят, она выходит за него замуж.

Под покровом ночи Риккардо, в сопровождении Бэды, кое-как дотащился по крышам до дома Мабруки. Он дрожал в ознобе, хотя и камни еще не успели остыть после знойного дня. К полуночи он уже лежал в жару и не сознавал, что делается вокруг. Много дней провел он в полузабытьи, смутно сознавая, что кто-то ходит за ним, и полусознательно вглядываясь в мучительный узор чугунной кровати. По временам над ним склонялось бледное лицо с пылающими крестами на обеих щеках, и рука с крашеными ногтями, прохладная и пахучая, ложилась на его пылавшую голову.

Иногда он бредил; ему казалось, что тут же рядом убивают Аннунциату, а он так и не успел сказать ей, что любит ее. Или ему казалось, что он, вместе с Аннунциатой, ярким солнечным днем рвет полевые цветы на развалинах Карфагена: шуршит ячмень, издали доносится ропот моря – иссиня-лиловое, оно раскинулось до самого горизонта, до самой Сицилии. Сайд поет тягучую арабскую песнь. Аннунциата говорит, что это песнь любви, и прячется в ячмене…

Наконец, он уснул продолжительным, освежающим, спокойным сном, а проснувшись и обведя взглядом неряшливую комнату, обставленную с полуевропейской-полувосточной роскошью, впервые осознал, где он находится. На диване лежала усталая Мабрука, подле нее на полу сидела на корточках девушка-мулатка.

Мабрука вскочила на ноги и, мягко ступая, подошла к его кровати; ее печальные глаза лучились:

– Лучше тебе, мой маленький?

Он слабо улыбнулся и попытался заговорить. Она поняла невысказанный вопрос.

– Они знают, что вам ничто не угрожает…

Как многие женщины Востока, Мабрука была по натуре сестрой милосердия. Она двигалась бесшумно, как кошка, неусыпно следила за ним, была настойчива, когда требовалось. Если время тянулось чересчур медленно, она коротала его, рассказывая Риккардо арабские сказки, которые переводила на свой своеобразный французский язык.

Однажды, когда у него почему-то возобновилась лихорадка и душная ночь казалась бесконечной, она низким, ровным голосом, глядя прямо перед собой в темноту и опустив голову на его подушку, рассказала ему историю совсем в другом роде… историю об одном молодом арабе знатного происхождения, который с далекого юга привез в Тунис, где он жил, как живут руми, малютку-дочь одной танцовщицы и забавлялся ею. Он позволял ей знакомиться с красивыми леди и их мужьями, как будто она сама была француженка. А потом, когда, птичка оперилась, снова увез ее на юг и по-старинному запер на женской половине. Птичка томилась в заточении и в один прекрасный день бежала с весельчаком-французом, ехавшим на Север.

Но пленница жаждала свободы, а француз-офицер вовсе не намерен был дать ей посмотреть свет. Он хотел надеть на нее кандалы любви, она выбивалась, и… офицер внезапно умер.

Когда она дошла до этого места, Риккардо вдруг понял, чью историю она рассказывает.

– Его убил ее муж?

Мабрука качнула головой и прижалась к нему.

– Нет, – шепнула она. – Убила его она сама, и, не имея денег, украла его ценные вещи. Она чувствовала себя одинокой среди чужих, тосковала по своим, от которых ушла… Так, милый, бывает всегда: прирученная пташка гибнет, если ее выпустить из клетки, поэтому не следует открывать ей дверцы.

Помолчав, она продолжала:

– Вдвоем со старухой-служанкой она вернулась обратно в пустыню к шейху, своему мужу. Когда она предстала пред ним, он и не посмотрел на нее. Но он видел ее, да, видел и немного погодя велел принести раскаленное железо и выжечь проклятый знак на обеих ее щеках. Ей смерть была бы милее. Она долго болела, а потом он отправил ее плясать, и она плясала в одном, другом месте, всюду, даже в дальних странах. Много было у нее возлюбленных в те времена, потому что она была не такая, как другие, и шрамы на щеках сообщали ей обаяние тайны, а араб любит все таинственное. Потом человек, который был ее мужем, стал богат и могуществен, так как был мудр и любил свой народ, как другие любят любовниц. И женщина, которая постоянно грустила, потому что любила его как никого другого, пришла однажды ночью к нему, зная, что ей грозит смерть. Но он принял ее ласково и, зная, что она всюду бывает, со многими встречается, велел ей сообщать ему сведения о тех, кто интересовал его. И с этого дня ее глаза и ее уши служили ему. Одного он требовал от нее – чтобы ни один мужчина, хотя бы он обладал ее телом, не видел ее лица, и она поклялась…

Голос ее пресекся рыданиями.

– Игра была опасная, милый. Он часто хвалил ее. Иногда она ненавидела его, иногда думала, что хорошо бы убить его, но похвала его всегда была сладка ей… Она получала деньги, много денег. Сознание, что она богата, радовало ее порой, а порой она завидовала оборванной бедуинке с малюткой на спине. Аллах! К чему вспоминать!..

Риккардо не находил слов. Она вдруг поднялась, нежно рассмеялась и, напоив его настоем из горьких трав, ушла.

Вскоре после этого она не показывалась целый день. Время тянулось для него бесконечно долго. Ему хотелось чувствовать на лбу у себя ее прохладную руку, слушать ее сказки, заглядывать в ее мрачные глаза. Девушка-мулатка накормила его. Всю следующую ночь он почти не спал. Он сердился на Мабруку за то, что она бросила его, ни слова не говоря.

