Сергей Зверев

Бастион: Ответный удар

Меняя цели и названия,

меняя формы, стили, виды,

покуда теплится сознание,

рабы возводят пирамиды.

И. Губерман

Самая жара – перед грозой.

Взмокшие, распаренные, осоловелые люди еще матерятся – кто про себя, кто вслух в адрес невиданного пекла; женщины переживают за косметику, мужчины неловко вертятся, пытаясь отлепить от взопревшей кожи пропитанные пóтом трусы и рубашки; асфальт плавится, всеобщая мечта о дожде взмывает к небесам, конденсируясь и разбухая, пока не материализуется в виде фиолетовой, почти черной тучи. Хлынет – и промокшие люди забудут, о чем просили непонятно кого пять минут назад, спрячутся под козырьки и зонтики, в машины и магазины и по извечной привычке людской будут проклинать именно то, что совсем недавно вымаливали. Поздно – брюки заляпаны, туфли отсырели, косметика потекла…

Свежеизбранный президент и его команда пока играли с прессой в «Спокойной ночи, малыши!»; на заученный вопрос: «А не собирается ли новая администрация?..» – звучал стереотипный ответ: «Будет продолжен курс реформ, но…» После «но» следовали туманные фразы, которые могли означать что угодно или вообще ничего не означать. Истеричные обозреватели привычно пели про грядущий переворот, репрессии и «новый тридцать седьмой». Никто им не верил. Уже пятнадцать лет они исполняли эту арию ежеквартально, дабы стенаниями заглушить шелест купюр в соседнем углу, где опять что-то под шумок продавалось по цене «намного ниже рыночной». Разве что бабульки, перепуганные на всю жизнь, опять ринулись сметать с прилавков соль, муку и мыло – залежи от предыдущей истерики изрядно подсократились. Еще гремели презентации, фестивали и концерты, только неформальные лидеры мероприятий, бубня состряпанные референтами речи, вдруг как-то рассеянно сбивались, вспоминая, а продлена ли виза и не пора ли «углублять деловые контакты в дальнем зарубежье», а их начальники, секьюрити и руководители аналитических отделов – все как на подбор в действующем резерве ФСБ, СВР, ГРУ – судорожно сводили баланс: кто знает, что будет грехом, а что удастся выдать за благое дело в глазах грядущего режима и кем примут в родных пенатах – следователем или подследственным? Склады, магазины, ларьки еще ломились от товаров на любой вкус и цвет, только что-то заскрипел вдруг тормозами оптовый рынок, и раскалились мобильники – всем срочно потребовались наличные, и хорошо подстриженные тети с экранов опять завели о «кризисе неплатежей». Конечно, все понимали, что это такое – когда никто не отдает долгов. Только девять из десяти жителей Страны Чудес отчего-то считали, что их сие не касается…

Красилина Д. А.

Неблагодарное занятие – вспоминать. Приятные события вымываются из памяти, уходя в область смутной «фата-морганы», неприятные, напротив – становятся циклопическими. «Павел Игоревич? – стук в дверь. – Вам в десять надлежит быть там-то и там-то, а уже, извиняемся, девять, так что примите к сведению…» – «Не отдам!» – рявкнула я. «Прощай, душа моя, не буянь», – он обнял меня, неуклюже, как пьяница полуночный фонарь, сдул с глаза мужскую слезу и двинул из ведомственной гостиницы на углу улиц Омской и Семнадцатого года. А я осталась одна со своей меланхолией. К зеркалу – страшно, домой – не загонишь, на улицу – хуже пытки. Лишь с охраной и по-быстрому. Один из людей Аркадия Ивановича – моего нового куратора, весьма представительного седого мужчины – предложил взять шефство над Антошкой, который рано или поздно вернется из Асино – я согласилась (это так любезно с их стороны). Другие провели политликбез и доставили к рабочему столу, объяснив специфику. Я приняла судьбу безропотно. Конторка, где отныне предстояло работать, обладала стандартным фасадом – типовой бетонный кубик, неотличимый от семейства бывших проектных институтов, расположенных рядом. Над крыльцом висела табличка с избитым названием «Новое время», в вестибюле зевали двое тихонь в штатском. По официальной версии, конторка имела касательство не то к социологическим исследованиям, не то к изучению общественного мнения (если это, конечно, не одно и то же), не то к обработке каких-то статистических данных. На рубеже веков такие конторки плодились, как мышата. А поскольку заниматься им было, в сущности, нечем (как известно, рейтинг политика прямо пропорционален размеру внесенной политиком суммы), то и приютить под своей крышей они могли любую организацию, которая создаст им видимость кипучей работы, а заодно прикроет свою. Например, деятельность редакции газеты «Бизнесмен Сибири», которая действительно в природе существовала и раз в неделю выходила в свет, радуя сибиряков котировкой шпал и горбыля на местной фондовой бирже, а также сводками пресс-центра областной администрации. Но состояла при этом как бы из двух половинок, причем вторая к обнародованию информации никоим боком не относилась. А скорее занималась ее поиском и анализом – с последующим засекречиванием. Работали одни мужики. «Наконец-то в нашем доме завелись красивые дамы», – отстраненно усмехнулся сосед из смежной комнаты – бледный парень с неподвижным лицом. «Красота моя в аптеке стоит рубль баночка», – пробормотала я и принялась уничтожать пыль, которая лохматилась практически по всем углам. На сем неформальное общение с коллегами и закончилось. В фирме «Новое время» не принято было заводить знакомства. Тем более их углублять. Диалоги допускались лишь по существу. Люди работали как проклятые. Их подгоняло даже не чувство неполноценности перед начальством (хотя и было), а скорее чувство какого-то не вполне мною уловимого долга, позволяющее им сидеть за монитором сутками. Чуть меньше месяца я тоже занималась «мышиной возней», сортируя и тусуя из колоды в колоду всевозможные партийки и общественные организации, выросшие на обильных хлебах российской демократии. А потом, в один прекрасный день, после того как, вняв уговорам, решила вернуться в родное обиталище и уже провела в нем несколько ночей (лежа! На мягкой кровати! И никаких демонов!), по душу мою явился Аркадий Иванович.

– Дорогая Дина Александровна, – произнес он мягко (но мороз по коже продрал), выкладывая на системный блок конверт с моей первой зарплатой, – скажите, вы не устали от сидячей работы?

– Нет, – испугалась я.

– Пересчитайте, пожалуйста, деньги.

Я выполнила его просьбу. Послюнявила палец и неловко прошелестела наличностью. Не поверив итоговой сумме, прошелестела обратно.

– Богатство – скорый путь во зло… – промямлила я.

Работодатель промолчал. Надо признаться, он мои выходки иногда терпел.

– Куда ехать, Аркадий Иванович? – Я облизнула губы. Это было что – рядовое материальное вознаграждение или попытка дешевого (хотя и не совсем) подкупа?

– Уважаемая коллега, – начал куратор менторским тоном, – мы склоняемся пред вашими доблестями, кои лично лицезрели. Пред вашим мужеством, сообразительностью, умением переносить трудности и терпением, с которым вы добиваетесь намеченной цели…

– Последнее не про меня, – скромно потупилась я. – Живет в миру такой парень, если помните… Туманов его фамилия. В моей смелости просьба винить его.

– А также пред вашими писательскими (щелкоперскими. – Д.А.) способностями и наблюдательностью. Вы действительно наблюдательный человек, Дина Александровна. Отчет о ваших мытарствах на базе под Карадымом – штука по достоверности и умению подмечать детали просто неподражаемая. Из вас бы вышла идеальная шпионка – обладательница Гонкуровской премии…

– Как дела с базой? – пресекла я его комплиментарный заезд. Приятно, конечно, когда тебя ценят, но пора и о деле.

– О том и речь, Дина Александровна, – Аркадий Иванович обрел серьезную мину и серьезный тон. – Ведутся исследования препарата, применяемого в качестве вещества, подавляющего человеческую волю. Довольно сложный процесс. Охрана зомбирована – поведение неадекватное. У них одно на уме: служить и защищать. Вольный персонал зомбирован частично – он уверенно делает вид, будто не понимает, о чем речь. А подневольные химики работали только с компонентами, изготовляя промежуточные реактивы, и никогда не посвящались в итоговую формулу. Из их разобщенных показаний и должна нарисоваться картинка. Хотя бы примерная. Препарат засекречен. Судя по эффекту, это что-то новенькое в области воздействия химии на психику. Я имею в виду фактор подчинения воли. Посудите сами: разные методики приема – и разный эффект. От чудовищного сумасшествия до настройки на конкретную задачу.

– И не только на психику, – пробормотала я. Веселые картинки из блока номер десять – с макроцефалами, карликами, гноящимися конечностями – по сей день не давали мне покоя.

– Конечно, – поддержал Аркадий Иванович. – Но воздействие на психику, пожалуй, пострашнее. Не сиюминутное, не спонтанное, а с дальним прицелом, направленное строго на определенную задачу. Понимаете мою мысль?

– Боюсь, не до конца, Аркадий Иванович, – изображая из себя святую дурочку, я покорябала затылок.

«Гуру» усмехнулся.

– Что такое одна уничтоженная база психологической обработки в масштабах огромной страны? Она не последняя, уверяю вас. Их было как минимум три. На Алтае, под Благовещенском и на бывшей ракетной базе в Амдерме, Югорский полуостров. Увы, последние две нам не по зубам – они пропали. Мы нанесли удар, но не создали предпосылок для уничтожения заразы целиком. Шоу продолжается, Дина Александровна. Возможно, отныне оно примет более изощренные и менее усваиваемые формы, как знать. А стало быть, надлежит быть начеку.

После этих вкрадчивых слов я всерьез озадачилась. Что он имел в виду? Представление о положении дел в стране я имела лишь самое общее (а простой женщине, если она не с приветом, куда больше?). Подобное положение существовало и два, и три года назад. Грызня в верхах, полная амальгама политических настроений. Стычки на юге, забастовки на севере. Не за горами выборы, в связи с чем уже зреет истеричный психоз и начинается взаимное поливание грязью. Надоело смертельно. А из эксклюзивной, «не для всех», информации я знала следующее: при побеге с шизофренической базы меня и Туманова перехватила неформальная организация, самопровозглашенная «Бастионом». Та самая, которую я отныне имею честь представлять. Не слишком влиятельная, но достаточно разветвленная, чтобы везде сунуть свой нос. Костяк организации составляли военные. Элита армейской разведки, командный состав ВВ, спецназа, военные аналитики, деятели от ГРУ, военно-морских структур, погранформирований. Контора в принципе не зловещая. И против тайных сил, разводящих по стране шизофренические базы, настроенная решительно. «Здесь нет дубов, – вкрадчиво говаривал Аркадий Иванович. – Нет хороших и нет плохих. Мы не ангелы с крылышками, но и не изуверы. Мы – за нормальное развитие общества. Только в нормальном обществе, где нет диктатуры и нет разнузданной, разрушительной демократии, где есть перманентная (хотя и не обременительная) внешняя угроза, но нет жестокой, изматывающей войны, способна существовать здоровая армия. Только закон. Только порядок. (Но не немецкий. При немецких порядках Россия задохнется.) Только та система, при которой возможно существование сытых, грамотных, морально устойчивых и технически оснащенных вооруженных сил, а следовательно, уготовано достойное существование творцам вышеназванной идеи, то бишь тем же командирам СОБРа, спецназа, деятелям от ГРУ…» (Последнюю мысль Аркадий Иванович не озвучивал, я ее сама додумала.)

– Куда вы меня посылаете? – зажмурившись, спросила я.

– Потусоваться, – лаконично ответствовал ментор. – Вы же эффектная женщина. Весь спектр политклубов – к вашим ногам. Возможны командировки в Москву, Петербург. Но учтите, мне нужен не журналистский отчет, а впечатления. Запомните, – Аркадий Иванович воздел в небо указующий перст, – именно ваши впе-ча-тле-ни-я. И никакой недосказанности. Недосказанность чревата, Дина Александровна. И для вас, и для страны… Кстати, почему вы хихикаете?

– Простите, – я нервно икнула, – колготки новые щекочут…

Мы проиграли. Продули оглушительно и с треском. Признаюсь в этом открыто – лично мне стыдиться нечего, я свою работу выполнила добросовестно. Вооруженная удостоверением «Бизнесмена Сибири» и, по ироничному замечанию Аркадия Ивановича, «наблюдательностью, звериной интуицией и сногсшибательной внешностью» (такая точно сшибает надолго), я прошла, помолясь, по всем фасадам и закулисьям предвыборных политических баталий. Энск, Барнаул, Екатеринбург, Москва, опять Энск… Я болталась по партконференциям и учредительным съездам, по банкетам и презентациям, по митингам и благотворительным обедам. Сытые физиономии (ни одной голодной!) партийных боссов и кандидатов на какие-то синекуры, знаковых персон, их «шестерок», прихлебателей, низкопоклонников слились в бесконечную череду скалящихся ртов и пустой говорильни. Цветы, овации, плевки, помидоры, потные руки, пытающиеся меня обжать в кулуарах «партии власти»; ревущие толпы, бьющиеся в митинговой истерике бабушки. Чуть правее наклон, чуть левее… Либералы, фашисты, непримиримые красные с лозунгами «доисторического материализма», примиримые «розовые», середнячки… Журналюги, тэвэшники, пробки в потолок, вонючие номера городских отелей, куда я добредала и падала без задних ног не в силах переварить впечатления. А наутро остервенело глотала таблетки, не разглядывая надписи на стандартах. («Пей, деточка, пей, – говаривала в детстве мамуля. – Лекарство свою болезнь найдет».)

Я полагала, что попаду в рассадник вранья и пустых обещаний – и попала. Ожидала увидеть плохо замаскированных воров – и увидела. Даже больше, чем ожидала. Но увидела и еще кое-что! Теперь я понимаю, куда клонил Аркадий Иванович…

Некоторые люди, с которыми я встречалась на их политических игрищах, на первый взгляд ничем не отличались от других. Но в глазах у них стояла Великая идея…

Я уже замечала подобные взгляды. При обстоятельствах, прямо скажем, ужасных. Поначалу не могла сообразить, но, покопавшись в памяти, прозрела. Это было совсем недавно! Рыжая валькирия, с усмешкой вздымающая стек… Розовые стены, мягкий полумрак, люди, ползающие среди игрушек… Бедолага с топором, возникающий из черноты и летящий на скрюченное тело с намерением убить… Оболваненный бухгалтер, возомнивший себя гигантом… Накачанные гадостью люди, бредущие под конвоем на свои лежаки… Установка убить, и дрожь тайги под ногами сотни людей с измененным сознанием… Летящие с обрыва зомби, плюющие на смерть, одержимые погоней… Жуть рогатая. Чудовищность.

Где? Да в Вологде, где…

Трудно выразить словами подобные взгляды. Это не выражение лица – это проблески. Вспышки. Вот они есть, вот их нет – перед тобой всецело нормальный человек. С большой натяжкой это можно назвать наплывом тумана – густого, насыщенного всей палитрой низменных страстишек: тут и убежденность в своем предначертании, и ненависть, и презрение, и… страх (и депутатский значок не спасает). Вот именно – страх: ты такой большой, а еще вчера был рядовой пешкой, и толпа плевалась тебе вдогонку, а вот же надо, вознесло тебя, и теперь в тебя не плюнут, потому что ты хороший…

Противно.

Ну что ж, от противного я и пошла. Сломала себя с хрустом. Напросилась на интервью к одному такому экземплярчику. Его звали Никита Вольдемарович Ситников, и служил Никита Вольдемарович в областной администрации – слыл влиятельной персоной в окружении губернатора орденоносной нашей области. Говоря по-другому, занимал вице-губернаторское кресло. Что и не глупо, с одной стороны: область под ногтем, а ответственность на боссе… Я сидела, уперев глаза в выстланный финским паркетом пол, а когда из вежливости их поднимала, то покрывалась коркой льда: передо мной, будто айсберг из тумана, вырастала база… Казарма, люди-звери, рыжая стерва, с ухмылочкой подносящая шприц… Он сидел напротив, с блокнотиком – весь из себя такой демократичный, в «коллинзах», в свингере, стриженный «под горшок» – и говорил тихим голосом наиразумные вещи. Главным образом о том, что он сделает с областью после избрания его губернатором. (А Никита Вольдемарович имел на это полное право, поскольку обладал приличным в регионе рейтингом.) О социальных выплатах, о поддержке малого бизнеса, о реконструкции всего и вся и даже о том, где он возьмет на это деньги. Было так складно, что хотелось сразу верить. Бросить к черту все дела, сомнения… и верить. И я верила. Туман, застилающий его глаза, не мог поколебать мою веру (боюсь, его замечала только я), а выражение лица, явно не адекватное произносимым словам, говорило само за себя: мол, не кривила б ты душой, дамочка, казачок-то из тебя засланный…

Но что характерно, ему на это было совершенно плевать.

– Замечательно, – сказала я. – Большое спасибо за интервью, Никита Вольдемарович. Безумно интересно вас слушать. Приятно осознавать, что остались в нашей стране разумные, болеющие за вверенное дело люди.

– Неизменно ваш, – сердечно попрощался этот пышущий неизлечимым здоровьем политик.

– Последний вопрос, если позволите.

– Что-нибудь из раннего? – улыбнулся Никита Вольдемарович.

– Скорее из позднего, – подхватила я шутку. – Интересно бы узнать, Никита Вольдемарович, как при столь напряженном графике работы вам удается отдыхать? Или не удается вовсе?

– Ну отчего же, милая дама, скрывать не буду, – оживился господин. – Отдыхаем-с. Удается, знаете ли, выкроить недельку-другую. В мае вырвался к друзьям во Франкфурт. Не приходилось, кстати, бывать? Усиленно рекомендую. Великолепный образчик идеального административного устройства…

– А на Алтай не выезжали? – набравшись смелости, спросила я. – Могу, в свою очередь, усиленно рекомендовать.

Великодушная, располагающая улыбка сползла с лица Никиты Вольдемаровича, как ленивый домашний кот сползает с дивана. Он стал смотреть на меня строго и где-то даже неприязненно.

– Сколько вам лет, дорогая и таинственная дама?

– Тридцать, – без лукавства сказала я. Потом усовестилась и добавила. – В условных единицах. Ну что ж, уважаемый Никита Вольдемарович, еще раз спасибо за интервью. Очень приятно было познакомиться.

Я встала и пошла. Поучительная беседа со вторым человеком в областном руководстве происходила в полужилых, полуофисных апартаментах, где было много помещений и ни одного живого сотрудника. Самое обеденное время.

– Я провожу вас, – спохватился Никита Вольдемарович.

Но в этот самый момент зазвонил телефон у него на столе.

– Слушаю, – схватил трубку вице-губернатор. И мгновенно разразился нравоучительной тирадой в адрес некоего Василия Федоровича, ответственного за строительство жилого городка для рабочих мыловаренного комбината райцентра Доволино и имевшего неосторожность затянуть пуск первой очереди этого самого жилья. А я в одиночестве добрела до прихожей. Распахнула дверь, задумалась. Правильно ли говорят, что авантюрный склад ума не всегда противоречит врожденной пугливости? Полуэтажом ниже ко мне боком стоял милиционер с постным лицом и сладко зевал. Из двери напротив вышла дамочка в костюмчике. В одной руке – деловая папочка, в другой – бутерброд с деловой колбасой. Покосилась на меня и отправилась вниз по лестнице – обедать дальше. А я еще немного помялась, после чего вернулась в прихожую. Осторожно прикрыла дверь. Никита Вольдемарович продолжал разносить в пух и прах Василия Федоровича. Что-то перемкнуло у меня в голове. Очевидно, последнюю извилину. Я вошла в узкую нишу, замещающую гардеробную, и влезла в ворох верхней одежды. Какие-то куртки, дубленки, длинная мужская шуба из неведомой, но очень мягкой зверюшки… Размышлять на тему, зачем хозяину апартаментов так много зимней одежды, времени уже не было. Никита Вольдемарович вошел в прихожую. Медленно двигался, вкрадчиво шаркая ботинками. Я стояла ни жива ни мертва, потрясенная своим поведением. Чего это со мной? А Никита Вольдемарович сбавил ход напротив ниши, как бы повинуясь голосу интуиции. Почему так яростно пахнет у него в прихожей человеческим духом? Постоял, подумал, но добрался-таки до дверей. Высунулся наружу.

– Михеев, женщина проходила? – осведомился он у дежурного милиционера.

– Так точно, Никита Вольдемарович, – по уставу отрапортовал охранник. – Полминуты назад спустилась.

Кристальная, как слеза, истина. Если учесть, что спускалась не я, а строгая дамочка с колбасой и папочкой.

– Хорошо, Михеев, – пробормотал Никита Вольдемарович. Дверь закрылась. Я опять почувствовала его присутствие напротив ниши. Стояла вся такая холодеющая, под шубой, и тряслась от ужаса. А ему не давал покоя недремлющий глас интуиции. Я ощущала его сдерживаемое дыхание. Потянулись флюиды. Качнулась соседняя дубленка, и между ней и шубой просунулось что-то ужасное, готовое меня схватить и не выпускать…

На счастье некоторых дурочек, в кармане у Никиты Вольдемаровича протяжно заработал мобильник. Извилистые пальцы не добрались до моей остывающей груди, притормозили и потянулись обратно.

– Я слушаю, – недовольно сказал Ситников. И сей же миг на полувыдохе сменил тональность на вкрадчиво-подобострастную. – Конечно, рад вас слышать… Да-да, я целиком выполняю ваши предписания… Обязательно… Конечно… До последнего граммчика, вы же знаете… Процедура? Простите, ради бога, но процедура назначена на конец недели… Да-да, понимаю, но пока принять не успел, у меня была журналистка… Всенепременнейше, уважаемый, прямо сейчас и приму…

Завершив сию странную беседу, Никита Вольдемарович погрузился в безмолвие. О своих намерениях насчет гардероба он забыл. Я услышала тяжелый вздох. Вице-губернатор развернулся и какой-то тяжелой, шаркающей походкой начал удаляться. Через несколько минут я восстановила сердцебиение и позволила своему носу выбраться в полутьму прихожей. В апартаментах стояла зловещая тишина. «А не такой уж вы крутой парень, Никита Вольдемарович, – со злорадством подумала я. – Сявка вы позорная».

Удаляться в этой интересной ситуации не совсем хотелось. Пик ужаса я, слава богу, пережила. Я на цыпочках отправилась в обход апартаментов и в самой последней комнате, обставленной под английскую гостиную, обнаружила Никиту Вольдемаровича. Будущий хозяин области принимал лекарство. Вид сзади: отличная спортивная фигура, изящная небрежность в одежде. Плечи, правда, слегка повядшие. Он что-то бросил в рот, подошел к кулеру, плеснул воды в бокал и жадно выпил. Какое-то время он стоял неподвижно, созерцая нерастопленный камин. Потом медленно поставил бокал на зеркальную полку серванта, сделал два шага в сторону и опустился в кресло. Заскрипела дорогая кожа. Профиль во всей красе – напряженный, какой-то надломленный. Рука потянулась к карману, извлекла мобильник.

– Григорьич? – спросил Никита Вольдемарович вполне нормальным, но несколько подуставшим голосом. – Полчаса никого не впускать. Ни под каким предлогом. Отдохнуть хочу.

После этого с г-ном Ситниковым начали происходить метаморфозы. Несколько минут он сидел с закрытыми глазами, излучая скромное вице-губернаторское обаяние. Затем глаза его открылись. Обаяние слетело. Скулы четко обострились, глаза выкатились из орбит. Одновременно их начала затягивать серая водянистая пелена. На виске у Никиты Вольдемаровича затрепетала жилка. Он медленно обвел глазами помещение. Я отпрянула от проема, убирая подальше любознательный нос. Подрагивая от возбуждения, нарочито медленно досчитала до пятнадцати и вернула нос на позицию. Наблюдаемый объект перестал совершать странные колебания. Он сидел, откинув голову на подголовник кресла. Неподвижный, как скульптура. Остановившиеся глаза бессмысленно взирали в окно. По лбу сочился пот. Казалось, он ни на что не реагирует. Я могла войти в комнату, пошариться по барам, сервантам, пару раз споткнуться о вытянутые ноги Никиты Вольдемаровича и незамеченной удалиться. Но на такие подвиги моя натура уже не сподобилась бы. Я сидела на корточках, затаив дыхание, потеряв счет времени, и зачарованно смотрела на человека под воздействием препарата. Такое ощущение, что сама выпила не мне предназначенную пилюлю.

По прошествии долгого времени Никита Вольдемарович шевельнулся. Шевельнулась и я, обнаружив кошмарно затекшие ноги. Чиновник обрел осмысленный вид – глаза с орбит вернулись в черепные углубления, пропала водянистость. Он нахмурился, пытаясь что-то вспомнить. Неуверенно поднялся (я уже готовилась нырнуть за поросший домашним виноградом стеллаж), подошел к бару. Пока он справлялся с бутылкой коньяка, срывая негнущиеся пальцы, я планировала пути отхода. Горлышко позвякивало о хрустальный бокал. Жидкость лилась рывками. Запрокинув голову, Никита Вольдемарович втянул в себя целебный напиток и заметно повеселел. Он уже не хмурился, собираясь что-то вспомнить. Когда он выходил из гостиной, деловито поскребывая макушку, я сидела за стеллажом, готовая при нужде засандалить ему в лоб горшком, а будет мало – опрокинуть стеллаж. Но период прямых боестолкновений еще не наступил. Перспективный политик дотопал до уборной, щелкнул выключателем и зачем-то там заперся. Шлепнулась крышка унитаза.

По всем инструкциям, самое время заметать следы. Я доковыляла на затекших ногах до прихожей, отомкнула замок и, уходя, обратилась к пустому чреву коридора (исключительно для ушей вылупившегося на меня милиционера):

– До свидания, Никита Вольдемарович. Это было великолепное интервью…

А проходя мимо нахмуренного и сбитого с толку стража, помахивая номерком от раздевалки, я не отказала себе в небольшом озорстве: недвусмысленным жестом поправила бретельку якобы сбившегося бюстгальтера. Он застыл, охваченный справедливым негодованием. Но я же не виновата, что у нас мужики дружно в ряд такие самцы? Интервью спокойно взять не дадут…

Я вывалила на Аркадия Ивановича полученные впечатления и удалилась на заслуженный недельный отдых – отлежаться. Кто бы мог подумать, что «Бастион» станет копать? По месяцам была отслежена жизнь Ситникова в последние два года, и результат превзошел самые смелые ожидания. Да, действительно, прошлой весной фигурант ездил лечиться на Алтай. Большие Чили, санаторий «Янтарный». Да, брал путевку на восемь дней. Да, без семьи (почти по Мало). Домик на отшибе, горы, природа-матушка… «Бастион» копнул еще глубже. Подняли документацию, опросили персонал. Да, в самом деле, был такой горе-курортник. Со своим козырным интересом. Две ночи шастал по предгорьям, днем отсыпался, на третью за ним прилетел вертолет и унес в бескрайние просторы. Иначе говоря, прибыли друзья и увезли на охоту. За кабаргой. Через четыре дня вернули. Ну в точности таким, каким забирали: улыбающимся и слегка загадочным. Правда, ни ружья, ни кабарги… Последние двое суток Никита Вольдемарович опять бродил по горам, кушал водочку, ненавязчиво флиртовал с крашеной блондинкой, обитающей в соседнем домике, а когда вышел срок, собрал манатки и подался до дому. Надо думать, подлечившимся.

Его подстрелили солнечным утром, за десять дней до выборов – когда в приподнятом настроении фигурант выходил из подъезда собственного дома. Снайпер свалил Ситникова прямым попаданием в висок. Разумеется, стрелявшего не нашли. Никиту Вольдемаровича зачем-то повезли в больницу, но там растерянным охранникам популярно объяснили – от смерти не лечим, давайте, ребята, в морг.

Попутно прогремели еще несколько выстрелов. Одного деятеля сбили с трибуны, куда он влез по какому-то торжественному случаю. Другого – со стремянки, разворотив при этом полстены (цель достойно оправдала калибр). Третий спикировал с балкона, разгрохав собственную «Ауди». Четвертый уснул на собрании и не проснулся. Эффектно, но не эффективно. Поздно. Отстрелять всех выпускников базы у «Бастиона» не было ни сил, ни времени. Да и народ повел себя как-то некрасиво – возмутился и стал митинговать. Он у нас на Руси всегда выступает на стороне обиженных.

Словом, праздник подошел к концу. Дворники сняли флаги.

Но жизнь текла своим чередом. Я окончательно перебралась в свою старую квартирку «компактного проживания» на Путевой. Ни убийц в масках, ни адских машин там под дверью не оказалось. Антошка домучивал первую четверть четвертого класса, Ветров куда-то сгинул (куратор намекал на важный перевод в район Кубани, вместе с семейством). Я по этому поводу почти не горевала. Любовь там больше не жила, всем известно. К ноябрьским праздникам вставила вторую дверь, обзавелась газовым пугачом с устрашающим барабаном. Днем пропадала на работе, вечерами общалась с ребенком. По ночам царапала рассказики, плакала. Не жизнь, а какой-то День сурка. Командировки в «горячие точки» стали сходить на нет и под Рождество совсем прекратились. Изредка в моем доме объявлялся брызжущий радостью Туманов, привозил новые шрамы. В такие дни я не плакала. Я обретала товарный вид и становилась моложе, я цвела и лучилась счастьем. Кому вредит немного счастья? Мы запирались в спальне, часами напролет занимались любовью (Туманов называл это дело тактическими учениями), а Антошка, ворча, отирался под дверью и бухтел, что когда-нибудь он тоже вырастет и покажет всем кузькину мать.

О себе Туманов практически не распространялся. Лишь однажды по секрету поведал, что теперь его не берут пули, поэтому я совершенно напрасно беспокоюсь. На вопрос о делах раздраженно отмахивался – дескать, по-старому, хромаем, кашляем. О месте нынешней дислокации отзывался туманно: недалеко от Сочи (а кто бы с ним спорил? – любая точка на Кавказе недалеко от Сочи, даже Чечня). Он уезжал на месяц-другой, опять появлялся, сияя улыбкой, проводил со мной неделю, клялся в вечной любви и отбывал в свои «Сочи». А я гадала, обливаясь слезами, увижу ли его еще когда-нибудь…

В политической жизни страны меж тем происходили перемены. «Старая гвардия», не выполнившая ни одного из своих обещаний, катастрофически теряла очки, отходила в тень. На поверхность выплывали новые силы. Они не были ни левыми, ни правыми, не призывали делать жизнь с Запада, но и не кричали о «происках жидов». Они предлагали нормальную патриотическую программу: сильная армия, сильная промышленность, единый для всех закон; не настаивали на православии как единственно верной религии; не собирались вести борьбу с преступным элементом путем поголовного уничтожения последнего. Среди них не было бесноватых (по образу классического либерал-демократа), не было упертых (вроде небезызвестных «трудовиков»), это были нормальные, спокойные люди. Порой даже чересчур. Принадлежа к разным, нередко безнадежно периферийным партиям, они не испытывали нужды в деньгах, играючи делали карьеру, хотя ни президент, ни премьер с кабинетом за их спинами не просматривались. Они воровали, как и все в этой стране, но не попадались (разоблачительные публикации в прессе либо пресекались на корню, либо убедительно опровергались). Они не имели отношения к одиозным олигархам, не запятнали себя компроматом. И хотя большинство из них было малоизвестно широкой политизированной публике, производили они впечатление серьезных людей, способных постоять за Отечество.

На очередных выборах они пришли к власти. Загадочная у нас страна.

Фиаско полное. «Как вы яхту назовете, так она и поплывет», – подметил мультяшный Врунгель. Отныне «яхта» называлась Национал-патриотический фронт – всерьез и надолго победившая партия непонятно какого класса…

Но сначала было слово. Формально независимый президент – парень бойкий на язык и с державно-суверенным прищуром – на поверку оказался своим в доску. Именно он зачитывал приветственное слово делегатам II съезда НПФ (первый прошел еще до выборов – никем не замеченный), клятвенно обязуясь продолжать дело реформ, обеспечить жизненный уровень, навести порядок и при всем при том придерживаться каких-то традиций. Он же открыл через месяц третий, чрезвычайный съезд, выступив с еще более жесткими, а главное, конкретными декларациями. Основной упор делался на проблему Северного Кавказа. Через неделю Дума провалила очередное утверждение правительства и была успешно распущена. Дату новых выборов президент объявить «забыл». А впоследствии – и «не вспомнил».

Замолчали газеты (сообразили). На юг и запад нескончаемой вереницей потянулись воинские эшелоны. Спецназы, СОБРы, гэ-нэ-эры Минобороны, МВД, ФСБ и т. д. и т. п. свелись под единое командование и получили название Частей Особого Назначения. И ударной мерой в свете новой борьбы с преступностью стало появление на улицах патрулей…

Самый лицемерный на тот момент указ – «Об участии населения в деле охраны порядка» – заработал молниеносно. Отребье «патриотических» обществ, «молодые рабочие», драчуны из секций единоборств – с нарукавными повязками – запрудили улицы. Но они не охраняли покой граждан. Они издевались, насиловали, без причин избивали. Их ликвидируют силами более дисциплинированных бригад охраны порядка лишь через полгода. Многих уничтожат на месте, остальных отправят кого в лагеря, кого на войну. Самых «блатных» переведут в БОПы, на самых задиристых спустят батальон «ниндзя» – молчаливых парней на черных джипах, которые никогда не повторяют дважды. Но поздно, убивать станут сплошь и рядом. Страну охватит шквал криминала, евреи потянутся на малую родину, на остальных наденут ошейники. Введут жидко-колбасные пайки, нормы, статьи о «колосках», развернут систему концлагерей, одних посадят, других запугают. Третьих поставят их сторожить. Накорябают указ «О кадровой политике МВД», и из милиции повылетают все лица неславянской национальности. Проведут указ «О компьютеризации» – под предлогом влияния электроники на физическое и психическое здоровье изымут компьютеры у тех, «кому не положено», доступ на работе ограничат, а на Интернет вообще наложат лапу (вся страна превратится в сайт-клуб самоубийц). Сотовая связь станет доступной единицам. Откроют курсы охраны порядка, КОПы, куда полезет всякая шелупонь – фашисты, полуфашисты, футбольные фанаты. Выйдет указ «О реформе судебной системы» – до предела упростят судебную процедуру, приговоры будут штамповать поточным методом, а срок отбывки в СИЗО станет практически нулевым. И многое другое будет в этой стране…

Только нас в ней уже не будет.

14 октября в своем рабочем кабинете в ЦИОМ «Новое время» застрелился Аркадий Иванович. Я вошла и плакала, как дура, у него на плече. Позабыла, что я баба, и должна шарахаться от всяческих покойников… Никто не осудил Аркадия Ивановича.

Сутками позже гарнизонный Дом офицеров, где проходило совещание представителей «Бастиона», подвергся массированной атаке. Целая свора джипов блокировала здание. Парни в черной полувоенной униформе (и когда успели нашить?) без вопросов ринулись на штурм. Парадная охрана послушно вздела лапки, чем и сохранила себе жизни. Офицеры выпрыгивали из окон, падали, подкошенные автоматными очередями… Некоторые предпочли сдаваться, но почетной капитуляции не выходило – людей с отличительными знаками комсостава Российской армии швыряли на пол и до полусмерти избивали. «Долой крамолу! – ревели луженые глотки. – В расход демонов!» Самая организованная часть собрания, сплотив худые ряды, с боем вырвалась на черный ход и, разметав кордон новоявленных «ниндзя», постреляв не менее десятка уродов, пошла на прорыв. Но ударил пулемет из подъезда ближней пятиэтажки… Трое ушли или четверо – самые везучие. Разбежались, сгинув в подворотнях. Остальные так и легли кучкой у задней двери Дома офицеров…

А спустя еще сутки в мою квартиру ворвался Туманов – бледный, как привидение, злой, как цепная псина. «Динка… – схватил меня за плечи и принялся бешено целовать, – это зомби… Это дети базы, будь она неладна, понимаешь? Их посадили на власть, теперь они с нее не слезут… Забирай своего шпендика и уматывай из страны, пока не поздно. Идут аресты. Ваша редакция, или как она там называется, уже под колпаком, и, похоже, националы догадываются, чем вы там занимаетесь… Уезжай, Динка, есть одна лазейка – вы можете проскочить. На таможне пара наших людей, в Праге безвизовый режим, там тоже наши люди, рейс прямой – через неделю его закроют и уже навсегда – точно тебе говорю… Мы сделаем документы, билет – уматывай, Динка. Будешь работать на «Бастион» в Праге. Без угла не останешься… А обо мне не думай, бог даст – увидимся, все будет здорово, поверь…» Это был удар по темечку. Я поняла и заревела. Вцепилась в него, стала говорить, просить, умолять… Не поеду, не могу, березки держат… Куда там! Все было предрешено. Не Тумановым лично, другими – свыше. Он явился выразителем их воли. Согласись он тогда оставить меня в стране, другие люди пнули бы меня в эмиграцию…

Как он делал «беженке» зеленый коридор, я уже не вникала. Два дня протекли в бреду галлюцинаций… «Тяжелее всего уезжать нам оттуда, где жить невозможно», – стучали по мозгам слова производителя «гариков». «Я не хочу, мама, не хочу…» – бормотал Антошка, глотая слезы, терзал мою юбку и безвольно семенил следом, а Туманов уверенно вел нас на таможенный контроль. Я не помню, как он меня целовал и целовал ли вообще, помню лишь грациозно сидящий на нем камуфляж и липовое удостоверение, предъявленное вездесущему патрулю. Наверное, это было хорошее удостоверение – накачанные мордовороты с наглыми рожами неохотно отлипали и отдавали честь… Мы шли дальше. Мелькали залы, отстойники, переходы, овчарки на привязи. «Я не хочу, мама, не хочу…» – кто-то, квася уксусное личико, дергал меня за юбку… Кто-то требовал документы, кто-то просил не волноваться… Узкая дверь в сектор номер два, за которой начиналась посадка на рейс, стала вратами в параллельный мир… «Уходи быстрее… Долгие проводы – лишние слезы…» Не помню, как вошла в этот мир. Не помню, как сдвинулся пространственно-временной континуум. Сознание вернулось в салоне самолета, под мерное гудение двигателей. Полно, летите… Я сжимала руку ребенка, мимо иллюминатора бежала взлетная полоса со свежими лужами, и назойливое бормотание, будто заклинание шамана, вгрызалось в мозг:

– Я не хочу, мама, я не хочу…

Туманов П. И.

Мерзкий звук, выдравший Туманова из сна и казавшийся громом небесным, был обычным дверным звонком. Пошарив по стене, он нажал кнопку – стервозное сопрано проинформировало: «Четыле часа тли минуты». Действительно, мерзкий звук. Кому-то не спится, догадался он, извлекая из валявшейся на полу кобуры «Ламу М-82» – испанскую родственницу пистолета-«кольта», унаследованную в Кабардино-Балкарии. Микрофон когда-то модной системы «Посылай лежа» висел над кроватью, так что к двери он не пошел.

– Говорите, – проворчал в мембрану.

– Федеральная служба безопасности, – сказал динамик замогильным голосом. – Открывайте немедленно!

Все возможно в это смутное время, соображал почти проснувшийся Туманов, влезая в штаны. В том числе аресты под утро. Практика устойчивая, испытанная поколениями, а главное, не пошлешь, как при Бориске. Отсюда вывод – напрягись.

– В чем дело?

– Открывайте быстро! – И голос постарше, поспокойнее, сменивший замогильного: – Дверь выставим – хуже будет.

Дверь, как и замки, сработаны на совесть – кучу денег вбухал, но у ФСБ и других настойчивых контор есть своя штука, под названием «С добрым утром», – вынесет вместе с косяком. Правда, у Туманова и ответный прибор есть, «Привет незваным» называется. Один опытный человек делал. Пока чекисты от двери напротив отлипать будут, можно успеть на лоджию, через дыру в стеночке – на соседнюю, там в квартиру, где тезка Черных с перепоя дрыхнет. А потом – либо вниз (их подъезд на другую сторону), либо на чердак.

– Выносите, – разрешил он, цепляя лямку «тревожного» рюкзачка. Вещички давно собраны. Если и впрямь «гэбэ» наехало, примерное поведение все равно не панацея. Кроссовки, курточка, что там еще…

– Открывай, падла! – заорали в динамик. Нервные какие-то. Чекисты давно бы терпение потеряли – и получили бы взрыв (одинарный, если применить гидроаккумулятор, и двойной, если… два).

– Вы из районного, ребята? Или из городского? – поинтересовался он, завязывая шнурки. Все, собрался. Можно убираться. Но вот нужно ли?

– А тебе какая разница, тварь?! А ну отворяй, я тебе сказал!

Точно, импровизаторы. К тому же глупые и нетерпеливые. Найдется кто-нибудь смелый по соседству – глаза протрет и брякнет по «02». Хотя кто нынче смелый…

– Если из районного, – Туманов облегченно вздохнул, – то позвоню дежурному, они вас, я слышал, давно пасут. А если из городского…

По лестнице зацокали копыта. Тишина. Дошло до шакалов.

Самые безотказные способы ограбления – «Патруль! Предъявите документы» или как сейчас – «Открывай, чека!». Так и прозвали – «гоп-стоп-чека». Люди пуганые, дверь отомкнут – лихие люди мало-мальски ликвидное барахло изымут, а хозяев, дабы не расстраивались, – в расход.

Бросив в угол рюкзак, он прошел на кухню, глянул в окно. В предрассветной серости, мерцая габаритными огнями, таял микроавтобус. Светлый, «Ниссан» или «Тойота». Или… любой другой. Номеров не видно, но пусть и видно – все равно «дежурные». Можно намекнуть Гальяну. Такое отпетое хулиганство на его территории – не простит. Поймает – накажет чужаков.

Ох, дела. Почесав затылок, он отправился в ванную. Какой теперь сон?

Сентябрьское солнышко слепо щурилось, и дети в новой школьной форме (сплошная синтетика и мутант с двумя клювами на рукаве) торопились припасть к источнику знаний. Туманов достал брелок – «Кадет» приветственно бибикнул. Хуже нет – оставлять машину на улице. Но больно он поизносился накануне. Все силы ушли на Оксанку. Бог понял и посторожил.

Из подъезда по его следам выбежала соседка-долгожительница с пятого этажа.

– Пал Игорич, подождите минуточку, ух, устала гнаться за вами… Не успела, вы простите, молоко принесла, на плиту ставила…

– Не спешите, Марь Матвеевна, – Туманов скрипнул зубами. – С добрым вас утром. Случилось что?

– Утро доброе, Пал Игорич… Хотела с вечера зайти, да не было вас, а потом спать легла, давление скачет, и проспала, вы не обижайтесь… – Старушка наконец остановилась, пытаясь отдышаться.

Он не обижался.

– Марь Матвеевна, – работа в принципе не горела, начальник не опаздывает – он многозначительно задерживается. – Говорите, что случилось. Но без паники, хорошо?

– Да как же, Пал Игорич… Витальку забрали… – казалось, старушка сейчас заплачет.

Виталькой звали ее внука, шебутного отрока лет пятнадцати, которому Туманов весной устроил экскурсию в наркологический диспансер. Поймал в подвале с тремя такими же за сеансом – подростки самозабвенно вдыхали «Момент». Как водится у «кислотных», пытались возмутиться – но недолго. Для филиала концерна «Муромец», где Туманов выступал в роли начальника аналитического отдела, диспансер давно стал чем-то вроде подсобного цеха, так что поездка не была чистой благотворительностью. Вволю наглядевшись на пьяниц с «белочкой», на «ширевых» в ломке и более подробно – на превратившихся в овощную грядку ветеранов клея, Виталик определенные выводы сделал. Отец отбывал сельхозповинность (на его счастье, а то отбывал бы севернее, чудак приблатненный), мать погибла в перестрелке год назад, оказавшись с булкой хлеба между двумя бандами, так что кормить и лелеять подростка пришлось бабке. Авторитетный сосед с положением в обществе воспринимался Марьей Матвеевной как подарок судьбы, чем она периодически и пользовалась.

Путаясь в словах и впадая в мемуаристику, старушка поведала, как вчера днем прибежал друг Виталика Серега, лично видевший, как пьяного бабкиного внука самым драматичным образом заметал патруль. Бабка сбегала в РОВД, но там паренька выдавать отказались, а порадовали фразами вроде «сопротивление патрулю» и «хулиганские действия».

– Посадят парня, ведь посадят, а?.. – причитала старушенция, поглядывая на Туманова с какой-то неясной надеждой. – Маленький он совсем, да закон уж нынче строгий…

– Погодите, Марь Матвеевна, не надо расстраиваться раньше времени. И вообще не надо. У вас телефон работает?

– Работает, Пал Игорич… Виталик починил, у него ручонки золотые, кабы не Гришка, алкоголик проклятый, был бы парень как парень…

Гришкой звали отца Виталика, а телефон грохнул об пол сам сынуля недели три назад в знак могучего протеста.

– Вы вот что, Марь Матвеевна. Идите домой, а я узнаю в милиции про ваше чадо. Сейчас девять, в одиннадцать я вам позвоню. Таблетки дома есть?

– Да, конечно, спасибо вам, Пал Игорич, вы уж узнайте…

Под медной доской с надписью «Концерн «Муромец». Энский филиал» тянул папиросу гигант мысли Костя по фамилии Рогов – по кличке соответственно Рог – плечистый детина с травмированными ушами и впечатляющей шеей. Остальная фигура, затянутая в камуфляж, соответствовала. Директор филиала Кравцов в молодости посещал самбо, борцам симпатизировал, в людях разбирался и Рога время от времени на ворота ставил не зря – кого велели, впускал, а прочих разворачивал невзирая на форму, чины и кобуру на поясе.

– Здравствуй, Костя, – поздоровался Туманов. – Враги не приходили?

– Здравствуйте, Павел Игоревич, – боец выпятил грудь. – Не пройдут!

– Ну, бди, – кивнул Туманов и поднялся на пятый этаж.

Милена, она же Мила, она же Лена, кому как приятно, диспетчер отдела, вершила маникюр. Поздоровалась. Поднесла руку к лицу и стала одним проникновенным глазом рассматривать Туманова, другим – ноготочки. Ноготочки были высший класс. Правда, лак – отечественный.

– Звонили?

– Шульга из транспортного, – пропела Милочка. – Насчет использования порожняка, он перезвонит. Гарницкий, просил позвонить, он в сводке есть. Так, еще – Бежан Борис Андреевич. Я записала, вот, – Милочка послюнявила календарик: – «Если интересует рубероид, от двух вагонов, буду звонить после двух. Бежан». Все. Вот почта.

– Сводки принесли?

– Принесли, Павел Игоревич.

– Кофе есть?

– Есть, Павел Игоревич. Только это не кофе! – Девочка игриво подула на ноготок…

Он курил, прихлебывая насыщенную цикорием жижу. Настроение портилось. Черт явился за его душой, не иначе. «Если интересует рубероид»… Какое дело начальнику аналитического подразделения до строительных материалов? Целую вечность назад, чудом выбравшись с фабрики по производству зомби, попутно прихватив с собой очень привлекательную женщину, Туманов ощутил свою полезность и завербовался (читай, завербовали) в «Бастион» – нелегальную организацию неусидчивых вояк, возомнивших себя спасителями Отечества. В первые годы века это было не самой большой бравадой. Зачем им понадобился бывший опер – не совсем понятно. Возможно, по принципу «лишней веревочки в добром хозяйстве», возможно, по разнарядке. Тренировочная база, краткий отпуск, Чечня. Работал легально, под своим именем. Никому из «сотрудников» «Бастиона» не возбранялось участвовать в боевых действиях – лишь бы языком не болтали и выжили. Впрочем, добровольцем он себя не признавал: удовольствия от войны не испытывал. Очень часто вспоминал родную ментуру и до слез грустил. Номинально он являлся представителем штаба Объединенной группировки на том или ином участке, фактически – координатором, а нередко – и прямым участником событий. Дважды под Гей-Чу ввязывался в рукопашную, когда с одной стороны в мертвой тишине из-за хребта набегали обкуренные «душманы», с другой – озверелая с голодухи десантура. Бились до последнего. Превосходящий числом и побеждал. Не Альпы, не умением… Под Грозным, на пару с немногословным умником из ГРУ, которому Туманова ангажировали в качестве «парня на подхвате», провели акцию, отличились: направили банду на минные поля и сами ошалели – да неужто получилось? (Сто тысяч баксов работнику ФСБ за коридор – это, конечно, сказка для телевизора, но пять-десять – почему бы нет? У него жена, дети… Впрочем, умник из ГРУ получил больше.) Под Чапаевкой влупило по бронежилету. Неделю провалялся. Спасибо за отпуск. Четыре дня сладкой жизни пролетели, как в дурмане. Потом – Шарой, Сержень-Юрт. Новая власть. Кавказ тряхнуло по всему Большому хребту. Полыхнуло разом, словно сговорились. Из Алагира его вывозили на вертолете – очередь из РПК распорола бедро. Мягкие ткани пострадали. Месяц похромал – снова за работу. А работы навалом – наших били по всему фронту, потери несли жуткие, и, главное, никто не представлял, во что ввязались. Тогдашний куратор Гибадуллин отыскал его под Домбаем, подавленного, быстро спивающегося – отправил в Иркутск. Там к осени и оценил он по достоинству размах постигшего страну несчастья. Поначалу было ясно и красиво – развернемся, прижучим казнокрадов, приличных людей поддержим… Поддержали. Не все, правда. Кое-кто, явно замешанный в тогдашние игры, нынче пригрелся в ЦК НПФ, структурах пониже и неплохо себя чувствовал; кое-кто рванул на Запад. Чрезвычайщина, «восстановление армии», «наведение порядка»… Навели, спасители. Только в родном округе генерал-майор Буторин застрелился, не снеся позора, генерал-лейтенант Козырев расстрелян по приговору трибунала (вот тебе и слуга царю, отец солдатам), еще семеро получили сроки, десятка три уволено. А ради чего? Ну, заработали со скрежетом заводы, ну и что? Цены подскочили втрое, зарплата скрючилась, частных лавочек осталось с гулькин нос: не все, что удивительно, бизнесмены, возжелали вступить в НПФ. Новый «железный занавес» – отгрохали, православие на щит – подняли, доллар – упразднили. Реорганизованные спецслужбы, чувствуя звездный час, подняли головы. В один прекрасный день узнали про слово «Бастион». Тогда он и помчался в Энск, напуганный за судьбу единственного близкого человека. Доверенные люди сделали Динке билет, «коридор» – отправили с богом. Вернулся злой, потрясенный. Но не спился, как многие, работа засосала. Руководил одной из охранных структур в концерне «Булат», попутно содействовал диверсии на Байкальском ЦБК – дело «Бест» (заодно и на Ольхон сплавал, за редкой травкой сагандайлей – незаменимой от похмелья и для потенции). Руководил терактом в поселке «Ленинец» под Иркутском (царствие вам небесное, господин второй секретарь). Дважды проводил евреев через Кяхту. Когда пришли чекисты и стали хватать руководство «Булата» – предпочел не играть с судьбой. Сиганул в окно и, приняв грязевую ванну, скрылся в тумане. Всплыл в Лесосибирске – свои люди порекомендовали фирму «Енисей» – отсидись, мол, отдохни. Полгода не заметил как пролетели. «Ну ты даешь, брат, – присвистнул Гибадуллин, явившись однажды под утро – в цивильном костюмчике, с портфелем. – От тебя в этой дыре проку, извини, как от ядерщика в кошаре». И предложил трудоустроить на родине, в Энске. Сомнительная фирма (тогда «Муромец» и вправду был сомнительной фирмой), зато при должности – замначальника аналитического отдела. «Научишься, – пообещал Гибадуллин. – Город твой, менты твои, не всех еще разогнали, биографию оставим как есть, рекомендации – закачаешься. И шеф твой – наша креатура». Начальника аналитического отдела Мещерякова Сан Саныча «Бастион» действительно на чем-то зацепил. Пришлось подвизаться в подпольщиках. Впрочем, через месяц Сан Саныча не стало: прямо в рабочем кабинете 47-летнего службиста, никогда не жалующегося на сердце, хватил инсульт. Туманов, как наиболее перспективный, уселся на его место: Кравцов действительно разбирался в людях. Полетели недели… Прибыл связной, дал явку и код. Полетели месяцы… Познакомился с женщиной, лишившейся мужа (в Америку рванул, стервец), стали встречаться. Жизнь входила в колею. И вот оно, дождались. Ключевые слова – «если интересует рубероид»…

Тяжело…

Конверт со штампом «отдел охраны» содержал, как обычно, два листа. Начальник отдела, некий Котляр, бывший капитан ФСБ, ненавидел Туманова всей душой. Обидное дело – перед ментовским старлеем отчитываться и не шипеть – потому что вылетел из органов за «крышу», предоставленную азербайджанцам еще до ЧП. Это ж надо так обхалтуриться! Отчасти, впрочем, повезло, попадись он после, им бы сейчас не старлей из ментуры в конторе заведовал, а урка-бригадир на лесоповале. А до лесоповала еще доехать надо и не помереть – не любят блатные чекистов. Милицию они, впрочем, тоже не любят. Каждое утро Котляр заявлялся к восьми, правил сводку происшествий и отдавал диспетчеру, милой девушке Жене: «Отнеси этому менту». А милая девушка перепечатывала оригинал сводки и приносила оба – чистый и грязный. Потому что Котляр, как она жаловалась, – прилипала и требует интимных услуг, «а у самого ни в какую и неизвестно, когда заработает. Пока его, замороженного, ублажишь, пройдет тысячелетие, а у меня что, других дел нет?..»

Туманов раскрыл сводку.

Склад на Лесоперевалке. Два ухаря «по халатности охранника Борзых» (пьянствовал Борзых, не иначе, приносил и распивал) увели фанеру. Много. Ущерб уточняется. Виновный наказан.

Товарная станция Лещиха. При разгрузке вагона с китайским ширпотребом приходил молодой человек, возраст около двадцати (грамотей), «с целью выяснить, чья «крыша». Заняться чекисту нечем. Ходили, ходят и будут ходить. Услышат про «Муромец» – отваливают.

Так, а это Котляр решил зажать. Абзац вычеркнут полностью.

«В магазин «Для дома, для семьи» на Благовещенской, 29, за час до закрытия…» Двое крепких ребят зашли проведать – «мы район держим, платить будете Чугуну (это еще что за покойник?), завтра приготовите полста кусков». Мелко плавают. Оборот у магазина – миллиона полтора в день, не считая отоварки. Значит, чекист размяться решил. Соберет «зондеркоманду», сядет в засаду, те за деньгами, а он – «руки вверх» и сдаст в милицию. А потом Кравцову нахвастает, чтоб директор не забыл, что у него начальник охраны – дурак.

Ну что ж, лишний повод зайти к Гальяну.

Далее шла сводка аналитиков…

Звякнул селектор.

– Павел Игоревич, – прошелестела Леночка, она же Милочка. – К вам Иванцов просится. – Только этого инвалида не хватало.

– Скажи – уехал в… («Тугодум ты стал», – подумал Туманов.) Куда я уехал, Милочка?

– В горсовет.

– Умница. А зачем?

– Я придумаю, Павел Игоревич.

– Вот и целую.

– Да вы все обещаете, обещаете…

Действительно. Мог бы и поцеловать. Кстати, о звонках. Туманов отбил номер.

– ГОВД? Дежурный? Здравствуй, Николай. Как жена, дети?.. Не женат, говоришь? Слушай, у тебя пацан числится, Осипов Виталий, 85-го года отрок. Оформил? Отправил? За кем он?.. Ладно, с Полыниным я разберусь. Скажи, Туманов подъедет, пусть пока в «стакане» посидит. Места нет? Ничего, он тощий. Скоро буду.

Туманов скормил сводки единственной на всю контору «соломорезке», вышел, захлопнув дверь. Секретарша взметнула глазки.

– Милочка!

– Леночка…

– Как Леночка? Какая ты изменчивая, Милочка. Держи оборону, ладно? Я к обеду приеду и торт привезу.

– Зачем? – удивилась девочка.

– Как зачем? Ты когда сюда устроилась? Год назад, правильно. Восьмого сентября. Пришла вся из себя такая скромненькая, глазки в пол, ручки за спину… Помнишь? А кем стала? Начальницей аналитического отдела.

– Павел Игоревич, вы феномен…

– Я в другом феномен. Будешь умной девочкой, расскажу. Все, держи оборону.

Под обиженное «да вы все обещаете, обещаете…» он убыл.

Освобождение непутевого подростка вкупе с отправкой в толчок «сопроводиловки», в которую трудолюбивый Полынин успел вписать и «хулиганские действия», и «сопротивление патрулю», и полный бред про «нецензурную брань» (когда успел? наверняка били без пауз), обошлось Туманову в литр водки – оперу, и два пива – дежурному. Виталик вышел, полыхая свежими фонарями – сопротивлялся, видимо, головой.

– Ну и что с тобой, чудаком, делать будем? – вздохнул Туманов, когда спасенный угрюмо влез в машину и пристегнулся.

Виталик хрипло вдохнул и ни к селу ни к городу понес про гадов-патрульных, что средь бела дня его, «совсем трезвого», ни за что ни про что замели прямо под бабкиными окнами.

– Не ври, не в милиции, – перебил Туманов, обруливая монтируемый гигантский плакат с располагающей физиономией президента и надписью: «Мы подняли Россию с колен!»

– И поставили на карачки… – пробормотал тихо.

– Что? – не расслышал Виталик.

– Не подслушивай. И учти, средь бела дня «ни про что» таких сопляков, как ты, пока не заметают. Будь ты девицей или врагом народа – другое дело. Поставь свечку, что не попал к Самцову – он бы махом тебя во враги произвел, а потом сокамерники – в девицы. Молчи, – покосился он на пыжащегося пацана. – Головой думай.

– О чем? – приуныл Виталик.

Туманов подрулил к светофору, остановился перед грязно-канареечным «купе». Вздохнул и поглядел на парня – глаза в глаза. Тот отвел свои и сморщился от боли.

– О времени и о себе, Виталя. О бабке. Как жить дальше будешь?

– Школу закончу…

– …И в тюрьму сяду.

Зачем, спрашивается, Макаренко из себя корчит? Папа стежку протоптал, и сынок туда же. Вечно его вытаскивать? Нашли опекуна. Всех не вытащишь.

– А что делать? – заныл отрок.

– Можно палатки бомбить. Можно магазины. Блеск. К примеру, двое смертников вчера на Благовещенской бабки шальные трясли.

– Почему смертники? – не понял Виталик.

– А потому что недолго им осталось. Ты их знаешь?

В глазах отрока мелькнуло что-то компетентное. Но он быстро отвел глаза.

– Откуда?

– Знаешь, юноша, – построжал Туманов. – Кто такие?

– А вам зачем? – На этот раз взгляд был прямой – что, с одной стороны, и похвально.

– Ты лучше спроси, – предложил Туманов, выруливая на Ленина, – зачем я тебя из ментуры вытаскивал.

– Допустим, спросил, – выдавил парень, уставясь в пол.

– Бабку жалко. И ты не потерян. Пока голова работает.

– Вязьма и Лорд, – бухнул Виталик.

– Шибко крутые, да?

– Они по году отсидели – на малолетке. И два – на взросляке…

– А теперь подумай, что будет, когда до Гальяна дойдет – махновцы на его территории? – Убедившись, что до парня дошло, смягчился: – В школе надоело?

– Надоело, – подтвердил пацан.

– Есть одно хитрое ПТУ. Не плюйся, там делу учат и заработать можно. Бабка говорит, ты в технике спец?

– Ну, не во всякой… – Парень неудержимо покраснел. – Какой я, на фиг, спец…

– Хочешь – устрою. Не хочешь – блатуй. Твои похороны.

Виталька молчал минут пять.

– А там точно заработать можно?

– Если руки под дело заточены.

– Я подумаю.

– Думай. Иркутская, 9. Спросишь Михал Антоныча, скажешь, от Туманова. Все, выметайся, мальчишка, приехали.

Виталик помялся, открыл дверцу.

– Пал Игорич…

– Ну.

– Спасибо вам…

– Много, беги.

Михаил Антонович Векшин в другое время был бы известен не меньше Макаренко или Спока. Учитель от бога, он ухитрился скромное ПТУ при радиозаводе превратить во вполне доходное – для юных тружеников – предприятие. Нашел учителей, дающих знания на уровне, оборудовал спортзал, нанял тренера. Умудрялся увиливать от опеки назойливых югендфюреров из СМП (Союза Молодых Патриотов). Хорошо это, конечно, но печально. Сколь веревочка ни вейся… Посадят Векшина по доносу, а его ребята, если не сядут за компанию, станут еще одной местной бандой, которым в этом городе учета нет.

Внезапно заныла голова. Самое время – рабочий день только начался. Он откинул ее на подголовник, стал машинально крутить настройку приемника.

Эфир выдавал что-то неживое, вьюжное. Диапазон FM упразднили (как не было, так и дальше не будет). На средних волнах вещал вечный «Маяк», на длинных – радио «Возрождение», на УКВ – местный «Голос Энска». Слушать нечего. Сплошные успехи.

Позывные колокола «Возрождения» сменил нетленный хит горластого Гамзанова «Из глубины веков» – порядком надоевший, но в определенных кругах имевший бешеную популярность и даже прозванный непонятно с чего «гимном Нового Возрождения».

Маршевый бой барабана нестерпимо стучал по ушам. Он раздраженно переключил диапазон.

– …В ходе стремительного продвижения вдоль трассы Караюрт – Ноябрьск силами 224-й бригады и 61-го мотострелкового полка нанесен значительный урон боевикам, окопавшимся вблизи села Мансурово. Уничтожен склад боеприпасов, восемь единиц бронетехники и более сотни бандитов. Взят под контроль ряд господствующих высот над нефтеперерабатывающим комплексом Балабаевский, близ которого отмечены паника и поспешная перегруппировка бандформирований. Командующий сухопутной группировкой на Северном Кавказе генерал-лейтенант Ипатов выразил твердую уверенность, что уже к середине сентября…

Не осталось уже ни злости, ни обиды, душа переболела. Воевали мертвые души. 224-я Юргинская бригада, прозванная «бешеной», еще в июле сгинула в районе Кургунского ущелья, поимев глупость пуститься в преследование якобы разбитого войска «имама» Дакаева. Полегла практически вся – за тактические ошибки гяуры платили по полной строгости. То, что спустя две недели, покалеченное и обезумевшее, выбралось из западни, меньше всего напоминало бравую бригаду, а больше – какой-то сумасшедший лазарет с числом больных порядка взвода – без техники, почти без оружия…

Знали об этом, естественно, немногие. И те помалкивали.

За заводом рембыттехники дорога сузилась. Этот участок ремонтировали года полтора. И никаких перспектив. Проплыла разрушенная котельная – последствие прошлогоднего теракта (неизвестного мастера), потянулись низенькие корпуса фабрики металлоизделий. Номенклатура производимой здесь продукции отличалась редким разнообразием – от крючков для полотенец до карданных валов уборочных комбайнов. Иногда зарплату платили. А в прошлом году производство встало. Заработал молох. Руководство фабрики обвинили в воровстве и причастности к производству и сбыту левой продукции. Директору дали вышку, остальных, вплоть до мастеров участков, пересажали, фабрику закрыли. Какие-то «комсомольцы» пытались приспособить пустующие площади под проведение своих шумных мероприятий, но местный ареопаг распорядился иначе. «Комсомольцев» прогнали. Постановили – резервная территория и никаких гвоздей. Дворы поросли бурьяном, машинерию растащили.

Заморосил дождик. Подъехав к приземистой облезлой, но еще крепкой на вид избе, Туманов остановился, посигналил.

Загавкал пес. Через пару минут из калитки выглянул опухший мужичонка и вежливо спросил:

– Какого надо? Гудишь тут…

– Скажи Михалычу, Туманов по его душу.

Опухший чего-то проворчал и убрался в дом. Через пять минут вернулся, дохромал до ворот гаража – вровень с забором – принялся возиться с висячим замком. Отпер, распахнул ворота, ушел внутрь.

Задняя стена гаража была переоборудована в еще одни ворота – уже открытые. Туманов проехал гараж, теплицу, где грядки теснились у боковых стенок, а стекла в рамах не только никогда не мыли, но и намеренно пачкали, и оказался в новом гараже – подземном. Компанию «Кадету» составили «БМВ», ниссановский джип и замызганная «четверка». Гостя встретил и молча сопроводил на поверхность молчаливый шкаф с кобурой под мышкой. В доме, снаружи неотличимом от других обшарпанных изб местного частного сектора, а внутри обилием ковров и быттехники напоминавшем склад хозяйственного магазина, ждал коротконогий, почти квадратный крепыш с белым шрамом в пол-лица – Меченый, он же Гальян.

Виктор Михайлович Галеев криминальную карьеру начал резко – с ограбления в 79-м в составе банды покойного Студента склада «Ювелирторга». При обыске, кроме старенького «ТТ», обнаружили числящееся по списку кольцо с маленьким бриллиантиком, и один слушатель из сокамерников выдал Галееву кличку (Гальян, по фене – бриллиант). Отсидев пару пятилеток, Гальян активно включился в рэкет – не забывая добрых воровских традиций, но и не брезгуя злыми бандитскими. На первые роли не выступал. Обходили молодые и наглые. Не возглавлял фирм, не вступал в партии, не выставлял свою кандидатуру на выборах. И в тяжелые времена Чрезвычайного положения, когда Рустам-апельсин, купивший титул вора в законе за пол-лимона зеленью, предпочел сбежать, Вяза и Малыша пристрелили «при попытке сопротивления», а Бондарь просто исчез, унаследовал район. Не построив особняка в веселые годы демократии, Гальян так и остался жить в Нахаловке. Вокруг «резиденции» надежно прикормленные соседи, никакой спецназ втихую не подберется. Заборы, плетни, «ягодный» кустарник, непролазная грязь летом и лед зимой. Дом, впрочем, обставил, проведя горячую воду и телефон, а заодно – подземный ход в подвал возведенной в девяносто девятом элитной многоэтажки, где Гальяну принадлежала квартира, оформленная на чужое имя.

– Что скажешь, Туманов? – Присесть и угощения с разносолами не предлагал: пришел бывший мент, пусть выкладывет свое дело и убирается.

– Бардак у тебя в районе, Галеев.

– Дальше, Туманов, – поморщился авторитет.

– Цинбан рынки шерстит.

– Тебя задели?

– Тех, что задели, уже обработали.

Пятерых китайцев, пытавшихся обложить данью ларьки, принадлежавшие «Муромцу», встретили хорошо подготовленные ребята из группы безопасности тумановского отдела и провели просветработу на тему: «Будем дружить или будем садиться?»

– Шпана какая-то в гоп-стоп-чека играет. Знаешь, Галеев, я по ночам люблю спать, а не нервничать.

– Разберусь, – помрачнел Галеев.

– Двое крутых посетили наш магазин на Благовещенской. Сказали, теперь им надо платить. Нам самим их воспитывать или тебе оставить?

– Кто такие? – Гальян багровел на глазах.

– Вязьма и Лорд, есть такое мнение.

– Тебе их прислать? – процедил хозяин.

– Мне-то они зачем? Это твои игрушки…

Возвращаясь через сквозной гараж, он представил, как вооруженная «зондеркоманда» Котляра весь день напролет, прикидываясь покупателями, отпугивает покупателей настоящих, – и слегка повеселел.

Бежан – высокий, накачанный, движения обманчиво неуклюжие, по облику – типичный бандит из «умных», разливал водку. Стол сварганил по уму, но у плиты не стоял – все готовое, с рынка. Даже форекол – норвежское блюдо из баранины и кислой капусты – брал в готовом виде. В квартире чисто, но как бы это выразить – неуютно. Нет хозяйки, хата съемная и, хочется верить, на предмет «жучков», «клопов» и прочих насекомых проверенная.

– За светлое завтра, Павел Игоревич, – хитровато щурясь, поднял рюмку Бежан. Выпили, закусили совхозной буженинкой.

Туманов поинтересовался:

– У Кривули служил, Борис Андреевич?

Майор Кривонос, командовавший их батальоном при фильтрации «лояльной» Чечни – той, что севернее Терека, этот радостный тост обожал. А возможно, верил в мистическую силу пожеланий, спрыснутых крепким алкоголем. Вера не оправдалась – снайперская пуля уложила майора под Наурской, как раз в тот момент, когда, извлекая из дальнего кармана фляжку, он позволил своей голове воспарить над окопом. Сам Туманов к тому времени из батальона уже убыл, увозя с собой двух чеченцев бородатого вида. Омоновцы, изловив их в хорошо замаскированном подвале под овчарней, хотели тут же пристрелить, но «командированный от штаба» беспардонно отнял. Обиду залили привозным спиртом, а пленные получили отсрочку – на пару дней, рассказали все, что знали (попробовали бы не рассказать), и – вполне заслуженно почили без скучной судебной волокиты.

– Он у меня служил, – уточнил Бежан, разливая по новой. – Хорошо идет, а, Павел Игоревич? Может, девочек позвать? Из бюро добрых услуг?

– Или мальчиков. Из другого бюро, но с магнитофонами, – пробормотал Туманов. – Бросай цирк, Борис Андреевич. Ночь коротка.

– Спят облака, – Бежан подмигнул и отодвинул стопку. – Как скажешь, Павел Игоревич. Ваша фирма сельхозпродукцией занимается?

– Да.

– Тогда слушай.

Какие-то глубоко законспирированные «партизанские» хозяйства из северных районов искали покупателей мяса. По возможности своих и без засветки. Любая засветка в таком деле чревата немедленным уничтожением как самого хозяйства, так и «фермеров».

– Сделка чистая, – перейдя на строгий тон, стал убеждать Бежан. – Мясо переправляем через ваши заготконторы в Турово и Столешино. Поставщик липовый, но кто докажет? На поросятах не написано, что они партизанские, верно, Павел Игоревич? А документы и все сопроводиловки настоящие. В случае прокола ваша фирма не отвечает – виноваты заготконторы: самодеятельностью занимаются. Но я обещаю тебе, Павел Игоревич, прокола не будет. А стопроцентная прибыль – гарантирована. И вашей конторе, и… – Бежан лукаво подмигнул. – И нашей.

– Буду думать, – вздохнул Туманов.

– Думай. И побухти наутро с шефом, добро? Дави на то, что поставки будут осуществляться с Гремяжьего хутора – это наша область, недалеко от Крутихи. Там официальное хозяйство, он должен знать. Надумает проверить – люди из Крутихи подтвердят, у них все схвачено. Так поможешь, Павел Игоревич? Учти, у партизан цена смешная.

– Подумаем.

– И еще одно, – Бежан помолчал. – Просьба у меня к тебе великая. Хочу завтра тебя поэксплуатировать. Не против? После полуночи?

– Девочки? – Туманов нахмурился. – Или мальчики?

– Скажем, мальчик, – Бежан натянуто улыбнулся. – Переросток. С деятелем одним надо разобраться… Сволочь редкостная. Подстрахуешь?..

Дьявол… А ведь точно прибыл по его душу. Полтора года от «Бастиона» ни слуху ни духу. Он забыл и про присягу, и про роль законсервированного агента, которого могут расконсервировать в любую минуту. Должность аналитика в процветающей фирме Туманова устраивала. Начальство терпит, люди уважают, деньги рекой – чего еще надо миролюбивому мужику в смутное время?

Рука машинально потянулась к бутылке. Поосторожнее бы надо. Завалиться проще пареного. Прощай тогда и сытая жизнь, и положение в обществе…

– Ты жуй телячьи нежности, Павел Игоревич, жуй, не стесняйся, – Бежан улыбался. Серыми глазами прощупывал собеседника хитро и пристально.

«А ведь я о нем ничего не знаю, – думал Туманов. – Да, гонец, да, представитель «Бастиона». Выдал условную фразу – и, выходит, он обязан ему теперь подчиниться. Хоть тресни, а обязан. Таковы правила. Нарушать нельзя. Опасно».

Он со злостью воткнул вилку в грубо отрезанный телячий шмат. (Интересно, как у этой скотинки с губчатой энцефалопатией?) Ну ладно, с Олегом Ивановичем Кравцовым он договорится – директор «Муромца», невзирая на близость к националам, мужик нормальный. Не самодурствует. Подчиненного охотно выслушает и помозгует. А вот пойдет ли навстречу – забота уже не Туманова. Да и для Бежана данное «свиное» поручение, похоже, просто так – в нагрузочку.

Чего он удумал? Ясный факт, Боря Бежан притащился в Энск не водочку кушать. С кем он собрался разобраться?

– Поехали, Борис Андреевич, – Туманов поднял стопку. Время не резиновое, надо закругляться. Собутыльник выспится, а ему с утра на работу.

– Полетели, Павел Игоревич, – Бежан небрежно чокнулся, расплескав капли по столу. Глазки весело заблестели. – Как говаривал мой предок-хохмач – за ту макаронную фабрику, что производит эту горилку… Ну, будь.

Кравцов О.И.

Охранник безвылазно сторожил эту дачу. По ночам включал периметр, отвязывал овчарку Ладу. Иногда самолично совершал моционы, хотя делал это без удовольствия и большей частью для «галочки». По натуре домосед, он предпочитал сидеть сиднем в своей будке и смотреть старые видеофильмы. Иногда приглашал девочек – благо телефон под рукой, записная книжка исчиркана от «аз» до «ижицы», а дом Кравцова настолько велик и стильно обставлен, что не возникало никакого чувства неловкости. Приглашал как к себе домой, дамам и девочкам нравилось. Накладок не боялся – хозяин всегда загодя предупреждал о своем явлении. Бери трубку радиотелефона, тащи подругу в одну из трех спален и куролесь, пока твой главный друг не ляжет в походное положение. Беречь надо такую работу.

В этот день, однако, нестыковка вышла. Позвонил, гад утробистый, пробормотал, что прибудет в шесть-семь. И прибыл. Как штык. Шоферюгу – в шоферскую, сам наверх – и молчок. И никакой надежды, что уедет до полуночи. Вот именно – никакой тебе Надежды. Пришлось, скрипя зубами, звонить Надьке и переигрывать на неопределенный срок. А приедет ли она повторно – вопрос, конечно, интересный. Беда, словом. А в девять прикатил еще один – на старом «Кадете» с разболтанными мостами. Крепкий мужик, под сорок, на вид серьезный, с грустинкой в голубых глазах. Представил корочки на имя Туманова. Хозяин велел пустить. Минут тридцать почирикали, потом как прибыл, так и убыл. Грустинки, правда, меньше стало. Не успел он заварить кофеек, как брякнул сверху хозяин и поставил в известность, что к одиннадцати подъедет «БМВ» номер такой-то и его тоже надобно пропустить. Надобно так надобно. Охранник выпил кофе, перетряс просмотренные кассеты, а там и «бээмвэшник» пожаловал. Прогудел нетерпеливо – не спи, ключник. Загавкала овчарка на цепи. Она всегда гавкает – дело рядовое. Кабы не гавкала – давно бы прибил. Охранник нажал кнопку на пульте. Ворота, болтаясь из стороны в сторону, раздвинулись. «БМВ» въехал во двор, вкрадчиво шелестя шинами, остановился неподалеку от крыльца с резными завитушками над колоннами. Не машина, зверь – в натуре «боевая машина вымогателей». Цвет не разберешь, окна тонированы: кто в салоне – не видать. Да еще эти фары в ползадницы…

Охранник закрыл ворота, шикнул на овчарку, псина угомонилась, влезла под будку и принялась оттуда угрюмо ворчать. Из передней двери автомобиля возник человек – темный, подтянутый силуэт, легко взобрался на крыльцо. Звякнул колокольчик над дверью – вошел в дом, стало быть…

Ох, уж эта мода на лапотную старину, будь она неладна. Современные бра вызывающе чередовались лубочными мотивами на витражах, отделанные под сруб стены – с зеркальным журнальным столиком, сермяжная галошница под палех – с вычурным итальянским потолком. В мутноватом свете бра прямо по фронту виднелась оттененная портьерами гостиная, налево – винтовая лестница. Справа, за витиевато вырезанным косяком, угадывался контур бильярдного стола.

Гость повернул к лестнице.

Хозяин встретил его наверху – в комнате, смежной со спальней. Именно здесь он проводил деловые встречи – особенно те, которые не любил афишировать.

Состоялось рукопожатие. Гость сел напротив хозяина. Хозяин нервно курил, бросая пепел в хрустальную пепельницу, посреди которой уже лежали горкой четыре окурка.

– Я вас слушаю.

Голос выдавал волнение. В бледном свете массивного электрожирандоля проступала гладкая физиономия, мясистые щеки и ворот домашнего халата, надетого поверх белой сорочки. Глаза, обведенные каймой дряблой кожи, казались полузакрытыми.

Гость – невысокий крепыш с физиономией колхозного тракториста – сохранял спокойствие.

– Люди говорят, еще товар нужен, – произнес он без выражения.

Хозяин вздрогнул, дряблые круги под глазами шевельнулись, показались бледные зрачки.

– Вы спятили… Потрудитесь объяснить, Сергей Сергеевич. Партию товара нельзя увеличить, это слишком неоправданный риск… Да и как вы смеете требовать? Кусать кормящую руку, Сергей Сергеевич… Это неприлично.

Гость поморщился:

– Олег Иванович, дорогой, помилуйте, ни к чему нам скандал в благородном семействе. Я же не почку у вас забираю на нужды народной медицины? Людям нужен товар. Людям виднее. И давайте не будем жевать мочало, хорошо? Ну что вы хотите? – На губах гостя внезапно заиграла иезуитская улыбочка. – Худые времена, худые ботинки… Люди должны как-то питаться, кормить семьи, жить, в конце концов.

– Вы людоеды, – буркнул хозяин.

– Мы деловые люди, – опроверг визитер.

Внезапно улыбочка стала еще ослепительнее. Уголки губ поползли вверх, показался неправильный прикус.

– Соблюдем декорум, Олег Иванович? Выпьем? Где ваше радушие?

Хозяин дачи махнул рукой:

– Да как хотите. В бape мое радушие, вы же знаете.

Гость пружинисто встал. Повозился у бара. Через минуту вернулся с двумя наполненными желтоватой жидкостью рюмками. Одну протянул хозяину.

– За здравие?

Чокнулись. Выпили. Доброкачественный коньячок заиграл по жилам.

– Спасибо, не за упокой, – проворчал хозяин.

Гость засмеялся – ради приличия.

– Итак, Олег Иванович?

– Нет и еще раз нет, – сказал хозяин. – Это исключено. Партия товара не может быть увеличена. Равно как и частота поставок.

Возможно, коньяк придал ему решимости.

Гость прищурился:

– Вам не приходит в голову мысль, Олег Иванович, что одно звено в нашей цепи становится лишним? Какое-то оно обременительное, это звено. Мы можем напрямую задействовать начальника цеха, вам не кажется? Куда он денется? Если человек замаран, разве будет человек упрямиться?

– Вы забыли, с кем… – прошептал хозяин. Его лицо по бледности сравнялось с бледным светом настенного жирандоля и как бы растворилось в зыбком воздухе. Остались полумертвые глаза, блестящие ожиданием неприятностей.

Гость ненадолго задумался. Потом как бы встрепенулся:

– Выпьем еще, Олег Иванович? За тихую пристань?

– Как вам угодно…

Человек поднялся, обошел сидящего слева. Но до бара уже не добрался, передумал. Все произошло мгновенно. Из ниоткуда возник несуразно длинный ствол с глушителем. Уперся в висок, щелчок… Олег Иванович остался сидеть. Только голова дернулась и, словно уперевшись в пружину, моментально вернулась в изначальное положение.

Гость вынул из кармана рацию…

Отворилась задняя дверь машины. Человек выскользнул – гибкой тенью. Собака успела заворчать и выкатиться из-под крыльца, но мнения не выразила – последовал аналогичный негромкий щелчок, и ворчание оборвалось. Охранник не услышал. А услышал бы, все равно не успел бы среагировать. Он сидел спиной к двери и зачарованно смотрел на экран, где два молодых тела, окутанные бледно-розовым свечением, вершили то, что юмористы америкосы называют «деланьем любви». Он ухватил лишь малую толику – шуршание открываемой двери. А следом пуля, проломив кость, вошла в затылок и бросила голову на стол – со всего размаха. Убийца вошел в будку. На минутку задержался у экрана, где события разворачивалась бурно и оригинально, не спеша выдернул шнур из розетки и покинул сцену.

Человек, убивший хозяина, спустился вниз, пистолет покоился во внутреннем кармане. Он прошел через темный бархат бильярдной. Постучал в дверь, упрятанную за волнистой драпировкой.

– Илья?

Скрип кровати не заставил долго ждать. Дверь распахнулась, и мрак обрисовал худощавый силуэт шофера.

– Кто это?..

– Я это, – подсказал убийца.

– Кро… ой, извините… Сергей Сергеевич? Вы здесь… как?

– Дела, Илюша, дела.

– Входите, – шофер засуетился. – Олег Иванович не говорил, что вы приедете… Я сейчас свет включу, подождите…

– Постой, Илюша. Некогда нам, голубчик, извини, – убийца дважды надавил на спусковой крючок. Для верности. Шофер неуклюже грохнулся, не успев даже простонать. Слишком неуклюже – зацепил ногой столик, уронил что-то массивное – оно покатилось по полу, дребезжа и тихо подвывая. Понежнее бы надо.

Губский Л.В.

Милиция не замедлила. Приехать вовремя – уже полдела.

Расклад выходил следующий. Обещанная начальством дачка-завалюшка предстала добротным двухэтажным особняком с заколюченной оградой, внушительными воротами и «колпаком» охранника. В «колпаке» – никого, во дворе – чисто, на втором этаже – труп. Охранник, собака и приличный (под стать дому) автомобиль – испарились. Труп, облаченный в роскошный халат, сидел в кожаном кресле и тупо смотрел на картину Джорджоне «Спящая Венера». В глазах ни упрека, ни страха. Ни боли. Все заплыло. На полу, под висящей рукой, – пистолет системы «вальтер». На виске, у входной дырочки, заметные следы пороховой гари. Били в упор.

– Я же говорил тебе, толстые долго не живут… – Лева Губский – смуглолицый, подтянутый опер – подтолкнул пузана Козлякина в плечо. – Посмотри, какой упитанный.

Труп, и вправду, отличался чрезмерной утолщенностью. При жизни ему было лет сорок семь – сорок восемь, имел он щеки, позаимствованные у барсука, бесцветные глаза и волнистые волосы, зачесанные на затылок. Из-под волос выглядывал фрагмент плеши. Комната – небольшая. Стены обиты дубом, на полу паркет. Два кресла – чересчур помпезны. Посреди журнальный столик – на ножках, имитирующих (вернее, пародирующих) женские чресла. На стене, в полутора метрах от выхода на лестницу – навесной канделябр, подключенный к розетке; напротив – дверь в спальню. У двери бар, телефон.

Допросы свидетелей. Домработница Мещерина Алина Викторовна, живущая в трехстах метрах от дачи – в поселке Обской, – в семь тридцать утра пришла наводить в доме немецкий порядок (что она и делает периодически уже полгода). Подивившись отсутствию собаки Лады, которой она принесла неплохую косточку, Алина Викторовна вошла через калитку в будку охранника и удивилась безмерно, когда обнаружила, что будка пуста. Тогда она поднялась в дом, решительно не ожидая встретить в нем своего работодателя – Кравцова Олега Ивановича, человека души широчайшей. Однако встретила. И реакция, по словам самой Алины Викторовны, была подобающей. Исполнившись трепета и вдоволь прооравшись, она умчалась вниз и из будки доложилась «по команде» – то есть вызвала местного участкового. Капитан Анисимов, осознав нешуточность ситуации, прибежал на своих двоих и из той же будки поднял на ноги местного поселкового врача, по совместительству обслуживающего и жильцов богатеньких дач северной части кооператива. Врач, Туринцев Борис Аркадьевич, и констатировал смерть.

– Надеюсь, никто ни к чему не прикасался? – грустно предположил Лева.

Все трое вразнобой ответили отрицательно. После убедительной просьбы подумать категорически подтвердили ответ. Козлякин отправился бродить по дому (искать джакузи или кикимору за печкой), а Губский дозвонился в криминальную лабораторию (обещали подмогу) и провел предварительное дознание. Домработница оказалась приличной на вид женщиной лет сорока, напуганной, но способной связно выстраивать предложения. Свою историю она повторила дважды, причем настоятельно делала упор на то, что не касалась ничего не потому, что такая умная, а потому, что испугалась, прооралась и убежала. Не до того ей было, чтобы ходить по дому и все подряд трогать.

– Вы вошли в калитку, а потом в дом, – задумался вслух Губский. – Должно быть, покойный Олег Иванович не боялся доверять вам ключи от своего терема.

– Разумеется, – с заслуженной гордостью ответила приходящая в себя женщина. – Я не воровка, товарищи милиционеры. И не бичовка с улицы. Олег Иванович доверял мне и охраннику Сереже целиком и полностью. А что касается дверей… – тут женщина помедлила и надела на лицо тень воспоминаний, – то захлопнутой, как мне помнится, была лишь дверь, ведущая непосредственно в дачу. А калитка… Калитка в воротах была не заперта. Кажется, так.

– Кем работал потерпевший? – обратился Лева к Анисимову.

Участковый скорбно поджал губы.

– Большой человек. Директор крупной фирмы в Энске. Какой именно фирмы – не знаю. Но сам тихий, не буян. В округе говорят, человек неплохой. Лично не общался, но…

– Что-то я такое слышал, – задумчиво пробормотал Губский. – Кравцов… Кравцов… Нет, не припомню. У него семья есть?

– Есть, – скорбно вздохнул Анисимов. – Молодая жена… А вот насчет детей не скажу, врать не буду. Но на дачу он детей не привозил. Спросите у Алины Викторовны, она знает.

– Нет у него детей, – проворчала Алина Викторовна. – И никогда не было. И жены нет. А та, кого вы видели, – она не жена…

– Как вы думаете, что здесь произошло?

Анисимов долго мялся.

– Внешне похоже на самоубийство… Расположение тела, оружия, следы сгоревшего пороха на виске… Но знаете, я бы не стал настаивать.

– Вы знаете, я бы тоже, – признался Губский. – Ну, застрелился человек, бывает. А охранник, собака, автомобиль – они что, расстроились и топиться ушли?

– Еще шофер, – севшим голосом добавила Алина Викторовна. – Олег Иванович никогда не садился за руль. Он просто не умел этого делать.

– Вдвойне приятно, – хмыкнул Губский.

– А сбежали, – предположил участковый. – Испугались.

Похоже, местный страж обожал анекдоты.

– И собака сбежала?

Врач хихикнул. Домработница перекрестилась. Участковый покраснел.

– Я понимаю, не звучит. Но это собака охранника. Думаю, в джипе ей нашлось бы место.

– О боже, – вздохнул Губский. – Впрочем, есть в этом своя сермяга, – вынул из папочки чистый лист и принялся заполнять рапорт. Светились три варианта: самоубийство (желаемо, но не дождешься), убийство своими и убийство пришлыми – то есть людьми, навестившими Кравцова со стороны. Сказать по совести, ни об одном из этих вариантов он думать не хотел. Морочить голову и рвать жилы никогда не поздно. Будет приказ наступать – будет и игра воображения. А пока самое разумное, что он мог себе позволить, – это изобразить пень с глазами.

Покосившись на землистое лицо покойника, начинающее приобретать оттенок хлорофилловой зелени, он справился у врача:

– Время смерти сможете определить? На глазок.

Туринцев с сомнением покачал головой.

– Не уверен. Часов девять – максимум. Минимум… часов пять.

Губский взглянул на циферблат. Пошевелил губами:

– То есть в любом случае смерть наступила в темное время суток?

Врач уверенно кивнул:

– Определенно.

– Отлично, – он протянул всей троице заполненный каракулями лист. – Распишитесь. Должен всех официально предупредить, что в случае дачи ложных показаний…

Передав бразды бригаде криминалистов, покатили обратно. Толстяк Козлякин откровенно засыпал. Лева толкнул его в бок:

– Ты мне вот что скажи, Топтыгин… Вот кабы ты надумал дать дуба, ты бы стал выключать свет?

Козлякин потешно пошевелил щеками.

– Я бы не надумал. Жизнь прекрасна и дается не всем, Лева. И прожить ее нужно даже у нас.

– Верно, Топтыгин. Но все-таки? Я не праздно интересуюсь, заметь. Пропажу второстепенных членов преступления мы можем объяснить по-разному, а можем вообще не объяснять, приняв за истину, что наш негоциант покончил с собой. В комнате единственный светильник – у входа. До кресла долгий крюк. Утром свет не горел, значит, кто-то его выключил. Но наша троица ни к чему не прикасалась. Кравцов? Сидел в темноте? Он что, кошка? Да и не вяжется. На столе пепельница, в пепельнице аккуратно разложены окурки и горки пепла. Словно сидел и задумчиво выкладывал лабиринт. В темноте так не выложишь, Топтыгин. Покурил, потом встал, выключил свет, вернулся и покончил с собой? А на хрена? Вот я и спрашиваю у тебя: надумай ты дать дуба…

– Ты хочешь сказать…

– Истинно, Федя. Считай, сообразил. Убийца походя выключил свет – машинально, не подумав. Кто-то не прочь надуть Фемиду, соображаешь? Вроде бы и убийство, а вроде бы и сам. Вроде бы и шофер с охраной повязаны, а вроде и не повязаны – может, их замочили за компанию и увезли с глаз долой, почему нет? Мы их ищем по подозрению, а они где-нибудь в отвале за обочинкой скучают?.. Бред, ты скажешь? Правильно, полнейший. Но с толку сбивает. Со светильником они фраернулись, а значит, уже легче. Версия самоубийства приказала долго жить…

– Скончалась, не приходя в сознание, – поддакнул Козлякин, зевая во весь рот. – Да не мучь ты задницу, Лева. Доложись Скворечнику, покажи рапорт, дождись результата из химички – а там уж и поплачем. Обмозгуем мы это дело, не трусь. Где наша не вывозила? Вот, помню, когда я учился в юридическом…

– Училище, что ли? – не удержался от укола Лева.

Козлякин зловеще крякнул. И замолчал.

В кабинете шефа, помимо Скворечника – начальника следственной части, – по-хозяйски восседал Саня 3аруцкий – вкрадчивый зам. Заруцкого не любили. Мальчишка, бывший практикант, на волне чисток взлетевший под самую крышу управления, быстро скурвился в лощеного чинушу с самомнением и, по достоверным слухам, исподволь подсиживал папу-Дроботуна. Контрмеры на сей счет исключались – чересчур уж одиозные знакомства водил «практикант» в райкоме Hационал-патриотического фронта.

Стараясь не кривиться, Лева доложился. Сунул близорукому шефу рапорт.

Заруцкий внезапно заспешил. Даже в лице стал какой-то непривычный.

– Ну, ладушки, Вячеслав Семенович, позже увидимся. Вы уж поработайте по моему запросу, договорились?.. Привет, Губский, – запанибрата отсалютовал он оперу, проходя мимо.

– Привет, Заруцкий, – сквозь зубы откликнулся Лева.

Дверь мягко закрылась. Такое ощущение, что «практикант» остался за порогом и прилип к замочной скважине.

Минут через десять Дроботун отправил по факсу запрос в отдел регистрации граждан мэрии. Аналогичный, по телефону, в жилищный департамент. Обещали помочь, если не забудут.

– Погуляй часика два, – проворчал Дроботун. – Есть чем заняться?

Лева встрепенулся:

– А как же, товарищ майор. Пока расковыряюсь, жизнь пройдет. Надо допросить одного человечка по делу Рыжего. Приличный такой человечек, но имел однажды порочащие связи. Впрочем, это не по нашей части, он уже остепенился. Я позвоню, товарищ майор? – Губский потянулся к телефону.

Дроботун снисходительно кивнул:

– Валяй.

Дело Рыжего являло собой безнадежный глухариный заповедник. Когда кончают криминальных авторитетов, слово «следствие» приобретает чертовски комическое звучание. Губский набрал номер. Перешел на вежливо-просительный тон.

– Иван Никифорович? Это некий Губский из «ровэдэ»… Вспомнили? Отлично, Иван Никифорович. Хорошо бы встретиться, переговорить… минут через двадцать вас устроит? Замечательно. Да успею, конечно, успею…

…Этот дом старой постройки во глубине улицы Котовского всегда напоминал ему Александровский равелин, который он в детстве изучал на открытках (у Левы было непростое детство). Проверившись, нет ли в округе знакомых или праздно любопытствующих, Губский нырнул в подъезд. Попрыгал через три ступени, практически бесшумно – подметки имел мягкие и навыки соответствующие. И правильно, что бесшумно. Едва допрыгал до площадки третьего этажа, как нарвался на безобразную картину. Грузный бандюган в китайском батнике потрошил пожилую женщину, одетую на редкость прилично. Прижал к стеночке, ножик – к горлу, и лихорадочно обшаривал карманы. На полу валялась вывернутая сумка.

– Ну что ж ты, тетенька… – бормотал бандит. – Двадцать два рубля, ты смеешься надо мной? Ну давай, давай – сымай, говорю, пальтишко, кофточку… Хорошая на тебе кофточка, пушистая…

Глаза жертвы уже выпадали из орбит, она задыхалась – уж больно глубоко втиснулся в горло нож громилы. Пальцы судорожно поползли к пуговицам.

Губский не любил, когда потрошат пожилых женщин. Нехорошо это. Не по-сибирски. В подобных ситуациях он умудрялся уговаривать даже собственную лень. Он подошел сзади и похлопал громилу по плечу:

– Эй, зяма… Можно тебя?

Бандит, вздрогнув, повел головой. Оплывший глаз засверкал яростью… Пауза длилась отчаянно мало. Не дольше автоматной очереди из двух патронов. Лезвие оторвалось от горла жертвы и метнулось по дуге – Леве в кадык:

– С-сука!

Он ударил по локтю – нож покатился. С помощью другой руки вывернул плечо – там что-то хрустнуло, он на это плевал – мощно припечатал кулаком в челюсть. Взмахнув патлами, бандит отлетел к стене. Но живуч, опомнился: выплевывая изо рта зубную крошку, с хрипом попер вперед, сжимая грязное кулачье… Вторая зуботычина, устраняющая недоработки, была куда эффектнее: брызнули сопли, слюни, громила расквасил затылок о стену и сполз на пол. Изо рта выпал длинный синий язык – финишная ленточка.

Губский нагнулся – дышит, ублюдок. Поднял нож, сумочку.

– Вам в какую сторону, мадам? Вверх, вниз?

– В-вниз… – прошептала жертва. – Я от п-подруги иду… – И вдруг опомнилась, всплеснула руками: – Ой, а деньги… – опустилась на корточки и, тяжело дыша, зашарила по карманам громилы.

– Вот и идите вниз, – посоветовал Губский. – И впредь не допускайте подобного. Почаще озирайтесь.

И попрыгал дальше – на последний этаж.

– Благослови вас бог, молодой человек… – взволнованно прозвучало в спину.

– Кто? – спросили за дверью.

– Открывайте, Иван Никифорович, – усмехнулся он. – Это Губский.

Дверь скрипнула. Он нетерпеливо отжал ее, вошел в квартиру и сразу попал в жаркие объятия. Ануш со стоном бросилась ему на шею, повисла, стала целовать, тискать, трепать за волосы. Он попытался освободиться, но она не давала.

– Стой смирно, – прошептала и продолжала осыпать его поцелуями. В итоге он стал заводиться. Ануш в любое время суток действовала на него самым обжигающим и разлагающим образом. «То разум горел, то брезжил едва…» Он забывал с ней про все: про жену, ребенка, про службу, про безумную эпоху и хреновую погоду – и, представляя себя в эти минуты со стороны, приходил в неистовое изумление. Это был не он. Это был необузданный, необученный пацан, дуреющий от одних лишь слабых прикосновений этой удивительной женщины. Так же дурел и трепетал сопливый мальчик из новеллы Цвейга, когда в темноте ночного сада на него бросалась незнакомка, лица которой он не видал, и не представлял, кто она, и не знал, как вести себя… Он мог прожить без нее день, мог два. Если напрягался, то и три. Но если разлука затягивалась, ему мерещились вилы, начинало ломать, и никакие суррогаты не спасали. Он шел, как корабль на маяк, и всегда приходил, и, что характерно, его всегда ждали. Упирались ноздря в ноздрю, а потом вели на кровать. Думаете, в эти минуты он вспоминал о жене, ребенке? Да ни в жизнь. У него одно оставалось на уме – любовь. Любовь законченного идиота к божеству. Которая войдет в анналы.

По позвоночнику гуляла блаженная нега.

– У меня час, – слабея духом, прошептал он.

– Тогда бежим, – Ануш решительно потянула его в спальню…

Наперекор судьбе и властям она не уехала из этой страны, когда была возможность. Не уехал и муж – паренек по имени Артур. Решили остаться – не верили, что лихая пора пришла всерьез и надолго. К тому же Ануш была армянкой лишь частично, а Артур не на рынках торговал, не в бандах отирался, а работал мастером на все руки в автосервисе. Зарабатывал приличные деньги. Потом пошли погромы. Ему даже не угрожали. И не уговаривали убираться «в свою Еревань на пару со своей сучонкой». Просто в один мрачный вечер подкараулили в подворотне и забили палками. В назидание всем «черным»: вот вам, дескать, право на родину. А попутно налетели на квартиру, забрав все ценное, в том числе сбережения, накопленные нормальным трудовым путем. В результате Ануш обрела множество синяков и потеряла последнюю возможность уехать. Эта жизнь прогибала кого угодно… От суицида ее спас лично товарищ Губский, ведущий формальное следствие, набившийся в телохранители и на пальцах разжевавший девушке нетленный козлякинский постулат, что жить стоит даже в аду, как бы ни было там хреново. Через неделю он догадался, что жалость – не единственное чувство, влекущее его на улицу Котовского. На следующей неделе он понял, что спорадичность визитов уже не спасет. Нужна периодичность. Причем чем меньшее число в периоде – тем лучше. А еще через полмесяца он себя поздравил – втрескался.

Где-то на этом этапе и началась взаимность.

Он пристроил ее секретарем в адмотдел швейной фабрики, неподалеку от дома – на полставки, с окладом в восемьсот рублей, и прозрачно намекнул руководству, что отныне вот эта симпатичная черненькая охраняется государством, и если с ней, не дай бог, случится беда, то придет лично он, злой и страшный Губский, и беда будет всем. Работала Ануш с восьми до двенадцати, а остальное время сидела дома, дожидаясь Леву. Выходить на улицу без нужды боялась. Он, как человек ушлый, добывал ей продукты, иногда помогал деньгами. Но она не нуждалась в его помощи – так она декларировала. Ей нужен был он сам – единственный человек в этой спятившей стране…

Час потехи растаял, как инверсионный след. Губский уныло одевался. Ануш наблюдала за ним из кровати, ее глаза поблескивали. Она вообще любила наблюдать, как он одевается (или раздевается), а он при этом жутко смущался. Она явно перебарщивала, идеализируя его внешние и внутренние достоинства. Хотя, касательно внутренних, он понимал, в чем причина. В его стремительных мутациях. Он менял личину в ее присутствии диаметрально, становился не собой, а каким-то заезжим ангелом – он сам это чувствовал. А она его знала только таким. В иных ситуациях – не видела, не ведала и не подозревала, что является мутагеном, надежно обеспечивающим переход субстанции по имени Губский из обычного качества в какое-то нелепое. И слава Создателю. В этом мире существовало слишком много вариаций Губского, и отдельные из них, ей-богу, пришлись бы ей не по вкусу.

– Придешь вечером? – спросила она.

– Обязательно, – кивнул он. – Жди. Продолжим грехопадение. Картошки пожарь, губки накрась, реснички. И одежды самый минимум: времени будет в обрез.

– Перебьешься, – Ануш надула губки. – Одежды будет много, картошки мало, косметики вообще не будет.

Поразительно, в ее речи напрочь отсутствовал армянский акцент. Это подкупало.

– Напрасно, – сказал он, поднимаясь и застегивая штаны. – Макияж с вечера неплохо экономит время с утра. Бытует такое мнение.

Она рассмеялась – словно колокольчик рассыпал мелодичный перезвон. Усладительные звуки – они играли в его ушах самой радостной музыкой.

Ануш выбралась из-под конвертика-одеяла, на четвереньках переползла кровать и приблизилась к нему, потешно склонив головку – как бы смущаясь своей наготы. Уткнулась в грудь, между первой и второй пуговицей, задышала в рубашку. Потом подняла голову – у Левы защемило сердце: горошинки зрачков смотрели на него пристально и с тоской. Внезапно его осенило: а ведь любовь не картошка…

– Приходи, – прошептала она. – Я уже жду. Я хочу…

Он не мог игнорировать столь взрослые желания. Чего хочет женщина, того не прочь отведать бог… Он поцеловал ее нежно (очень нежно) и, как водится, не сумел по доброй воле оторваться. В губах Ануш таилось тепло другой жизни. Куда ему спрятаться от тепла…

Она оттолкнула его.

– Иди, иди, конспиратор… Не то хватятся тебя. И не забывай на досуге повторять мое имя, слышишь?

А когда он забывал?..

– Пока. – Лева осмотрел напоследок обстановку. Вскользь. Пора бы обои сменить. Диван заштопать. Герань долговязую на окне к чертям собачьим выбросить. Опять пришла в голову эта дурацкая мысль: почему он временами из прожженного циника превращается в прожженного же лирика?

Чувствуя подгребающий к горлу осенний сплин, он заскользил по ступеням. Затянулась нынче беседа с Иваном Никифоровичем. Пора и честь знать… Этажом ниже не удержался от удовольствия – оттянул ногу и от души пнул по заднице приходящего в себя громилу с пробитым черепом. Под протяжные стенания побежал дальше. Очень, знаете ли, отвлекает от шекспировских страстей.

На посеченном бандитской шрапнелью столе Дроботуна сиротливо обретались стакан с жиденьким чаем в железнодорожном подстаканнике и надкусанная булочка без ничего. Русская кухня. Майор меланхолично смотрел в окно на бесконечно моросящий дождь, и в эту минуту сравнить его профиль со скворечником мог даже человек, не обладающий бездной воображения.

– Разрешите?

Дроботун перевел тяжесть взора с дождя на подчиненного. Лева ощутил отрицательные вибрации.

– Как беседа?

Лева сглотнул.

– Продуктивно, товарищ майор.

– Закругляй свои беседы, Губский. Хватит этой казачьей вольницы, – Скворечник ослабил удавку галстука. – Передавай свои дела рыжих, пегих, каких там еще?.. Черно-бурых… Кому хочешь передавай. Пещернику, Званцеву, Хорецкому. Мне до фонаря. А сам садись за Кравцова. Этот тип проходит по списку «А».

– Ого… Ничего себе заявочки, товарищ майор, – Губский так и подпрыгнул. Эффект, как ножницы в розетку. – А над вами не подшутили?

В список «А» традиционно (под грифом «Особо секретно») входили наиболее значимые и влиятельные функционеры областного масштаба. Вообще люди, от которых что-то зависело.

– Такими вещами не шутят, Губский, – отрезал Дроботун.

– Тогда кто он, товарищ майор? Большой деятель от НПФ?

Дроботун сквасил серую мину едва прикрытого неприятия всех и всяческих деятелей.

– Формально – нет. Руководил энским филиалом концерна «Муромец». Головная контора – в Москве, отделения – по всей необъятной. Официально подчинялся совету директоров, но фактически… сам понимаешь.

Понимать, собственно, было нечего. Верхушка национал-патриотов контролировала любую активность. А что касаемо огромного концерна, раскинувшего щупальца по всей стране, – тут и говорить нечего. Несомненно, приказ расследовать гибель Кравцова (как бы ни отнекивался Дроботун) спустили не откуда-то сбоку, а из самого логова – из обкома НПФ. Хотя из этого вовсе и не явствует, что его прихлопнул… не фронт.

– При необходимости привлекай Козлякина. Но не усердствуй. У Козлякина своя гора.

– Можно идти, товарищ майор?

– Можно. Иди. Нет, постой. – Губский замер на пороге. Дроботун ожесточенно кусал губы. Не то рожал мысль, не то, наоборот, гнал прочь. – Хочу предупредить тебя по-отечески, Губский. Хотя сынок из тебя, прямо скажем… – Майор сипло кашлянул. – Хреновый. Так вот. Дело гадкое. Не зарывайся. Веди себя поосторожнее. Разрази меня гонорея, Губский, если это дело не будет контролироваться там, – исписанный чернилами палец показал в потолок, намекая определенно не на Бога. – И не забывай о таких дополнительных прелестях, как, например, параллельное расследование. Мне сдается, оно будет. Потому что… гадкое дело. Ну все, ступай.

Возможно, Дроботун и не лукавил, намекая однажды, что его кабинет не прослушивается.

Похожий на кощея Пещерник – второй сосед по отделу – и необхватный Козлякин пили из плоской бутылочки. Трофей с дачи Кравцова, догадался Лева. Не зря он там по дому бродил, проворачивая «следственные мероприятия». Бутылку прикрыли папкой с делом номер 18585 об ограблении инкассатора, но у Губского был глаз набит.

– И мне капелюшку, – распорядился он.

Пещерник с кислой миной плеснул в захватанный стакан. Губский выпил. Легче не стало, но от приобщения к коллективному разуму в груди стало как-то бодрить.

– О чем болтаем на групповщинку? – поинтересовался он, заедая дозу хлебным мякишем.

– О жизни, – икнул толстяк.

– О гармонии, – добавил кощей.

– Надеюсь, не о людских слабостях? – предположил Губский. – Нельзя же напрягаться в рабочее время.

Толстяк кивнул:

– Конечно.

– Жена вчера паек получила, – ни к селу ни к городу загнул Пещерник. Подумал и в полном соответствии с правилом правой руки потянулся к бутылке. На безымянной костяшке мерцало въевшееся в кожу обручальное кольцо.

– А мы Светкин уже уломали, – вспомнил Губский.

– Я не о том. Не хлебом, как говорится, единым. Я ради хохмы пересчитал. Две водяры, гречка, сечка, ячка, фарш из бумаги… Весь кошачий набор. На общую сумму одна тысяча четыреста двадцать рублей ноль копеек. За незанятость! Плюс эти полковые кухни во дворах. А я работающий – получаю на четыреста больше. Полный погребец, да?

– Государство заботится о своих неимущих, – пошутил Губский. – Как в Швеции – социальные выплаты поднимают бедняков до уровня богачей. Чего ты возникаешь? Это целых три бутылки водки.

Козлякин пошевелил губами, перемножая в уме столбиком.

– Или два килограмма колбасы «К завтраку».

– К отпеванию… – пробормотал Лева.

– Воистину, – обрадовался Пещерник. – То есть ты, Козлякин, ходишь на работу для того, чтобы пару раз в месяц нажраться жеваной бумаги, а ты, Губский – чтобы выпивать в день дополнительных пятьдесят граммов.

– Ковшик сломается, – хмыкнул Козлякин.

– А ты, Пещерник, зачем ходишь? Ведь ты у нас не пьющий, не ед… Не ед… Как правильно? – Губский раздраженно повернулся к напарнику. – Едящий?

Козлякин задумался, сделав деревянное лицо.

– Едущий?..

– А хрен его знает, как и зачем, – Пещерник запрокинул голову, вливая в нее коньяк. – Хожу себе и хожу. Наверное, так надо.

– Ну вы и намешали, дети мои, – Губский криво ухмыльнулся. Оглядел аудиторию свысока. – Никто из нас не ходит на работу для того, чтобы натеребить деньжат или обрести, скажем, классную житуху… Кончилась в наших краях классная житуха, помяните мое слово. Все мы ходим на работу из страха. Скажите мне, что я не прав. Тюрьма, война, грусть-тоска. Вот они – три кита. Не так?.. А теперь прикрывайте своими дурилками мою задницу: мне сына надо забрать из школы.

Наутро он посетил контору «Муромца». Красивое здание с маковками и ступеньками, постройки позднего коммунистического «неолита», стояло в глубине обширного пустыря. Метрах в пятистах вздымалась свечка бывшего обкома КПСС – ныне обладминистрация и штаб-квартира НПФ. В былые годы власти намеревались превратить этот пустырь во второй городской центр, но, как водится, передумали. Или переоценили себя. Обычная практика. Теперь новым кормчим достались помпезные строения и необлагороженная территория вокруг них. Территорию усилиями безработных периодически пытались привести в порядок, но лучше она от этого не становилась.

Оставив «пульсар» на парковке, Губский подался к зданию. На крыльце под безликой вывеской «Концерн «Муромец». Энский филиал» закурил «Приму», постоял, собираясь с мыслями. Выводы криминалистов оставляли минимум сомнений – Кравцова убрали. На пистолете – его отпечатки, но больно уж отчетливые. Мизинец, средний, безымянный. На курке – фрагмент указательного. И все. Никаких смазанных следов, масла, пыли. Такое впечатление, что Кравцов был первый, кто когда-либо прикасался к этому «вальтеру». Пуля калибра шесть и пять, извлеченная из головы, соответствовала оставшимся в обойме (а там, кстати, не хватало двух патронов), пороховая гарь на коже виска свидетельствовала о стрельбе впритык, но эксперт, колдовавший над головой Кравцова, заявлял ответственно – применили глушитель. То есть замедленная скорость полета пули, смещенный «выхлоп», еще какая-то дребедень. Свой отчет он выдал на двух листах, но Лева просмотрел его вскользь – уж больно устные пояснения эксперта напоминали его собственные выводы. На свалке, в километре от поселка Обской, нашли мертвую овчарку. Овчарок, конечно, в округе как… собак нерезаных, и нередко среди них встречаются мертвые, но факт, что животина убита, как и Кравцов, пулей в голову, наводил на размышления. Пуля была другая, но и это могло говорить о разном. Например, о том, что убийца действовал не в одиночку. Тело несчастной твари предъявили приходящей «чумработнице» Алине Викторовне, но даже и после того как ее вырвало, она не смогла с достоверной точностью определить, была ли это собака охранника Сережи. Хотя скорее да, чем нет. Окрас такой – палево-терракотовый, и шерсть комками. Пропавший джип тоже не нашли. Впрочем, особо и не старались: искать угнанную машину в наши дни – занятие откровенно дурное.

Размышления у парадного подъезда прервал широкий, как катамаран, «Крайслер Конкорд», изящно подкативший к крыльцу. Озабоченный худощавик с кожаной «визиткой» выпрыгнул из машины и направился в здание, а автомобиль медленно потянулся на парковку. Лева бросил окурок в стальную урну с завитушками. Пора.

В конторе царило напряжение. Чувствовалось – народ уже в курсе. Показав охраннику на этаже удостоверение и получив сдержанные ответы на пару вопросов, Губский направился к лифту.

Начальник охраны, некий Котляр – тип в безукоризненно отутюженном камуфляже – оказался несговорчивым малым. Старый кадр, чекист в отставке – Лева читал эту породу, как афишу. Такие товарищи словами не бросаются. Говорят сжато, взвешенно и, как правило, неправду. Котляру было лет пятьдесят. Он носил бобрик и глаза болотного цвета. Когда Губский вошел в его строгую каморку с серыми панелями, начальник охраны сидел за столом и бегло подписывал бумаги. Милицию он встретил с прохладцей.

– Да, мы в трауре, – процедил сквозь зубы, – Олег Иванович был прекрасным человеком, и вся фирма глубоко скорбит о его безвременном уходе.

Понимая безнадежность выбранного направления, Губский все же задал несколько вопросов. Из ответов явствовало – начальник охраны не знает, кому выгодна смерть Кравцова, а если бы знал, то задушил бы гадину собственными руками. А мысль у него на сей счет одна: Олега Ивановича Кравцова убил тот, кому не по душе безупречная работа филиала, кого не устраивает слаженность взаимодействия его структур и подразделений и та несомненная польза, которую «Муромец» приносит обществу. На просьбу кратко охарактеризовать шефа как человека и руководителя ответ был предельно конкретен – блестящий организатор и душа общества. Потом, правда, всплыли дополнения: истинный патриот, благочестивый прихожанин, честен, порядочен, скромен в быту, невероятно умен.

– Кто занимался охраной Кравцова? – вздохнул Губский.

– Свою охрану Олег Иванович подбирал сам, – отрезал Котляр. – Исходя из личных и моральных качеств. – Потом, впрочем, допустил поправку. – Естественно, учитывая открытость и доброжелательность Олега Ивановича, мы всегда проводим… мм, проводили негласную проверку отобранных им кадров, но, как правило, отсева не было. Олег Иванович обладал завидной интуицией в подборе доверенных лиц.

– То есть за пропавшими шофером и охранником ничего худого не числилось? – недоверчиво уточнил Губский.

– Абсолютно, – уверил Котляр. – И не могло числиться. Охранник дачи Сергей Донец и шофер Илья Толстых работают с Олегом Ивановичем более полугода и не имеют нареканий. Тем более взысканий. Оба отслужили в «горячих точках»: первый – в Абхазии в девяносто третьем, второй – в Чечне в девяносто восьмом. Оба морально устойчивы, порядочны и с глубокой ответственностью относятся к выполнению своих обязанностей. И наконец, – Котляр свел дугой свои кустистые гэбэшные брови, – оба лично преданы Олегу Ивановичу.

– И никаких изъянов? – усомнился Лева. – Ей-богу, не русские люди, а с иконки сошли. Сплошные добродетели.

– Изъян один, если угодно, – начальник охраны попытался улыбнуться. – Оба не женаты.

Не исключено, что стены в кабинетике Котляра имели уши. Это нормально. В стране, где прослушивается каждый чих, разговоры руководителя охраны крупной организации должны прослушиваться далеко не в последнюю очередь. Но дело тут в другом. Случись разговор Губского с Котляром даже не в кабинете, а где-нибудь на тихой аллейке под шелест осин – он бы и там не наговорил лишнего. Потому что не должен. Работа такая.

– Ну хорошо, – Губский поднялся. – Спасибо за беседу, Александр Витальевич. Где я могу получить более полную информацию о людях по фамилиям Донец и Толстых?

Котляр показал острием золотого пера на стену:

– Пятая дверь налево. Отдел регистрации.

– И виз, – пошутил Лева.

Не принявший шутки чекист промолчал.

В «регистратуре» имелась хорошенькая девчушка с вавилонской башней на голове. Если охаживание горшочков с фиалками можно назвать работой, то она работала.

– Очень милые цветочки, – похвалил он.

– Я тоже неплохая, – девочка покосилась на вошедшего.

– Вы само очарование, – спохватился Лева. – А я из милиции. Давайте знакомиться.

Пока он не встречал организованного сопротивления. Так, мелкие очаги неприязни. Поворчав и посетовав на тему «какого замечательного человека мы потеряли», девочка Ирочка покопалась в файлах и выдала Губскому на-гора жиденькую распечатку. За что и получила щедрый приз в виде огромного человеческого спасибо. Охранник Донец имел городскую прописку и конкретный адрес, хотя стоило предположить, что он там не живет в отличие от Толстых, координаты которого оказались также просты и легкочитаемы: первый Бердянский переулок, дом два, квартира девять. Испросив разрешение позвонить и получив милостивое «звоните», он связался с управлением. Козлякин сидел на посту и хрустел защечными мешками. Губский продиктовал адреса. Напарник сделал вид, будто запомнил. Пригрозив в случае неисполнения репрессиями, Лева повесил трубку. Рассыпался в благодарностях и покинул отдел регистрации.

Теперь предстояло опуститься в самое лоно. Он сошел на второй этаж. Люди кучковались, хмуро обсуждая текущие проблемы. Все понятно: со дня на день прилетит новая метла, и куда бы нам всем забиться?.. В обширной приемной царила секретарша. Заметно напуганная, но пока при должности.

– Вам кого? – вопросила она неласково. – Олега Ивановича… нет на месте. Георгий Станиславович занят.

– Мне вас, – обескуражил ее Губский, бесцеремонно вторгаясь в святая святых. – Позволите?

Табличка на двери гласила: «Кравцов О.И., директор». На двери напротив: «Осенев Г.С., заместитель директора». Меж дверей, под пальмой, сидела секретарша. На столе – компьютер, чайник, атласная бумага.

Он вынул корочки. Магического воздействия они не произвели, не та публика. Особа под пальмой раздраженно хмыкнула:

– Я вас слушаю.

Подняла глаза и вдруг вздрогнула. Губский подивился: нет, положительно, она вздрогнула – едва увидела вблизи его лицо. И как-то сразу побелела.

А почему?

Вблизи она сделалась постарше. Лет двадцать семь – двадцать восемь. Волосы темные, глаза синие, лицо приятное, но немного лошадиное (все мы немного лошади). Черный костюм делового покроя, ландорики на ножках. В лице – капелька интеллекта. «Мне мерещится или я ее где-то видел? – подумал Губский. – Что в ней неправильного? Одежда, волосы? Возраст?..»

– Вас зовут?..

– Мария Андреевна. – Девица справилась с собой, голос не дрожал.

– Я хочу с вами побеседовать.

– Беседуйте…

В последующие минуты он не узнал ничего нового. Информация поступала в прежнем объеме (правда, в более эмоциональной подаче): невосполнимая утрата, скорбящие коллеги (льстивые угодники), мудрый руководитель, душа настежь, неустанная забота о нуждах, любимое занятие – организация и проведение добрых дел. Скоро Губский зазевал. Никчемушная болтовня раздражала. После того как Мария Андреевна фигуристо загнула очередной ляп, он не выдержал:

– Вы неплохо образованы, Мария Андреевна. Приходилось грызть гранит?

Секретарша, похоже, смутилась. Осеклась.

– Я окончила иняз педагогического института, уважаемый. Этого достаточно?

«Ах, мы еще и педагоги… Боже, где я ее видел?!» – возопила дырявая память.

– Вполне, – кивнул он. – Опишите вчерашний… мм… позавчерашний день вашего шефа.

Отсутствием оперативной памяти он не страдал, поэтому последующий поток информации воспринял с олимпийским спокойствием. При желании он мог бы восстановить в голове любой клочок беседы. В 9.00 звонили из областной администрации – по поводу кирпичного завода на Гурьевской; в 10.45 – из НПФ, какой-то мелкий баран по фамилии Функционеров… тьфу, наоборот, простите, товарищ капитан… (покраснела, бедная.) Разговоры чисто официальные, без подтекста. Потом было несколько звонков, на которые Олег Иванович отвечал лично, минуя посредничество Марии Андреевны. После обеда провел селекторное совещание с руководителями региональных подразделений; утряс вопрос с транзитом угольных эшелонов из Прокопьевска; закрыл нерентабельный карьер в Северном. Вызвал на ковер директора гофротарного завода и хорошенько ему врезал. После трех принял закодированный звонок (напрямую на свой аппарат), после чего заявил, что с 18.00 будет на даче и все важные звонки следует перегонять туда.

– Он поехал на дачу один, с шофером? – уточнил Губский.

– С шофером, – кивнула секретарша. – С Илюшей Толстых.

– А чужих в машине не было?

– Не было.

– Откуда уверенность?

– Оттуда, – Мария Андреевна показала на широкое окно.

– Понял, – намотал на ус Губский. – Ну, тогда продолжим.

Птичка-говорун вновь раскрыла клювик… В 17.35, сразу по отбытии Олега Ивановича, заявился главный снабженец с Каралыкских лесозаготовок, спел арию гостя и потребовал аудиенции. Мария Андреевна его деликатно отшила, переведя стрелки на завтра, а в 17.55, аккурат к официальному завершению работы, нарисовался Туманов с конфеткой на ладошке и сказал, что хочет шефа по поводу одной экзотической идеи.

– Туманов Павел Игоревич? – насторожился Губский.

– Другого нет, – кивнула дамочка. – Начальник аналитического отдела.

Туманов настаивал. Тогда Мария Андреевна связалась с дачей. Последовало высочайшее добро – то есть Туманову было велено приехать и доложить. Он обрадовался, назвал Машеньку лучезарной, луноликой, «о, прекрасной» и смылся.

– И поехал на дачу?

– А я ему вслед не смотрела, – с выражением «смотрела я, смотрела…» фыркнула секретарша.

«Где же я ее видел?» – продолжал маету Губский. – Ну, ей-богу, как в древней рекламе: «Это было почти вчера…» А может, спровоцировать и сама раскроется?»

Он не услышал, как позади мягко отворилась дверь – с табличкой «Зам».

– Прошу извинить, – пробормотал мужской голос. – Вы из милиции?

– Из нее, – согласился Губский.

– Здравствуйте…

– Салям алейкум, – Лева хотел было изобразить жест «вай», но передумал. Разные религии.

На пороге мялся плохо причесанный мужичонка в дорогом костюме. По лицу – не то расстроенный, не то растерянный. Весьма странно, заместителя мертвеца Губский представлял как-то иначе.

– Мы не могли бы поговорить?

– Почему нет? Хозяин – барин.

– Тогда проходите, прошу вас, – мужичонка подвинулся, освобождая проход.

– Неужто зам? – шепнул Лева.

– Угу, – буркнула секретарша. – Зверь.

– Машенька, ко мне никого не пускайте, хорошо? – попросил человечек. – Если вдруг придет Терещенко, попросите подождать.

– Непременно, Георгий Станиславович, – секретарша вышколенно склонила головку. Тонко подведенные глазки заметно оживились. Видно, предстоящее исчезновение Губского подняло тонус.

Он так и не смог вспомнить, на каких коллизиях пересекались их пути-дороги. Дав себе зарок вернуться к этой теме при первой же возможности, вошел в кабинет.

Мятый и нечесаный «супербизон» протянул вялую руку:

– Осенев Георгий Станиславович. Можно Георгий…

Он же Гоша, он же Гога. Он же Жорик… По неплохо обставленному кабинету витал слабый запах алкоголя. Иной бы его не ощутил, но Лева Губский был тем еще нюхачом.

Что это? Начинаем утро с легких вин, дорогой товарищ?

– Губский Лев Васильевич. Старший оперуполномоченный Железнодорожного РОВД.

– Простите… – растерялся Осенев. – Но у нас пересечение Центрального и Октябрьского районов, мы как-то не совсем…

– Убийство совершено на территории, относящейся к Железнодорожному.

– Простите еще раз, я не подумал… – создавалось впечатление, что хозяин кабинета не знает, куда деть руки. Помимо спиртного амбре, нерешительности и кудлатости он был еще и болезненно худ. Кашкой клевера питается?

– Вы хотели поговорить?

– О, да… – Осенев замялся. – Понимаете, коллектив нашей организации тяжело переживает и скорбит… Олег Иванович Кравцов был великолепный организатор и…

– И прекрасный прихожанин, – перебил Губский. – Это я уже знаю. Вы хотели о чем-то поговорить?

Зам стушевался. Однако обрел силы вспомнить о приличиях. Показал на стул.

– Присаживайтесь, Лев Васильевич…

Ко всем прочим он оказался типичным занудой. И нытиком. Пребывая в неопределенности по поводу своей дальнейшей судьбины, Георгий Станиславович вконец извелся. Не поведает ли ему господин из милиции, что слышно в верхах о перестановках в руководстве «Муромца»? Ведь грядет новый человек… Нет, не поведает. Ах, как жалко… А мы искренне считали, что в правоохранительные органы такая информация обязана поступать в первую очередь… Не обязана? Ах, как жалко… Но в принципе заместитель разговорился. Златоустом он не был, но нагородил целый огород. Мир Осенева развалился, впереди новый шеф, который не оценит по достоинству то, что ценил в нем Кравцов. А Кравцов пытался превратить филиал «Муромца» в самостоятельную контору и немало в этом преуспел. Поэтому диктатору не требовались сподвижники, ему нужны были исполнители и талантливые прогностики. Каковым и являлся Осенев. Он не лез с инициативой, не участвовал в темных махинациях, он исполнял только то, что повелевал шеф. Исполнял ревностно и с радением. Без самостийности. Его уважали. Его ценили. А нынче… Ах, как жалко. На просьбу Губского описать работу филиала последовало целое извержение. По уставу, «Муромец» – это дитя сращения ряда частных фирм с государственным капиталом. Это – слаженная работа мелких заводиков и крупных производственных структур. Это – симбиоз технической и коммерческой мысли. Это, наконец, – быстрая доставка транзитных и местных товаров в любой уголок отечества. Иначе говоря, Кравцов всеми правдами и кривдами проводил политику неоглобализма в пределах отдельно взятой области, и руководство Национал-патриотического фронта смотрело на его проказы сквозь пальцы. В конкретном же плане филиалу подчинялись сельские кооперативы, разнообразные общества, товарищества, хозяйства мелких буржуинов (не любящих неприятности), молокозавод, два мелькомбината, химфармзавод, деревофабрика, комбинат бытового обслуживания, завод радиодеталей… И многое, многое другое. В том числе недобитая сеть коммерческих киосков, подразделения автотранса и ж.-д. транса, ведающие грузовыми перевозками. Кроме того, «Муромец» организовывал и проводил доставку гражданских лиц на сельхозработы, а следовательно, был завязан с органами, поскольку именно органы осуществляют контроль за передвижением людских масс в периоды уборочных мобилизаций.

– А как обстоят дела с обеспечением безопасности? – прервал Губский поток подогретого спиртным словоблудия.

Безопасность – превыше всего. Служба охраны, возглавляемая Котляром, поставляла подготовленный контингент во все без исключения структуры «Муромца» – этаких широкоформатных амбалов (до того крутых, что сами себя боятся). Ими же сопровождались перевозки товаров, осуществлялись «обеспечение коммерческой деятельности» и охрана руководства. Кроме того, существовал аналитический отдел, руководимый Тумановым, в обязанности коего вменялось дублирование некоторых функций службы Котляра, а также прогнозирование рынка и исследование перспектив и целесообразности того или иного направления работы.

Потом разговор опять ненавязчиво перескочил на святой лик покойного. Губский скрипнул зубами – еще два-три дифирамба, и его стошнит.

– Поверьте мне, – заплакал зам. – Я никогда не рвался стать руководителем этой фирмы. Мое место вот здесь, в этом кресле, – он обеими руками показал на кресло. Лева тоже не отказался бы от такого кресла. Мягкое, удобное, а главное, крутится. Пещерник удавился бы от зависти. – Я просто не потяну такой высокий пост, вы меня понимаете? Вы ведь знаете, как говорят: мой стакан не велик, но я пью из своего стакана…

– Полагаете, вас уже обвинили в убийстве? – загоняя злость в угол, бухнул Губский.

Осенев ахнул. Прижал ручонки к груди. И взмолился:

– Да я вас уверяю…

– Всего доброго, – простился Губский.

Мария Андреевна уже была не одна. Обидно. Лощеный тип в твидовом двубортнике сидел нога на ногу и рентгеновским взглядом просвечивал Губского. Час откровений откладывался.

– Мария Андреевна, дорогая, где бы мне найти аналитический отдел? – подчеркнуто-вкрадчиво осведомился Лева.

– Под нами, – подчеркнуто-холодно ответила секретарша.

– Послушай, я так не играю. Ну ездил я на эту дачу, ну и что? – раздражению Туманова не было предела. – Ну давай взвалим на меня всех собак, выразим дружное «распни его!» и упрячем в кутузку…

– Чего ты заводишься? – разозлился Губский. – Какая кутузка? Кто тебя обвиняет? Тебя может обвинить человек со стороны, но не я. Какого хрена тебе его убивать?

– А жизнь спокойная надоела, – слегка приутих Туманов. – Тебе какая разница, зачем я его убил?

– Так я не пойму, ты его убивал или нет? – Губский криво ощерился.

– Нет, ты пойми, – Туманов положил локти на стол и злобно вперился в собеседника, – я не делаю тайны из того, что ездил на дачу. Об этом знала секретарша, а она могла раструбить всему миру. Вся контора могла знать… Да какого дьявола? Я по делам ездил… Какие дела – тебе неинтересно, там все легально. Дела мы решили, в полдесятого я убрался, в десять был в городе. Если тебя заботит алиби… – Туманов сделал выразительную паузу, как бы проверяя друга на вшивость.

– Давай, давай, раскручивайся, – подбодрил Губский.

Глава аналитиков печально покачал рано седеющей головой.

– В картишки нет братишек, так, Лева?.. У бабы я был, отвяжись. Улица Ленина, два, квартира двадцать четыре. Волина Оксана.

– Что, Паша, «интим не предлагать»? Или предлагать? – Губский обрел серьезный вид. – Ладно, замяли. Шуток не понимаешь.

– Не понимаю.

– Кравцова замочили после одиннадцати вечера.

– Вот и прекрасно. Похоже, это был не я.

– Ладно, это был не ты.

– При Кравцове я процветал, Лева. Я был барином, я выполнял конкретные дела, за которые имел кудрявые премии, и знать не знал, что так обернется. Ты не поверишь, Лева, я в натуральном ауте. Кравцов – знаковая фигура, сидеть в его тени и получать при этом приличный прожиточный минимум – предел мечтаний. В наши-то времена!.. Ты понимаешь, что при новом директоре я буду первым кандидатом на вылет?

– Кто из стоящих ниже мог стать преемником?

– Из местных – никто, – решительно отмел Туманов. – Осенев – тряпка, Котляр – мелок, правая рука Кравцова Бушуев, царек в отделе реализации, – стар, исполнительный директор Барчуков – из тех, кому вольготно в тени, где можно обставлять разные делишки…

– Слушай, – удивился Губский, – а у тебя кабинет не прослушивается?

– Нет, – выплюнул Туманов. – На чем я остановился?

– На разных делишках.

– А-а, – Туманов махнул рукой. – Все это пустая говорильня, Лева. Директора назначает Москва. Москва его и отсылает, когда неугоден. Но не убивает втихаря, запомни. А Кравцова не за что было отсылать: фирма работала.

– Кто мог его убить?

Туманов пожал плечами.

– Копай, Лева. Ты же у нас копала. Либо криминальная разборка, либо бытовое преступление. Я так думаю. Только не зли меня больше про дачу.

По словам Туманова, в момент его приезда к Кравцову на территории «фазенды» находились трое: охранник в будке, шофер (ковырялся в моторе «Чероки» цвета маренго) и лично виновник несчастья. Кравцов казался обеспокоенным, но не более. В курс тумановской проблемы вошел с ходу, похвалил за инициативу и принял достаточно взвешенное решение. В целом положительное. Распрощался почти по-дружески. Нет, посторонних он не видел, незнакомых автомобилей, кругами курсирующих вокруг дачи, – тоже не видел. И вообще давно пора от него отлипнуть…

После обеда вновь заморосил дождик. На небе – ни трещинки, ни просвета. Тоска зеленая… По взмокшему парку, заваленному рябиновыми листьями, гулял ветер. Какая-то нищенка, сгорбатившись, брела по середине аллеи, постукивая клюкой – клюк, клюк… Вылитая ведьма, охмурившая Белоснежку… Ее обгоняли люди с зонтами, какой-то кожаный бугай, не вписавшись в движение, грубо шикнул, как на поганую шавку, старуха отшатнулась, побрела по мокрой земле, увязая в грязи…

Хлопнула дверь.

– Наше вам с кисточкой.

Губский отвернулся от окна. Вошел мокрый и злой, как абрек, Пещерник. Без китайских церемоний сбросил макинтош на козлякинский стол, плюхнулся за свой.

– Исполать тебе, добрый молодец, – буркнул Губский.

Пещерник высыпал из пачки на столешницу папиросную труху, сгреб ее в кучку, стал сворачивать «козью ногу».

– Ты про «Муромец» слышал? – спросил Губский.

– Не наша территория, – рыкнул Пещерник.

Нельзя сказать, что он всегда был такой злыдень. Иногда на Пещерника находили просветления, и в эти редкостные минуты он был не то чтобы гуманистом, но в какой-то мере облагороженный человеческим началом. В ментуру он пришел полтора года назад – по протекции Губского, вернее, его Светки, попросившей порадеть за мужа школьной подружки.

– Кого опять убили? – вздохнул Лева.

– Троих на Писарева. Папа, мама, я… В самом захолустье, представляешь? Там, где частный сектор и эти… как их… склады «Сибгелиоса». – Пещерник яростно чиркнул спичкой.

– Ограбление?

– Если бы, – скрипнул опер. – Просто убийство ради убийства. Под утро выбили замок на входной двери, ворвались в дом. Отец семейства, видно, пытался возразить, так его изрубили в клочья. А жену с дочерью банально придушили. Чиканутый какой-то…

– Без мотива?

– Абсолютно. Сварщик на «Электроагрегате» – какой мотив? Дружная семья, с соседями не собачились, денег не водится, адюльтером не пахнет.

Безмотивные дела, как правило, не раскрывались. Если следов и выживших очевидцев не находилось, их с легким сердцем сдавали в архив. Над бытовухой долго не корпели – упор делался на «преступления, направленные против государства».

– Завидую, – пробормотал Лева.

Опер вскинул колючие глаза.

– Чего?..

Затрещал телефон. Пещерник яростно схватил трубку.

– Да!.. Тебя, – протянул Губскому. – Поросенок твой лепший.

– Говори. – Напарника он не видел с раннего утра, а последний раз выходил с ним на связь еще в конторе «Муромца».

– Я промок по самые помидоры, – жалобно возвестил Козлякин.

– У тебя есть помидоры? – сумничал Губский. – А твоя жена намедни утверждала нам обратное.

Пещерник злобно гоготнул. Козлякин принялся обиженно пыхтеть в трубку:

– Я вообще не буду с тобой разговаривать, Лева…

– Попробуй только, – сказал Губский. – Уволю.

Выходило следующее. По месту прописки охранника Донца никого не оказалось. По крайней мере, не открыли. ЖЭУ сделало страшные глаза и ушло от ответа, пробурчав какую-то галиматью о таинственном перечне квартир, приписанных к ряду ведомств. Настаивать Козлякин не стал – не в его это правилах. Посчитав данную часть миссии выполненной, пошел дальше. В квартире шофера Толстых в Бердянском переулке у Елисеевского базара (в народе Елисеевские поля) за незапертой дверью он обнаружил девицу, облопавшуюся транков и возлежащую совершенно голышом, как раскрытая книга, – читай, Федя, не хочу. Согласно промокшим помидорам, Козлякин не оскорбил ее ни словом, ни делом, а вылил на нежную грудь немного воды и участливо поинтересовался, откуда она, прекрасное дитя. На что девица не совсем грамотно изобразила пионерский салют, заявила, что она Елизабет, племяшка дядьки Толстых, а прибыла в страну советов из Баденхерстена-на-Шпрее, в пломбированном вагоне. После чего Козлякин, собственно, и побрел дальше. И на улице вождя всех гегемонов, дом два, квартира двадцать четыре, действительно застал нигде не работающую особу по имени Оксана Волина, которая и подтвердила, что в ночь с девятого на десятое сентября в ее постели коротал время некий Туманов П.И., пришедший к ней не позднее десяти вечера. Особых подозрений на этот счет у Козлякина не возникло – особа была обаятельна, и хотя робела, но стояла за своего сопостельника горой.

Карточный домик откровенно заваливался. Доложившись о результатах Скворечнику, Губский позвонил домой. Светка с Дениской уже вернулись из школы, поели и сели за уроки. Вернее, Светка его усаживала, выкручивая руки, а Дениска митинговал, глубоко возмущенный безобразным единением педагогов и родителей. Твердо пообещав при ближайшей же оказии высечь его широким мужским ремнем, Губский прервал разговор.

Что-то тоска на него накатила. Подлая стерва…

Он окунался в нее, как в чан с кипятком. Жар кипел повсеместно – от кончиков пальцев на ногах до глупой головы. Губский барахтался, как младенец в купели, то выныривал, чтобы хватануть воздуха, то опять утопал, обжигаемый со всех сторон огнем женского тела. Изнанка горела. Если бы кому-то в этот момент пришло в голову сотворить над ним биопсию – иссечь кусочек его пылающей ткани и поместить на стекло, – то под микроскопом ярко очертились бы горящие огнем четыре рваные буквы: АНУШ…

В моменты близости с этой одалиской он ощущал себя сущим дауном. Ему казалось, что все люди пожизненно братья и сестры, что свинья сделана из бекона, а он, Лева Губский, сукин сын, – счастливейший из всех идиотов…

– Кофе хочешь? – прошептала Ануш, оборачиваясь кольцом вокруг его ног.

– Это не кофе… – хрипнул он. – Это пороховая смесь какая-то… Впрочем, давай, неси. Рабочий день еще в разгаре…

Она преданно смотрела ему в глаза и поила его из ложечки прямо в постели. Это было что-то новенькое – кофе из ложечки… Он охотно чмокал и нахваливал. А потом лежал рядом с ней, повизгивая от удовольствия и от того, что не надо ничего делать. По крайней мере, в ближайшем будущем.

Но время летело, как товарняк. Источая мысленную брань, он стал одеваться. И только теперь обнаружил в личике Ануш признаки тревоги. Она ее прятала, и пока он был при ней – во многом преуспела. Но время настало, тревога откровенно выходила наружу. На одухотворенные черты улеглась тень.

Он приостановил процесс облачения. Вернулся в кровать.

– Так, давай без недомолвок, дорогая. Что случилось?

Ануш кусала чуть припухшие губы.

– Тебя не было… Это еще вчера началось. Какие-то типы стучали в дверь…

– Ну и что? Надеюсь, ты не открыла?

– Я струсила… – Она закрыла глаза, а сверху положила ладонь, как бы защищаясь от вчерашних событий, которые вот-вот вторгнутся в нее и станут новой явью. – Они стучали как ненормальные. Пинали ногами… Кричали, чтобы я, армянка драная, убиралась из этого города, а не то они… – Ануш поежилась. – Нет, не могу я. Это слишком матерно, Лева. Они были пьяны безобразно… И самое приличное, что они говорили, – это про то, как отвинтят мне голову…

– Тэ-экс, – протянул Губский. Внешне сохранил спокойствие, но струхнул он не на шутку. Пока не за себя. Аж сердце забилось… – И сегодня приходили?

– И сегодня… Я как раз с работы вернулась. Хорошо, на лестнице их не встретила…

– Кто такие?

– Мне кажется, сосед напротив… Я на цыпочках подкралась к двери, посмотрела в глазок. Это страшно, Лева… Молодые парни, трое, все в кожане… гремели пивом, плевались… У одного шрам под глазом, у другого руки в наколках… Потом открыли дверь в тридцать шестую квартиру и ушли. Допивать, наверное… Я боюсь теперь выходить, Левушка…

– Кто там живет?

– Н-не знаю… Нет, я его видела. Такой толстый, голова бритая. Он с женой живет… или с подругой. Иногда вместе выходят, она еще такая маленькая, плоская… Раньше в этой квартире хороший музыкант жил, по фамилии Терц… Он в консерватории преподавал, по классу виолончели. Добрый дядечка… А когда началось – пропал. И жена его пропала, и пудель Шустрик пропал… Квартира, наверное, год пустовала, а потом этот вселился…

Обычная история. Страна огромная убивала двух зайцев. Смягчала жилищную проблему и решала национальный вопрос. В отдельных peгионах уже можно было рапортовать. Оставались, правда, кой-какие мелочи. Например, дураки и дороги. Но здесь было посложнее. Почему-то после изъятия из страны евреев эти незадачи не стали разрешаться сами по себе.

– Сживу гадину… – процедил Лева и моментально, как показательный солдат, оделся.

Ануш подскочила:

– Ты куда?

– А ну лежи, – приказал он. – И ни звука…

Ситуация смахивала на классический цугцванг. С одной стороны, он не мог игнорировать ситуацию, которая неизбежно завершится избиением либо изнасилованием (а если бритый – свежеиспеченный наци под эгидой НПФ, ему и убийство спишется). А с другой стороны, он понимал – в его положении лезть в бутылку?.. Но его бы уже не остановила ни одна сила… кроме равной и обратной по знаку его чувству. А такой силы в городе не было. В том и несчастье…

Он должен был треснуть, но держать фасон.

Бритый открыл самолично. Мерзкий тип. Глаза болотные, рот жабий, на голом пузе – помочи. В руке бутылка пива «Пересвет», которая стоит недешево. Убил бы гадину липкую.

– Тебе кого надо, мужик? – отвязно прогундосил бритый. – Ошибся квартиркой?

Из-за его спины, из полутемных глубин квартиры, несся женский хохот под мелодии и ритмы зарубежной эстрады.

– Милиция, – лаконично бросил Губский, махнув с расстояния корочками.

– А ну покажь… – бритый внезапно сделал выпад и чуть не вырвал из руки документ. Водянистые глаза скользнули по фотогеничной Левиной физиономии. Такие казусы не просчитывались. Губский захлопнул удостоверение.

– Видишь вон ту дверь? – он сделал такой выразительный жест, словно позади него был не видавший виды дерматин, а по меньшей мере Москва. – Понимаешь, о чем я?

– Ты че, козел? – прошипел недоносок, рефлекторно рассыпая пальцы веером.

– Я о том, ублюдок, что запомни, – Лева почувствовал, как твердеет голос. – Если оттуда поступит еще одна жалоба, ты сядешь. И шакалы твои сядут. Вникаешь? И мне плевать, в какой организации ты состоишь. Глубоко и искренне. Но прежде чем ты сядешь, брюхо поганое, заруби на носу – тебя будут иметь все «гоблины» ближайшего отделения милиции, вместе взятые, а я тебя уверяю, они умеют это делать. На таких, как ты, они злые. Представляешь, что будет с тобой через день после задержания? Свиная вырезка, вот что – много мяса и никаких костей… Вник? Так что не огорчай меня.

Бритый набычился.

– Ты че, козел? – повторил он с таким непрошибаемым видом, словно Лева распинался тут не по-русски, а как-то жестами.

– Ладно, будем пальцы гнуть… – с сожалением молвил Губский. – Договорился.

Зачем он затеял говорильню? Сколько раз жизнь доказывала – дерьмо надо смывать, а не перевоспитывать…

– Эй, Колян, Димон, а ну живо все сюда! – внезапно каркнул бритый. – Тута один земеля че-то выступает!..

«Вот и капут тебе, Лева, – с огорчением подумал он. – Теперь работай. Выдерни шнур, выдави стекло…»

Он оттянул до упора подтяжки на визави и резко отпустил. Началась коррида. Резина смачно вонзилась в волосатое пузо. Фактор неожиданности сработал. Брюхатый испортил воздух, выпучил глаза. Лева ударил в живот – молниеносно. Враг охнул, попятился. Вдребезги разбилась бутылка. Он пошел вперед и стал добивать врага на его территории. Второй удар, наложенный на боль от первого, принес отрадный результат: ублюдок, скорежив физиономию, захрипел. Уж больно заманчиво открылась небритая челюсть, Лева не смог отказать своему кулаку (он так чесался): влепил от души – как давеча влепил строгача бандюгану двумя этажами ниже… Оппонент был уже не боец: мешковато, коровой на льду, завалился на вешалку, загремел какими-то баками, лыжами… Первый спарринг Лева выиграл.

Еще двое ворвались в прихожую. Один – с пупырем на носу – получил в пупырь, убрался за косяк, а второй замер, вытаращив глаза, когда табельный ствол уперся ему в лоб.

– Стоп, макака, – сказал Лева. – Поговорили. А теперь повторяю для самых недоразвитых. Если хоть одна тварь обидит женщину, проживающую в тридцать пятой квартире, произойдут страшные вещи. Не забывайте, парни, – все дороги ведут в морг, а не обратно. Все поняли? Не слышу.

– Поняли, – вразнобой проворчали двое. Третий лежал под обувной полкой, постанывал и не особенно пытался подняться.

Пришло самое время, назвавшись груздем, убежать. Он так и сделал, испытав, впрочем, целый сонм сомнений. Прочитал ли бритый его фамилию на корках?

Он, конечно, пожелал Ануш не вешать уши и себе того же, и даже сделал попытку убедить обоих в курьезности произошедшего, но настроение испортилось. Запланированная на конец дня работа валилась из рук, мысли щетинились. Перебесившийся Пещерник пытался его разговорить, но Губский сидел пень пнем и, чтобы не казаться верным идиотом, перелистывал бумажки на столе. Зазвонил телефон.

– Слушаю, Губский, – он поднял трубку.

– Я люблю тебя, Губский… – прошептала Ануш. Поразительно: слышимость была великолепной. Помехи и фон изношенной линии куда-то пропали – шепот Ануш звучал отчетливо, как если бы она находилась где-то рядом, за дверью. Губский сжал трубку.

– Мм… Я вас п-понимаю, Иван Иваныч… Ваша позиция в целом мне близка, и с некоторыми оговорками я ее поддерживаю. Нет, нет, никаких разночтений… Думаю, если вы на завтра отложите свои дела в комитете по транспорту, мы могли бы обсудить конкретные детали… Вы не против?

– Мы не против, – прошептала Ануш.

– Ты ври, да не завирайся, – фыркнул Пещерник. – Тоже мне, великий комбинатор.

Лева блаженно улыбнулся:

– Да я почти святой, Пещерник.

– А святой, так Маньку брось, – врезал опер.

– От тебя веет женским духом, – жалобно сказала тем же вечером в постели жена. Лева напрягся. Быть того не может, он тщательно помылся. А после щепетильно изучил свою физиономию в зеркале – не было в ней никакой мечтательности.

– Это каким? – подчеркнуто бодро не понял он. Обнял ее до судорог и затаил дыхание. Тикала сова с часами на стене. За шторкой мирно посапывал Дениска. Сквозь частокол проблем и забот Губский ощутил приближение нового приступа меланхолии.

– Не притворяйся, – вздохнула Светка и повела плечами, выбираясь из его клешней. Он не пустил.

– А-а, – догадался он. – Вон ты о чем. Сегодня на малину ездили. Знаешь, такая малина, куда дамы приглашают кавалеров. Трех проституток взяли с поличным… От них такая парфюмерия исходила – топор вешай. Мы чуть не задохнулись, пока допросили. Ты сама посуди, мамочка: импортных духов нет, а наши – это такая фекалия…

– Это не парфюмерия, – прошептала жена. – От тебя не пахнет никакой парфюмерией… Это исходит изнутри… Если бы ты был женщиной, ты бы меня понял… Лева, зачем ты это делаешь?

Она вырвалась из его объятий и отвернулась. Зашмыгала носом. Губский похолодел. В присутствии жены он всегда волевым усилием избавлялся от притяжения Ануш. Кривось-накось, но первые азы, как вести себя в деликатных ситуациях, он усвоил. Была единственная издержка: в домашней постели его гормональная система очень неуклюже вырабатывала так нужный в интимных играх тестостерон. Поэтому зачастую он мудро предпочитал прикинуться усталым, чем надеяться на авось да как-нибудь. А в остальном наивно верил, что контролирует ситуацию.

– Послушай, ты, Светлана Премудрая, – завозмущался он. – Я обижусь. Что за дикие выходки? Муж молотит от рассвета до рассвета, ему пообедать некогда, а жена говорит о каком-то женском духе! Тебе не стыдно?

Дальнейшие слова не пошли. Праведный гнев стал ежом в горле. Губский закашлялся – с пугающим надрывом, как завзятый туберкулезник.

Светка плакала. Дениска вдруг подозрительно перестал сопеть. И только часы в дурацкой сове продолжали тикать и тикать – будто каплями воды по голове…

Наутро пытка совой не сменилась малиновым звоном. Дурные предчувствия продолжали выплывать из пещер подсознания. Странно, он всегда плевал на дурные предчувствия. Он выскочил из дома, когда Светка с Дениской еще спали. К управлению подбежал за полчаса. Но не успел оттянуть тугую дверь, как его окликнули:

– Лев Васильевич?

Он осторожно, словно остерегаясь летящей кувалды, обернулся.

– Мы знакомы?

Подтянутый человек в светлом плаще отделился от серого «Паджеро», припаркованного у знака «остановка запрещена», и медленно приблизился. На тонких губах плясала улыбочка, похожая на насмешку.

– Мы виделись, Лев Васильевич. Но это было короткометражное кино. Я – лощеный тип, который так некстати сидел в приемной, когда вы выходили от Осенева.

– Вы работаете в «Муромце»?

– Я работаю в ФСБ.

Тип вынул удостоверение и поднес к Левиным глазам. Майор Истомин, Дмитрий Алексеевич.

С чем вас и поздравляем, майор. А вот нам таковыми не стать.

– Я вас внимательно…

– Отойдем? На пару минут, не волнуйтесь.

Он не волновался. Почти.

Прохладное утро не располагало к беседам под открытым небом. Но не каждый день твоей мелкой персоной интересуются майоры госбезопасности. Так что терпим.

– Отойдем, – согласился Лева.

Ветер гнал по аллее рыжую листву. Жидкая грязь, залепившая асфальт, чавкала под ногами.

– Я мог бы вызвать вас на Коммунистическую, но посчитал, что для начала лучше встретиться на вашей территории. Больше проку, знаете ли. А вы рановато приходите на работу, Лев Васильевич. Похвально. Появись я минутой позже, вы бы уже проскочили.

Пока не было повода отвечать хамством. Губский молчал.

– Федеральная служба проводит параллельное расследование обстоятельств гибели Кравцова, – поделился Истомин. – Не буду скрывать, Лев Васильевич, в этом заинтересованы не только правоохранительные органы, но и руководство Национал-патриотического фронта.

Не разжимая рта, Губский выматерился. Вот же Дроботун. Накаркал, намекая на параллельное расследование.

– Дело, Лев Васильевич, особой важности, вы понимаете? Слишком значимой в нашем регионе была фигура директора Кравцова. На фирму «Муромец» замыкается множество производственных и коммерческих структур. Потоки транспорта, заготовительные хозяйства, сельхозкооперации – все объединено и сводится под одну крышу – в ведение ныне покойного Олега Ивановича. Не сомневаюсь, вы уже в курсе.

Губский помалкивал.

– Расследование должно быть четко скоординировано и не выходить за рамки. Отсюда пожелание, – Истомин вынул из кармана листок плотной бумаги. – Вот мой телефон. К сожалению, визитки нашему брату не положены, ну да бог с ними, – майор криво улыбнулся. – Вы должны докладывать о всех без исключения предполагаемых шагах и их результатах. А также о поступающей информации, каковым бы ни являлся ее источник. Только так мы сможем общими усилиями разобраться в этом неприятном деле. Вы не возражаете?

– Мне есть кому докладывать, – буркнул Губский, поднимая воротник и пряча подбородок под шарф. Не май месяц.

Истомин, казалось, не испытывает холода.

– Ваше руководство будет поставлено в известность.

– А если я откажусь? Согласитесь… как вас?.. Дмитрий Алексеевич?.. Что я не обязан этого делать, пока не поступит прямое указание. Правильно? Ведь я тоже читаю инструкции.

– Правильно, – поддержал Истомин. – Но стоит ли начинать нашу совместную деятельность со взаимных выпадов? Поверьте, мы тоже не обязаны оглашать всю наивную трогательность ваших телефонных переговоров с Иван Иванычем и Иваном Никифоровичем. А ведь для пользы дела никаких моральных преград, уж поверьте на слово…

Недурственный ход. Губский встал. Где-то в районе груди холод, идущий изнутри, соприкоснулся с холодом, идущим снаружи. Образовалась корка льда, медленно ползущая к горлу.

– Это запрещено законодательством?

Кажется, голос его не дрожал. Но и не лучился задором – это понятно.

– Нет, что вы. Конечно, нет, – Истомин с пониманием улыбнулся. – Так, какая-то мелочь о использовании служебного телефона в неслужебных целях. Да еще машины… Да еще времени… В общем, ерунда. Но все равно неприятно, согласитесь?

У работников государственной безопасности во все эпохи существовала масса всевозможных недостатков. Но что ни говори, а эти недостатки не мешали им быть неплохими психологами.

– По рукам? – Истомин не стирал с лица улыбку.

Лева кивнул. Какие проблемы? Обещать – еще не жениться.

Он остался стоять посреди пустынного, примыкающего к управлению скверика, а майор Истомин, учтиво молвив «до свидания», уносился прочь, напоминая полами развевающегося плаща долговязую летучую мышь…

В тот момент, когда, надвигая капюшон, он посылал весь мир подальше, и обострилось восприятие окружающего мира. В том числе память. Уж не от злости ли? Он все вспомнил. Он заново увидел эту картину: Истомин с секретаршей Кравцова под дурацкой пальмой. Взгляд просительный и вместе с тем исподтишка нахальный. А сделать-то надо самый минимум: исключить кудряшки, обрамляющие личико, перекрасить их в цвет жигулевского пива, заколоть шпильками на макушке, а взамен делового костюма, своими скучными линиями притупляющего воображение, натянуть колготки-сеточку. И ничего более. И тогда он опять на нее клюнет.

А вдруг ошибка? Как-никак лет одиннадцать минуло…

День шел на редкость бестолково. Сначала «практикант» Заруцкий на летучке излагал нотации о недобитых гадах, потом Скворечник требовал повысить бдительность и не забывать, что главный наш враг сидит в нас самих, а не где-то в криминальной подворотне. Хотя и в подворотне, конечно, сидит, – опомнился он после пристального взгляда Заруцкого. А стало быть, надо работать в комплексе. Чего это такое, никто не понял, а он не объяснил. После проповеди срочно бросили народ на разборку в «Пьяном» квартале, на Зыряновской. Ничего серьезного, обошлось без трупов. Потом получали пайковые. К обеду появилась возможность заняться прямыми обязанностями. Он позвонил в отдел регистрации «Муромца».

– Ирочка, – сказал он. – Бросьте свои фиалки, вилка не для этого. Мне нужен домашний адрес секретарши Кравцова.

– Марии Андреевны Проценко? – уточнила Ирочка.

– Вот-вот, – обрадовался он. – Именно так. Проценко. И никак иначе.

Порывшись не то в голове, не то в базе данных, Ирочка продиктовала адрес. Который совсем не изменился.

– Вы чудо, – просиял Губский. – А можно вас попросить никому, а особенно самой Марии Андреевне, не рассказывать о том, что я ею интересовался?

– Можно, – подумав, согласилась Ирочка. – Попросите.

Губский засмеялся:

– Я прошу вас никому не рассказывать… ну и так далее.

– Хорошо, – кротко согласилась девушка.

– И последнее, Ирочка. Как у Марии Андреевны обстоят дела с матримониальными… мм… делами, не знаете?

– Что? – сказала Ирочка.

Ох уж это среднее образование…

– Я говорю, она замужем?

Голос работницы похолодел.

– Нет.

– А вы?

– А какое вам дело? – Голос на градус потеплел…

Завершала свои праведные труды Мария Андреевна в 18.00. Он дал ей фору – два часа. На дорогу, на отдых, на бабские штучки. Потом приехал и позвонил в дверь. Стоял напротив глазка суровый, как само воздаяние. За дверью тяжело вздохнули.

– А ты как думала? – хмыкнул он.

Дверь отворилась, и он с видом праведного графа де ля Фер, развенчивающего миледи, стал надвигаться на хрупкое создание в махровом халатике и с большими глазами.

– Мария Андреевна Проценко… Она же Машка-вертолетчица… Она же Мария Мирабелла, Мэри Сухая Глотка, Мурлыка и Муся Первомайская… Она же Ильза Штрем, Агата Ворзинская и Анна де Бейль (до кучи)… Скажи, Маша, ты и эту ночь провела, не смыкая ног? С твоими-то титулами…

Большеглазая бестия была напугана, но держалась. Даже показала Леве кусочек белоснежного бедра, спрятанного в запахе халата. Даже огрызнулась:

– Ох, умучил ты меня, Губский. Вспомнил-таки.

– Таки да, – подхватил Лева. – Мы в засаде годами ждали, принцесса. Извини меня, Маш. Сколько лет, говоришь, прошло? Одиннадцать? Двенадцать?

Она подошла к нему вплотную и внимательно посмотрела в глаза. Он удивился, потому что не смог обнаружить в Марии разительных перемен. Кроме мелких бытовых трещинок по краям глаз.

– Губский… – прошептала она, – а помнишь, как однажды, во время допроса, ты закрыл дверь, а потом мы с тобой… ну как жирафики, честное слово… Анекдот, да, Губский? А ведь мне тогда было меньше, чем тебе бы за меня дали.

– А это меня лукавый попутал, – охотно объяснил Лева. – У меня тогда с женой были колючки, а тебе лишний перепихон – что слону дробина. Или жирафику, гы-гы… Правда, Маша? Помнишь свою излюбленную коронку: любовь с тремя? Как ни крути, Маш, а это «вертолет». Круто.

– Со старыми пердунами, – фыркнула Мария. – Это так отвратительно, Губский, – пердуны в моей жизни… Слушай, а скажи честно, ты же пришел не топить меня? Зачем тебе это надо? Губский, я уже не та. О моем прошлом никто не знает, я овечка, честное слово. Хочешь, поблею. Не топи меня, Губский, а?

Лева улыбнулся – как старый, испытанный приятель.

– Да разве мы нелюди? – сардонически оглядел ее с мокрой головы до изящных щиколоток. – Живи, Мария. Размножайся. Но поработать тебе придется. Головой. А пока давай – сообрази чего-нибудь на столик. Пожуем. Живот урчит – спасу нет.

– Конечно, Лева, – Мария Андреевна запахнула халатик и засуетилась. – Ты как насчет винца с икоркой? С красенькой…

Губский махнул рукой, падая на кушетку:

– Неси… Надоели мне эти рыбьи яйца, да ладно, что с тебя взять?..

У бывшей валютной проститутки Проценко осталась неплохая квартира. Маленькая, но уютная. Хозяйка, обретшая новый имидж (на что, кстати, потребовалось немало фантазии), трепетала перед Левой, метаясь из кухни в комнату. Былую жилку она сохранила: на журнальном столике перед Левиным взором возникали продукты, о существовании которых он уже не помнил: икорка, балычок, мясцо подкопченное, шпандауэр с вишней (не путать с Шопенгауэром), початая бутылка «Кубанского». Попутно он впитывал информацию. Да, Маша обрубила порочные связи, отныне она благочестивая Марта, подумывающая о вступлении в марьяж, но как огня боящаяся брака по просчету. В фирме ее уважают. Кравцов ценил как незаменимую работницу (ну, конечно, он просто не знал, что такое «вертолет»), Осенев без нее и шага не делает, и попади она, Маша, в какой переплет, офис просто развалится… Но она боится за свою работу. Новому директору (а его шаги уже слышны) ее достоинства могут быть глубоко по барабану, и вполне вероятно, что свою работу он начнет с кардинальной чистки руководящих кадров. В том числе секретарских. Тогда полетят все. Мария Андреевна, Осенев, Туманов, Котляр, Бушуев… Убил кто-то из них? Бред, Лева, бред. Именно посему они и не могут убить. Потому что кушать хотят. В концерне не практикуется преемственность – директор назначается Москвой, зам никогда не станет первым. Новая кадровая политика, итить ее…

Выпили по маленькой. Закусили балычком. Маша невзначай изобразила коленку и подсела поближе к Губскому.

– Ништяк, – заключил Лева, слизывая с вилки вкуснятину. – А теперь колись, путана.

– Лева, ты почаще заходи, – Маша нарисовала вторую коленку и скакнула еще ближе. – Будем икорку кушать, балду гонять…

Губский не всерьез нахмурился:

– Ты мне, подруга, зубы не заговаривай. Я сказал колись – значит, колись, – и снисходительно смягчился. – Сперва, Маша, дело, а уж потом гуляй смело. Ну, начинай. Или еще по маленькой?

Как и ожидалось, в плане подкованности по кравцовским кадрам Мария оказалась сущей находкой для шпиона. В обмен на обещание хранить страшную тайну она сдала с потрохами все ближайшее окружение Кравцова. Соорудила каждому, так оказать, резюме о его реноме. Из маленьких пикантностей: исполнительный директор Барчуков страдает активной клептоманией – он ворует, но весьма талантливо, не оставляя следов. Правая рука Бушуев – стар, да удал – любит молоденьких мальчиков, в частности, крутит такой трогательный, обжигающий романчик с одним милым пареньком из отдела снабжения, обожающим белые манишки и плюшевых зайчиков. Осенев ничем не страдает, кроме трусости, но считается специалистом экстра-класса – ибо обладает ненормальным нюхом на конъюнктуру. Туманов – темная лошадка, но воз тянет; Котляр – бука, но тоже не бездельник; уборщица на даче Кравцова – осведомительница органов; охранник Донец, помимо испепеляющей страсти к бабам, ничем не знаменит (но зато какова страсть!); шофер Толстых сколько-то лет назад возил Винта, но парень неплохой…

– Стоп, – очнулся Губский. – Это не тот Винтяра, что держал Тулинский рынок? Где-то в середине девяностых, так?

– Наверное, – Мария пожала медленно оголяющимися плечами. – Крупный был авторитет. Уважали его.

– Уважали – не утопили бы как собаку, в поганой яме… Hу-кся, Мария, вопросец на засыпку – кто был у Винта в бригадирах?

– Ой, Лева, я не знаю…

– Да брось ты, Маруська, не жеманься. Ну давай по порядку: Слон…

Маша вздохнула. Вестимо, не женское это дело – копаться в авторитетах.

– Ну, Крапчатый… Ну, Крокодил…

– Все?

– Все…

– Правильно, дорогуша. Крапчатого подстрелили в девяносто восьмом, Слон сам утоп – закусывать надо. Крокодил – в миру Крокотов Сергей Сергеевич – здравствует и держит Юго-Западный и Станиславский жилмассивы. Пока держит. Должности бригадиров упразднил.

– Сам, что ль, везде бегает? – засопела Мария.

– Назвал по-другому.

– Ну…

– А при чем здесь Толстых?

– А я откуда знаю?

– Маша!..

– Ой, ладно, Губский, не ори, – Мария поморщилась. – Кравцов под Рождество отмазывал шофера. Тот влетел в какую-то историю с хреновым эпилогом, получил повестку… По-моему, в разговоре пару раз всплывало слово «Крокодил»…

– Дальше, Маша, дальше.

– Все, Губский. Шабаш, – Мария Андреевна глубоко вздохнула, словно раз и навсегда сбрасывая с души тяжелый камень. – Больше ничего не знаю. Буддой клянусь.

При этом халатик окончательно упал с плеч, оголив непорочную в своей белизне красоту. Губский задумчиво уставился на сотканное из перламутра монисто, обвивающее шею. «А ведь были когда-то и мы рысаками…» – с неожиданной грустью подумал он.

– Ты кушай, Лева, кушай, – проворковала Мария Андреевна. – Рюмочку плеснуть?

– Слушай, Маша, а почему ты не спрашиваешь, тороплюсь ли я? – внезапно с хрипотцой выдавил Губский.

Маша привстала, вынула из-под попки халатик, отложила в сторонку. Сделала сладкие потягушеньки… Лева зажмурился.

– Лев Васильевич, вы не торопитесь?

– Тороплюсь, сестричка, – он облизал пересохшие губы. – Просто ужас как тороплюсь. Давай в другой раз, хорошо?..

В Машином толковании это звучало бы как «гонять балду». В толковании Левы это звучало бы как сущая глупость.

– Мы вынуждены передать информацию в ФСБ, – пробухтел Дроботун, явно не пребывая в восторге от своих слов. – Нам с ними ссориться нельзя.

Губский с легким презрением молчал.

– Можешь не раскрывать источник. Ты не обязан это делать. Мне ведь ты его не раскрываешь. Хотя я его и так знаю – старого пройдоху не обманешь. Мы не дураки.

– И они узнают, – огрызнулся Губский. – Тоже не дураки.

– А это бабушка надвое сказала. Умеючи преподашь – не догадаются. Все, иди. Некогда мне.

Информации, по существу, было негусто. Ниточки терялись, следы путались. Уяснили одно: в ночь убийства на территорию дачи въезжал крупный автомобиль – земля запечатлела внушительный протектор. Шины свеженькие. И на том все. Шофер с охранником испарились, джип канул в параллельные миры. Делать было нечего – Лева взялся за внештатных стукачей. Проститутки у Центрального «хотэла» ничего не знали. Про фирму «Муромец» они, конечно, слышали, но в профессиональном плане до общих дел как-то не додумались. Может, и обслуживали кого из руководящих товарищей (разве всех упорядочишь?), но так ведь «они нам не докладываются. Это мы вам докладываемся, Лев Васильевич (когда рты не заняты), а нам – ну никто не жаждет…» (дружный смех). Полулегал азербайджанец Джафар, по существу ничего не поведав, проплакался в жилетку. «Лэв Васылич, дарагой, савсэм все плохо, да? Выручка падает. Жмут атавсюду… Китаезы, ваши, кузбасцы… А Джафаров нэ дэсять, Джафар одын – тому отдай, этому отдай… Мазарбэк уехал – какой бизнес, скажи? Тенгиз в больнице лежит, да? Череп Тенгизу пробили, груд сломали, совсэм нэ живой Тенгиз… Одын Джафар остался… Хожу и нэ знаю, проснусь ли завтра, нэ проснусь… Уеду я, Лэв Васылич, бла буду, уеду…» Лично на рынке Джафар не появлялся уж, поди, года полтора. Арбузами торговали русские девчата, а выручку приносили Джафару на дом, причем подогретые антикавказским настроем в обществе, стали дружно мухлевать. На все про все Джафара действительно не хватало – на провоз в губернию, на аренду хранилищ, на девочек, на рэкет, на милицию. Губский брал с него информацию, держал в узде особо рьяных, и только благодаря этому Джафар еще держался на плаву, судорожно сводя концы с концами. «Нэт, дарагой, ничем нэ помогу, – развел он руками. – Рад бы, да нэчем… «Муромэц», говоришь?.. Кравцов, да?.. Нэ-э, дарагой, впэрвые слышу. Ты Джафара знаешь – кабы знал, дарагой, пэрвому бы сказал… Ты сходы к Саид на Октябрьский рынок, дэвочки памогут, скажешь – от Джафар, он мэня уважает…» Вряд ли имярек мог помочь. Задушенный анонимными патриотами, торговец Саид два дня провалялся в сточной канаве за Инструментальным заводом, и теперь тамошние пинкертоны усиленно чесали затылки и подбрасывали монетку: браться, не браться… Мелкие «драгдилеры», толкающие по подворотням ханку, на вопросы Губского виновато разводили руками – мол, ни бум-бум, начальник. Тусующаяся на привокзалке шелупонь болтала много, но не по существу. Толику конкретики выдал лишь один, Венька Шашлыков – мелкая сволочь, косящая под большого блатняка. Худой, кривоглазый Шашлык днями напролет болтался в курточке-кенгуру по городу, подворовывая на хлебушек, и в блатных кругах слыл существом безобидным. Но сам себя при этом мнил первым лихачом, причем временами обоснованно. Что ни говори, а находила на него дурь – любил Шашлык рисковать. Влезал в аферы и балансировал на грани могилы. Где-то, видно, прослышал, что Губский задает вопросы, и сам привалил в управление, не таясь. Ну не дурак ли?

– Привет, начальник, – стянул с башки вязаную шапчочку и разулыбался с обезоруживающей непосредственностью.

– Ну ты и чудной, – восхитился Лева. – Жить надоело? Проснешься утром, а башка отдельно. Думать же надо, Шашлык.

– А ты не боись, начальник, – стукачок амикошонски подмигнул. – Шашлычка еще никто не резал, и не тебе его учить. Спрашивай, чего хочешь.

– Про Крокодила новости есть?

– А пошто тебе Крокодил? – удивился Шашлык. – Крокодил на том берегу, ты на этом. Как в анекдоте, помнишь? – «Широка река Нил, товарищ майор…»

– Не твоя забота.

– А мне вааще по барабану, – стукачок шмыгнул носом. – Тебе виднее, Лев Васильич, ты мент. «Дурь» у них новая мелькнула.

– Наркота?

– Ну не в башке же, – Шашлык радостно ощерился, демонстрируя практически новую фиксу. – В башке своей хватает. Тайсон недоволен. Зачем ему чужая дурь, когда свою не успевает сбывать?

– Подожди, не тявкай, – Лева задумался. – Тайсон держит Западный массив, Крокодил – Юго-Западный со Станиславкой. Какое дело Тайсону до «дури» Крокодила?

– Ну да, – кивнул Шашлык. – Новая наркота мелькнула на территории Крокодила, Тайсон туда не лезет. Но поплывет-то она и к Тайсону, как ты считаешь, начальник? Физику знаешь? Все расплывается – во, блин… Закон такой есть. Тем более у Тайсона своя «дурь» вконец опошлилась – и по какчеству, и по деньгам, понимаешь?

– А чья «дурь» у Тайсона – таджикская?

– А то!

– А новая?

Стукач пожал плечами. По глазам видно – не врет.

– Не знаю. Но не с полей, точно.

– Химия?

– Да какая-то заковыристая… Поговаривают, ощущения улетные, – Шашлык мечтательно зажмурился. – Мировой кумар. Неподражаемо, начальник. Похмелюга минимальна, но сам процесс… Очень, говорят, и очень впечатляет.

– А что Крокодил?

– А вроде была разборка. Но крокодиловские отперлись – мол, не наш товар. Как знать, начальник, может, и не их.

– Как называется наркота?

Шашлык почесал плешивую макушку. Странное дело – самому от силы четвертной, а лысине – лет сто.

– Какой-то «флаер»… или «фраер»… Не помню.

– Ну, если «флаер», то штука, в натуре, улетная, – Губский, по подобию Шашлыка, почесал макушку. – Сам-то не прикидывал, откуда ей взяться у нас, этой дряни? Давай, делись, Шашлык. Я знаю, у тебя балда варит.

Шашлык немного пожеманничал, но потом махнул рукой:

– Знаешь, Лев Васильевич, я не эксперт, но скажу тебе прямо. Если бы ко мне вдруг подвалил какой упырь и ляпнул, что эту химию бытовую варят в нашем городе, я бы не стал называть его козлом – этого упыря. Догоняешь? Хотя повторю – Шашлык не эксперт.

Губский помолчал. Дело еще не стало проясняться, но где-то далеко-далеко на востоке слегка заалело. Интуиция?

– Я скажу тебе даже больше, начальник, – добавил Шашлык. – Тамошние мусора взяли одного торговца. Так, мелочь пузатую. И чего-то у них вдруг сразу разладилось. Или не сразу… Но все равно разладилось. Нормально, да?

– Почему? – рассеянно пробормотал Губский, уносясь мыслями в далекую перспективу.

– Гы-гы, – заржал Шашлык. – Я те че, мент?..

Спровадив информатора, Лева сел за телефон (пускай прослушивают, гэбисты) и через полчаса получил ответы на свои вопросы. Неделю назад на улице Полтавской опера оприходовали одного молодого человека с пятьюдесятью граммами порошка, раскололи с ползавода – стоило лишь издали продемонстрировать местного «гоблина» – сержанта Понятых. Зрелище, конечно, не для слабых. Наркотик был какой-то непонятный. Сероватый порошок, на ощупь похожий на соду, но с запахом травы термопсиса и большим удельным весом. В лаборатории пожали плечами. Ну наркотик, да. Но какой-то не такой. Сложный. Следующее звено брали с помпой: парнишка пытался удрать на «Тойоте», пришлось прострелить колесо и сжечь заправку. Дознание провели по накатанной схеме: показали достопримечательность – сержанта Понятых, раскололи. И на том уперлись, потому что новое звено в цепи к моменту приезда сотрудников ОБНОНа уже лежало мертвым с «предупредительной» пулей в голове. Следы терялись. Пару дней погадав на кофейной гуще, сыщики допетрили, что это судьба, и приняли фиаско с должным смирением. Ну не повезло, бывает. Повезет в другом. Хватило даже ума не наезжать на Крокодила. Трудно вообще сказать, был ли информирован Крокодил, но творить такое западло: гадить на собственной же территории – ну в самом деле – не в крокодиловских это традициях. Вот поэтому единственное, на что сподобились сыщики, – это разослать запросы по поводу загадочного наркотика в ближайшие регионы и сложить лапки…

– Ответ отрицательный, – предположил Губский.

– А вот и нет, – ответствовал капитан Чиж, давнишний собутыльник, партнер и старый греховодник. – Попали. Эту же дрянь перехватывали в Томской области. Но там она числилась привозной. Откуда-то с запада, реально не разобрались…

А далее события покатились, как телега с горы. Не успел он усвоить информацию, как подоспела новая: в районе Нахаловки в портовых отвалах обнаружились тела охранника дачи и шофера Толстых. И все благодаря тамошним бичам, у которых в данном квадрате оказались места гнездования, и очень, знаете ли, неприятно, когда у порога твоих зимних квартир вдруг без повода объявляются трупы. К концу дня поступило заключение медэксперта: убиты два дня назад, охранник в голову – причем пуля идентична вынутой из черепа овчарки, а Толстых – в миокард сердца, из того самого «вальтера», обнаруженного под рукой мертвого Кравцова. Картинка преступления, таким образом, принимала размытые очертания. Теперь предстояло не обмишулиться.

А вечером, когда зашло солнце, но еще не стемнело, нарисовался взволнованный Туманов. Светка как раз с каменной миной мыла посуду, Дениска долбил глаголицу, а Губский стоял у него над душой и понимал в этих иероглифах, как Козлякин – в любви.

– Последний раз ты приходил в этот дом полгода назад, – с укором заметил Лева.

– И застал ту же картину, – пробормотал Туманов.

Светка с полотенцем на плече выглянула из кухни.

– Здравствуй, Пашенька, проходи, – пыталась хлебосольно улыбнуться, но получилось траурно.

– Я на минуту, – въехал в ситуацию Туманов. – Пойдем, дорогой, потрещим. Дело есть, – он подтолкнул Леву в прихожую…

Мутные половинки плафона, скрепленные изолентой, освещали стены подъезда серым светом. Лицо Туманова казалось сотканным из двух половинок: темной и бледной. По бледной носились тени.

– Ты мне ничем не обязан?

Лева пожал плечами:

– Как будто нет… Знаешь, Паша, ты бы кругами не ходил, а говорил как есть. Если нужна помощь, я тебя внимательно слушаю. Не помогу – так хотя бы посочувствую.

Туманов помялся.

– Гэбэшник Истомин собирается обвинить меня в убийстве Кравцова. Уверен, у него это получится. Им нужен козел, а на роль козла я – прямой кандидат.

– Вот те раз, – удивился Губский. – Так у тебя же алиби.

– Нет у меня алиби, – отрезал Туманов. – Было, да все кончилось. У меня есть сутки, максимум двое, пока он сфабрикует улики и получит добро от начальства. Он уже исследует мою биографию – по наводке Котляра. Сдал меня Котляр, в контрах мы с ним. Теперь Истомин сутками не вылазит из «Муромца». Информация проверенная. Чую, Лева, добром не кончится.

– Подожди, – Лева поцарапал лоб. – Выходит, Оксана Волина дала ложные показания и ты не был у нее той ночью?

– Выходит, так… Истомин ее расколол, она призналась.

– Но тогда… – Губский сделал нерешительную паузу.

Туманов всколыхнулся:

– Да ничего и не тогда… Не убивал я Кравцова, понимаешь? Я приехал к нему на дачу, мы обсудили одно заманчивое деловое предложение, и я уехал. Все. Кравцова не трогал. А где был потом – кому какое дело?

– И ты не расскажешь Истомину, где тебя носили черти?

– Не расскажу.

– А мне?

– И тебе не расскажу.

– Ну извини, – Губский развел руками. – Это смешно, Паша. Как я могу вынуть тебя из дерьма, если ты отбиваешься и сам в него упорно лезешь?

– Но ты же хочешь найти настоящих убийц? Подумай. Как насчет утереть нос гэбэшникам, а, Лева? Отыграться за обиды? Доказать, что не вы, менты, – недоноски, а они – паразиты, сидящие на чужом горбу… А заодно и меня отмазать? Ты как, Лева?

– Хочу, – чуть помедлив, признался Губский. Какой же ребенок не хочет конфетку?

– Тогда говори, в чем у тебя закавыка. Я не последний незнайка в этом городе – помогу.

Лева задумался.

– Баш на баш, говоришь?

– Ну.

Лева решился. Чего он теряет, в самом-то деле? Подозревать Туманова? Он еще не выжил из ума. Во-первых, на убийстве Кравцова Туманов больше теряет, чем приобретает. Во-вторых, прийти с двумя пистолетами, из одного отстрелить охранника с овчаркой, из другого – шофера с Кравцовым, а потом развозить трупы по разным отвалам, твердо зная, что рано или поздно на них наткнутся? Полнейшая паранойя – вот как это называется. Сообщники? Да какие, к лишаям, сообщники? Туманов напарника-то зачастую не признавал, какие могуг быть сообщники?

– Ладно, Паша, есть один след. Не знаю, куда он выведет, но попробовать стоит. Только учти, мои обещания носят декларативный характер.

– Не тяни.

– Нужна информация по Крокодилу. Слабо?

Свет плафона стал подрагивать – напряжение в сети то падало, то возвращалось. Лицо Туманова, очерченное ободранными стенами, загуляло пятнами. Бывший мент и когда-то лучший друг изволили думать.

Прошло несколько минут. Туманов шевельнулся.

– Наш союзник – злейший враг Крокодила, верно?

– Мудрый злейший враг, – поправил Лева.

– Конечно. Поехали. Внизу машина со спецпропуском.

– Куда, Паша?

– К китаезам, Лева. Есть у нас в стране веселый город – Харбин…

Из доклада майора Истомина:

«Начальник информационно-аналитического отдела Туманов П.И. – бывший старший лейтенант милиции, уволен по обвинению в соучастии контрабанде наркотиков из Таджикистана, в результате служебноro расследования обвинение снято, но в милиции не восстанавливался. C 200… по 200… гг. числился в отряде «Сапсан» СН ВВ МВД, имеет награды за операции в Чечне, Карачаево-Черкесии, Дагестане. С 200… года – капитан… В ноябре 200…-го уволен в запас, руководил подразделениями частной охраны концернов «Енисей» и «Булат». С января 200…-го – начальник отдела в концерне «Муромец». Считаю необходимым проведение тщательного исследования биографии фигуранта Туманова П.И. по каналам ФСБ, МВД и в спец. архиве НПФ.

Согласно показаниям свидетельницы Волиной О.П. (неработающая, проживает по адресу ул. Ленина, 2, кв. 24), с 22.00 9.09 по 6.00 10.09 Туманов находился у нее дома. Ведется дальнейшая проверка».

Запись повторного допроса свидетельницы Волиной О.П. (проведен по месту проживания свидетельницы – улица Ленина, дом 2, квартира 24).

– Майор Истомин, Федеральная служба безопасности. Вынужден допросить вас еще раз. Присаживайтесь, вы же дома.

– Но я все сказала…

– Оксана Павловна… – Пауза. – Вы предупреждены об ответственности за дачу ложных показаний. В делах особой важности – надеюсь, вы телевизор смотрите?..

– Д-да… Я не совсем понимаю…

– Значит, представляете, что такое дела особой важности. Так вот, вам светит срок от трех до девяти лет.

Пауза. Всхлип.

– За что?..

– Учитывая, что вы забыли сообщить о вашем муже, проживающем в настоящее время в Соединенных Штатах Америки, в городе Сан-Бернардино…

– Я давно не живу с мужем… У него своя семья…

– Не перебивайте. Понятно, не живете, трудно жить через шестнадцать тысяч километров… До Калифорнии шестнадцать, я не ошибаюсь? Хотя – смотря в какую сторону мерить. А сообщить, повторю, – забыли. Правонарушение административное, но в данном контексте – обстоятельство отягчающее. Проще говоря, суд отмерит вам по максимуму. Я не угрожаю, Оксана Павловна, я констатирую. Поверьте, мне незачем вам угрожать.

– Но за что?..

– Оксана Павловна, будете упрямиться – продолжим беседу на Коммунистической. Вы меня хорошо понимаете?

Долгая пауза.

– Понимаю…

– Тогда начнем. Итак, где находился Туманов П.И. вечером девятого сентября?

– Я не знаю… Он зашел ко мне утром.

– Утром десятого?

– Да. Зашел и попросил… если спросят… подтвердить, что был у меня весь вечер и ночь…

– Как он мотивировал свою просьбу?

– Никак… Сказал, что ему ни к чему лишние неприятности, что допрос будет просто формальным и мне совсем не надо бояться…

– Проще говоря, он вас подставил. На девять лет. Немало. А теперь садитесь, берите ручку, бумагу и подробно пишите, когда познакомились с Тумановым, что знаете о его прошлых и нынешних делах, особо подробно – о его знакомых, дословно – о визите утром десятого сентября.

– Что… Что со мной будет?..

– Это зависит от вашей искренности, Оксана Павловна.

Энское облуправление ФСБ РФ.

Секретно Майору Истомину.

Туманов Павел Игоревич, 1965 г.р., в списках К1-8 – не значится. По фотографии соответствует фигуранту дела оперативной разработки «Бест» Князеву. Примите меры к немедленному задержанию. Материалы дела отправьте в Москву, во второй отдел специального архива.

Капитан Безуглый.

Гость увидел змей на стенах, крыльцах, их тулова шириной с чашку, чайную или винную, которые то ползли, то лежали в бесконечном количестве. Увидя незнакомого человека, змеи приняли вид готовых его съесть.

Губский Л.В., Туманов П.И.

«Харбином» окрестили бывший Плехановский жилмассив, знаменитый тем, что на данный момент девяносто процентов его обитателей составляли выходцы из Поднебесной. Заурядное гетто. Порядки собственные, менты не заходят. Недопроданные квартиры вот-вот продадут. Своеобразная реализация «Договора о дружбе и сотрудничестве между КНР и Российской Федерацией».

Двор практически пустовал, не считая мамаши с выводком разновозрастных детишек и троицы парней, покрой лиц которых помогал имитировать полнейшее равнодушие. В узком оконце покосившегося детского теремка мелькнули чьи-то зубы – и пропали. Туда Туманов и направился.

– Эй, Лю, не исчезай. Привет, бродяга. Печень еще не отвалилась? – Он без видимых усилий по-приятельски улыбнулся.

Покрытая шрамами физиономия высунулась на минуту, заплывшие глазки цепко оглядели Туманова, двор, курившего в стороне Губского. Лю ухмыльнулся, повторно демонстрируя желтые зубы.

– Пливет, насяльник. Китайцы клепкие.

Туманов подал в окошко пакет – пластик эротично обтянул профиль бутылки – и поинтересовался:

– Чэн у себя?

Лю кивнул, отвинчивая крышку. Парни на скамейке, потеряв интерес к происходящему, заговорили о чем-то своем. Туманов подошел к Леве – тот как раз выбросил окурок и доставал новую сигарету.

– Брось дергаться, все в порядке.

– Это что, начальник караула? – Губский кивнул на теремок.

– Вроде того. Хитрюга. У него мобильник на пузе. Да ты знаешь этого клиента. Перестрелку у Центрального рынка год назад помнишь?

– Отчетливо.

Кто ее не помнит? Основной рынок славяне отдавать не хотели. Рядовая «пробивка» переросла в драку, подтянулось подкрепление. Итог плачевен: пятеро раненых (из них трое посторонних), два трупа, давка… Потом «пришел лесник и всех послал» – суровые парни полковника Демина решили сразу две проблемы: головной боли и нехватки наличности – взяв Центральный рынок под свою опеку, посредством учреждения частной охранной фирмы «Коловрат», штат которой был укомплектован в основном свободными от дежурства бойцами ЧОНа.

– На той войне Лю ногу и оставил. Осколок, – пояснил Туманов. – Теперь сидит, инвалидушка, водовку попивает. Как налижется – племянник заступает.

– Ты всех тут знаешь?

Туманов нервно улыбнулся:

– Самых хитрых.

– Чэн – он в каком звании?

– Бригадир – по меньшей мере. Рынок держит. А может, просто «шестерка» у главного.

– А главный? – не унимался Губский.

– Да кто угодно, – Туманов пожал широкими плечами. – Может, Лю одноногий. Или вон та дама у песочницы. А может, кто в «Шаолине».

– Или в Пекине… – пробормотал Губский.

– Ну, это вряд ли. – Туманов потянул дверь подъезда – тяжелую, стальную, с массивным засовом. – Все, помалкивай. Я тебя представлю, а там торгуйся.

Вспомнился анекдот. Два мента идут брать рецидивиста. Один другому: «Ты давай первый, а я за тебя отомщу»…

Чэн – здоровенный малый в белых джинсах и футболке, на вид полукровка, отпил из фарфоровой чашки. Поставил, держа паузу, на блюдечко с белой лебедушкой. Без выражения спросил:

– Что ты хочешь, Губский?

Лева огляделся. Туманов курил, развалясь в кресле. Делал вид, что его здесь нет. А если есть, то он глухой и любуется миниатюрами на стенах. Эстет. Хорошие картинки, кто спорит. Правильные. И цены у них хорошие. По обе стороны от двери застыли два амбала, похожие на близнецов, – пониже Чэна, пошире в плечах, от плеч – не руки, а бревна разрисованные.

– Дача убитого – в Кудрино. Это твой район, Чэн.

– Кудрино держит Малыш, – Чэн улыбнулся двумя шеренгами фарфоровых зубов. Натуральные остались в лагере, взамен Чэн привез коллекцию шрамов, погоняло Штык и репутацию законченного психа, которого боялись задевать даже самые отмороженные.

– Малыш у тебя в кармане, – возразил Губский. – Строителей нанимает Чжоу, девочек поставляет Фэнь, «дурью», правда, торгует Хрипатый, но хочешь, покажу, где он ее покупает? Тут рядом.

Еще одна улыбка озарила уютную комнату.

– Ты много знаешь, Губский.

– Работа такая.

Настала пауза. Губский закурил. Если Штык прикинется незнайкой, список подозреваемых пополнится бригадиром Цинбана.

– Хэтон и Толстый Ян сидят на Горького? – вопросил Чэн.

– Сидят, – вздохнув, подтвердил Губский. – На Горького.

«Обезьянник» на улице пролетарского писателя пользовался дурной репутацией. Клиентура в нем состояла из «особо опасных», охраняли – отморозки из БОПа, а патронировал лавочку сам папаша НПФ. Как в эту богадельню загремели приятели Чэна Хэтон и Толстый Ян – это отдельная, особо кровавая история. Заслужили.

– Ты можешь перевести их на тюрьму? – русский язык Чэн изучал в основном на зоне, «эр» выговаривать научился, но синтаксис так и не освоил.

– Смогу, – поморщился Губский. Смочь-то он сможет, но вот каких нервов это потребует?

– А орлята не обидятся? – Чэн в третий раз лучезарно улыбнулся.

Губский воткнул окурок в пепельницу.

– В СИЗО твои подвязки, Чэн. Хоть девочек из «Красного фонаря» приводи. Кому какое дело?

В трехстах метрах от СИЗО № 1 располагался массажный салон «Очарование», для самых тупых украшенный красными фонариками. В свободное время туда нередко захаживали тюремные охранники – и обслуживались по льготному тарифу.

– Туманов, – повернулся Чэн. – Ты еще не знаком с моим братом?

– Нет.

– Он там, за дверью. У него дела с твоей фирмой.

Туманов не стал спорить. Поднялся и поплелся к выходу.

Никакого брата в соседней комнате, понятно, не оказалось. Он полистал лежащий на столике альбом с водопадами и пагодами, прошел в туалет. Запершись, достал из кармана миниатюрную коробочку диктофона, наушник. Утопил клавишу.

– … Губский, на вашем химзаводе есть секретный цех.

– Ух ты, – удивился Лева. – Слушай, Чэн, да на нашем химзаводе всю дорогу были секретные цеха.

– Говорят, там делают оружие против нас, – четвертая фарфоровая улыбка буквально опутала диктофон. – Но это неправда. Там делают наркотик. Называется «бласт» – у американов. А вывозил «бласт» – твой покойник…

Губский Л.В.

– Это ты виноват, – сказал капитан Чиж из ОБНОНа. – До твоего звонка все нормально шло.

– А сейчас? – удивился Лева.

– А сейчас намного хуже, мой сладкий. Ладно, это я со зла… Просто того паренька с «дурью», что на «Тойоте» взяли, ночью задушили в камере. Пинали утром, пинали, а он ни в какую! Приподняли, встряхнули, а у парня башка на честном слове.

– А первого?

– А первого еще не задушили. Ждем-с.

– Между прочим, есть десяток верных способов не довести парня до могилы. Если, конечно, ты в этом кровно заинтересован.

– Вот именно, – ухмыльнулся Чиж. – Чего звонишь-то?

– Расскажи мне о наркотике, Саня. Не поверю, что такой профессор, как ты, мог обойти дело стороной. Расскажи. А с меня выпивон при оказии.

Капитан Чиж на этом поприще съел собаку. Хотя крепким умом и не блистал. Иначе в молодые годы, после окончания биофака, пошел бы не в милицию молотить задаром, а куда интереснее и жил бы сейчас не за печкой, как сверчок, а где-нибудь на вилле в предместье Парижа, откуда плевать на вечно больную Россию куда приятнее, нежели из ее географического центра.

Этот синтетический наркотик гулял не только по Томской губернии. А, что особо интересно, по всему миру. Победным маршем – захватывая континент за континентом, оставляя в аутсайдерах традиционную отраву. Эффект потрясающий – не какие-то там слабенькие глюки без содержания, а буквальное воплощение сокровенных помыслов и мечтаний. Человек, вводящий в себя препарат, испытывал ни с чем не сравнимые удовольствия. Это была волшебная палочка, посредством которой наркоман получал все мыслимые блага – не вставая с пола – от женщины и любимого блюда до полной реализации своего права на полноценную жизнь в глобальном масштабе. Ошеломительный подъем сил, духовный, интеллектуальный взлет, пальмы, солнце, шум прибоя, деньги, яхты, любовь… – вот что давал наркотик, известный в миру под именами «бласт» и «хайфлайер». В чем его сила молодецкая, мог поведать только химический анализ. Но в том и дело (ангидрид его через перекись), что в лабораторных условиях разложить препарат на составляющие не представлялось возможным. А где такое возможно – бог его знает…

– Ты говоришь, бродит по миру? – несколько нервно поинтересовался Губский.

– У нас есть каналы, мы наводим справки, – важно отозвался Чиж, – Турция, Греция, Италия… В Азии – Япония. Там он вообще прет буром. С ним, конечно, борются, но как-то неуспешно. Отмечено появление в Болгарии, на юге Испании, в Корее. Теперь вот – здрасьте – у нас…

– А не может быть наоборот?

– В смысле? – не понял Чиж.

Губский замолчал. Пожалуй, довольно. Объявлять на весь эфир, что Энск рискует прослыть городом вечного праздника, – по меньшей мере неумно.

Он скомкал беседу и задумался.

Лева не верил в дурные предчувствия (ощущал их, но не признавал за данность). Иначе давно бы насторожился. Видя перед собой конкретный клубочек, он попер за ним напролом, не замечая, что от дела об убийстве поворачивает в какую-то иную плоскость, а воздух вокруг него подозрительно сгущается.

К одиннадцати часам утра он сидел в кабинете Осенева и требовал предоставить ему связи «Муромца» с химфармзаводом. Едва пришедший в норму зам опять покрывался серыми пятнами. Нервно мусолил пальцы, натужно хмурился.

– Некоторые цеха завода связаны с нами договорными обязательствами, – выдавил он из себя никем не оспариваемый факт.

– Охотно верю, – утробно проурчал Губский.

– Кроме контроля над производством, мы осуществляем транспортировку сертифицированных лекарственных препаратов в адрес заказчика и гарантируем не только качество пересылаемой продукции, но и бесперебойность поставок.

Губский зловеще кашлянул.

– Да-да, я понимаю, вас интересуют конкретные операции… Минуточку. – Осенев засуетился, застучал по селектору: – Машенька, вызовите ко мне Терещенко с графиком текущих поставок…

Явился гладко выбритый субъект с грушевидным лицом, раскрыл папочку и рот.

– Вы пожарный? – поинтересовался Лева.

Субъект закрыл рот, потом опять открыл и вежливо-презрительно (вежливо, потому что Лева как-никак мент, а презрительно, потому что он на это плевал) представился:

– Терещенко, начальник сектора грузоперевозок.

И стал надменно перечислять: чего и куда отправлялось в минувшую декаду. Двадцать упаковок термалгина – грузополучатель Барнаульский ГСЦ «Надежда»; восемнадцать единиц простатосана (ох, как влияет на обменные процессы в простате) – в онкологический центр города Нижневартовска; базергиновая кислота (какой-то компонент для анестезии) – в больницы Сахалинской области, недоразрушенные при недавнем землетрясении; антигрибковый крем «Санария» и некий фармадол – в местные аптеки…

Лева прилежно чиркал в блокноте (женские ножки), а когда Терещенко наконец умолк, закрыл блокнот, убрал в карман и строго уставился на обоих представителей «Муромца». Те явно томились.

– Благодарю вас. Я зайду. Попозже.

Мария Андреевна смотрела на него выжидающе – мол, делать-то чего будем, начальник. Похорошела, киска – брови дугой, реснички ввысь, взамен костюма – облегающий свитер цвета лазури. Во рту – обломок печенюшки. Ох, уж эти конторы. До обеда борьба с голодом, после обеда со сном…

– Поинтимничаем, Маша?

Мария Андреевна испугалась:

– Что ты, Лева… Прямо здесь? А как?.. Ты же отказался…

– А легко, Маша. Берем кочергу, нагреваем один конец…

– Лева, ты пошляк, – грустно подметила секретарша.

– Нет, Маша, ты меня не поняла. Впрочем, проехали. – Он огляделся. Вытянул палец – ко входной двери: – Быстро, Мария, на стрем. Разжевать, что такое стрем?

Видно, в глазах его было слишком много решимости – Мария испуганно подскочила, не понимая, что он задумал, но на всякий случай решив не нарываться. А Губский осторожно открыл дверь с табличкой «Осенев», втиснулся в крошечный предбанничек, сантиметров сорок глубиной, и припал ко второй двери.

Осенев с Терещенко разговаривали.

– Это временные неудобства, Георгий Станиславович, – глухо вещал Терещенко. – Бросьте вы свои старорежимные манеры, расслабьтесь. Вы, ей-богу, ипохондрик… У них своя рутина, у нас своя…

– Не могу привыкнуть, – вздыхал зам. – Послушайте… А вы не упомянули ему про мочевину…

– Про какую мочевину?.. – После паузы. – А, про эту… которая в Камышин… Да помилуйте, Георгий Станиславович, эта отправка не относится к формальным. Если мы начнем трясти каждую мелочь, этому конца не будет, мы до вечера не отвяжемся…

– Ничего себе мелочь, – запыхтел Осенев. – Три с половиной тонны…

– Да хоть десять. Бросьте вы, в самом-то деле… Пусть ходит, вынюхивает. Вы знаете, Георгий Станиславович, здесь нет ни одной незаконной операции…

– Хорошо, Юрий Борисович, хорошо… Забудем об этом. Я вот о чем хотел с вами посоветоваться. В накладных на яблочный концентрат, ошибочно отправленный на склады НОДХ…

Губский оторвался от двери. Ч-черт знает что…

– Эй, Мария, отбой.

Глухо это все. Нет ни одной незаконной… Хотя почему, собственно? Ты, главное, не дрейфь…

Он вошел в транспортный отдел чуть не строевым шагом, излучая твердую решимость покончить со всеми делами. Позади остался обед и новый наезд на Осенева, который лично, в присутствии Левы, позвонил транспортникам и жалобно попросил оказать посильное содействие «товарищу из милиции». Не потребовалась даже шоколадка. Допотопный принтер со скрежетом выплевывал адреса, молчаливая девочка с большими глазами не обращала на него внимания (неубедительно и с симпатией), а Лева, устроясь за ее спиной, под «певчие» звуки смотрел, как, закругляясь спиральками, опадают на шею локоны…

Операция заняла время. Лишь к четырем пополудни он имел на руках перечень продукции, вывезенной «Муромцем» с фармзавода за прошедшую декаду. Часть груза уже ушла к получателям, часть разбрелась по энским аптекам, кое-что оставалось на складах станции Лещиха.

– А где мочевина? – удивился он, дважды пробегая глазами список. Печальная девочка изящно пожала плечами.

– Удобрения увозятся на отдельный склад. Вот видите, – наманикюренный коготок пробежался по распечатке, задев палец Левы и подзадержавшись на нем. – Суперфосфат, селитра, аммонистый натрий…Торф в брикетах. Планерная, два. Это специализированный склад. Если вас так интересуют перемещения удобрений, сходите в гараж. Найдите «ГАЗ-66», будку. Шофер Дима. Он возит удобрения. Или сразу прокатитесь на Планерную и спросите там.

– А мочевина? – тупо повторил Лева.

Девочка терпеливо вздохнула:

– Какая мочевина?

– Не знаю, – сказал Лева, – штуковина такая. Вам лучше знать.

В большеглазом девичьем взоре отразилась жалость. Не о том думаете, милиционер, говорили ее глаза, такие выразительные и печальные, отвлекитесь, опомнитесь.

– Нам не лучше знать, – она в третий раз вздохнула. – Если в списке нет мочевины, значит, ее никуда не вывозили. И даже не производили. Если мне не верите, сходите к начальнику отдела. Вторая дверь по коридору. Но там вам повторят мои слова.

– Спасибо, – поблагодарил Лева.

Услыхав о десяти аптеках и двух пакгаузах, которые ему предстоит пробороздить носом, Козлякин разнылся. Дескать, у него пупковая грыжа, его жена не любит, он три года не мылся в бане, и вообще он создан природой для кабинетной работы, а не для напрасной. Поиронизировав по поводу гиподинамии у некоторых медуз, Губский перешел на серьезный тон и намекнул, что дело, в общем-то, нешуточное. После чего повесил трубку.

А в гараже, к полной своей неожиданности, напоролся на следы той самой мочевины. Шофер Дима оказался разговорчив. Простой, как мочевина, но смекалистый (пару сигарет, товарищ капитан, и вопрошайте). Действительно, какой криминал? Пару дней назад перегрузили в его будку партию удобрений с заводского «джи-эм-си» и погнали на склад. Где склад?.. Да нет, не на Планерной. На Планерной он тоже бывает, хотя и не всегда. Грубо говоря, из десяти поездок на Планерную одна приходится на этот. Где, говорите? А бог его знает, где. Разве что на пальцах… От станции Лещиха, значится… Словом, объяснил. Потом обрисовал ситуацию. В кабине шофер и сопровождающий (простоватого вида). Машина загоняется в длинное, барачного типа здание. Шофер выходит покурить, а бомжеватой наружности дядьки с бычками в зубах выгружают мешки. Дверь будки хлопает, звучит матерное напутствие, машина уезжает. Все. Накладные? Конечно, в порядке. У сопровождающего. А Диме по фене, он их в глаза не видел.

Разобравшись с координатами, Лева поблагодарил, отсыпал шоферюге премиального курева и ушел. И уже не видел, как двое прилично одетых людей, отнюдь не гаражного вида, посматривая ему вслед, подошли к шоферу и стали его о чем-то расспрашивать.

Покосившийся барак, окруженный разбитым бетонным забором, ни с какого бока не напоминал склад. Руководствуясь указками Димы, он проехал Лещиху и за указателем «граница станции» повернул налево. Барак находился на задворках путевых мастерских, неподалеку от лесной опушки. Справа высился пришедший в негодность портальный кран, слева свалка ржавого металлолома. Дорогу, как ни странно, укатали. Он въехал в ворота, дал виток вокруг приземистого строения и обнаружил только одно место, способное служить пунктом приема товара. Обитая скобами дверь была заперта, но на стук, к удивлению, отворилась. Вместо оручей тетки-кладовщицы или какого-нибудь подслеповатого дедка с фузеей взору предстал внушительный детина в камуфляже. За спиной детины просматривались уложенные грудами мешки и еще двое детин. Из помещения тянуло сухим травяным воздухом.

– Милиция, – представился Губский.

– Проваливай, – сказал детина.

– Как это? – удивился Лева.

Детина повторил:

– Проваливай.

Приблизились те двое. Один громила – аршином не измерить, другой – широкоплечий, приземистый.

Лева достал удостоверение.

– Так, – нахмурился детина. – Ты не понял. А мы думали, ты башковитый.

– Это склад фирмы «Муромец»? – спросил Лева.

Приземистый оказался миролюбивее. Обозрел Губского с ног до головы, подмигнул:

– Проблемы, товарищ?

– Небольшие, – буркнул Губский.

– Мы их не решаем, – развел руками приземистый.

– Мы их создаем, – хохотнул громила.

– Проваливай, – процедил детина. – А то ведь и по черепу…

– Кто вами командует? – уходить не хотелось, но и по черепу не светило. Лева отошел на полшага.

– Сбегай в штаб округа, – посоветовал приземистый. – Второй этаж, комната двести три, майор Холмогоров. Он тебе и обрисует, кто нами командует, зачем командует… Впрочем, – задрав рукав, охранник глянул на часы. – Уже полпятого. Пока доедешь, все разойдутся. Во время летит, мужики… Не ходи туда, ладно? Завтра сходишь.

– Завтра суббота, – вспомнил громила.

– Верно, – удивился приземистый. – Завтра суббота. Потом воскресенье. Красный день календаря. Приходи в понедельник. А то и вовсе не приходи. На хрена тебе это надо? Мы тебя все равно не пустим. Нам на твои корки, извини, глубоко и радостно…

– Да пошел он, козел… – Детина в сердцах швырнул ногой створку. Дверь, гремя скобой, захлопнулась.

Слишком много развелось в стране отмороженных, готовых не только плевать ментам в зубы, но и бить по ним. Это грустно. Лева медленно отдалялся от забитой порожними составами станции и совсем проигнорировал серую «Ниву», выехавшую из леса и приткнувшуюся ему в хвост. Ему простительно, он думал. Версия рисовалась крайне забавная. Любое производство в России – будь то частное, будь государственное – контролируется национал-патриотами. Укрыть изготовление наркотиков на одном из цехов фармзавода – штука невероятная. Если, конечно, укрыватель и лицо, обязанное выводить его на чистую воду, – не одно и то же лицо. Тогда проще. Одни структуры правящего класса варят дурь, сбывают под видом безобидного товара за кордон, а заодно следят, дабы другие структуры не дали им по шапке. Чем не отрыжка дела «АНТа» конца восьмидесятых годов, когда одно управление КГБ гнало танки за границу, а другое при этом дико верещало, будучи обделенным. Технику исполнения можно лишь предполагать. Дурь штампуется, мазурики из «Муромца» вывозят ее с завода, причем легальная продукция идет на Планерную, а нелегальная – на этот горем убитый склад – под видом не то удобрений, не то промеж оных. Далее отделяются «зерна от плевел», меняется упаковка, и погруженный в вагоны товар пыхтит к месту назначения. Где оно, это место? Владивосток? Питер? Новороссийск? Надо выяснить. И Kpавцов, конечно, замаран по уши. Он не может быть не замаран. На то и сидел в директорах.

А появление наркотика в соседних областях – штука устроителями акции не запланированная. Зачем, собственно? Наркотик должен идти за кордон и превращаться в валюту. И опять виновен Кравцов. То есть часть продукции он сбывает налево, скорее всего, Крокодилу, а Крокодил, в свою очередь, по надежным каналам отправляет ее еще дальше, дабы не светиться в области. Распространение «хайфлайера» в Энске убийственно и для Кравцова, и для Крокодила. Они не идиоты. И тем не менее опера ловят мелкого пушера с коробком дряни. Отсюда вывод? Банален: у Крокодила утечка. Пацаны фраернулись, а некто нашел лазейку и часть крокодиловской партии шмальнул по своим путям, озабоченный лишь получением чистой прибыли. Вот такие, блин, кукрыниксы. Давай теперь, Лева, гадай, зачем убили Кравцова. Найдется ответ – тогда и всплывет: кто?..

Только в районе автокомбината он обнаружил наблюдение. «Нива» катила метрах в ста, не отставая, но и не вырываясь вперед. За лобовым маячили двое. Проверяя свои догадки, он резко вывернул руль вправо, бросил газ и на нейтралке съехал к гаражам, обступившим тылы автобазы.

Работяги в серых жилетах рыли траншею в полный профиль. Комья земли энергично вылетали со дна и опадали на свеженаваленный бруствер. Лева не доехал до ударников труда метров двадцать, затормозил.

«Нива» с соглядатаями уже повернула и стала съезжать с горки, как вдруг неожиданно встала. Он наблюдал за ней в зеркало, держа ногу на газе. Мало ли что. В случае неприятности можно вильнуть между гаражами, в самые дебри, а там ищи его – как же.

Прошло секунд двадцать. В затекающей ноге защипало. Он пытался расслабиться, сменить позу, но только хуже стало: от неловкого движения тупо заныл позвоночник. Работяги копали, не обращая внимания на происходящее. У этих свои неурядицы – рабочий день окончен, план не выполнен. А стало быть, не окончен. Это вам не демократия, кто хотел железной руки?.. «Нива» заурчала. Выжав газ, водитель задним ходом стал выдергивать ее на трассу. В салоне двое – ни один не вышел. Сидящий рядом с водителем что-то наговаривал в телефон, бросая частые взгляды в сторону «пульсара». Прошло несколько секунд. «Нива» выкарабкалась на шоссе и, слившись с потоком транспорта, набирая скорость, покатила в город.

Напряжение спало. «Колоссально, – подумал Лева. – Еще самая малость, и карачун бы тебе приснился, с мокрыми штанишками… Чего ты, в самом деле, так запсиховал? Не следили за тобой ни разу?..»

Да уж, давненько не следили. Ну их к лешему, такие игрища… Он не стал возвращаться на трассу. Втиснул «пульсар» в узкий проезд между гаражами и через пустырь, по которому зыбилась трава, через развалы замороженного строительства покатил в объезд Станиславского жилмассива.

Усталость навалилась невероятная. Голова не работала. Из двух дорог: долгой – к управлению, и близкой – к дому, он выбрал последнюю. Организм требовал отдыха – хотя бы на полчаса; расслабиться, собрать мысли. Где-то он, грамотей, просчитался – это ясно как день. Но где?..

К дому он подъехал совершенно измотанный. В состоянии какого-то отупляющего гипноза, вяло переставляя ноги, еще догадался зайти в булочную на проспекте, урвать, наплюя на злую очередь, запашистый батон с отрубями и лишь потом отправился в свою конуру – в глубь массива.

Двор практически пустовал. Не те времена – это раньше с наступлением вечера на улицу высыпала детвора, старушата разбредались по лавочкам, алкаши заполняли излюбленные садики. Теперь боялись. Пили дома, дышали с балкона. Если выходили – то либо отчаянные, либо по делу. Поэтому он и уловил нехарактерное движение, когда подходил к подъезду родной девятиэтажки. Нечастая активность… Во двор въезжала машина. Темно-вишневого цвета – оттого и не среагировал как надо. Была бы белая, сразу бы насторожился – висящая на хвосте «Нива» еще свежа в памяти. Отметив очевидный факт, он все же дошел до входа в парадное, взялся за ручку и лишь тогда что-то надоумило его обернуться.

Иномарка стояла на краю двора, позади детской площадки. Из открытых дверей выбирались два качка в коротких курточках. Один читал номера на подъездах, видимо, отыскивая нужную квартиру, другой блуждал глазами по двору. Заприметив Губского, присвистнул, что-то коротко бросил напарнику. Оба одновременно пришли в движение – как синхронные пловчихи. Хлопнули дверьми и быстрым шагом направились к Леве. Один отогнул полу куртки, всунул руку внутрь. Показалась рукоятка.

Энергичные люди, мать их…

Лева шарахнулся в подъезд. Скрипучая дверь еще билась, терзаемая разболтанной пружиной, а он уже прыгал по ступеням. «Успел… – колотилось в голове. – Успел, успел…» Воистину: появись эти двое заранее, да повстречай его в подъезде – вот и верная гибель твоя… За что?!!

У лифта он замешкался. Куда?.. Лифт, в печальных традициях эпохи, не работает. Пешком на седьмой этаж – в объятия жены и киндера? По принципу: женатого не бьют?.. Идиот!

Входная дверь опять забилась. Гибкая тень нырнула в тамбур. И без церемоний, громко и решительно грохнул выстрел. В гулком подъезде он прозвучал ошеломляюще: кувалдой по макушке… Сомнений не осталось, цель агрессии – не арестовать, не поговорить, а куда проще – убрать к чертям (хай не живе), и никаких переговоров. Силы явно неравны! Лева швырнул на выстрел ароматный батон, пригнулся и прыгнул на лестницу запасного выхода, на ходу вытягивая из куртки табельный «макаров». О, эти благословенные девятиэтажки, снабженные двумя выходами из подъезда, один из которых традиционно забит! И этот факт не могут не ценить бесприютные бомжи, устраивающие в подобных клетушках такие трогательные лежбища…

Свет не горел. Лева во мраке скатился со ступеней. Так и есть, забито (на все забито). В щель кособокой двери проникали тусклые сумерки. За спиной топали, кто-то ретивый уже подбегал к лифту. Теперь главное – не облажаться. Он оттянул затвор. Выстрелил дважды, наугад – в стену, противостоящую лифту. Где вы, мастера заплечных дел? Спрятались? Ждете?.. Тишина. Шорох кожи. Сейчас пойдут.

Он поднатужился и с разгона звезданул пяткой по двери. Дерево громко треснуло. Он выстрелил с пол-оборота тем же «макаром» и еще раз ударил. Трухлявая доска, укосиной прибитая к двери, вывалилась с мясом. Дверь, ломаясь, отпала и повисла на нижней петле. Перепрыгнув через лохмотья, он выпал из дома. Какая-то старушенция торопливо удалялась, постукивая палочкой. Губский припустил по дорожке вдоль дома. В запасе секунды – пять-шесть, не больше. Слева – кусты, за кустами проезжая часть – объездная дорога вокруг центра, введенная в эксплуатацию года четыре тому назад – как раз накануне сотворения мерзости… Еще дальше – бесконечный капитальный гараж. Надо свернуть здесь, пока виден его торец. Побежит дальше – будет как на ладони, забьют в упор, волки тамбовские… Он ворвался в кусты, продрался мимо уродливых погребов и с бугра свалился на дорогу. Ржавая «Мазда» испуганно вильнула влево. Лева славировал. Сидящая за рулем отъетая морда негодующе постучала по лбу. Сам ты такой, товарищ… Пешеход всегда прав, понял? Пока жив. Озираясь на родной дом, он скачками понесся к гаражу. За гаражом частный сектор, овраги, там ни одна нечисть его не возьмет…

Пуля чиркнула по кирпичной кладке. Адреналин брызнул в кровь. Прочь влияния извне! Лева вписался за угол и лихорадочно втискивая в карман пистолет, рванул к узкому переулку, за которым начинались дебри…

Пещерник с хмурым лицом печатал отчет о проделанной работе. Доисторическая «Ятрань», разобранная почти наполовину, издавала звуки захлебывающегося пулемета.

– Перестань… – прохрипел Губский, падая на свой рабочий стул.

Пещерник оторвался от машинки. Унылый прищур пробороздил «сокамерника».

– У тебя живот болит?

Живот действительно побаливал. Кроме того, тошнило, рябило в глазах и немилосердно трещала голова. Двадцатиминутная пробежка с видом на пулю в черепе вряд ли пойдет во благо.

– Болит, – признался Лева. – Грелку хочу под пузо… Где Козлякин?

– Нет Козлякина, – Пещерник развел руками. – Козлякин давно ушедши. А ты нет?

– Ч-черт… – У Козлякина не было телефона. Рыскать по городу, трястись в транспорте («пульсар»-то, увы), а потом выслушивать надоевшее нытье… Да идет он подальше, этот тучный комплект.

– Меня едва не сделали, – признался Лева.

Пещерник вскинул глаза.

– Но ты не дался. И что?

– Я не шучу. Меня хотели убить.

– Предлагаешь сплотить ряды? – опер как-то криво изобразил усмешку. – Или ударимся в церковь?

– Ч-черт, ч-черт… – повторил Лева. Ошеломление постепенно проходило, теперь на его место в голову вселялось отчаяние – безбожно тряся полушария мозга: дескать, это я пришло, твое отчаяние… Он схватил трубку, накрутил номер.

– Как там у вас?

– Лева… – сипло прошептала Светка. – Ты где?.. У нас в подъезде недавно стреляли… испсиховалась вся, Левушка…

– Когда стреляли?

– Я н-не знаю, Лева… Минут двадцать, полчаса… Нам страшно, Лева. Дениска ревет, в угол забился, не выходит… Ты не мог бы… вызвать милицию? Ведь никто же не вызовет. А я боюсь…

– Гм, – сказал Губский. – Я понял. Никто не приходил?

– Нет, Лева… Ты где?

– На работе. Дверь никому не открывай. Все.

Ф-фу ты… Камень с горы. Он закрыл глаза, постарался расслабиться. Неужели он на верном пути? Да, это определенно, раз такой ажиотаж. Но не слишком ли дорого достается верный путь?

Он открыл глаза. Пещерник перился на него с какой-то нехарактерной человечностью. Наверное, с той же деланой грустинкой (изображая участие) наблюдает посетитель психлечебницы за ее клиентами, дошедшими до хронической ручки.

– Кто тебя хотел убить?

Лева рассказал – краткими тезисами. Изложение заняло три минуты, в которые он постарался вместить все основные пункты своего странного расследования. Не стоило держать информацию в тайне. Чем больше людей получат к ней доступ, тем больше у него шансов выжить. По крайней мере, он так считал.

Пещерник тягуче присвистнул, изображая падающую бомбу.

– Ну ты и забрался.

– Надо доложить Скворечнику, – Губский схватился за телефон. – Пусть начальство решает, как быть.

– И не мечтай, – Пещерник расстроенно покачал головой. – Дроботун с Хариным уехали в областное УВД. Ты же знаешь, нынче модно проводить совещания за два часа до отбоя.

– Ч-черт… – вырвалось в третий раз.

– Отсидись где-нибудь, не гони. Обдумай еще раз. Обрати внимание, – перейдя на менторский тон, Пещерник с гордостью показал на торчащий из машинки лист. – Главное в нашем деле – перепсиховать. А потом – получится.

– Про маньяка с Писарева? – машинально спросил Лева.

Опер чуть не поперхнулся слюной, досадливо всплеснул руками – мол, я ему о хорошем, а он – рот открыл и нагадил.

– Какого маньяка, очнись, Губский. Я имею в виду мороку с квартальным отчетом по раскрываемости…

Поминутно проверяясь, он позвонил Туманову из таксофона на углу привокзальной аптеки и через полчаса назначил встречу в неухоженном скверике за цирком. Туманов не задавал лишних вопросов – зачем? почему? – он по голосу понял, что приятель в беде, и без ворчания дал добро на рандеву. Пока подъехал, часы на Левиной руке пикнули восемь. Густели сумерки.

– Вот такие камуфлеты, – закончил он, откидываясь на спинку лавочки. Рука рефлекторно полезла в карман за «Примой». Не повезло – кроме табачных крошек, ничего в пачке не осталось. А ведь недавно распечатал новую… Ругнувшись, скомкал пачку, бросил в траву. Туманов извлек свой «Интер». Закурили. Но заговорил он не сразу, а после того, как обе сигареты были выкурены и посланы далеко в кусты.

– Это не гэбэшники.

– Гениально, – усмехнулся Лева. – А я, обезьяна, не соображаю.

– Да кто тебя знает, – Туманов неопределенно пожал плечами. – Остаются либо люди Крокодила, либо люди «Муромца». Но только не официального «Муромца». Официальный «Муромец» – это я.

– Признайся, Паш, – Губский пытливо заглянул ему в глаза, – ты знал про наркотик?

– Нет, – Туманов как отрубил.

– Я должен верить?

– Но тебе ведь хочется?

Думайте сами, решайте сами… Пристальное изучение глаз не принесло пользы. Глаза Туманова были задумчивы и полны извечной загадки.

– Я подозревал, что не все ладно в этом королевстве. Но копать и что-то выкапывать…То есть рубить сук, на котором с таким удобством сидишь… Не логично как-то, Лева.

– Не логично, – согласился Губский. – Тебе не кажется, что мы оба в прогаре?

– Об этом я и задумался… Есть одна шальная идея. Если мы, скажем, доживем до рассвета…

Туманов замолк и окунулся в какой-то странный анабиоз, заключающийся в унылом созерцании сигаретной пачки. Тягостно текли минуты.

Потом он встрепенулся:

– Тебе есть где дожить до рассвета?

Лева, чуть помедлив, кивнул:

– Придумаем.

– Прекрасно, – Туманов не совсем уверенно поднялся на ноги. – Зайди ко мне в контору часиков в девять. Надеюсь, прилюдно на тебя не покусятся?

Когда он добрался до дома на улице Котовского, сумерки совсем сгустились. Он постоял под старым тополем, наблюдая за обстановкой. На первый взгляд – ничего необычного. У бойлерной, на разбитой лавочке обосновалось жалкое существо в бомжевом прикиде – сидело и подремывало. Старик из крайнего подъезда выгуливал палевого дога. Какой-то коротышка, подсвечивая фонариком, ковырялся в моторе маломощного «ЛуАза». А с торца здания неслась приглушенная брань – выясняли отношения сопляки-малолетки. Не отдаляясь от тополей, Губский пересек двор, обошел «ЛуАЗ» – шоферу было не до него – и направился к нужной двери.

И уже не видел, к сожалению, как после его исчезновения зашевелилось жалкое существо в лохмотьях. Покряхтывая, поднялось, подтянуло мотню и, кутая в хламиду изъеденные цыпками руки, заковыляло в соседний двор, где имелся единственный на округу автомат…

Когда она открыла дверь, он был улыбчив, излучал обаяние и отдавал честь обеими руками. Вот они мы – активные, жизнерадостные… Но она поняла, что с ним происходит, едва прикоснулась к нему. От его улыбки и объятий исходила нервозность. Однако Ануш не расстроилась, она знала, что в состоянии успокоить свою любовь. Или она не мастерица?

Они, обнявшись, стояли на пороге. Текли минуты.

– У меня две новости, – прошептал Губский, отстраняясь от ее волос, чтобы посмотреть в глаза. – Одна хорошая, другая так себе.

– Давай с хорошей…

– Я остаюсь до утра.

– А плохая?

– Тебе всю ночь придется внимать моему храпу.

– Я потерплю…

– Тогда в бой?

– В бой… – она улыбнулась, притянула к нему мордашку и крепко зажмурилась от удовольствия. Никогда еще перед ней так остро не стояла эта сладчайшая штука – предвкушение целой ночи…

В два часа в их комнате погас ночник. А через десять минут шевельнулось в замке… Начались метастазы. Вздрогнула «собачка» – скрипнула и медленно отползла в сторону. За ней вторая – ниже. Дверь стала отворяться – бесшумно, тягуче… Толстый силуэт, стоящий на пороге, уступил место второму – высокому и поджарому. Человек вошел в прихожую. Толстяк, протиснувшись следом, аккуратно заперся.

Темнота царила кромешная. И какой-то звук раздавался неподалеку… Глухой скрип – словно кто-то намеренно мялся ногами по расшатанным половицам.

– Смотри, – толстяк тронул напарника за плечо.

– Вижу, – бросил сухопарый. – Пасть закрой…

Справа, из-под неплотно прилегающей двери, брезжила полоска света. Если судить по расположению проема, за ним была ванная. И не только. Сработал сливной бачок. Прошло несколько секунд, и дверь открылась, явив обнаженную фигурку. По всей видимости, поначалу женщина собиралась обмотаться полотенцем, но потом передумала (действительно, все свои), держала его в руке. Вытянула руку и повесила на крючок. Худой отступил в тень. Толстый, напротив, с удивительной прытью метнулся в освещенную зону и зажал женщине рот. Второй рукой схватил ее за грудь.

– Ах ты, соседушка…

Жертва задергалась, пытаясь оторвать от себя грязную лапу. Толстяк плотоядно хлюпнул.

– Кончай ее, – раздраженно прошипел худой. И добавил совсем тихо: – Какое чмо…

Толстый промычал согласие. В желтом свете из ванной блеснуло тонкое лезвие, похожее на ланцет. Раздался хрип – полосующий удар рассек горло. Толстяк не дал ей пасть – осторожно, стараясь не шуметь, уложил тело на пол. Напарник тем временем включил свет.

Прихожая представляла собой правильный полукруг. Четыре двери, три из них открыты – ванная, кухня, гостиная. Четвертая – спальня. Закрыта.

Человек поднял ствол и вошел в нее, как к себе домой.

Свет из коридора неплохо освещал помещение. Объект охоты лежал на кровати и мирно спал. По губам плавала улыбка – вполне умиротворенная. Человек поднял пистолет.

В этот момент глаза спящего открылись. Не из тех он был людей, готовых умереть во сне. Он и наяву-то не рвался… Едва ли он мог разглядеть навернутый глушитель. Просто безошибочным нюхом почуял присутствие нечисти и отреагировал. На уровне рефлекса. Дернулся, ринулся из кровати. Успел уйти с линии огня – пуля пробила левое плечо. Взревел от боли. Перевалился на пол и уже не мог подняться, как ни пыжился. Боль терзала. Оставалось только расслабиться – чтобы не так выворачивало плечо. Он расслабился… Как это, право, удивительно – из безоблачного сна, где много моря, солнца, женской ласки, погружаться во мрак невыносимой боли… Он лежал на боку и видел только пол, ноги стоящего человека, а далеко впереди – в прихожей – смолистые волосы Ануш, окруженные каким-то бурым пятном. И оторвавшийся кусок обоев под вешалкой, который он так и не удосужился приклеить (обязательно приклеит на досуге…). И еще чьи-то переминающиеся ноги…

«Почему она там лежит? – подумал он. – Почему я здесь, она там?.. Мы лежали в одной лодке, она улыбалась мне в лицо и обнимала, ластилась, а теперь вот все не так. Нет, это не она там, на полу. Это не Ануш…»

– Извини, Губский, – негромко произнесли над головой, – это не моя идея. Будь ты на крючке у Крокодила, ты бы меня понял.

«У тебя проблема, парень», – мелькнуло в угасающем сознании.

– Пещерник, подожди… – прохрипел он. – Ведь мы с тобой… Ведь это я тебя привел в ментуру…

– Извини, приятель, – повторил убийца. – Ты меня породил, я тебя и убью… Так надо, поверь.

– Спекся, козел, – радостно сообщил из прихожей смутно знакомый голос. Впрочем, почему смутно? Вполне определенно и отчетливо. И пузо, по которому он бил, как по резиновой груше, было самое настоящее. Такое жирное, волосатое… Дай ему волю и сил, дай ему минуту отсрочки, он бы и сейчас ему таких пенделей навешал… Соседушек, блин…

Он вознамерился приподняться. Но не успел. Вторая пуля пробила лобную кость, оставив ценные мысли недодуманными, а важные дела – недоделанными…

Туманов П.И.

Две ночи ему снился этот сон… В люксе – духота, воняет дешевой косметикой и старческим перегаром. На столике среди пустых коньячных бутылок и ссохшихся бутербродов – вороненый ствол «макарова». Ну как же, Особый отдел ЦК, карающий меч нации – шлюх, наверное, стволом пугал, когда больше оказалось нечем. Торгаш при Брежневе, кооператор при Горбачеве, в девяностых – неудачливый бизнесмен, быстро понявший, что все его глупости – результат происков. Лез во власть ради удовольствий и мести: всех, с кем раньше не поладил, включал в списки «расследуемых», а потом «особо интересовался». А дивчинам не заплатил, корками размахивал – они охотно на него наябедничали… Открыли своим ключом, вошли – как два демона за одной душой. Холодной водой с остатками салата – в морду – на! С добрым утром, дядя! Морда кривится, лепечет чего-то, Туманов бросает на столик бумажку – палач в колпаке и с топориком, а под топориком надпись «Наше дело правое», гадайте, чекисты. Бежан стреляет, из дырки в поросшей седым волосом груди, похожей на вскрытый нарыв, толчками выплескивается кровь, еще выстрел – в лоб. Все, время пошло, коридоры, двери, где этот гребаный пожарный выход… Мог бы и сам провернуть, Борис Андреевич, какого ж дьявола ты меня с собой поволок? Тебе как с гуся вода, а мне – проблемы… Оксанку повяжут и самого заметут…

Перебирая в очередной раз в памяти ушедший сон, Туманов опять задумался: кого, интересно, из «Бастиона» зацепил особист? Справедливое возмездие – этим только юноши из «Движения сопротивления» страдают, если еще не всех переловили, а серьезным людям оно как-то ни к чему.

Он тяжело поднялся. На работу сегодня надо вовремя – в комитет по встрече нового директора. Какой-то скобарь, из столичных функционеров, назначен напрямую – промотделом ЦК. Кончилась в «Муромце» сибирская вольница, а следовательно – пора менять работу. И место жительства. Независимо от результатов расследований – чекистского и ментовского. Но это не сегодня. Потом. Сегодня Лева Губский к девяти подойдет. Если его, и правда, хотят убить – дела неважнецке…

Разумеется, он знал про наркотик. Какой иначе из него аналитик? Он и с Терещенко пил – начальником сектора грузоперевозок, и с Барчуковым-воришкой, и с Громовым из планового бюро. Чего только не наговорят ребята по пьяному делу? А поутру не помнят. А почему не помнят? А потому что он умеет располагать к себе ребят. И щепоть препарата «С-5» – так называемая «сыворотка правды» с примесями метедрина (ма-ахонькая такая щепоть; много нельзя) – проходит незамеченной и только способствует развязыванию языка с последующим гарантированным склерозом. Как прожить без информации? Впрочем, знал Туманов немного. Режим секретности отсекал от истинного положения дел не только посторонних, но и многих лиц из «особо приближенных к императору». А из тех, кто знал про наркотик, практически никто не догадывался, для каких именно нужд выпускается в восьмом цехе фармзавода этот пресловутый «Продукт-12», окруженный столь плотной завесой таинственности. Для медицины? Для спецслужб? Для внутреннего потребления своими гражданами? И чтобы такой глобализм, о котором нарыл Губский! И Кравцов сунул в это дело свою лапу? Такого Туманов, понятно, не прогнозировал. Уж больно нереальным представлялся союз директора с Крокодилом. Впрочем, прошедшим вечером, перед отбоем, обкуривая безбожно кухню, он пришел к разумному выводу: а почему бы нет? Много денег не бывает. Бывают повышенные запросы. Машины, блондинки, рискованные счета в западных банках. Удачная женитьба, в конце концов. (Разве не бывает в сорок семь удачных женитьб?) Видимо, процесс наркопроизводства был отлажен от и до, раз Крокодил не побоялся замочить Кравцова. (Вестимо, Крокодил. Кто еще? Спецслужбы взяли бы Кравцова живым и душу бы из него вытрясли.) А причин, кстати, воз и тележка. Шантаж Кравцовым Крокодила, отказ директора увеличить объем воровства с производственной линии, банальная ссора. Да мало ли. Взял да проглотил обиду, вместе с обидчиком. А повязан Кравцов – позязан и начальник цеха (он начальник – он дурак), иначе не стыкуется. А зачем в деле лишнее звено? Например: начцеха вывозит в кейсе через проходную ворованную партию – там от силы граммов двести, кто его обыщет? Загоняет в определенное время машину на автостоянку, где дежурит свой работник, через час появляется пацан от Крокодила, отгоняет машину поближе к дому начальника и с кейсом под мышкой марширует восвояси. Чем не схема? Да их с десяток можно придумать.

Ладно, проехали. Лева – «компетентный» товарищ, пускай копает. Парадно-выходную курточку сменила более практичная и легкая (но тоже дорогая), за подкладкой энная сумма на черный день, удостоверение ФСБ с чужой фамилией и родным фото, под мышкой – убойная «Лама», за поясом – невзрачный «Фроммер». Джеймс Бонд на старте, остается чмокнуть большеглазую кралю – и… за рабочий стол.

Комитет по встрече поджидал самого Туманова. Захлопывая дверь подъезда, он увидел, как встрепенулся стоящий впереди, уловил краем глаза второго, страхующего сзади, неумело прикрывающего полой плаща «АКСУ» – и третьего, надо полагать, старшего группы – у капота синей «Короллы». Дверь Туманов захлопнул: бежать в подъезд – глупо, пока он дверь в квартиру отопрет, чекисты от скуки подохнут, а перестрелку на лестнице затевать – через пять минут нарисуется подкрепление, и останется только геройски умирать в компании ни в чем не повинных мирных жителей.

– Эфэсбэ, – щегольнул первый, лет двадцати пяти, мордатый. Корки доставать не стал, молодец, зато вытащил браслетики – тоже правильно, только нам сегодня ни к чему. Туманов изобразил испуг, поднял руки (в спину уперся ствол), куртка распахнулась, демонстрируя чекисту массивную рукоятку «Ламы». Выручай, детское любопытство! Ну как же, извлек, полюбовался (этот зверь зовется «Ламой», служивый), глянул настороженно.

– Лицензия – в правом заднем кармане джинсов, – доложился Туманов, отчаянно надеясь, что стоящий за спиной с автоматом – не левша. И точно, ствол отклонился, рука страхующего зашарила сзади. Тот, что справа, – ровесник первого, поди, не ниже лейтенанта, но пентюх пентюхом…

– Отставить, Копылов, по… – договорить не успел; Туманов, уходя с «директрисы», развернулся вправо и обе руки впечатал в молодцеватое личико с тонкой щеточкой под носом. У Копылова сработал рефлекс, нажал курок – шибанула очередь, мордатый вскрикнул, упал, так и не выпустив из рук трофея. Дальше – по схеме: удар ногой автоматчику, прыжок – на детскую площадку, обрамленную пожелтевшей акацией, нырок под бетонный забор замороженного еще во времена ЧП строительства, за спиной стрельба, абсолютно безвредная – бетонные плиты прикрыли беглеца, а детей на площадке, слава богу, нет. Вопли – надо думать, лажанувшегося лейтенанта (звезды покатились, обидно)… Маршрут – мимо вагончиков-бытовок и на соседний двор – давно продуман и проверен. Выглянувший было дед-сторож юркнул обратно. Спи, товарищ. Шагом, за угол, рывок через решетку, во двор некогда клуба для богатых, а ныне – сиротского приюта, он же бордель для высокопоставленных педофилов, ворота, Ватутина, потрепанная тачка. Вскинул руку – протяжно заскрипели тормоза.

– До площади, братуха, стольник, в контору опаздываю…

А ведь, и правда, опаздываю!..

Прослушивались все телефонные разговоры. На складах ФСБ копились бобины – десятки, сотни тысяч часов. Классифицировать весь этот хлам было некому и некогда. И незачем. По слухам, неплохим способом наказать нерадивого работника стал приказ: «Найди запись абонента такого-то за энное число позапрошлого года, а не найдешь – накажем!»

Разговоры, которые велись: а) подозрительными лицами, б) влиятельными лицами, в общий архив попадали редко. Чекисты получали очередные звездочки, составляя «залипухи», то есть складывали мозаику из выдранных из контекста фраз, словечек, имен, что становилось поводом для полновесного лагерного срока или спецрейса из столицы (группа хорошо подготовленных ребят с «Кипарисами», бесшумная предрассветная атака, особняк, адреналин, романтика).

Неизвестно, чем еще промышлял в городе Боря Бежан, кроме продажи партизанской свинины и терактов, так что телефон мог вполне попасть в категорию «а»), да и в квартире могла оказаться засада. Туманов дождался, пока водитель автобуса, идущего на другой конец города почти без остановок, подвалил к полуразрушенной будке, и набрал номер.

– Гавари-тя, – предложила трубка голосом Бежана. Хоть тут в порядке – сигналом «тревога» было стандартное «слушаю».

– Аркань, ты насчет колес не передумал?

– Ну… могу забрать через полчаса, – включился Бежан. – В принципе я уже выхожу. Сколько?

– Четыре.

– Жди, подъеду. Деньги не забудь…

– Жду.

Четыре – означало оговоренное место встречи, четвертое по списку – у гастронома на площади Ленина.

– На чем они тебя зацепили, не знаешь? – спросил Бежан, выворачивая неприметный, заляпанный грязью «спецпроект» под указатель «Колывань – 52 км».

– Не знаю. И спросить было некогда. Мне Жека рассказала – секретарша Котляра. Она сама не в курсе. И еще… одна женщина.

– Хорошая женщина? – Бежан кривовато подмигнул.

– Замечательная, – буркнул Туманов. – Если Истомин ее заметет, я буду последней сволочью.

– Ладно, клен ты мой опавший. Держи бумагу, для себя берег, – Бежан бросил назад сложенный листок. – Нет удостоверения – нет личности. Это справка. Паспорт ты сдал на переоформление, а командировка – дело срочное. Ты отныне Дерюгин имярек батькович, возвращаешься в родной Майск – коров осеменять, поскольку зоотехник по профессии, а в Энске ты груши околачивал, то есть поднимал квалификацию, не забудь. Майск – это в Томской губернии.

– Спасибо, у меня ксива, – пробормотал Туманов. Бросил бумажку обратно. В свое время «Бастион» снабдил его документами – вариант провала никогда не рассматривался как исключительность.

– Как хочешь, – Бежан пожал плечами.

– Куда едем?

– Как – куда? В лес, в партизаны.

– А кроме шуток? – озлился Туманов.

– Какие шутки? Отшутили. Самое место тебе, залетчик. Да не злись, Павел Игоревич, там природа, свиньи хрюкают, самогон рекой, девочки опять же…

Туманов зло выругался.

– …Поживешь недельки две, здоровье подправишь… А я дальше поеду, мне в Москву надо. Там и решат, что с тобой делать.

– О, мать…

– А будешь без конца ругаться… – Бежан внезапно встрепенулся. – Все, пост. Обращусь по имени – значит, тревога.

Да что им этот пост – двум здоровым мужикам, один из которых зол и гол, как сокол, а другой вооружен под завязку?..

Из донесения начальнику областного УВД генерал-майору Григорьеву П.С.

15.09.20… г.

«В 8.30 утра под мостом через р. Тулинка в районе издательства «Красная Сибирь» обнаружен автомобиль «Ниссан Пульсар» (номерной знак 20489-АР-54 RUS) с двумя трупами. Трупы принадлежат старшим оперуполномоченным Железнодорожного РОВД капитану Губскому Л.В. и капитану Пещернику А.Д. По предварительной версии, автомобиль с работниками милиции был обстрелян в момент въезда на мост.

Губский Л.В. убит пулей в голову, Пещерник А.Д. – тремя пулями в область сердца. Машина в результате падения под откос получила значительные повреждения и восстановлению не подлежит. Причины, по которым оперуполномоченные ж/д РОВД оказались в ночное время на территории Кировского района, уточняются. Опрос членов семей не принес результата – жена Пещерника Макова Л.Ю. не видела мужа двое суток, жена Губского – Губская С.Г. – помещена в больницу с приступом острой сердечной недостаточности, в связи с чем не может быть допрошена. Проживающие в частном секторе неподалеку от моста граждане заявляют, что слышали после полуночи интенсивную стрельбу – возможно, с применением автоматического оружия…»

Красилина Д.А.

Явленная из «паутины», как джинн из сосуда, газета «Известия» преподносила сплошные успехи. Новые исторические достижения Красной армии на Сунженском хребте; очередная посадочная пора: пышные процессы над недобитыми «коррупционерами» (кои народные массы, скрипя зубами, бурно приветствуют); повсеместная занятость населения; стремительный рост швейной и обувной промышленности – чистая, кстати, правда; импорт поотменяли, братское китайское барахло – при нынешней зарплате штука непосильная, а носить чего-то надо, вот и носят, бедненькие, то неоскороходы, то неодрап.

И прочая ерундистика. А из информации – конфигурация. Из трех пальцев.

Я отвернулась от компьютера. Это я бедненькая, а не они. Включила телевизор. Еще хуже. Здравствуйте, товарищи идиоты, называется. На двадцати каналах – реклама, неувядающие сериалы ни о чем да семейные викторины, где толстозадые мадре с падре в компании сытых чад копошатся с кубиками, да по очертанию страны мучительно, а главное, безуспешно, гадают над ее названием (на экране контур Апеннинского «сапога»). На двадцать первом новости CNN – бред полнейший, только и достижений, что сопли не жуют. На двадцать втором – ба! – родные лица. Я прибавила звук. Нестареющий господин Французов (какие мы чернявенькие, пухленькие, словно и не в изгнании) в микрофон «Глоубал ньюз» плакался по России, которую он когда-то потерял (а нечего было терять). Про концлагеря для богатых, про обнищание бедных, про орды штурмовиков, держащих в страхе крупные города и по зверствам ничем не уступающих классическим парням Рема. Красиво плакался. C чувством, с юмором. Приводил какие-то статистические выкладки, ловко оперировал цифрами, почерпнутыми у приятелей из CIA (там короткая нога, весь мир об этом знает). Все правильно гнул изгнанничек. Правдиво. Вот только где же ты раньше был, родной?

Короче, гибло. Не информация – пустыня с редкими колючками. Красиво начатая статья для «Колокола» стала превращаться в унылую отписку. Я вылезла из-за уставленного техникой стола и подошла к окну.

В полный рост – на всю деревню… Жуть. Ладно, не голая. Впрочем, за последние годы я привыкла к этой вопиющей для россиянки открытости. Поначалу, помню, приходила в ужас, завешивалась шторами, тряслась за стеклянными дверьми, однако нашлись люди с пальцем у виска, популярно объяснили: в Праге, дорогуша, не совок, здесь не надо выставлять свои дурные замашки, если не хочешь прослыть ущербной. И французские окна от пола до потолка – не бзик с претензией на экстравагантность, а суровая, извини, норма. Так что, будь добра, не лезь под лавку.

В чужой монастырь, как известно, со своими окнами не ходят. Я привыкла – как привыкают ко всему, когда вынуждены. Впрочем, как показала жизнь, любопытных везде хватает. С мансарды виллы напротив за моими перемещениями наблюдал в подзорную трубу пенсионер дядя Зданек – местный бражник и философ. С той поры, как от белой горячки скончалась его жена, тетя Ивона, он наблюдал за мной каждый божий день, и, разрази меня банкротство, если в голове его при этом чего-то не происходило. Неужто он верил, что однажды я начну раздеваться прямо здесь, на втором этаже – среди изобилия оргтехники и другой дребедени, помогающей мне работать? А если и начну? Чем он отреагирует – визитом?

Я притворилась, будто любуюсь закатом. А закат над черепичными крышами окраин старой Праги, скажу вам, это вещь. Не уходи оно, солнце, можно стоять и любоваться всю ночь. Я сладко потянулась. Подзорная труба дрогнула и как бы увеличилась в объеме. Кровью налилась… Зато на соседней с дядей Зданеком вилле на меня не обращали внимания. Там в плетеном макраме бельведере мошенница пани Крячкова расписывала сотоваркам свои июльские похождения в Карловых Варах. Уж чего-чего, а болтать пани Крячкова научена. Сотоварки зрили ей в рот (будто в корень) и даже не пытались прервать. Лично мне смысл красноречия пани был понятен даже с расстояния, по губам: ах, какой он был сильный, смелый, как мы не вылезали из ресторанов… А эти ночи!.. А эти восхитительные танго с видом на луну и постель… Разговоры, не больше. Кроме танго в одиночку. Тоже мне, настоящий полковник. У пани такая добрая улыбка – волк не подойдет голодный, не то что сильный, смелый…

День прошел удручающе бездарно. К обеду в голове что-то потеплело – так нет, завалилась Тамарка Макарычева (бывшая соседка по Путевой) с огнетушителем «Темного бархата» и мужем – эдаким румянчиком – аршина под три в длину. «Ой, Динка, да ты совсем не изменилась!» – заверещала Тамарка и полезла обниматься. Улыбалась она при этом так злорадно, что я все поняла. Да шут с ней, не обиделась. Я в курсе, у меня зеркал в доме – дюжина. Да и сама Тамарка пятнадцать килограммов назад была другой. Делать нечего, посадила их за стол, накрыла, что бог послал, накормила. Я виски не пью, поэтому они сами его и уговорили. Посидели. «А вот это мой моряк, – гордо заявила Тамарка и потрепала за загривок муженька, который в присутствии аж двух русских баб как-то судорожно задергался. – Я, Динка, больше не Макарычева, я Гжишкова, чего и вам того же. Глянь, какой у меня классный Гжишек, ах ты мой сла-а-аденький…» – фамильярным пощипыванием она добавила мужу румянца. Оказалось, познакомились они с Гжишеком на одной вечеринке, где скромняга безо всякой задней мысли начал объяснять Тамарке значение слова «секстант», причем произносил его очень медленно, по слогам, отчего она усвоила только первую часть слова; что чета Гжишковых проживает в Чехии уже два года, из них год прожила в Остраве, год в Кралове-на-Лабе, а в Старе Място переехала на той неделе, потому что у мужа заманчивое предложение в пароходстве, у них теперь свой дом в квартале от Старомястской площади, мой адрес она надыбала случайно – изволила проходить мимо бюро по делам иммигрантов и не могла пройти мимо, избавилась от целлюлита, исполосовав свои бедра золотыми нитками (ну подумаешь, продал Гжишек пару пароходов), и вообще, поскольку теперь мы с ней второй раз в этом мире соседи, то следует продолжать самое тесное общение, и не когда-нибудь, а уже завтра, а дела подождут, ведь чехи народ неплохой, но наши лучше, и порой так хрено-о-ово…

Словом, меня укачало. По счастью, пришел какой-то телефонный мастер-ломастер с отвислыми ушами и заявил, что должен осмотреть аппарат пани, поскольку на линии выкрутасы, и они обходят все близлежащие дома. «Прошу пана простить, – отвертелась я. – Но у пани ответственная делегация, так что зайдите в другой раз, гут?» Мастер сунул любопытный нос в гостиную, где виднелся край стола и по инерции болтающая Тамарка. «Хорошо, пани, – согласился он смиренно. – Я зайду позже». – «Кто это был?» – поинтересовалась любознательная «делегатка», когда я вернулась за стол. «Ой, знаешь, – я всплеснула руками, – меня вызывают в редакцию, сказали, будут мылить шею. Вы меня, конечно, можете подождать часика четыре…» – «Ах, да, – спохватилась Тамарка, – я совсем забыла, нам пора. Ты извини, дорогая, мы еще придем». Взяла за руку своего глухонемого и румяного и степенно увела с моей территории – как Винни-Пух Пятачка из норы Кролика. А я три раза сплюнула, повесила на дверь табличку «Не тревожить» (для разных ломастеров) и села за работу.

Но что-то замкнуло. Хотя задумка была во все ворота. В итоге долготекущих, подчас эмпирических раздумий я пришла к выводу, что на планете существует некая таинственная сила (или некий силовой комбайн), тормозящая и всячески искажающая человеческий прогресс. А почему нет? Как запустили в пятидесятых спутник, так на той окружности и застряли. Болтаемся себе по орбите, чего-то исследуем (а о том, как янки летали на Луну, говорить не будем. Врут они все). Человечество сидит на планете, как в запертой клетке, не пытаясь выглянуть наружу. Что мешает? Ничего технически сложного в этом нет. Я имею в виду выглянуть. Про Россию молчу, с ней вообще вариант особый. Умом Россию не понять. Я имею в виду передовые народности и их передовые технологии. Да что там космос! Миллиарды гектаров земли в развитых странах (Канада, Аляска, Гренландия и т. д. и т. п.) не осваиваются, а почему? А потому что поперек пути гнилым поленом лежит «Гринпис» и ему подобные ультраэкологи – и уже не проехать. О недоразвитых странах с их неосвоенными территориями и говорить не стоит – добрый старый Запад активно провоцирует там войны, вместо того чтобы взять и по-доброму помочь, а потом вернуть истраченное сторицей. Умных голов нет? Не поверю. Денег? Не смешите меня. Уровень технологий плюс количество пахотных земель вполне позволит прокормить, обуть, одеть, обеспечить жильем и работой не пять, как нынче, а десять миллиардов жителей, и все будут довольны. Так нет, деньги предпочитают тратить на полицейские акции типа югославской 99-го года или годичной давности перуанской (там по сей день находят крестьянские захоронения), или на выкачивание из слабых всего того, что еще не выкачали за три столетия так называемого «прогресса». И примеров тому – тыща. Где сила – там глупость. Где здравый смысл – там скоротечность либо новая война на блюдечке с пожиранием себе подобных. Богословие рождает терроризм, энергия – движение вспять, забота о благе ближнего – ленинские университеты миллионов… И так повсюду. Бррр…

На толковании причин сего и сил, причастных к злодеянию, я скисла. Гнойник не вскрывался. «А мое ли это дело? – вдруг подумала я. – Куда меня потащило?» На предыдущей статье тоже приходила мысль, что занимаюсь я несвойственной тематикой, но там – ладно. Там был готовый план, и помимо обыкновенной загадочности – никакой мистики. Статья, поварившись недельку в недрах редакции, вышла во вчерашней «Звэзде» и пока фурора не произвела. Видимо, общественность переваривала. А суть вот в чем. В ряде чешских банков, в начале третьего тысячелетия воспретендовавших на швейцарскую надежность и немецкую аккуратность, разработками спецслужб были обнаружены счета на имена высокопоставленных функционеров НПФ. Звучали даже конкретные фамилии: Бобровский, Дуров, Михайлов. Ранее трансферты осуществлялись со счетов совместных предприятий (разумеется, ширма, но ведь это доказать надо, а кто будет?) и по времени фактически совпадали с массовыми конфискациями имущества «коррупционеров» и «изменников» – то есть, очевидно, русских бизнесменов, по каким-то причинам не поладивших с новой властью. Потом в течение полугода стояла таинственная тишина, позже трансферты возобновились. Но уже не со счетов СП (которые очень кстати тихо померли), а из портов южной Европы – из Салоник, Мессины, Марселя, Картахены – то есть практически со всего европейского Средиземноморья. И получалось, уже не реки впадали в моря, а как бы наоборот – тонкие ручейки вытекали из моря и дружно утекали куда-то в сторону Чехии, благополучно вливаясь в банки. Насколько известно, внешней торговли со странами Запада Россия практически не ведет, но факт, как говорится, вот он – налицо. Происходит чего-то важное. А отсюда вытекает закономерный вопрос: а не надувают ли опять русские весь цивилизованный мир? Статья получилась нахальная. Конечно, в итоге я нафантазировала, но что поделаешь? Натура. Я додумалась до многого. До оружия, до работорговли, до продажи якутских алмазов. До того, что где-то в заснеженной России производят наркотики, которые затем переправляют в страны бывшего СНГ, например в Грузию, Украину или, скажем, Молдавию, а потом оттуда, знакомыми тропами – на Запад, и гуляй да пой, наивная Европа… Чем не варианты? Я даже обосновала свои выкладки. На каждую выкладку – свое логичное обоснование. Ведь что такое обосновать ложный постулат? Ерунда это. Гораздо проще, чем доказать истинный…

…Закат набирал цвет. Солнце садилось за Градчаны – багрово-красный диск разрезался на две половинки шпилем старой ратуши и бросал на гладь Влтавы огненно-яркую стружку. Сколько раз я бродила по древнейшему в Европе Карлову мосту, любуясь закатом, и всегда c грустью понимала – родись я чешкой, никогда бы не выбрала другую родину. Ведь родина – это там, где хорошо. Это не просто восхитительно. Это катастрофически восхитительно. Это так восхитительно… что голова кругом. И очень грустно. Все часы в доме пробили одновременно. Восемь. В спальне – здесь же, наверху, привычно заурчало. Время уборки, пани, ноги вверх… Крошка «Электролюкс» (язык не повернется назвать этого умницу пылесосом) выкатился из спальни, принюхался. Медленно побрел по углам, обогнул ножки стола. У моего тапка, брошенного поперек комнаты, остановился, дважды его объехал, задумался, после чего демонстративно фыркнул и, переваливаясь пухлыми боками, удалился (а мог бы и принести, служивый). Закопошился где-то в углу, куда я по привычке скидываю кипы ненужных бумаг. Прогресс на Западе шел победоносным маршем. Очень часто возникало желание послать все к черту и упроститься – но не удавалось. Не было ни времени, ни возможности. Прогресс засасывал, любой отказ от технических благ вызывал сбои в ежедневном распорядке и во всем, чего касались руки. Все эти супернавигаторы в автомобилях, знающие любой перекресток мира, биокомпьютеры, работающие непонятно на чем, «чупа-чупсы», которые ты суешь в рот, а они тебе выдают по ушам изобилие FM-диапазона (ежели не хотите изобилия, а чего-то эксклюзивного, то позвоните своему агенту, дилеру, провайдеру). Все эти мобильные DVD, педальные телики, очки с зеркалами для просмотра ТВ, не поднимая головы, авиамобили для богатых (обещают и для бедных), белковые «оптиматоры», которые в виде таблеток вводишь в организм, а потом читаешь на экране весь рекомендуемый тебе рацион на ближайшие десять лет с учетом твоих любимых болячек и даже перспективных (я однажды попробовала по наивности – так, кроме стократно повторенного «спаржа» и дважды «соя», не нашлось ничего хоть отдаленно похожего на слово «мясо»). И вообще недавно вдруг с изумлением обнаружилось, что средняя продолжительность жизни достигла: в Швеции – девяноста лет, в Англии – восьмидесяти девяти, а в моей милой сердцу Чехии – восьмидесяти семи, в связи с чем я с удовольствием выразила им всем свои глубокие сожаления: ну как же – цивилизованный мир стал катастрофически стареть…

Последующие два часа, как и предыдущие, ушли коту под хвост. Поговорка «Хвали день к вечеру» сегодня не срабатывала. Утро вечера мудренее – вот как я решила. Не спускаясь вниз, проверила с пульта блокировку двери и отправилась в соседнюю спальню, где приняла душ, сжевала засохшую булочку и голышом завалилась спать. Не могу я спать в ночнушке. Кусает она меня.

Четыре года я не переживала кошмары наяву. Года два – во сне. Нынешняя ночь подарила редкую возможность испытать все заново. Я увидела стоящего на взлетной полосе Туманова… Мой самолетик улетал, а он стоял, махал платочком и не замечал, как черные тени его окружают, как уже нависают над ним, обвивают безобразными клешнями. Он их просто не видел, он со мной прощался, и по глазам его текли слезы. А я ничего не могла поделать, потому что летела в самолете, а самолет остановить нельзя, на то он и самолет – его можно только сбить… Я улетала все дальше, ревела взахлеб, беспомощная, а он превращался в точку, которую густеющим саркофагом накрывала мерзкая слизь… Потом я услышала скрип на лестнице. Там есть скрипучие места – на первой и пятой ступени (если сверху). Через кошмар продралось недоумение. На своей лестнице скрипеть могла только я! Еще Антошка, но Антошка этой ночью никак не мог на ней скрипеть, поскольку он у нас нынче бойскаут и где-то в Судетах с боем берет гору Снежку. Да и дверь блокирована, с улицы не отопрешь, не та конституция… Тьфу! Конструкция.

Я ударила по ночнику. Подскочила, как из пушки. На часах – начало первого. Из фигуристого венского зеркала ошеломленно пялилась нагая мадам неопределенных лет. Слабое физиогномическое сходство с лелеемым в памяти образом еще сохранялось, но не более. Скорее, менее. На перечень дефектов и потерь – гигабайта не хватит… Я потянулась к халату. Что такое? Почему вскочила?

И опять по ушам – этот ужасный скрип. Нате вам! Первая ступень… Я перепугалась, встала на ноги, но мышцы одеревенели – плюхнулась обратно. И почувствовала, как глаза вылазят из орбит: открылась дверь в мою «компьютерную»! От нее три шага влево – спальня! Что такое три шага? Вчувствуйся!..

Душа осталась в переживаниях, а тело подскочило на деревянных ногах и подлетело к двери, щелкнув примитивной задвижкой. Потом вернулось в душу, попутно – в халат и полетело к запасному ходу в противоположной стене. Какое чудо, что он есть! Там коридор. Он огибает спальню и параллельно основному идет через галерею в холл. А в холле множество дверей, среди них есть и входная…

Но хвост, как известно, вертит собакой. Без аллегорий. Я запнулась о тумбочку и, не сдержав горьких эмоций, заорала! Задвижка уже ходила ходуном, дверь тряслась, издавая клацающие звуки. Я криво вписалась в проем и по узкому коридору метнулась в обход спальни. Темнота жуткая… Где галерея? Я по этому коридору даже днем не хожу!

Вот она – лунное мерцание освещает паркет и дурацкую глиняную вазу под лестницей. Ободрав бока, я вылетела на ограждение. Туловище уже опрокинулось, но руки впились в перила. Задница перетянула (хотя и не здоровая). Перебирая руками, я засеменила вправо и, благополучно попав на лестницу, прыгая через ступени, рванулась вниз. И слишком поздно обнаружила, что по соседней лестнице параллельно мне несется еще кто-то! Очевидно, посетив спальню и найдя в ней пустые стены, он вник в ситуацию и заспешил обратно, полагая перехватить меня не дальше холла. А как я могла остановиться? Проще остановить самолет… Повизгивая от ужаса, я спрыгнула на паркет. На всех парах влетела в этажерку с дурацкой вазой, больно ударилась пузом. Опять заорала как ненормальная. Этажерка не прогнулась, лишь откатилась на колесиках, а ваза из тонкой керамики взмыла ввысь, карамболем ударила в стену и осыпала меня и того, что набегал, мелкими осколками. Тут мы и сшиблись, как Пересвет с Кочубеем. Я еще разглядела в лунном глянце длинный ствол, а чуть выше – приплюснутую голову с вислыми ушами. Да это телефонный мастер, осенило меня. В обед приходил, хотел замочить – вот оно что! Каков наглец! А Тамарка с гренадером не дали!.. От него несло какой-то прорезиненной тканью. Или серой? Задыхаясь, я вырвалась (он, кажется, выдрал клок халата) и упала ему в ноги. Он потерял равновесие, выругался:

– С-сука!..

По-русски! (Или по-чешски? Не знаю, и некогда.) Шмякнулся на осиротевшую этажерку (жардиньерку, по-нашему) и поехал куда-то, гремя железом. Пистолет выпал. А я получила пару секунд на принятие серьезного решения. Единственного, между прочим. Метнулась к стеклянной двери, ведущей на улицу. И запоздало сообразила, что дверь блокирована – для ее открытия нужно воспользоваться либо панелью на кухне, либо пультом наверху. Но крик отчаяния застрял в горле. Что я увидела! В центре стекла вырезано идеально круглое отверстие – сантиметров сорок в диаметре. Вот как он проник в дом! (Он еще и резчик!) Как я туда пролезла – решительно не помню. Изрезанные в кровь пальцы впоследствии свидетельствовали: нет, я не влетела в отверстие рыбкой… Где-то на полпути меня сцапали за ногу, и я повисла головой вниз. Близость свободы поддала жару. «Ситуации в жизни, Дина Александровна, бывают самые разнообразные, – поучал меня в прошлом тысячелетии инженер человеческих душ покойный Аркадий Иванович. – Тем более на вашей новой работе. Помните, в экстренной ситуации женщину может спасти только тот поступок, который банальным мышлением не просчитывается. Только непредсказуемость, запомните это слово. Три-четыре секунды шокового воздействия – поверьте, для умной и быстроногой леди это более чем достаточно. И меняйте ситуацию как вам угодно…» Не знаю, не знаю. Боюсь, Аркадий Иванович никогда не был женщиной. И уж точно – женщиной в экстренной ситуации! Какое шоковое воздействие, если вы, простите, висите как сосулька, и в голове – ну ни одной дельной задумки?.. Одни рефлексы. Слава богу, он сцапал меня за левую пятку. Левая как раз нерабочая. Я оттянула правую и резко ударила. Что-то хрустнуло – не то далеко, не то рядом. Пятка у меня дубовая, затертая, боли я не испытала. Что там произошло? Но повеяло свободой (что встретит радостно… хотя бы у выхода) – пальцы разжались. Крик по ту сторону двери возвестил о начале нового этапа моего бегства. Я замолотила сразу обеими пятками, а потом, извиваясь ужом, обдирая в кровь ноги, полезла дальше…

Через несколько секунд, развевая лохмотья халата, я уже неслась босоножкой по саду и вопила как ненормальная:

– Полиция! Полиция!..

– Поручик Болеслав Кречек, – откозырял рослый полисмен с манерами.

Хомяк, стало быть, по-нашенски. Его щекастая физиономия и вправду напоминала физиономию какого-то разросшегося грызуна.

– А это поручик Годар. Яцек Годар.

Помощник, кургузый и худосочный, согласно закивал. Рот у него был занят. Он как бы невзначай грыз национальный кнедлик (ненавижу, особенно с рыбой) и представлял собой эталон благодушия, что, кстати, характерно почти для всех ментов государства чешского.

Чины пожиже к тому времени уже провели зачистку моей территории и отрапортовали, что все путем, пани погорячилась. То есть никаких посторонних лиц с пистолетами. На паркете, в двух шагах от входной двери, зафиксировали размазанные пятна крови – клянусь, не мои. Мои остались на острых гранях вырезанного стеклорезом отверстия.

– Поздравляю вас, пани, – хмыкнул Кречек. – Сдается мне, вы своротили кому-то нос.

– О, да, – прочавкал Годар. – Нанесли телесные повреждения.

Да уж, кто-то здесь поработал…

– Бедненькая панночка… Экий мерзавец, – тетушка Моржена, добрая бабушка, к которой я рванула за помощью, возмущенно покачала сединами и продолжила вазюкать мои кровоподтеки тампоном с йодом. Содержимое пузырька стремительно таяло.

Я молчала. Все слова были сказаны. И про «телефонного мастера», и про шаги на лестнице, и про отчаянные ночные гонки с преградами. На вопрос, зачем грабителю меня убивать, я совершенно искренне пожала плечами и скорчила, очевидно, такую кислую мину, что все присутствующие чины вздохнули с неподдельным участием.

– Вы не возражаете, если я пойду наверх и немного прилягу? – промямлила я.

– О, конечно, пани! – воскликнул Кречек. – Отдохните до утра, а там мы с вами еще раз поговорим. Ничего не бойтесь, в доме останутся наши сотрудники. Один в холле, другой у калитки.

«Третьего – ко мне в постель», – подумала я…

Разумеется, я не уснула. Голова трещала. Я рылась в таблетках, тупо разглядывала надписи на стандартах. С моим-то умением отличать стафилококк от элеутерококка… Лежала и ничегошеньки не понимала. Что произошло? Попытка ограбления? Нападение многосерийного убийцы? Или еще хуже? Почему он выражался по-русски? Привет из страны вечных кошмаров? Или у меня винтики за шпунтики заезжают?

Сто тысяч почему. Нет, переживать катаклизмы нам не в диковинку. Было и покруче. Наша с Тумановым одиссея на тайной базе, занимающейся психологической обработкой сограждан, невзирая на прошедшие годы свежа в памяти и уходить оттуда не намерена. Такие ужасы не проходят. Помню, в первый год своего прозябания в эмиграции, когда очень хотелось кушать, я даже написала роман о произошедших с нами несчастьях, озаглавив его крайне туманно: «Точка возврата», и, естественно, потащила эту лабуду в ближайшее издательство, где попыталась сбагрить.

– Блестящая фантастика, пани, – одобрил мой шедевр умудренный залысинами редактор. – Вашему воображению просто позавидуешь. Какой колорит! Какие образы!

– А какое жгучее противостояние добра и зла… – робко вставила я.

– Безусловно, – умудренный редактор лучезарно осклабился. – Одного я не пойму, дорогая пани. При чем здесь точка возврата? На языке специалистов, если не ошибаюсь, означенная точка предполагает некую фазу, этап или определенный участок пространства, откуда еще не поздно вернуться, дабы не дать ситуации зайти слишком далеко, так? У героев же вашего романа такой точки нет. А если и была на начальной фазе, то они об этом не знали, верно? Откуда такой выбор, пани?

– А вот как раз оттуда, – чистосердечно призналась я. – Потому что ее нет. А хочется.

В общем, редактор обещал подумать. А через несколько дней, в дождливый скучный понедельник, в дверь мою позвонили. В ту пору, помимо Антошки, в моем доме не водилось ничего ценного, поэтому я смело открыла. И – разрази меня катаракта! – не поверила глазам… В дом, под удары Зевса-громовержца, вошел… Самуил Яковлевич Шпульман – редактор издательства «Эвридика» – благообразный, опрятный и как бы даже помолодевший. И глаза, все они же, добрые-предобрые, как бы ни пытался он их нахмурить по максимуму. До сих пор не пойму, почему я не повисла у него на шее? Этот человек в прошлой жизни издал аж четыре моих книги!

– Я сплю, – сказала я.

– Дина Александровна, лапочка, вы сошли с ума, – с порога заявил дядя Сэм, закрывая зонтик. – Этот роман не должен выйти в свет. Это бомба! Вы представляете, каковы будут последствия?

– Я сплю, – повторила я.

– Вы не спите. Ваш покорный слуга эмигрировал из страны невыученных уроков под Рождество 200… года. Вы меня обскакали. Сейчас я являюсь президентом Ассоциации молодых славянских литераторов «Слово». И я еще раз настойчиво повторяю, Дина Александровна…

– Молодых?.. – прошептала я. – Славянских?..

– Что ваш поступок опрометчив, а роман – взрывоопасен… Ей-богу, Дина Александровна, ну что за девчачье поведение? Вы же не в растворе живете…

– Что вы предлагаете? – я сглотнула.

– Изъять роман из редакции, копии уничтожить и никогда о них не вспоминать. Поверьте, мы стараемся ради вашего же спокойствия.

– А я кушать хочу…

– Вам заплатят. Знаете, Дина Александровна, наша ассоциация весьма и весьма влиятельна, и что касается работы со спецслужбами…

– Самуил Яковлевич, – я обрела голос, – не заставляйте менять мое мнение о вас на противоположное. Работе со спецслужбами обучены все эмигранты из Страны Советов, в том числе я. Поэтому давайте оставим намеки на угрозы. Во-первых, я хочу кушать. Во-вторых, кушать хочет мой сын. В-третьих, он должен получить достойное образование. Скажем, в колледже «Стрибро Прага» на площади святого Вацлава, устроит?.. В-четвертых, мой дом дважды заложен и перезаложен, и если до ноября не будет внесена плата, нам придется встречать пятнадцатую годовщину «бархатной революции» под Карловым мостом, а этого бы не хотелось… В-пятых…

– Достаточно, – густо обливаясь румянцем, прервал мои перлы дядя Сэм.

Я изготовилась к отражению атаки. Но он очень непонятно развернулся и ушел, злобно распахнув на крыльце зонтик.

А через несколько дней, к своему изумлению, я обнаружила у себя в банке на текущем счету круглую сумму. Не в размерах, конечно, Гонкуровской премии, но вполне достаточную, чтобы на склоне лет протянуть месячишко-другой.

А свой роман с тех пор читала только я. Особенно перед сном. И большей частью те места, где упоминался персонаж по имени Туманов…

Брякнул телефон. Я подскочила, всклокоченная. Вернулось чувство незащищенности. Бог знает, что творится в этих ваших…

– Слушаю…

– Диана? – Голос Карела, вопреки обыкновению, был каким-то взволнованным. – Ты не спишь?

– О, господи, Карел… – я облегченно вздохнула. – Как ты догадался?

– О чем?

Что-то со скрипом провернулось в голове. По-хорошему в два часа ночи главный редактор самой толковой в Праге «желтой» газеты «Адамит» Карел Смрковский должен спать в объятиях жены Ружены, а не названивать приятельницам.

– У тебя неприятности? – поинтересовалась я.

– Да, – ответил он упавшим голосом.

– У меня тоже, – вздохнула я.

– Я подъеду минут через пять. Жди меня у калитки. Времени нет, Диана…

Кошмар разрастался, принимая забытый размах. Я впотьмах выбежала из дома: поверх халатика на голую попу – курточка, в голове – ни папы, ни мамы. Лахудра несчастная, цирцея из клиники…

– Пани, вы куда? – спохватился спящий в холле.

– Не кудыкай, – огрызнулась я. – Ко мне приятель едет…

– Пани, не положено! – крикнул он вослед.

Но я уже сверкала пятками. Положено, не положено…

– Подождите, пани, – всплыл тот, который подпирал калитку. – Вам нельзя выходить…

– Я на минуточку, – бросила я. – Видите фары? Это едет мой старый добрый друг, с которым мы не виделись целую вечность…

Слегка озадаченный, он не стал выступать, а приподнял свой шапокляк и, почесав лоб, отступил в тень.

«Корвет» Карела подкатил почти бесшумно. Я шмыгнула в калитку. Но то ли зацепилась обрывками халата за гвоздь, то ли еще за что да вдобавок эта вечная приступочка – в том месте, где плита дорожки переходит в землю с одуванчиками. Да плюс суетливость – из-за нее я сегодня ну ровным счетом не того… Короче, растянулась. А вставать передумала. Потому что тотчас над головой загрохотали выстрелы…

Как долго это продолжалось? Воистину, вечность…

Много позже люди расскажут, что своим спасением я обязана бдительному полицейскому в кустах, который очень кстати отметил ствол в окне и не растерялся. Раненный в плечо и локтевой сустав, он продолжал вести прицельный огонь, и когда подоспела подмога, оказалось, что шофер «Корвета» мертв, пассажир сбежал, на полу машины два автомата «узи», а я продолжаю кататься по земле и орать дифтонгами. При более тщательном досмотре поля брани обнаружилось множество стреляных гильз плюс какое-то подозрительное скрюченное тело на заднем сиденье. Это был молодой еще мужчина приятной наружности, руки-ноги у него были связаны, изо рта торчал кляп из промасленной ветоши. Лицо мужчины перекашивала судорога, и невзирая на то, что его тело не пострадало от обстрела, он был мертв. Прежде чем хлопнуться в обморок, я сообщила, что мужчину зовут Карел Смрковский, а умер он от того, что разбухшие полипы вкупе с запущенным гайморитом категорически не позволяли ему дышать носом.

На сей раз Фемида прозрела: первое событие не случайно, и за пани ведется целенаправленная охота. Выведя меня из обморока, они провели обстоятельный допрос – четко и детально – с целью выяснить мою подноготную. На двадцать пятой минуте раунда я сползла со стула.

– Ох, пани, хлебнем мы с вами, – вздохнул поручик Кречек. – Ну хорошо. Ступайте отдыхать. Отныне ваш домик будет охраняться круглосуточно, а мы приложим все силы к тому, чтобы найти, откуда растут ноги. Но вы должны нам помочь, не забывайте об этом. Кстати, госпожа, – пан поручик обаятельно улыбнулся. – Могу вас порадовать. При убитом шофере «Корвета» найдены документы на имя Ивана Курицына, сотрудника посольства России в Республике Чехия. Но это виртуальность, пани. Человека с такой фамилией в российском посольстве нет.

Я тоскливо молчала, перебирая пуговицы.

– И второе, – продолжал Кречек. – Наши люди успели побывать на квартире Карела Смрковского. И вы знаете, пани, – пан хомяк задумчиво сцепил пальцы, – похожая картина. Пани Ружена лежит в постели, связана по рукам и ногам, во рту кляп. Одно радует – в отличие от пана Карела у нее, кажется, нет гайморита.

– То есть она жива? – прошептала я.

– В целом, – кивнул поручик…

Я валялась на кровати в полном душевном смятении и с пятого на десятое пыталась выстроить простейшую логичку. Ну ладно, думала я, ты худая, в тебя трудно попасть. Твою фигуру не исправить никакими пончиками. Но трудно – не значит невозможно, верно? Когда-нибудь в тебя попадут. Не пулей, так кирпичом. Не кирпичом, так пулей. А тебе это зачем?.. Из-за тебя уже погиб Карел… После первого прокола они поняли, что теперь у твоих ног будет крутиться полиция, и стали действовать иначе – через любовничка. Но как узнали, что Карел – любовничек? Об этом никто не знает в этом городе. Да кто они такие, господи?..

Впрочем, неважно. Они ворвались в квартиру Смрковских, шантажируя здоровьем жены, тыкая словом «любовница» (двойной прессинг), прямо из дома и позвонили, вынудили сказать несколько слов, а потом скрутили, заткнули рот и повезли на мою «фазенду». Откуда им знать, что я застряну в калитке, а под кустом сыщется бравый коп? Они гнали, они даже не удосужились оглянуться – как там их жертва…

Тут меня охватили рыдания. Вот уж верно – что имеем, не храним, потерявши, плачем. Никогда я не любила Карела. Какая там любовь! Любовь дается только раз, а мне она уже давалась… Но ведь существуют иные понятия: привязанность, уют, привычка, хорошее настроение. Могу вас уверить, они не хуже любви. Нет, они даже лучше любви – потому как не влекут за собой долгосрочных обязательств…

О, этот день два года назад, будь он проклят… Я притащилась со своими бумажками в «Адамит», рассчитывая непонятно на что. Редактор – босс и творец в одном флаконе – изображал из себя до синевы делового, а на заднем его плане нога на ногу восседала блондинка с туканьим клювом и чистила приклеенные ноготки. Я тогда еще не знала, что эту пучеглазую фуфырищу зовут Ружена Смрковская.

– Я просмотрел ваши наброски о проблемах наркомании в Восточной Европе, пани…мм… – начал было редактор.

– О проблемах борьбы с наркоманией, пан Смрковский, – поправила я. – Это разные вещи. Пани такая-то, к вашим услугам.

Блондинка крепко зевнула. Она даже не смотрела в мою сторону. Что ей какая-то мартышка с тубусом, торчащая навытяжку?

– Да, конечно, – нахмурился редактор. – Вас печатает «Чашник»?

Я замялась.

– Вы считаете, они напрасно это делают?

– Вы состоите у них в штате?

– Не совсем, пан… Я состою в штате «Звэзды», да и то на полставки. Видите ли, как эмигрантка из России, я пока не могу себе позволить… вернее, они не могут меня позволить…

– Газетка, скажем, так себе, – поддел меня редактор.

– Совершенно справедливо, – не обиделась я. – Поганая газетка.

– Гм, – замешкался редактор. – Признаюсь откровенно, пани такая-то, я не давился по мере прочтения вашими текстами, одолел их, так сказать, от корки до корки и могу сообщить определенно…

– Дорогой, – блондинка завершила маникюр и мечтательно уставилась в потолок. – Ты не будешь возражать, если я пройдусь на «Баттерфляй», пообедаю в кафе у Томаша, загляну в салон к Дане, добегу до солярия к Вацлаву, а часика через два-четыре вернусь, и мы пойдем домой?

– А как же, бэби, – сказал редактор. – Прогуляйся. Мне как раз необходимо сосредоточиться. Пани такая-то сейчас уйдет, и я тоже уйду… с головой в работу.

Белокурая бестолочь встала и, вихляя бедрами, будто веслами, поплыла на выход.

– Итак, пани, я могу сказать следующее, – строго продолжал редактор. – Ваши статьи не лишены здравых мыслей и наблюдений, отдельные места меня позабавили, даже тронули, хотя в целом, должен вас огорчить, они не совсем дотягивают до того уровня профессионального исполнения, на который мы привыкли опираться в своей… – За блондинкой захлопнулась дверь.

– Это замечательно, милочка, – редактор изменился в лице и, катапультировавшись из-за стола, подлетел ко мне. – Я согласен печатать вас всегда и везде, о чем бы вы ни писали и сколько бы ошибок ни делали в тексте. Это то, что нам нужно. Предлагаю перейти на отношения «сан фасон», так сказать – без церемоний, а? Как бы вы отнеслись к предложению заглянуть в ресторанчик и в более тесном кругу, в компании с бутылочкой доброго «Айриш фог», обсудить ваши летописи… мм, пардон, рукописи. Не сочтите мои нападки за «тур-де-форс», пани, мне действительно понравились ваши наброски и… и лично вы.

– Я могу обдумать все «про-ет-контра», уважаемый «бель эспри»? – сухо отозвалась я. – Допустим, в течение недели? Или вы действуете по принципу «Аут цезарь, аут нихиль»?

Карел Смрковский рассмеялся:

– Я навеки ваш, пани…

Отворилась дверь. Карел отпрыгнул и нахмурился.

– Не буду зарекаться, но мы постараемся вам помочь, пани. Хотя вы должны понимать – наше издание работает с серьезными авторами. Если бы вы обратились…

– Дорогой, как насчет немножко крон? – влезла в проем мордашка Ружены. – Я совсем забыла… я же утром купила такого очаровательного попугайчика… Надеюсь, ты не будешь топать ножками?

Последовал процесс передачи денег, по ходу которого с лица Смрковского не слетала гримаса до тошноты занятого бизнесмена.

– Чао, лягушонок, – Ружена привстала на цыпочки, чмокнула своего смышленого «фрогги» в подбородок и, помахивая купюрой, угребла.

– Браво, – сказала я.

– А вы как думали, – вздохнул Карел. – Жизнь театр, мы в нем актеры.

Что-то в этом ловкаче меня подкупило. Да и надо было как-то жить, кормить сына, во что-то одеваться. Проталкивать свое творчество в массы и получать помимо материального еще и моральное удовольствие. Да и парень был неплохой.

– Послушайте, как вас там, – сказала я. – Вы не поверите, но я уже полтора года не ложилась в постель с мужчиной.

– За это вам памятник не воздвигнут, – очень верно подметил Карел. – Хотя подождите, – он вдруг разволновался. – Где вы видите постель? Здесь нет никакой постели. Давайте для начала покушаем, выпьем, поговорим о делах, в конце концов. Хорошо?

Я рассмеялась. А потом, блюдя все правила конспирации, подалась с ним в направлении, противоположном тому, в котором растаяла Ружена. И вся эта волынка растянулась на два с лишним года…

…Нет, довольно. Хватит лить слезы. Что мы имеем (кроме обычного «ничего»)? Антошка пробудет в лагере юных лоботрясов числа до двадцатого. Учеба с октября, а если накладка, то можно поплакаться Иванке из редсовета, и она его приютит (а не приютит, зафинтим еще куда-нибудь). Мама – в Асино. Она всегда в Асино. И больше у тебя на всем белом свете – никого…

Так вставай же, страна огромная. Ну ты и туча… Я натянула черные колготки (я в них не такая поцарапанная), костюмчик, туфельки помягче, вздула челку и, пересчитав «черный нал» в сумочке, подалась в бега. Пройдя «компьютерную», выглянула на галерею. Внизу, в холле, маячил парень с крепким телом.

– Эй, офицер, – окликнула я его. – Ради бога, вы мне не поможете?

– О, да, да, пани, – стражник разулыбался. – Мне подняться?

– Если вам нетрудно.

За считаные секунды я проделала обратную дорогу. Выскочила через запасной выход из спальни (ставший моим спасением) и, просеменив по коридору, глянула на галерею. Полисмен уже скрывался в «компьютерной». Не теряя времени, я спустилась по лестнице, обогнула жардиньерку (участницу недавних событий) и выбралась на улицу. На освещенной аллейке перед домом топтались двое.

– Привет, – я помахала им ладошкой и свернула направо, во мрак. Пока они припоминали, кто я такая, я уже погрузилась в заросли жасмина, примыкающие к дому.

– Э-э… пани, постойте-ка, – прозрел наконец самый смышленый.

– Да нормально, парни! – крикнула я. – У нас есть договоренность с поручиком Кречеком, вы у него спросите…

Пока эти кони там снимали лапшу с ушей, у меня хватило времени свернуть за угол. Прошуршав гравием по дорожке, я вторглась во владения тетушки Моржены и через минуту уже выходила на дорогу. Не по себе как-то. Ночь, пригород, я… Недалеко – старое еврейское кладбище (красотища на кладбище – неописуемая. Но днем). Впрочем, здесь недалеко. За баром «Аметист», на эспланаде перед зданием супермаркета – нечто вроде извозного ряда. Там в любое время машины, даже ночью. До центра – каких-то десять минут…

Отель «Злата Прага» переливался неоновыми огнями. Три часа ночи. Народные гуляния. В отличие от Старого города Нови място в любое время суток запружено под завязку. Народ болтается неприкаянно, пьет пенистый «Праздрой», веселится. Наркоши, туристы, компашки подозрительной ориентации. Никаких проблем. У этой категории гуляк проблемы возникают днем. И то не у всех.

Отпустив такси, я перебежала брусчатку и, немного волнуясь, направилась к роскошным двустворчатым дверям, ведущим в самое чрево комфорта. Пять звезд как-никак.

– Я вас слушаю внимательно, пани, – длинноносый портье со слезящимися глазами обозрел меня с толикой неприятия. Как будто я похожа на путану. Или на особу, которая не в состоянии заплатить за номер в пятизвездочном отеле. И вообще, у него была неважная дикция.

– Я хочу видеть пана Прохазку из 222-го номера, – на одном дыхании поведала я.

Ручонки портье, бегающие по стойке, застыли. Он медленно поднял глаза от моей бутоньерки в петличке и вперился в меня так, словно перед ним не порядочная дама, а какой-то дехканин на джейране.

Вышеназванного номера в отеле не существовало. Второй этаж заполняли офисы разномастных фирм, фирмищ и фирмочек.

Портье прокашлялся.

– Придется подождать, пани.

– Хорошо, – я покладисто кивнула. – Сорока минут хватит?

Длинноносый задумался.

– Полагаю, да, пани.

– Отлично. Я буду в баре.

Не очень-то лестно саму себя приглашать в бар. Намного приятнее, если это делает подтянутый мужчина… Бледно-опаловое мерцание струилось с бархатных стен – отражалось золотом в вычурных канделябрах, играло в галерее расписных сосудов и бокалов. Помимо скучающего бармена, насвистывающего «Джингл белл», и какой-то сонной проститутки, никого в баре не было. Только смазанные тени от предметов. Заказав двойной кофе и полшкалика коньяка на дне фужера, я села за дальний столик. Когда тебя за одну ночь дважды пытаются прихлопнуть, остается один успокоитель – сорок градусов. В тени.

– Пани Шмидт? – вкрадчиво произнесли над головой.

Вот и наш человек в Гаване, пронеслась мысль. Неужто сорок минут прошло?

– Не совсем, – призналась я. – Но для первого знакомства сойдет. Пан Прохазка?

Человек склонил голову.

– Отчасти. По вашей терминологии – до второго знакомства. Вы позволите присесть?

Я медленно допила коньяк.

– Присаживайтесь.

Он сел напротив. Красавчик писаный, право слово. Накрахмален – до хруста. Полубог. Джентльмен. Сексуален… Нет – зашкаливающе сексуален. Не то потомственный дворянин, не то байстрюк во втором колене. Экземпляр просто идеальный. Твидовая тройка, пробор с ранней проседью. Лицо правильное, пытливое, ни капли сна. И не сказать, что парня подняли среди ночи и куда-то пнули.

– Вам больше нечего сказать? – проворчала я.

Человек вежливо улыбнулся:

– Прага не город контрастов.

– А это видно по обилию голубей, – быстро ляпнула я фразу, заученную четыре года назад.

– Замечательно, пани, – похвалил собеседник. – Изволите выпить? Коньяк, бьянко, «Мондоро»?

– Я уже, – покачала я головой. – Спасибо.

– У вас великолепный чешский. Я не слышу акцента.

– Спасибо, – повторила я. Видел бы он меня в начале моей эмиграции. Убитая переездом, с ребенком на руках, без денег, жилья, без связей – вообще без ничего! Но твердо верующая, что жизнь продолжается и никто не даст нам избавленья, кроме меня самой. В таких условиях я бы отдолбила не то что чешский…

– Но давайте будем проще, – собеседник перешел на русский. – Зовите меня Андреем Васильевичем.

– Так я и думала, – горько заметила я. Хотя ни о чем я не думала. Дура потому что.

Он рассмеялся:

– Дело житейское. Я вас слушаю, пани… мм, Шмидт.

Ну что ж, на протяжении последующих десяти минут я только и делала, что говорила. Ничего не скрывая. Что мне скрывать? На руках полный ренонс, у противника полный каре, плюс осведомленность, игра фантазии и все такое. Ситуация «кви-про-кво», когда одно лицо принимается за другое, была бы идеальна в моем положении, но я в нее не верила. Не бывает в жизни такого счастья.

Андрей Васильевич, похоже, расстроился.

– Не говорите мне, что это рука Москвы, – попросила я. – Умоляю вас.

Он покачал красивой головой.

– Простите, Дина Александровна, но это рука Москвы в самом удручающем понимании этой идиомы.

– Вы меня знаете? – удивилась я.

Он развел руками, обнажив на обшлагах перламутровые запонки.

– А как же, Дина Александровна. Мы обязаны знать агентуру. И в лицо, и по именам. И по индивидуальным способностям.

Я растерянно хмыкнула.

– Никогда не выполняла ваших заданий. Я вас впервые вижу.

– А статья о трансфертах?

Мужчина достал из кармана пачку «Кэмела», прикурил от невзрачной зажигалки и задумался. Что-то заставило меня оглянуться по сторонам. Нервы, наверное. Голопузая проститутка – смазливая девчонка лет восемнадцати, уже изрядно наклюканная, запинаясь за столики, подплыла к бару. Стала что-то нашептывать на ухо бармену. Огрызок кожанки – с позволения сказать, юбка – прикрывал только часть задницы. Причем не самую ответственную. Бармен неуверенно, ломаясь между долгом и либидо, качал головой и с высоты положения заглядывал девахе в майку-коротышку. «Драго, Ежка, драго…» – отнекивался он.

«Да дай ты ему даром, – подумала я. – Свои же люди. Если каждый перепихон брать с боем…»

– Статья о трансфертах была ошибкой, – поджав губы, сообщил Андрей Васильевич. – Признаем свою оплошность. Редакция «Звэзды» разбередила муть, и фигуранты задергались. Я убежден, ситуация не изменится, Дина Александровна. Денежные потоки не иссякнут, спецслужбы в очередной раз подотрутся, а чешские банки скорее сдохнут, чем откроют свои тайны. Это демократический мир, Дина Александровна, у них свои заскоки… Вы знаете, кстати, что угроза висит не только над вами? В равной степени это касается всех лиц, причастных к выходу статьи и работающих над ее продолжением. Редактора Яна Мнишека, вашего коллегу Яковца, ответственного за источники в финансовых кругах Юлиуса Лойды…

– Откуда вы это знаете? – прошептала я.

– Мы обязаны знать, дорогая Дина Александровна.

– «Мы» – это?.. – я зарядила паузу.

Он посмотрел на меня очень внимательно. На высоком челе отразились сомнения. Но oн их переборол. Улыбнулся и произнес слово, которое я не слышала уже добрых полтора года:

– «Бастион».

И вновь началось безумие. В какой-то краткий миг я уловила искру в его глазах. Он смотрел на дверь. Потом, как некредитоспособный пьяный хулиган, рывком перевернул металлический столик вместе с содержимым, а меня сцапал за загривок и швырнул на пол! Я чуть нос не расплющила. Пришлось упереться ладонями в пол и отклячить заднее место, а не то бы точно каюк… Вокруг загрохотало – я оглохла в один миг. Дико заорала, но не слышала своего крика. Трижды за ночь – блин!.. Почему кто-то носится за мной и так упорно пытается прикончить?.. Я прижалась к полу. Выстрелы следовали от двери, как град по щебенке. Андрей Васильевич перевернул соседний столик и скрючился за ним, уйдя от обстрела. А пули летели куда попало. Охмурявшая бармена девица, не успевшая обернуться, сползала на пол, истекая кровью. Ручки судорожно цеплялись за края стойки. Бармен куда-то смылся. Помещение за несколько секунд превратилось в кромешный ад: пальба, неразбериха… У Андрея Васильевича в руках объявился большой черный пистолетище. В паузах между очередями он привставал и не целясь лупил с обеих рук. Падал обратно, опять привставал.

– Отползайте!.. За стойку! Живо!..

Я схватила сумочку (инстинкт) и куда-то по-тараканьи поползла – оглохшая, спятившая.

– Ныряйте, я прикрою! Уйдем через кухню!..

Я грохнулась за стойку. И вовремя – пули отколотили край плексигласа и обрушили на пол стройный бутылочный ряд – от «Вдовы Клико» до «Будвайзера». Словно сработал фотозатвор на короткой выдержке: запечатлелась мизансцена. Три душегуба – в легких плащах, при галстуках (интеллигенция!) – садили с бедра из коротких автоматов. На физиономиях выраженьица: всех покрошим!.. За спинами – разбитые стеклянные двери. И Андрей Васильевич – готовый к прыжку Тарзана на лиану…

По осколкам ползти невозможно. Я пошла гусиным шагом, обливаясь слезами, волоча по полу сумочку. Позади с треском и звоном обрушилась еще одна бутылочная шеренга. Застучали одиночные – Андрей Васильевич давил на гашетку. И с интервалом послышалась возня: он влетел за стойку и, согнувшись в три погибели, припустил по осколкам.

Внезапно вакханалия стихла. Ухо уловило повелительный окрик и стук подошв. Далеко на улице завыла полицейская сирена (надо отдать должное местным фараонам – приезжают они быстро), заголосила испуганная толпа.

– П-п-полиция… – сказала я. – Эт-то п-полиция…

– В другой раз, – перебил мои констатации Андрей Васильевич. – А ну марш за кулисы!

У него от боя даже проборчик не сбился. Может быть, он андроид-репродактор? А что, прогресс же, бабки-ежки…

Я не шевелилась. Тогда он взял меня за руку (ладно, не за ногу) и куда-то потянул из разгромленного бара. Весьма смутно помню дверь служебного входа (или выхода?), темные коридоры, какие-то приторно-сладкие фруктовые запахи. Пустой переулок на задворках…

Если кому-то интересно, на что способна истеричная баба – после смерти любовника, потери колготок и трех покушений на свою единственную жизнь, – то могу сказать определенно: она способна на истерику. Такси, в котором мы ехали, содрогалось от конвульсий. Меня трясло, как работающую бензопилу. Шофер поминутно озирался, шепча молитвы, а Андрей Васильевич разводил руками и гримасничал: мол, я не виноват, шеф, она сама пришла, странная женщина, странная… Последующие события, пропущенные через призму моей невменяемости, стали жидким киселем, в котором я плавала и не тонула. Меня доставили в какой-то неприметный с дороги домик неподалеку от собора Святого Витта (говорю же, сущая свистопляска). Помню, как сдавали с рук на руки, помню, как все гугукала и упорно не желала, чтобы из меня делали куклу. Помню перламутровые изразцы ванной комнаты, пожилую женщину-нянечку, укутывающую меня махровым полотенцем и бормочущую над душой какую-то нескладицу. Помню, как в киселе возникали десять негритят с одним подносом, потом их становилось меньше: девять с половиной, шесть, три… Потом остался один, действительно негритенок и от горшка два вершка. Нянечка называла его Егоркой, а он не отзывался, потому что был глухой с рождения. Помню свой неуемный аппетит и домашние пирожки с малиной, которые я перемалывала с яростью мясорубки… Помню подушку и успокоительную таблетку из ручищ какого-то коновала…

Дальше кисель рассасывался. Неудивительно. Прошли сутки (так мне сказали). Я сидела в глубоком кресле, жадно потягивая сладкий кофе-гляссе. Шторы были задернуты, и бледный свет, проходя сквозь них, плавно раздваивался, превращая пространство в монотонную зебру, а напротив меня – под сенью декоративной «тропикалии» – сидел старый человек, укрытый пледом, и вел неторопливую беседу.

Видимо, со мной.

– Статья о трансфертах была непростительной ошибкой, дорогая Дина Александровна. Силы, вступившие в игру, чересчур влиятельны, чтобы считаться с мелкими взвизгами оппонентов. Намек очевиден: не суйтесь. Это предупреждение всем нам. Желтая карточка, понимаете? («Ни хрена себе желтая карточка», – подумала я.) Редактор Ян Мнишек, подкинувший вам материал и указавший отправные точки «сочинения», действовал по наводке «Бастиона». Он убит сегодня вечером у ворот собственного гаража. Нападению подверглись вы, Бежи Яковец и Юлиус Лойда. Яковец тяжело ранен, скорее всего, он умрет. Лойда, как и вы, отделался легким испугом и находится под защитой полиции… Невольно одно из ваших предположений, Дина Александровна, оказалось вещим, – старик усмехнулся. – Я понимаю, вы этого не хотели, но тем не менее попали. Под контролем правительства Российской Федерации производится вещество, по своим параметрам и воздействию напоминающее наркотик, причем весьма неплохой наркотик. По сути, оно наркотик и есть. Хотя и не только.

– Эка невидаль, – буркнула я. – Да от этих уродов во власти можно ожидать любого свинства.

– Не совсем, голубушка. – Голос из-под маски плюшевого пледа был мягок и обволакивающ. Непонятно, о чем он говорил, но хотелось ему верить. – Как вы понимаете, они не едят его сами. Инициатором… мм, мероприятия – или, если угодно, акции – не является руководство России. По крайней мере, официальные структуры Национал-патриотического фронта. Отдельные личности в политическом руководстве, согласен, замараны – те же Бобровский, Дуров, Михайлов, – но уверяю вас, Дина Александровна, их не большинство. Сказанное касается и правительства. Это сошки, исполняющие, но не ведущие. Мозговой центр выше.

– Вы подразумеваете высшие силы, не зависящие от нас и нашей степени вменяемости? – буркнула я.

– Не надо подковырок, Дина Александровна, это не смешно. Любая значимая акция на планете – будь она политического, военного или экономического характера – не проходит без вмешательства высших сил. Человечество по своей природе недалеко, ему не по зубам собственными силами соблюсти баланс между Добром и Злом. Между Созиданием и Разрушением. Но мы с вами сегодня говорим не о высших силах.

– А о чем мы говорим? – прошептала я. Потрясение, пережитое в недалеком прошлом, давало о себе знать. Оттого все происходящее (вернее, вялотекущее) в комнате казалось несерьезным на фоне ушедшего тарарама.

– Мы их только касаемся. В частности, истинных намерений сил, приведших во власть Национал-патриотический фронт.

– А какие у них намерения?

– Господство над миром.

– Чертовски приятная, должно быть, штучка, – я кое-как улыбнулась.

– О, безусловно. И чертовски опасная. Помните анекдот: обезьяна смело пилит ядерную бомбу, потому что у нее есть еще одна. И пусть вас не смущает тот факт, что дорога к мировому господству протаптывается из страны, население которой сознательно и целенаправленно загоняется в нищету.

– Но меня это смущает…

– Напрасно. Нищая Россия прорубала «окно» при Петре, штурмовала Альпы при Павле, дошла до Парижа при Александре. О Сталине напоминать не буду, это слишком избито. Видите ли, богатых, сытых и спокойных на завоевания не поднимешь, им и дома хорошо. Зато ограбленные дочиста, – дедушка хмыкнул, – куда легче на подъем. Но мы отвлеклись. Сейчас, понятно, штыком Европу не испробуешь. Не тот уровень техники, знаете ли. Гораздо тоньше. Итак, из России поступает наркотик. Плывут пароходы… Фактически они плывут из портов Украины и Грузии, под каким угодно флагом, но это неважно. В средиземноморских портах происходит разгрузка. Где-то неподалеку – расчет и перевод денег на счета в банки. Не только, заметьте, в чешские банки. А и во многие другие. Кстати, вы знаете, Дина Александровна, что нужно для того, чтобы новый наркотик завоевал рынок, а главное – определенную категорию потребителей, ради которых, собственно, и заварена каша?

– Знаю, – соврала я.

– Но я напомню. Первое: он должен быть сравнительно недорогим. Второе: качественным. Третье: не вызывающим слишком быстрого привыкания. Четвертое: стимулятором паранормальных способностей – то есть более ярким, чем популярный мескалин. Пятое: катализатором работы интеллекта – лучшим, чем ЛСД. И также шестое: в странах, на которые распространяется акция, должна быть проведена… рекламная (не удивляйтесь) кампания, в ходе коей люди с определенным авторитетом (ученые, психологи, творческие работники) ярко распишут, какой он полезный, как он «инициирует нового человека», делает из обывателя экстрасенса, из дебила – гения, как легко от него отвыкнуть… Хотя зачем, спрашивается, от такой благодати отвыкать? Верно? Не доводилось читать книжку Олдоса Хаксли «Врата восприятия»? Издание 53-го года, если не ошибаюсь. Не доводилось? И правильно. А блестящая, скажу вам, пропаганда мескалина…

Старик перевел дух.

– И, наконец, последнее, седьмое. Самое необходимое в наших «играх патриотов» условие: прекрасная совместимость наркотика с компьютером. Виртуальный шлем, по словам знатоков, дает абсолютную иллюзию участия. Наркотик «бласт»… мм, есть еще «хайфлайер», «вирти», «блоссом», но это разные названия одного и того же порошка… он делает потребителя не просто участником и фанатом, он дает возможность вообще не вылезать из виртуальности. Особенно в сочетании со специальными питательными растворами и чем-то вроде, э-э… назовем это капельницей. Житель развитой страны заключает договор с фирмой, надевает шлем, погружается в ванну, а дело работников фирмы – упомянутая капельница, смена воды и наблюдение за состоянием здоровья клиента. Полный «курс» – от пяти до пятнадцати дней. Как вам это нравится?

– Я бы хоть сейчас, – пробормотала я.

– И вы не одиноки. Премьера, так сказать, концерта состоялась три-четыре года тому назад – трудно определить более точную дату. А также перечень стран, оставшихся неохваченными. Но, боюсь, их уже немного. Популярность наркотика – глобальная, иного слова не придумаешь.

Старик поправил плед и сделал новую паузу. Надо отдать ему должное – его речи не были речами старца.

– Наркотик «бласт» выпускается в нескольких вариациях. Для виртуального мира в компьютере; для абсолютизации сексуальных переживаний (иногда, кстати, приводит к смерти от истощения одного, а то и обоих партнеров); для стимуляции парапсихологических способностей, интуиции; для занятий спортом, для банального удовольствия, для стимуляции интеллекта, то есть для решения, скажем, какой-нибудь научной задачи. Или составления прогноза. Ну и так далее. Таким образом, сами понимаете, отныне слово «бластер» обретает несколько не космическое значение. И звучание.

Размеренный голос старца назойливо продирался в мозг. Только сейчас до меня дошло, что он говорит как неживой, как заторможенное механическое создание, впитавшее информацию и теперь обязанное на кого-то ее выплеснуть.

– Помните восьмидесятые-девяностые годы? Всевозможные секты, использующие психотропные средства, которые снижали волевую сопротивляемость и сводили на нет уровень мотивации. Шамбалы, «аумы», сайентологии… Одного укола было достаточно для превращения человека в пластилин. Теперь – иначе. Воля размывается, но не сразу. Привыкание идет постепенно, сознание не блокируется, «бласт» подается общественности не как наркотик, а как стимулятор умственных способностей и паранормального «беса». Он рассчитан на интеллектуалов, на «белых воротничков», проводящих полжизни у компьютера. Как, вы думаете, вводится наркотик в организм? Любым способом. В меру ваших предпочтений. Можно пить, курить, есть. Любой из пяти вкусов: сладкий, кислый, горький, острый, соленый – как угодно. Поставщик обеспечит. Можно дышать, нюхать, колоть… На каждый случай своя инструкция и свой рецепт. Всего лишь. А каковы ощущения! Вы становитесь Эйнштейном, Рафаэлем, Дэвидом Копперфильдом! Научную задачку, на которую в обычном состоянии потребуется неделя (и то неизвестно), вы решаете за час! На создание гениальной оперы не уходит и часа – она уже звучит у вас в ушах волшебной музыкой! И на все про все – незначительная ломка. Настолько незначительная, что вы в состоянии ее без мучений пережить. Но зачем ее переживать? Можно пойти и купить за углом новую дозу – ведь стоит она не бог весть сколько…

– Подождите, – опомнилась я. – Зачем вы мне это рассказываете?

– …Небольшое изменение химической структуры – без существенных изменений в качестве продукта, – продолжал гнуть свою линию чертов старик. – Крохотная такая коррекция формулы… И вот уже сидящий за компьютером человек, сам не ведая, попадает под влияние своего технического беса, дисплея, на котором откуда ни возьмись, из космоса или еще откуда-то, появляются закодированные пожелания и рекомендации… А сидящий за компьютером человек, Дина Александровна, смею вас уверить, это не только тривиальный любитель. Это программист крупного картеля по производству вооружения… Это ответственный работник службы безопасности… Это оператор сетей телекоммуникации и радиовещания… Это аналитик правительства, наконец… Понимаете ход моих рассуждений? Это манипуляция сознанием, Дина Александровна…

«Сумасшедший», – догадалась я.

Глаза старика окунулись в светлую полосу мерцающей зебры. Теперь я постигла, почему без конца и назойливо чешется кончик носа. Он смотрел на меня пронзительно, с аппетитом, как удав смотрит на кролика, и – я готова была присягнуть на Коране – его аппетит вовсе не предполагал чего-то постельного.

– Я не сумасшедший, Дина Александровна, – прочитал он мои недостойные мысли. – Любая важная персона под диктатом воли становится пешкой. Эх, сменить бы пешки на рюмашки… Как едва не стали пешкой вы. Да-да, Дина Александровна, вы и еще один человек по фамилии Туманов, побывавшие несколько лет назад на базе так называемой «подготовки нового человека». Припоминаете Горный Алтай?

Однажды – в такой далекой прошлой жизни – под моими ногами взорвался новогодний пиропатрон – кто-то из детишек постарался. А я тот еще трус-белорус… Как не умерла от разрыва сердца – сама не знаю. Села посреди тротуара деревянной матрехой и высиживала, обалдевшая, пока кто-то из прохожих не поводил пальчиком у меня перед носом. Это я к тому веду, что история с прострацией повторяется.

– О, боже мой, – сказала я и погрузилась в недвижимость.

Старик продолжал, как ни в чем не бывало:

– На базе в качестве обязательного препарата фигурировал нынешний наркотик – в начальной стадии разработки. Еще не доведенный до ума, но уже приносящий результат… Смесь психостимулятора (псилоцибина или упомянутого мескалина) и СТП – синтетического наркотика со свойствами галлюциногена. Он был разработан в американских лабораториях как боевое отравляющее вещество. Остальные компоненты и технологию мы не знаем. И, боюсь, уже никогда не узнаем… Все возвращается на круги, Дина Александровна. Помните старую рекламу – «тот самый вкус…»? Усовершенствованный и проверенный временем препарат, когда-то именовавшийся предельно банально препарат А, вышел за рамки заколюченной зоны и успешно превращает в таковую наш маленький доверчивый шарик. Коси, коса, пока роса… Понимаете?

Старик надтреснуто засмеялся. Под влиянием этого внезапного скрежета я сбросила оцепенение.

– Откуда вы знаете?

– Мы много работаем.

– Вы даже не представились…

– Зачем? Работать будете с Андреем Васильевичем.

– У вас ко мне предложение?

– Верно, Дина Александровна.

Я замолчала. А он, по всей видимости, мое молчание расценил как приглашение.

– Вам предлагается продолжить расследование: как талантливой журналистке, знатоку Всемирной паутины и просто порядочному человеку, которому судьба родной страны пока не безразлична.

– Бог с вами, – испугалась я. – Меня же убьют… Вы сами отказались от моих услуг, а теперь пытаетесь вынуть меня из чулана.

– У вас будет уютный домик в Ческе-Будеёвице, денежное содержание, надежная охрана для вас и вашего оболтуса – уж простите старика за правду…

– Да оболтус и есть, – отмахнулась я.

– …И компьютер, подключенный к Сети. Ваши услуги желательны, Дина Александровна. К сожалению, у «Бастиона» нет достаточных сил, мы понесли большие потери, поэтому не можем действовать развернутым фронтом.

– Тогда объясните слова «надежная охрана». Из каких резервов она формируется?

– Бывшие сотрудники чехословацкой разведки. Поверьте, там много порядочных людей… Ваша задача на первых порах – анализ мировой прессы – тематику мы вам предоставим – и подготовка конфиденциальной информации для «заинтересованных лиц и организаций». Как видите, никто не предлагает вам бегать с бомбой… А то, знаете, слишком много ложных следов. То ищут уже надоевшую супермафию, то китайские, арабские, латиноамериканские и даже почему-то израильские следы. И только про русских молчат. А что про них скажешь? Русскую эмиграцию по понятным причинам почти не задействовали. Сами управляются.

– Я могу подумать?

– Подумайте, Дина Александровна. Но думать нечего – лучше поспите. Я вас уверяю на полном серьезе – там очень уютный домик. Добрая школа для вашего… гм, ребенка. Садик, архитектура. И самое главное: вас там не убьют.

О, горе мое… Еще Штирлиц подметил: запоминается последняя фраза.

Туманов П.И.

– Недельку, говоришь, поживет? – плотный мужик предпенсионных лет, одетый в стеганую жилетку, почесал прыщ на носу. – Да пускай обретается, мы потерпим. Ты как, Буратиныч, одобряешь?

Второй, с удлиненным черепом и глазами навыкат – вылитый выходец с того света, – пожал плечами.

– Пускай живет.

– Только у нас, парень, жизнь не сахар, – продолжал первый. – Электричество по вечерам, жратву сами добываем. Из инвентаря – камень-рубило, палка-копалка. Бреемся полотенцем. А у тебя городская жизнь на роже не остыла.

– А ты сам, Петрович, до войны кем был? – фыркнул Буратиныч. – Ни шиша ты не был лесничим. И крестьянином ты не был, урбанист несчастный.

– Я до войны был мастером по наладке оборудования на заводе «Труд», – не без гордости сообщил Петрович, оттопыривая перспективный животик. – Но это было давно и неправда. А сейчас я бандит, отщепенец и подлая пиявка на теле трудового народа. Правильно, Буратиныч?

– А также трусливое отребье гнусных коррупционеров, желающих возврата эры беспредела и преступной вседозволенности. Кажется, так, – с не меньшим удовольствием и пафосом сообщил Буратиныч. – Короче, гадина ты, Петрович.

Вошла миловидная женщина лет пятидесяти. Улыбнулась гостям. Как-то незаметно на столе стали появляться овощи, хлеб, чугунок с дымящейся картошкой. Ополовиненная баклажка с водкой.

– Умница Мироновна, – умилился Буратиныч. – Песня, а не женщина. Мне бы такую домовитую, Петрович.

– Пузо бы тебе сметаной намазать, – ощерился хозяин. – И все удовольствия враз. Да ты не сиди, Буратиныч, не сиди – раздавай продукт.

Буратиныч разлил водку в классические стаканы. Засучили рукава, взяли.

– За удачу, мужики. Очень нам ее надо. Хлопнули.

Хлопнули. Петрович, ухмыляясь, вытер кулаком усатые уста.

– Обычно ты речистее. А за столом – чистый златоуст. Наш Буратиныч, мужики, – обратился он к присутствующим, – не просто паразит отряда. Он персона. Идейный. При коммуняках доцентствовал на фило… логическом. Грамотный. Знает, чем фуга отличается от фугаса. При демократах лекции читал о вреде коммунизма. При этих ханыжниках, – Петрович многозначительно кивнул за окно, – в лес потянуло. На природу.

Буратиныч с характерным рывком головы запоздало выпил.

– Семейная династия. Потомственный «горилла»…

– Это по-аглицки, – компетентно вставил Петрович, – партизан, значит. Он задолбал всех со своей гориллой…

– Ага, – согласился Буратиныч, – дед в Забайкалье партизанил, белых рубал, красных, желтых… Отец – в лесах под Ровно немца нервировал. Дядька, наоборот, – в сорок шестом из армии утек, в «бандеру» подался. Два года по чащобам шастал, пока не надоело.

– Пока особистам не надоело, – уточнил Петрович.

Помолчали, усваивая выпитое. Пойло было неважное. Такое ощущение, что его гнали из грязных портянок.

– Нет, мужики, серьезно, ценный кадр, – Бежан кивнул на скромно помалкивающего Туманова. – Сыскарь отменный. Из бывших. В ближнем бою вырубает троих. Автоматом владеет, как ложкой. Ест – немного.

– Подходящая характеристика, – уважительно, вытягивая гласные, среагировал Буратиныч. – Слышь, Петрович, мы в обозримом планируем куда податься? В смысле идейного грабежа?

Петрович неопределенно пожал плечами, повертел стакан.

– Посмотрим. В сентябре, думаю, воздержимся. Бензином запаслись, мазута хватит. Мясо в Турово продали, картоха есть. Отдыхай, мужик. Топором махать умеешь?

Плотницкому делу в учебном центре «Бастиона» под Хандакайты Туманова не обучали (если не считать таковым прогон тихой сапы под спящего противника). Но, как нормальный мужик, обух от топорища он отличал. Поэтому уверенно кивнул:

– Справимся.

– Молодчага, – оскалился Петрович. – Будешь Аннушке баньку достраивать.

– Аннушке? – подивился Буратиныч. – Это которой Аннушке? Россохиной?

– Дык, вестимо, Буратиныч. Другой у нас нет. У Аннушки половина дома свободна. А сама-то какова? Зимой и летом стройная… Глядишь, наживет с ней паренек добра с три короба.

– Митька Ширяев изведется по своей Анюточке, – Буратиныч улыбнулся Петровичу последними зубами.

– Да и хрен на него. Это не его Анюточка. Из Митьки ухажер, как из тебя, Буратиныч… Не боись, мужик, – Петрович дружески похлопал Туманова по плечу, – Аннушка тебя не обидит, она таких, как ты, не обижает. Спокойная. Хотя в деле, скажу тебе, баба бедовая. И ты вот что… – Петрович как-то не по-командному помялся. – Особо не тормоши ее о прошлом. Не любит Аннушка вспоминать. Мужик ейный в ментовке работал – не поладил с «фрицами». Пришли его брать, а он отбиваться начал. Так порешили мента, двух детишек мал мала меньше, да дедку с бабкой – ни за что. Во какая фигня. А Аннушка извернулась, из мужниного автомата чоновцев постреляла – и в лес. Месяц бродяжила, пришла грязная, лохматая, глазки дикие. Так что бди, парень… Ну, давайте, мужички, заморили селитера? – Петрович потянулся к баклаге. – По последней и выметаемся. Поработать еще надо.

На крыльце покурили. Буратиныч, прихрамывая, слинял за угол, ткнув в приземистый сруб на дальней оконечности местного «майдана».

– Видишь терем, парень? В нем Аннушка томится.

– Понял, – кивнул Туманов. – Найду.

Хутор состоял из десятка рубленых домишек, тоскливо жмущихся к «майдану». Посреди пустыря торчал колодец – сбитая коробушка. При ней цепь, ведро. Поодаль два чумазых пацаненка, увлеченно щебеча, что-то выковыривали из земли (как бы не трюфеля). Над головой плыли сизые тучи – такие плотные, что казались потолком.

– Неплохо здесь, – Бежан вздохнул и бросил окурок под крыльцо.

– Неплохо, – согласился Туманов. – Но опасно. Спецназ любит шустрить в преддверии зимы. В Кочках на День знаний рота «Медвежьей головы» три селения спалила, напалмом. Поступил сигнал от какой-то гниды из района, что в них стоят партизаны. Шиш. Не было в селах партизан. Каждую головешку перевернули, ни одного не нашли. Акцию списали как учебную.

– Правильно, – Бежан сплюнул сквозь зубы. – Тремя могильниками больше… Звери. Отморозки, б…

– Твои-то братцы не липовые?

– Эти?.. Не-е, моя братва настоящая. Верховодит бандой Петрович. Тимофей Бурлак. Буратиныч у него за Фурманова. Отаренко Юрий Викторович. Оба в розыске. Ты не смотри на их сермяжность…

– В театральной студии учили? – хмыкнул Туманов.

– Вроде того. Душой отдыхают. А сами по себе люди серьезные, ерундой не маются… Активных – штыков пятнадцать, с бабами и детками – почитай, за сорок. Табор. Но операции проводят по науке. Две мобильные группы, на «уазиках» – вооружены автоматами, гранатами «Ф-1», «Мухами», портативными рациями – уезжают километров за двести, и айда в глубокий рейд по тылам. Налетают на склады, районные сберкассы, местные отделения НПФ. Одна группа страхует, другая веселится. Домой приезжают – а дома жены, детишки, ждут отцов, как с фронта ждали…

– Дождутся когда-нибудь, – проворчал Туманов. – На вулкане живут. Спалят, на фиг, со всеми детишками.

– Дождутся, – согласно кивнул Бежан. – Сколь веревочка не вейся… Дай бог, не завтра, – он со вздохом глянул на часы.

– Уезжаешь?

– Уезжаю, Павел Игоревич. В Карташево заночую – и на Тюмень. Ты поживи с недельку, я вернусь. Пронюхаю, как дела в престольной – и бегом назад. Нам с тобой надолго разлучаться нельзя. Ты про Кравцова и фармзавод ничего не упустил?

– Да вроде все рассказал, Борис Андреевич, – Туманов задумался. – Со слов Губского – все. Врать ему незачем.

– Ну, ясненько, – Бежан протянул руку, – давай, Павел Игоревич, счастливо тебе оставаться.

– И тебе счастливо, Борис Андреевич. Не гони шибко на дорогах.

– Да уж битый… Ты вот что запомни, так – на пожарный: наш человек в Омске – Трухин Владимир Иванович. ПДМ – путевые мастерские, зам по механизации. Но не рвись туда, это так – на крайний случай.

Звон металла привлек их внимание. Из дома Аннушки Россохиной выходила женщина за тридцать в распахнутом ватнике. Закрыла дверь, быстро прошла калитку и, помахивая ведрами, направилась к колодцу. На двух мужиков, узревших в ней что-то неординарное, предпочла не смотреть.

– Ну ладно, – заторопился вдруг Туманов. – Будь здоров, коллега, свидимся.

Бежан рассмеялся и погрозил пальчиком.

– Смотри, Павел Игоревич, как бы Аннушка масло не пролила. А то хряпнешься, и мало не покажется.

– Тетя Аня, тетя Аня! Это кто? – один из мальцов, копошащихся в грязи, подбежал к женщине, держа на ладошке здоровенного жука.

Женщина сдержанно ответила, потрепала мальца по голове.

Бежан растаял. А Туманов, немного робея, но сохраняя достоинство в походке, отправился через «майдан». Отобрал у женщины ведра, загремел ржавой цепью.

– Вы Анна?

Женщина медленно кивнула. У нее было красивое лицо с выступающими скулами.

– Петрович говорил, у вас половина дома пустует. Не откажете в приюте пилигриму?

Женщина насмешливо взирала, как откуда-то взявшийся кавалер неумело возится с ведрами, переливая из одного в другое. Ей-богу, у нее бы и красивее получилось, и быстрее. Потом оценивающе обозрела его от ботинок до взъерошенной макушки.

– Чем вам не по душе моя половина?

Познакомились уже в постели… «Неужели она всех проходимцев одаривает этой страстью?» – думал Туманов, тщетно пытаясь уснуть. Поймал здравую мысль: о чем думаешь, юбочник? Смешное ли дело – потерявши дом, работу и личный покой, назавтра приобрел все заново и уже на что-то претендуешь? Не гонишь ли?

А он виноват? Он только и успел донести ведра…

– Пилигрим, – усмехнулась она.

Он поднял голову и посмотрел на нее с расстояния вытянутой руки. Аксинья вылитая, право слово… А он? Пусть и не Гришка, но все же, все же… Как-то незаметно уменьшилось расстояние. Он не удержался. И она не удержалась. Может быть, она не видела в этом деянии ничего необычного? Или сработала система распознавания «свой-чужой», она же интуиция?

Они провели горячие полночи, окончательно выбившие Туманова из сил. Женщина уснула, a он не мог, как ни пытался. Встал, чего-то натянул на себя, бродил рассупоненный по избе, запинаясь о лавки. В сенцах набрел на кадушку с водой – раз такое дело, помылся. Грязную воду слил на улицу. На крыльце покурил, дивясь на ясное небо и горящие звезды. Откуда они? (Ей-богу, были тучи.) Еще раз пришло в голову, что все в мире преходяще, даже неприятности, а за пройденным этапом следует непройденный, и вернулся в кровать. Пылающее тело обернулось вокруг него, задышало в ухо. Каким-то неведомым трансфертом ему передался ее сон. Сжатый горячими руками, Туманов стал проваливаться в яму…

А потом очнулся ни свет ни заря и в предутренней мгле, льющейся через оконца, стал созерцать избу. Ригоризм – чрезмерный. Стол, два стула, в углу остекленный киот, венчаемый скорбящей Богородицей. Под киотом три огарка. Кровать – широкий топчан со скрипом, укрытый шерстяными армейскими одеялами. На потолке лампочка, на стене, вместо картины – автомат Калашникова, модернизированный. В углу старый сундук, обитый витиеватыми коваными стяжками. А в дальней стене темный проем на свободную половину, которая вроде уже и ни к чему. Женщина зашевелилась. Сонная рука поползла по его волосатому бедру.

– С добрым утром, страна, – прошептал он колыбельную наоборот и почесал ее за ухом. Она мурлыкнула. – Это что? – он показал на автомат.

Она одним глазом проследила за его пальцем.

– Это фетиш…

He каждая Маша в российской глубинке знает, что такое фетиш и с чем его едят. Он не стал допытываться, откуда она знает и какое у нее вообще образование. Сместил палец правее, в киот.

– А это?

Она забеспокоилась. Приподнялась, опутав его лицо густой гривой.

– Ты не веруешь?

– Я верую, – малость помявшись, соврал он. – И очень страстно.

– А отчего тогда…

– Ну, не знаю, – он пожалел, что задал вопрос. – Просто вера моя по-другому, наверное, выражается… Извини. Иди ко мне.

Он постарался сделать любовь как надо, по канонам западной киноиндустрии (бытует, кстати, мнение, что жизненность ихнего «эро»-кино несколько преувеличена). Он старательно ушел от особенностей национального секса, заключающихся либо в быстроте, либо в доставлении приятностей лишь себе, любимому. Он никуда не спешил. Его не ждали на работе, не гнали на выполнение спецзаданий, не стояли с ножом у горла. Он мог позволить себе манеры. Ей понравилось.

– Где ж ты раньше был, дурачок?.. – задыхаясь, выпалила она.

Да где он только не был. В горных аулах, например, был (где нет акынов, а есть абреки). В степях Бурятии. В маленьких городах, на больших войнах. И в чужих кроватях – нередко. В палате лордов он только не был. Потому повел себя скромно (по-сибирски), не стал рассыпаться о ее потрясных женских достоинствах (которые сдержанно оценил), а с большим значением промолчал.

– Ну скажи что-нибудь, – попросила она жалобно.

– У Лукоморья дуб зеленый, – неохотно сказал он.

– Послушай, а ты не женатик? – встревожилась она.

Он покачал головой.

– Нет. Я довольствуюсь малым.

На завтрак бог послал картошку с бульоном.

– Кушай, Яша, тюрю, – улыбнулся Туманов. – Молочка-то тю-тю.

– Прости, – она потупилась. – Я не знала, что у меня будет… пилигрим, а не то бы с вечера настряпала. Ты потерпи, Пашенька, на обед котлет нажарю. С лучком…

– Перестань, – замитинговал он. – Я же пошутил. Не напрягайся. И запомни на впредь: путь к моему сердцу не лежит через мой желудок. Ни при каких условиях.

– А ты попробуй мои котлетки, попробуй… – обиженно прошептала она. – А потом говори…

Сев за стол, Анюта неожиданно перекрестилась. Уткнулась глазами в грубо сбитый стол и со смешной монотонностью забубнила:

– …На тебя, Господи, уповаю, и Ты даешь нам пищу во благовремении… И исполняешь всяко животное благоволение…

Он почувствовал себя каким-то неотесанным. И поступил неважно (впоследствии сам поразился): разинул пасть, как зеленый щуренок, глотающий малька, и сделал вид, будто тоже лопочет.

Проглотив пару картошин и запив их квасом из алюминиевой плошки, она снова забила поклоны. Он напрягся.

– …Благодарю… яко насытил… не лиши нас и царствия Твоего… Приди и спаси нас…

Этот потрясающий симбиоз ярого греха, автомата и нелепого богопочитания не мог не интриговать.

– Расскажи мне о вашем хуторе, – попросил он, беря ее руку в свою.

Она глянула на него глазами с дичинкой.

– Хорошо. Только пошли, поросят покормлю…

Хутор Дикий был когда-то идеальной фермой, возрожденной птицей Феникс из пепла. До прихода к власти нынешних «патриотов» на этой земле процветало хозяйство заезжего новатора-француза, по наивности возомнившего, что владыкой мира будет труд, а реализовать свои агроамбиции он сможет только в России. Причем не где-то в черноземной (где и так все растет), а далеко за Уралом-батюшкой. В Сибири-матушке. При французе имелась обученная бригада русских энтузиастов – десяток семей, отторгнутых городом. Сами ли они выкорчевывали пни да возделывали пустоши посреди леса, или так природа захотела – кто бы помнил. Да и не надо. Одно известно – до двадцатых годов на этом месте главенствовала тайга. До сорок пятого – старообрядческая община, сбежавшая от советской власти. Но у власти были длинные руки – спецкоманда МГБ прошлась облавой, и убежище староверов стало пепелищем. Потом здесь жил лесник, потом беглые зэки, потом еще кто-то. Француз был десятым по счету. Но в трудные годы и его ферма перестала существовать. Затрещали холопьи чубы. Пришли лихие люди и лавочку раскуркулили. Француз подался во Францию, сподвижники – в расконсервированные на Колыме санатории. А через месячишко после тотального опустошения на ферму вкатил бегущий от режима Петрович с супружницей и двумя соратниками. Через год молодые телочки дали приплод, уродилась картошка, захрюкали поросята. Ферма расширилась, приняв еще нескольких «протестантов». Дела пошли. Петрович попутно подрабатывал темными аферами, завозил оружие, бензин (для хранения последнего имелась очень удобная квасная бочка). Бойцов в свой отряд принимал не абы как – либо знакомцев по прошлой жизни, либо «особо рекомендованных». Хутор Дикий в итоге превратился в неплохо оборудованную партизанскую базу, из которой периодически, по заранее разработанному плану, совершались набеги на вражьи территории. В случае внезапного вторжения «зондеркоманды» каждый житель знал свою амбразуру. В районе колодца имелся общий бункер (при головастом французе – овощехранилище, при староверах – один из элементов тайнопоклонничества), соединенный узкими ходами практически с каждым строением. А у Петровича в подвале – электростанция: армейский генератор на мазуте. Правда, свет в целях экономии подавался в дома только вечером, часа на три. В остальное время пользовались лучинами. Единственное, куда Петрович не жалел энергии, – это на обслуживание передового дозорного поста, расположенного на ухабистой грунтовке, подходящей к хутору с юго-востока. Неприметный «скворечник» километрах в полутора от лагеря – в нем, поочередно сменяясь, дежурили все обитатели фермы, у кого были глаза и уши. Другой дороги к хутору не существовало. С запада и востока убежище окружали густые леса, на севере и северо-западе речушка Кучара – небыстрая, метров семидесяти шириной. Куда бежать – вдолбили всем. Либо по тропам вдоль Кучары – до ближайшей излучины, а там вброд, либо напрямую через реку – на этот случай под мостками постоянно дежурили две плоскодонки с полными баками…

– Показывай свою баньку, – распорядился Туманов.

К этому часу Анюта уже ублажила хрюшек, наделала котлет и замесила расстегай (он, поражаясь своей компетенции, помог ей катать тесто).

– Тебе у меня нравится? – прошептала она, укладывая голову ему на грудь.

– По плодам их судить будем, – деловито блеснул он библейской грамотой, которую где-то спер. – Давай, Анюта, переодень меня в фуфайку. Веди меня до баньки…

Полдня он провозился со строительством. Обстругал доски под полок в парной, набил их под торец, соорудил нечто вроде лесенки – для удобства пользования. Подконопатил стены изнутри, с трудом представляя, как это делается, а в завершение работ ударными темпами наколотил дров и построил из них египетскую пирамиду. Поощрение за труды последовало поистине незабываемое. Женское тело, блестящее жаром – «на полоке, у самого краешка», окутанное красным паром и исходящее нетерпежом, неизмеримо дороже денег и сносного пропитания. Заодно и помылись… В параллельном мире за окном давно стемнело. В домах зажглись тусклые лампочки. За околицей хутора, разрезая сумрак, проступали очертания нехоженого леса, тянущегося на сотни километров. Несколько раз они выходили на улицу, отрясали жар и опять пропадали в недрах русской баньки. Ближе к ночи при загадочных обстоятельствах очутились в доме.

– Ну и все. На толчок и баиньки, – заключил Туманов. – Хватит на сегодня клубнички… Ферштейн?

Разморенные, обнищавшие духом, они упали на кровать.

– Огородик бы к зиме подготовить, а, Пашенька?.. – из последних сил вымолвила Анюта.

– Подготовим, – расщедрился Туманов.

– Крышу бы починить, Пашенька… Прохудилась она совсем. Стропила гнилые, обвалятся на нас когда-нибудь… А ведь заметет скоро, как зимовать будем?

– Починим, – он сегодня был щедр, как филантроп – особенно в преддверии ночи. – И крыльцо отремонтируем. И чушкам твоим достойные ясли присобачим.

Что-то в нем перевернулось. Начиная с текущего дня, Туманова во всех отношениях устроила бы жизнь в местной «барокамере», ограниченная лесной опушкой, где нет ни беспредела властей, ни социальных взрывов. Где повседневность похожа на вялотекущую жизнь крохотного имения, а он согласен на все, даже на роль левретки при управляющей.

– Слушай, – вспомнил он. – А что за золотушный у твоего забора топтался? Туда-сюда, туда-сюда… Злой, как барракуда. На меня зыркал, словно я враг его отечества. Это твой хахаль, что ль, из бывших?

– Угу, – промычала она, зарываясь ему под мышку. – Но не из бывших, боже меня храни… Так, Митька Ширяев, сынуля бабки Кутаисихи. Второй год крутится, прилипала… То дровишек подкинет, то цветочков луговых нарвет. То с налета какую безделушку притаранит – я их в сундук складываю… Не люблю я его. Ты посмотри на его харю прыщавую. Он и внутри такой же…

– А других любишь?

Она не обиделась.

– А других и не полюбишь, Пашенька. Они – то старичье, как Петрович с Буратиной, то при бабах, как Бориска Мельник или вон Генка Яранцев… Все по-честному – по одному мужику в одни руки. Митька только, получается, непристроенный, на всю банду…

– Я еще.

– Ты пристроенный… – Анюта сладко вздохнула, потянулась и заключила его в объятия, как в тугие браслеты. «Неужто не помолится перед сном?» – уплывая в невесомость, лениво озадачился Туманов.

Назавтра он огородничал. Вскапывал слежалую землю, жухлую ботву от кабачков и «синеньких» стаскивал в компостную яму, где рубил ее безжалостно в лохмотья – чтобы качественно гнила и не торчала в разные стороны. В перерывах на завалинке у сарая, среди ранеток-паданцев, смолил омский «Беломор». Анюта сидела рядышком, в платочке, вся из себя скромница, а под ногами восьмерками вился облезлый котяра по кличке Чекист (производное от ЧК: черный кот). В один из таких перекуров и заявился «пастырь» Петрович с незнакомым бородатым громилой в камуфляже. Не родной камуфляжик-то, взглядом специалиста оценил Туманов. Пусть и заношенный. Не зеленый, а редкого цвета перванш с землистым оттенком. Партию тонны в четыре такого прикида, изначально предназначенного для вояк НАТО, повязали еще в девяносто девятом, в Москве, не дав доехать до Северного Кавказа, а потом пустили на распродажу – по комиссионкам да по ярмаркам. В дело прикид не пошел – в родной армии такие цвета, хоть тресни, не звучали, навевая какую-то неприличную партикулярную вольность.

– А мы в ваш огород, – приветствовал Петрович, дружески помахивая автоматом. Громила при нем был какой-то нелюдимый – молча попыхивал трубкой, приглаживал оттопыренные уши.

– Прошу, – Туманов задницей отодвинул Анюту с завалинки.

– Да ладно. Вы тут пригрелись, сидите уж, – Петрович прислонил автомат к Анютиным ногам. – Мы пробегом. Знакомься, парень, – Шумаков Никита, зам по боевой.

– Здорово, – громила протянул лапу. Здоровячок. Таких на медведей в рукопашную бросать.

– Здорово, – согласился Туманов. Протянул свою.

– Чегой-то ты, Акимыч, неразговорчив ноне, – Анюта изящно сплюнула в кулачок лузгу от семечек.

– Чилибухи объелся, – хохотнул Петрович. – Вот и дум великих полон.

– Что умеешь? – пророкотал громила, глядя на Туманова с прищуром профессионала.

– А что предложишь?

Петрович оскалился:

– А каждый охотник желает знать, паря…

– Все умею, – нехотя признался Туманов.

– А у тебя, я погляжу, душа не лежит к войне, – просек Петрович. – Как я тебя вычислил, родной?

– Смотря за что воевать.

– Это ты правильно вывел, паря. За просто так кому охота?

Туманов промолчал. Он знал, что герметичность «барокамеры» когда-нибудь нарушат. Да и человек, согласно Аристотелю, животное общественное, как бы ни корчил он из себя Робинзона. А оттого заранее предопределил свое поведение – нейтральное. Не отнекиваться, но и не срываться на каждый свисток.

– Я Бежана жду.

– Жди, – кивнул Петрович. – Только прождать ты его можешь до весны, а нам дело надо делать. Куролепов нарисуется на днях – с хлопцами в Агдаш уехал, на разведку. Посмотрим, чего скажет. А в октябре пойдем на Ушаково – это двести двадцать кэмэ вдоль Морянки. До первого снега надо затариться. Ты как поучаствовать? Места новые, неосвоенные, а мы в новых местах тычемся, как котята незрячие. Включайся!

– Бежан сказывал, ты стратег? – ухнул громила.

Туманов вздохнул.

– Нужна карта. План объекта, наличие «фрицев», прогноз погоды. И не переть всем кагалом на тачанках… И без трупов, мужики. Иначе без меня, извиняйте. Воняют они – трупы.

– А труп врага неплохо воняет, – пробормотала Анюта, отрешенно пощипывая щурящегося Чекиста.

Петрович заржал, как конь.

– Во, бой-баба. Умри, Аннушка, лучше не скажешь. Дочирикались, парень. В октябре поговорим. Чуется мне, не доедет до нас твой Бежан так скоро. А то и вовсе не доедет. Свернет себе шею.

– Через сутки пойдешь дневалить на дорогу, – обрадовал зам по боевой.

Туманов кивнул:

– Надо так надо.

– Мы с ним на пару пойдем, – очнулась Анюта. – Куда я теперь без него?

Помолчали пару минут.

– М-да, – Петрович задумчиво почесал щетинистую шею. – Я, конечно, мужик отстатый, но чего-то вы, односельчане, того… Поспешаете.

Лишь одно событие омрачило ползучую хуторскую жизнь. Упомянутый Куролепов – парень диковато-угрюмый и местами явно отмороженный – прибыл из похода по неприятельским тылам. Серо-бурая «газель» с шипастыми шинами эффектно въехала на «майдан». Все сбежались, от мала до велика, – поглазеть. Прибыли с уловом – двое хлопцев, грубовато пошучивая, извлекали из кузова связанную добычу. Мужики, под сорок, двое, во ртах затычки, глаза испуганные лупают. «Активисты НПФ, – лаконично объяснил Петровичу Куролепов. – Сами местные, из Агдаша, народ разводят. Засадку им соорудили, когда на «уазике» через мост тарахтели – из базуки зафигачили. Шофера в расход, а с этими пообщаться бы недурно».

О чем «общались» в штабе у Петровича битюги с пудовыми кулаками и парочка невезучих, история умалчивает. Но прок определенно имелся – приземистый сарай на краю «майдана» оглашал зычный мужицкий гогот. А наутро разнеслася весть: выходи, народ, на расстрел, веселиться будем! Гулять так гулять! Туманов настрого запретил Анюте выходить – под страхом немедленного «развода», а сам побрел – куда деваться? – отдуваться за обоих.

Активистов вывели раздетых, связанных. Награждая тумаками, погнали к оврагу. Толпа гудела, даже дети – самое страшное! – орали благим матом и швыряли в обреченных камнями. «А мое ли дело их осуждать?» – думал Туманов, уныло наблюдая, как плачущих активистов устанавливают на краю обрыва. Показательного расстрела не получалось: те шатались и падали на колени. Прыгал Митька Ширяев – рябой, патлатый – с перекошенной от предвкушения физиономией. «А ну вставайте, падлы, мать вашу! – верещал пуще прочих. – Щас я вас пальну, мироедов!»

Митьке экзекуцию и поручили – как самому небрезгливому. «Помолиться дайте хоть, ироды», – умолял приговоренный. У второго случилась истерика – катался по земле, упорно не желая подниматься, и ревел взахлеб. «А ребята ведь не зомби», – удивленно констатировал Туманов.

Помолиться никому не дали. Митька самозабвенно опустошал магазин под гудение толпы. А когда сбросили трупы в изодранный обрыв, он поймал на себе торжествующий горящий взгляд Ширяева – мол, и тебя, урод, я бы мог таким же образом. И прибью когда-нибудь, помяни мои помыслы. Будешь знать, как за чужими бабами…

Не боялся его Туманов. Отбоялся он свое, хватит. Да и кого бояться? Есть такие люди, что лишь по связанным и могут стрелять. А несвязанных обходят за четыре двора…

Не нравилось ему многое в этом хуторе и его обитателях. Да и как такое понравится? Дичь. И в Анюте многое не нравилось. Но как зудилось однообразить жизнь разнообразную!.. Поменьше расстрелов, побольше покоя… Тем же вечером он починил старинную кассетную «Легенду», припертую Ширяевым с разбоя и бог знает сколько месяцев пылящуюся в кованом сундуке. В том же хранилище нашлись три ленты со сборниками «Союз» восьмилетней давности. Появилась возможность с новой силой поностальгировать. Ленты скрипели, голоса «орфеев» эстрады из утраченного прошлого звучали как со дна океана, напряжение прыгало, но каков был кайф! В эти предотбойные часы домик превращался в показательный очаг, а находящаяся под рукой женщина – в нечто такое, чего вообще никогда не стоит стыдиться.

Покатились дни. Он невольно перезнакомился с населением хутора (невозможно отсидеться в скорлупе, когда кругом базар) и между делом понял, что железной дисциплиной в лагере не пахнет. Порядок поддерживался на сугубо вынужденной основе. Или на сознании. Одному не протянуть. В той или иной мере пострадавшие от режима обитатели хутора поначалу готовы были чинить националам любые пакости, вплоть до колесования. А по мере одичания и появления чувства безнаказанности – вообще всем подряд, у кого можно поживиться. Причина увлечения бандитизмом была крайне уважительна: выжить. Любой ценой. Накормить жен, детишек. Не околеть в морозы. Приусадебные хозяйства с фермой давали слишком мало, чтобы ощутить себя хозяином на своей земле. Тем более зимой.

Туманова это не трогало. Он не участвовал в сумеречных междусобойчиках, где реками текла медовуха, не хаживал по «майдану» – местному Бродвею, не играл с детворой. Вел себя полным букой. Ему нравилась эта текущая размеренность. Анюта по вечерам убегала на девичники, потом прибегала, такая улыбчивая, сбрасывала фуфайку, платочки… трусики, отрывала Туманова от хозяйства и вела на топчан, а с топчана – в холодную баню, куда он загодя натаскивал воды (знал, чем обернется), благо вот она, река – можно камушком попасть.

– Не уезжай… – просила Анюта каждую ночь.

«Не уезжай, не уезжай…» – эти слова долбили его мозг, и он сам уже не ведал, чего хочет. «Дольче виту»? Так оно хорошо сейчас, а что будет через месяц, два? За пределами леса царит жесткое общероссийское порно, он целиком в курсе. Но он всегда был частью этого порно, и уж коль скоро брать по откровенному счету, то ему лучше мариноваться там, чем здесь. Привычнее как-то.

Или хуже?

Он вконец заплутал в своих извилинах, не замечая, как они исподволь начинают вытягиваться. Размеренность укачивала. К концу недели ему пришла на ум занятная мысль: а зачем тебе через не хочу любить эту женщину? Ты ее не люби, она тебя и таким примет. Лишь бы любимым. Любовь твоя уплыла, вернее, улетела – самолетом компании «Аэрофлот», – ты стоял и сквозь слезы матерился вслед убегающим огням – четыре года назад, помнишь? А другой любви не будет, извини, будут просто бабы, так почему бы тебе не выбрать из них достойную? Кроме любви, не так уж мало родственных ей понятий: уют, комфорт, надежность (что твой «Аэрофлот»), колоссальные ночи, наконец…

– Я останусь, – начал он ее убеждать. – Брошу все и останусь. Не бойся. Кто меня увезет, такого крутого?

Мысль была настолько занимательна, что захватила. Легкая неуверенность, конечно, оставалась, но он гнал ее пинками. «Бежан, не приезжай… – затвердил он. – Ну тебя к черту, подпольщик хренов. Застрянь где-нибудь. Застрелись. Забудь. Выброси из головы этот приключенческий роман, он добром не кончится…»

Бежан, собственно, и не приехал.

Красилина Д.А.

Состояние внушало опасение. Казалось, мигрень, астма, геморрой и аристократическая подагра дружно встали в ряд и пошли «в психическую». От обилия конкретики голова шла кругом. В глазах носились черти, взрывались взрывы. Мне было не до меня – я сидела немытой, неодетой, нечесаной. Русалка, блин. Кроме того, перекурила: сухостой во рту – просто жуть. Немудрено. Двенадцать часов проторчать за компьютером, перебирая информацию, которой несть числа, и практически не вставать. Хотя вру, вставала. Дважды в туалет, а один раз спускалась вниз, чтобы набрать в термос кофе, а потом враз и выхлебать. Уму непостижимо.

Информация текла непрерывным потоком. Предстояло отсечь девяносто девять процентов бесполезного хлама и найти достойное применение оставшемуся одному. Задачка ставилась, по сути, несложная, хотя и трудоемкая. Предлагалось изучить весь (!) бывший советский партийно-хозяйственный бомонд – начиная как минимум годов с шестидесятых – и отобрать людей непотопляемых, занимающих ключевые посты, но широкой общественности не известных. То есть незаметных.

«Не будем водить вас за нос, Дина Александровна, – сообщили мне. – Речь идет о глубоко законспирированной группе людей, сидящих во всех эшелонах власти и долгие годы определяющих политику. У них есть рычаги, есть педали. Это бескомпромиссные, безжалостные люди, какой бы облик они ни принимали. Порядок, дисциплина, четкое знание цели – вот что характерно для этих людей. А цель у них все та же – диктовать миру свою волю. Вот уже несколько столетий. Иногда у них получается, иногда – нет. Нo еще никогда они не стояли так близко к своей цели…» – «Они бессмертные?» – глупо хихикнула я. Опять мимо кассы… «Вовсе нет, – невозмутимо ответили мне. – Они такие же люди, как и мы с вами. Но у них, повторяем, рычаги. И отлаженная преемственность. То есть неофит в организации возникает не с кондачка, а проходит жесткий отбор и проверку, которые могут длиться годами. Спешка неуместна. По своей сути, Дина Александровна, это Орден. Не тамплиеров, не розенкрейцеров и не братьев-францисканцев. А много, много хуже. Лично мы называем эту шарашку кучкой негодяев, которую во имя безопасности планеты надлежит немедля обнаружить и уничтожить. А также ликвидировать все линии по производству вещества «бласт» и не допустить их реконструкции в дальнейшем. Вы сами понимаете – вещество не наркотик (как бы ни спорили по этому поводу сами наркоманы)». «Но вам не удастся свалить НПФ», – пискнула я. «Да что вы говорите, уважаемая? Удастся. НПФ – это колосс на глиняных ногах. Без поддержки свыше он и месяца не простоит, рухнет. Приведя к власти национал-патриотов, к тому же порядком прозомбированных, Орден совершил стратегическую ошибку, и мы не имеем права ею не воспользоваться. Так что делайте «шерше», Дина Александровна, делайте, награда найдет свою героиню…»

Выдавался массив. Разрозненные газетные обрывки, справки, биографические данные, резюме спецслужб, некрологи… Не знаю, кого и когда надоумило собрать воедино весь этот гадюшник, но я бы с удовольствием посмотрела ему в глаза (через оптический прицел). Все единообразие совковой номенклатуры проходило снизу вверх сплоченными колоннами. Работники ЦК, обкомов, крайкомов, хозактив регионов, профсоюзные боссы, генералы от Академии наук, госбезопасности, комсомольские лидеры, бесконечные начальники, чиновники всевозможных министерств, управлений, отделов, подведомственных и подотчетных структур, организаций. Одни сразу попадали в утиль, как варианты заведомо тупиковые: закончить карьеру в Комитете защиты мира, профсоюзе или пресловутом обществе «Знание» – это разве не забвение? Другие подавали надежды, но на поверку не выдерживали испытания тем или иным критерием. Некоторые вызывали любопытство… Некто Самойлов Федор Николаевич. Работник отдела ЦК по административным органам. Курировал КГБ, ГРУ. Карьера типичная. Образование – Ивановский текстильный институт (значит, бабник), комсорг курса, жена, двое киндеров-захребетников, морально устойчив, политически грамотен… Даже шибко грамотен (и устойчив): читает краткую речь на таком-то съезде комсомола с призывом крепить сознательность и трудолюбие… Основные тезисы: абзац, параграф… Как интересно. Бррр… Перебирается в Москву, уходит в тень, но числится в адмотделе ЦК. 89-й год – появляется из тени и на расширенном пленуме ЦК КПСС толкает еще одну речугу – о новых формах хозяйствования… Он теперь у нас (вернее, у них) не просто теоретик, но и практик. Гладкие речи воплощаются в дела: 90-й год – директор СП «Совэкс». Учредители: Ленинградский обком партии и фирма «Рубин», принадлежащая ЦК… Снова тень. Снова явление. 92-й год, Администрация Президента. Советник по общим вопросам (очевидно, по тем, как в огне не гореть и в дерьме не тонуть). 93-й – один из руководителей Фронта национального спасения (был такой) – явный зигзаг в карьере. Речи о патриотизме, обличение вчерашних соратников. После штурма Белого дома уходит в совет директоров популярного московского банка. После семнадцатого августа 98-го банк благополучно накрывается медным тазиком, фигурант перетекает в Центробанк, где и отсиживает дальнейшую смуту. Новый зигзаг: ЦК НПФ – работа с общественными организациями (это, интересно, с какими?).

«Послушайте, господа хорошие, – попыталась я давеча взбрыкнуть, – я вам что – диффенбахия бессловесная? Да нешто за всю историю противостояния в России ни разу не проводилась такая кропотливая работа? Не поверю. Все ваши функционеры и функционеришки проверены на сто рядов, не смешите. Если вам нечем меня занять, дайте лопату, я вскопаю огород…» – «Во-первых, Дина Александровна, – ответили мне господа хорошие, – в нашу задачу не входит убедить вас, что именно так пишется история. Во-вторых, работа работе рознь, и анализ одного грамотного человека от анализа другого разнится на целую милю. В-третьих, меняется информация о клиентуре. До сих пор многие дела укрыты покровом Изиды, и как только поступают свежие данные, они сразу заносятся в компьютер. В-четвертых, Дина Александровна, мы не черные мстители испанских морей, чтобы действовать без солидной информационой поддержки. А в-пятых, не один вам черт, за что получать свои деньги, нет? Так что работайте, душечка, работайте. Вот приедет барин – он рассудит. А огород будете копать в личное время…»

Некто Курилов Виталий Евгеньевич. Новый леденец для обсасывания. 60-е годы – металлургический институт в Днепропетровске. Рафинированный мальчик. Групорг, комсорг курса, вожак стаи. Инструктор райкома комсомола – это уже 70-е. Парторг завода сельскохозяйственных машин, глава департамента в Министерстве среднего машиностроения (от сохи – в ядерщики, бывает). 80-е – промышленный отдел ЦК, завсектором. Начало 90-х – сотрудник администрации первого (и последнего) президента СССР. Спец по экономике. Генеральный директор НПО «Сталь». За десятилетие поменял несколько производственных фирм. Ныне – генеральный директор НПО «Муромец» – крупнейшего работающего концерна на территории России. Жена – старшая дочь второго секретаря Днепропетровского обкома КПСС. Младшая дочь – любовница (ай да Евгеньич…). Впрочем, уже умерла. Детей нет. Бог не дал.

Некто Казанский Петр Максимович. Тот еще клиент. Свердловский юридический, комсорг курса (и мы туда же; может, что-то в консерватории поменять?). Этапы большого пути: ВПШ (не путать с ППШ), инструктор райкома, капитан УКГБ по Свердловской области. В конце 70-х – майор Пятого управления КГБ (диссиденты). 80-е – полковник. Там же. До 93-го канул в непонятный омут. 94-й (всплытие) – полковник службы безопасности президента… Четыре года долой – сотрудник аппарата президента РФ. Какие-то закулисные заигрывания с «нацболами» Лимонова, дружеские симпатии (опровергнутые в гневе) к объединению «Спас», лисья любовь к бывшему премьеру из Службы внешней разведки… 2001 год от Рождества Христова – генерал-майор пресловутого ФСБ. 2004-й – замруководителя службы безопасности президента. Нынешнего.

И такая дребедень – целый день.

Были еще какие-то дядечки из Верховного Совета, из Международного отдела ЦК, некий Лаптев из Секретариата, намертво вросший в свое кресло и лишь в 91-м году отправленный в забвение вместе с креслом; некий Рыкалин, возникший в 73-м в аппарате Совмина и уже три десятилетия бродящий по коридорам власти, будто тень отца Гамлета по Эльсинору… Ночью, вместо того чтобы спать как убитая на своей дачке в пригороде Ческе-Будейовице, я тоже бродила неприкаянно – по Красной площади – и вслушивалась в замогильные причитания, доносящиеся из Мавзолея. Дважды просыпалась в приличной панике, когда оттуда (из гробницы) кто-то выходил, деловой такой, с папочкой, отряхивался и размеренным шагом направлялся в мою сторону… Наутро, ни свет ни заря, взбодрив себя традиционным кофеином, я опять села за компьютер. К одиннадцати часам поиск был завершен. Ура. Из нескольких сотен кандидатур (карикатур) я отобрала двадцать две и сбросила их на диск. Не такая уж находка, но ладно. «Умница какая», – похвалила я себя и с чувством выполненного долга, стягивая на ходу майку, утащилась в спальню наверстывать упущенное.

Бибикнул интерком. Как в анекдоте: не успела доярка сойти с трибуны, как на нее взобрался председатель…

– О, матка боска, – сказала я, нажимая клавишу. – Ну какого вам шайтана, пся крев, доннер вертер и кира-кара-нахум…

– Я молю прощения, пани Диана, – спел ответную альбораду охранник Иржи, – но прибыл господин Романчук с поклоном.

К дьяволу господина Романчука. И поклоны его туда же.

Впрочем, нет, не к дьяволу. Во-первых, господин Романчук любезно спас мою «молодую» жизнь (не по зову, правда, сердца, а по велению инструкций). Во-вторых, он приехал за работой, которую я ему с каких-то борщей должна. А в-третьих, на него приятно посмотреть.

Пришлось возвращать на старую вешалку майку и спускаться обратно.

– У вас майка наизнанку, – разулыбался Андрей Васильевич, как всегда, при галстуке и неотразимый. – Вы чем там занимались?

– Любопытной Варваре, – сказала я, – нос оторвали. А кому-то – и похуже.

– Ужасно, – испугался Андрей Васильевич. – Между прочим, коллега, это плохая примета. Немедленно наденьте как положено. Я отвернусь.

– Щас, – вульгарно пробасила я. – Брошу все… У вас глаза на спине.

Отдала ему диск. Андрей Васильевич глянул на меня с какой-то тщательно завуалированной благодарностью. Бережно опустил работу в карман.

– Двадцать два, – прокомментировала я свои изыскания. – Золотое очко. По всем параметрам подходят, сами решайте. С наркотиками – ничего нового.

– Видок у вас какой-то затурканный, – Романчук сочувственно попытался дать понять, что работа не главное. – Устаете?

– Рутина доконала, – вздохнула я. – Чувствую себя, Андрей Васильевич, какой-то немощной доходягой с того света. На море хочу. Под пальму. Нельзя решить?

– Как насчет канадских сосен? – Андрей Васильевич улыбнулся загадочной улыбочкой Мела Гибсона. – Не ахти какое море, но… в целом, море. Зеленое.

– Да идите вы, – отмахнулась я.

– Нет, серьезно, Дина Александровна, шутки в сторону. Вас отправляют в командировку. Уиллистон, Северная Дакота. Завтра днем будьте готовы. Самолет на Нью-Йорк – в 17.50. Я заеду часика в четыре, идет?

– Почему так срочно? – расстроилась я. – Здесь по горло работы. Я еще не прошлась по наркоцентрам Восточной Европы, не говорю даже о Западной. Андрей Васильевич, миленький, меня обещали охранять, а не гонять на край света по малой нужде. Я вам сделала поблажку, согласилась поехать в Стамбул…

Романчук с видом – мол, я не Всевышний, развел руками.

– Приказ, Дина Александровна. Вам хотят показать одного деятеля из Сената, помещенного в тамошнюю психбольницу. Такое ощущение, что с ним перестарались. Вдруг обнаружите знакомые симптомы? Вы же помните и «психобазу», и выборы в России… Как видите, ничего сложного. С вами поедет один из наших людей. Это скрасит ваше гордое одиночество. Всего вам доброго.

Америка, Америка, страна мирских чудес,

От берега до берега там нет КПСС!..

О, мой бог… А где она есть?…

Мужика мне надо. Не пресловутого… латина лавера с большим «нефритом», а чтобы и утешил, и добрых слов наговорил. И чтобы рявкнул, в конце концов, где положено, напомнил, кто в этом доме не только при исполнении, но и баба… Вот чего мне надо. Не покойник Карел, который только и делал, что пялился в циферблат да избегал Антошку (по разным лестницам ходили!), и не мужики-однодневки, залетающие ко мне на огонек в порядке разовой акции (не в том дело, что они не хотели продолжения интрижки – я не хотела!), а нормальный стопроцентный мужик со всеми их мужицкими плюсами и минусами, до которого можно достучаться и который сам до тебя достучится в полсчета. Такой, как Романчук.

Нет, я никогда не вешалась на мужиков. Мужики на меня вешались, а я вдумчиво решала, кому дать от ворот поворот, а кому попозже. Но Андрей Васильевич не был волокитой. И «голубым» он не был. Он сам воздвиг себе барьер нерукотворный. Три месяца назад он похоронил свою жену Алену.

Когда над недобитым «Бастионом» в очередной раз повисли тучи, он отправил ее в Швейцарские Альпы, где через агентуру снял шале и полный пансион. Там она и рухнула с высоты трехсот метров вместе с фуникулером и дюжиной туристов из Уэльса, приехавших покататься на лыжах. В принципе я его понимала. Три месяца после смерти человека, которого любишь, не самый подходящий срок, чтобы с комсомольским азартом рухнуть на другую. Я и не настаивала (см. выше). Он улыбался мне, я – ему. Шутили. Дальше шуточек не шло. Он приезжал из Праги, выдавал домашнее задание, а потом, грустно подмигивая, удалялся, а я оставалась в одиночестве, уныло перебирая клавиатуру. Лишь однажды на него снизошло. Он приехал не один, а с шофером – одноглазым чехом (хорошо хоть, не слепым). Не такой, как всегда, – небритый, без галстука, в лоснящихся штанах. Поднялся ко мне на «голубятню». Распечатал бутылку коньяка, половину выпил, остальным полил фиалки – они сразу как-то приободрились, – а затем откровенно поведал свою печальную историю. Я не успела его пожалеть. Не успела даже принять форму одежды «топлесс» – очень, говорят, эффективное лекарство от мужского минора. У него совсем разладилось с головой: развернулся и, пошатываясь, побрел вниз, сел в машину, и последнее, что я услышала в его исполнении, было пьяное: «А ну, крути педали, ты, мутант семипалатинский!.. Л-лево на борт!..»

Будь неладна эта Дакота. Не хочу я в Дакоту!.. Четыре дня назад я вернулась из Стамбула. «Ваша миссия, Дина Александровна, всеопасна и трудна, – заявил мне перед поездкой в дупель трезвый Андрей Васильевич. – Отнеситесь к ней серьезно. Вам предстоит полюбоваться на Босфор, побродить по древнему Царьграду (если угодно, Константинополю), погреться на солнышке и через два дня вернуться в пенаты. Очень ответственная миссия. И по свежим следам написать статью для «Звэзды». То есть придать художественность и обворожительность некоторым материалам, которые мы вам подбросим. И не больше». – «А зачем ехать-то?» – в общем-то, резонно поинтересовалась я. «А таковы условия газеты, – Андрей Васильевич сожалеючи развел руками. – Это загадочные европейцы. В отличие от нас, русских, они не терпят туфты. А вас они знают. Ваши подробные материалы плюс подколотый билет до Курдистана, пробитый пулей, – и статья выходит на первой полосе под аршинным заголовком». – «Куда билет?» – похолодела я. «До Стамбула», – улыбнулся Андрей Васильевич. – Шутка. Курдистан мы берем на себя. Неприметная гостиница на улочке Аль-Саиб и два дня безделья – вот это касается вас. И никаких нервов – вас будут ненавязчиво охранять».

Охраняли действительно ненавязчиво. Я ни разу не почувствовала опеку. Видно, Андрей Васильевич пошутил. Два дня я шаталась по Стамбулу, спуская на всякую ерунду «командировочные» лиры. Древний город, по-европейски шикарный Бейоглу, пролив Золотой Рог… Знаменитая Розовая мечеть, увитая частоколом минаретов… Улочки Старого города, забитые людьми и повозками, разноголосый гул, гам – работяги, бездельники, торговцы, чистильщики обуви, носильщики, разносчики кофе, воды, чая, наркотиков, домашняя прислуга, полицейские, воры… В караван-сарае меня поили пахнущим потом чаем; в кафетериях фешенебельных районов – бостонским пивом «Самуэль Адамс», газированным (!) кофе «Мазарган», ароматным и черным «кофэ кубано», непонятно откуда взявшимся в Турции. Дважды пытались обчистить (но я сама любого обчищу), трижды – изнасиловать, раз пять предлагали тряхнуть стариной в ночных барах, а однажды пожилой турок из ограды шикарного особняка с двухскатной черепичной крышей поинтересовался, почему бы, в связи с освободившейся вакансией в его гареме (старушка Бюль-Бюль утонула, вай-вай), мне не сделаться его двенадцатой любимой женой и не нарастить немножко сала на мои обтянутые кожей кости. Гостиница, как и обещано, была неприметной – я искала ее до позднего вечера. Меня хватали за руки пьяные бродяги, из круглосуточно распахнутых аптек мускулистые мордовороты весело кричали в лицо: «Чьерт побьери! Чьерт побьери!..» Когда я ее нашла, то обнаружила, что на моем этаже очень кстати разместились участники симпозиума какого-то курбаши-бахыт-компота с песнями и плясками имени Мустафы Кемаля, и спать во всей этой какофонии нет никакого смысла. Поэтому спозаранку опять пришлось бежать на запруженные турками улицы и шляться по ним, шляться…

Словом, когда меня подхватил конвой в Пражском аэропорту, мои ноги заметно заплетались. Поблагодарив за службу, Андрей Васильевич разложил пасьянс.

Опять наркотики, мама мия… Суть статьи заключалась в том, что неугомонные курды ради продолжения своей непримиримой борьбы с Ираком, Турцией и прочим миром вынуждены торговать «дурью» (какое прекрасное слово: «вынуждены»). Но для того чтобы посылать всех по адресу и никого не бояться, им нужно оружие. А оружие к курдам традиционно поступало из России, Израиля и Соединенных Штатов. Израиль интересовало ослабление Турции с Ираном, Америку – нестабильность в регионе, а Россию – чтобы за спиной у оккупационных войск НАТО в Закавказье бесперебойно что-то бухало (с ударением на «бу»). Вследствие оккупации Ирака, а также ряда громких скандалов, связанных с коррупцией в ведомствах, имеющих дело с вооружением, Штаты прекратили поставки. Россия уменьшила – не до них. Израиль требовал денег. Денег у курдов не было. Бесконечные войны, «все для фронта, все для победы» довели злополучную нацию до какого-то полуобморочного состояния. Остановить войну – значило уничтожить нацию! Не останавливать – где деньги, Зин? Отчаяние заставило работать. На востоке Армянского плоскогорья и в горах к югу от озера Ван пышным цветом расцвели маковые поля. Образовались картели и узкопрофильные конгломераты, охватывающие все стадии: выращивание, сбор, обработку, доставку потребителям, охрану. Какие проблемы? Мы живем в МИРЕ НАРКОМАНОВ, где реальность «реальную» вытесняет реальность иллюзорная – ее величество ГАЛЛЮЦИНАЦИЯ. Мир катастрофически шизеет. У Интерпола руки коротки, коррупция их делает еще короче. Все дело лишь в цене на «дурь». А цена у курдов как раз была божеская.

Не знаю, зачем эти разоблачения понадобились «Бастиону», но я прилежно выполнила задание. Написала разгромную статью – с указанием действующих лиц и исполнителей, возможных каналов доставки и ареала распространения (Ближний Восток плюс ряд прилегающих стран). За что Андрей Васильевич твердо обещал порадеть в редакции о сохранении моего инкогнито, а также на какое-то время оставить меня в покое.

И вот эта Дакота, будь она трижды неладна! Не хочу! Я уже не в том возрасте, когда путешествия доставляют головокружительный кайф. Мне уже семь лет как тридцать, и я хочу умереть в тепле и комфорте, в окружении близких людей, которым моя смерть не доставит никакого удовольствия. Вернее, хотелось бы. Где их взять, таких людей?

Один только и остался. И тот вчера позвонил (судя по помехам, с Меркурия) и сказал, что он там у себя в интернате «Хрустальные воды» нашел невесту и теперь каждый вечер они с ней купаются голышом на озере, поэтому домой его как-то не тянет. Я, естественно, упала в обморок. Но его это не проняло.

– Слушай, мать, – сказал Антошка рано возмужавшим голосом. – Я не знаю, какого рожна тебя из Праги унесло в Ческе-Будейовице, это у тебя, видать, возрастное, но ты уж будь добра к моему возвращению перебраться обратно, ладно? И больше таких номеров не откалывать. Неужели ты не понимаешь, маман, что своими выходками глубоко ранишь мою неокрепшую детскую психику?

Шокированная такой широтой взглядов у своего отпрыска, я, понятно, не могла не позвонить в Прагу.

– Ба! – воскликнул Романчук. – Родные голоса в эфире. Чем занимаетесь, коллега?

– К непогоде готовлюсь. Зонтик свежим ядом заправляю, – едко ответила я. – Послушайте, Андрей Васильевич, вы уверены, что моего сына охраняют?

– Еще как, – ухмыльнулся Андрей Васильевич. – С вашего христосика глаз не сводят. И знаете, охране это не в тягость. Просят бинокли. Каждый вечер на закате ваш сынуля с барышней уходят на озеро и купаются, так сказать, «а натюрель». Ваша будущая невестка, Дина Александровна, ну вылитая сирена.

– Какая еще сирена! – заверещала я. – Октябрь! Зима, холода! Какое купание!

– Да будет вам, – укорил меня Романчук. – Думаю, им не холодно. Вы вспомните себя в свои четырнадцать лет.

Я попыталась, но ничего такого не смогла. Мои четырнадцать лет не протекали синхронно с сексуальной революцией.

– Не волнуйтесь, – поддал жару Андрей Васильевич. – Это, может, и не любовь вовсе, а так. У русалки папа – бургомистр Теплице, знаете ли, гм… Прагматизм косит ряды несостоявшихся романтиков, коллега.

Продышаться от таких откровений я вышла на балкон, приняла висящий над домом электропровод за инверсионный след от самолета и окончательно лишилась чувств.

А в целом все текло хорошо. Частный дом в пригороде Ческе-Будеевице чем-то напоминал мою «родовую» виллу в Праге. Только поменьше. Здесь тоже были завихлястики на крыше, стеклянные двери и два этажа, соединенные лестницами. Рядом с домом – аллейки, стриженые бугенвили. Клумбы зарастали астрами, которым все было нипочем, и даже в разгар осени они цвели махровым цветом, наплював на все каноны растениеводства. Кроме меня, в доме проживали три охранника – Иржи, Новак и Млышек. Все в белых рубашечках, вооруженные до зубов. Один, как правило, спал, другой сидел на кухне, качаясь на табурете, а третий околачивался по территории, средь курчавых березок. Я с ними почти не разговаривала. С этой гвардией просто не о чем было говорить. Интеллектом парни не блистали, юмором – и того хуже. Иржи как-то додумался поболтать со мной об устройстве своего пистолета, бормотал какие-то заумные термины из области баллистики, поражающей способности, а я стояла, хлопая ресницами, и все гадала, неужто он всерьез…

Заколдованный круг сжимался у горла. Через час я не выдержала. Позвонила через установленный «Бастионом» декодер в Прагу – Владеку Славичу. Инструкции, предписанные «работодателями», категорически запрещали личные звонки (кроме семейных). Но я уже была измождена до предела своим затвором. Плюс это предстоящее перемещение в Северную Дакоту – непонятно с кем, почему, на какой срок. Достало уже. До слез. Самое время принимать импульсивные решения.

– Эй, дружочек, как там у вас в Праге? – тоскливо вопросила я во первых строках.

– Вот это да, – не сразу включился Владек. – Не верю своим старым слезящимся ушам… Подожди, что-то я не домозгую. В твоем доме живет полиция, на работе о тебе ходят легенды, и даже на похороны Бежи и Яна ты не явилась. Словно умерла. Что с тобой вообще происходит?

Выходит, и Бежи Яковец тоже умер… Я закрыла глаза.

– Как прошли похороны?

До лучшего, конечно, не додумалась.

– На уровне, – крякнул Владек. – Знаешь, в ту же ночь, оказывается, кто-то убил и Карела Смрковского – редактора «Адамита». Чудно, да? Тебе это ни о чем не говорит?

– Абсолютно… – прохрипела я. – А как дела у живущих?

Владек задумался.

– А знаешь, по-разному. Марийку из рекламного намедни обчистили на двенадцать кусков: какие-то хакеры-рэпперы взломали защиту ее банка, прошерстили директора, а заодно и Марийку, чтоб не задавалась. Франтишек из «Политхроники» дочь родил. Войцек Миллер, оттуда же, – нализался в баре «Алькасар», разбил витрину. Ну и ему… разбили витрину. Пан Гондра – он теперь за редактора – вчера бегал с конвертами, премию за август раздавал… Что еще тебе рассказать?

– Ну ладно, пока, – нашлась я.

– Эй, постой, – спохватился Владек. – А ты вообще где?

Я ответила уклончиво:

– На озере Титикака.

Хотя больше, конечно, «кака», чем «тити».

– Приезжай ко мне, – попросил он. Ну все, началась сказка про бычка.

– Не могу. Паром не ходит.

– М-м…

Владек Славич был то робок, то игрив. Года два назад он продекламировал – жуткое дело! – что влюблен в меня как первоклашка (необычная аллегория, да?), что, глядя на меня, ему надоело быть умным, а хочется окунуться в омут головой. И не могла бы я слегка поддакнуть его «чуйствам»? Я не могла. Я не люблю людей, которые то робки, то игривы. А он таскал цветы, каштаны, приглашал меня в дорогие рестораны, обещал умчать на край света, а там и осчастливить. Либо просто звал покорешиться. «Давай на первом этапе станем просто друзьями», – предлагал он, склоняясь в реверансах. «Давай, – соглашалась я. – И на втором этапе станем, и на третьем, и на двадцать третьем… Ты не в моем вкусе, Владек. Я сама дура набитая, зачем мне под боком еще один дурак вроде меня?..» Он уходил, разобиженный, разочарованный, исчезал на пару недель, а потом на моем рабочем столе опять вырастали цветы, конфеты, жевательные резинки…

Одним словом, по старой вредной привычке я бросила трубку.

А потом стала напряженно думать: как лучше уйти из реальности, получив по возможности толику удовольствия. Часам к трем дня взвинтилась до предела. Не видать изгойке ЧУДА. Так и проживет она свой век – непонятно с кем, зачем. Со сломанной судьбой и запущенной психикой.

Так свободу же узницам закрытых дач!

– Владек, – сказала я в трубку. – Я сижу в Ческе-Будейовице. Улица Яна Жижки, 135. Это на южной окраине. Будешь мимо, заходи.

– Я приеду, – твердо пообещал Владек.

Потом я позвонила в Прагу по контактному номеру.

– Вас слушает рекламно-маркетинговая фирма «Влтава», – пропел писклявый женский голосок. Товарищество с безграничной ответственностью…

– Это пани Шмидт из Ческе-Будеевице, – рявкнула я. – Сейчас ко мне приедет один добрый друг, и я требую, чтобы охрана его пропустила. В противном случае вас ожидает миллион неприятностей!

Всех порубаю…

Представляю, как там завертелись шарики у подпольных дел мастеров. Не прошло и десяти минут, как в трубке образовался встревоженный глас Андрея Васильевича.

– Он уже едет, – как бы в качестве пролога заметила я.

– Надеюсь, вы не спятили?

– А как вы думаете, Андрей Васильевич, долго способна женщина просидеть в заточении и не спятить?

– Мы спасаем вашу жизнь.

– Вы гробите мою психику.

– Мне не нравится ваш тон.

– А я немного расстроена. Да перестаньте вы, Андрей Васильевич, это нормальный человек, не шпион. Мы два года работали в одной редакции – правда, на разных этажах, но зато в одном крыле, и я о нем знаю все. Он немного трусоват, немного зазнайка, красив как Дионис – нет, как два Диониса, потому что изрядно полноват, – и не имеет никаких связей с преступным миром.

– Продиктуйте его данные. Мы проверим.

– Проверьте. Но поспешите! Через час он будет здесь, а я не позволю, чтобы мои гости топтались у калитки!.. – К завершению беседы я вполне в духе характера скатилась в истерику.

…Владек опоздал. Пробки на дорогах, объяснил он. Я наблюдала со второго этажа, как он подкатил на голубой «Татре» и выбрался из нее с кустом багровых роз. Поднял руки – в одной розы, в другой – бутылка моей любимой «Лакримы Кристи» (слезы Христовой), расставил ноги, а каланча Иржи с каланчой Новаком его беспардонно общупали.

Владек не менялся. Сочетая в себе аж три фактора риска – любовь к курению, алкоголю и лишнему весу, он совсем не понимал, что в один прекрасный день рискует окочуриться от высокого давления. Его такое будущее не тревожило. Любовь к себе, дражайшему, в понятиях Владека никогда не подразумевала любви к своему здоровью. Возможно, это было единственное, что мне в нем импонировало.

Я встретила его наверху – в майке и шортах. Поверх еще был надет и туго завязан махровый халат, но я сделала вид, будто он прозрачный. Даже подставила щеку, в которую Владек впился, как голодный нищий в осетровый балык. Я кисло улыбнулась. Хорошо, руки его были заняты.

– Поосторожнее, голубчик, – пролепетала я. – Не забывайся. Внизу гестапо, и стоит мне ему свистнуть…

– Дианка, ты почему здесь? – забубнил Владек, вталкивая букет в инкрустированную вазу посреди стола, а «Лакриму Кристи» – в холодильник. – Что значит эта охрана? Где твой ребенок? Что случилось? Почему о тебе все наши папарацци говорят либо хорошо, либо ничего?

– А ты почему такой бледненький? – пошла я вопросом на вопрос. – И ехал до меня так долго… Слушай, ты не через Стамбул ехал?

– Пробки на дорогах, – моргнув глазом, соврал он (уж я-то знаю, где этот мазурик врет, а где пытается говорить правду: моргает по-особенному). – А бледненький… Не знаю, Дианка, устал я… Недужится мне что-то…

А он и вправду был бледен. Нет, по всем приметам, Владек был рад меня видеть – у него аж ручонки тряслись, ко мне простираясь. Но вместе с тем и не рад. Как-то невзначай он кусал свои добродушные губы, а по-аристократически оформленному челу скользили тени.

– Ладно, устатый мой, болезный мой, – сжалилась я, открывая дверь в спальню. – Пойдем лечиться. Доставай свою микстурку из холодильника.

Владек облизнулся и уставился в проем таким алчущим взором, словно за ним находилось не пустое ложе без балдахина, а все красавицы Востока.

– Но не сразу, – добавила я, мысленно осеняя себя знамением. – Сперва ты мне будешь лясы точить. Пока в зубах не навязнет. А там – поглядим.

Позволим себе неприличие.

Некий дестабилизирующий фактор в дальнейших событиях несомненно присутствовал. То ли излишняя нервозность партнера, то ли соседство здоровенных телохранителей. То ли первое вытекало из второго и не давало расслабиться. Я не задумывалась. Но в целом с возложенной на него задачей Владек справился. На «четверочку». Удовлетворил мои духовные потребности.

– А теперь проваливай, – распорядилась я. Опустила забрало и вползла в махровый халат c бабочками. К удивлению, он не стал оспаривать мои приоритеты. Облачился в свою двубортную тройку купеческого типа и, сгибаясь под тяжестью трех оргазмов, заковылял к лестнице. Я, как порядочная гейша, проводила его до лифта (в смысле, до люка).

На прощание он опять стал меня тискать.

– Слушай, малыш, а тебе лакей на запятках не нужен?

Я холодно улыбнулась:

– Дулю тебе, а не запятки. И не меси меня, я не тесто.

Много вас таких по шарику бегает…

Он не обиделся.

– Но я еще приду?

– После уведомления.

Он кивнул и растаял. Я зачем-то помахала ему платочком. А потом, слегка пошатываясь (от трех таки оргазмов), спустилась вниз.

– Пани далеко? – хитровато улыбнулся Млышек, караулящий кухню с остатками завтрака. Он восседал на бесконечно высоком табурете и от нечего делать раскачивался из стороны в сторону. У меня бы так не получилось. Для этого нужна тренировка.

– В сад… – прошептала я. – Все в сад…

– Пани утомилась? – поинтересовался Иржи, появляясь с улицы.

– Да, переработала, – согласилась я. – Покачивает что-то.

Иржи уступил дорогу.

– Семнадцать градусов в тени, пани, – поведал в спину Млышек. – Вы разгорячены, а халатик у вас не бог весть какой. Не подхватить бы простуду.

– Лишь бы не гонорею, – пробормотала я.

И пошла себе по аллейке, пронизанная легким ветерком. Вскарабкалась на клумбу, приподняла забрало и погрузилась носом в самое благоухание пышно цветущих астр. Необычайная свежесть закружила голову…

И тут как рвануло!

Вот вам и Дакота! Меня швырнуло на землю – как раскладушкой врезали. Астры полегли. Я пробороздила носом клумбу и распласталась, разбросав ноги. Но тут же откатилась, утопила ладони в землю и приподнялась. Невыносимо, знаете ли, когда за вашей спиной без вашего ведома происходит жуть: шаги, дыхание в затылок, взрывы…

Шандарахнуло крепко. Домик разлетелся, как фанерная коробчонка. Я застала уже финальные кадры: тонкие перегородки складывались, рушились вместе с перекрытиями, взметались клубы пыли, пламени, а обломки крыши, поднятые на воздух, уже опадали вниз – в самое средоточие пожара.

Огонь бушевал – нешуточный, мощный факел, пожирающий все горючее. Оранжевые языки плясали по руинам, по траве перед домом, лизали две уцелевшие стены на западной стороне… Потрясенная таким поворотом и почти оглохшая, я еще нашла в себе силы проползти на карачках по саду, а потом подняться и в тумане побрести на соседний участок. Навстречу бежали какие-то сердобольные люди – не очень молодые, но проворные. Слава добрым самаритянам, храни их господь… Это были пан Квочек и его половина пани Квочкова – из дома напротив. Как потом выяснилось, в их «фазенде» волной повыбивало все стекла, а любимому ретриверу Фантомасу засандалило доской по носу. Они подхватили меня под руки и куда-то потащили, ахая и сокрушаясь.

– Телефон… – бормотала я. – Мне нужен телефон… Я должна позвонить… своему адвокату…

– Людвиг, да ты глянь на нее… – причитала добрая старушенция. – На ней совсем лица нет! Да что же это творится? Полиция, где наша полиция?..

В каком-то киселе, вязкой массой сочащемся из ушей, я различала отрывистые вопли полицейской сирены, протяжные гудки пожарки; различала, как осмелели и подали голос местные обыватели. Венцом моей мольбы стала телефонная трубка, протянутая сжалившимся паном Квочеком. Я набирала номер, пальцы срывались, я била в исступлении по красной клавише, снова набирала, нарываясь на бездушный зуммер, и так продолжалось, пока в трубке не пискнули:

– Рекламно-маркетинговая фирма «Влтава» рада приветствовать своих…

Шпионов?

– Идите к черту… – простонала я. – Это пани Шмидт… Из Ческе-Будейовице, помните?.. Меня взорвали… Вы понимаете, меня взорвали… Всех взорвали… Иржи, Новака…

Я бормотала какую-то несусветицу, пыталась объяснить им ситуацию, как-то выразить эмоции, но, по-моему, весь издаваемый мною бред совершенно не относился к делу. Я не находила нужных слов.

– Где вы? – несколько раз переспрашивали на том конце провода, и пока я, наконец, ответила вразумительно, прошла вечность.

– Вы можете остаться на месте в течение часа?

Ответа уже не последовало. Трубка выпала, я, ослабевшая, прислонилась к стеночке.

– Пан Квочек, – пролепетала я. – Пани Квочкова… Вы такие милые люди… Отведите меня наверх, ради бога, и не говорите полиции, что я здесь… У меня нет сил с ними общаться, истинная правда… Я сама поговорю с ними, но попозже… через час, пожалуйста… Умоляю вас…

Поистине золотые люди. Они уложили меня под бронзовое распятье, в комнатке с голубыми занавесками, похожей на келью, куда не проникала суета с пожарища.

А через какое-то время – я как раз смиренно лицезрела потолок, скрестив руки на груди (хоть свечку в изголовье ставь), – в комнату ворвался Андрей Васильевич в смокинге.

– Только не говорите, что вы уходите в монастырь, – буркнул он.

Сложил меня вчетверо и куда-то понес.

– Вы из полиции? – строго вопрошали из-за кадра пан и пани Квочки.

– Да, – кратко отвечал Романчук.

– Он из полиции… – безжизненно вторила я. – Он из самой лучшей в мире полиции…

Он вывалил меня через задний ход к какому-то невзрачному «Фольксвагену» и затолкал в салон.

– Андрей Васильевич… – заплакала я. – Они меня взорвали… И Иржи взорвали, и Млышека, и Новака… Как же так, Андрей Васильевич?..

– А вот такие они нехорошие, – огрызнулся Романчук, устраиваясь за баранку. – В другой раз будете слушаться. Вам русским языком говорено – никаких посещений. Не больница. А вы понимаете сказанное с точностью до наоборот и действуете как законченная кретинка. И откуда нам на голову падают такие разведчицы?.. Надеюсь, хорошо потрахались? – Романчук сменил тон на язвительно-презрительный.

– Я всегда хорошо трахаюсь, – неожиданно злобно бросила я, невольно извлекая из памяти недавние эпизоды (с элементами рукопашной эротики). И вдруг сникла, озаренная. – Послушайте, вы… вы не станете же утверждать, что нас всех взорвал… Владек Славич?

– А мне по фене, – Андрей Васильевич яростным рывком повернул ключ зажигания. – У меня вы на шее… А что касается вашего Славича… Вот вам, пожалте-с – вашего трахаля попридержал полицейский пост на окраине Ческе-Будейовице. Им позвонил охранник Новак Ковач – видимо, за минуту до взрыва – и доложил, что физиономия и поведение уходящего от пани обормота оставляют желать много лучшего. Уж больно дергается и спешит этот хахаль-трахаль… У местной полиции и службы безопасности неплохие отношения, фараонам не жалко, они попридержали товарища. А наш человек в Ческе-Будеевице его уже допросил – я связался с ним в машине по пути из Праги.

Я встрепенулась:

– И что?

– Типичный хамский наезд. Славич не предатель, он только учится. Но трус невыносимый… Умоляет, плачется, что его телефонная линия прослушивается, и он просто не в состоянии был поступить по-другому, иначе его бы прихлопнули.

– Намекаете, Владек привез бомбу? – ужаснулась я.

Романчук скептически покачал головой:

– Не думаю. Нет, привезти-то он ее привез, но он не знал, что это бомба. Посудите сами: разве мог такой трусище, как Славич, сознательно установить адскую машину, покувыркаться с вами в кроватке (а она ведь в любой момент может шандарахнуть!), а потом удалиться?

– Но вы сказали, он очень торопливо покидал дачу…

– Правильно, – кивнул Романчук. – Он был уверен, что привез в букете с розами подслушивающего «жучка». Тоже штука неприятная.

Гениально, подумала я. Момент приезда Владека. Он поднимает цветы, бутылку, его обшаривают, и он спокойненько топает в дом. Интересно, сам придумал или кто умный надоумил?

– Вы же слышали про эти современные разработки из волокнистого неостита? О них много писали. Очередная революция во взрывном деле. Неостит в восемь раз мощнее тротила, двухсот граммов предостаточно, чтобы разнести вашу дачку в щепки, а форма его принимается практически любая – от мячика для гольфа до зайки. Ничто не мешает налепить несколько волдырей у среза букета, вдавить в них приемничек-взрыватель и прикрыть всю эту беду оберткой. Вспомните, он же не давал вам букет в руки?

– Не давал, – я вздрогнула. – И обертку не нарушал. Он поставил его в вазу и больше близко не подходил… И говорил как-то тихо… – внезапно я обнаружила, что опять дрожу. – Андрей Васильевич, миленький, – я с усилием сглотнула. – А скажите, зачем они меня… взорвали?

Я и не заметила, как моя рука переместилась поверх руки Романчука, сжимающей баранку.

– А так им спокойнее, – Андрей Васильевич как-то заинтересованно покосился на мою конечность. – Нет источника – нет и раздражения. Вдруг вы еще какую белиберду напишете?

Вот гад. Работаешь на них, работаешь…

Он повернулся ко мне лицом и вдруг стал совсем другим человеком. Улыбочка всепонимания улеглась на мужественные черты. Не сводя с меня глаз, он ударил ногой по акселератору.

– Ну что, красивая, поехали кататься?.. Радуйтесь, Дина Александровна, ваша поездка в Дакоту отменяется…

Гефест – Артемиде:

«К вопросу о безопасности пани Шмидт.

В ходе допроса Владека Славича – сотрудника редакции газеты «Звэзда» – получена следующая информация: «Славич никогда не работал ни на российскую, ни на чешскую разведки. Данная вербовка произведена в разовом порядке с единственной целью: ликвидация пани Шмидт. В процессе вербовки не фигурировали ни денежные суммы, ни какой-либо иной материальный стимул. Мера воздействия – запугивание, в том числе угроза обнародования некоторых любопытных фактов интимной жизни. Вербовку осуществил Кошкин Владимир Леонидович, представившийся работником российского полпредства. На поверку человека с такой фамилией в российских дипломатических структурах не оказалось. Оперативно разработанная встреча Славича с завербовавшим его лицом выявила следующее: мнимый Кошкин Владимир Леонидович является Барышевым Юрием Степановичем – сотрудником Третьего управления Службы внешней разведки, действующим в Чехии под прикрытием полномочного представителя компании «Рослес»…

Газета «Колокол», 02.10.20… г. Раздел «Происшествия»: «… Вчера в 19.10 на участке трассы Прага – Пардубице между населенными пунктами Нимбурк и Шевиц в салоне автомашины, припаркованной у обочины, найден труп с документами на имя Юрия Барышева, работника представительства экспортной компании «Рослес». По словам полицейского врача, визуальный осмотр не дает оснований предполагать, что г-н Барышев умер насильственной смертью. Скорее всего, речь идет о внезапном сердечном приступе, заставшем г-на Барышева в пути. Официальными властями выражено сожаление. После вскрытия и соблюдения всех соответствующих формальностей тело будет передано российской стороне…»

Гефест – Артемиде:

«…В результате допроса Барышева Ю.С., проведенного с применением препарата «С-6», установлено:

1. Приказ о физическом устранении известной вам пани Шмидт поступил из Центрального комитета Национал-патриотического фронта. Допрашиваемый затруднился назвать конкретное лицо, явившееся инициатором приказа, высказав лишь предположение, что это было коллегиальным решением.

2. Материалы о деятельности пани Шмидт предоставил допрашиваемому некий Николас Гудман – сотрудник департамента разведки штаба сил НАТО в Европе. Барышевым Ю.С. было также высказано предположение о причастности упомянутого Н. Гудмана к деятельности Центрального разведывательного управления Соединенных Штатов Америки…»

Персей – Артемиде:

«…На ваш запрос под № 156. Силами группы «Вена-99» и агента Натали проведено расследование, установившее: Николас Гудман – имя вымышленное. Под прикрытием департамента разведки штаба НАТО фигурирует полковник израильской разведслужбы «Моссад» Аарон Хейм.

Связи последнего с ЦРУ США не выявлены».

Туманов П.И.

Бабай подкрался незаметно, в полпятого утра, когда меньше всего хочется сюрпризов. Сирена расколола пространство четырех стен. Неприметный приемник, прибитый в углу за иконостасом, издавал отрывистое верещание.

– Что за ерунда… – Туманов подскочил и машинально потянулся к штанам. Анюта опередила. Спрыгнула со своей половины и босиком побежала к окну. Отдернув занавеску, стала вглядываться. Полумрак обрисовал легкое на подъем тело.

– Что там?!

– Не знаю, Паш… – Она отбежала от окна, стала торопливо одеваться. – Сигнал идет с дороги. Передатчик в «скворечнике», сам знаешь. Неладно как-то…

Аналогичные «верещальники» находились в каждом доме. На то был строгий указ Петровича: в случае тревоги одновременно оповещался весь хутор. Где он брал технику – неизвестно. Да и неважно. Главное, свистнула вовремя.

Впотьмах оделись. Анюта накинула фуфайку, Туманов – свою цивильную курточку из дорогой кожи. С улицы уже слышался шум. Не сговариваясь, прилипли к окну.

Маленькая фигурка бегала от дома к дому. Стучала в стекла, кричала, бежала дальше.

– Это Данилка, внучок Петровича… – выдохнула Анюта. Сжала его руку. – Пашенька, беда мне чудится. Не напрасно он…

– Нормально, нормально, – пробормотал Туманов. – Ты не паникуй.

– Тетя Таня, дядя Женя, уходите, «фрицы» идут! – донесся из соседнего палисадника писклявый голосок.

Анюта распахнула фрамугу. Спотыкаясь, фигурка семенила к ним.

– Дядя Паша, тетя Аня, уходите, «фрицы» идут!.. – верещал пацаненок заезженной пластинкой.

– Да что стряслось, Данилка? – взвизгнула Анюта.

– Не знаю, тетя Аня!.. Не знаю!.. Дядя Сема передал по рации – «фрицы» идут!.. – Пацаненок споткнулся, словно огретый подзатыльником, подскочил – побежал, неуклюже переваливаясь, через пустырь.

– Ох, Пашенька… – Анюта судорожно всхлипнула. – Да что же это…

Это были еще цветочки. Кошмар разразился буквально через мгновение – как гром среди ясного неба. Черная тень вертолета взмыла над шапкой леса. Застыла, поводя хвостом, и рванулась на хутор… Борт накренился. Трассирующие блестки посыпались с неба. Веером прошлись по поселку, рассыпаясь слева направо гирляндами огней. И сразу все загремело, зарябило! Крупнокалиберный, чертыхнулся Туманов. Сволочи!.. Пацаненок, добежав до колодца, взмахнул ручонками, точно подбитая птица, упал. Взвилась факелом крыша дома напротив. Занялась соседняя. Зажигательными бьют…

В короткий миг хутор объяло пламенем. В комнату потянулась гарь. А вертолет продолжал висеть над головой и стучать длинными очередями, посылая трассирующие светлячки в неохваченные огнем дома.

Туманов отбросил с пола холщовую рогожку, рванул кольцо.

– В бункер, Анюта, живо!..

– Нет, Паша.

Не понял. Голос прозвучал необычно. Вроде и не Анюта. А кто? Он, удивленный, распрямился. Вот срань-то…

Она сняла со стены автомат и повесила на плечо. Зачем? Потом сделала попытку втиснуть мясной тесак в голенище. По бледному личику плясали золотые отливы.

– Нет, Паша. Не пойду. Выкурят нас из бункера. Ты уходи, прячься, Пашенька, обо мне не думай. Мне, кроме этого хутора, идти некуда, я здесь буду… голыми руками не возьмут, не думай…

Она говорила механически, сухо – и слова произносила не сразу, а как бы сперва вспоминая.

– Сгоришь, идиотка! – взревел он. Отобрал у нее тесак, схватил за руку и потянул к двери, за которой уже кричали люди. В одном она была права: бункер – вариант заведомо тухлый. Самому себе петлю рисовать. В катакомбы можно загрузить детей, дабы не сгорели заживо – свято веруя, что потом помилуют, сжалятся; не факт, конечно, но шанс есть. А для взрослых нет надежды: выкурят – и в овраг. И в лагерную пыль не сотрут, таких гавриков в лагеря не берут – не те работяги. Вольные. Один выход – бежать к реке… Они выскочили из дома и упали у «египетских» поленниц, складированных перед банькой. Удивительное дело – банька не пострадала, в отличие от дома, крыша которого уже весело потрескивала. Вертолет вел огонь по южным окраинам – там небо чертили пунктиры и рвалось пламя. Человеческие фигуры метались в кострище. Голосили бабы, кто-то отчаянный и отважный короткими очередями долбил по вертолету. Было светло как днем: дома, ставшие мощными факелами, освещали антураж не хуже прожектора.

Мимо убитого пацаненка пробежали трое. Двое мужиков, одна баба. Тощий дядька, похожий на Буратиныча, замыкал отход. Уже подбегали к насыпи – под ней начинались мостки, река, когда стрелок с вертолета переместил огонь. Следовало ожидать – на открытом пространстве у речного берега бегущие люди – как на ладони. Первой споткнулась женщина. Мужчина налетел сзади, и оба покатились, сминая заросли осота. Буратиныч упал последним – махнул автоматом и со всего разгона хряпнулся лицом…

Положение становилось отчаянным. Река отпадала. Любой смельчак на насыпи будет желанной мишенью для зависшей гадины. Идея, озарившая Туманова, тянула на сумасбродство. А выбор был? Ежу понятно, каратели шли цепью по лесу и не могли обойти землянку со «скворечником». Дневальный успел забить тревогу и даже связаться с Петровичем. Дальнейшая его судьба неизвестна (как и судьба Петровича). Вряд ли он обернулся филином. До землянки полтора километра – если тревогу дали пять минут назад, то они еще на подходе. Каратели, осуществляющие тактику выжженных деревень, – это, конечно, не желторотые юнцы-трехгодичники, но и не натасканный спецназ, идущий по ночной чащобе как по родному дому. Гнать не будут. Не умеют. Карательные части набраны на контрактной основе из отпетых ублюдков, которым на тактическую подготовку глубоко и с прибором, а хотят они только жечь да мучить. Если броситься навстречу облаве, то в теории можно пробиться через рваную цепь (основательно рваную – попробуйте соблюсти в ночной тайге боевой порядок, когда задано одно лишь направление).

Вертолет продолжал грузить свинцом западную окраину – пытаясь подрубить упрямого стрелка.

Анюту колотило.

– Бежим за околицу. Да пригнись ты… – Туманов бесцеремонно схватил ее за шиворот.

– Боже, будь милостив ко мне, грешной, – внезапно сказала она на полном серьезе и встала на ноги. Теперь она была сама собой – свихнувшейся от страха женщиной. Осознав утрату, обмякла, задор приутих.

Он подтолкнул ее к ограде.

– Будет он к тебе милостив, будет. Если сама захочешь… Прыгай. Тебя в школе не учили через козла прыгать?

Стрелок с вертолета их заметил слишком поздно. Они вбегали в лес, когда он прозрел и послал длинную очередь, обрубившую еловую лапу…

Темнота навалилась – окаянная… Пока привыкали глаза, раздраженные пламенем, Анюта успела провалиться в бурелом, а Туманов – повстречаться с деревом.

– Ну-ка, отдай мне это горе, – он попытался перехватить цевье автомата. – А то, факт, наколбасим. Будет нам тогда и прогулка, и надгробье.

– Нет, Паша, не отдам… – Она впилась в автомат, как в родное чадо, – намертво. – Мне спокойней с ним, Паша, пойми…

– Ладно, ладно, хренушки с тобой, – отступил он. – Фетиш, да? Только вон ту закорючку не дави, запомнишь? Знаешь, какую?.. Что бы ни случилось, даже если увидишь их, гадов. Нельзя нам стрелять, Анюта. Держись за хлястик и молчок, уяснила?

– Не маленькая я, Паша…

– Молчи, кому говорю…

Дай им бог унести ноги. В непроглядном мраке шли на ощупь, не видя дороги. Стволы деревьев вырастали под носом и сразу наваливались. Лес давил темнотой, возбуждая картинки в голове отнюдь не светлые. Гиблое место. Позорно страшно двигаться дальше, когда чуешь топор, висящий над головой. Но Туманов еще не догадывался, насколько худо все в действительности. Нет, он не сомневался, что в этой стране плохо везде, где мы есть, но чтобы вот так!..

Силуэт из-за дерева вынырнул нежданно и эффектно – как зубилом по затылку. Кто-то грузный пыхтел напролом, переваливаясь с боку на бок. Никакой тебе дистанции – лоб в лоб… Он не ожидал нападения, в отличие от Туманова, который ожидал. Подготовка «Бастиона» не проходит даром, наука убивать пусть не в душе, но в руках. Он врезал тесаком – наискосок, наотмашь, целясь в основание левой ключицы. Каратель вскрикнул, сцапал его за куртку и потащил на себя. Он опять замахнулся, ударил. Руки разжались. Вскрик перешел в хрипение, хрип – в какую-то тошниловку. Тень шатнулась, нетвердо сделав шаг назад, и упала навзничь, прошуршав одеждами.

– Сдохни, скотина… – процедил Туманов. Обернулся.

– Анюта?

– Здесь я, Паша, – испуганно вякнули заросли по правую руку. – Здесь я, родной…

Как гном из-под одеяла – ну право слово.

– Ко мне, Анюта… Бежим…

– Конечно, Пашенька…

И вдруг закричала – с надрывом, заполошно… Так кричат глупые бабы в импортных страшилках, оставаясь один на один с чудовищем. Этот крик у них визгом зовется…

– Б…! – ругнулся Туманов. В горле запершило.

Почти без паузы лес прошила тугая очередь. Совсем рядом. Еще одно тело затрещало буреломом и легло.

Он помчался на крик.

– Я попала в него, Паша… – фальцетом сообщила Анюта.

В траве лежало бесформенное, похожее на груду тряпья, тело.

– Как я могла не стрелять, Пашенька, скажи?.. Он вылетел, как сумасшедший… Я оплошала, да?..

Он зло сплюнул.

– Поздравляю…

Не до реверансов. В загашнике – секунды. Он отобрал у нее автомат, втиснул тесак за пояс, опять схватил за руку – она охнула от боли в запястье – и потащил, волоком, не разбирая дороги, лишь бы убраться из этой пагубной зоны, где каждый куст готов тебя изрешетить. Они пробежали метров пятнадцать, больше не сумели. В спину простучала длинная очередь – явно наудачу. Пули прошли над головой, обломив пару веток. Мимо, подумал он. Мимо… Анюта споткнулась, стала заваливаться. Он тянул ее за руку, оттого она и не рухнула лицом. Но он не мог тащить ее как волокушу бесконечно. Остановился. Она без слов осела в траву.

…Он опустился на корточки, ощупал голову. Нет, кажется, не мимо… Под волосами в разбитых костях затылка хлюпала кровь. Он погрузился в эту жижу, как в расколотую костяную чашу, и пока соображал, в чем суть да дело, прошли секунды.

– Анюта? – недоверчиво пробормотал он.

Она молчала. Он оторвал руку от головы. Мог бы и додуматься. Не станут каратели рисковать. Идя на операцию, они надевают «набрюшники» из титана. Анюта свалила одного, он оклемался и ударил в спину, веером. Сейчас разберемся, сука…

Он встал за дерево, поднял автомат и открыл огонь прямо в лютую темень. Куда уж стесняться? Имеем наглость…

Снаряженный магазин иссяк в три секунды. Ответных мер не поступило.

– Сладких снов, паскуда… – пробормотал Туманов и снова опустился на колени. Бежать не хотелось. Надоело – хуже горькой редьки.

Анюта не шевелилась. Жалко… Как подло устроен человек. Он эгоист. Когда умирает близкий, он скорбит не по нему. Он совсем не задумывается над тем, каково ему там – быть мертвым. Ему это и в голову не приходит. Он скорбит по себе, оставшемуся без него…

– Тихоренко, Григорьев, обойти справа! – прозвучала в темноте лающая команда.

Пусть бегут неуклюже, черти лютые… Туманов привстал с колен – защемило ногу.

– Белыш, Азаров, вперед! Он здесь, щас мы его!

Не возьмете… Он словно очнулся от долгой спячки. Опомнился. Выбросил пустой автомат и, пригибаясь, петляя точно заяц, бросился в кусты. Скатился в покатую ложбинку и, сбивая охотников со следа, припустил не прямо, а вбок – по самой пади. Дважды падал, но поднимался и опять бежал. Пусть шукают. Пробежав метров полтораста, взобрался на пологий откос и двинул на восток – в непроглядную даль за тридевять земель…

До ближайшего буерака. Он рычал от злости, ломая трухлявый бурелом, бороздя пахучий мшаник, а лес одновременно с его падением озарялся «северным сиянием». Десятки ракетниц лупили в небо, орали горластые командиры. «Вижу его!» – прогибался молодой и непуганый. Пули сбивали ветки. Туманов бежал, пригибаясь, громоздко лавируя между заскорузлыми стволами. Грохнул взрыв – кто-то ловкий умудрился залепить гранатой, не задев своих. И Туманова не задел. Кутерьмой он и воспользовался. Еще кружилась встрепанная волной листва, трещал валежник, взметенный взрывом, а Туманова уже и след простыл. Переться буром на толпу бронированных отморозков, имея в активе мясной тесак и маломощный «Фроммер» с семью патронами в обойме невзирая на улучшенный образец… Даже ярость не сподвигла бы его на самоубийство. Его учили выживать и одним пинком загонять горе в пятки. Беги, заяц…

Все осталось позади. Он петлял коломенскую версту, сбивая карателей со следа. В ботинках хлюпала вода, пижонская курточка превращалась в заслуженную оборванку. Крики затихали. Не пойдут они войной на одинокого партизана, резонно думал Туманов, хутор впереди, там добыча посолиднее. Он упал под поваленное дерево, закопался в листву и лежал, отдыхая, глядя, как серое небо загромождают тучи. Не желало его горе удаляться в пятки, лезло отовсюду, скручивая горло. Противотанковый еж вырос в груди. Вернулась ярость. Он вертелся под поваленным деревом, нервируя муравьиное хозяйство. Бездействие доканывало. Он поднялся и побрел дальше, на юго-запад, приняв за ориентир обросшую кедрачом возвышенность.

На холме и закопался, заинтригованный происходящим у подножия. На дороге, с трудом различимой за деревьями и ночной хмарью, стояла колонна из нескольких грузовых «Уралов». С потушенными фарами. Лишь на обратной стороне колонны – на уровне второй машины – мерцал огонек костра. У капота «флагмана» различалось смазанное шевеление. Тишина. Он повернулся на спину и принялся лихорадочно размышлять. Дорога за холмом поворачивает, огибая базу с запада. До хозяйства Петровича не добраться – дальний крюк. Здесь и спешились каратели, развернулись цепью и потопали по тайге. Шесть машин – если в каждую набить по двадцать рыл, получается укомплектованная рота, то есть хренова туча. Кто в наличии на дороге – водилы, часовые, сержант? Рация – по которой сообщили о бегстве партизана с его возможным появлением где того не просят. Выставили пост, удвоили бдительность, но считают ли всерьез, что этот «фаворит гонки» полезет внаглую на колонну? Он устал, запуган, зверски хочет жить. А про ярость благородную, сделавшую из него чудовище, разве подумают? Представят, как он брызжет ненавистью?

Тень смещалась от дерева к дереву. Метрах в ста от колонны он встал, отринул прочие чувства, кроме слуха, замер. Пять минут, и терпение оказалось вознагражденным. Кто-то полз, шелестя опавшей листвой. Тень поднялась – неповоротливая, ленивая, зашагала гусиным шажком в сторону ложбины, на которую он давно положил глаз. Воспользовавшись хрустом, метнулся поближе, подготовив тесак для рубки мяса. Самое время использовать по назначению.

Пост унесли подальше от колонны. От тяжелой службы боец явно не загнулся. Мечтал, с удобством приспособив рельеф местности. А второй разрушил трогательную солдатскую приватность, вломившись, как слон в посудную лавку.

– Гришаня, ты что, охренел? А ну, подъем, боец…

– Ты чего, Стригун?

– Вставай, вставай, военный… Змей сообщение принял: крыса партизанская из кольца вырвалась. Мужик с бабой через тайгу навстречу нашим шли; бабу замочили, мужик свалил в лес, затерялся где-то, урод…

– Стригун, да вы там перекурили, не иначе… Не попрет он в своем уме на колонну…

– А мне лично по фонарю, Гришаня. Змей приказ отдал: пост удвоить, и чтобы бдительность на высоте… А ну подвинься, разлегся тут…

Боец неуклюже сползал в ложбину. Дождавшись, пока он развернется к лесу передом, к смерти задом, Туманов метнулся. Три прыжка, толчок. Свалил Стригуна пяткой в хребтину. Каратель зарылся пастью в стылую глину. «Удар тигра» (упор левой стопой в колено врага и молниеносный правой – в челюсть), разумеется, не удался – он вообще никому не удается, – но врезал от души. Солдат откинулся, глухо вскрикнув. Туманов махнул тесаком, раскроив парню лоб. Хруст добавил ярости. Кровь не видно, но представить – ох, как легко… Разбираясь со вторым, забыл про первого. Стригун страдал неповоротливостью, но жить желал, как любая тварь. Карабкался по откосу, давясь хрипом. Угловато взгромоздился на бугор, намылился дать деру. Сутулая спина перекрыла видимый кусок неба. Он швырнул тесак, привстав на полусогнутые. Обух хрястнул о затылок. До военного дошло не сразу, что свое отвоевал. Ошалело взмахнул руками, замер… Рухнул пластом. Заегозил Гришаня – соображая, что до смерти имеет полное право взбрыкнуть. От полученных ранений… только озверел. Схватил Туманова за грудки, засучил ножонками. Лоб чугунный – им и двинул в раздувающиеся ноздри; не пропадать же добру… А когда Гришаня разинул пасть, норовя запустить в пространство сигнал бедствия, нащупал правой рукой увесистый камень с налипшей глиной и с натягом, ломая Гришанины зубы, разрывая рот, утрамбовал в глотку. Не понимал Туманов, что поступает не по-людски. Раз собрался лишать жизни человека – лишай по-скорому, не прибегая к пыткам.

Впрочем, время усовеститься он еще найдет. Гришаня издавал последние булькающие звуки, а Туманов обхлопывал карманы, снимал амуницию. Автомат Калашникова, рожки сцеплены изолентой – у десантуры в Чечне насмотрелись, уроды… Пара гранат у каждого на дне подсумков – отличное подспорье. Старье, правда, «РГ-42» – осколочная, в войну производилась из консервных банок, с вооружения снята давным-давно, однако на складах в великом множестве, есть ли смысл производить новое?

Он подбросил одну с некоторым скепсисом – сработает ли? Обыкновенная «свиная тушенка», трубка с запалом, кольцо. Двадцать первый век на дворе. Кончатся свиные консервы в стране – коктейли Молотова будут населению скармливать?

Он пролез под второй машиной, расположился за поношенным протектором. Костерок шагах в пятнадцати – пламя лижет сосновое полешко, искажает лица карателей. Шестеро – грязные бушлаты. Рожи небритые. Начальник стражи на почетном месте – оседлал березовую чурку, вальяжно покуривает. Остальные – в кружке, полулежа. Гогочут вразвалку. В голове колонны – часовой; не забыть бы о его наличии. Чего он там делает?.. Ага, показался, повернулся спиной, закурил. Восстанавливая в памяти инструкцию по применению древних гранат, Туманов выбрался из-под машины, отряхнул колено. Другое не стал, на него уселся. Вырвав кольцо, досчитал до трех. Кряжистый боец с физиономией прирожденного убийцы, прервав трепотню, перекосился. Старший задумался. Финальная мизансцена. Он бросил «эргэшку» по навесной, словно маленькую мину, – аккуратно в середину костра. Рухнул пластом, прикрыв затылок. Рвануло с треском. Что-то сдвинулось в сознании, но не окончательно. Фейерверк блестящий – сноп искр метнулся в небо, по кабине застучало градом. Он вскочил на колено и прямым попаданием свалил часового, рискнувшего на огонек. Плюнул вдогонку, пропоров уже упавшего. Никакой незавершенки. Двое у костра еще шевелятся. Самый отдаленный – в разорванном бушлате, с искаженным лицом – тянется к автомату.

В голове пронзительно фонило. Он поднялся, подошел к костру. Выстрелил в голову. У последнего разразилась истерика. Норовил отползти. Продырявленный бушлат истекал кровью. Отжимался на руках, волоча израненные ноги.

– Не стреляй, – бормотал. – Пожалей…Ну, будь человеком, я же раненый…

– А я не Красный Крест, – убедительно заявил Туманов. Чуть помедлив, поднял автомат. Затянулась пауза – у вояки в глазах вспыхнула надежда: а вдруг не выстрелит. Пожалеет? Всех не пожалеть, заключил Туманов и выбил остатки обоймы парню в голову. Перевернул магазин, отправив патрон в патронник, отправился вдоль колонны. Очередная граната полетела под капот головного «Урала», разметала дизель. Из второго кто-то выпрыгнул, застучали подметки по грунтовке. Он нагнулся, выпустив длинную очередь, и когда водила рухнул с перебитыми ногами, завизжав от боли, он, довольный, заскользил дальше. Очередь в третий «Урал», третья «эргэшка», подпрыгивая, покатилась под кабину… Отряхнулся, двинул дальше. Безобразный стиль поведения, но он его не выбирал, сам получился. Он шел и расстреливал кабины, прошивал брезент. Последнюю гранату швырнул под замыкающую машину. Трудновато будет уцелевшим выезжать – дорога узкая, вековые сосны теснятся у обочины… В голове не просто фонило – там взрывалось и трещало. Остатки магазина, не найдя цели, он выпустил в небо, салютом, зашвырнул автомат в кусты и, опустившись в изнеможении под дерево, злорадно наблюдал, как занимаются факелом три машины, как огонь из кабин перебрасывается на кузова, как потрескивает брезент, а угрюмые окрестности озаряет жизнерадостное оранжевое зарево…

Он добился своего. Полегчало. Мог бы догадаться, что теперь уж точно из плененных никого не пощадят. Даже деток малых. Но не догадался. Не сработала соображалка. Он издал какой-то дикий индейский вопль, показал горящей колонне неприличную фигуру из двух рук и, пошатываясь, двинул в лес…

Человек, в девять часов утра вышедший на дорогу, связующую райцентры Турово и Радищево, напоминал Туманова лишь отчасти. Нет, он пока не опустился до забулдыги – по крайней мере, дорогая кожаная куртка была порвана не везде и в отдельных местах еще производила впечатление. Но лицо почернело, глаза ввалились, а воспоминания о вечерах на хуторе близ Кучары и последующих событиях и вовсе наложили самый удручающий отпечаток на его облик. Прошедшую ночь он провел в овраге, укрытый мокрой листвой. Это тоже не добавило ему привлекательности. Было холодно, больно и очень тоскливо. Он терпел. Стараясь не думать о никотине и жирной куриной ноге, вышел на дорогу и принялся голосовать. Места безлюдные. Большак петлял, как горная тропа. Густые ельники отступали от дороги, образуя у обочин извилисто-лохматые опушки. Можно было посветиться. Добежать до леса и упасть – три секунды… Он прикинул – шел на юго-запад, на Турово. Если где и сбился, то градуса на два– три, не больше. Вроде так – он обученный. Хотя все бывает. Сорок километров за сутки – с количеством пройденного расстояния погрешность безбожно вырастает, а ориентировщик из него сегодня…

Желтая «копейка» с прогнившими крыльями протарахтела мимо, не остановилась. Следом проехал «КамАЗ», крытый тентом. Надпись, намалеванная белым на брезенте, плотоядно вещала: «Экипажу требуется стюардесса». Видимо, в глазах экипажа голосующий никак не соответствовал образу королевы небес: проезжая мимо, «КамАЗ» выстрелил из выхлопной трубы и уделал Туманова едкой гарью. Потом прошли три порожних «ЗИЛа» с истрепанными «световозвращайками» – должно быть, на поля, где еще не истек сезон картошки. Он не стал голосовать. А когда показался грязно-рыжий «комби», зажал меж пальцев сторублевку нового образца – с Иваном-первопечатником на аверсе – и выставил ее, как Ленин кепку.

Денег в стране остро не хватало. Вернее, их хватало, но не всем. Глубинка о существовании дензнаков изредка подозревала, но от этого ей легче не делалось.

– Браток, до Турово подбросишь?

Водитель с конопатыми щеками курил трубку-носогрейку. По салону густо плавал горький дым самосада. Снисходительно кивнул:

– Падай, мужик.

Туманов влез в салон. Вогнутая дверь практически не закрывалась. В щель между краем обшивки и полом неплохо просматривался убегающий из-под колес подорожник.

– Да не мучь ты ее, – бросил шофер. – Не откроется. А откроется – не выпадешь. Держись крепче.

– Далеко до Турово? – поинтересовался Туманов.

– Верст двенадцать.

Изрядно. Положительно, какой-то леший дернул его этой ночью за пятку.

– Потрепали тебя, мужик, – шофер искоса глянул на попутчика. – Далеко нарвался?

– А-а, под Столешино, – Туманов манерно выругался. – Отлить встал, а эта шваль полезла из кустов, по башке настучала, насилу оклемался… Ладно, не убили. Джип угнали, сволочи… Деньги, правда, не нашли – дураки потому что…

– Хреновенько, – посочувствовал шофер. – А путь куда держал? В Турово?

– Не-е, в Калачинск. Братки у меня там, заждались. Я сам из Кемерово, вот ехал по делам, в натуре…

– А кто тебя положил, помнишь? Каратели?

Туманов задумался.

– Не-е, не каратели. Бородатые какие-то фраера, с карабинами. На хрена я карателям? Я че, партизан?

– На хрена, на хрена… Видишь горелки? – конопатый кивнул за окно.

В стороне от обочины проплывало пепелище – обгорелые останки деревеньки дворов на двенадцать. Обугленные каркасы зарастали крапивой. Голые дымоходы над печами уныло пялились в небо – будто памятники былым зверствам.

– Весной спецназ спалил из огнеметов… Человек тридцать тут жило. Понаехали ночью, обложили и давай поджигать. Кто выбегал, пинками гнали обратно. Все сгорели. Тоже, поди, кричали: «На хрена, на хрена…»

– Не одобряешь? – Туманов криво улыбнулся.

Конопатый каким-то судорожным махом сжал руль.

– Да не трясись, – успокоил его Туманов. – Мне по барабану, чего тут у вас. Я в Калачинск еду.

– Да знаешь, – пробормотал конопатый, – мы в вопросах политики не того… Несведующие. Чего нам в газетах и по ящику скажут, тому и верим. А как не верить? Государство все же. Сказывали, будто в деревеньке партизаны жили… ну, грабители, которые с недобитыми… эта… блудократами и взяточниками якшались.

– Ага, – Туманов понятливо кивнул. – У самой дороги партизаны жили. Работники ножа и топора. В лесу им страшно.

Шофер не ответил.

– Закурить-то дашь?

– Бери, в бардачке, – парень указал направление костлявым пальцем. – Там кисет и газеты. Сами садим, сами потребляем, уж не обессудь.

Следующие пару верст ехали в молчании. Туманов хрустел прессой, изображая нечто вроде узкого кулька для семечек. Конопатый хихикнул:

– Далек ты от народа, мужик. Не так оно делается.

– Нормально, – Туманов царапнул спичкой. Затянулся. Горький дым отечества комом понесся в легкие, продирая, как наждаком, стенки трахеи.

Какая-то юркая «Ока» обогнала их дребезжащий рыдван. Вильнула задницей, удержала равновесие и покатила дальше. «I am jeep, but small» – самонадеянно утверждали латинские буковки на заднем стекле. В смысле, что я тоже джип, только маленький. Не перевелись на Руси любители пошутить. Определенная их часть (как когда-то при усатом) уже сидела. Загудеть можно было не только за анекдот, но и за любое необдуманное слово. А потом обдумывать его – вплоть до пятнадцати лет. А можно было наоборот – громко и во всеуслышание обложить все руководство страны заодно с генеральной линией и не сесть. Тоже дело случая.

– Сам-то ты из каких будешь? – откашляв горлодер, спросил Туманов.

– Да Алеха я, Митрохин, – с простодушием, типичным для дальних окраин, откликнулся конопатый. – Церкву в Столешине сторожу. А попутно гастрономию за углом. Две ночи тама, третью дома.

– И деньги платят?

– А как же, – шоферюга хвастливо задрал нос. – Рябчиков шестьсот имею. По совокупности. Наш отче Антипий дядька щедрый. Он и дьяков своих подкармливает, и бабок столетних… вос…с…помоществляет. Вон, давеча Кулиничну Грекасову снесли на погост, так батюшка и телегу устроил, и на пропой родным выдал – рубчиков по тридцать, во как…

– Подожди. А тебе проку-то от твоих шестисот? Бензин съедает, почитай, тысячу, – грубо прикинул расход Туманов. – Или выкручиваешься?

– А мы бензин на деньги не меняем, мужик. Мы его на матерьял, на самогон… – шофер машинально кивнул затылком на заднее сиденье. Туманов обернулся. Под фланелевым тряпьем лежали керамические плитки, перевязанные бечевой. Под керамикой – покрытые лаком бруски.

Алеха, видать, пожалел о своем многословии. Что поделать, поделиться хотел. Хочется ведь (хоть и колется). Кончики ушей заметно порозовели.

– Эге, – смекнул Туманов. – Старый кактус Антипий не иначе свои чертоги расширяет. Молоток ты, Алеха. Тащи с работы каждый гвоздь. Ты здесь хозяин, а не гость.

– А я че, от жира лопаюсь? – вспылил шофер. – У меня вона – два короеда в избе с открытыми пещерами, мне их кормить надо, понял? Я не идиот, мужик.

– И не богослов, – хмыкнул Туманов. – Это я точно тебе говорю, как старый специалист. Ладно, не дерись. Крути баранку.

– Не пойму я тебя, мужик, – после паузы водила опять раскрыл рот. – To ты под блатнягу косишь, то под шибко идейного, то под делового. Тебе по балде не сильно дали, нет?

Туманов улыбнулся:

– Сильно. Весь мир на раскоряку встал, Алеха. Угонят у тебя крутую тачку – сам поймешь.

– Да типун тебе на язык, болтун… – шоферюга суетно осенил впалую грудь щепотью.

Еловые леса вдоль дороги сменились облетающими осинниками. Дорогу усыпала листва – желтая, красная, бурая. Многообразие красок просто умиляло. Ветер рвал его с деревьев, гнал по земле, переплетал замысловатым калейдоскопом. Эх, кабы не политика с войной… Потом въехали в поля. Насколько хватало глаз, землю устилала жухлая картофельная ботва. Кое-где выделялись обломки деревянной тары, колья. Здешний урожай уже собрали. На дальних полях, уходящих за горизонт, работа еще кипела. В полукилометре от осинника, над обрывистой канавой водостока, стояли две машины. Милицейский «уазик», забрызганный грязью, и недавний «КамАЗ» с борзым экипажем.

– Сборщики, мать их… – ругнулся шофер.

– Кто такие? – насторожился Туманов.

– Да наши, поди, тутошние… Инспектора ГАИ. Их четверо на все Турово…

– Думаешь, остановят?

– А хрен бы их думал…

Разборка завершилась. «КамАЗ», поблескивая белой надписью на брезенте, медленно отвалил от обочины.

– Ч-черт, на минуту раньше бы проскочить… – Туманов досадливо щелкнул пальцами.

– То-то и оно, мужик. Догребем мы с тобой до разборки…

Как в воду глядели. Коренастый мент в прожженном ватнике и с коротким «калашом» на плече появился из-за капота. Вальяжно махнул рукой – мол, давай, чего там. Неподалеку, у обочины, прохлаждался еще один. Такой же.

– Не тормози, проезжай, – бросил Туманов.

Шоферюга машинально утопил газ. «Комби» взревел посаженным движком.

– Ты че, мужик, офонарел! – опомнился Алеха. – Мне это на хрена?.. – бросил акселератор и ударил по тормозам.

Проскрипев метров двадцать, «комби» остановился.

– Мужик, ну ты и псих… – выдохнул водила, откидывая голову.

Туманов медленно оттянул молнию на правом кармане – где там у нас ключ девять на двенадцать?.. Не поминай черта – гласит мудрость, он и не придет. А ты помянул.

Согласно новым «антитеррористическим» инструкциям и предписаниям, при осмотре машины инспектором ГАИ из нее должны выйти все пассажиры, включая детей и собак (если, понятно, инспектор того желает). И уж его дело, как потом своей властью распорядиться: уткнуть ли пассажиров лицами и мордами в капот, положить на землю или просто дать подышать.

Похоже, эти двое после досмотра «КамАЗа» были в настроении.

– Э-э, да это же народ… – обрадовался первый – с несимпатичной ортогональной челюстью. Второй, с нормальной челюстью, но сморщенной физиономией, лишнего не говорил. Он насвистывал невеселый мотив с до боли знакомым лейтмотивом («Давай покрасим холодильник в черный цвет…» – «А на фига?» – «Да просто так…») и пялился исключительно на Туманова.

– Инспектор такой-то, – представился первый. – Документики.

Шофер уже прогибался. Всунул инспектору в лапищу мятые бумажки и, присев на полусогнутые, что-то быстро бормотал. Различались фрагменты: «Я свой, сержант… Туровский. С Лесной улицы я…» И еще какая-то лабуда – про шестьдесят кэмэ, про техосмотр в июле. Инспектор его почти не слушал.

– Почему сразу не остановился?

– Я остановился, остановился… – затряс шеей шофер. – Это вот он… Говорит, проезжай, проезжай… – с какой-то слишком уж агрессивной нелюбовью малый поворотился к Туманову. Выпучил снедаемые страхом глазенки.

«Идиот, – зло подумал Туманов. – Пора бы знать, дубина, гаишники – дерьмо, но людей не расстреливают, без них стрелков хватает. И из огнеметов не сжигают. И народ они по-своему несчастный…»

– Документы, – потребовал инспектор.

Это можно. Не делая резких движений, Туманов вынул паспорт.

Мент изучал фальшивку. При ближайшем рассмотрении бросилось в глаза, что у него зеленый цвет лица, ватник пронизан старостью, а блямба инспектора ГАИ (семилетней давности, не позже) тускла, как осеннее небо… «Мы не будем брать пример с гнусных негодяев-космополитов, – ревел на III съезде НПФ некий горлопан, наделенный высокими эмвэдэшными погонами, – засоривших родной язык непроизносимыми оборотами! Мы возвращаем нашему ведомству его исконное русское название: Государственная автомобильная инспекция!» (Бурные рукоплескания.)

И это правильно. Потому что человек в фуражке, с жезлом и протянутой рукой (подайте на хлебушек) навеки пребудет в памяти людской под этим ласковым именем – «гаишник хренов»…

– Денисов Иван Матвеевич, – прокомментировал инспектор. – Ну, допустим. Кто такой?

– Из Кемерово я, предприниматель, – представился Туманов. – Коммерческий директор фирмы «Кузбассдраг» (с тем же успехом он мог наплести про «Кузбассснег»). Направляюсь в Калачинск. Машины нет – потерял под Столешино.

– Не, ты глянь, Колян, на эту ксиву, – ухмыльнулся инспектор, знаком подзывая напарника. – И на самого глянь, на этого лаптя, да повнимательнее. Предпринимает он… Сам затрюханный, места живого нет, а паспортина новенькая, прикинь, как сияет…

Что, парни, клювом не щелкаем?

– Оружие на землю, – сказал Туманов, являя из ниоткуда ствол.

Гаишники замерли. Второй перестал свистеть.

– Мужик, это…

– Туз из рукава, – объяснил Туманов.

Первый стал медленно поднимать автомат. Рисковый парень. А если в челюсть?

– Стреляю! – рявкнул Туманов, спуская предохранитель. – Оружие на землю, руки по швам, уроды!

Автомат звякнул об асфальт.

– И ты… композитор.

Звякнул второй.

– Вот сука, – расстроился «такой-то».

Напарник промолчал. Он вообще был неразговорчив. Метнулась тень к машине.

– На месте!

Шофер застыл, будто напоролся на вилы. Глаза вылезли из орбит, держались вообще непонятно на чем.

– Еще шаг – выпорю, – пообещал Туманов.

Времени не оставалось. Дорога была чиста, но как долго продлится это блаженство, никому не ведомо.

– Лицом к машине. Руки на капот, ноги на ширину плеч, – он повел стволом на «уазик». Инспектора, сквозь зубы чертыхаясь, выполнили приказ.

– Вдохнули…

Первого он вырубил классически – ребром ладони в темечко. Второй втянул голову в плечи.

– Не бей, а?..

– Что, друг, бездна зияет? – Туманов зло ощерился. – Ладно, не на плахе… – и рубанул со всего маху, чтобы не затягивать.

Сбросить тела под откос оказалось делом полутора минут.

– Мужик, а чего это с ними? – прошептал зеленый от нехороших предчувствий шофер.

– А копыта откинули, – объяснил Туманов и ногой спихнул в водосток автоматы. Порядок, разобрались. Теперь с дороги виден лишь милицейский «бобик», к которому в здравом уме никто не подойдет, и голые поля. А менты зашевелятся не скоро.

– Быстро за руль, – распорядился он. – Заводи свою квадригу, Леха. И паспорт мне свой давай. Полюбуемся на твою харю.

Он сошел на окраине Турово – между дымящейся свалкой и полем убранного подсолнечника. Неподалеку пыхтел бульдозер, сгребая нечистоты.

– Держи, – протянул шоферу паспорт. – Митрохин Алексей Севастьянович, улица Лесная, дом двадцать девять. Я запомню. Иди в мусарню, но не сразу, а через час, понял? Если перетрусишь и побежишь до того – я тебя из-под земли выну. Договорились?

– А как же я… Мне не поверят, – запыхтел шоферюга. – Надо же, через час… Да ты, мужик, белены объелся…

– А ты скажи – я тебя придушил. А оклемался – стул жидкий, а злодея след простыл. Не хочешь? Не убедительно? Так давай я тебя придушу, родной…

– Не надо, – вздрогнул бедолага, машинально прикрывая горло.

– Как хочешь, – Туманов пожал плечами. – Я тебе дело предлагал. Тогда фантазируй. Но учти, у меня ручонки длинные, изобретательные.

– Мужик, ты, кажись, деньгой тряс? – вдруг осмелел малый.

Туманов невесело рассмеялся.

– На, держи. За вредность, – добавил к Ивану-печатнику второго и бросил на панель.

Шофер недоверчиво прощупал пальчиком купюры.

– Настоящие, не щупай. До новых встреч, амиго, – Туманов вылез из машины.

Водила опомнился:

– Да ты кто, мужик?

Туманов шутейно отдал честь:

– Мартин Риггз, полиция Лос-Анджелеса. Так и доложись в мусарне.

Туровская заготконтора располагалась на той же окраине – среди бревенчатых бараков и непересыхающих луж. По улочкам бродили голодные собаки. Люди почти не встречались: новой власти на периферии удавалось играючи организовать круглогодичную (и круглосуточную) занятость (денег нет, зато рабо-оты – край). Туманов быстрым шагом пересек типично российскую подворотню – погреба, разбитая «пушнина», грязь, фекалии… – и подобрался к ПЗХ с огородов. Во дворе конторы, среди развалов мусора, валялись обломки метлы (не выдержала). Контора встретила гнетущей тишиной. Ориентируясь по памяти, он поднялся на второй этаж и только здесь отметил отдельные элементы жизни. За фанерной перегородкой стучала машинка, диктор по радио комментировал достижения российских аграриев в период уборочной неразберихи. Существенные сдвиги, значительные улучшения, кардинальные перемены. Рай земной в окуляре полевого бинокля… На стене в коридоре висел широченный плакат. Мускулистая доярка с арийской синевой во взоре демонстрировала фригидное бесстрашие. «Дадим достойный отпор коррупционерам и ренегатам всех мастей!» – взывали дюймовые буквы. «Интересно, она знает, кто такие ренегаты? – подумал Туманов. – Вот я, например, не знаю».

В приемной начальника за увесистым гроссбухом сидела «правая рука». Отметив некоторое сходство мадам на стене с мадам за столом, он с колес ринулся в бой.

– Доброе утро, товарищ. Калымова Якова Сергеевича – срочно.

Мадам нахмурилась (мол, ваши товарищи, товарищ, лошадь в овраге доедают).

– А вы кто?

Уцелевшие места дорогой куртки, видимо, не произвели на нее впечатления.

– Я сказал – срочно, – повторил Туманов. – Это ревизия из Энска, уважаемая Маргарита Макаровна. Будьте добры не задавать глупых вопросов. Если у вас девичья память, то в этом повинен не я.

По ходу своих перемещений по Турову он пытался вспомнить ФИО секретарши Калымова и не был до конца уверен, что вспомнил правильно. А вот теперь вспомнил. Хотя и неважно. «МММ» – Маргарита Макаровна Медянская.

Секретарша облизнула губы.

– Якова Сергеевича нет на месте, он на территории… Послушайте, товарищ… мне кажется, я вас знаю.

– Мне кажется, я вас тоже, – отрубил Туманов. – Коли вам не дает покоя мой странный вид, могу объяснить: на меня напали. Это скверно, Маргарита Макаровна. Если здешняя милиция не ловит мышей… Впрочем, об этом мы поговорим позднее.

– Подождите в кабинете, – секретарша резво вытянула свои сорокалетние бедра из-за приземистой тумбы. – Я его позову. Располагайтесь.

Небритый, оплывший жирком нетрудовых доходов Калымов явился в кабинет по первому зову. Запыхавшийся, бледный. Сразу видно – кошки скребли на душе у главы дочернего предприятия «Муромца».

– П-пал Игорич? – пролепетал он, жалко пытаясь улыбнуться. – Что-то не так? М-мы вас не ждали…

– А мы приперлись. Тебе говядину с Гремяжьего хутора возили? – осведомился Туманов вместо «здрасьте». Он по-свойски возлежал в кресле начальника (нахальника) и курил хозяйский «Памир». (Да врет он все. Это на работе «Памир». А дома «Мальборо», поди, тянет.)

Глазки «промысловика» забегали.

– Н-наверное, Пал Игорич. Да-да, возили…

– Сколько?

– Н-не помню. Тонн двенадцать…

– Правильно, Яша. Только не двенадцать, а девятнадцать. Ты забыл. Почем брал?

Калымов окончательно скуксился.

– А брал ты, Яша, по восемьдесят. А сдавал по сто двадцать. Где твои законные шесть процентов? Хамишь, Яша.

– Пал Игорич, – взмолился Калымов. – Да как же так… Ведь я завсегда сдаю по сто двадцать… – и умолк, буквально пораженный осведомленностью Туманова.

– Когда берешь по сто двенадцать… Да и хрен на тебя, Яша. Это твои беды, нам ли быть в печали? Ты просто мяско то брал по дешевке, потому как его не провели через ветеринарный контроль. А почему, Яша, его не провели через ветеринарный контроль? Не знаешь?

– Не знаю я, Пал Игорич… Крест святой, не знаю…

– Ладно, Яша, это никого не волнует, знаешь ты или не нет. Твой крест. У нас ведь как? Провинился – отвечай. Мясцо твое взрастили партизаны, Яша, грабители и убийцы невинных расейских солдат и младенцев. И возили его не с Гремяжьего хутора, а совсем наоборот – с Дикого. А тебя обвели за нос. Или не обвели?

Калымов сел на край стула. Лицо помертвело.

– П-пал Игорич…

– Хутор Дикий второго дня взят спецназом, Яша. Ты понимаешь, что своим нечистым рылом ты мог опорочить чистую репутацию фирмы «Муромец»?

– Не губите, Пал Игорич… Все, что хотите…

– Трудно, Яша, трудно. Оттрахать ты нас хотел – в хвост и в гриву.

– Вы можете, Пал Игорич… Я отплачу…

– Баш на баш, Яша. Свези меня в Кормиловку. А я попробую не дать ход делу.

– Да, конечно, Пал Игорич… Я распоряжусь насчет машины. Вас свезут.

– Ты не понял, начальник. Распорядиться о машине я и сам могу. Ты меня свези тайно. Чтобы ни одна живая душа. И немедля.

Под черепом у Калымова чего-то щелкнуло. Он попробовал задуматься и почесал лоб.

– А что случилось?

– А это не твое дело, Яша. У меня свои заморочки. Ты давай, рожай идею.

– О, боже… – Калымов выскочил из кабинета, вернулся с гроссбухом. Стал лихорадочно листать.

– Что тут у нас с Кормиловкой… А-а, вот. Груз пойдет в пятницу. Капуста, на консервный завод. А сегодня… Среда?

– Рожай, Яша, рожай, – Туманов потянулся и утопил окурок в пепельнице. Сизый дымок спиралькой потянулся к потолку.

Калымов схватил трубку, набрал номер. Что-то подчеркнул грязным ногтем в гроссбухе.

– Ладно, Пал Игорич, отправим сегодня. Раньше – не позже… Алло? Горбенко? «ЗИЛ»… э-э… 149 ВЗК. Пойдет на Кормиловку… Какие помидоры? Я щас твои помидоры отгружу! Вертай на исходную и к тринадцати ноль-ноль – к восьмым воротам. Оформи накладные на консервный. Да, капуста. Да, кондиция. Я сам улажу. Все.

– У тебя что, других машин нет? – вытрясая из пачки новую сигарету, полюбопытствовал Туманов.

– У «бычка» загородка, – Калымов со вздохом вытер лоб. – Будете как у Христа за пазухой, Пал Игорич.

– Вот и умничка, – похвалил Туманов. – И последняя к тебе просьба, раз ты такой ушлый. – Он вынул из кармана пачку сторублевок. – Даже две просьбы. Душ и прикид понаряднее. Сообразишь? Сердцем чую, Яша, остались еще в ваших северных провинциях толчки для богатых.

…Грузчики – потные дяди не первой свежести – играли капустой в пионербол. Матюги неслись на всю Кормиловку. Посматривая через щель в загородке, Туманов терпеливо ждал. Когда последний вилок улетел пушечным ядром в чьи-то простертые руки, «метун», оставшийся без дела, алчно обозрел кузов. Подергал дверцу загородки. Потом припал глазом к щели и стал зачем-то принюхиваться, свистя носопырками. Туманов едва удержался, чтобы не рявкнуть: «Пшел вон, козел!» (Эффект был бы поражающим.) Не узрев потенциальной наживы, грузчик покорябал серую щетину и нехотя выпрыгнул из кузова.

– Эй, шоферня, уе… на…!

Туманова сгрузили на краю станции, у заброшенного виадука. Невзирая на то что МПС опять, как и много лет назад, сделали режимной отраслью, а работников железных дорог перевели на жесткий график с десятичасовым рабочим днем, порядка не прибавилось. Количество подвижного состава уменьшалось. Пути изнашивались, технологии по обслуживанию полотна, наработанные к концу века, благополучно забывались, а малочисленные ремонтные бригады просто физически не успевали латать бреши, возникающие практически везде. В целом терпимо и без ЧП работали лишь службы, отвечающие за движение особо важных государственных грузов. И неудивительно – ФСБ курировала их со всем тщанием, а отвечали они главным образом головой.

Нижний пролет у моста был обрушен. Можно было, конечно, попытать удачи и пройтись по остову фермы, держась за уцелевшее ограждение, но в таком случае он привлек бы внимание местных ротозеев. Пришлось делать как все: снять кепку и нырнуть под пустые товарняки, запрудившие пристанционные пути.

На запасном, у красного семафора, томился пассажирский «Лена—Москва». По основной ветке пропускали воинский эшелон. Крытые брезентом платформы с лязгом неслись на запад. Караульные – солдатики в бушлатах, вооруженные модернизированными «АК-90» (откидной штык-нож, подствольник, магазин на сорок разрывных), – тоскливо пялились в убегающую из-под колес «гражданку». Знали пацаны, куда едут. Родине служить.

Туманов перебрался через пути, обогнул недостроенное здание депо и вышел на привокзальный пятачок, совмещенный с автостанцией. На остановке у будки «Соки-воды» теснилась кучка пенсионеров. В стороне двое военных без оружия курили папиросы и вели беседу. На доске объявлений чернело расписание. Оглядевшись, Туманов пересек пятачок.

Ближайший автобус до Омска отходил полпятого – через двадцать минут. Он углубился в заброшенный скверик, пристроился на лавочке. Нельзя ему мозолить глаза. Мужчина представительной наружности в городском одеянии посреди развала и полной провинциальной безнадеги не может не запомниться.

В автобусе говорили об урезанных нормах, о зарплате, о свиньях американцах. Не доезжая до вокзала, он попросил водителя остановиться. Разбитый «пазик» потарахтел дальше, а Туманов перебежал проспект Маркса и слился (без экстаза) с народом, возвращающимся с работы.

Последний раз он приезжал в Омск пять лет назад, вместе с Левой Губским. Близилось к завершению дело «межрегионалки» – группы братьев Казариных, специализирующихся на бандитизме с периодическим умерщвлением коммерсантов. Город сиял чистотой. Погода умиляла. Ломились магазины, реклама цвела и украшала, улыбались голенастые девочки. А за причалом голубел и искрился Иртыш – такой теплый, ласковый. Как ругали те времена! Как поносили окаянные власти – коммуняк, «дерьмократов», всех их присных, жадных, продажных! Как плевались вслед их «мерсам» и «роверам»! Как матерились и тихо зеленели от каких-то малосущественных финансовых кризисов, которые больше били по нервам, нежели по пресловутому жизненному уровню! А как ворчали при виде ценников с бесконечными нулями, перебирая в кармане мятые бумажки (с теми, кстати же, нулями), и все вдруг как-то забыли, что еще вчера в магазинах были голые полки, а сегодня вдруг появилось все!

«Мы живем точно в сне неразгаданном…»

Город производил впечатление взятого штурмом. Грязь, неремонтируемые дома. Отсутствие всяческой рекламы. Злое и нервное население. Из булочной напротив бывшей «Японской электроники» вился по тротуару хвост любителей хлеба. Типичная совдепия. Если не хуже. (Хотя и не хуже. Лучше длинная живая очередь, чем короткая автоматная.) За перекрестком в районе площади Серова, где раньше висел популярный «баксомет», Туманов свернул налево, нырнул в тоннель под низким акведуком и вышел на распутье. Первый же мужичонка с умученной физиономией на вопрос, как пройти к ПДМ – дорожным мастерским, устало махнул рукой – туда иди. Поблагодарив, Туманов направился к гостеприимно распахнутым воротам.

Контора, как и предполагалось, работала до семи. В кабинете зама по механизации было сыро и неуютно. Три стены напоминали изъеденный зноем солончак. Четвертую стыдливо закрывала карта железных дорог СССР.

– Здравствуйте, – сказал Туманов.

Бледный человечишко, худой и маленький, оторвал голову от разложенных на столе чертежей.

– Вы из Мукашино? – он слегка гундосил.

– Даже не слышал о таком, – признался Туманов.

– Ч-черт знает что, – человечишко раздраженно швырнул на стол ручку. Шлея под хвост попала, догадался Туманов.

– У вас проблемы?

– Все графики сорваны, – процедил, стиснув зубы, человечек. – По приказу «1-Д» испытания рихтовочной машины должны состояться еще пятнадцатого сентября! Мы доложили о готовности десятого! И вот, полюбуйтесь – с тех пор ждем из Мукашино комплектующие, – человечишко соорудил презрительную мину. – Какие-то два вонючих домкрата, гидронасос и четыре клапана высокого давления, установить которые на новую машину – дело полутора часов! Первое испытание новой техники за четыре года, представляете? И сразу палку в колеса… Но мы их изобличим, – инженер погрозил Туманову пальчиком. – Мы их по всей строгости изобличим. Мы им покажем, что такое небо в клеточку и друзья в полосочку! В то время, когда все порядочные люди… Послушайте, товарищ, – спохватился он. – А вы вообще откуда?

Туманов вежливо улыбнулся:

– Вы Трухин?

– А то нет, – буркнул человечек.

– Тогда бросайте свои агитки. Вам привет из Гизель-Дыре.

Произошла разительная метаморфоза. Человечек подобрался. Игрушечная раздражительность куда-то испарилась. Перед Тумановым сидел розовощекий уставник с живыми глазами, излучающими искры. Вероятно, это были не те искры, из которых по случаю возгорается пламя, но, по крайней мере, живые.

– Что минуло, то сгинуло, – проговорил он медленно.

– Напрасно, – отозвался Туманов. – Гиви вас помнит и любит.

Этот «голубоватый» пароль, насколько он знал, не менялся со времен «демократии». Лишние перестраховки только обостряли бы неразбериху в хиреющей сети «Бастиона».

– Я вас понял, – Трухин взглянул на часы. – Вы уж извиняйте меня, товарищ, совсем с делами зашился. Знаете что: уже без пятнадцати семь, не могли бы вы подождать внизу? Где-нибудь в сторонке, ладно? А то сейчас наши заводчане попрут…

Проживал Владимир Иванович Трухин в глубине дворов за «Детским миром», что на проспекте Маркса. Вернее, когда-то раньше это здание называлось «Детским миром», а теперь оно могло называться только зданием с забитыми дверьми. Те товары, которые со скрипом выпускала отечественная промышленность, к счастливому детству пока отношения не имели.

– Ну, за общее дело, – шепотом провозгласил Трухин, поднимая наполненную рюмку.

Водка отдавала каучуком и пилась хуже хуторской бодяги. Туманов из деликатности промолчал. Схватил огурец и стал жадно хрустеть.

– Пойло, – брезгливо прокомментировал связник, – РОСАР окончательно скурвился. Из братского китайского спирта такую пошлятину гонит! Знаете, как у нас называется это чудо века? «Резиновая Зина». – Трухин осклабился. – А другого нет. По элиткам не ходим.

– Фу, задымили, – жена Трухина, под стать супругу маленькая и бледная, вошла на кухню, кутаясь в халатик. Выключила газ под конфоркой.

– Я вам картошечки положу, собутыльнички. Поднялась уже, распарилась.

– Ляль, да мы сами, – разулыбался Трухин. – Лучше сядь, выпей с нами.

– Да ну вас, – супруга жеманно отмахнулась. – Я ж не дура травиться. Как вы сами ее пьете?.. Я вам в дальней комнате постелю, – обратилась она к Туманову. – Там тепло, чисто, и дети под утро шуметь не будут.

– Спасибо вам, – поблагодарил Туманов.

– Ты ложись, Ляля, – Трухин, не комплексуя, шлепнул жену пониже талии. – Мы зараз с товарищем «зинульку» додавим – и к тебе, на боковую.

Выпили по новой. За здоровье нации. Трухин выставил на стол сковороду.

– По-простому, да?

– Да, конечно, без церемоний, – Туманов потянулся за вилкой. Последний раз он нормально ел позавчера, за одним столом с живой Анютой. И сладко спал в последний раз – с ней же.

«Не думай об этом, – сказал он себе. – Это все литература, а тебе надо как-то тянуть эту лямку».

– Как живется-то в лихую годину?

Трухин пожал плечами.

– С голоду не умираем. Я на «пэдээме» тружусь, Ляля кастеляншей в девятой больнице. Моих – полторы, плюс пятнадцать процентов – «с колес», ее – восемьсот. Тянем. Казенщина, конечно, заедает… – Трухин снова потянулся за бутылкой. – По маленькой, о’кей? Беспросветно все… Это ж надо до такого довести… Одна у нас забава, Павел Игоревич: по выходным детей к соседке, Ляльку в люльку, и с удочкой – на Иртыш, куда подальше… Изуверился я, Павел Игоревич.

– Что так?

– Серьезно. «Бойцы поминают минувшие дни…» Помните? В Омске «Бастион» пал. Заверяю вам со всей ответственностью… – Трухина уже слегка развезло, в глазах еще играли искры, но сами глаза стали как-то тяжело дергаться. – Штаб гарнизона прошерстили сразу после выборов. Двоих – генерала Ухтомина и полковника Вебера – посадили, остальных – в шею из армии… Местный СОБР сидит по квартирам, разложился донельзя… Спецназ дивизии ВДВ – расформирован, ОМОН – опущен, отдан в подчинение руководству областного ЧОНа и занимается несвойственными делами… Один я на связи, Павел Игоревич. Ну и еще кое-кто по мелочам. В прошлом месяце человечка из Читы переплавили в Москву – и тишина. Документики ему справили, маленькую пластическую операцию… Кстати, Павел Игоревич, не хотите внешность поменять? Щеки подправить, нос загнуть? Есть один хирург-пластик. Наш человек – золотые руки. В девяносто девятом Гран-при в Париже дали… Полчаса под наркозом, и вы – ну вылитый секретарь Президиума НПФ по вопросам правопорядка товарищ Василенко. Пусть потом доказывают. Как?

– Да нет, спасибо, – Туманов усмехнулся. – Привык как-то, знаете, к своему отражению.

– Дело хозяйское, – Трухин разлил остатки водки; с аккуратностью законченного выпивохи выцедил последние капли. – У вас есть план действий?

Туманов покачал головой.

– Ни малейшего. В Энске засветили, Владимир Иванович. Потерял все: квартиру, работу, прикрытие. Да и погорел-то по недоразумению – за то, чего не совершал.

– Назад не поедете?

– Ну что вы. Уж лучше сразу… в русскую Италию. Где живут оленеводы. Зачем лишние круги мотать? Вы с Москвой можете связаться?

– Свяжемся, – Трухин поднял стопку. – Будет день – будет песня. Давайте, Павел Игоревич, за успех, который, сами понимаете, гадателен. И сладких вам снов.

Он проснулся от диких воплей. Лежал и с умилением наблюдал, как два пацаненка лет семи вьюном вьются по сумрачной комнате, вырывая друг у друга пластмассовый автомат. Всунула в комнату угреватое личико супруга Трухина, шикнула на малышню.

– Проснулись, Павел Игоревич? – Трухин оттеснил жену и одетый по форме «один» (майка, розовые трусы) вошел в комнату. – Вставайте, пойдемте галушки есть. Без сметаны, зато настоящие – как у хохлов. Вы уж простите, мы с Лялей на работу уходим, детишки в школу, после школы в продленку. Вам хозяйничать.

Вечером, к приходу хозяев, он соорудил стол. Без риска не обошлось. Но что в его деле главное? Адекватная мина. При любой игре. Поэтому он натянул на лицо надменность великодержавного шовинизма и принялся обходить заведения для состоятельных клиентов. Таковые были и процветали. Новая зарождающаяся элита, многочисленные административные, надзирательные, карательные и просто царствующие структуры требовали приличного питания. Сомнительные корма, которые впихивал в себя неимущий класс, устроить их не могли. Поэтому работали элитные торговые предприятия. Создавались на базе торгово-закупочных кооперативов и действовали в режиме льготного налогообложения – при полном потакании со стороны властей. Что-то узеньким ручейком текло с запада, что-то из Китая, что-то напрямую поступало с ферм. И продавалось, как правило, в тех же магазинах, куда ходил простой народ, но только в закрытых секциях, куда пускали далеко не всех.

Человека с миной надменного шовинизма и полными карманами ассигнаций пустили. Он доволок до Трухина неподъемные авоськи, мясо утрамбовал в пустую морозилку, остальное разложил по шкафам. К приходу семьи наварил пельменей и без сожаления свернул горло дефицитному коньяку, купленному в спецотделе магазина «Голубой огонек».

– Павел Игоревич, вы сошли с ума, – ахнула Ляля, прижимая к груди костлявые руки. – Володечка, это ж наши три зарплаты… Ну зачем?

– Загнули вы, Павел Игоревич, – Трухин неодобрительно почесал лысеющий затылок.

– Прошу садиться, – возвестил Туманов, выдвигая переклеенные изолентой стулья. – Будем употреблять и радоваться. Поручик, подайте ж бокалы, сколько можно ждать? – и он торжественно, как дирижер палочкой, взмахнул шумовкой.

– Мама, а это что? – удивленный малыш недоверчиво потрогал пальчиком блестящую обертку шоколада в вазочке.

– Эх ты, – брат презрительно швыркнул носом. – Это галеты. Их едят. Это знает даже карапуз. А вон те блестящие – тоже галеты.

Глаза Ляли стали наполняться слезами. Трухин отвернулся.

Через полчаса, утолив первый голод, они вышли пошушукаться в подъезд.

– Напрасно вы это, Павел Игоревич. – Трухин зажег спичку, дал прикурить. – Неужто некуда потратить деньги? Несерьезно. Эпикурейством занимаетесь.

– Я сентиментален, – буркнул Туманов. – Во мне прекрасным образом уживаются здоровый цинизм и нездоровая сопливость. Рассказывайте, Владимир Иванович, как у вас дела?

– Вас вызывают в Москву.

– Да что вы говорите?

– В одиннадцать утра по коду сообщили о вашем появлении. Информацию приняли. Через три часа перезвонили и передали, чтобы вы срочно выезжали в столицу. Не позднее тридцатого сентября надлежит быть на улице Ульбрихта, 24, квартира 92. Вас пытались найти в Энске, но безрезультатно. Зачем-то вы им понадобились. И никакой ошибки, нужны именно вы.

– Как это будет выглядеть технически?

– Боюсь, как смертельный номер, Павел Игоревич, – невесело усмехнулся Трухин. – Придется подождать два дня. Вам сделают права, паспорт, пропуск в Москву и удостоверение майора госбезопасности. Полагаю, поездом вас отправлять не стоит, как вы считаете?

– Если страховаться на все сто, то, пожалуй, не стоит. Предлагаете освоить заповедные тропы?

– Предлагаю воспользоваться машиной. Номера значимые, проверки на дорогах исключены.

– У вас появятся дополнительные проблемы?

– Это проблемы «Бастиона», Павел Игоревич. Данная их часть вас не касается. Итак, согласны совершить автомобильное путешествие?

– Как-то зыбко все это, – пробормотал Туманов. – Обдумать бы надо…

Первую ночь он провел в степи под Курганом – на заброшенной совхозной свиноферме, продуваемой всеми ветрами. Загнал джип между свинарниками, позакрывал двери – слева, справа, окна, на соседнее сиденье пристроил пистолет (имеет право майор ФСБ Налимов на ношение оружия?) и полночи просидел, окаменевший, не в силах ни заснуть, ни сменить позу. В водосточной трубе, свисающей с крыши, хищно выл ветер. Бились друг о друга, а заодно по нервам какие-то оторванные жестяные листы. Время от времени в разрывах туч выплывала луна – на короткие минуты освещала безрадостный антураж и опять пропадала.

Коловорот событий последних недель, их краткие эпизоды загорались в голове огнями цветомузыки… Перепуганный не без причины Губский, производство наркоты на энском фармзаводе… Катавасия у дверей собственного дома и мертвый гэбэшник, вознамерившийся его арестовать… Жаркое тело Анюты, сводящее с ума, и чавкающее месиво в разбитом затылке… Горящая колонна, гаишники в кювете… Жадюга Калымов, которому он сделал неплохую козу, и дети, никогда не видевшие шоколада и отказывающиеся его есть…

Вопреки уверениям Трухина, что его не остановят, его остановили. Не худший вариант. Мог быть ЧОН или бандиты – задачи разные, а ему так и так трупом в кювете. Это произошло на укрепленном стационарном посту ГАИ за деревенькой с ласковым именем Голубкино. Неласковые менты, вооруженные до зубов, обступили «Чероки». Он искусно изобразил праведную ярость. С места ринулся в бой. Продернул «дармоедов» по всей глаголице и, призвав в свидетели самого Всевышнего, клятвенно заверил присутствующих, что такая самодеятельность им не пройдет. «Да кто вы такие! – разорялся он. – Да кто вам дал право!.. Да вы понимаете, что в моей власти отправить вас в такие дали, где Макар со своими телятами и близко не появлялся!..» Милиционеры в грязных бушлатах смурнели и бычились. «Мы извиняемся, товарищ майор», – молвил старшой, самый небритый и угрюмый, возвращая Туманову документы. – В лесу за Ракитино объявилась банда, стволов под двадцать. Многие уже пострадали. На 905-м километре угнали бензовоз, шофера расстреляли, ранили инспектора. Меры принимаются, товарищ майор, но я бы советовал быть поосторожнее. Не ровен час…»

А ведь напали. Видать, увидели, что приближается неплохой автомобиль, и выдернули бензовоз с проселочной дороги на главную. Да вот незадача – не успели. Он выжал газ до упора и со свистом промчался по касательной к цистерне. Кто-то метнулся из кустов – но это покойник, с гарантией. Его отбросило – метров на пятнадцать. Пусть не лезет. А другие пальнули по колесам, но не попали, дилетанты, мать их…

От Ракитино пропилил уж верст триста. Но бдительности не терял. Ключ держал в замке, ногу на педали. Красавец «Чероки» мог уйти от любой погони. За считаные секунды набирал крейсерскую скорость, по ухабам и канавам носился резвым козликом. «Берегите машину, – напутствовал в гараже Трухин. – Это последнее достояние омского «Бастиона». Нам ее искренне жаль. Как говорит мой Лев, это «крутая би-би». Естественно, мы понимаем, что поездом вас отправлять нежелательно: слишком велик риск. А на джипе есть шанс. С этими номерами в российской глуши не остановят, побоятся (я не имею в виду бандитов). Но только не в Москве. Первый же столичный «городовой», у которого есть выход на банк данных ГАИ, расстреляет эту машину в упор. Вам рекомендуется доехать до Мурома, загнать машину на автостоянку у пересечения улиц Московской и Серафимовича, а далее сесть на поезд, следующий до Ярославского вокзала. Это километров триста, пять часов езды. Да, риск, Павел Игоревич, но, думаю, невеликий. Муром не Сибирь, там вас не ищут. Но обязательно выберите поезд местного следования, не надо дальний, вам же спокойнее…»

Эх, дороги…

Вторую ночь он провел под Ижевском, в чистеньком фермерском домике недалеко от трассы. Одинокая хозяйка, спокойная сорокалетняя женщина со следами уходящей красоты, безропотно пустила его на ночлег. Ни о чем не расспрашивала. Поставила перед ним плошку с нехитрой снедью, корчажку с молоком и, подперев подбородок огрубевшим кулачком, грустно смотрела, как он мастерски орудует ложкой.

– У вас молоко на губах, – улыбнулась она.

– В каком это смысле? – он нахмурился, отодвигая ото рта большую кружку.

– Вытрите, эка невидаль, – она протянула ему пахнущее мылом полотенце.

У нее были лазоревые глаза – измученные и все понимающие. Позапрошлой весной она потеряла мужа. По наводке какого-то наушника из деревни прибыли люди в кожаных куртках и забрали. «Болтает много, – пояснил старшой. – Дурак он у тебя». На полгода она впала в летаргию, все ждала и не верила. Хозяйство хирело – пришлось браться самой, одной лошадиной силой – за работу мужицкую, никем не почитаемую. Надежды гасли, как гаснет день на закате. Но в лапотных деревнях не принято кончать с собой, здесь это не считается нормой. Работы по уши – сорняки, недород…

– Спасибочки за стол, – поблагодарил Туманов, утирая рот.

– Еще хотите? – она улыбнулась с лукавинкой.

Он призадумался для виду.

– По правде сказать, не откажусь…

Две вихрастые девочки-пампушки – годков по пять – наблюдали за ним из соседней комнаты, свесившись с кровати. Наблюдали с достоинством, но и со страхом, подойти не решались. А он был слишком вымотан дорогой, чтобы с ними поиграть или просто сказать что-нибудь доброе.

Потом курил на крыльце, вдыхая непривычную свежесть с запахом полыни, а она тем временем стелила ему на чердаке – на продавленном топчане. Спустилась, пожелала доброй ночи и ушла в общую со своими «толстолобиками» спальню, плотно прикрыв дверь…

Когда он проснулся, сквозь чердачное окно лился тусклый свет. Небо вновь затянуло тучами. Падал дождь. Барабанил по стеклу, навевая тоску, бессилие. Никто не впрыснул в него за ночь морфий… Женщина уткнулась в плечо и негромко посапывала, обняв его за шею. Одеяло, пахнущее дегтем, опало на пол, грубая сорочка задралась, и Туманов увидел крепкие, классической формы ноги, еще не потерявшие стройности и шарма. Он пошевелился, освобождая затекшую руку. Она вздрогнула, открыла глаза. Прижалась щекой к его небритой челюсти. От нее пахло молоком и свежим лугом.

«Какая теплая, – подумалось ему. – Зачем?..»

– Прости меня, – прошептала она, поднимая небесные глаза, окруженные морщинками. – Я не могу терпеть это одиночество. Честное слово, пойми меня… Мы с тобой похожи, ведь правда? Мы одним миром мазаны…

Делать нечего, он прижал ее к себе. Одной рукой погладил по спине, другой пополз по бедру, вниз, а затем вверх, поглаживая онемевшую разом кожу. Край ночной сорочки потянулся за его рукой. Он почувствовал, как напряглось ее тело. Горячие губы впились в шею, она застонала…

Потом она стояла под проливным дождем, запахнутая в старенький плащ, и молча смотрела, как он выкатывет машину из сарая. Капли воды текли по ее волосам, по лицу, насквозь пропитывали плащ, но она не видела дождя. Туманов вывел машину из ограды, остановил перед выездом на колдобины и выбрался наружу. Подошел к ней.

– Ну не плачь, рева-корова… – провел рукой по ее лицу, смахивая слезы, поцеловал в губы. Она не шевелилась.

– Не уезжай…

– Прости. У меня дела.

Развернулся и пошел прочь… А она долго стояла и смотрела, как исчезает «Чероки» в серой слякоти рассвета. Капли дождя текли по лицу, мешались со слезами… Потом она вернулась в дом и поднялась на чердак, чтобы заправить разобранное ложе. И на табурете рядом с топчаном обнаружила несколько серо-зеленых купюр. Она никогда не видела настоящей валюты. У нее и рубли-то появлялись по праздникам, а когда появлялись, то уходили на детей, на чахнущее хозяйство. Она рассеянно перебрала купюры, пересчитала. Полтысячи. Куда она с ними? (Глупо, но он не мог оставить рубли, уж больно растратился.) Положила, где взяла, и уткнулась в подушку, еще хранящую тепло мужчины, о котором не знала ничего, даже имени. Заревела навзрыд. И девчата, копошащиеся внизу, приутихли, гадая, что за дурь нашла на маманьку…

А Туманов выехал на дорогу, проехал метров триста и остановился. «Чудак-человек, зачем тебе ехать в это болото? – подумал он. – А может, вернуться? Ну не выпендривайся. Вот он – новый шанс. Нешто и дальше будешь биться с призраками?..»

Он закрыл глаза и откинул голову. Машинально включил радио. Ржавая партия бас-гитары перекрыла скрипку-доходягу. Старая песня. Очень старая. Почему ее не запретили? «Нет, я не верю… что нет просвета в этой мгле, нет, я не верю, что нет счастья на земле…» – хрипел давно сгинувший из страны трубадур.

А он верил. Решившись, приглушил приемник, включил стеклоочистители и гордо поехал на запад, прямиком в дождь…

Половину третьей ночи он просидел на вокзале. Пассажирский поезд, какой-то раздолбанный «Мухосранск – Москва», стоял в Муроме всего три минуты. Билетов в кассе не оказалось.

– Держи взятку, – Туманов всунул проводнику бутылку «Гянджи», приобретенную в привокзальной элитке. Особо не таился. Перрон освещался символически, а народу на платформе почти не было.

– Не положено, – буркнул проводник, взлохмаченный парнишка, с усилием отводя глаза от бутылки.

– Держи, держи, не стесняйся. Гарный коньячок. Вместе посидим, – держась за поручни, Туманов вскарабкался в тамбур. – Давай, Сусанин, показывай, где тут у тебя купе покрасивше… Долго ль до Престольной?

– К утру подъедем… На Ярославский.

Проводник забросил бутылку в свою клетушку и повел Туманова по вагону. Изнутри поезд производил впечатление еще ужаснее. Вагонзак. Штор как таковых не держали, из освещения – две дежурки. На полу в проходе – убогая тряпка, сотканная из миллиона лоскутков. Пахло въевшимся в стены туалетом. Да и купе, куда проводник привел Туманова, было самым крайним – в аккурат у отхожего места, где интенсивность вони автоматически удваивалась.

– Ну ты и удружил, голубчик, – он брезгливо поводил носом.

– Извини, мужик, другого нет. Это-то освободилось недавно – какой-то раненый военный выпал в Урюпино. Ща-ас мы тебе отворим, не волнуйся…

Он отомкнул дверь трехгранником. Из темноты купе раздавался хриплый, с надрывом, детский кашель.

Свободной была нижняя полка слева. На верхней, отвернувшись к стене, похрапывал гражданин с толстой задницей, напротив него лежала женщина, а под женщиной исходил кашлем мальчик – тоненькая фигурка, обмотанная куцым вагонным одеяльцем. Туманов не стал включать свет. Оставил дверь приоткрытой и улегся на голый матрас. Поезд еле тащился, надсадно дребезжа давно отработавшей ходовой частью. Редкие фонари вырывали из темени женскую руку со скрюченными пальцами, решетку вентиляции. Гражданин над головой продолжал храпеть, изредка ворочался, и тогда полка начинала мерзко скрипеть и ходить ходуном. Мальчик кашлял. Запущенный бронхит с видом на туберкулез, определил Туманов. Пару минут молчит, сопит в подушку, потом разражается надрывным лаем с мокротой – и, кажется, не остановится, будет кашлять беспрестанно, пока не задохнется. А замкнутое пространство тем временем насыщается миазмами злокачественных микроорганизмов, которым сам черт не брат…

Чувствуя, что угодил в очередную ловушку, он выбрался из купе, аккуратно задвинул дверь и встал у поручня. Вглядывался в муть за окном. Сон выветрился полностью. Он глянул на циферблат: два часа ночи. С большим скрипом (и кашлем) прошел час. Осталось четыре раза по столько.

Поезд нещадно болтало. Держась за поручень, он отправился к началу вагона – наслаждаться общением.

Проводник не спал. Сидел, поджав под себя руки, тупо пялился в одну точку. По глазам читалось – парень принял.

– И мне плесни, – попросил Туманов.

Парень очнулся.

– Что?

– Плесни, говорю, глухня. И белье давай. От твоих матрасов курятником воняет. Ну и вагончик у тебя.

– А я виноват? – проводник достал из-под ног бутылку и щедро налил на три пальца. Правда, Туманову не дал, сам выпил. Потом налил еще, поменьше, и протянул.

– Только не говори, что американцы виноваты, – Туманов всосал отдающую клопами жидкость и, бегло осмотрев конуру, с огорчением констатировал: белье у парня есть, но только грязное.

– А к-кто? – проводник поднял голову и мутно уставился поверх гостя. – Американцы, п-падлы, виноваты… Ты че, мужик, ящик не смотришь?.. – после раздавленной в одиночку четвертинки парень здорово заикался. – 3-задавили, волчары… со своими с-санкциями, э-эмбарго… Т-ты же сам понимаешь, мужик, все д-деньги на войну… Ну кто, с-скажи на милость, будет мне этот в-вагон реставрировать?.. Он с-сорок лет бегал и еще с-сорок пробегает, пока в кювет не с-скопытится… А с-скопытится – да и хрен на него… – махнув рукой, парень отобрал у Туманова стакан, судорожно набулькал и выпил. – Да ты садись, мужик, чего стоишь, как с-смерть… – он подвинулся. – П-прикинь с-сам: раньше нас по два п-проводника на вагон б-было, в поезде шестнадцать вагонов, бригада м-милиции, р-ресторан, обслуживание и з-зарплата, как у людей… А нынче – глянь, полный т-трындец… Шесть вагонов, ч-четыре проводника и один мент, пьяный в дрын, в головном на массу давит… А зарплата с каждым месяцем почему-то меньше становится… А п-почему?

– Понятия не имею. Твоя зарплата.

– О, – парень поднял в небо указательный палец. – Н-нас американцы хотят з-заморить. Умные, с-сволочи… Но не выйдет у них – понял?

– Понял, – кивнул Туманов. – А им это зачем?

Извечный вопрос. Что для человечества опаснее: голодная Россия или сытая?

Но проводник его не слушал. В пьяной голове творился полный беспредел.

– Н-наполеон нас не з-заморил, Адольф не з-заморил… Потом этот… – Парень потешно наморщил лоб. – Как его?..

– Да неважно, – улыбнулся Туманов. – Бес на них.

– Да ты что… Давай-ка выпьем. И слушай с-сюда, т-темнота ты некультурная…

В течение ближайших десяти минут парень прочел ему полный курс о вреде янычаров и тонтон-макутов, а также, что такое якобинство, какую заразу оно в себе таит и как с ним бороться. Вернее, о том, как его уже побороли и правильно сделали. О том, что война вдоль южных границ России есть затея исключительно ЦРУ (святая, кстати, правда, хотя и не исключительно), а народ живет плохо не потому, что режим плохой или правители бездельники, а потому что весь мир на нас ополчился, за что и получит в скором времени в рыло. На то и линия партии. К середине монолога парень стал заметно фальшивить. А когда пустился в цитирование Аттилы с его бессмертным: «Так пусть же с римлянами будет то, чего они нам желают!», Туманов понял, что пора и отсюда уносить ноги. По счастью, поезд стал замедлять ход.

– Ах ты, мать мою в душу… – опомнился вошедший в раж проводник. – Пастухово, две минуты стоим… П-пойду я, мужик. С-служба. Слушай, ты далеко не убегай, л-ладно?..

– Давай, давай, работай, – без сожаления распрощался Туманов. – Так не выдашь белье?

– Извини, – парень виновато развел руками. – Н-не выдам. К-кризис. Нам по к-комплекту на место выдают… Вот к-кабы ты в «мухосранске» сел…

Удивительно, но он уснул. Упал на койку и провалился в пустоту. А включил рецепторы от какого-то подозрительного шума. Впрыгнул в ботинки и осторожно высунул нос из купе.

Трое вооруженных людей в камуфляже проверяли документы у сонных пассажиров. Он машинально посмотрел на часы. Двадцать минут шестого, Москва на подходе. Столица нашей Родины. В принципе, так вернее: на вокзале по прибытии прокупоросить массу людей практически невозможно. Гораздо сподручнее это сделать в пути – пока народ тепленький, разомлевший.

Полвагона уже проверили. Один листал бумажки, двое маячили на стреме. Форсистые ребята – на сапожках глянец, камуфляж «от кутюр» – подогнан, отглажен. У старшого – усы веером, у младших – морды каменные. Чуть что – раз и в глаз. Неприятно. Но что поделаешь – столица.

Его заметили. Туманов вышел в коридор и, облокотясь на поручень, стал независимо позевывать: вот он, дескать, я, на блюдечке.

Кроме него, никто из пассажиров в коридор не вышел. Даже нужда, большая с малой, не могла превалировать над страхом. Жизнь в безумной стране в полной мере научила население сидеть в скорлупе.

Минуты тянулись, как резиновые.

– Ваши документы.

Ве-ежливые. Он посторонился. Усатый вошел в купе и включил свет. Второй навис над душой. Третий сохранял дистанцию.

Он извлек свои бумажки, в том числе московский пропуск, и отметил краем глаза шевеление в купе: проснулась некрасивая женщина с сальными волосами, забухыкал по новому кругу притихший было шпингалет, закряхтел и опустил ноги взъерошенный храпун в претенциозной косоворотке поверх тельника.

Документы фирмы «Трухин и K°» выполнялись ударными темпами, но, видно, по уму. «Ревизор» покорябал переносицу. Повертел стопку так и эдак и, не зная, к чему придраться (а хотелось: нелюбовь структур НПФ, ведающих паспортными делами, к «гэбэ» – общеизвестна), сурово спросил:

– Прописаны в Москве, товарищ майор?

– Конечно, – кивнул Туманов. – Там же стоит штамп. Улица Некрасова, четырнадцать, квартира…

– Откуда едете?

– Из Мурома. На один день: туда, обратно. Работа, сержант.

Проверяющий строго глянул в глаза:

– Командировочное удостоверение имеется?

Туманов похолодел. Неуверенно, но как-то улыбнулся:

– Не смеши народ, сержант, какое командировочное? Я тебе что, на завод ездил?

Камуфляжник замялся. В такой каменный лобешник мысли, конечно, могут биться, как бараны в закрытые ворота.

Усатый меж тем разобрался с мамашей шпендика и принялся чесать храпуна со второй полки.

– Ага, Легашкины мы, начальник… Легашкины Владимир Антипыч… Ага, чин по чину, сами знаем… – заискивающе бормотал храпун. – Будь спок, начальник, оформим… Да нам не впервой… Кем? Да в фирмочке одной молотим. Опт, розница, товарец налево, направо. Не, не барахло, начальник. Кита-ай. С нами сам товарищ Ломов из торгового департамента… Понял, понял, командир. Да ты за Легашкина не боись, мы в Престольную кажный месяц снуем…

Усатый, за версту различающий блатоту (дерьмо, но социально родное), особо не наезжал. Отлип от храпуна довольно оперативно.

– Ну, что тут у вас?

Пробежал глазами по тумановским подделкам.

– Тэк-с… Налимов Максим Николаевич… Понял… Понял… Порядок, товарищ майор, – учтиво откозырял, давая подчиненным яркий пример правильного поведения. – Двигаем, ребята, – бросил своим. – Два вагона осталось, надо успеть.

Декорации сменились, как хрусталики в калейдоскопе. Не успела за патрулем захлопнуться тамбурная дверь, как в коридор, по-лисьи ступая, нагрянул хмырь с верхней полки.

– Налимов? Максим Николаевич?

В бесцветных глазах было что-то затаенно звериное. Шакалье. Они ощупывали Туманова пока еще сдержанно, исподтишка, как ощупывают руки карманного воришки, ищущие у «клиента» ценное.

– Будем знакомиться? – насторожился Туманов.

– А чего мне с тобой знакомиться? Чай, знакомы. И цацки я твои знаю… – Хмырь подкрался вплотную, и в нос ударил гнилой запах многослойного пота. Стало понятно, почему в купе так назойливо пахло мертвечиной.

– Ну и как она, жизня, товарищ старший лейтенант? Фонтанирует? – Рот расплылся, обнажив хищные акульи зубы. – Да ты, чай, не признал меня, начальник?

Туманов отодвинулся. Хмырь, не раздумывая, занял его место. Плечи распрямились, и оказалось, что он не ниже Туманова ростом.

В животе тоскливо заурчало. В кошачьей походке и подленьких глазенках действительно присутствовало что-то знакомое. Но очень и очень давнишнее.

– Мужик, ты что хочешь?

– И я тебя не сразу узнал… А жаль. Стукнул бы ребятам. Ну ничего, не поздно… Ты такой же Налимов, гад, как я… – Туманов Павел Игоревич, мать твою за ногу… – хмырь оскалился в полный рот. – Че, Пал Игорич, не верится? Не вспоминаешь Вована Легашкина? Драника Вшивого? А, козел?.. Девяносто шестой, грабеж при отягчающих на Щедрина… А Драник тебя помнит… Встре-е-еча, Павел Игоревич, – бывший зэк недоверчиво покачал головой. – Не верится даже. А чегой-то ты шифруешься, родной? Чего ты дуру нам гонишь? А, Налим?..

До патруля было рукой подать. Две двери – соседний вагон. Туда Драник с лешачьей вертлявостью и дернулся, предвкушающе вытаращив глаза.

– Стой… – Туманов схватил сальный рукав. – Чего ты хочешь, Драник? Денег?

– А мне куда твои деньги, Туманов… Сообрази, да? У меня своих денег х… туча. Я из-за тебя, кастрюка, пять лет морошку стылую жрал… Ну-у, падла, озолотить меня захотел…

Драник вырвался и метнулся через сортир в тамбур. Туманов оглянулся – в коридоре никого. Только испуганные глаза женщины в своем купе. Метнулся следом. Ну и дела… Настиг уже в тамбуре. Урка рвал на себя дверь в узкий проход над автосцепкой. Дверь распахнулась – стук колес ворвался в вагон… Туманов ударил в перекошенный профиль основанием ладони. Попал в плечо. Драник вильнул; отклячив задницу, попер напролом. Туманов вцепился пальцами в спину – в косоворотку – точно тигр зубами в бегущую газель. Несподручно с левой-то руки, да и сила не та – но ведь отчаяние душит, вынуждает… Рванул на себя, приспособил вторую руку и мощно выдернул ублюдка в тамбур.

– Ах, ты, паскудина… – Драник стал лягаться.

Сучара ты, а не газель… Туманов влепил прямой в висок. Взвизгнув, Драник полетел головой на висящую у двери пепельницу-жестянку… Добавим. За прокурора. А затем окончательно вколошматил в челюсть – со смаком, – урка квело поплыл по стеночке, закатывая глазки. Упал, разинув рот, на излете блеванул на кальсоны.

Туманов отдышался. Ситуация, конечно. Из разряда «сесть в лужу».

Сделав, насколько хватало юмора, серьезное лицо, он вышел из тамбура в свой вагон. Навстречу, в направлении туалета, придерживая руками опадающую мотню, сучил ножонками какой-то толстяк в олимпийке.

– Стоять, – сказал Туманов. – Туалет закрыт, товарищ, санитарная зона, – достал корки и воздел под растерянные очи. Толстяк встал.

– Госбезопасность, – рявкнул Туманов. – Стой смирно, дядя, и в тамбур – никого. Ты часовой. Заглянешь – расстреляю. Понял?

– П-понял… – просипел толстый, обнимая мотню, как супругу родную.

– Только не обделайся, ты же солидный мэн, дядя. – Туманов протиснул руку в свое купе, снял с вешалки куртку и бодро зашагал по коридору.

Проводник, скрючившись вопросительным знаком, сидел в своей клетушке и вяло корябал ручкой в «вахтенном» журнале. На шум поднял голову.

– А-а… Вспомнил. А нету-ти. Выпили.

– Не выпили, а выпил. Ключ дай на минутку, – Туманов протянул руку. – Щас отдам.

Парень машинально полез в карман. Достал связку и запоздало опомнился:

– А зачем?

– Надо. Не дрейфь, верну, – Туманов не стал развивать тему, вырвал у парня связку и зашагал обратно. Вагон оживал.

– Вот так и стой, – буркнул, проходя мимо толстяка. – И не дай тебе боже кого проворонить.

Драник по жизни был живчиком. Давился блевотиной, хрустел разбитой челюстью, но с похвальным тщанием пытался приподняться.

– А это мы тебе поправим, – Туманов присел на корточки и дважды ударил в зубы – от всей души, – доламывая ненавистную акулью челюсть. – Отгулялся ты, урка неугомонная…

Отомкнув трехгранником дверь, выглянул на улицу. Поезд шел не спеша, вразвалку, постукивая на стыках. Габаритом горловины, в которой теснились и переплетались пути, служил бетонный полутоннель высотой метра в полтора. За насыпью, на фоне еще темного в предрассветной мгле неба, выделялись высотные дома.

Москва. Как тошно в этом звуке…

Отодвинув Драника, он распахнул дверь во всю ширь, а затем, наклонившись, протащил его по полу и ногой спихнул за борт. И даже не посмотрел вниз: куда там подевался этот кляузник-сосед. То целиком дело Драника. Крест на нем – оприходован.

Завизжали тормозные колодки. Поезд дернулся и поплелся еще медленнее. Горловина расширялась. Появились запасные пути, ответвления, забитые пустыми вагонами. Поплыли лунные огоньки семафоров. Навстречу, свистя и кашляя, промчался маневровый. Опасно. Ничто не мешает глазастому машинисту рассмотреть человеческое тело в междупутье.

До станции оставались минуты. Поезд тащился сонной черепахой. Туманов положил на пол ключ. Освободил утопленный в стену затвор, откинул рифленую крышку, закрывающую лестницу, и спиной вперед стал спускаться. До балласта порядка полуметра – он прыгнул, стараясь приземлиться на полусогнутые. Староватый стал, не сбалансировал – упал криво, завалившись на бок. Матерясь сквозь зубы, вскочил на ноги и бросился с глаз долой – в кусты за стрелочным переводом…

До конца комендантского часа оставалось двадцать четыре минуты.

Красилина Д.А.

И опять я сидела, с головой уйдя в монитор. Без аллегорий – моя голова, объемная и почти живая, торчала из экрана и нагло улыбалась! Тридцать семь лет – гласила красная пимпочка в правом углу. Такое ощущение, что я смотрюсь в зеркало. Ну ничего себе. Ну хорошо, тридцать семь… А если, скажем, тридцать шесть? Я робко нажала клавишу (page up). Изображение, совершив слабое колебание, как бы вздрогнуло, перекосилось на пару секунд и устаканилось. Сгладилось и… осталось без изменений. Вот это да. С экрана смотрела Дина Александровна Красилина годичной давности. Очень приятно. Нет, правда. Тот же носик, те же скулы с ямочками, глазки, утонувшие в мелких морщинках. Принято, едем дальше. Я ткнула в клавишу трижды. Морщинки разгладились, физиономия сделалась более человечной и, вне всяких сомнений, помолодела. Еще тысячу дней долой. Красота. Вот она – Дина Александровна, разменявшая четвертый десяток. Абрис лица – без изменений, но в глазах добавляется яркости, щечки ползут вширь, а губы как бы припухают. Целовалась много. Прекрасный возраст. Уже не девочка, но еще не матрона. Несколько минут я с грустью смотрела на экран, потом продолжила «обратную перемотку». Лицо катастрофически молодело. На цифре «23» я задержалась. С дисплея улыбалась откровенная дурочка с телячьим взором и ярко выраженной девчачьей луноликостью. Откуда в этой голове мозги, правильно? Потому и не странно, что в этом году я вышла замуж за Ветрова. Так и надо. Вот и будешь бао-бабой тыщу лет (пока помрешь). Ниже восемнадцати я не пошла. Ну ее. Эти пухлые щечки, неваляшки, новогодние платьишки-конфетки… Я же взрослая баба (если не хуже). Я стянула с подоконника бутылку виски, отпила из горлышка для храбрости, а потом надавила соседнюю клавишу и стала с ужасом наблюдать, как полетели годы в обратном направлении. Тем же образом нажимаешь клавишу пишущей машинки, машинка думает секунду-другую, а потом пулеметной очередью пропечатывает одну букву. По идее, смешно: за жалкие десять секунд моя физиономия прошла весь жизненный путь: от пухленькой дурочки до дряхлой высушенной воблы девяносто девяти лет от роду – меняясь стремительно и в целом похоже. На цифре «99» игра закончилась. Из мира виртуальности в мир ощущений взирала костлявая руина и зачем-то улыбалась. Мраки, мраки…

Фирма гарантировала восемьдесят процентов похожести. Новейшая игрушка – разработка компании «Сфинкс Диджитал» – произвела фурор в мире, принеся какому-то «сфинксу» невероятные прибыли. Первый тираж ушел влет. Последующие – за ним. Почему-то всем вдруг срочно захотелось узреть свой лик в отдаленном будущем (зачем?). Лично я не верила в подобные чудеса. Хотя идея, конечно, интересная. Как уверял разработчик, над производством игрушки долбились не только программисты, но и работники самых разнообразнейших сфер – от сложной психологии до банальной медицины. Условия игры довольно просты: через сканер пропускается фото потребителя (нынешнее) и для вящего правдоподобия – картинка нежного возраста (чем нежнее, тем лучше). Вводится группа крови, габаритные размеры, список перенесенных заболеваний и врожденных пороков, гормональный код, произносится «крибле-крабле-бумс» (можно и не произносить, но так смешнее) – и вперед, любопытная Варвара…

Не знаю. Не верю я в такие новации. Давеча ввела в компьютер фото Антошки и чуть не окочурилась от страха. На цифре «27» (где легли Байрон и Рембо) на меня смотрел и ехидно улыбался вылитый Ветров (!) с оттопыренными ушами и разрезом глаз Алена Делона! Как пережила это мгновение – лучше не спрашивать… Нет, не верю я в такие новации.

Рука опять потянулась к бутылке. Надо же – никогда не пила виски, а тут вдруг приспособилась. Это все Андрей Васильевич – алкоголик старый. Он только и делает, что пьет. Я отвинтила пробку, в три приема втянула остатки и запнула бутылку под стол. Голова поплыла. Холосо-о… Я нажала «обратную» клавишу, достучалась до цифры «40», подперла подбородок кулачком и печально уставилась на суховатую тетку с невыразительными гляделками, которая мне ровным счетом никого не напоминала. Рацион тетки определенно страдал нехваткой витаминов. Бедненькая. Ик…

Хлопнула дверь в избу. Я вздрогнула, потом сообразила и залилась пьяненьким смешком. На порог ввалился Андрей Васильевич – вылитый бомжарик с теплотрассы.

«Юстас – Алексу: вам присвоено звание полковника – разрешаем расслабиться…» Сценка из анекдота. На голове – вязаная шапчонка с помпоном, на широкой груди – рыбачий свитер, пахнущий отходами моря, ниже – брюки клеш, в одной руке почему-то обглоданная клюшка для гольфа, в другой – емкость «ноль-пять». Сам небрит, как геолог, нестрижен, поддат. Разглядев меня за компьютерным столиком, разулыбался, забросил клюшку в угол и завальсировал в мою сторону. Я успела подставить ему стул. Он упал и стал отвинчивать пробку с емкости.

– Быть или не быть, товарищ? – хотя мог бы и не спрашивать.

– Я уже не могу… – пробормотала я. – Ч-честное слово, Андрей Васильевич…

– Все не могут, – парировал мой «ангел» и с подозрением поднес горлышко к носу. Из бутылки тянуло чем-то странным. Возможно, сей «продакт» и котировался в определенных кругах французского общества, но у тонких ценителей азиатского происхождения вызывал только тошноту…

– Фу, – поморщилась я. – Бормотуха какая-то…

– Действительно, параша, – согласился Андрей Васильевич. Минутку подумал, потом встал и полез на верхнюю полку буфета за стаканами. Правильно. Сначала и прежде всего – дегустация. А за ней – тайная вечеря… Это рецидив. А намедни мы с ним нализались вообще по-черному. Совок непобедим – вместо того, чтобы посидеть в ресторане и чинно отметить великие победы в компании местных бюргеров, мы окунулись в разгул. Рестораном стало наше бревенчатое шале на сваях, самобранкой – пожелтевшая от старости «Монд», а бизнес-ланчем (комплексным обедом) – бутылка водки «Конь рыжий» (RYZZY KON) и маринованные анчоусы, купленные в супермаркете на Моржерон. Закрытая вечеринка. «Душа поет, Дина Александровна, – признался Романчук, разливая водку в пирамидальные стаканы (граненые, обыскались, не нашли). – Давайте, за победу. Ведь придет он, этот день – «долгожданный, зоревой» – как вы думаете?»… Я думала только о том, что почти никогда не пила водку… Впрочем, после второго стакана я об этом уже не думала. Опьянение пришло, как инфаркт. Мы чего-то вытворяли в четырех стенах – уму непостижимо. Потом Андрею Васильевичу приспичило догнаться. Я отметила свежий запах сосен, звездное небо над головой… Он меня куда-то тащил по пригородам Гренобля – по темным аллеям, вдоль одноэтажных домишек… Помню ночной супермаркет и Андрея Васильевича, предъявляющего испуганной продавщице какие-то «корочки». «Рашен информал киллерз, мадемуазель… Водка на букву «ры». Крупный калибр… Честь имею…» Он пытался откозырять на польский манер, но попадал почему-то в ухо. И французский его был лишь пьяной пародией на английский. «К-конь рыжий… – пыталась я перевести (в принципе я полиглотка). – Н-ну, Б-борис Савинков, понимаете? Б-белое движение, нет?.. Ну какая вы бестолковая, мамзель, право слово…» На обратном пути Романчука окончательно развезло. «Катюша, Катюша, взлети выше солнца!..» – ревел он, сотрясая зычным баритоном обывательский сон Гренобля. Сам при этом качался, как маятник, и мне приходилось вести его закоулками, дабы не замели местные «ажаны». «Конец войне, Дина Александровна! – шумел он и отчаянно норовил упасть. – Так наполним музыкой сердца! И дай нам бог обрести свою страну! Да не эту убогую… как ее?..» – «Францию», – подсказывала я. «Францию! – орал он и пинал все встречные урны и заборы. – А свою страну, где мы родились и, дай нам бог, умрем!..» Потом его потянуло в сторону. То ли захотел срезать, то ли отчистить кому-то «фэйс». «О, какая тьма непробля… непроглядная… – сказал он уважительно и полез через встречный забор. – Пойдем, дорогая, здесь ближе…» Через минуту из чужого сада раздались крики, собачий лай. Ну понятно: куда конь с копытом, туда и рак с клешней – я забралась на ограду, как корова на забор, и уселась, свесив ножки, – эдакая Маша с Уралмаша. Андрей Васильевич чего-то орал, я болела за него, в итоге упала – прямо в кусты. «У-у, мироеды… – Он выдрал меня из зарослей и водворил обратно, а потом и сам перелез – весь какой-то помятый и без рукава. – Я выразил им свою вербальную ноту, Дина Александровна – за их жадность, глупость, конформизм и мещанство… Фу на них». Потом мы опять где-то колобродили, хором распевая: «Подари мне, сокол, на прощанье саблю, кроме сабли вострой, пулю подари!..» Проспали мы после этого разгула сутки с хвостиком, а проснулись на одной подушке – не в полицейском участке, что было бы справедливо, а в своем временном прибежище в переулке Пале-Жюстер.

– С ума сойти, – пробормотал Андрей Васильевич, протирая глаза.

Я поцеловала его. Он, чуть-чуть растерянно, – меня.

– Это была прекрасная ночь, – предположил он с каким-то сомнением.

– Конечно, – подтвердила я. – Ужасное падение нравов. Жаль, ничего не помню.

– А я помню. Вы занимались со мной любовью, а сами думали о своем Пашеньке. Вы так и твердили: Пашенька мой, Пашенька, я о тебе и думаю, свет ты моих очей и птичка на ветвях моей души, как же я тебя ждала… Между прочим, меня зовут Андрей.

– Васильевич, – я почувствовала румянец на лице. – Хорошо, Андрей Васильевич, я тоже кое-что помню… Я проснулась под утро от вашего лебединого крика. Вы метались по кровати и настырно звали свою Алену… Вы ее канонизировали, не так ли, Андрей Васильевич?

Мы оба помрачнели и отвернулись друг от друга. Но жить-то надо. По мере тиканья секундной стрелки на руке Романчука мы оттаивали и через несколько минут повернулись одновременно. Собутыльник и соблазнитель улыбался.

– А я в Россию хочу, – заявила я, шмыгая носом.

– Вы счастливая, – его улыбочка сделалась грустноватой. – Разумеется, вы его не найдете в тамошней неразберихе, и неизвестно, жив ли он. Но, по крайней мере, вам есть во что верить.

Это прекрасно, когда человек тебя понимает. И не лезет с глупыми предложениями. Нам никогда не слиться в экстазе – это понимали и он, и я. Каждый из нас останется для другого человеком номер два. И никогда не перейдет рубеж, воздвигнутый монументально. Мне не побороть тот день… осень, когда Туманов ворвался в мою квартиру, злой, как псина, и я чуть не задохнулась от ужасных предчувствий… В эвакуацию! В крысы тыловые! За четыре года он не написал ни одного письма. Лишь однажды – года полтора тому назад – связник, которому я выдавала материалы, передал весточку «с того света»: жив, мол, твой миленок, жив. И весьма неплохо здравствует. Сыт, обут, упитан. А главное, на свободе, чего и всем желает… Помню, в тот вечер я крепко напилась, а утром продолжила, отложив текущие дела. По тем временам это было событие – о-го-го. Меня еще не расстреливали, не выворачивали пятки, не взрывали вместе с домом и целой кучей невинных мужиков. А потом вдруг начали. Страшно вспомнить… Андрей Васильевич увозил меня из Ческе-Будейовице какими-то окольными сельскими тропами, мимо прилизанных полей, игрушечных крестьян в чистой одежде, мимо разноцветных деревень. Я была опустошенная физически и морально – с тем же успехом он мог везти мешок отрубей.

В Кладно он снял мне номер в переполненной гостинице, а сам куда-то умчался, пообещав распорядиться об усилении охраны Антошки в «Хрустальных водах». Всю ночь я давила жалящих перепончатокрылых, ползающих по полу, и ревела взахлеб. Под утро подошла к зеркалу – вошь бледная, увидела этот кошмар – «вся в слезах и губной помаде» – и хлопнулась в обморок. До вечера провалялась, ночь как-то пережила, а в рабочий полдень завалились Андрей Васильевич и незнакомый фитиль с кондуитом. Оба бледные, как привидения. Фитиль раскрыл кондуит и прочел мне лекцию о международном положении в свете последних каверз, замышляемых руководством НПФ и его «крышей». Потом раскланялся, пожал Романчуку руку – и как провалился. А я осталась с открытым ртом. А был ли мальчик? «Андрей Васильевич, – промычала я, – а чего это он тут говорил?» – «Вы ничего не поняли», – вздохнул Романчук. «Ничегошеньки», – призналась я без крохи стыда. Тогда он вздохнул еще раз, достал из кейса бутылку зеленого «Мартини», два пластиковых стаканчика и стал переводить вышесказанное на медленный русский.

«Бастион» опять основательно тряхнули. После выхода ряда громких публикаций, в том числе моих, российская разведка неприлично задергалась и обрела неожиданного союзника (вернее, попутчика) в лице израильской разведслужбы «Моссад». Потрясающе: отпетые сионисты спелись с юдофобами! Видимо, обнародованные материалы о тайных контактах израильских военных с курдами задели за живое определенные силы. То, что было не по зубам СВР, играючи исполнили израильтяне. Прогремели взрывы, унесшие десятки жизней. Уцелевшая агентура «Бастиона» ушла в глубокое подполье. А в это время поступил приказ из Москвы: за работу, товарищи. Не считаясь с потерями. Назревает громкий скандал, и мы не можем остаться в стороне… На этом месте после второго стакана «Мартини» я попыталась сосредоточиться. И в целом лекцию усвоила.

Направленная на создание критической массы политика руководства России завела страну в грандиозный тупик. Все могло развалиться даже не в считаные месяцы – в считаные дни. Техногенная катастрофа – следствие бездарного хозяйствования и запущенности общей инфраструктуры – вкупе с политическими, моральными, военными и проч. проч. предпосылками висела над страной, как гигантская снежная глыба, готовая рухнуть от любого пустяка. Вследствие чего руководство России раскололось на три весьма условные, но в целом решительные группы. Первая – самая непробиваемая, главным образом функционеры НПФ – ратовала за продолжение курса (никаких кривляний, товарищи, «верной дорогой», добьем, достреляем, зашарашим госсектор по всем просторам – там и заживем). Вторая, включая Президента и Председателя ЦК, выступала за умеренную перестройку – мол, извиняйте, товарищи, резерв выбрали, на носу зима, голод, зомбирование населения не поможет, и надо как-то поладить с Западом – типа там разрядка, торговля, экспорт технологий, продуктов. И, в конце концов, давайте посуществуем мирно – не угрожая друг другу быстрыми войнами: ядерными, психотронными, тектоническими. Третья группа выступала за решительные перемены: дескать, довольно резвиться, эксперимент пора сворачивать. На Китай надежды нет – у тех свои заморочки. Западу нужно протянуть руку дружбы – однозначно. Закруглить войну, ударить по госсектору, начать вытягивать население из нищеты… «Послушайте, Андрей Васильевич, – сказала я на этом месте. – Так давайте упраздним «Бастион» и поддержим третью группу. В чем проблема?» – «Проблема в исполнителях и целях, – не моргнув глазом, отчеканил Андрей Васильевич. – Третья группа – это Орден. А Орден был и остается организацией, стремящейся к мировому господству. Его тактические уловки не должны нас обманывать, как бы они ни впечатляли: чего стоит одна лишь спевка с «Моссадом»? Наркотик «бласт» производит и распространяет по миру прежде всего Орден, и какие бы перемены он ни затевал в России, на характере расползания гадости они не скажутся. Уж больно обещающая это штука – «бласт». Если невыгодно манипулировать сознанием собственного народа, то почему невыгодно это делать глобально?» – «И что?» – вопросила я, беря в охапку третий бокал. «Есть возможность подгадить «орденоносцам». По достоверной информации в пригороде Гренобля Антуре завершились закулисные переговоры представителей МИДа России и делегации Евросоюза. Европейцев представлял директор банковского консорциума «Гендель», русских – генерал-лейтенант госбезопасности Беляев, разнаряженный под какого-то мелкого гражданского туза (тузика). Очевидно – переговоры вне инструкций официальной Москвы, уж больно плотная висит завеса. О них не знают даже в ЦК». – «Ну и что?» – повторила я. «А это тревожные симптомы, Дина Александровна, – ответил Романчук. – Орден надо уничтожать, а не позволять ему мутировать. Собирайтесь». – «Куда-а?..» – простонала я. «В Гренобль, – обаятельно улыбнулся Андрей Васильевич. – Нам сняли хату – с телевизором и компьютером. У вас, милочка, один штык: перо…»

Ох, как я разозлилась! Мало меня взрывали и расстреливали. А Андрей Васильевич вручил мне какие-то липовые документы (мои давно обуглились), усадил на заднее сиденье залатанного «Фольксвагена» и повез через единое европейское пространство. Вся Европа – сплошной автобан. Трассы идеальны (аж противно), ни одной проверки, водители взаимовежливы, гаишники улыбаются (как не надоедает?). Германия: прилизанные городки, парки, сонная патриархальность. Вереницы вывесок: бирштубе, биркеллеры, биргартены (кабачки, погребки, пивные садики). Ключевое слово – «бир», всем понятное и такое пенистое… Швейцария, Франция… Люцерн, Мартиньи, национальный парк Вануаз… Горные макушки, пик Монблана (лопни мои глаза) на горизонте… Замки семнадцатого века в долине Изера… Под Греноблем – сосеночки, милый домишко типа шале, сонная округа. Андрей Васильевич, изящно потрясающий пачкой наличности – командировочными (на поддержание штанов)… На второй день пребывания в лесу объявился еще один тип с кондуитом – чернявый и очень задумчивый. Представился Дмитрием Варягиным и, путая русские, французские и почему-то грузинские слова, стал настраивать меня на фигурантов. Романчук поддакивал. «Никаких инкогнито, Дина Александровна, – поучал меня (лже)Дмитрий. – Вы официальный корреспондент газеты «Звэзда», и о вашей миссии нужные люди в редакции проинформированы. Больше того – они желают вам творческих успехов. Фигуранты – Отто Зейдлиц и Доминик Лежевр – находятся в Гренобле. Последний здесь живет, первый проворачивает дела в корпорации «Портуар Насьональ». Вооруженным людям к ним не подобраться, ловкой же корреспондентке с двумя чемоданами компромата – вполне по силам. Счастья вам, Дина Александровна…»

Спустя день, обозленная на весь мир, демонически разукрашенная и вся в черном, я вошла в офис отделения Департамента внешних сношений, ведающего местной пересылкой иммигрантов. Секретари пали без боя. Но «самого» на месте не оказалось. В оранжерее на чердаке – так пояснил один из замов, поднимая палец в потолок. Я отправилась наверх. Подавляя ожесточающееся сопротивление, стала отбивать этаж за этажом. Когда через полчаса, как Егоров и Кантария, я водрузила на чердаке знамя, с меня вовсю текло. Человек с французской фамилией – толстозадый, угрюмый, но никак не похожий на Ниро Вульфа – окучивал цветочки.

– Я сотрудница газетного консорциума «Звэзда», – заявила я, закрепляя победу. – И если вы меня сбросите с этого чердака, в завтрашнем номере появится информация о получении вами сорока пяти тысяч долларов от одной российской спецслужбы за отказ предоставить вид на жительство Сергею Куриенко – бывшему видному деятелю российского истэблишмента. Три года назад, если не ошибаюсь.

После этого перла я ненароком почесала заколку на макушке, где в одном из «бриллиантиков» в лучших традициях М. Хари и Р. Зорге прятался микродиктофон.

Человек с французской фамилией побагровел.

– Что вы хотите?

– Я знаю, – сказала я, – вы не последний народный вития в Совете Евросоюза и Европарламенте. А также знаю о ваших переговорах с делегацией Беляева. Меня интересует: а) тематика переговоров, б) достигнутые договоренности.

– Да, – вспыхнул Лежевр. – Приезжала небольшая делегация (как будто важность миссии измеряется количеством рыл). Мы обсудили некоторые вопросы облегчения эмиграции из России… И ничего больше, уверяю вас…

– Всего доброго, – простилась я.

– Подождите, – всполошился Лежевр. Было заметно – в голове у деятеля творится полный ералаш. – Что вы себе позволяете? Вы подрываете великое дело!

– Я?.. – Мои глаза потихонечку поползли на лоб.

– Есть структуры, которые нельзя задевать ни при каких условиях… Да, в России еще существует здравомыслие, и мы должны этим пользоваться…

И погнал мне в глаза невыносимую туфту.

– Всего доброго, – сказала я. – Привет прокурору.

– Да подождите вы! – рявкнул он. – Ну хорошо, будьте вы неладны, я обрисую вам некоторые аспекты переговоров с россиянами. Но вы должны понять – это весьма конфиденциальная информация, и, надеюсь, у вас хватит благоразумия…

– У меня его больше вашего, – прихвастнула я. – Итак, мсье Лежевр?

– Россия намерена изменить политику, – вздохнув, начал толстяк…

Через полчаса я спустилась с чердака в полной уверенности: на земле моих предков затевается очередной тарарам. Нашпиговав пустые ячейки моей памяти новыми данными из бытия фигурантов, Андрей Васильевич недвусмысленно указал дорогу.

– Это глупо, – плакала я. – Мы не сможем ничего изменить. Вы же знаете, Андрей Васильевич, в борьбе добра и зла побеждает наблюдатель.

– Вот и славненько, – обрадовался Романчук. – Вы будете работать, а мы за вами наблюдать.

– Но я такими темпами долго не проживу… – прошептала я.

– Вы умрете за Родину, – кивнул Андрей Васильевич. – Разве это не прекрасно?

На следующий день, сжав волю в кулак, я вновь отправилась работать. На сей раз предстать перед очами фигуранта оказалось не сложно. Набыченный «качок» – типичный представитель расы – восседал на вращающемся троне и смотрел на меня, как в мутное зеркало.

– На днях состоялись переговоры с представителями России о том, что ваш банковский консорциум предоставит кредиты Москве на покупку станочного оборудования, лекарств и продуктов питания, – начала я.

– Выйдите вон! – рявкнул фон Зейдлиц, наливаясь кровью.

– Я в любом случае напишу эту статью, – не смутилась я. – И непременно сошлюсь на ваши слова. Выбирайте, герр, – либо я пользуюсь непроверенными фактами, либо объективно отражаю процесс, не прибегая к уловкам и инсинуациям.

– Выйдите вон! – повторно рыкнул фон Зейдлиц.

– А также, полагаю, фрау Зейдлиц будет немного удивлена предоставлению ей убедительных доказательств связи мужа с неким безработным швабом по имени Гельмут Зауэр, содержащим непонятно на что шикарный особняк под Штутгартом.

– Во-он!! – багровея на глазах, зарычал фон Зейдлиц.

Оценив столь недюжинную «самостатность», я кивнула:

– Хорошо.

Развернулась и гордо удалилась. Он догнал меня на лестнице.

– Вы сошли с ума… – зашипел он и встал в такую позу, словно собрался схватить меня за горло. – Ну чего вы добиваетесь?..

– Объективной информации, – ответила я. – А не это избитое: мы будем следить за политикой Москвы, зрить, бдить, наблюдать…

– Но мы действительно будем следить за политикой русских… – Фон Зейдлиц затравленно оглядел пустую лестницу. – И в случае смены их руководства окажем любую посильную помощь…

– Давайте спустимся в парк, – предложила я. – А то, погляжу, вы как огня боитесь подслушивающих устройств…

– Уау! – вскричал Андрей Васильевич, ударяя донышком бутылки по столу. – Ну и отвесим мы им леща! Прямые цитаты! Голоса делегатов на радио! Группу Беляева скомпрометируют, я вам обещаю, Дина Александровна! В Москве начнутся разборки, спецслужбы закивают друг на друга, и «Бастиону» ничто не помешает загрести генерала! Это повод выпить, как вы находите?

– А вы еще не выпили? – проворчала я.

На следующий день мои обработанные материалы ушли по факсу в Чехию, дубликаты были увезены неким бойцом невидимого фронта с франко-русско-грузинским акцентом, а мы с Андреем Васильевичем, вследствие задержки дальнейших инструкций, приступили к налаживанию «мирной жизни». Это было непривычно. Вино из чайника, запугивание местной богемы, «Разлука, ты, разлука!..» под сводом шале в два часа ночи… И вот она – соленая постель. «Чуть помедленнее, кони…» – бормотала я всякий раз, когда, увлекаясь, Андрей Васильевич переступал порог «оптимального режима». Но что-то кони мне попались привередливые – он входил в раж, словно гонщик с турбонаддувом, а за ним и я забывала обо всем земном, а когда вспоминала, то он уже спал, безудержно храпя.

– Хочу в Россию, – заявляла я капризно с каждым первым лучом солнца.

– Это пройдет, – кивал Андрей Васильевич и убирался в супермаркет за очередной дозой.

А приходя, говорил:

– Еще немного, Дина Александровна. Еще чуть-чуть. И скоро на нашей грустной улице будет праздник. Все мы уедем в Россию. Думаете, я не хочу?..

А сегодня на него снизошла блажь. Забросив в угол драный свитер и пнув походя клюшку для гольфа, он удалился в душ. Через десять минут возвратился, сияя чистотой, и поведал:

– Мы идем в ресторан. В самый лучший. Где мой диколон?

– Ах, ты, батюшки, – ахнула я. – Допились, Андрей Васильевич…

Но это что. Для начала мы отправились в универмаг «Ленуар», что на бульваре Куржуф, где к двум уже имеющимся у меня кофтам и убийственно черному костюму Романчук приобрел вызывающе декольтированное вечернее платье цвета вишни. А себе смокинг.

– Повоображаем, Дина Александровна?

Естественно, малым набегом дело не ограничилось. Меня пронесло через весь торговый центр сверху донизу. Когда еще удастся?

– Не прячьте ваши денежки, Андрей Васильевич! Жадность порождает бедность! – хохотала я в отделе дамского белья, тыча пальцем в астрономические ценники. Велика цена, а отступать некуда, позади – я. Выпитое виски еще гудело в голове, да и не у меня одной: Андрей Васильевич щедро сорил деньгами (интересно, откуда у него столько?), изображая прожженного кутилу. Коронная фраза по-французски: «Комбьен са ва кутэ?» («Сколько стоит вот это?») ни разу не слетела с его губ. Эбонитовые красотки на кассах просто таяли. А в целом странно. Даже черный глазок видеокамеры, под которым он прошел, доверху груженный коробками, казалось, вздрогнул и напрягся, явно озадачившись. Работала система ФейсиИт – обязательный атрибут любого людного места Западной Европы. Зримо представлялось, как физиономия Андрея Васильевича переводится в компьютерный код, оттуда – в цифровой вид, раскладывается на десятки мелких элементов и, искореженная, уходит на обработку в мощный вычислительный центр, сличаясь с физиономиями матерых преступников из «черной» базы данных.

Будь мы с Романчуком в реестре злоумышленников, нас бы уже на выходе поджидали местные компетентные товарищи. Но никто не поджидал, кроме такси. Переодевались под мостом через Изер, по ходу чего Андрей Васильевич отпускал непристойные шуточки, а я вяло отбивалась. Но ресторан, куда он меня привез, оказался замечательным, слов нет. Названия не помню, но очень уютный. Пока я рыскала в поисках дамской комнаты и приводила в порядок сеновал на голове, он заказал столик в дальнем углу полутемного зала, а потом встретил меня на входе – сама учтивость и обаяние…

– О, мадемуазель, вы неотразимы, – зачем-то бросил проходящий мимо служитель.

– Глумится, – я с надеждой посмотрела на Андрея Васильевича. Но сообщник вздохнул и покачал головой.

– Не думаю. Им это запрещено. Прошу к столику, Дина Александровна. Этот вечер я дарю вам.

Ах, как спасибо…

Мы сидели в полумраке, отгороженные от основного зала зарослями «дикой» зелени, а на сцене гуттаперчевая актриса змеилась под «фанеру» и совершенно не мешала нашей трапезе. Мы ели виртуально прозрачные ломтики чего-то сложнопроизносимого, пахнущие сыром, пили коктейль через трубочки. Андрей Васильевич посматривал на меня как-то подозрительно, а однажды даже пригласил на танец.

– Такое ощущение, что вы хотите сделать даме предложение, – проворчала я.

– А вы что хотите? – он склонился надо мной, опутывая мои ноздри запахом дорогого «Кашареля».

– Я в Россию, домой, хочу, – ответила я, как истинная зануда.

– Кстати, мы долго будем бескультурно «выкать»? – поинтересовался Андрей Васильевич.

Я пожала плечами:

– А так привычнее, коллега… Так вы хотели что-то предложить?

– Девушка, вы замужем?

Я прыснула:

– Нет, я изначально так плохо выгляжу.

Он не посмеялся над анекдотом, прижал меня к своей приятно пахнущей груди, и мы слились в медленном танце. Коктейль, наложенный на виски, дал занятные всходы: меня понесло по волнам. Но не памяти, а как раз наоборот. Как меняет обстановка наши взгляды! Он говорил такие сладости, что я на время позабыла и о своей великой любви, и о намерении твердо придерживаться основ «целибата». Пару раз вякнула пo инерции про Россию, но быстро приумолкла.

Лейтмотив бормотания Андрея Васильевича сводился к следующему: если два неприкаянных сердца разрываются от тоски в этом мире, то почему бы не провести эксперимент: не дать им соединиться и потосковать вместе? Классовой пропасти между нами нет, мыслим одинаково, подходим друг другу, как матрица и ее родной пуансон… Под воздействием приятной музыки и употребленного спиртного это звучало заманчиво. И вообще это был неплохой вечер. Когда мы удалились из ресторана, дело клонилось к полуночи. Таксист, стерегущий наши коробки (за баснословный гонорар), мирно досапывал. Мы разбудили его, погрузились в машину и, «слегка соприкоснувшись рукавами», поцеловались. Посвечивая фарами, таксист вырулил со стоянки. Мы взяли курс на шале. Но на выезде из города, у каштановых аллей набережной Шантен, произошло несчастье…

Очевидно, нас пасли и выбрали подходящий момент, когда вокруг никого не было. Позади остался слабо освещенный поворот к мосту через Изер, впереди – мраки каштанового сквера. Ни одной встречной машины, ни одной попутной… Сурово-темный джип обошел нас по левой полосе и, ударив в борт, прижал к обочине. Шофер ругнулся, резко затормозил. Джип встал поперек движения, и не успел испуганный шофер включить заднюю, как оттуда стали стрелять! Я сразу заорала, стекло разлетелось вдребезги, водитель мотнул головой и завалился на бок, а Андрей Васильевич рывком придавил мою голову к сиденью… Что-то хрустнуло в позвонках. Ужас – прочно забытый и уже вошедший в историю – вновь ворвался в сознание – стремительный, вероломно сокрушая расслабление. Тихий мир опять обернулся адом… Андрей Васильевич выругался и, продолжая упирать меня в пол, начал судорожно извиваться. Наверное, пытался достать маленький смешной пистолетик, который каждое утро приматывал скотчем к щиколотке – взамен того, страшненького (а я над ним потешалась). Стрельба между тем приутихла. Двери внедорожника хлопнули.

– Только не кричите, я вас умоляю… – прошептал Андрей Васильевич, приподнял голову и вдруг резко, при помощи ноги, швырнул дверцу.

– Множатся, поганки, ничто их не берет… – пожаловался сдавленно.

Кто-то охнул, – видимо, дверь, ударив его по корпусу, отбросила в сторону. Андрей Васильевич выстрелил. Под звон разбитого стекла схватил меня за руку и потащил вон из машины. От джипа раздалась очередь. Мы выскочили на улицу. Черное тело, раскинув руки, лежало в двух шагах от «Фольксвагена». Совсем рядом, какие-то метры, – обочина, под ней обрыв, круто спадающий к набережной. Под обрывом – каштаны… От джипа метнулась тень – новая очередь!.. Остатки стекла выпали из дверцы. Андрей Васильевич пустил наугад остатки обоймы и потянул меня к обрыву. Я наступила на свое вечернее платье, запнулась. Дико заверещала, стала падать. Он удержал меня… и вдруг, вскричав, схватился за плечо.

– Андрей Васильевич!! – заорала я… и присела по-лягушачьи.

Он по инерции продолжил движение (уже без меня), чуть не упал в обрыв, но вовремя затормозил и замахал руками. Похоже, пуля угодила ему в плечо. А черный силуэт, стоящий в дверях джипа, тем временем опять поднял автомат. Прежде он его перезаряжал – отчетливо различался лязг металла и щелчок забиваемого рожка. Автомат смотрел мне в живот – я его не видела, но чувствовала (как впоследствии выяснилось, так оно и было). Я застыла, зачарованная. О смерти не думала, ощущала лишь один кромешный ужас. А убийца наслаждался. Как же – двое «клиентов», вот они, пред тобой – как на ладони, безоружные, и ничего не могут поделать. Ты король, парень…

– А-а-а-а-а!! – Они пришли в одну фазу – длинная очередь и прыжок Андрея Васильевича, закрывающего меня собой! Он развернулся в прыжке и припал ко мне лицом и вдруг захрипел, пытаясь что-то сказать, но уже падал, подминая меня своим крепким телом. А очередь продолжала стучать – бесконечная, отвратительная, бьющая по ушам. А когда захлебнулась, мы уже упали на землю – и я проваливалась дальше, тщетно пытаясь уцепиться хоть за что-нибудь…

Полицейской сирены я не слышала. Как джип развернулся и убыл восвояси – тоже. Меня посчитали мертвой. Потом прибывшие ажаны рассказывали, как я выбиралась из-под бездыханного тела Андрея Васильевича и беззвучно шевелила губами в надежде что-то рассказать. Совершенно этого не помню. Память возвращалась клочками. Парни со «Скорой», носилки, вопрошающие мужи в форме. Отрывисто помню, как в порыве истерики билась головой о дверь «амбулатории» и хрипела: «Спасите его, спасите!» «Скорая» уезжала, вереща сиреной, а я извивалась меж расстроенных копов, как Вицин на дороге, проклиная всех и каждого. Потом кутерьма продолжилась, возник полицейский участок, бледный Варягин из «Бастиона», примчавшийся по моему звонку и потрясающий перед копами своей «дипломатической неприкосновенностью». Потом вступила я, придя в себя и выплеснув на полицию ушат отборных эпитетов, из которых наиболее невинными были «шнурки» и «чайники»… Потом опять следовали провалы, как приступы эпилепсии. За провалами – городские кварталы из окна мчащейся машины, приемный покой госпиталя святой Жозефины, растерянный врач…

– Две пули попали в плечо, мадемуазель… – Он усиленно прятал глаза. – Одна застряла в кишечнике… две перебили позвоночник… Мы провели операцию, сделали все возможное…

– Он будет жить? – умоляюще вопрошала я.

– О, да, мадемуазель, – хирург как-то неуверенно кивал головой. – Организм сильный, он выкарабкается…

– А почему тогда… Что-то не так?.. – я всматривалась в его невеселую мину и ничего не понимала. – Подождите, – догадалась я. – Вы хотите сказать, он никогда не сможет… самостоятельно передвигаться?

– Ну, я бы не стал так бесцеремонно заявлять, мадемуазель, – врач пытался улыбнуться, но получалось кисло. – Чем черт не шутит… Бывают в медицине чудеса, и очень часто… Но знаете, я бы не рекомендовал вам рассчитывать на идеальный исход. Вы понимаете, что я хочу сказать?

– А мне плевать на ваши рекомендации, – я отчаянно сжимала зубы, чтобы как-то преодолеть адскую боль в голове. – Доктор, я хочу его видеть, вы слышите? Если я немедленно его не увижу, я не знаю, что тут натворю!

Я увидела его. Он лежал в послеоперационной палате, весь утыканный какими-то датчиками, приборами. Он казался здоровым. У него даже глаза были открыты. Он даже улыбался.

Я села рядом и стала сидеть, тупо глядя ему в глаза. «Краткое содержание предыдущих серий» плавно растеклось, забылось. Остался только этот человек, зачем-то закрывший меня собой. Если бы он этого не сделал, у меня бы не было сейчас никаких проблем.

– Нормально, Дина Александровна… – прошептал он. – Это обычная практика. Враги всегда мстят и будут мстить, покуда не подохнут. На то они и враги…

Я погладила его по тому месту, где под простыней лежала рука.

– Вы как, Андрей Васильевич?

Он продолжал улыбаться. Он был умный человек. И не такой уж профан в хирургии.

– Нормально, – повторил он. – Настроение, правда, какое-то сырое. Уезжайте в Россию, Дина Александровна. Когда-нибудь я приеду за вами. Повеселимся…

Как бы не так. Я почувствовала подгребающую к горлу тоску. Нужно было что-то говорить, говорить… Я решилась высказать правду.

– Мне никуда от вас не деться, Андрей Васильевич, – сказала я.

– Действительно… – он улыбнулся во весь рот, хотя это было больно. – Куда нам деться друг от друга… в этой чертовой подводной лодке…

Он засмеялся, но закашлялся и замолчал.

– Я вас люблю, Андрей Васильевич, – угрюмо сказала я.

– Разумеется. «Она его за муки полюбила, – кивнул он. – А он ее – за состраданье к ним». Я вас тоже полюблю. Знаете что, Дина Александровна, вы больше ничего не говорите, ладно?

Ладно. Я бы ничего не сказала, даже если бы меня настойчиво попросил взвод эсэсовцев.

Андрей Васильевич закрыл глаза. Через несколько минут я поднялась и на цыпочках вышла из палаты. Прошла через огромный, звенящий тишиной коридор и встала у окна.

Светало. Ночь пролетела, как новогодняя, – не успели опомниться. Из полумрака выступала стена строящегося здания, слева от нее – парк с облетевшими каштанами, на лавочке – двое наркоманов в отключке…

Здесь плохой мир. Застывший… Наркомания – как стиль и цель. Они безвредны, но противны. Вся история цивилизации – поиск и осмысление. Земли, культуры, смысла жизни. Люди бились – за умы, за славу, за природные ресурсы. Не нашедшие себя дома, уезжали за фронтир и бились там. Они постоянно что-то открывали, они искали, они надеялись и верили. Они любили и жили ради цели. А теперь? Теперь есть все. Хваленый Запад перерос в болото. Им, уродам, недоступно. Миллионы людей, не знающих, чем себя занять, кроме работы и сплетен, бытовая техника как единственная тема грез; наркомания, радикализм, плавно переходящий в терроризм; сексуальные меньшинства – в качестве «альтернативы». Соратники Ермака, Кортеса и герои Киплинга были маргиналами – кто спорит? Зачастую – предельно отмороженными. Но кому из них пришло бы в голову взрывать автобус с детьми, превращаться в студень после укола или объявлять педерастию «рывком в неведомое»? (Ну что может быть неведомого в анальном отверстии?!)

А молодежные банды во всех крупных городах? А пандемия сектантства – когда люди добровольно предпочитают рабство бесцельной сытости? А техногенные мутации, а отсутствие любых полезных навыков (самая сложная проблема – поиск нужной кнопки)? А засилье метросексуалов, с трудом понимающих, кто они такие – мужчины или женщины? А пресловутые флеш-мобберы – предел остроумия, возникающие из ниоткуда, дружно ковыряющие в носу и дружно исчезающие? А жир вместо мышц, атрофия мозгов и вакуумная манжета, как объект страсти? А Интернет – как средство общения людей, проживающих за сто метров друг от друга?.. А наркомания, наркомания и тысячу раз наркомания?..

Этот мир и дальше – мой. От судьбы не уйти. Судьба – напротив. И стена, и этот парк, и наркоманы. И этот сытый, изнемогающий от безделья народ. И никогда мне не увидеть Россию – как бы близко она ни была. Судьба играет человеком – превращая его в Антигону, посвящающую остаток жизни служению ближнему в инвалидной коляске. Как забавно, черт возьми. Но это цель, а не безделье. Ради нее можно жить. Даже должно, ведь не так ли, дорогая Дина Александровна?

Из глубин преисподней раздалось покашливание. Я обернулась. Рядом со мной стоял Варягин и усиленно изображал глубокое сочувствие. Настолько глубокое, что стало ясно – он куда-то опаздывает.

– У вас есть пожелания, Дина Александровна?

– Да, – сказала я. – Обязательно. Распорядитесь об охране Андрея Васильевича. Пока его не выпишут, я буду приезжать сюда каждый день, а значит, мне нужен шофер-телохранитель и полная свобода действий. И зарезервируйте, пожалуйста, домик, где-нибудь в Чехии – для меня и моей семьи.

Туманов П. И.

Мы строим счастье сразу всех,

И нам плевать на каждого.

И. Губерман

Его действительно ждали. Безделье длилось недолго – часа полтора. Он перекинулся парой слов с хозяином – хромоногим ветераном – и ушел в дальнюю комнату, лег на кровать и бесцветно уставился в потолок, размытый потопом. Москва переживала не лучшие дни. Времена благополучия, о котором так любили распинаться столичные демагоги-«шоумены», канули в водоворот. Деньги проелись, барахло – что не успело разграбиться – распродалось. Хозяин квартиры, нелюдимый дядька, в прошлом заместитель командира Краснопресненского COБРа, был бы рад попотчевать гостя, но ничего такого не придумал. Когда он смотрел в недра своего холодильника, на повидавшей жизнь физиономии отражалась такая глубокая печаль, что Туманов засовестился. Жестом дал отбой – мол, я шутейно – и уединился. У него просто не было возможности приобрести сносные продукты. Опять перед глазами вставало первое московское утро – где был, чего видел… Окольными путями выбирался за пределы станции, в начале седьмого всплыл на Переяславской улице и слился с потоком людей, идущих на работу. Такое ощущение, что Москва подверглась злокачественной эрозии. Пожары, разрушения, электрификация наоборот. Даже в Омске городской антураж не поражал столь безнадежной унылостью. Сибирь умела, пусть и далеко от совершенства, прикрыть свою голую задницу. А здесь, казалось, местные небожители сознательно экспонируют всю эту убогость: ветшалые дома, провалившийся в канализацию асфальт (катакомбы для бомжатников), тротуары, не очищаемые от мусора. Что случилось? Куда подевалась визитная карточка России, которую при любом режиме пытались хоть как-то подлатать и приодеть?.. Он дважды простоял на остановках, а потом ехал в троллейбусах, сжатый до посинения, и всякий раз, когда у троллейбуса обрывались рога и его уносило вместе с толпой, он проклинал тот час, когда тридцать девять лет назад был безрассудно зачат бесстыжими влюбленными посреди Ялтинского взморья…

И самое интересное: выбравшись из троллейбуса, Туманов заприметил «наружку». Глаз наметан. Вычленить по ряду обязательных примет из толпы ищейку – для наторелого мента это дело плевое. Особенно когда следят НЕ ЗА ТОБОЙ.

Следили за угрюмым парнем, медленно продвигающимся вдоль тротуара. Подняв воротник, задвинув руки в карманы, он шел, погруженный в мысли, а двое жлобов в сером пасли его, умело обтекая толпу. Один – метрах в двадцати, другой – на противоположной стороне дороги. Воспалением хитрости жлобы не мучились – пасли объект, как пастух пасет овечку, в плакатной манере, а парень, видно, был олух тот еще – вообще ничего не видел. Брел не спеша в своей кургузой курточке и хоть бы раз оглянулся.

Дело шьют, демоны, догадался Туманов. Он свернул в переулок и, двигаясь по наитию, не обращаясь за советом к прохожим, сам добрел до нужного здания. На углу, на уровне второго этажа, сохранилась мемориальная табличка. «В этом доме жил и погиб последовательный борец с мафией Нарышкин Е.И.» Сохранилось даже нацарапанное от руки ниже: «Помним, любим. Мафия».

Его ждали… Звонок в дверь прозвучал около одиннадцати. Хромой пошептался с кем-то на пороге, потом, поскрипывая половицами, нарисовался в проеме. Сквозь распахнутую рубаху проступали вены на груди. Не грудь, а географическая карта. И физиономия та еще.

– Давай, друг, – улыбнулся одними губами. – Гонцы по твою душу.

– По этапу? – пошутил Туманов.

– На броневике, – зачем-то добавил экс-собровец.

Весьма оригинально, но на пустыре позади черного хода его действительно поджидал броневик для перевозки денег. «Банк «Москва» – изящно гласила надпись на борту. Натуральные инкассационные броневики в стране не производились. Скорее всего, это был заурядный «уазик», где надо переделанный, обшитый листами и оттого производящий впечатление больше трогательное, чем солидное. Человек в камуфляже и почему-то с папочкой открыл заднюю дверь.

– Садитесь. Поживее.

Туманов вскарабкался в темное нутро. Едва разглядел два откидных сиденья, как дверь захлопнулась. Сработал кодовый замок. «Неплохо, – заключил он. – Такой не остановят. И перевозимый не знает, куда везут… А куда, собственно, везут?..»

Двигатель заурчал. Тряхнуло.

Финал поездки воспринимался спокойно – выгрузка из броневика без дальнейших потрясений, по сторонам – бетонный забор, за углом фрагмент ворот с пятиконечным символом «несокрушимой и легендарной». Местность явно не городская. Хотя и не сельская (долго не ехали). Скорее пригород. Двое военных не самого призывного возраста, автоматы, нейтральные взгляды.

– Проходите.

Здание барачного типа, довольно высокое. Впрочем, за указанной дверью, прорезанной в створке ворот, не было лестницы наверх. Наклонная плоскость, вроде пандуса, тусклые фонари, подземелье.

– Направо, – сообщил военный. – По коридору и до конца.

В комнате, состоящей из серых стен, стола и нескольких лавок, уже сидели трое. Двое парней, лет под сорок, и молодой боец в камуфляже, склонившийся в углу над аппаратурой. Красный уголок, догадался Туманов.

Познакомиться не дали. Из двери в дальней стене появился еще один человек – невысокий, прямой.

– Все в сборе? Здравствуйте, господа офицеры. Давайте знакомиться, – цепкие глазки оглядели присутствующих.

– Капитан Суховей, – поднялся приземистый здоровяк со светлыми волосами. Помялся и добавил: – В отставке.

Вошедший кивнул.

– Об этом и поговорим.

– Капитан Багурин, – второй был подтянут, узколиц. Глаза – равнодушные.

Туманов втянул воздух. Но вошедший опередил:

– Старший лейтенант Туманов Павел Игоревич?

– Да, – Туманов не удержался, – господин генерал-полковник.

Генерал крякнул.

– Память у вас профессиональная.

Вовсе нет. Со времен, когда командующий группировкой российских войск на Кавказе появлялся на экране не реже премьера с президентом, прошло лет шесть с хвостиком. Морщин и седин прибавилось, остальное осталось в неизменности.

– Я – генерал-полковник Колдунов. Некоторые в этом шумном городе, – человек сделал движение головой – вроде лошади, отгоняющей слепня, – думают, что бывший. Неправда. Чтобы не гадать, для чего в одном бункере собрались три офицера милиции и армейский генерал, приступим к делу. – Он положил на стол лист бумаги. – Вот выдержка из закрытой ведомственной сводки МосГУВД за позавчерашнее число. В районе Алексеево потерпел аварию «Лендровер». Шофер не справился с управлением, машина пробила ограждение моста и упала в Москву-реку. Тело шофера обнаружили неподалеку – он зацепился штаниной за корягу. Охранника выловили в районе Дроздово. Генерал-лейтенанта госбезопасности Беляева Евгения Родионовича ловят до сих пор. А теперь послушаем запись. Леша.

Боец в углу встрепенулся.

– Включаю, господин генерал.

Из колонок, прибитых к стене, донеслось кряхтение.

«– …Дайте старику выпить напоследок… Да не врите вы, молодой человек, с вами, как же, выживешь… Потрясете – и на помойку… – Голос был пожилой. Надломленный. Голос человека, давно смирившегося с диагнозом «неоперабельный рак». – А дабы на психику не давили – давайте о главном: да, вы угадали. Нет, мудозвоны из ЦК еще не слетелись, но вот-вот слетятся. Да и хрен на них – старые кадры сами все решили…

– Орден?

– Смотри-ка, пронюхали… Хотя неудивительно, молодые люди, если их главные, как они там называются…

– Капитул, Евгений Родионович. И вы – один из них.

– Все-то вы знаете… Как пронюхали, не поделитесь?

– Кропотливо, Евгений Родионович. Десятки аналитиков по всему миру не зря ели хлеб. Отобрали сорок кандидатур. Сжали – получилось двенадцать. А потом вдруг пришла информация – шестеро из этой дюжины из разных концов города едут на одну дачку – в Лыково. Елочки, березки, водочка… Охраны полный лес. Как прикажете это понимать? Как совпадение?.. А о чем, кстати, шла речь, если не секрет? Не о помощи ли с наивного Запада?

– Выследили, сволочи… Повезло вам…

– Уж больно кропотливое это везенье, генерал. А правда, что… шестой из вашей тусовки умер от старости, а не от чего-то другого?

Надрывистый смешок.

– Не шестой, а первый… Вы могилку-то вскройте, разберитесь… А-а, идет оно все… Ошиблись вы, мои хорошие. Меня среди них уже нет. Я штрафник. После этих поганых статей…

– Но о принятых решениях знаете?

– Я двадцать лет в этой компании, еще с полковничьих погон…

– Тогда приступаем. На какое число назначено заседание Президиума?

– Крайний срок – 18 октября.

– Что знаете о повестке?

– Рассмотрят четыре основных вопроса. Исключение проштрафившихся… вроде меня.

– С преданием суду?

– Сомневаюсь… – Старик, наверное, хотел ухмыльнуться, но помешал кашель. – Помогут… попрощаться.

– Вы говорили о четырех вопросах.

– Активизация боевых действий на Кавказе, в Киргизии… Чистка армии.

– Мотивировка?

– А что тут непонятного? Армия отчасти профильтрована, но… сами знаете. Вроде того кота, который сам по себе. Надо причесать под общий стандарт. Через недельку «подготовят вопрос», постановление примут, скажем, об «укреплении армейской дисциплины, боеспособности»… Уже готовят – статистику, госпитальные кадры – старые, еще Борискиных времен… Да кто поверит? Как били солдат, так и бьют. Царек наш недоделанный речугу толкнет, Белогривов в «Разоблачениях» выступит. Может, вам и удастся на шару – под испуг любой старлей роту в ружье подымет, очень уж ему не хочется БАМ достраивать… Хотя и не всякий старлей. Многие в их дебильном фронте состоят, невзирая на запрет, хотя какой, к лешему, запрет… Вон, Тупырин пытался запрет в жизнь претворить – в отставку улетел. Еще двое-трое, задвигавшие активистов, карьеру в Дальневосточном округе завершают. Так что не всех старлеев и капитанов поднимете, ой не всех…

– Мы всех не будем. Кто-нибудь ставил вопрос об угрозе чрезвычайных ситуаций на производственных комплексах?

– Нет. И не поставят – до весны как минимум. Если раньше не рванет.

– Четвертый вопрос повестки?

– Неурожай.

– Подробнее.

– Я не помню цифр, вы сами их найдете, вы же пробивные ребята… Если коротко – зимой жрать будет нечего.

– Что думают по этому поводу в ЦК НПФ?

– А ни черта не думают. Посидят, потрещат. У Китая попросят, но много не выпросят – там своих гавриков полтора миллиарда. Зачем мы им? Китайцам место надо освобождать – они мыслят на сто лет вперед. А мы на год. И имеют они все, что нужно, – ближнего, среднего, дальнего радиуса… Ни к чему мы им такие, чай, не сорок девятый год…

– Дальше.

– А что дальше? Сушкова, главного колхозника – коленом под зад. Стерпит. Дорофеев может заикнуться насчет западной помощи, но как пикнет – заклюют… Спустят разнарядку на НЗ – процентов десять – и очередное постановление о бережливости: вот вам – жрите. В общем, посоветуют народу выкручиваться, кто как может…»

– Достаточно, Леша, – Колдунов поднял руку. Боец среагировал, запись прервалась.

– Голос на пленке принадлежал генерал-лейтенанту Беляеву. Вопросы?

– Мудрено как-то, – сморщил нос квадратный Суховей. – Он не преувеличивает?

Генерал пожал плечами.

– Допрос проводился с применением препарата «С-6». Вы, конечно, о таком препарате слышали.

– А что насчет ЧС? – спросил Туманов.

Генерал кивнул, как бы оценивая внимательность слушателя.

– Если коротко – ничего хорошего. Техника держится на соплях и матах. Может полыхнуть в любой момент – от Смоленска до Камчатки. Еще вопросы?

Пауза. Суховей молчал. Багурин смотрел в пол.

– Подведем итоги. – Колдунов убрал руки за спину и медленно заходил по бункеру. Он прихрамывал, похоже, у него была повреждена нога. – Самое позднее через три месяца в стране начнется голод. Через шесть, а то и раньше – цепь техногенных катастроф. Через две недели – чистка в армии. Большая, кровавая и по всей стране. Нужны продукты, деньги, технологии, не получим через месяц – страну не спасет даже бог. Если не скинуть эту заразу сейчас – какой смысл завтра? В добрых американских оккупантов я не верю и вам не советую. Америка, как и весь прочий мир, научилась обходиться без нас и плакать не будет. Придется работать самостоятельно.

Генерал сделал выразительную паузу.

– Вы, господа офицеры, – сыщики, прошедшие, помимо прочего, спецподготовку по образцу спецназа…

– Общипанные береты… – проворчал под нос Суховей.

– …Времени мало. В воинских частях – свои проблемы. В данном случае – мои. Ваша задача – локализовать, держать под наблюдением и в назначенный срок, практически одновременно, уничтожить тех, кто будет ставить палки в колеса. Полагаю, понятно, о ком речь. Заявляю ответственно – это не охота на ведьм. Уничтожению подлежат члены тайной влиятельной организации – и поэтому сбоев быть не должно. Сбои позволительны другим – тем, кто будет уничтожать мелких функционеров. Понятно? Здесь адреса объектов, – Колдунов кивнул на синюю папку. – Вопросы, сомнения?

– Никак нет, – поднял голову Суховей.

– Не имею, – пробормотал Багурин.

– Нет, – присоединился Туманов. Что еще оставалось?

– Срок подготовки – три дня. Четыре объекта. Подробности в папке. Охрана, привычки, семья, распорядок. Вам будет придана группа обеспечения: водители, техники, «нюхачи». Две машины. Пропуска, удостоверения и прочее – в соседней комнате. Там же договоритесь о связи. И просьба не забывать: вы боевики, засвеченные в региональных войнах и разборках периода ЧП. При любой проверке по линии ФСБ – фигуранты, подпадающие под указ от 04.03.03 г. Проще говоря, трупы. Если вас не убьют сразу, пожить дадут ровно столько, сколько понадобится для потрошения. А это будет больно – многие боевики иммунны к ряду препаратов, следовательно, добывать информацию будут средневековыми методами. Желаю удачи. Старшего… выберете сами.

Угрюмый Багурин громко хмыкнул. Туманов поднялся первым.

– И вам удачи, господин генерал.

Вряд ли объявят выговор…

…Орден верил в свою непотопляемость. Столетия свидетельствовали: он вечен. По ходу своей многотрудной и напряженной деятельности он переживал победы и поражения, были у него периоды стагнации, «неудобных» правителей и потерь ценных кадров (вне Капитула). Случалось терять одну из голов, которая, впрочем, очень быстро отрастала; случалось на целые эпохи уходить на дно (время, увы, не обгонишь). Но никогда перед ним не маячила угроза полного уничтожения структуры, а тем более физического устранения Капитула – властного органа, ведающего всем и вся. Так уж повелось с незапамятных времен: члены Капитула умирали своей смертью. Орден не мог позволить себе козни и интриги – не для того он создавался. Одержимый манией мирового господства, он бы не потерпел в своих рядах предателей и завистников. Еro члены не были подвержены чисткам, гладу, эпидемиям. Не призывались в армию, не подвергались депортациям, заключению под стражу, общественному порицанию. За три без малого столетия существования Ордена только трижды высокие персоны умирали не самым естественным образом. Буян граф Алексей Шапиров, отец и основатель организации (вдохновленный Полтавой, Гангутом и успехами сляпанного на живую нитку флота), попав в семибалльный шторм, утонул вместе с бригом «Непокорный» в семидесяти километрах от острова Борнхольм в Балтийском море. По красивой легенде, он до последней минуты занимался в каюте яростной любовью с Анной Малышкиной – гордой дщерью графини Софьи Здвиговой – и умер в пик высшего наслаждения, не думая о смерти, а благодаря покорно жизнь, кою прожил, по всему видать, не зря. Руководитель отдела промышленных предприятий при ЦК ВКПб Клешнев погиб в 1929 году: автомобиль упал в пропасть на извилистом серпантине у горы Карадаг под Феодосией – отказало рулевое управление. В конце июня 41-го застрелился член Военного совета 10-й армии Западного фронта комкор Потапов, назначенный Москвой вести «авторский надзор» за началом «освободительного» похода Красной Армии на зажравшуюся Европу и неприятно удивленный, когда узнал, что Гитлер вероломно обломал сокровенные планы Ордена, напав первым.

Вопреки подозрениям людей из «Бастиона», смерть номинального главы Капитула Алексея Михайловича Курдюкова не была инспирирована коллегами (см. выше). Он скончался от банальной закупорки сосудов в возрасте семидесяти семи лет. Некоторое беспокойство вызвало исчезновение генерала Беляева (вернее, его тела), но все закончилось «хорошо»: через два дня пропажа была-таки выловлена из реки – в десяти километрах к югу от места аварии; тело занесло в тихую заводь, где его, плавающего кверху брюхом, и обнаружил среди камышей местный рыбачок-полудурок. Экспертиза установила: обошлось без злого умысла. Ни насилия, ни инсценировки. В результате удара об ограждение моста Евгения Родионовича выбросило из машины, от удара он и скончался – после двухдневного «заплыва» воды в легких не обнаружилось.

Настороженность осталась: уж больно некрасивое совпадение – кипеж на Западе вокруг имени Беляева (неприятно, но не катастрофа) и его внезапная кончина при невнятных обстоятельствах. Но что такое настороженность? Это обычное состояние борца за Великую идею…

Их все равно охраняли – независимо от того, полагалась ли охрана по штату. Любой риск должен стремиться к нулю. Многоканальная система «Орион» позволяла одновременно контролировать до двенадцати объектов. В случае внезапного вторжения на любой из них группе быстрого реагирования понадобилось бы минуты четыре, чтобы пресечь безобразие.

Так что великие мечтатели – «мозговеды» могли спать спокойно…

Только энергичная атака на пульт могла дать результат. Но никто и не думал тянуть резину – наступательные порывы бурлили и пенились. Двухэтажное здание государственного охранного агентства «Пересвет» брали с двух направлений: с парадного крыльца и заднего – со стороны «дежурки». Овладели транспортом на парковке, ворвались в дом. Ночью все кошки серые – шли без масок. Работали отлаженно, бесшумно, бывший СОБР как-никак, не все навыки растеряны. Человек двадцать просочились внутрь. Трое, одетые в форму охраны «Пересвета», остались снаружи – бдить. В доме разделились на три группы: первая взяла в оборот непосредственно помещения агентства – ночную смену в исподнем положила на пол, вставила «затычки для обеспечения молчания» и посоветовала до утра не мычать. Вторая и третья накрыли подвал, где и находился, собственно, пульт охраны «важных государственных объектов». Дежурный наряд не успел схватиться за автоматы – оформили: шестерых вырезали злобно и смачно (истосковались руки по работе). На пульт ворвались параллельно. Троих операторов, оттащив от мониторов, побросали в угол; четвертый, порядочный жердина, успел вякнуть:

– Вы кто?

– Спецобслуживание, – объявил штурмовик с горящими от азарта глазами и без усилий швырнул жердину головой об стену.

– Всем лежать!

Вошел широкоплечий, по манерам видно – старший. Косо глянул на четверых в углу, лупающих глазами.

– В расход, – приказал негромко.

Поволноваться не дали – порезали очередями. Подвал глубокий, бетонные стены не дадут звукам выйти наружу. Старший тем временем сел за пульт, бегло осмотрел мониторы, работающие в системе «Орион»: картинки освещенных газонов и пустых лестничных маршей не вызвали у него интереса. Снял трубку телефона, вмонтированного в панель, отстучал номер.

– Квартира Сафроновых? Агентство «Пересвет» беспокоит. Проверьте ваши окна – на пульт поступает зуммер.

Сигнал приняли.

Ночка темная была, как на заказ. Воздух вяло отдавал морозцем. Дул ветерок. Туманов выключил габаритные огни и на низкой передаче продвинул микроавтобус вдоль аллейки. Проехал метров семьдесят, остановился. Глушить мотор не стал – все равно бесшумный. Натянул ручник и шепотом бросил:

– Пошли…

Выскользнули разом, из трех дверей. Одеты по-простому. От костюмированных представлений (вроде камуфляжа, белых халатов и прочей муры) отказались сразу. Не до концертов. Акцию замышляли как предприятие строгое и отнюдь не карнавального типа. Темная одежда, удобная обувь, удостоверения корпуса охраны высших должностных лиц «новой» России.

Особняк, чуть в стороне от Каширки, ничем не выделялся. Роскошный, как и все. Елочки, оградка, на территории – акация, витая беседка. За беседкой – мезонин, венчающий крышу. От ельника отделилась тень. Материализовалась в человечка и стала быстро нарастать.

– Порядок, новостей нет… – свистящий шепот, будто ветра порыв. – Свет погас в половине первого… Семья в Ницце… Охранник заступил полчаса назад, сменщик ушел…

– Черта с два он ушел, – буркнул Суховей, надевая перчатки.

Сдавший смену охранник действительно далеко не ушел. До конца аллейки – это недалеко… Парализованное от страха тело извлекли из багажника, поставили на ноги, насилу вырвали кляп (Суховей перестарался, не затыкал, а утрамбовывал).

– Решайся, парень, – шепнул Суховей. – Идем по пути сотрудничества или шлепаем на месте. Просто, как обрезание.

– У тебя одна дорога, товарищ, – поддержал Багурин, упирая ствол в трясущуюся шею. – Туда, – показал головой за калитку. – Другой дороги, пока живой, у тебя, извини, нет.

– Да, да… – охранник лихорадочно закивал. – Я все сделаю…

Туманов первым пересек ограду. Постоял на мраморной дорожке, послушал тишину (тишина как тишина) и осторожно двинулся в обход беседки. Охранника тащили волоком – под белы рученьки. Он не отказывался идти – просто ноги не слушались.

Входная дверь с матовым глазком-«иллюминатором» была сработана из дуба и, по всей видимости, из пистолета не пробивалась. Не на дурака.

– Звони, – Суховей подтолкнул охранника. – Помнишь волшебные слова?

Парень продолжал кивать. Багурин заботливо поправил на нем кепку.

– Давай, малыш.

Рассыпались по стеночке. На звонок отреагировали без задержки.

– Чего надо? – заворчали под дверью.

– Витек, это я, Архипов…

Выходило у охранника не ахти, но для начала нормально.

– Архипов?.. – за дверью задумались. – Ты ничего не напутал?

– Пархомов приказал… усилить охрану Вадима Андреевича… – насилу выговорил парень. – Откуда я знаю, зачем…

Сработала задвижка «иллюминатора». Охранник вздрогнул. Внимание…

– Улыбочку, – прошипел Суховей. – Да поширше, дружок, поширше…

Свет в оконце осветил синий оскал охранника. Лязгнул замок. Суховей толкнул дверь и боком влетел вовнутрь. Последовал шлепок выстрела: что-то, без сомнения, массивное и безмозглое, сдавленно охнув, упало на пол… Туманов вошел вторым, перешагнул через тело. За ним Багурин втолкнул Архипова и закрыл дверь. Охранник был бледен, как шлакоблочная плита.

– Мужики…

– Тихо, тихо… – Суховей прижал палец к губам.

Архипов облизнул губы. Волновался он, впрочем, недолго. Стоящий за его спиной Багурин приставил глушитель к виску. Опять шлепок… Кровяные брызги залепили дубовые панели. Архипов повалился неуклюже – боком, умерев мгновенно и без мук. Туманов отвернулся. Разве так договаривались?

– Осмотрите первый этаж. Я – наверх…

Свет от фонаря плясал по роскошным стенам с переливами солнечного камня. Вычурная лестница, офорт девы Марии в золоченом окладе (явная дань моде, едва ли хозяин истово набожен). Два лестничных марша… Мягкая спальня, обложенная коврами и синим бархатом, густой воздух с запахом ароматизатора. Неудивительно, что местный барин не слышал шум – спальня звукоизолирована, в ней кажется, что ты попал в одно из сопредельных измерений, где про наше еще не проходили…

На комоде семейное фото в рамочке. На фоне бирюзовой волны – он, постаревшая она и вдумчивое чадо лет шестнадцати. На широком «траходроме» – он самый, один из фигурантов. Крепкий, но в больших годах мужик под пуховым одеялом.

Фигурант, безусловно, спал. Мясистый нос астматически сопел волосатыми ноздрями. Руки, сплетясь ладонями, покоились над головой. Очевидно, человек уснул в процессе размышлений. Туманов перевел фонарь на рассеянный свет, дабы не беспокоить спящего, и некоторое время внимательно его изучал, пытаясь ассоциировать простые человеческие черты с чертами едва представимого вершителя зла. Нет, с воображением у него сегодня туго. Не вырисовывалось оно – зло.

Человек вздохнул. Правая рука выбралась из-под головы и вальяжно обустроилась в районе подбрюшья. Там теплее. Туманов отступил. Поднял пистолет (неужто и их жизнь – медяшка?), дважды выстрелил. Не теряя времени, сместил линию прицела и произвел контрольный выстрел.

После чего развернулся и заторопился прочь, предпочтя не любоваться творением рук своих.

Следующий адрес был необычен. Жилмассив в Терехово, панельный короб по соседству с оврагом, восьмой этаж. Железная дверь и совершенное отсутствие охраны.

Суховей с Багуриным остались у лифта, Туманов подошел к двери. На звонок долго не отвечали. Наконец послышалось едва уловимое шарканье.

– Кто?.. – Голос вопрошающего был тих и по-стариковски надтреснут.

– Белая кровь, – вежливо произнес Туманов.

Пароль, выбитый у Беляева, был хорош и днем, и ночью. Одного не успел сообщить генерал: был ли он средством связи исключительно членов Ордена или же допускал определенный доступ «шестерок». Так или иначе в деле присутствовал риск. Хотя и небольшой. Усилиями заинтересованных лиц данный абонент с часу ночи был отключен от АТС, а в багажнике микроавтобуса наготове держался гидродомкрат для выдавливания металлической двери вместе с рамой.

Впрочем, пока текло гладко. Дверь отворилась, и в свете мутного плафона лестничной клетушки объявился слепо щурящийся старик.

– Я приношу извинения, Алексей Васильевич, за ночной визит, но дело весьма важное и срочное, – учтиво сказал Туманов. – Можно войти?

– Входите, молодой человек…

В старческих глазах блеснуло запоздалое понимание. Впрочем, ход его мыслей и озарение святой истиной уже не имели значения.

Отодвинув старика, Туманов вошел в квартиру, включил свет и был несказанно удивлен, не узрев в интерьере особых причин для причисления старца к представителям имущего сословия. Большую часть крохотной двухкомнатной квартирки занимали книжные шкафы. В коридоре, на кухне… Из кабинета, уставленного стеллажами, выглядывал широкий письменный стол с кипами бумаг и фрагмент компьютера.

– Позвольте, молодой человек… – Из спальни вышла сухонькая старушка в трогательном чепчике.

За спиной уже шумели. Суховей без особых церемоний втолкнул старика в прихожую. Инвариант этой ночи оставался в силе: пуля. Покачнувшись, старик упал, ударившись тщедушным тельцем о тумбочку с телефоном.

– Алеша!.. – Старушка рухнула на колени. Подползла к мертвецу и закопошилась, расстегивая дрожащими пальчиками пижаму.

– Бабушка дедушку очень любила, – опечалился Суховей.

– Пошли, – бросил Туманов, чувствуя, как колючий болезненный ком образуется в области горла. Странно, он никогда не замечал за собой подверженности к идиосинкразии.

Отвернулся и поспешил убраться в прихожую, пряча пистолет за пазуху. Позади опять сухо щелкнуло. Как по открытому сердцу. Он не стал оборачиваться – и без того явственно представил, как катится по полу чепчик…

– Не имеем права, – пробормотал Суховей. – После нас сегодня – пустыня, прости нас, Господи…

– Истинно, – одобрил Багурин. Интересно, они перекрестились?

Может быть, их прозомбировали? Внушили бредовую идею и снабдили средством ее реализации? А чистое сознание Туманова и подколки подельников – отнюдь не признак свободы выбора? Никто не видел психотронного оружия. Никто не держал его в руках и не знает, как оно действует. Внушение расположено в глубинах мозга, сознание о нем не ведает. Некие «психокорректоры», сидящие за тридевять земель, вводят директивы в твой мозг, и он начинает работать независимо от сознания. Смещаются нравственные ориентиры, переоцениваются ценности, отдыхает совесть. Ты действуешь в полном согласии с заложенной программой…

Ожесточение взыграло над страхом прокола. Что осталось трезвого в умах? Шиш да маленько. Они рассекали ночную Москву, как катер рассекает стоячую воду. Суховей – из местных оперов – указывал кратчайшую дорогу. На Малой Филевской, у бывших торговых палат братьев Кармановых, ныне прозванных в народе «Синг-Синг-2» – благодаря исходящей стоном тюрьме, – их попробовал остановить патруль. Хором обматерив нелюдимых чоновцев и пообещав нажаловаться генерал-полковнику Каретникову на незрячесть его подчиненных, врубили мигалку и покатили дальше. Ветер выдувал из головы последние крохи разума… Очередного «клиента» накрыли в ночной сауне на Барышникова. Ответственный товарищ оттягивались. Его право. Завтра воскресенье – день со всех сторон красный. Сауна была не просто сауной, а борделем, «нумерами» и просто отличным местечком для ночного (и не только) отдыха. Персонал не расстреливали. Опомнились. Двух служителей неопределенного пола (это про них говорят – голубее только небо…) вырубили с гарантией на два часа и сбросили в подпол, где хранились разные вкусности. Сонных шлюшек насмерть напугали, позатыкали рты, потом попарно привязали друг к дружке и убедительно посоветовали до утра не лягаться. Получились два голых «тяни-толкая» с жалобными глазами. И с четырьмя попами. Красиво. Сам виновник налета был найден в опочивальне турецкого типа. «Янычара», стерегущего покои, убили наповал. Он попытался было встать в напряженную позу типа вот я, банзай-сенсей… Но только и успел. Телефонную линию перерезали. Очередной вершитель судеб и режимов, окруженный спящими гуриями, возлежал на перинах с улыбочкой познания всего и не совсем внятно рассматривал вошедших.

– Вы жалкие твари, – внезапно четко произнес он. – Ну чего вы добились? Что вы можете изменить в этом мире, в котором ни черта не смыслите? Вы уверены, что ваши беды проистекают от ничтожной кучки людей, взявших на себя режиссуру. Да, мы кукловоды, не спорю. Но есть сила выше нас, она уже здесь, она…

– Да пошел ты в задницу, режиссер, – сплюнул Багурин и с первой же попытки разнес «орденоносцу» полчерепа. Орошенные кровью гурии брызнули врассыпную. Их быстренько собрали в кучку и соорудили еще одного «тяни-толкая».

– Красоти-ища… – прокомментировал Суховей. – Аж уходить не хочется…

За милю до места выключили маячок. С Рублевки съехали бесшумно, словно нырнули. Микроавтобус мягко пружинил на рессорах: тряска почти не ощущалась. В кустах, неподалеку от поселка, остановились и потушили все огни. Туманов поднес часы к глазам.

– Два сорок девять. Идем с опережением.

– Покурим? – предложил Суховей.

Зашуршала пачка, пошла по рукам. Туманов выудил сразу две – одной не накуришься. Несколько минут молчали, высасывая никотин.

– Водки бы, – вздохнул Багурин.

– И пару баб, – нервно гоготнул Суховей.

Багурин послюнявил окурок и выбросил в окно.

– Не-е, мужики, баб не надо. Воротит меня от баб.

– Закончим дело, срубаем бутылочку, – запоздало включился Туманов. – А то и не одну. Идут они все… Честное слово, мужики, здесь же, на развилке у Черепково, и срубаем…

– После смерти Нинки не могу смотреть на баб, – уныло бубнил свое Багурин. – Вот иду я по улице, вижу – навстречу баба, ничего такая, симпотная… А подходит ближе… и ну все, мужики. Нинка. Натуральная. Словно на бабу изображение с фото накладывается. И хана мне. Тошнит, иду дальше. Не могу я на них смотреть…

– Экая драматургия, – проворчал Суховей. – Жена, что ли?

– Жена. Она у меня «подснежник»… В позапрошлом году, в ноябре, ушла на работу и не вернулась. Я подключил все курганские отделения, прочесали город, окраины, все подворотни, злачники… И никакого результата. А в марте начало таять, и что вы думаете?.. Нашлась. На задворках трамвайного депо, среди гаражей. Всю зиму пролежала. Я ее, милую, первым делом, понятно, на вскрытие, вне очереди – а у нас очереди, мужики, о-го-го… Ну и заключение – как ожидалось. Изнасилована, убита пулей в голову. Применили «стечкин». А у нас в Кургане «стечкиными» в ту пору вооружали патрульных копов. Поголовно… Не знаю, мужики, может, и совпало. Оружия всякого по Руси бродит…

– А мои в бакалею тогда пошли. Талоны отоварить, – посмурнел Суховей. – Бакалея рядышком, под домом. Ни хрена они не отоварили. Налетел какой-то кретин в «балаклаве» и давай поливать из «зэкашки», как из лейки. Двух продавщиц положил, Зинаиду мою и Светку – младшенькую… Его потом взяли, судили, аж семь лет дали. Оказалось – придурок из «Молодежного совета национального возрождения», была такая комсомолия… Выразил свой протест по поводу… э-э, сейчас вспомню… Да – слишком медленной депортации «кровососов» из России и заигрывания властей с ихними организациями. Дело Иосифа Минкиса против правительства РФ. Помните такую фишку? Урод, б… С тех пор, мужики, я и заделался сволочью. А был ведь мент как мент…

Туманов закурил вторую сигарету. Обстановка любезно приглашала к откровению, но ему совершенно нечем было похвастаться.

– Ни жены, ни детей. И никогда не было, – он поморщился – до того глупо прозвучало. – А теперь вот ни работы, ни дома. Из всей родни сестра в Самаре да племяш – сынок ейный. Ах, да, – вспомнил он. – Племяш как-то пострадал от этих… орденоносцев. Чуть башню парню не своротило. Но то дело давнее, еще до «аракчеевщины». Оклемался, работает где-то на бетонном заводе. Правда, психованный немного стал…

– Что, и бабы нет? – хмуро поинтересовался Багурин.

– У него?

– У тебя.

– Нет… – он замешкался, словно сказал какую-то неправду. – Была когда-то. Улетела навсегда.

– На небо? – посочувствовал Суховей.

– В Прагу.

– Счастли-ивая… Балдеет там, поди. А я вот, мужики, тоже в восемьдесят пятом по путевке ездил в Братиславу, впечатлений, конечно…

– Достаточно, – Туманов хлопнул по рулю. – Поболтали. Работать будем или как?

Эх, чавалэ… Пошли при всех регалиях. У каждого по две пушки, по гранате, на грудях бронники из тончайшего кевлара, в головах – дурь идейная. К коттеджу последнего людоеда подходили с трех сторон, по науке. Предстояло попотеть. Потому и выбрали этот особняк последним, что в случае чрезвычайки можно и побуянить. Это раньше соблюдался молчок, а теперь все мертвы, шуми ради бога, кто не дает? Задание выполнено, товарищи подпольщики, обойдемся без апологий, а будем ли жить – то дело наше, семейное…

В коттедже обитала важная персона. Настолько важная, что просто дух захватывало. Во все тонкости столичных интриг Колдунов сотоварищи исполнителей не посвящали, но ясно дали понять – на Рублевке проживает дерьмо первостатейное, и его ликвидация – дело архизначимое. И вообще, мол, от Курил до Бреста нет такого места, где бы так невыносимо воняло.

Охранника на воротах Суховей уломал ножом, второго, на крылечке, сбил пулей. После чего обстучал карманы и выудил ключики. Еще один, дубовых величин секьюрити, обходящий периметр, вынырнул из-за угла, едва не запоров всю песню. Но с неприятностями боролись по мере поступления: появившись у охранника за спиной, Туманов принял меры, и дуб дал дуба в одночасье. Соединились в районе крыльца. Багурин запнулся о слившееся с мраком тело с пулей в башке.

– О, блин…

– Свинью подложили, – охотно объяснил Суховей и истеричными очередями захихикал.

Воспользовавшись ключами, перебрались в дом. Растеклись по стеночкам. Из загодя собранной информации явствовало, что у местного воротилы одновременно наличествуют до пяти лбов, умеющих держать пистолет, и если троих убрали на улице, то парочка в доме наверняка найдется.

– Где это чудо-юдо? – отлипая от стеночки, прошептал Багурин.

– Наверх… – бросил Туманов.

Поторопились! Слишком рано ступили на лестницу. Почему не догадались взять прибор ночного видения? Не видать же ни зги… Наверху, у основания лестницы что-то шаркнуло. Вроде как ботинок по полу. Застыли… Будь у них хотя бы автомат, шмальнули бы веером, и вся проблема. А из пистолета да по черной кошке, которая то ли есть, то ли нет…

Тень метнулась, встряхнув застоялый воздух, – вот она, кошка! Шарахнули одновременно, из всех стволов. Тремя шлепками по детской заднице.

– Ох… – утробно вымолвила «кошка» и осела.

– Бинго, – прокомментировал Суховей. – В лобешник.

Второго проворонили. Он выскочил на галерею откуда-то из недр второго этажа и сразу стал стрелять! Дом загудел от грохота… Туманов присел. Кто-то позади захрипел, оступился и покатился по лестнице.

– Е… свет! – рявкнул Багурин. – Суховея продырявили!

Туманов выстрелил наобум. Багурин включил фонарь – сноп света ринулся на галерею.

Есть! Заметалась ослепленная фигура. Вот она – метров двенадцать. Туманов ударил навскидку, не целясь. Знал, что попадет. Охранник вскричал. Схватился за живот и подался вперед, навалившись на перила. Как полз на пол, уже не смотрели, потому что как раз за фронтальными пилястрами в свете фонаря объявился еще некто. Человек вырвался из черного проема и затормозил. Неуклюже развернувшись, побежал назад, разметая халат, надетый на голое тело.

– Хрен те, птичка, не упорхнешь… – убежденно сообщил Багурин и, прыгая через ступени, понесся наверх. Выдержав дистанцию, Туманов пристроился в хвост. «Фоллоу ми», – как сказал бы англичанин.

Багурин добежал до проема. Подал вперед правое плечо – вписаться боком… и нарвался. Три выстрела грянули из темноты, отшвырнув Багурина обратно на галерею. Не жиденькие «макаровы» охраны. И не глуховатые «тэтэшки» группы возмездия. Посерьезнее оружие, помощнее. Бронежилет не спас, пули прошили его, как прошили бы хилую фанеру. Багурин отлетел к лестнице, где и упал, гулко ударившись головой.

Ситуация – полная задница. Хорошо, пусть грянет бой! Туманов достал гранату. Разжал усики, выдрал чеку и, присев на корточки, послал кусок железа в черный проем. Катись, колечко… А сам отошел, лег на пол и зажал уши.

Ударило эффектно. Вырвавшись из проема, взрывная волна облетела фойе, отдалась под крышей и схлынула. Туманов подобрал фонарик и бросился на штурм, как учили – пока не осела пыль и враг не оклемался.

Финиш. Некого брать. Изголовье шикарной кровати, ставшее эпицентром взрыва, являло унылое зрелище. Много требухи и искуроченных пружин. Красивая спальня превратилась в какую-то уродливую свинарню с грудами битой мебели. Полегли двое. Женщину в кружевной ночнушке исполосовало осколками, а в довершение придавило массивной люстрой. Мужчине – седоватому и благородному – распороло живот. У входа в спальню остался лежать одинокий тапок и увесистая «сорокапятка» барабанного типа (эх, убойная ты сила пистолета «Магнум»…)

Кончено. На выход… Вот они – другие усопшие лица. На галерее два увальня – охранники. На лестнице – Багурин, пробитый аж в трех местах. У подножия Суховей. Охранник с перепуга всадил ему в шею, чем вызвал смерть мучительную и обильно кровавую…

На улице еще трое. Кто где.

Впервые за много лет он задыхался от бега. Мчался по траве, хватая ртом ночной холод, и чувствовал, что крепко сдает. Вбежал в лесок и понял – дальше бежать нельзя. В голове рвались фугасы, тошнота терзала, трясла, требовала выхода. Вот он, не за горами – русский феномен: повальная смертность мужчин до пятидесяти от высокого кровяного давления. Им есть от чего умирать… Он прислонился к дереву и наклонил голову к земле, словно прося у нее прощения за свои «подвиги». Вонючая жижа, отравленная желчью, полилась из него сплошной массой…

Минуты через две, кряхтя и невыносимо страдая, он взобрался за руль. В районе коттеджа уже сновали люди, мерцали огни фонарей. Раздавались какие-то крики, призывы к тишине и спокойствию. Он завел мотор. Рывками выдернул микроавтобус на шоссе и погнал на юго-восток, к Кунцево. Отъехав километра полтора, остановился, впал в вялый аутотренинг. Задание выполнили на «отлично». За два с половиной часа уничтожено четырнадцать человек (не считая двух членов группы). Из них по существу – только четверо. Мережков Вадим Андреевич, неприметный чиновник в аппарате ЦК НПФ. Филарин Алексей Васильевич, пенсионер, завкафедрой Европы и Азии в институте международных отношений. Курилов Виталий Евгеньевич, гений в области экономики и генеральный директор концерна «Муромец». Казанский Петр Максимович, фигура из зело зловещих. Хотя для большинства его знающих – весельчак. Последнее место работы – замруководителя охраны президента России…

Четверо. Цвет и мозг всесильного Ордена. Те, кто долгие годы стоял в тени и тянул за ниточки.

Было 3.50 ночи, когда он вышел на связь, воспользовавшись автоматом на углу Веерной и Нежинской улиц. Разговор могли перехватить, но это уже никого не касалось. Контактный телефон располагался в квартире, снятой на одну ночь, и был рассчитан на один разговор.

– Это Сибиряк, – сказал он. – Задание выполнено.

– У вас нехороший голос, – сказали в ответ.

– Я неважно себя чувствую… Задание выполнено, – повторил он.

– Все четверо? – чуть помедлив, поинтересовались на том конце.

– Все четверо. Москвич и Курганец… выбыли из игры.

Собеседник помолчал.

– Как с качеством? Проверено?

– Качество прилагается.

– Ты молодец, Сибиряк, – голос на том краю дрогнул и потеплел. Расслабился. – Ты умница, сынок… Ты не представляешь, какое важное дело ты сегодня провернул…

Доброе слово и скотине в радость. Но Туманов нетерпеливо прервал:

– Я догадываюсь. Скажите, что делать? Я жду указаний.

– Где ты находишься?

– Угол Веерной и Нежинской.

– Машина при тебе?

– Да.

– Отлично, сынок. Садись в нее и дуй к Нагатинской набережной. У тебя на приборной панели есть чувствительный радиоприемник. Настрой его на волну сто семь и семь, тебя запеленгуют по ней и найдут. Не обращай внимания на пустой эфир. Встань где-нибудь у Южного речного вокзала, с краю, к тебе подойдут. Повторять не надо?

– Дальше?

– Война не кончена, сынок, – голос обрел твердость и ненужную в четыре часа ночи назидательность. – Война только начинается, поверь мне, и все, что ты можешь себе позволить, – это триста минут сна. Не ты один, мы все сегодня уработались.

– Я понял…

Он опять мчался на всех парах по ночной Москве. Мимо нечастых фонарей, мимо серых громадин с погашенными окнами. Это была уже не та Москва, в которой он обнаружил себя после полуночи – во всеоружии, в компании решительных парней и с твердым прицелом – убить. Это была другая Москва. Что-то в ней за три часа неуловимо изменилось. Он не мог понять что. То ли воздух стал чище. То ли патрулей меньше. То ли во всю мощь заработала установка на перемены, предлагающая настроиться на лучшее и почувствовать разницу.

Не менялся лишь он. Подмечали чувства, но не улавливала душа. На повороте у Ломоносовского проспекта он чуть не выскочил на обочину – взнуздал машину, остановился и долго потом сидел, тупо глядя на матово-шершавый столб, затормозивший у самого бампера. Руки тряслись. Изображение за лобовым стеклом претерпевало удивительные метаморфозы: фонарь то пропадал, то появлялся, то вдруг начинал шириться в объеме и расти в количестве…

– Нет, не выходит у тебя цветок, Данила-мастер, – проворчал он. – Хоть тресни, а не выходит. Ты не можешь продолжать дорогу в таком безобразно трезвом виде – обязательно куда-нибудь вляпаешься… Как насчет порцайки кальвадос, а, амиго?.. Бьянко, мартини?.. Бутылочка «Ламбруско»?..

За себя. За Суховея, за Багурина, которые так хотели выпить и не выпили. За миллионы тех, которые уже никогда не выпьют.

Он все еще верил в свою звезду. Осторожно отъехал от фонаря и через пару минут подрулил к автостоянке на Коперника. Это было одно из немногих мест в столице, где по ночам отоваривали спиртным. По разговорам, в таких злачниках обычно тусовались скучающие патрули да молодежные «военизиры», невесть какими путями добывающие отбоярку от комендантского часа.

Но сегодня почти никого не было. В двух ларьках из пяти горел огонек, да на противоположной стороне пятачка догонялась веселая «семейка». Мужская речь, сдобренная обильной феней, чередовалась бабскими взвизгами.

Он поставил микроавтобус за побитым пятнистым «блейзером» и весь в нетерпении поковылял к ларьку. Склонился над зарешеченным оконцем.

– Водка есть?

– Какая? – проворчал парень в будке.

– Любая.

– Любая двести пятьдесят. Есть «Скрипка Страдивари», шестьсот.

– Сам скрипи за шестьсот, – он протянул в окно скомканные бумажки. – Давай, мальчишка, какую попроще, и открой мне ее. Сам не могу, руки трясутся.

– Стакан будешь? – деловито осведомился «коммерсант».

– Буду. И шоколадку помягче.

– Еще семьдесят. Держи.

Водка «Великая Россия», невзирая на звонкое название, была откровенно сволочной. Изводила домашних животных (тараканов), пилась безобразно. Похмелье не прогонялось ничем. И остальные в отечественном исполнении были не лучше. Даже хваленая «Скрипка».

Туманов наполнил пластиковый стаканчик доверху, выпил, «не отходя от кассы». Занюхал кожаным рукавом. Потом снова нацедил и протянул через прутья.

– Возьми, пацан, жахни. А то не сладко там тебе, за решеткой.

Паренек не отказался. Залпом не одолел, осушил в два приема.

– Местный? – спросил Туманов.

– Не-а, – парень глупо улыбнулся. – Из Поваровки я. Через ночь туда-сюда. А у электрички, знаешь, мужик, расписание хреновенькое, вот и приходится лишний час отсиживать. Не по улицам же ходить.

– Верно, – Туманов хрустнул шоколадкой. – По улицам отходили. А ну, дай стакан.

Теперь, прежде чем выпить, он заглянул на дно. В пропущенном через водку свете мерцали гигантские ноздри и черные глаза, обведенные вздутыми мешками.

«Нет, слава богу, ты не Агасфер, – подумал он. – И не злой джинн из графина. Ты какое-то больное существо, живущее в маразме. Стоит ли так жить? И вообще – стоит ли?»

– У тебя баба есть? – спросил он у парня.

– Е-есть…

– Ну, за баб, – Туманов поднял стакан. Выдохнул воздух и в один присест влил в себя пойло.

В эту минуту все и взорвалось…

Сперва он подумал, что взорвались его внутренности, не выдержав лошадиной дозы злокачественного спирта. От неожиданности выронил стакан – благо пустой… Но спустя секунды сообразил: жив, жив, дурилка. Только оглох малость. Он обернулся – и онемел от изумления. Взрыв огромной силы потряс микроавтобус. Мощный столб пламени ударил в небо – настолько мощный и объемный, что охватил стоящий рядом джип. В таком пламени сгорает все… Он зажмурился. А когда открыл глаза, то увидел, что все окрестности стоянки озарены оранжевым сиянием – это огонь, светлый и радостный, превратился в ослепительный прожектор.

«Килограмма два в тротиловом эквиваленте», – машинально прикинул он. Не слабо. И вдруг все понял. Вот тебе и Нагатинская набережная. Вот тебе и волна сто семь и семь… Ты сам инициировал свою кончину, дурачок. Ты не должен стоять у киоска и жрать водку. Ты должен нестись по Москве, закусив удила, и в момент, удобный твоим товарищам, взлететь на воздух. Никакой режим, даже тот, что считает себя насквозь гуманистическим и прогрессивным, никогда не оставляет в живых свидетелей, а тем паче СОБСТВЕННЫХ преступлений. Ты прекрасно это знаешь, ты, лапоть, лыком шитый, – так чего же ты раскатал губищу? Воспылал верой в порядочность людей и тайных организаций?

– Ексель-моксель… – ахнул парнишка за решеткой.

– Это меня взорвали, – тыча пальцем себе в грудь, не без гордости сообщил Туманов. – Учись, студент, как обретать друзей.

Оконце захлопнулось. Свет в киоске погас. Где-то далеко, затухая, раздавались крики: убегала веселая «семейка». Пламя пожарища постепенно стало спадать. Обозначился остов микроавтобуса, обугленные члены джипа.

«Взорвали тебя, дружище, взорвали… – стучало в мозгу. – Ты умер, умер… Нет, в принципе ты жив (и уже в состоянии отличать климакс от тампакса), но об этом заинтересованные лица пока не в курсе. Огонь сжирает все. Но когда узнают, ты должен быть далеко. Очень далеко… В подкладке десять тысяч рублей, триста «зеленых», пистолет с полной обоймой, документы на имя Налимова. Беги, приятель… И перестань, в конце концов, так напрягаться. Напряжометр сломаешь, расслабься. Ты птица Феникс, воспаряющая из пепла, какого же хрена ты тут нагнетаешь?..»

Еще не представляя своих дальнейших действий, он обогнул киоски и по незарастающей народной тропе бросился в темень…

Боль, разочарование, страх гнали его из Москвы. В седьмом часу утра водитель старенькой «Хонды», следующей в Люберцы, соблазнившись крупной банкнотой, взял его с собой. Рассвет набухал с бешеной силой. В районе Даниловского кладбища им навстречу проследовала танковая колонна, за ней прогремели грузовики с солдатами, а за Южным Измайлово машину остановил встревоженный патруль. Потрясая удостоверением, Туманов выпрыгнул из машины. «Да вы посмотрите, что делается, олухи! – разорался он. – Разуйте глаза! В столице мятеж, бардак, а вы стоите и в задницах ковыряете!.. Я – майор Федеральной службы безопасности, еду в штаб Кантемировской дивизии, и вы не имеете права меня не пускать! Это измена, бараны!.. – Туповатые чоновцы были не на шутку растеряны. Занимайте оборону, кретины! – орал Туманов. – И не пускать в город ни одной гражданской машины!.. А мне дорогу! Живо! – Патруль опустил автоматы, а Туманов, красный от бешенства, влез в салон и истерично рыкнул на покрывающегося трупными пятнами водителя: – Вперед, скотина!..»

За Люберцами он пересел в груженный магнезитом «КамАЗ». Гривастый шофер, уже слегка ошарашенный, вертел ручку настройки приемника.

– Че творится-то, а, приятель?

– А че творится? – делая лицо ящиком, зевал Туманов.

– Да ты послушай, че в столице деется…

– …Радио «Надежда»… В эфире радио «Надежда»… – твердил сквозь треск помех бодрый мужской голос. – Отныне и навеки на волне 200 килогерц в метровом диапазоне… Граждане соотечественники!.. Ненавистный режим, принесший нашему народу неисчислимые беды и страдания, пал! Клика НПФ низложена!.. Власть в стране переходит к Объединенной Директории, считающей своим гражданским долгом объявить…

– Мать моя, елы-палы… – бормотал шофер и продирался дальше сквозь эфир.

– На дорогу смотри, – ворчал Туманов.

– …Московское время десять часов. В эфире «Маяк»… Кучка негодяев, изгнанных из армии и МВД за коррупцию и недостойное поведение, сегодня ночью предприняла попытку свергнуть законно избранную власть… Мелкие очаги сопротивления… К Красной площади стягиваются мобильные подразделения Московского гарнизона и Кантемировской дивизии… Частями особого назначения оцеплен центр города и прилегающие к нему районы… с целью не допустить нового прорыва… Весь российский народ в гневе и решимости… Как бешеных собак!.. Подписан указ президента о немедленной поимке и предании суду главарей заговора…

– …Непререкаемым условием – соблюдение прав человека, норм Женевской и Брюссельской конвенций, ликвидация всех партий и организаций экстремистского и крайне правого толка… Разрушение «железного занавеса»… Предание суду руководителей бесчеловечного режима… Миллионы россиян в едином порыве…

– …Соблюдать спокойствие… Правительственные войска и отряды ЧОН вытесняют мятежников на окраины… Долг каждого россиянина – уничтожить либо сообщить в ближайший опорный пункт ЧОН о лицах, подозреваемых в причастности к заговору…

– …Верные идеалам свободы и демократии ветераны МВД, спецназа и Российской армии при поддержке регулярных частей Кантемировской и Тульской десантных дивизий выдвигаются к Кремлю… Данные о взятии гостиницы «Россия» частично подтверждаются… Мы напоминаем: вы слушаете радио «Надежда». Отныне и навеки на волне…

В полутысяче верст от Москвы, в придорожном поселке у реки с чудным именем Пьяна он заночевал в «Доме колхозника» – в компании тараканов, сквозняков и нелепых мыслей. Полночи не шел к нему сон. Годы и люди метались перед глазами, словно стаи перепуганных птиц. Лева Губский, Дроботун, родимая ментура… Сборы, лагеря, учебные центры… Жизнь без права на выбор… Война, опять война… Горящий взвод солдат, попавший под перекрестный удар огнеметов «Шмель»… Уничтожение взбесившимся спецназом деревеньки под Домбаем… Оторванные головы, ревущие дети… Сытые рожи новейших партфункционеров и их прихлебателей… Победные марши, реляции, осанны, панегирики, здравицы… Единый военный лагерь под православным крестом… Таинственный Бежан, криминальный Кравцов… Милая девочка Оксана Волина, которая любила его пуще жизни, да так и не вышла замуж… Смерть Анюты, пуля в голове, тоска зеленая… Динка… Одна, которую он любил и продолжает это делать, чей образ его преследует пять лет и будет преследовать до могилы, потому что впечатался в душу, как чертова гербовая печать, и тянет из него все соки и жилы… Тоска вгрызалась в череп. Он вскакивал, метался по комнате, скрипя половицами, потом сидел на кровати, сжав виски ладонями. Куда идти? Изгой, человек без имени, без дома, преданный друзьями и сметенный взрывом… Никому не нужный… Он порывался покончить с собой, пару раз снимал предохранитель, оттягивал затвор, но потом его что-то останавливало. Он выбивал патрон из патронника, запихивал его в обойму и опять начинал носиться по комнате, давя тараканов. Тоска, жестокая, невыносимая тоска выворачивала его наизнанку, и он просто не представлял, что ему с ней делать…

Забылся он под утро. В одиннадцать поднялся, где-то помылся, почистил зубы, чего-то съел и побрел на дорогу. Опять пятьсот верст на перекладных в глубь России. Опять ночлежка, стояние у обочины… Как он запомнил это место под Ижевском? Легко, наверное: деревушка с неплохим названием Заснежино, от знака (диагональ на белом) каких-то метров триста и трехствольная береза, метущая откос… Он кинул водителю «шестьдесят шестого» денежку, поблагодарил и вышел из машины. Накрапывал дождик. Он спустился под «трехстволку», уставший, как черт, грязный, голодный, побрел по колдобистой двухколейке мимо горючих ив, мимо черных непересыхающих луж. Размахнулся и далеко в кусты зашвырнул пистолет. Подошел к плетню, закурил. Было время подумать. Подумал. Докурил до фильтра, затоптал окурок в грязь и пошел дальше.

Она вышла на крыльцо, все в том же стареньком плаще – видимо, почувствовала приближение к дому интересных флюидов. Не веря своему счастью, провела рукой по его торчащей щетине, потрогала одежду. А он еще раз убедился, что у нее бесконечно красивые глаза, которые не испортило ни лихое время, ни сельское хозяйство.

– Это ты? – прошептала она.

Он пытался улыбнуться.

– Боюсь, что я. Примешь бомжа?

– Приму. – Женские губы задрожали. Она обняла его. Так и простояла очень долго, с наслаждением вдыхая запах мужского «парфюма» – курева, пота и грязной одежды.

– Ты любишь другую женщину, – словно по секрету поведала она ему на ухо.

Подумаешь, телепатша. Он фыркнул.

– Какая разница?

– Никакой… Я даже не знаю твоего имени.

– Разберемся.

Две девочки-погодки прилипли к окну и смотрели на него с откровенным страхом. Туманов подмигнул. Одна убежала, другая, самая смелая и решительная, осталась, взобралась коленками на подоконник и расплющила свой курносик о стекло.

Женщина заплакала. Уткнулась носом ему в шею и стала мелко дрожать. Обняла совсем крепко, сжала до судорог – словно они не встретились, а расставались, и он уже взбирался на подножку уходящего вагона.

– А вот этого не надо, – пробормотал он. – Ты мне эти скупые женские слезы брось, у меня своих, понимаешь, полная голова. Проживем. Хорошо проживем. Будут у нас и дворцы белые, и небо в попугаях…

– Ты не уйдешь?

Он отстранился от нее, посмотрел в умоляющие глаза и, чтобы не выглядеть полным вруном, собрался сказать все как есть. Уже раскрыл рот. И вдруг подумал: а как оно есть? Как можно сказать определенно, глядя в эти добрые, просящие, величиной в полмира глаза? Но рот он открыл. Не закрывать же.

– Протопи мне баньку, что ли, – проворчал он. А потом подумал и добавил: – Там и помечтаем…

Конец второй книги

Content

Сергей Зверев
Бастион: Ответный удар

Красилина Д. А.

Туманов П. И.

Кравцов О.И.

Губский Л.В.

Губский Л.В., Туманов П.И.

Губский Л.В.

Туманов П.И.

Красилина Д.А.

Туманов П.И.

Красилина Д.А.

Туманов П.И.

Красилина Д.А.

Туманов П. И.