Утром он проснулся поздно и тотчас услышал голоса, шорох платья, звон запястий. Открыв глаза, он увидел, что она стоит подле кровати с лукавой улыбкой на губах – воплощенная загадка.

– Это ты! Ты вернулась? Где ты была так долго?

– Я привезла тебе подарок, дитя мое.

– Подарок? – удивленно переспросил он.

Она повернулась на каблуках и вышла. За дверью послышался шепот. Он нетерпеливо закрыл глаза. Мабрука отсутствовала двадцать четыре часа, а вернувшись, обращается с ним, как… Что это – сон? Бред снова? Или в самом деле. Аннунциата сквозь слезы улыбается ему, робко и счастливо улыбается?..

– Моя Аннунциата! – в порыве огромной радости крикнул он.

Она с нежностью женщины обняла его, и свежие губы прильнули к его губам.

Странную она рассказала ему историю. В день ее исчезновения утром к ней пришел араб, говоривший по-французски, и сказал, что ее сестра и кузен в мечети и прислали его за ней. Она пошла, ничего не подозревая, и попала в ловушку. Ее привели в дом, где не было никого, кроме глухой старухи. Все мольбы ее были напрасны. Вечером ее закатали в шелк, снесли вниз, уложили в автомобиль и увезли. Трудно сказать, сколько времени продолжалось путешествие, сутки, должно быть. Было уже темно, когда доехали до места назначения и ее размотали. Она очутилась в большой арабской загородной вилле. Обстановка была почти европейская, очень роскошная. Женщин много. Одна из них была очень ласкова с Аннунциатой и прекрасно говорила по-французски. Все называли ее «Принцесса». Она была турчанка, чудовищно толстая; курила без конца и других женщин то баловала, то журила, смотря по настроению. Однажды приехал мужчина; хотя Аннунциату увели, но она успела разглядеть, что он коротенький, белокурый, с красной феской на голове. Старуха называла его «ваша светлость».

– А как тебя выпустили? – Посадили в закрытую карету и везли часа два.

Расстояние от Туниса примерно такое, как от Эль-Марсы.

– Эль-Марсы? Там, в одном из дворцов бея, живет его кузина.

– О, там у многих членов семьи бея есть дворцы. Но я не уверена…

– Как же ты узнала, что я здесь?

– Сальваторе получил письмо на пресмешном французском языке. В нем говорилось, что ты жив. А вчера приехала Мабрука и предложила мне ехать с ней. Сначала я не решалась, но она показала мне твой платок. Да я и знала ее в лицо.

– Знала в лицо?

– Да, я видела ее на соседней террасе, помнишь, я говорила об арабской леди, которой я бросила розу? Ты не удивляйся, Риккардо, но еще недавно я, глупенькая, думала, что ты тоже видел ее и влюбился. Мне пришло это в голову, потому что одной ночью я видала, как кто-то переходил с крыши на крышу. Мне не спалось, и я вышла на террасу. Теперь, конечно, я знаю, что это был не ты.

– Да, это был не я.

Она поцеловала его.

– Теперь этот дом пустует. Джованни – ах, я и забыла сказать, что он хочет жениться на Джоконде, – думает снять его, переделать и поселиться в нем с Джокондой, чтобы быть поближе к нам. Сальваторе наводил справки и узнал, что там жил человек по имени Магомет Саад-бей, родственник бея, он исчез, потому что замешан в каких-то политических делах.

Аннунциата в тот же вечер, в обществе м-м Перье, вернулась в Тунис.

Несколько дней спустя Риккардо поднялся с постели, и выздоровление его пошло быстрыми шагами. Настал день, когда он должен был отправиться в Тунис. Он оделся, но Мабрука, которая обыкновенно, пока он завтракал кружкой козьего молока, усаживалась на полу подле него и болтала, потягивая из крошечной чашки кофе и грызя неудобоваримые арабские сладости, – Мабрука не показывалась. Он обратился к девушке-мулатке. Та пожала плечами и неопределенно махнула рукой.

– Мадам спит? – спросил он, зная, что она заучила эту фразу.

Но она покачала головой.

Вошел Бэда и, вынув из-за пояса узкий, темный конверт, протянул его Риккардо. От конверта шел дурманящий запах жасмина и амбры.

Риккардо распечатал конверт и прочел следующие строки, неправильно написанные на неправильном французском языке, который был так мил ему:

«Прощай, маленький. Мне грустно, что ты уезжаешь, и я боюсь, что буду плакать. Но я вернусь и повидаю тебя – когда-нибудь – может быть… Я уезжаю далеко, надолго. Я давно ничего не делаю, а по пословице, «когда молодость миновала и любовь прошла, в праздности пышно разрастаются цветы печали».

В Тунисе ко мне присоединится Сайд. Зимой я буду танцевать в Константинополе, где всегда делаю хорошие дела.

Вспоминай Мабруку такой, какой ты видел ее в первый раз, – пляшущей, а не такой, как сейчас, – плачущей и грустной оттого, что она теряет своего лучшего друга. А в минуты счастья пожелай счастья и ей: Аллах охотно внемлет тем, кто счастлив»…

Content

Этель Стивенс
Прекрасная пленница

Часть I ТАЙНА ДОМА

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

Часть II ТАЙНА ГОРОДА (Прошло девятнадцать лет)

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА Х

ГЛАВА XI

ГЛАВА XII

ГЛАВА XIII

ГЛАВА XIV

ГЛАВА XV

ГЛАВА XVI

Часть III ТАЙНА ПРОРОКА

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА X