Мария Царева

Силиконовые горы

ПРОЛОГ

Умершие всегда снятся мне запредельно счастливыми. Улыбающимися, танцующими, хохочущими, с озорными ямочками на щеках и добрыми морщинками в уголках глаз. Не знаю почему. Может быть, они дают понять, что и на том свете все иногда складывается очень даже ничего. А может быть, в идиотских снах выражается мой собственный страх смерти, стыдливо спрятанный в глубинах сознания.

Наташку хоронили в один из тех солнечных и томных четвергов, когда хочется думать только о хмельной феерии надвигающегося уик-энда. Но никак не о роскошном гробе из лакированного дерева, не о зияющей яме, не о горьком запахе свежей земли, не о гранитном памятнике, с которого строго смотрит на тебя серьезное лицо экс-подруги.

Забавно – эта фотография была из Наташкиных любимых, стояла на ее кухонном столе в легкомысленной бисерной рамочке. Наташка ею гордилась, ненароком демонстрировала своим мужчинам – ей казалось, что она похожа на голливудскую актрису Сигурни Уивер.

Теперь же ее обрамленное скорбным гранитом лицо казалось каким-то потусторонним, а в подведенных глазах смутно угадывалось некое тайное знание – словно еще тогда, позируя фотографу, она подозревала, что все так может получиться. Я давно заметила эту странную особенность могильных лиц: в каждом из них – будь то скончавшийся от прободной язвы старик или трагически погибшая пятиклассница – чувствуется нездешняя торжественность, космическая печаль. На страничках фотоальбома те же самые лица смотрятся совершенно по-другому.

– Босоножки жмут, – одними губами шепнула Ксюха, зябко кутаясь в черный шерстяной платок. Ограненная диетами Ксюхина анемия заставляла ее длинное белое тело покрываться бугорками мурашек даже в тридцатиградусную жару.

– Зачем было надевать шпильки? – покосившись на ее ноги, пробормотала я.

– Это единственные черные туфли. Ненавижу черный цвет.

– Разве тебе можно носить каблуки?

– Нельзя, но я же почти не хожу. Личный автотранспорт, блин.

Ксюхина инвалидная коляска, трогательно декорированная шалью Hermes, одиноко притулилась в тени раскидистой липы, сама же она придерживалась за мой локоть. Еще чуть-чуть – и коляска отправится на ближайшую мусорную свалку, а торжествующая Ксюха вернется в безумный мир городской торопливости, высоких каблуков, спонтанных свиданий и роликовых коньков. Еще месяца четыре, максимум полгода, когда завершится наконец пугающая своим размахом и дуростью эпопея под названием «удлинение ног». Но это уже совсем другая история.

– Пойдешь на поминки? – спросила я.

– Не знаю… Я бы пошла, но боюсь, что у меня случится истерика. Будет неловко, учитывая, что ее мамаша даже ни разу не заплакала.

Неправдоподобно молодая Наташкина мама стояла в сторонке; в ее руках был скомканный бумажный платок, который так и не понадобился – ее глаза оставались сухими. Вид у нее был отстраненный и деловой. Именно она хладнокровно занималась организацией похорон – чтобы все по высшему классу: и гроб, и оркестр, и десятикилограммовый венок из свежих лилий, и стол в Олимпик-Плазе… Она выглядела как бизнес-леди из элитного похоронного агентства, а вовсе не как человек, лишившийся единственной дочери двадцати семи лет от роду.

– А ты целовала ее в церкви? – шепнула вдруг Ксюха, и ее низкий голос дрогнул. – Я, когда низко наклонилась, знаешь, на что внимание обратила?

– Ну?

Я думала, Ксюха начнет рассуждать о том, как меняет черты лица отлетевшая навсегда душа и как странно в последний раз видеть вблизи ту, с которой еще на прошлой неделе ты строила совместные планы на отпуск. Но она вдруг сказала:

– У нее так и не рассосались шрамы, те, что возле носа!

– Что?!

– От прошлогодней операции. Она говорила, через пару месяцев сойдут. Гримировала, наверное, тональником. А сейчас все видно. Белые такие, тоненькие.

– Ты больная, – рассердилась я, – лучше бы подумала о том, что такое могло произойти и с тобой!

Наташке не повезло феерически, не повезло настолько, насколько вообще может не повезти богатой красавице ее лет. Наверное, ее случай войдет в историю пластической хирургии как печальный анекдот. Бывает же такое – пережить три операции на груди и восемь на лице и умереть по неосторожности анестезиолога, под наркозом, во время невинной простейшей блефаро-пластики!

Но это тоже другая история.

Все называли нас лучшими подругами. Наверное, так и было, если под дружбой понимать мозаично-точное совпадение интересов, общие проблемы и планы, одинаковые надежды и страхи, в общем, пребывание на одном и том же дырявом плоту, который с бешеной скоростью несется по белым шапкам речных валов. Каждая из нас была не то ущербным элементом благообразного социума, не то сумасшедшей идеалисткой нового поколения; каждая из нас сидела на игле, имя которой – пластическая хирургия.

Так или иначе, с Наташкой и Ксюхой я была знакома чуть больше года.

Впервые мы встретились в прошлом апреле в приемной престижной клиники Viva Estetika. Хотя лично для меня эта гротескная по своей сути ситуация стартовала гораздо раньше. Видимо, в тот день, когда я впервые задумалась о том, что недоразумения природы, которые все дальше оттесняли меня в глухую чащу комплексов, можно исправить с помощью скальпеля да талантливых рук хорошего хирурга.

ГЛАВА 1

Я никогда не видела моря – так уж вышло. Может быть, виноваты мои родители, которые считали, что переизбыток впечатлений вреден для хрупкой детской психики. А может быть, мой характер, который со стороны мог бы показаться (и ведь казался всем!) инертным, – я никогда не рвалась навстречу смутным фантазиям, довольствовалась тем замкнутым будничным мирком, который сформировали вокруг меня обстоятельства.

Десятиметровая комнатка с линялыми обоями и выцветшими занавесками – когда-то, в детстве, она казалась мне огромной! Постеры каких-то рок-идолов, криво прилепленные к стенам. Исцарапанный перочинным ножиком письменный стол. Старый диван, чья неприличная ветхость была трогательно замаскирована покрывалом с рюшами.

Меня зовут Алиса, и мне 25 лет, двадцать из которых я провела в двухкомнатной малогабаритке на самой окраине Москвы.

С родителями у меня не ладилось, казалось, с самого начала. Даже странно – еще в раннем детстве я поняла, что слеплена совершенно из другого теста. Мои ободранные колени, растянутые грязные штаны, торчащие во все стороны волосы, испещренный безнадежными двойками дневник и вошедшее в привычку бытовое хамство никак не вписывались в алгоритм «мать – интеллигентный библиотечный работник, плюс отец – тихо стареющий инженер, пределом мечтаний которого является автомобиль модели „Лада“».

Еще тогда, гоняя по пыльным дворам на раздолбанном «Орленке», доводя до белого каления учителей, я понимала, что никогда, НИКОГДА не стану такой, как мои родители.

Мать с аккуратной прической, похожей на свежевыпеченный витиеватый калач (в голове не укладывается – ей приходилось вставать в половину седьмого утра, чтобы соорудить из своих волос такую безвкусицу), в отглаженной юбке миди и немодной старенькой блузочке. И отец в застиранной клетчатой рубахе, который только и знал, что усесться с газетой «Советский спорт» перед телевизором и тупо переключать его с канала на канал, пока не уснет.

«Алисочка, не ходи так быстро, это некрасиво. Алисочка, приличные девушки не матерятся. Алисочка, держи спину прямо. Алисочка, пиво – не для дам. Алисочка, какую ужасную музыку ты слушаешь…»

Б-р-р, до сих пор передергиваюсь, если меня так называют – Алисочка.

Неудивительно, что с такими, до тошнотворности приличными родителями я с самого детства противопоставляла себя благополучному миру в их понимании этого слова. Игнорировала школу, красила челку в ярко-синий цвет, носила грубые боты и армейские штаны, пила пиво, правда, без особого удовольствия, помногу курила, путалась с кем попало. В тринадцать лет потеряла невинность с помощью подвыпившего дворового хулигана – о, нет! он не был романтическим героем моего сердца, я и тогда цинично называла его «дефлоратор Петя».

Кстати, грубые боты и армейские штаны я ношу до сих пор.

Я бросила школу, недоучившись в последнем классе, – безапелляционно, ни с кем не советуясь, заранее настроившись игнорировать уговоры и снисходительно ухмыляться в ответ на мини-горе родителей.

Мне было восемнадцать с небольшим, когда наши отношения дошли до точки кипения. Наверное, мой детский максимализм проявлялся в жестокости к ближним – сейчас я даже немного жалею о былой резкости. Целыми днями слоняясь по улицам, знакомясь с самыми мутными из возможных персонажей, встречающихся в московских декорациях, напиваясь дешевым шампанским, я возвращалась заполночь домой и уже в прихожей натыкалась на укоризненный взгляд бледной от невольного недосыпа матери. Зябко кутаясь в нелепый выцветший халат, она набирала побольше воздуха и экспрессивным полушепотом принималась читать нотации, знакомые мне назубок. Что я никчемная девица, что сопьюсь и рожу ребенка-урода, что питаюсь, как энергетический вампир, отрицательными эмоциями окружающих и ей стыдно за такую дочь, как я.

Инертно игнорируя ее раздражение, я протискивалась в ванную, слегка толкнув ее плечом.

И вот однажды мать не выдержала, сорвалась. Костлявая, не знающая маникюра пятерня сомкнулась на моем предплечье. Как волейбольный мяч, запущенный мускулистым нападающим, я полетела к противоположной стене, пребольно ударившись. «Проститутка!» – не жалея голоса, констатировала она. Мне было и обидно, и смешно.

В тот день я ушла из дому – как потом выяснилось, навсегда.

У меня был любовник, мелкий бизнесмен, владеющий тремя продуктовыми палатками у ближайшей станции метро. Он-то и помог мне на первых порах. Я сняла комнатку в коммуналке и устроилась продавщицей в овощной ларек.

Вступив в самостоятельную жизнь, как на красивую ковровую дорожку, я наивно думала, что все самое захватывающее ожидает меня впереди, все только начинается. Опьяняющая взрослость непременно превратит жизнь вихрастой московской Золушки в приключенческий роман.

На практике же получилось иначе. Мое существование напоминало бег муравья по ленте Мебиуса. Шли месяцы и годы, а я по-прежнему жила в пятнадцатиметровой комнатенке, пропахшей чужими гороховыми супами (ох уж эти коммунальные кухни!) и ветхостью, работала без удовольствия и перспектив и почти ни о чем не мечтала.

* * *

Противоположный пол вызывал во мне скорее не романтический, а исследовательский интерес. Было время, когда я спала с кем попало. Бас-гитарист никому не известной рок-группы, патлатый уличный художник с Арбата, нервный менеджер среднего звена с подергивающимся от хронического недосыпа веком, героиновый барыга, сосед из дома напротив с дряблым брюхом и подозрительной супругой – я словно специально выбирала экземпляры, будто бы сбежавшие из цирка моральных и физических уродств.

В этот парад мутантов никак не вписывалась моя единственная сентиментальная привязанность.

Моя единственная любовь.

Его звали Георгием, и у него были хитрющие зеленые глаза, нос с горбинкой, циничный юмор, обезоруживающая необыкновенная улыбка и… Да что перечислять, скорее всего, ничего особенного в нем не было, просто включился неизведанный человечеством закон гормонального притяжения, и самостоятельная, лишенная сантиментов девушка превратилась в зомбированную тряпичную куклу. Пяти дней знакомства хватило для того, чтобы каждый из нас, порвав с прошлым, поверил в классическую схему личного счастья, миллион раз описанную в сентиментальных романах. Мы поселились вместе, я бросила работу, и полгода неразбавленного счастья, казалось, пролетели за пять минут.

Мне едва исполнилось двадцать, и я была дура дурой. Абсолютом счастья мне казалось превращение в его дрессированную собачонку, но он, играючи меня приручив, переключился на другой объект – знойную деву с длинными волосами, длинными ногами и длинными ресницами.

С тех пор я ненавижу знойных дев.

Таких в Москве полно. Их беспечный загар, их хищные перламутровые улыбки, их блестящие волосы и без единой морщинки лица. Если бы я точно знала, что меня минует кара правосудия – о, с каким удовольствием я бы запустила в лицо какой-нибудь из них кирпич! Полюбовалась бы, как совершенная кукольная маска превращается в нелепую мешанину плоти, удивленно отхаркивающую фарфоровые коронки.

Георгий привел мою жизнь из феерии разгульного распутства к знаменателю кабальной моногамии. Я смотрела на него – не то с обожанием, не то с удивлением – и думала: ну как я могла прикасаться к чужим телам, как могла принимать пахнущие табаком и мятной жвачкой поцелуи от людей, с которыми у меня едва ли было хоть что-то общее?

Исчезновение Георгия обернулось неожиданным целибатом. Расставшись с любимым мужчиной, мне было бы логично вернуться в привычный омут необременительного разврата. Но… Я не могла, не могла физически решиться на новые отношения – с претензией на серьезность или длиною в одну потную бессонную ночь.

Никогда – ни до, ни после этого печального инцидента – я не чувствовала себя такой оглушающе одинокой.

* * *

У меня есть кожаные мотоциклетные штаны в заклепках и нет мотоцикла.

Штаны я купила в секонд-хенде – потертые, кое-где порванные, навеки пропитавшиеся запахом машинного масла и дорожной пыли, с морщинками чужих путешествий и аварий. Сданный в утиль символ чужой свободы.

Кто-то колесил в этих штанах многие мили, сжимая дрожащими от адреналинового возбуждения коленями мотоцикл. А вот теперь их ношу я, ни разу в жизни не видевшая моря.

Мечта о мотоцикле стала единственный предметом багажа, который я принесла из детства в новую жизнь. Мечта-о-мотоцикле настолько вошла в привычку, что давно стала чертой моего характера.

Когда я впервые увидела фотографию Harley Davidson – в двенадцать, в тринадцать, в четырнадцать лет? Какая, собственно, разница. Всегда равнодушная к тривиальным женским слабостям – туфелькам, стразам, румянам с блестками, шляпам, чулкам, горжеткам, – я позволяла себе единственную мечту из material world.

В порыве мечтательности я даже обзавелась водительскими правами.

А что толку? Моя работа вряд ли позволила бы мне накопить на новенький Harley.

Может быть, хотя бы на подержанный?

Копилка – мещански глупая, несовместимая с любым интерьером, банальная до оскомины керамическая свинья – была спрятана в книжном шкафу. В ее глиняное нутро я прилежно складывала гроши, которые удавалось не потратить.

Может быть, когда-нибудь…

Иногда мне это снилось. Рев мотора, убегающая под колеса лента асфальтовой дороги, спутанные волосы, теплый ветер в лицо, в огромных мотоциклетных ретроочках я похожа на огромного нелепого жука. Жадно вбираю в широко распахнутые глаза каждую придорожную травинку, каждое проносящееся мимо деревце, и очередной пыльный километр приближает меня к осознанию абсолютной свободы.

И мчусь я, разумеется, к морю.

* * *

Экс-шлюха без эстетических претензий, экс-влюбленная балда без чувства собственного достоинства, экс-брошенная одиночка, обременная пудовым комплексом неполноценности, в настоящем – почти монашка.

Глумливый реверанс судьбы – ну куда я могла устроиться работать, кроме как в секс-шоп?

Получилось это случайно.

Безделье – не лучшая среда для депрессирующей девушки. Мне срочно требовалось приткнуть хоть куда-нибудь вереницу ничем не заполненных, улиточно-медлительных минут. Да и финансовый вопрос давал о себе знать: за полгода беспечного существования я и не подумала завести конвертик на черный день. Копилка-хрюшка не в счет – разбить ее ради покупки батона докторской колбасы было бы предательством по отношению к самой себе.

И вот, обивая пороги контор, которым могла бы понадобиться не имеющая опыта работы и образования бездельница, я наткнулась на объявление, криво прилепленное к двери полуподвального заведения с неоновой вывеской «Купидон»: «Требуется продавец-консультант, график работы сутки через двое». Ниже фломастером была приписана сумма, которая показалась мне весьма заманчивой.

Собеседование проводила владелица магазина – пегая бабенка лет пятидесяти пяти с кривыми варикозными ногами и неприятно бегающими глазенками. Даже странно, что такое асексуальное существо надумало развернуть торговлю игрушками для эротических шалостей.

Убедившись в моей вменяемости, она протянула мне бланк трудового договора.

С тех пор я и осела в царстве разнокалиберных фаллоимитаторов и похожих на гигантских морских устриц резиновых вагин. Довольно быстро я разобралась в ассортименте, научилась отличать потенциальных покупателей от зашедших поглазеть на чудо-инвентарь. Время шло, и поначалу веселившие меня цветные пенисы, латексные костюмы, кожаные плети и порножурналы на любой привередливый вкус перестали казаться чем-то из ряда вон выходящим.

Моя жизнь вроде бы немного устаканилась.

И была она такой же бессмысленной, как сувенирный гигантский презерватив с насадкой в виде головы Микки-Мауса.

* * *

Новая работа подарила мне новую (и единственную) подругу.

Никто не знал, как ее звали на самом деле. Ангелочек – так она представлялась окружающим. Причем в ее исполнении жеманный псевдоним не звучал нарочито. Даже учитывая тот факт, что ее наружность едва ли хоть на миллиграмм соответствовала контексту прозвища. Менее всего Ангелочек походила на ангела. Была она рослой девахой с кудрявой копной смоляных волос, крупными чертами лица, дымкой темных усиков над верхней губой и басовитым тембром голоса.

Ангелочек была продажной девушкой – не из самых дорогих, но и не шалашовка какая-нибудь. Пройдя сквозь огонь, воду и медные трубы (уличную «точку», замаскированный под стрип-клуб бордель и сауну с ярко выраженным порнографическим подтекстом), Ангелочек перешла на вольные хлеба. В крошечной съемной квартире трудилась она, не покладая рук и прочих частей закаленного на половом фронте организма. С конкурентными девами, коими Москва кишмя кишит, боролась с помощью изобретательности. Она была нашей постоянной клиенткой – так мы и познакомились. То прикупит латексный костюм в стиле садомазо (плети с инкрустированными черепами на рукоятке в комплекте), то легкомысленный фартучек медсестры и огромную клизму в виде женской груди, то массажное масло-афродизиак, сладковато благоухающее мускусом.

Мне нравилось с ней болтать. К тому же тесная дружба с проституткой так удачно вписывалась в маргинальность, взлелеянную мною.

Напряженный секс-график по системе freelance никак не повлиял на ее природную жизнерадостность. Обычно Ангелочек подтягивалась в самые скучные рабочие часы – предрассветные, когда я одиноко дремала над чашкой отвратительного растворимого кофе, уныло мечтая о пересменке.

Она врывалась в пахнущую сандалом и ванилью пещерку секс-шопа – отработавшая свою гортанно-влажную ночную смену, с непросушенными после душа волосами, без косметики, в простых дешевых джинсах и ангоровой кофте, небрежно наброшенной на плечи. Я здоровалась, ставила чайник, доставала из-под прилавка пачку шоколадных пряников. Ангелочек усаживалась прямо на пластиковую витрину, поджав мясистые ноги, и спрашивала:

– Ну, ты как?

– Да я все так же, – неизменно отвечала я, – лучше расскажи, как ты.

Вот тогда-то и начиналось самое интересное. Ангелочек была настоящей Шехерезадой, обладающей редким талантом ублажать слух самыми невероятными историями, случившимися с ней за ночь. Будь она чуть более предприимчива и грамотна, могла бы написать книгу мемуаров, которая стопроцентно стала бы бестселлером – если бы, конечно, кто-нибудь ей поверил.

Томно пришторив глаза длиннющими черными ресницами, она невозмутимо вещала о том, как некий Гога, благополучный торговец шаурмой и ее постоянный клиент, совсем свихнулся на почве трудоголизма и заставил ее обмазаться жиром, вываляться в перьях и изображать жареную курицу. Или о том, как из корыстных побуждений она рискнула подвизаться на обслуживание мальчишника и в итоге оказалась в компании отличнейших ребят, всю ночь поивших ее «Бейлисом» и возившим по казино. Или о том, как, преодолев брезгливость, она продалась лесбиянке и едва не влюбилась. От полной ломки ориентации Ангелочка спас только тот печальный факт, что любвеобильная дама под утро ухитрилась слямзить ее кошелек и позолоченные часики.

– Как тебе не страшно? – спрашивала я. – Ты совсем одна, а у всех этих людей явно не все в порядке с головой.

– А ты как не боишься? – подмигивала она. – Ты тоже совсем одна, и вокруг тебя извращенцев, поверь, не меньше. Вопрос в том, как близко их к себе подпускать. Я допускаю только до постели.

– Ты шутишь?

– Может быть. На самом деле я приплачиваю соседке. Все равно она и так подглядывает за моими гостями. Если что, вызовет милицию.

Однажды Ангелочек исчезла.

Сначала я не обратила на это внимания – ну мало ли что, а потом заволновалась всерьез. Я знала, что Ангелочек в Москве одна-одинешенька, ее родители жили в какой-то богом забытой молдавской деревеньке и не подозревали, чем промышляет дочь в циничной столице. У нее не было ни близкой подруги, ни сердечной привязанности.

Конечно, нас с ней не связывало ничего, кроме необременительного ночного трепа, и она вполне могла в какой-то момент посчитать знакомство со мной ненужным и скучным. Но все же факт оставался фактом: раньше она забегала почти каждый день, а потом я вдруг осознала, что не видела ее больше месяца.

Я решила Ангелочка найти. Задачу осложняло то, что я ничего о ней не знала – даже ее настоящего имени. Можно было предположить, что живет она где-то совсем рядом с магазином – нередко она приходила в домашнем спортивном костюме и уютных меховых тапочках.

Начала я с того, что нашла у метро палатку, торгующую шаурмой, а в ней – того самого Гогу, о котором была наслышана как о патологическом куролюбе.

Гога оказался хмурым детиной под два метра, на черепе которого было вдвое меньше волос, чем на подбородке. Встретишь такого в полночной подворотне – и сердце сожмется в крохотный вибрирующий комочек.

К моей просьбе он отнесся подозрительно.

– Не знаю я никакого Ангелочка! Что пристали? – при этом он неприязненно рассматривал мои грубые ботинки Dr. Martens, заляпанные грязью. Чистка обуви гуталином вовсе не была одним из моих ежедневных ритуалов – еще родители, бывало, говорили мне, что девушкой я родилась по чистой небесной случайности.

– Знаете, – уверенно улыбнулась я, – Гога, вы уж меня простите. Уверяю, что я не имею отношения ни к прессе, ни к милиции.

– А то я и сам не понял бы, – осклабился Гога. Передние зубы его были золотыми и пиратски поблескивали на солнце.

Интересно – каково это: целоваться с золотозубым мужчиной? Наверное, чувствуешь, что твой язык по ошибке забрел в пещеру Али-Бабы. Надо бы уточнить у знатной коллекционерши порнографических впечатлений – Ангелочка, если, конечно, мне удастся ее найти.

– Гога… – я старалась говорить как можно более проникновенно, – она моя подруга. Она пропала, понимаете? Уже больше месяца ничего о ней не слышно. Она же в Москве одна, неужели вам девушку не жалко?

– Жалко у пчелки, – пробормотал он, отворачиваясь к вертелу, на котором крутилось истекающее жиром мясо, – хорошая же ты подруга, раз даже адреса не знаешь.

– Она сама ко мне приходила. Я тут в магазине работаю, неподалеку, – развела руками я, – не понимаю, почему вы вредничаете.

– Ее и правда давно что-то не было… – Гога шумно почесал выглядывающую из порванной рубахи волосатую грудь.

Поросль черных кудрей заблестела от жира. Фу, кто же у него покупает шаурму?!

– Она ко мне за мясными обрезками забегала, – разоткровенничался Гога, – я никогда не отказывал, что мне… Ты думаешь, с ней могло что-то случиться?

– Иначе я бы не пришла. Вы же знаете, с кем она общалась.

– Между прочим, я ей говорил, что доиграется! Шаурмы не хочешь?

– Спасибо. Как-нибудь в другой раз.

– Ладно, запоминай. Это тут рядом совсем. Видишь новостройку? За ней пятиэтажка. Второй подъезд, пятый этаж, дверь направо.

* * *

Не знаю, что я ожидала увидеть за порогом лаконично обставленной квартиры Ангелочка. Во всяком случае, я искренне надеялась, что этим нечто не окажется расчлененный полусгнивший труп моей несчастной товарки. Скорее всего, я думала, никого не будет дома. Тогда я поговорю с соседями, и те, возможно, успокоят меня, сообщив, что, вдоволь вкусив столичного разврата и даже подзаработав на нем кругленькую сумму, Ангелочек уехала к родителям.

Каково же было мое удивление, когда дверь распахнулась после первого же моего робкого звонка! Я даже отшатнулась, когда из полутемной прихожей мне навстречу шагнула рослая блондинка с изящным телом, которое едва прикрывал коротенький махровый халат, и правильным аристократическим лицом.

Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. А потом я открыла было рот, чтобы спросить незнакомку о судьбе моей ночной знакомой, как та вдруг… бросилась мне на шею.

Я даже сделать ничего не успела, как странная блондинка обвила меня весьма мускулистыми ручонками, да еще и радостно при этом взвизгнула. У нее были душноватые духи, слишком «взрослые» для столь нежно цветущей особы. Я чихнула и попробовала высвободиться из крепких объятий.

– Что вы? Подождите! Вы меня с кем-то перепутали!

Отстранив меня за плечи, блондинка с любопытством взглянула мне в лицо, после чего расхохоталась громко и раскатисто.

– Ну, здравствуй, Алиса! А я как раз собиралась к тебе заглянуть. Проходи, чаем угощу. А еще лучше – водкой.

– Действительно, что может быть лучше в такую духоту, – пробормотала я, смущенная тем, что ей известно мое имя.

Блондинка втянула меня в квартиру, за моей спиной хлопнула дверь. Мосты сожжены, пути к отступлению отрезаны, златовласый ангел с четвертым размером груди и губами почти как у Анжелины Джоли улыбается мне призывно и нежно, а я стою дура дурой, исподтишка рассматриваю интерьер и не знаю, что сказать.

В квартире Ангелочка не было прихожей, сразу от порога начиналась комната, единственным предметом мебели в которой была огромная круглая кровать, кое-как заправленная пошловатым малиновым покрывалом в бабочках и рюшах. Вполне профессиональный интерьер.

– Кто вы такая? – спросила я. – Откуда знаете меня и… где Ангелочек?

Блондинка присела на краешек кровати, изящно сложив ноги, и рассмеялась.

– Алиса, ты настоящий друг. Волновалась, да?

– Допустим. И все-таки…

– Да я это! Я! – воскликнула она. – Неужели и правда не узнаешь! А ведь я не так сильно изменилась.

– Не понимаю… – я смотрела на нее во все глаза, но ни одной знакомой черточки в заговорщицки улыбающейся физиономии не увидела.

– Ладно. Смотри сюда.

Повернувшись спиной, она повела плечами. Халатик соскользнул до талии, и я увидела на узкой бледной спине татуировку – черного тарантула с розой в зубах. Точно такая же наколка была и у моей исчезнувшей подруги – Ангелочек питала слабость к роковым проявлениям сексуальности.

– Это же…

– Это я, – халатик вернулся на место.

– Не может быть…

– Я, Алиса, можешь задать мне любой вопрос, чтобы убедиться. Неужели ты мой голос не узнаешь?

Действительно, в ее интонациях было что-то знакомое: и этот хрипловатый тембр, и этот полуистерический смех… Но не может же быть, чтобы человек так изменился всего за несколько месяцев. Внешность – не надоевшее платье, которое при желании можно зашвырнуть на пыльные антресоли.

– Хорошо. Если ты Ангелочек, тогда скажи, что ты однажды с похмелья по ошибке использовала вместо крема для глаз? – вспомнив уморительную историю, решилась поинтересоваться я.

– Анальный лубрикант, – без запинки ответила блондинка.

Я ушам своим не поверила.

– Но как же?…

И тут она меня огорошила.

– Я сделала пластическую операцию.

– Что?!

– Операцию, – спокойно повторила она. – Ну что ты вылупилась? Давай лучше водки выпьем.

Сорвавшись с места, она метнулась на кухню и вернулась через несколько минут с запотевшей бутылкой «Путинки» и сырной нарезкой в пластиковом поддоне. Я присела рядом с ней на кровать и, не удержавшись, потрогала прядь длинных пепельных волос.

– Нарощенные, – объяснила ангелочек, разливая водку по розовым кофейным чашечкам. – Извини, стопок у меня нет. Я обычно не пью на работе.

Приняв из ее рук чашку, я опрокинула в себя ее ледяное содержимое.

– Извини, мне надо прийти в себя. Но ведь прошло так мало времени…

– Два с половиной месяца, – улыбнулась она, закусывая сырком, – вот только вчера повязки сняли. На самом деле нос потом еще тоньше будет. Сейчас это промежуточный вариант. Быстрее всего губы зажили. И подбородок. С глазами проблемы были, гноились. Мне слегка подправили разрез.

Я словно фантастическую аудиокнигу слушала.

– Но откуда же, откуда у тебя на все это деньги? Ты не жировала, родителям помогала, да еще и эта квартира, наряды?

– А я немало зарабатывала, – загадочно улыбнулась она, – а в последнее время вообще удача привалила. Познакомилась с мужиком одним, армянином. Влюбился в меня, представляешь? Даже замуж звал, – в ее интонации появились горделивые нотки, – в бутики водил, в рестораны. Два кольца подарил, я их продала потом… Проблема в том, что он был женат. Вот в конце концов и не сложилось у нас. Но впечатления остались. Алиска, я хочу, чтобы мужчины вели себя со мной именно так!

– Осыпали брильянтами? – хмыкнула я. – Или звали замуж, находясь при этом в законном браке?

– Да ну тебя! – махнула рукой она. – Вечно придерешься к чему-нибудь. Я хочу, чтобы со мною возились, как с принцессой, смотрели восхищенно, цветами заваливали, дарили автомобили, загородные дома и арабских скакунов.

– А не жирно тебе будет, принцесса?

– Вот и я всегда думала, что жирно. Я ведь рожей не удалась, понимаю. Да и фигура крупновата. Таких мужчины не то чтобы не любят… Испытывают, так сказать, животное влечение. Грубо говоря: сунул-вынул и забыл. А мне хочется, чтобы меня опекали, заботились. Когда тот армянин появился, я, что называется, вошла во вкус. И деньги впервые появились приличные.

– Но пластическая операция – это же уйма денег!

– Скажешь тоже, – беззаботно махнула рукой она, – это раньше цены были запредельные. А сейчас… Ну пара тысяч долларов на нос, еще пара – на грудь. Губки – пятьсот, подбородок – тысячу со скидкой. Да машина более-менее приличная в два раза дороже стоит.

– Но как ты решилась? Столько ужасов про это рассказывают.

– Ужасы – частные случаи, – поучительно изрекла Ангелочек, – в массе же положительных результатов не в пример больше. Вот хоть на меня посмотри!

Как бы там ни было, но метаморфоза, произошедшая с невзрачной проституткой, была настоящим волшебством. У Ангелочка, казалось, изменилась не только внешность, но и манеры. Если раньше она сшибала крутыми бедрами углы, гоготала, как пьяный поручик, и ничуть не заботилась о впечатлении, произведенном на окружающих, то теперь это была утонченная женщина, уверенная в своей красоте и беззастенчиво упивающаяся ею. Что там нос, губы, подбородок! Изменился ее взгляд, ее улыбка, манера откидывать волосы за спину, походка, осанка – все! И это – за какие-то ничтожные два с половиной месяца.

– Я волновалась, конечно, еще бы! Думала – а вдруг сейчас так рожу перекроят, что вообще на улицу выйти не смогу? Но потом решила – а, была не была. И знаешь, когда я впервые увидела в зеркале свое новое лицо, это было настоящее чудо, Алиса!

Удивительно, но в глазах циничной, гулящей девушки блестели слезы.

– И что же ты теперь собираешься делать? – помолчав, спросила я.

– Да то же самое, – пожала плечами Ангелочек, – только на ином уровне. Больше не собираюсь мыкаться в этой квартирке. Если бы ты знала, как я ненавижу эту кровать! – она изо всех сил стукнула по покрывалу крепким кулачком. – Алиса, я и правда собиралась зайти к тебе, чтобы попрощаться. Вряд ли мы еще когда-нибудь увидимся.

– Ты переезжаешь?

– Да. У меня осталось еще немного денег, я уже договорилась насчет другой квартиры. В самом центре, на Баррикадной. Я стану дорогой девушкой, одной из самых дорогих в этом городе. Я буду встречаться с мужчинами другого круга.

– Что ж. Удачи, раз так.

– Алиса, и вот еще что… – она замялась. – Ты ведь не обидишься, если я кое-что тебе скажу?

– Вроде бы не из обидчивых мы, – усмехнулась я.

– На твоем месте я бы тоже в эту клинику наведалась. Нет, ты ничего, очень даже.

– Да ладно, знаю, что не красавица.

– А ведь могла бы стать, – вздохнула она. – Алиса, ты просто не представляешь, что это такое! Внешность кажется чем-то незначительным, пока наконец не получаешь ее, идеальную!

Это просто сказка, фантастика! Я словно другим человеком стала, заново родилась. По-другому разговариваю, по-другому смотрю на мир. Новые планы появились, и теперь я уверена, что меня ждет БУДУЩЕЕ… В общем, если тебе обидно, забудь. Но на всякий случай – клиника называется Viva Estetika, а хирурга зовут Владимир Кахович. Он один из лучших в Москве.

В тот момент я не придала ее словам особенного значения. Хотя что-то зацепило меня в восторженном монологе Ангелочка. Перемены, новая жизнь…

Моя собственная жизнь давно казалась мне похожей на мутноватую гладь протухшего болотца. Ни ветерка, ни ряби на воде. Сплошное медленное гниение – на долгие-долгие годы.

* * *

Я всегда знала, что являюсь дурнушкой. Невзрачной мышью, если вам будет угодно. Простушкой. Серостью. Девушкой, на которую никто не обращает внимания, потому что ее облик состоит сплошь из усредненных черт. У меня хватало ума не переживать по этому поводу. Довольно быстро я сообразила, что внешняя привлекательность в классическом понимании этого слова ничего не значит для мужчин. Главное – внутренняя изюминка (читай – боевая готовность к немедленному сексу). И все-таки…

Помню: была в нашем классе девочка, звали ее Вероникой. Мальчики называли ее сокращенно – Ника. Девочки – тоже сокращенно – Сука.

Сука Ника была красавицей. У нее были зеленые глаза, длинные ноги и русые волосы, достающие до тугих ягодиц.

Не справляющаяся с подростковыми гормональными бурями мужская часть класса так и норовила при каждом удобном случае потискать зародыши в будущем пышной груди Суки Ники. А девчонки, которым в глубине души тоже хотелось быть объектами домогательств, сбивались в хмурые группки, дабы обсудить сучью Никину сущность.

Мне нравился школьный хулиган Петр Колосов, рослый брюнет с зачаточными усиками и шрамом на щеке, интересы которого сводились к демонстративному курению на школьном дворе и бездельничанью на последней парте у окна. Рано повзрослевшая, я все-таки не миновала возрастного периода, когда тихо млеешь от одного взгляда на проходящего мимо одноклассника и кончиком циркуля выцарапываешь на предплечье его имя.

Петр на меня по закону жанра внимания не обращал. Он был влюблен в Суку Нику. Само собой, ей это льстило – кто из нас не млел под пристальным взглядом самого отпетого хулигана школы?

Я знала, что между ними нет ничего общего. Искорка, искусственно ими поддерживаемая, должна была вяло угаснуть под моросью взаимонепонимания. Она была девчонкой в белой блузе с накрахмаленным воротничком, играла на рояле и делала вид, что интересуется поэзией Серебряного века. Она завивала ресницы и накручивала челку на бигуди, находила утешение в предсказуемости – ей нравилось знать, что вся ее жизнь уже размечена пунктиром. Ее отец был ректором института, в который она спустя несколько лет и поступила. Бросив школу, я больше никогда не видела Суку Нику, но могу с полной уверенностью заявить, что после получения диплома она не проработала ни одного дня.

А он был свободным. Гонял по Москве на раздолбанном мопеде, брился наголо и якшался с самыми сомнительными личностями, которых только можно было найти в нашем районе, покуривал травку и мечтал отправиться в Европу автостопом.

Мы были словно созданы друг для друга. Тогда мне казалось, что он может быть счастлив только с такой девушкой, как я.

Но Петр любил Суку Нику, потому что та была… блондинкой.

И тогда я, двенадцатилетняя, впервые задумалась: а что если бы на небесном распределении личных благ внешность Барби перепала бы не Суке Нике, а мне?

ГЛАВА 2

В то время когда я придирчиво рассматривала новоявленное лицо смелой развратницы, где-то на другом конце Москвы фотомодель по имени Ксения Пароходова меланхолично пила коньяк прямо из горлышка бутылки.

Правильнее было бы сказать, даже не пила, а глушила. Ибо Ксюшин способ насыщения организма драгоценными градусами (сто пятьдесят евро за бутылку) никак не соответствовал классическим гурманским канонам.

Глоток. Взгляд в увеличительное зеркало, откуда испуганно и немного вопросительно смотрит на нее собственное лицо. Еще один глоток. Взгляд.

Ксения не была склонна к одинокому алкоголизму. Более того, спиртное она позволяла себе крайне редко. Модельный век и так короток, стоит ли экспериментировать с саморазрушением? К соблазнам светской жизни, которые так часто ловят на крючок длинноногих провинциалок вроде нее, она была не по возрасту равнодушна. На светских party, куда моделей сгоняют в качестве одушевленных украшений, девушки, пользуясь случаем, надирались халявной выпивкой, знакомились с полезными мужчинами или просто отрывались на полную катушку, но она, Ксения, покорно выжидала положенные полтора часа и отправлялась домой. Крепкий сон – лучший рецепт красоты, а красота ей еще пригодится.

Был на ее счету один смелый шикарный поступок – шестнадцатилетней, переехала она в Москву из небольшого приволжского городка. Поселилась у дальней родственницы, которой с самого первого дня платила за проживание – без скидок и привилегий. Сколько ярких предсказуемых сценариев с одинаковым депрессивным финалом может подбросить большой город легкомысленной шестнадцатилетней бабочке с туманными планами на жизнь и хорошенькой мордашкой! Ксения была эффектна, ей весело сигналил каждый второй Lexus, а из-за плавно отъезжающего тонированного стекла мужчины всех мастей приглашали юную златовласку к немедленному сближению. Будь она чуть более простодушна, непременно попалась бы на яркий крючок красивой жизни. Ну что хорошего она видела в свои шестнадцать, кроме рыночных шмоток, шампанского «Абрау-Дюрсо», городской дискотеки на набережной и фильма «Красотка» с Джулией Робертс в главной роли? А тут – на блюдечке с голубой каемочкой к ее ногам преподносят сверкающую фальшивыми камнями корону принцессы этого заманчивого города.

В ней, юной и неопытной, был остро развит инстинкт самосохранения. Врожденная самодисциплина чудесным образом уживалась с невероятным тщеславием. Она была не из тех, кто желал бы довольствоваться малым. Тихое женское счастье – пропахшая вишневым вареньем кухня, любящий муж, цепляющиеся за подол халата детишки – не для нее.

Длинноногую, золотоволосую, воздушную, ее легко приняли в одно из ведущих модельных агентств Москвы. Ксения звезд с неба не хватала, но и на глупости разные типа эскорта не соглашалась. Пахала как лошадь, оббивала каблуки по кастингам. На дорогие салоны красоты у нее средств, понятное дело, не было. Поэтому старалась, как могла, обходиться без косметических ухищрений. Вставала ни свет ни заря, полтора часа бегала трусцой по сырому утреннему парку, потом еще упражнялась с гантелями. Черная мини-юбка, туфли-лодочки, блестящие чистые волосы, портфолио в кожаной папке под мышкой – фотомодель Ксения Пароходова готова во всеоружии предстать перед новыми заказчиками.

Удача приходит к тем, кто старается. К двадцати годам Ксюша крепко стояла на своих трогательно тонких ногах.

Даже в зените скромной славы она не уподобилась другим профессиональным красоткам. Жадные до удовольствий профессиональные потребительницы легко просаживали немыслимые суммы на дизайнерские шмотки, суши в «Рэдиссоне» и тысячедолларовые часики. Ксюше было немного жаль роскошных, благоухающих духами из аптеки «Боско» девиц – она-то понимала, что за роскошным фасадом кроется почти нищенская реальность, куча банковских счетов и умопомрачительные долги. Сама она не шиковала, и в итоге сумела накопить на квартирку – однокомнатную в спальном районе, зато свою собственную. Своя недвижимость в Москве! У нее, у девчонки двадцатилетней, которая приехала сюда в дырявых сапогах с мятой пятисотрублевкой в кармане!

Ксения сделала еще один глоток. Пряное коньячное тепло разливалось в голове вакуумной пустотой. Если очень нервничаешь, то можно позволить себе и лаконичный коньячный расслабон.

Вчера Ксения получила странное предложение – насколько заманчивое, настолько и нереальное. Крупный американский продюсерский центр в лице его президента и единственного учредителя Даррена Уотвика предложил ей представлять его модельные интересы за рубежом. Мистер Уотвик недвусмысленно намекнул, что Ксения с ее данными и невероятной работоспособностью могла бы рассчитывать и на съемки в звездных клипах, и на обложки самых популярных американских журналов и каталогов, и, возможно, даже на эпизодическую роль в каком-нибудь голливудском блокбастере.

Ксения знала, что он не врет. Еще бы – вот уже полгода импозантный сорокалетний красавец Даррен Уотвик был ее любовником. Что характерно: никогда, вплоть до вчерашнего вечера, он не пытался дразнить ее голливудскими перспективами. Даже в самом начале знакомства не пытался недвусмысленно намекнуть на возможный бонус, который сулила бы ей их близость: ваше юное тело в обмен на американский шанс.

Да и сама Ксения сошлась с ним не в рамках схемы товар – деньги – товар.

Богатый любовник был для нее не целью существования, а всего лишь приятным бонусом, который иногда судьба милостиво подбрасывает самостоятельным девушкам вроде нее. Ксюша была не из тех, готовых на все красоток с жадными глазами и отбеленными зубами, которые в первые пять минут знакомства с показным безразличием выясняют, где потенциальный объект их обожания дистанцируется территориально, на какой машине колесит по городу, где предпочитает отдыхать и где отовариваться.

С Дарреном, бизнесменом из Лос-Анджелеса, она познакомилась случайно. В магазине продуктов – кто бы мог подумать, что досадная бытовая необходимость может повлечь за собою такую романтическую встречу!

Ксения, которая еще в шестнадцать лет встала на путь жесткого гастрономического самоограничения, стояла возле стенда с молочными продуктами и вдумчиво изучала какой-то обезжиренный творожок. А Даррен, оказывается, делал вид, что его крайне интересует бутыль с кумысом, а сам тайком Ксюшей любовался.

Она уже направилась было к кассе, когда он наконец рискнул подойти. Вот странно – потом выяснилось, что у Даррена свой продюсерский центр и, как человек шоу-бизнеса, он адаптирован к красоте. А вот перед ней, Ксюшей, почему-то оробел.

Под каким-то предлогом он с ней заговорил, она от скуки ответила. Из магазина они вышли вместе – Даррен нес и свои сумки, и Ксюшины. Он помог ей поймать такси. Слово за слово – и вот они уже обмениваются телефонами, а Даррен на ломаном русском приглашает ее в ресторан «Пушкин» на горячий шоколад.

У Ксюши никого не было.

Не то чтобы она была чересчур принципиальной или фригидной. Были и у нее романы – более или менее серьезные. Только вот вели они с завидным постоянством к глухому одиночеству.

В общем, не складывалось у нее с мужиками. Размениваться на тусовочных хлыщей и бизнесменов, описывающих круги возле модельных агентств, она не желала. А нормальные мужчины, если и попадались на ее жизненном пути, то были либо безнадежно женаты, либо бесперспективно стары, либо по какой-то причине ею не интересовались.

С Дарреном все получилось быстро. Их отношения развивались по классическим канонам голливудской романтики. Свидания, приправленные сентиментальным соусом дизайнерских букетов и милых глупостей в подарок. Места для поцелуев на кинопремьере – именно там он ее впервые и поцеловал. Немного застенчивое и в то же время решительное приглашение остаться на ночь. Шампанское в постель с утра. Выходные в Сочи. Выходные в Париже. И вот уже он прислал своего водителя за Ксюшиными чемоданами. В его съемной квартире на Новинском бульваре и началась их почти семейная совместная жизнь.

* * *

В тот вечер он вернулся домой немного раньше обычного. Принес бутылку терпкого калифорнийского вина, развалился на угловом кухонном диванчике и принялся внимательно Ксению разглядывать. Она суетилась у плиты, разогревая палаточную курицу-гриль, и спиной чувствовала его придирчивый взгляд. Ей было немного неудобно: обычно к возвращению Даррена она переодевалась в нарядный спортивный костюм из розового велюра, но в тот вечер он застал ее врасплох – непричесанную, с остатками кое-как смытой косметической глины на лице, в непрезентабельном платье в горох.

– Милая, у меня сюрприз. Ты даже не представляешь, что за сюрприз.

Она обернулась с недоверчивой улыбкой – всю неделю они говорили о том, что пора бы Ксении сесть за руль. Неужели он из породы мужчин «сказано – сделано»? Неужели так быстро? Но вместо того чтобы передать ключи и документы от новенького авто, Даррен принялся рассказывать о том, какую звездность сулило бы ей сотрудничество с его продюсерским центром.

Вообще-то, еще в самом начале знакомства, Ксения ожидала такого поворота событий. В самом деле, что может быть логичнее, чем взять любовницу под свое профессиональное крыло. Тем более все требующиеся данные у нее есть, Ксюша не стала бы одной из неперспективных «звездочек», которые только позорят своих меценатов. Когда такого приглашения с его стороны не поступило, она сначала обиделась и расстроилась, потом, подумав, решила махнуть рукой. Если он не хочет заниматься ее карьерой, значит, у него есть на то веские причины. Может быть, Ксения хороша лишь для Москвы, а в Америке таких как она – на пятачок пучок в базарный день продают.

– Даррен, но почему? Почему именно сейчас? – улыбнулась Ксюша, присаживаясь за стол и принимая из его рук бокал. – Мы с тобой знакомы столько месяцев, живем вместе. Ты постоянно рассказываешь о моделях, которых продвигаешь, но ни разу не предложил мне…

Он протянул руку и приложил палец к ее губам.

– Я ждал этого вопроса. И был благодарен, что ты не спрашиваешь. Ты умная девушка, Ксения, умнее многих.

Она не стала уточнять, кого именно он подразумевал под словом «многие» – моделей, с которыми работал, или… или девушек, с которыми жил до нее. У них с самого начала повелось – никто никому не рассказывает о своем прошлом. Прошлое – на то оно и прошлое, чтобы не иметь права на существование, даже в воспоминаниях и ревнивых домыслах.

– Это была проверка? – удивилась она. – Тест? А если бы я попросила, ты бы отказал?

– Ну что за глупости, – расхохотался он, – просто я к тебе приглядывался. Понимаешь, я занимаюсь только звездами. Если ты просто модель, даже очень успешная, нам не по пути. Я приглядывался к тебе, наблюдал. Не упустил из виду ни одной фотосессии. Смотрел, как ты ведешь себя с фотографами, с агентами, оценивал твой распорядок дня.

– Затяжной кастинг, – улыбнулась она, немного смущенная.

– Можно и так сказать. И вот наконец я принял решение. Мы вместе поедем в Америку, я сделаю тебе другое портфолио. Попробую организовать для тебя выгодные контракты. Только вот… – он запнулся.

– Что? – быстро спросила Ксения.

– Я надеюсь, ты мне доверяешь на сто процентов?

– Ну да, мы же…

– Я имею в виду как профессионалу. Ксения, если ты хочешь работать с моим центром, придется выполнять все мои требования.

– А они какие-то особенные? – она игриво тряхнула волосами.

– Я не шучу. В первую очередь они касаются твоей внешности. Над ней придется поработать.

Сказать, что она удивилась – значит не сказать ничего. Ее повседневная жизнь и так в основном состояла из работы над внешностью – таков удел большинства работающих манекенщиц. Диета, спортзал, беговая дорожка дома, вереница тюбиков в ванной – для каждой части тела соответствующий крем. Косметолог, стоматолог, парикмахер, эпиляторша, стилист. И этого мало?!

– Не смотри так. Я говорю вот о чем, – он прикоснулся указательным пальцем к ее подбородку, – с этим надо что-то сделать. Но это пустяки, простейшая операция.

– Операция? – изумилась она.

– Липосакция подбородка, – дружелюбно объяснил Даррен, – это простейшая операция, каждая вторая модель такое делала. Хочешь сказать, что не знала о своем тяжелом подбородке, my darling?

* * *

Глоток – взгляд в увеличительное зеркало.

Взгляд в увеличительное зеркало – еще один глоток.

Наверное, ей давно пора бы закруглиться, выпить кофе, принять ледяной душ. Бытовое пьянство, даже в разовом формате, – не лучшее начало блистательной карьеры.

Но как же тогда унять невольную дрожь в пальцах, как успокоить смятенный ум? Пластическая операция… Пускай Даррен говорит, что липосакция подбородка – сущий пустяк, но все-таки… Ксения Пароходова вовсе не была ярой сторонницей естественной красоты. И она допускала мысль, что когда-нибудь придет на свою первую консультацию к хирургу. Однако это возможное «когда-нибудь» казалось ей почти таким же далеким, как и старческая подагра.

Две недели назад она пришла на кастинг – требовалась девушка для рекламного ролика губной помады. Пухлогубость Ксении имела природное, а не силиконовое происхождение. Она считала, что у нее есть все шансы на успех. Но кастинг-директор, мельком взглянув в ее лицо и пролистав портфолио, нехотя бросил:

– Все бы хорошо, да подбородок тяжеловат.

Она потом спросила менеджера агентства, с которой была в приятельских отношениях:

– Что он мелет? Он же не всерьез, да?

– Хочешь сказать, что не знаешь своих недостатков, дорогая? – был ей ответ. – Кокетство – не лучший профессиональный инструмент для модели. Ты должна уметь смотреть на себя саму критично.

– Хочешь сказать, что у меня и правда тяжелый подбородок? – озадаченно спросила она.

– Не тяжелый, – замялась менеджер, – но на кастинге правильно выразились – тяжеловат. Да ты не расстраивайся так! Столько лет с этим подбородком работаешь – и все нормально! Успешнее многих.

Итак, на одной чаше весов – блестящая карьера в Америке и миллионные контракты, а на другой – дурацкие принципы и боязнь новых ощущений. В конце концов, что она потеряет, если запишется к пластическому хирургу на консультацию? Мало ли она рисковала для того, чтобы стать тем, кем является сейчас? Разве ей не пришлось идти на жертвы, чтобы всего этого добиться?

Сделав последний глоток, Ксения вытерла губы тыльной стороной ладони и решительно поставила бутылку обратно в кухонный шкафчик.

* * *

Смуглые руки массажиста были приятно теплыми и скользкими от мускусного масла. Наташа блаженно жмурилась, чувствуя, как по каждой клеточке расслабленного тела разливается обволакивающее тепло. Профессионально осторожные поглаживания отдавались сладкой ноющей вибрацией в паху.

Массажист был испанцем, совсем молоденьким. Невысокий, сильно загорелый, с черными сросшимися бровями и мускулистым торсом, он был представителем многочисленного племени курортных мачо, зарабатывающих за счет смазливости лица, натруженности мускулов и эффектной волосатости конечностей. Короче говоря, за умеренную плату сексуально обслуживал богатеньких курортниц вроде нее.

Наташа приехала в SPA-отель в Коста-Браве всего на четыре дня. У нее не было ни времени, ни желания затевать увлекательную в своей предсказуемости игру в курортный роман с каким-нибудь искателем приключений из Германии. К тому же от озабоченных курортников одни проблемы, которые решаются исключительно в кабинете венеролога. А массажист чистенький – Наташа знала, что отель обязывает его раз в две недели сдавать все необходимые анализы. Так что оплаченный эротический сеанс как раз для нее, двадцатишестилетней, избалованной, горячей.

Ее бурлящая кровь требовала перехода к решительным действиям. Отхлебнув ледяной «Мохитос», Наташа лениво перевернулась на спину. Мигель (или его звали Хуан?) на ломаном английском запротестовал – он еще не закончил с позвоночником.

Наташе не надо было даже рот открывать, чтобы дать понять, чего она ждет. Правда огромными неоновыми буквами сияла в ее томно прикрытых, блестящих от возбуждения глазах.

Хуан (Мигель?) отлично владел языком телодвижений, ему не надо было дважды повторять. Ее красноречивое молчание было истолковано правильно, и вот уже его накрахмаленная футболка с логотипом отеля летит на пол, за ней следуют красные шорты и ее трусики-стринг…

Через сорок минут Наташа, румяная, расслабленная и слегка взлохмаченная, томно выплыла из массажного кабинета, на ходу запахивая розовый банный халат. Девушка на reception встретила ее понимающей улыбкой. Ее звали Татьяной, она была студенткой-испанисткой из Питера, каждый сезон подрабатывающей на курорте.

– Все нормально?

– Лучше не бывает, – хохотнула Наташа, – один минус – страстный секс стимулирует аппетит, а я и так три килограмма набрала.

– Вам идет, – вежливо сказала Татьяна.

– Да ладно, сделаю липосакцию в случае чего. Но этот ваш… не помню как его… лучше всех! Вчера мне делал массаж Родриго, так он вообще ни черта не смыслит в женщинах. Тыкался в меня как теленок, от радости едва в штаны не кончил.

Татьяна застенчиво рассмеялась – с одной стороны, ей импонировала безбашенная наглая храбрость откровенной клиентки, с другой – было немного неловко выслушивать такие подробности.

– Надеюсь, мы не слишком громко кричали?

– У нас звуконепроницаемые стены. На завтра вас тоже записать? Завтра работает Хорхе, он у нас самый популярный.

– Не люблю самых популярных, – нахмурилась Наташа, – они, как общественный сортир, все так и норовят торопливо попользоваться. И вообще, я завтра уезжаю.

– Так быстро? – Татьяна с профессиональной расторопностью изобразила грусть-тоску.

– Я записана в клинику в Москве, – с деланной серьезностью ответила Наташа и, понизив голос, добавила: – Грудь.

Татьяна бросила беглый взгляд в ее декольте – сочная спелая грудь красиво топорщилась под халатом. Четвертый размер, не меньше.

– Она слишком маленькая, – поморщилась Наташа, – и вообще, этот фасон мне надоел.

– Так вы…

– Это уже третья операция. Сначала мне не понравилась форма, теперь с формой все в порядке, но… они маленькие.

– Мне бы ваши проблемы, – смутилась Татьяна, которой природа явно недодала аппетитных выпуклостей.

– А какие здесь могут быть проблемы? Пять тысяч долларов – и выбирай на вкус. А у меня вкус как у дальнобойщика, чем больше – тем лучше.

– А не страшно? Мало ли что.

– Вы как с луны свалились, – покровительственно улыбнулась Наташа, – пластическая хирургия – это наше будущее. Я просто уверена, что лет через десять девяносто процентов женщин будут делать такие операции. Всего полгода легкого неудобства – зато потом ты королева на всю жизнь… Ну или пока не надоест. Так что если когда-нибудь надумаете, позвоните. Дам координаты очень хорошей клиники, Viva Estetika.

* * *

В приемной клиники пластической хирургии Viva Estetika просторно, чисто и пахнет жасминовым ароматизатором. У девушки на reception волшебное имя – Жозефина, да и сама она словно явилась из сказки. Живая реклама безукоризненной хирургии, силиконовая принцесса с совершенным лицом.

Я всегда таких ненавидела.

Я сидела на краешке кожаного дивана, бездумно листала какой-то глянцевый журнал и чувствовала себя полной идиоткой. Носительницей хрестоматийного свиного рыла в калашном ряду.

Ну зачем я сюда пришла? И не просто пришла, а заранее записалась на консультацию, ни на минутку не опоздала, заплатила авансом две с половиной тысячи рублей. О чем я буду говорить с доктором Владимиром Каховичем? Всего несколько дней назад задумавшись о пластике, я уже сижу в его приемной, смиренно сложив на коленях руки. Такие решения спонтанно не принимаются. Лицо – это все-таки не надоевший полушубок, который можно со спокойной совестью отнести в ближайшее ателье, чтобы из него скроили супермодную муфту. В идеале такой поступок надо выстрадать, годами его вынашивать, заветно о нем мечтать.

Как я мечтала о мотоцикле Harley.

У меня руки дрожали при воспоминании о том, как некорректно обошлась я с собственной многолетней мечтой. Как одним движением руки, зажмурившись, ржавым молотком разбила вдребезги копилку-хрюшку, которая много лет подряд была чем-то вроде символа надежды. Черт бы побрал Ангелочка-искусительницу с ее складной одой новой жизни.

Я старалась об этом не думать.

Рядом со мной приземлилась блондинистая жердь с небрежно прихваченными заколкой волосами и полным отсутствием косметики на бледном лице. Покосившись на ее ноги невиданной длины, я решила, что девушка эта отлично вписалась бы в стройные ряды презираемых мною Барби, если бы добавить в ее облик немного лоска. Или гламура, как сейчас модно говорить.

Но она была обезоруживающе естественной – ни краски на волосах, ни туши на ресницах, ни искусственного загара на коже, ни вульгарной стразинки в гардеробе.

От скуки я решила завести разговор.

– Вы случайно не к Каховичу?

Прежде чем ответить, она несколько секунд меня рассматривала – внимательно, цепко, спокойно.

– Именно. А что?

– Да в общем-то ничего. Я тоже к нему. Вы, наверное, не в первый раз, – только этим можно было объяснить причину ее йогического спокойствия. Да и только в тот момент я заметила, что ее нос вылеплен слишком уж изящно для такого непредсказуемого скульптора, как Природа-матушка.

– Нет, раньше я не оперировалась, – усмехнулась она.

Надо же, чего только на свете не бывает.

– Да вы не нервничайте так, – жердь улыбнулась, – Кахович, говорят, один из лучших в Москве.

– С чего вы взяли, что я нервничаю?

– А вы на свои руки посмотрите.

Мои пальцы хаотично барабанили по журналу, словно исполняя безумную джазовую импровизацию на невидимом пианино.

– Вы правы. Но, черт возьми, как я могу быть хладнокровной, если… Если и сама не понимаю, зачем сюда приперлась.

Жердь рассмеялась. Смех у нее был приятный – переливчатый, живой.

– Меня зовут Ксения. Ксения Пароходова. Можно просто Ксюша.

– Алиса. Лучше меня так и называть – Алиса.

– Алиса в стране телесных чудес, – промурлыкала она. – И что вы хотели бы изменить, Алиса?

– Свою карму, – ухмыльнулась я, – чтобы в моей никчемной жизни появилась хоть капелька осмысленности. Но боюсь, карму господин Кахович не оперирует.

Жердь захлопала ресницами – длинными, но белесыми.

– Не обращайте внимания. Шутка.

– А я буду откачивать из подбородка жир, – помолчав, призналась она.

Я перевела изумленный взгляд на нижнюю часть ее лица. Худощавое изящное личико, четкие скулы, очаровательно припухшие, словно зацелованные, губы. Никакого намека на жир.

– Не смотрите так, – она правильно истолковала мое недоумение, – я бы не стала рисковать и тратиться просто так. Я – модель, и от таких вот штрихов зависит моя карьера.

– Значит… вам кто-то посоветовал? Не обижайтесь, но по-моему, таких людей надо сажать в тюрьму.

– Даррен, мой бойфренд, – улыбнулась Ксения, – поверьте, он не маньяк и знает, о чем говорит. Впрочем, вам не понять. Мои немодельные подруги крутят пальцем у виска, когда узнают, что большую часть жизни я трачу на то, чтобы поддерживать обхват бедер восемьдесят три сантиметра.

– Да уж, весело тебе живется, – хмыкнула я.

– Ну а ты, Алиса? Кроме кармы у тебя, видимо, и более приземленные планы имеются? – сощурилась она.

– Возможно. А может быть, и нет. История простая: подруга сделала операцию и преобразилась. Утверждает, что будто бы другим человеком стала. А я прозябаю который год, ничего интересного не происходит. Точнее, вообще ничего не происходит. Пустота, клонированные друг с друга дни. И замарашка в зеркале.

– Как ты самокритична.

– Просто умею взглянуть правде в глаза, – усмехнулась я. – Или считаешь меня красоткой? Может, мне тоже в модели податься?

– Ну… – она замялась, мне было приятно видеть ее неловкость, – если кое-что подправить, то, может быть, и правда…

– Вот видишь. За этим я сюда и пришла. В конце концов, я женщина и имею право стать красивой. Хотя бы вот так.

Некоторое время сидели молча. Потом я решилась дать волю своему любопытству. Жердь явно лучше моего подготовилась к походу в клинику и была осведомлена обо всех теоретических тонкостях процесса.

– А как долго это история будет тянуться? – спросила я. – Допустим, сегодня этот Кахович уговорит меня на операцию. А дальше что?

– Дальше надо сдать анализы, – пожала плечами жердь, – короткое обследование. Кровь, моча, кардиолог, флюорография. Ничего особенного. И все, можно назначать дату. При желании с анализами можно расквитаться за неделю.

– Так быстро? – в моем животе скользко зашевелился прохладный страх. – Я думала, здесь все основательно…

– Ну а что откладывать? – усмехнулась Ксения. – Только нервы себе трепать. У меня одна знакомая, тоже модель, здесь оперировалась. Она сдала все анализы заранее, и между консультацией и самой операцией прошло всего два дня. Самое долгое – решиться.

«Ну да, – внутренне усмехнулась я, – на это мне потребовалась одна длинная бессонная ночь».

Я хотела спросить что-то еще, но в этот момент из приемной Каховича выпорхнула девушка – выглядела она так, что у нас с разоткровенничавшейся жердью отвисли челюсти. Всего в ней было чересчур. Казалось, ее облик состоял из несочетаемых «слишком».

Слишком длинные, почти достающие до колен волосы (явно доставшиеся ей не в результате удачного сочетания генов). В природе просто не бывает таких глянцевых, толстых, выверенно золотых русалочьих кудрей. Слишком темный загар – ровный, как кофейная глазурь на пончике Донатс. Слишком высокие, как у стриптизерши, каблуки – пятнадцатисантиметровые ходули компенсировали ее невысокий рост. Слишком короткий по канонам городской моды топик – на всеобщее обозрение был выставлен весьма аппетитный, в меру круглый живот: в устричной впадинке аккуратного пупка вызывающе поблескивала хрустальная морская звезда. Слишком ярко-красная юбка, слишком мини.

Экзотический попугай, по недоразумению залетевший в стаю ворон.

Взгляд у нее был безумный, на смуглом лбу выступила нервная испарина. Резко остановившись перед нашим диваном, она развернулась на каблуках и рухнула, как подстреленная, как раз между Ксенией и мною. Мне пришлось подвинуться, чтобы ее горячее бедро не касалось моей ноги. Не люблю, когда мое личное пространство нарушают – тем более вот такие особи.

– Сволочь! Ни в какие рамки не вписывается. Престарелый идиот! – с экспрессией дебютантки студенческого театра выдала она.

– Кто? – после паузы осторожно поинтересовалась Ксения.

– Кахович, кто ж еще! – хмыкнула девушка-попугай. – Он мне отказал.

Она принялась нервно обмахивать первым попавшимся журналом тщательно подкрашенное загорелое личико, на котором в тот момент застыло крайне недовольное выражение. Причем в сочетании с впечатлением инфантильности и легкомысленности, которое производила эта девушка, ее трагедия выглядела весьма комично.

– А что вы хотели сделать? – тихо спросила жердь-Ксения.

Вместо ответа девушка-попугай встряхнула ладонями свою весьма увесистую грудь.

– Уменьшение груди? – догадалась я. Ничего другого в голову не приходило – у нее был аппетитнейший бюст хорошего четвертого размера. Наверное, грудь мешает ей при ходьбе.

Девушка посмотрела на меня так, словно я походя высказала предположение, что она сделала операцию по изменению пола.

– Вы с ума сошли? – отчеканила она. – Я хотела увеличить грудь.

– Но… – начала было я, Ксения незаметно наступила мне на ногу, и я послушно умолкла.

А девушка-попугай продолжала щебетать.

– Между прочим, уже в третий раз. Первый раз я делала грудь не у Каховича. В принципе ничего получилось. Но потом под грудью появились какие-то складки, – она наморщила аккуратный хорошенький носик, – говорят, это самая распространенная хирургическая ошибка. Полгода я ходила, как шарпей. Сексом занималась, не снимая лифчика.

Я поперхнулась. Даже в сладостные годы демонстративного подросткового максимализма, когда единственной целью моего существования было шокировать окружающих, я, пожалуй, не смогла бы откровенничать о сексе с совершенно незнакомыми людьми с такой непринужденностью.

– У меня просто комплекс развился! – воскликнула странная девушка. – Но потом подруга рассказала про Каховича. И он переделал мне грудь. Но импланты подобрал слишком маленькие! – она гневно топнула обутой в золоченую босоножку ногой.

Педикюр у нее был под стать общему тропическому образу. На каждом ноготке всеми цветами радуги переливалась россыпь разнокалиберных стразов.

– Я говорила ему, какой размер предпочитаю, но он уперся, как осел. Сказал, что для таких больших имплантов может не хватить тканей. Уговорил меня. Ну, я и сдалась. А потом, когда увидела новую грудь, чуть не расплакалась. Я же стала какой-то плоскодонкой!

Мы с Ксенией синхронно ссутулились. Даже если сложить наши выпуклости вместе, все равно не получилось бы такого выдающегося бюста, как у этой капризной девицы.

– А сейчас я сама заказала нужный размер. Уже оплатила все. А он – ни в какую. Говорит, рисковать не хочу.

– Может, он прав? – несмело предположила Ксения. – Все-таки врач, и не из последних…

– Ой, девчонки! Врачи – такие перестраховщики, – вздохнула девушка-попугай. – Кстати, меня зовут Наташа.

Мы представились.

– Ты собираешься изменить форму носа, так? – глядя мне в глаза, безапелляционно объявила она. – А ты, – девушка-попугай перевела взгляд на Ксению, – собираешься избавиться от тяжелого подбородка.

Мы изумленно переглянулись. Эта девушка – телепат? А она расхохоталась, гордая произведенным эффектом.

– Не волнуйтесь, я не умею читать мысли. Просто слишком давно в этом всем варюсь. Наверное, я сама могла бы вести здесь консультации. Впрочем, об этом мы поговорим потом.

* * *

Ладони его были теплыми, сухими и приятно пахли мылом.

– Не жмурьтесь, – доктор Владимир Кахович, невысокий сорокалетний брюнет ярко выраженного семитского типа, хмурился ласково, как компетентный педагог перед смущенной отличницей.

Каждый в этом городе имеет пару.

Каждый, черт побери, с кем-нибудь спит.

Без сомнения, импозантный хирург Владимир Кахович тоже не относился к малочисленной группе сексуально игнорируемых отщепенцев. Ну, еще бы – у него такой литой торс, такой выразительный греческий профиль. И тысячедолларовые часы Rado на левой руке при отсутствии обручального кольца на правой.

Интересно, как выглядит его женщина? Эталон совершенных пропорций? Высеченная из лучших биологических материалов Галатея, расстояние между голубых очей которой точно соответствует утвержденным Нефертити канонам? Или обычная тетка, которая буднично подкрашивает корни волос, рисует стрелки на веках, чтобы быть похожей на Анджелину Джоли и ведет безуспешную многолетнюю войну со второй стадией целлюлита?

Интересно – пластические хирурги в состоянии встречаться с обычными женщинами? Не видит ли тот же самый Кахович в каждой улыбающейся ему мордашке всего лишь раздражающее сочетание диспропорций? Она ему – пойдем в кино, а он – мне кажется, ваш нос смотрелся бы эффектнее, если его на пару сантиметров удлинить.

– Знаете ли вы, Алиса, что ринопластика является самой древней пластической операцией? – ласково сказал Кахович, за плечи усаживая меня на стул.

Наверное, заметил, как меня трясет, и пытался успокоить доступными ему способами. Оставалось надеяться, что он не собирается демонстрировать мне фотографии из операционной – кровавые брызги под скальпелем на чьем-нибудь лице.

– В Индии пленным врагам отрезали носы, чтобы легче было определять неверных.

Нервно сглотнув, я подумала, что съеденный на завтрак сэндвич явно был лишним.

– А местные лекари научились частично восстанавливать ткани. Вырезали лоскуты кожи оперируемого и приживляли на нос. Забавно, да?

– Смешнее некуда, – пробормотала я, – просто анекдот.

– А настоящая ринопластика, в современном понимании этого слова, впервые была проведена в Берлине в 1898 году. Хирург рискнул укоротить нос некоему застенчивому молодому человеку. И неожиданно для всех операция прошла вполне успешно!

– Доктор, может быть, уволите меня от исторических подробностей? – не выдержала я. – Занудства я и в школе натерпелась, оттого и сбежала оттуда в пятнадцать лет. Я пришла сюда, чтобы изменить форму носа.

Он не рассердился. И даже наоборот – выражение лица доктора Каховича свидетельствовало о том, что мое поведение ему импонирует! Может быть, то была профессиональная привычка постоянно общаться с психически неуравновешенными пациентами (одна девушка-попугай чего стоит!). Интересно, много ли времени необходимо для того, чтобы выработать такой взгляд – добрый, внимательный и понимающий.

– Вы сами не знаете, нужна ли вам операция, так? – тихо спросил он.

– Моя приятельница сделала. И очень изменилась. Она говорит, что изменилась вся ее жизнь.

– Понимаю, – улыбнулся он. – Хотите кофе, Алиса?

– Разве мое время не подходит к концу? – я бросила взгляд на часы, висевшие над его столом. – Меня предупредили, что консультация длится двадцать пять минут.

– Это так, но… Бывают и исключения. Я просто хотел, чтобы вы взглянули вот на это.

Не вставая со стула, он одной рукой нажал на кнопку стоящей на подоконнике кофеварки, а другой извлек пластиковую папку из верхнего ящика стола. В папке оказались фотографии – немного, десять снимков. И на каждом – два лица, которые (я это поняла, признаюсь, не сразу) принадлежали одному и тому же человеку. Классика жанра – «до» и «после».

На одном из снимков снулая грузинка с жирно подведенными глазами безо всякого выражения смотрела в объектив. На другой фотографии она же улыбалась в камеру, преображенная. Куда-то подевались намечающийся двойной подбородок и мешки под глазами. Грузинка белозубо улыбалась и таращилась в фотообъектив с выражением ничем не омраченного счастья на молодом, свежем лице.

– Хотите сказать, что это не фотошоп?

– Обижаете, – уголками губ усмехнулся Кахович, – но у нее немного другая ситуация. Борьба со старением – естественный процесс. В наше время быть старой и морщинистой не просто неприлично, но и унизительно.

– Интересная теория, – хмыкнула я, – мне всегда внушали, что унизительно быть подлой и мелочной.

– Одно другому не мешает. Интересная вы девушка, Алиса. И совсем не похожа на других клиенток вашего возраста.

Это была распространенная до оскомины форма заигрывания, но услышать такое все равно отчего-то было приятно.

– В чем же мое отличие?

– Знаете, что такое дисморфофобия, Алиса?

Я смущенно промолчала.

– Патологическая неудовлетворенность собственным внешним видом при отсутствии видимых уродств. Вот только что у меня была девушка. Красивая, надо сказать. Яркая. Наверняка вы обратили на нее внимание.

Он явно говорил о девушке-попугае.

– Восемь операций на лице, три на груди, две липосакции. Уговаривает меня в очередной раз поменять имплантанты. Раньше ее не устраивала форма, теперь – размер.

– Вы уверены, что не обязаны хранить врачебную тайну? – немного удивилась я. Интересно, а меня словоохотливый доктор тоже намерен светски обсуждать с другими пациентками.

– Не волнуйтесь, это особенный случай, – усмехнулся Кахович, – девушку зовут Наталья, и она совсем не скрывает, что с собою сотворила. Можно сказать, она живая реклама моей клиники. Приходит и треплется в коридоре с ожидающими, опытом делится. Но я, кажется, отклонился от темы. Так вот, Наталья – классический пример дисформофобии. Она никогда не будет довольна собой, сколько бы операций мы ни провели. А вы, как я вижу, не страдаете от нелюбви к себе.

– Я считаю себя некрасивой, – честно призналась я.

– Но это вам никогда не мешало, не так ли?

– Что-то я не понимаю. То вы говорите, что мне не помешали бы новые нос и губы, а теперь пытаетесь отговаривать, так, что ли?

– Ну что вы, – мягко улыбнулся Кахович, – если хотите знать, я убежденный фанат пластической хирургии. Когда-нибудь, возможно, я даже расскажу вам, почему. Но на первой консультации я всегда ставлю воображаемый знак вопроса… – он помолчал, а потом, вкрадчиво улыбнувшись, добавил, – таковы правила нашей клиники, Алиса.

На мое лицо был направлен ослепительный свет лампы-лупы. Зайдя в кабинет, я смущенно проблеяла, что целью моего визита является… ну, допустим, нос, – после чего Кахович уверенно перехватил инициативу в свои простерилизованные руки.

Почему-то в глубине души я надеялась, что Кахович, возможно, примется меня отговаривать. Не избалованная комплиментами полузнакомых мужчин, я бы с интересом выслушала монолог о преимуществе внутренней красоты. Ведь выгнал же он Наталью!

Но ничего подобного не произошло.

– Нос, значит, – задумчиво протянул Владимир Михайлович.

Я обреченно кивнула.

– На вашем месте я бы подумал и о губах. Ваш типаж украсят сочные губы.

* * *

То ли мушкетерами мы себя чувствовали, то ли гардемаринами, то ли беззаботными пассажирами «Титаника», поднимающимися на борт.

Выйдя из кабинета Каховича, я обнаружила, что и Ксения, и Наташа ждут меня в коридоре. И это меня (вот странно!) почти не удивило. Словно мы подписали невидимый и нерушимый контракт, который обязывал отныне делить натрое все пластические проблемы. Правда, в тот момент я так до конца и не поняла, зачем наше скромное общество могло понадобиться Наташе – ведь она была постоянной клиенткой клиники и сама могла выступать в роли консультанта по любому вопросу, связанному с пластической хирургией. Но потом, познакомившись с ней поближе, я поняла, что Наташке было просто очень одиноко. За небрежно предложенную дружбу она ухватилась как утопающий за соломинку.

Возле ворот Наталью ждал БМВ-7 стального цвета. Предупредительный водитель в сером пиджаке распахнул перед ней дверь, из кожаного салона пахнуло дорогими духами и ванильным ароматизатором.

– Девчонки, – вдруг обернулась к нам обладательница этой роскоши, – а вы очень спешите?

Мы с Ксенией переглянулись. Мне спешить было некуда – мои выходные дни состояли из медлительных резиновых часов, заполненных бессмысленными шатаниями по городу, чтением всякой низкопробной ереси и бессмысленным штудированием программы телепередач.

– Может быть, рванем в один ресторанчик? Познакомимся поближе, поболтаем!

В ее предложении было столько искреннего энтузиазма, что мы просто не могли отказаться. Потом я привыкла к этой Наташкиной манере – она манипулировала окружающими словно марионетками и всегда могла тем или иным способом заставить всех делать то, что хочет она, принцесса.

Это она настояла, чтобы мы отправились в модный суши-бар на Садовом кольце. Ни у меня, ни у Ксении не было свободных денег, но Наталья и слушать не пожелала о демократичном кафе «Му-Му», где привыкли перекусывать московские девушки из middle-class.

– Я вас угощаю, – царственно объявила она, а потом, чтобы мы не чувствовали себя неловко, добавила, – ну пожалуйста! Пожалуйста! У меня почти нет подруг, а вы выглядите так, как будто бы с вами можно иметь дело.

И вот за поеданием роллов с крабами и сыром «Филадельфия» мы осторожно вскрывали личные файлы друг друга. Жердь оказалась, разумеется, фотомоделью на грани прозябания и потенциальной славы – нам было гордо продемонстрировано увесистое портфолио. На каждой страничке альбома – фотография совершенной красавицы, и невозможно было представить, что все это – один и тот же человек, а именно наша новоявленная подруга Жердь.

Девушка-попугай ничем особенным не занималась – проматывала в свое удовольствие деньги банкиров-родителей. Круглосуточный отпуск, ясный ум, омраченный одной-единственной проблемой – на что бы потратить выдаваемый каждый месяц денежный ресурс. Она и в самом деле перенесла одиннадцать пластических операций, о чем рассказывала с какой-то болезненной гордостью.

Ну а я… Что я могла о себе сказать? Порадовать их душещипательной историей о том, как я сбежала из дома в поисках свободы и в итоге оказалась в тупике? Сентиментально всхлипнув, рассказать о единственном роковом мужчине своей жизни? Или о своих родителях, с которыми не виделась несколько лет? О своей «увлекательной» работе продавщицы искусственных членов?

В общем, я преимущественно молчала.

Может быть, это было и к лучшему, ибо где-то в самой глубине моего сердце тихо вибрировало незнакомое чувство медленно зарождающейся новой жизни. Вот как бывает – одинединственный день разворачивает тебя на сто восемьдесят градусов, и ты послушно бредешь к новому горизонту, не оборачиваясь назад.

* * *

Поход на флюорографию в одну из расплодившихся по городу платных поликлиник обернулся настоящим светским событием. Еще там, в клинике, мы договорились держаться вместе – Ксения, Наташка и я. Осознавая, что Жердь и девушка-попугай – всего лишь мои случайные попутчицы и при иных обстоятельствах мы не сошлись бы никогда, я тем не менее испытывала странную приподнятость духа.

У меня никогда не было подруг. Не считать же за оную случайную ночную собеседницу, проститутку по имени Ангелочек, из-за которой все и началось.

Получив в регистратуре готовые снимки, мы завалились в первое попавшееся заведение с мерцающей вывеской «Бар». В букве «А» перегорела лампочка, поэтому надпись читалась как «Бр», что вызвало в нас, нервозных и готовых к радикальным переменам девушках, дрожащую волну логически необоснованного хохота.

– Бр-р! Надеюсь, они хотя бы моют стаканы, – смахивая истерическую слезу, проблеяла Наташка.

– Брррр! Вот бы нас не донимали местные алкаши, – вторила ей Ксения.

– Бр! Однажды я с одним таким переспала. Не знаю, что на меня нашло. Я зашла в бар выпить пива, а тот мужик так жалобно на меня посмотрел… – решила я внести свою лепту в общую кассу низкопробного юмора и девичьих фольклорных историй, – так вот, стоило нам уединиться в кладовой и приступить к активным действиям, как туда ворвалась дебелая повариха со скалкой. Как она материлась! Даже я так не умею. Оказывается, тот мужичонка ее законным супругом был.

Новые подруги посмотрели на меня как-то странно, и я прикусила язык.

Сама не знаю почему, в их обществе я чувствовала себя расслабленно, хотя обычно трудно схожусь с новыми людьми. Мой внутренний волчонок спал, мирно свернувшись калачиком на останках бдительности. И почему-то я была уверена, в том, что ни Жердь, ни девушка-попугай не попытаются воспользоваться моей расслабленностью. Они одним своим присутствием развенчали взлелеянный мною миф о том, что все красавицы – непременно стервы.

«А может быть, все дело в том, что они ненастоящие? – думала я. – Откуда я знаю, как выглядела та же Наталья до своих одиннадцати операций? Может быть, она была банальной простушкой, как… я? Может быть, рукотворная, выстраданная красота не огрубляет душу, не то что полученная даром?»

ГЛАВА 3

Компьютерное моделирование лица – вот отправная точка каждого индивидуума, решившегося поспорить с природой с помощью хирургического скальпеля.

В компьютерном каталоге д-ра Каховича имелись сотни разновидностей носов на любой капризный вкус. Трогательно коротенькие и аристократично длинные, тонкие, с изящными горбинками, классические носы Барби – копии органов обоняния всех известных миру секс-символов обоих полов.

– Чаще всего заказывают носы, как у Мадонны, Анны Курниковой или Екатерины Андреевой, – заметив в моих глазах любопытный блеск, снисходительно объяснил он.

– Честно говоря, я в растерянности, – призналась я, рассеянно изучая носы, – не думала, что выбор будет так велик.

– Ну а я вам на что? – улыбнулся Кахович. – Насколько я понял, у вас вообще нет конкретного ви дения нового носа?

Я беспомощно кивнула.

– Это нормально. Многие приходят с собственными эскизами, фотографиями каких-то звезд, даже с компьютерными моделями. Но не все могут объективно оценить свое лицо. Мне приходится спорить, пациентки раздражаются…

– Я думала, что ваша работа – сделать так, как они хотят, – удивилась я.

– Моя работа – сделать так, чтобы было красиво, – мягко поправил он, – можно, конечно, и пойти на поводу. Но тогда, увидев новый нос, они быстро разочаруются и меня же во всем и обвинят. Вот месяц назад на меня подала в суд одна девушка, – Кахович поморщился, – у нее папа казах, а мама – грузинка. В итоге – скуластое лицо, большой рот, азиатский разрез глаз и… огромный нос с горбинкой. А ей хотелось миниатюрный носик, как у телеведущей Анфисы Чеховой. Я ее и так уговаривал, и эдак… Ну не шел ей такой маленький нос при ее лунообразном лице! Но она умоляла, скандалила. А теперь носится по судам. С вами, Алиса, будет значительно проще.

– И как же вы поймете, какой нос нужен мне? – окончательно оробев, спросила я.

– Во-первых, у меня глаз-алмаз, – подмигнул врач, – а во-вторых… Впрочем, сейчас вы сами все увидите. Сначала я попросил бы вас собрать волосы в хвост и сесть вон на тот стул. Я вас сфотографирую.

Я послушно выполнила его просьбу. Фотографировали меня, как уголовницу – сначала анфас, потом профиль, потом ракурс три четверти.

Кахович закачал свежие снимки в компьютер, на экране возникло мое бледное ненакрашенное лицо, и я в очередной раз скептически усмехнулась – ну надо же было уродиться такой дурнушкой.

– Так, посмотрим, что тут у нас, – легкое движение компьютерной мышкой, и на экране поверх моего лица замелькали носы.

Прямые, аристократически удлиненные, с горбинками и без, откровенно кавказские (неужели кто-то сознательно заказывает себе орлиные носы?!), картошкой, кнопочкой…

– Этот, – наконец сказал он, остановив программу.

Я нахмурилась – нос как нос. Даже немаленький. Прямой, широкий.

– Я думала, что это будет что-то поменьше, – после паузы призналась я.

– Алиса, – мягко улыбнулся Кахович, – мы ведь только что об этом говорили. Мало – не значит хорошо. Хотите, расскажу вам одну историю? Дело было в нашей клинике…

Лирическое отступление № 1

ПОЧТИ ГОГОЛЕВСКАЯ ИСТОРИЯ О НОСЕ

В тридесятом царстве-государстве в смутные времена – а именно в Сокольниках на стыке двадцатого и двадцать первого веков – жили-были одинокая женщина Аделина и ее Нос. Да-да, именно так. Ибо сей орган обоняния имел столь внушительные размеры, что существовал не в тандеме со своей несчастной обладательницей, а как независимое, автономное существо. Разросшийся полип, подло паразитирующий на нежном женском личике, горбатый гном, главная цель которого – портить и без того несладкую жизнь Аделины.

В начальной школе ее дразнили Гражданкой Шнобель. В Литературном институте (Ада с детства изливала на бумагу горечь внутренней принцессы, навечно плененной в горбоносый сосуд ее нелепого существа) она получила более интеллигентное прозвище – Адка-Сирано.

Роковое стечение обстоятельств: она была вынуждена мириться не только с мерзким наростом, уродливым поводом для злых шуток, но и с говорящей фамилией – Носова.

При всем этом нельзя сказать, чтобы Аделина была запугана постоянными насмешками и ощущала себя серой мышью. Если не принимать во внимание злополучный Нос, она была созданием очень даже привлекательным и на мужскую индифферентность никогда не жаловалась.

Ада была из тех женщин, которых возраст только украшает. К тридцати пяти годам ее красота достигла апогея своей зрелости. Аппетитная гитарообразная фигурка, умные зеленые глаза, роскошные волосы цвета галочьего крыла.

С кавалерами кокетливая Аделина не тушевалась – мужчин у нее всегда было много. В двадцать лет вышла замуж за однокурсника – поэта с грузинскими корнями – и сменила фамилию-дразнилку на более степенную – Карахадзе (с тех пор те, кто не знал ее в девичестве, думали, что размер носа обусловлен грузинским происхождением). В двадцать пять – развелась, с тех пор предпочитая необременительное одиночество. Примерно тогда же поняла, что профессиональные поэтессы в своей массе либо рожают детишек и завязывают с лирикой, либо тихо спиваются в нижнем буфете Домлита, до самой старости надеясь на обещанный льющейся из сердца рифмой романтический исход. Ада была не из тех, не из других. Быстро сориентировавшись в набирающем обороты капитализме, она создала собственное пиар-агентство и неплохо преуспела. Lamborgini Diablo ей не светил, но на бутерброды с икрой хватало.

Наверное, в таком размеренном поиске счастья и прошел бы остаток ее бесхитростного существования. Если бы не несколько эпизодов, которые имели место быть, когда ей было слегка за тридцать, эпизодов, изменивших всю ее жизнь.

Эпизод номер один носил имя Василий, и в нем было почти два метра росту. Бывший профессиональный баскетболист, ныне успешный спортивный журналист, он пользовался изрядным успехом у женщин и был прекрасно об этом осведомлен. Аделина познакомилась с ним на презентации нового сорта шоколада одной из известных кондитерских фабрик – и в ее агентство, и в его телепрограмму время от времени приходили светские приглашения. Обстановка знакомства располагала к кокетству – ненавязчивый джаз, нарядные люди вокруг, да и одуряющий запах какао-бобов стимулировал выработку эндорфинов. Они обменялись телефонами, и в тот же вечер Василий позвонил. Ада решительно настроилась на новый роман – в предвкушении у нее сладко кружилась голова.

Предчувствие ее не обмануло – они начали встречаться. И вот однажды…

– У тебя такой сексуальный нос, – сказал он, когда после ряда потрясающих свиданий Ада наконец допустила его в святая святых – свою спальню.

– Что? – она отстранилась.

– У тебя сексуальный нос, – с улыбкой повторил Василий, опрокидывая ее на кровать.

Но игривое Аделинино настроение испарилось, как выброшенная на песок медуза. Она нервно почесала кончик носа.

– Что-то не так? – удивился он.

– Нет, просто… Тебя никогда не упрекали в отсутствии чувства такта?

– А что я сказал? Всего лишь то, что у тебя самый огромный нос, какой мне только доводилось видеть у женщин. И мне это чертовски нравится!

Стоит ли говорить, что Аделина, сославшись на головную боль, выставила его вон и больше они никогда не встречались?

Эпизод номер два.

Однажды Аделина спонтанно решила шикануть и позволить себе уик-энд в Париже. Иногда на одиноких женщин вроде нее находит что-то… и они начинают совершать милые безумства, просто так, без всякого повода.

Она пришла в фотоателье по соседству с агентством, чтобы сделать снимок для визы. Настроение было превосходным – не по-апрельски теплое солнце раздавало разомлевшей Москве сладкие авансы, остатки грязного снега испарились с обочин дорог, все девушки, которые могли позволить себе носить мини, это позволили, а у Ады было новое ярко-красное легкое пальто и лаковые сапожки в тон.

– Сделайте так, чтобы я получилась красоткой, – с улыбкой попросила она фотографа, пожилого армянина.

А тот, видимо, встал не с той ноги или вообще был человеком мрачноватым.

– Боюсь, с вашим носом это будет нелегко, – проворчал он, становясь за объектив.

Эпизод номер три.

На улице она встретила бывшую одноклассницу, в прошлом прехорошенькую девушку Олечку, ныне – безразмерную женщину, чьи рыхлые телеса при каждом ее шаге свободно колыхались под бесформенным балдахином.

– Кого я вижу! – обрадовалась Олечка. – Гражданка Шнобель собственной персоной!

Ада вежливо рассмеялась, но давно забытое школьное прозвище неприятно резануло слух. Они проболтали минут десять, не больше. Олечка взахлеб рассказывала о своей семье – подумать только, у нее четверо детей, и это не предел! Аделина рассеянно слушала, изредка вставляя короткие реплики, в то время как на самом деле ей хотелось втянуть голову в плечи, поднять на лицо шелковый шарфик и сбежать домой, к зеркалу, как она делала в школьные годы, когда кто-нибудь пытался ее высмеять. Почему-то созерцание своего лица Аду успокаивало – в зеркале она видела симпатичную девушку, большеглазую, с густыми черными волосами и великолепной кожей. А нос… ну подумаешь – нос…

Кое-как распрощавшись с Олечкой, она дернула домой, но почему-то на этот раз терапевтический сеанс у зеркала не принес ожидаемых результатов. Вместо замылившей взгляд красивой бабы она увидела всего лишь женщину-у-которой-слишком-большой-Нос.

Может быть, все дело было в том, что эпизоды эти следовали один за другим, без убаюкивающих бдительность временных промежутков? Словно по истечении многих лет на нее разом навалились отодвигаемые в дальний угол комплексы.

Вот тогда-то она крепко задумалась. Ей было уже (всего?) тридцать пять лет. Даже по московским меркам она добилась многого. Карьера, деньги, мужчины. Она могла позволить себе продуманный вальяжный эгоизм без всякого ущерба для светлого будущего – ей не было нужды копить и экономить. Самостоятельная женщина в большом городе – казалось бы, живи и радуйся. Так почему она до сих пор не разделалась с досадной оскоминой, со старой занозой, время от времени начинающей болезненно саднить?

Многие Адины приятельницы уже воспользовались услугами пластических хирургов, и никто не пожалел. Одна редакционная девушка исправила оттопыренные уши, другая обзавелась новой соблазнительной грудью… и только Аделина продолжает по старинке сосуществовать с досадной данностью по имени Нос.

… Едва взглянув в ее лицо, врач усмехнулся:

– Странно, что вы раньше не пришли. Дотянули как-то до такого возраста.

Возможно, в его словах было не больше такта, чем в прямом хуке в челюсть. Но именно они стали последней каплей. В ту секунду Ада решила: чему быть, тому не миновать. И подписала согласие на операцию.

Пожалуй, мы не будем упоминать, как по-черепашьи тянулось время после операции, – Аделине все хотелось посмотреть на новый нос, который будет стопроцентной гарантией нового счастья, а врач, посмеиваясь, упрекал ее в нетерпеливости и все говорил, что отек еще не прошел.

Но все-таки настал тот день, когда она торжествующе решила – пора. Вот теперь она выглядит так, как надо, – самый шоколад. И почему она столько времени мучилась? Надо было давно, еще в юности, сделать ринопластику, и тогда у нее не было бы и половины внутренних проблем.

Новый нос Аделины больше не был Носом. Скорее носиком, изящно вылепленным, маленьким, слегка вздернутым – в общем, классическим носом, которым просто обязана обладать каждая девушка, претендующая на титул «красотка».

Редакционные девицы были в восторге – они окружили появившуюся после затяжного отпуска Аду, норовили хоть кончиком пальца дотронуться до ее носа, въедливо выискивали несуществующие шрамы и в один голос убеждали, что похорошела она невероятно.

Аделина решила на некоторое время забыть о своем редакторском статусе, о возрасте – и пуститься во все тяжкие. Она чувствовала себя шикарным автомобилем с отказавшими тормозами и ни в чем не собиралась себе, любимой, отказывать. Она будет ходить на свидания каждый день, встречаться с тем количеством мужчин, с которым пожелает.

Начать она решила с того самого спортивного журналиста Василия, который некоторое время назад стал чем-то вроде катализатора ее сказочного преображения. Тот сразу же ее вспомнил, вроде бы даже обрадовался звонку и согласился встретиться.

После того как десерт был уничтожен, вино выпито, а свеча на столе догорела дотла, он накрыл ее ладонь своей и сказал совсем не то, что Ада втайне желала услышать.

– Не обижайся, но я вызову тебе такси. Мне завтра рано вставать…

– Да ладно, ты же говорил, что в отпуске, – она была до того пьяна, что решилась уличить Василия, будто бы он был не потенциальным любовником, а законным мужем.

– Это так, но… – его взгляд беспомощно заметался по залу. – Адка, ты хорошая баба, но прости, не в моем вкусе.

– Да? А раньше вроде была в твоем, – она усмехнулась нахально, как человек, которому нечего терять, – ты еще сказал, что у меня громадный сексуальный нос, помнишь?

Василий растерялся, на его лбу выступили крошечные бисеринки нервной испарины. Ада втайне получала от его дискомфорта садистское удовольствие.

– Аделина, можно начистоту? Мы ведь люди взрослые…

– Давай, – удивилась она. Он что, собирается признаться, что у него есть жена и пятеро по лавкам?

– Я чуть было в тебя не влюбился, когда увидел в первый раз, – тепло улыбнулся он, – на той презентации. Мы ели шоколад, и ты сама была похожа на конфету. Ты была особенной, не такой, как все. Мне показалось, что ты похожа на грузинскую принцессу.

– Я даже не грузинка, – пробормотала она, – но что изменилось сейчас?

– Не знаю, – пожал плечами он, – ты выглядишь совсем по-другому. Понимаю, что это глупо, ведь мы говорим всего лишь о внешности. Но теперь ты обыкновенная темноволосая Барби, каких в Москве толпы.

– Что ты хочешь этим сказать? – нахмурилась Ада. – Тебе кажется, что новый нос меня… изуродовал?

– Мне не кажется, – печально покачал головой Василий, – Адочка, на твоем месте я бы подал на этого хирурга в суд.

Распрощались они сухо. В дверях он долго мялся, оправлял галстук, встряхивал совершенно сухим зонтом – ему было неловко оставлять ее обиженной. Но Аделина попрощалась со спокойной улыбкой, подставила щеку для поцелуя. Она и не думала обижаться. Скорее пребывала в недоумении.

– Дурак он что ли? – вслух сказала она, когда за Василием наконец захлопнулась дверь.

Может быть, он и был дураком, но с тех пор ее триумфальная личная жизнь словно покатилась с ледяной горки под откос. Это было странно, невероятно, немыслимо, но мужчины больше не пытались сблизиться с экзотической черноволосой незнакомкой. На презентациях к ней подходили разве что ради деловой беседы, ей перестали сигналить автомобили, а старший менеджер Геннадий, который уже несколько лет питал к ней тайную слабость, вдруг ни с того ни с сего переключился на Аделинину секретаршу Нинон.

С тех пор прошло четыре года. Ада по-прежнему живет в Сокольниках, одна. Первое, что замечают гости, впервые попав в ее квартиру, – это огромный фотопортрет, висящий над обеденным столом. На фотографии – Аделина «старого образца», молоденькая, улыбающаяся, с ямочками на щеках, растрепанными кудряшками и… Носом. Впрочем – вот странно – Носа гости обычно не замечают. Смотрят на фотографию, улыбаются молодой Адочке и, умильно покачав головой, говорят:

– А какая же ты все-таки в молодости была хорошенькая!

* * *

И вот наступил наконец день, когда помощница Каховича Жозефина обзвонила нас с целью назначить точную дату операции.

Нам с Ксенией предстояло измениться в один день – четырнадцатого июня. Наташа же ложилась в клинику на два дня позже – и все из-за своей привередливости. Дело в том, что в клинике Каховича была только одна палата класса люкс, которая представляла собой стометровое трехкомнатное пространство с двуспальной кроватью, мини-баром, холодильником, огромным плазменным экраном, мебелью в стиле ампир и космической душевой кабинкой. И надо же какая незадача – в начале июня VIP-палата была занята какой-то отчаянно боровшийся со старением поп-певичкой, в очередной раз латавшей отметины времени и бессонных разухабистых ночей.

Нам досталась уютная чистая комнатка с персиковыми обоями, трогательными тюлевыми занавесками в рюшах и одной прикроватной тумбочкой на двоих. Разложив нехитрые пожитки по полкам и подоконнику, мы уселись каждая на свою кровать и с любопытством друг на друга уставились. Что дальше-то будет? Чем нам занять этот бесконечно длинный вечер?

Завтра в восемь утра меня увезут в операционную, потом настанет и Ксюшин черед.

Почему-то нам было необоснованно весело. Нервозная адреналиновая беззаботность – мы хохотали над плоскими шутками с последней страницы газеты «Комсомольская правда», Ксения рассказала мне о том, как в пятнадцать лет она глупо потеряла невинность в автомобиле подвыпившего одноклассника. Я, в свою очередь, наконец, выпустила на волю историю о Георгии, немного сгладив углы – почему-то захотелось произвести на нее впечатление. В глубине души я понимала, что это глупо – повышать свой престиж за счет призрака бросившегося тебя мужчины.

* * *

А в соседней палате проживало некое гуманоидное существо. Мы с Ксенией столкнулись с ним, когда вышли размяться в коридор. Надо сказать, коридоры клиники пластической хирургии – не самое лучшее место для релаксационных прогулок. Хотя, может быть, кого-то и бодрит, когда мимо с видом самым независимым деловито идут перебинтованные мумии, девушки со страдальческим выражением лица и гипсовыми повязками на носу, фиолетовые от синяков постбальзаковские дамы (после круговой подтяжки лица человек похож на запойного алкоголика).

Но то существо любой мумии могло дать сто очков вперед.

Судя по всему, принадлежало оно к женскому полу. Во всяком случае, на существе был весьма кокетливый цветастый халат, из-под которого торчали стройные бледные ножки. Но лицо… Это надо было видеть своими глазами. Один глаз находился выше другого сантиметра как минимум на два, губы расползлись в стороны, будто бы кто-то невидимый удерживал их двумя пальцами, неестественно сплющенный нос перекосило на одну сторону, градуированная стрижка не могла скрыть просвечивающих залысин на висках.

Впервые увидев это, мы с Ксенией, не сговариваясь, взялись за руки и отступили в сторону. Гуманоид, проходя мимо, смерил нас хмурым, тяжелым взглядом, от чего по моему телу пробежала волна ледяных мурашек, хотя раньше я никогда на слабые нервы не жаловалась.

Потом, вернувшись в палату, мы, конечно, поделились впечатлениями.

– Наверное, это жертва страшной авиакатастрофы, – прошептала Ксения, – бедняжка…

– Или пожара, – мрачно вздохнула я, – представляешь, что она чувствует, когда видит нас, пришедших исправить какой-нибудь единственный изъян?

– Да, так можно и комплекс вины заработать, – вздохнула Ксюша.

Однако не прошло и суток, как мы узнали, что устрашающий гуманоид не был фигурантом ни авиакатастрофы, ни пожара первой категории сложности. Существо, которое звали Любой, – всего лишь жертва неудачной пластической операции.

Люба сама пришла к нам в палату – смущаясь, попросила что-нибудь почитать. Первым моим импульсом, когда я увидела ее на пороге, было захлопнуть дверь и трижды перекреститься. Но она смотрела так жалобно…

– Проходите, – сглотнув, предложила я.

– Алис, кто там? – Ксения села на кровати и, увидев гуманоида, тихо охнула.

– Добрый вечер, – голос у существа был мелодичный, приятный, – не бойтесь, я не персонаж фильма «Чужие».

Надо же, подумала я, она еще умудряется шутить.

– Я Люба. Любовь Морякова.

– Алиса Ермакова, – собрав силу воли в кулак, я улыбнулась.

– Ксения… Пароходова, – она словно перед учительницей отчитывалась.

– Я Морякова, ты Пароходова, а вместе мы оказались на одном дырявом плоту, – усмехнулась она. – Повезло вам, вдвоем лежите. А ко мне никого не селят, что неудивительно. Я и сама себя не особенно жалую. Зеркал в моей палате нет.

Мы с Ксюхой переглянулись. Слишком уж это тяжело – выслушивать чужие исповеди.

– Вот, возьмите, – я протянула ей свежий «Космополитен», – можете не возвращать, мы уже прочитали.

Я знала, что травмы не заразны, но ничего не могла с собой поделать. Мне хотелось, чтобы существо поскорее ушло к себе в палату. Лишком уж тяжелое впечатление производила эта Люба.

И она меня, не будь дурой, поняла. Поникла, поблагодарила за журнал, суетливо засобиралась.

Но в Ксении внезапно проснулась мать Тереза.

– Люба, а не хотите выпить с нами чаю? У нас тортик есть, вафельный…

– Я? – удивился гуманоид.

За Любиной спиной я отчаянно мотала головой и жестикулировала, тщетно обращаясь к здравому смыслу подруги. Неужели она сможет весело хрустеть шоколадными вафлями в присутствии этой… хм… женщины?

– Я бы с удовольствием… – нерешительно согласилась Люба. – Скучно мне, хоть вой.

– Вас никто не навещает? – Ксения засуетилась возле чайника, а я молча уселась на свою кровать, стараясь не встречаться с гуманоидом взглядом.

– Я из Твери. Муж работает, далеко ему сюда мотаться. А родителей лишний раз расстраивать не хочу, они и так со мною натерпелись.

– Что же с вами произошло? – бестактно поинтересовалась я.

Ксюша бросила в мою сторону исполненный укоризны взгляд. Хотя я видела, что ей самой жуть как любопытно задать этот вопрос.

– Внезапный выброс мочевины в кору головного мозга, – хмыкнула Люба, – как в простонародье говорят, моча в голову ударила.

– Это как? – Ксения разлила по казенным чашкам с отбитыми ручками элитный зеленый чай с жасмином, который принес ей Даррен.

– А так. Решила красавицей заделаться, идиотка. Нос мне не нравился, слишком толстый был. Я бы теперь все отдала, чтобы выглядеть, как раньше.

– Так вы… не были в автокатастрофе?

– Нет, сама постаралась. Накопила денег, нашла клинику, хирурга. Сэкономить решила. В московских известных клиниках дорого. Вот я и подумала, что прооперироваться можно и у нас. Тем более что доктор попался такой обаятельный.

– Неужели… Вас так доктор изуродовал? – ахнула Ксюша.

– Я и сама сначала не поняла, что произошло. У меня была серия операций, долго лежала. Подтяжка лица, нос, губы… Ничего вроде не болело, швы заживали хорошо. Все лицо было перебинтовано, и я чувствовала себя такой счастливой… Пока не настал день, когда сняли повязки.

Мы потрясенно молчали. О тортике и думать забыли.

– То-то я думала – почему мне не хотят зеркало давать? Врач говорил, что надо подшлифовать швы, анестезиолога позвал… Мне это показалось подозрительным. Я отпросилась в туалет, раздобыла пудреницу… Потом пришлось корвалолом откачивать.

– И что дальше? – прошептала Ксюша. – Он хотя бы возместил моральный ущерб?

– Ага, трижды возместил, – усмехнулась Люба. С ее губами усмехаться было не так-то легко. Во всяком случае, смотрелось это жутковато, – нашел какие-то оправдания. Собрал консилиум липовых врачей, которые подтвердили – он сделал все, что мог. Я и так, и так с ним пыталась говорить… Мне бы хоть денег получить на переделку в Москве, ведь я последние за операцию отдавала. И журналистов привлечь пыталась, и милицию… А он на меня потом еще и в суд подал – за подрыв репутации клиники.

– Ну ни фига себе, – протянула я.

– Shit happens, – Люба залпом выпила чай, не притронувшись к десерту, – Кахович вот мне скидку сделал огромную. Но сказал, что все равно исправить все не получится. Не хватит тканей, – ее голос дрогнул.

Ксения зябко поежилась.

– Муж, когда меня увидел, в обморок хлопнулся. Я впервые видела, как он плачет.

– Другой бы и бросить мог, – я вздохнула, вспомнив о Георгии.

– У нас дети. Трое, – слабо улыбнулась Люба, – и потом, он все еще надеется. Я ему всю правду не говорю.

– Сколько же вам лет? – поинтересовалась Ксюша.

– Тридцать два.

После того как Люба ушла, унеся с собою «Космополитен» и один из порножурналов, которые я от скуки стащила с работы, мы еще долго сидели молча и боялись взглянуть друг другу в глаза.

Первой нарушила молчание Ксения.

– Как ты думаешь… – она помолчала, не решаясь озвучить пессимистичные мысли, – а с нами такого произойти не может?

– Теоретически, со всеми может, – тихо ответила я, – но мне говорили, что Кахович хороший доктор.

– Один из лучших в Москве, – горячо подтвердила Ксюша. – Вот возьмем нашу Наташку. Она лишь бы куда точно не пойдет. У нее ведь есть деньги и в Швейцарии операцию сделать, и в Америке. Да и меня Даррен мог в Америку позвать.

– Нам волноваться нечего, – все больше волнуясь, сказала я.

– Точно. Любе просто не повезло, она – исключение из правил.

– Потом мы еще будем смеяться, вспоминая этот разговор.

– Да…

Мы немного помолчали.

– Знаешь, что мне сейчас больше всего хочется? – призналась я.

– Что?

– Послать всех к чертовой матери, собрать вещи и свалить отсюда. Только меня и видели!

* * *

В ту ночь мне все равно не удалось бы уснуть – от переизбытка впечатлений и надежд.

О чем думают неуверенные в себе особы в бессонную ночь перед самой роковой переменой в жизни? Понятное дело – о беспардонно бросивших их мужчинах.

На соседней кровати мирно посапывала Ксения – кажется, она даже умудрялась кривить губы в беспечной ангельской улыбке. Ей хорошо – за порогом клиники ее ждет влюбленный взволнованный Даррен с миллионным контрактом в руках.

А я ворочалась с боку на бок и вспоминала Георгия.

Ему не должна была понравиться такая девушка, как я.

У меня не было шансов сойтись с таким мужчиной.

И тем не менее мы были вместе – целых полгода.

Георгий, Георгий… Зеленоглазый метросексуал и лейбломан с врожденными склонностью к гедонизму (а также моральному садизму, как потом выяснилось) и помешанности на тряпье. Когда он возвращался из очередного бутика, увешанный пакетами, с горящими глазами и виноватой улыбкой на лице, я ему говорила: «В нашей паре ты – блондинка». Его расточительность меня забавляла.

Только он мог носить норковое пальто с золотыми кедами и не выглядеть при этом как голубая проститутка. Только на нем выбеленные у виска прядки смотрелись очень даже мужественно. Только он раз в неделю ходил на маникюр, через день в солярий и раз в месяц – на пилинг к косметологу и при этом был стопроцентным мужчиной, просто-таки концентрацией тестостерона.

Ровесники, москвичи, оба Овны – мы жили в параллельных мирах, полярно заряженные частицы, которым никогда не суждено было встретиться. И тем не менее…

Познакомились мы в дорогом косметическом магазине на Арбате. Обычно мимо таких лавчонок я проходила, даже не покосившись в сторону уставленных флакончиками витрин. Единственным косметическим агрегатом, прижившимся на полке моей ванной комнаты, был дешевый детский крем советского производства – им я иногда смазывала руки и лицо. В ароматный рай в миниатюре я зашла по ошибке, перепутав его с аптекой, – срочно понадобился пластырь. Прихрамывающая, оставляющая за собою грязные следы, с болезненно искривленными губами и растрепанной челкой, я, не глядя, толкнула золотистую дверь и в первый момент даже попятилась. Я словно в сказку попала, в волшебный дворец загадочной принцессы. Полы благородно отливали бронзой (что за странный материал – ну не могли же они выложить пол драгоценными камнями? Или могли?), стены были зеркальными, витрины – перламутровыми, продавщицы – такими красивыми, что хотелось зажмуриться. А запах… Мои одноклассницы и соседки по коммуналке пользовались духами – по их словам, французскими и очень даже дорогими. Но в тот момент я поняла, что флаконы, которыми они так гордились, в этом месте едва ли сошли бы за туалетный освежитель воздуха. Корица, кориандр, лилия, свежайшая утренняя роза, тонкая весенняя мимоза и еще что-то, не менее волшебное. Несколько секунд – и я так разомлела, что даже забыла о стертой ноге. Из блаженного дурмана меня выдернул весьма неприветливый голос:

– Вам что-то надо?

– Что? – я испуганно обернулась.

Гнусавый голос принадлежал одной из красоток-продавщиц. Говорят, что природа справедлива и никогда не бывает на все сто процентов щедра. Если человеку повезло с экстерьером, то следует искать изъян где-то на теневой стороне (по распространенному мнению – в области интеллекта). А вот в данном случае принцессе достался квакающий голос.

– Что вы хотели? – наседала она.

– Да ничего… – обычно я перед такими хамками не теряюсь, но тут что-то на меня нашло, – мне бы пластырь просто…

– А шампанского не налить? – хмыкнула дылда. – Давай, проваливай отсюда! А то тревожную кнопку нажму.

Вздохнув, я повернулась к двери. Мои уши горели, как будто их облили кипятком, а ответное хамство застряло в горле тугим комком.

Вот тогда-то и случилось чудо – совершенно нетипичное для такого индифферентного и жестокого города, как Москва.

– Девушка, а почему вы позволяете себе так разговаривать с покупателями? – раздался мягкий мужской голос за моей спиной.

Вежливый голос, теплый, но все же была в нем некая скрытая угроза, заставившая продавщицу сбавить тон и завилять воображаемым хвостом.

– Простите. Но это же… Вы сами не видите? – она заискивающе хихикнула. – Чем могу вам помочь? У нас появился новый крем для бритья с эффектом лифтинга.

– Знаете что, дорогая… Как вас там?

– Эсмеральда, – услужливо подсказала она.

– Сомневаюсь, вы больше похожи на Таньку или Наташку. Так вот, я хожу в ваш магазин со дня открытия. Каждую неделю трачу здесь крупную сумму. Но я не намерен терпеть, чтобы в моем присутствии сотрудники магазина вели себя как рыночные хабалки. Так что обязательно позвоню вашему руководству и предложу ему выбор – либо я, либо вы. Это все.

Я мысленно зааплодировала.

Принц-спаситель догнал меня у двери, а Эсмеральда (Танька? Наташка?) проводила нас затравленным взглядом.

– Вы расстроились? – спросил он, когда мы оказались на улице.

Я потерла ладонью кончик покрасневшего носа.

– Не очень. Но все равно спасибо вам.

– Меня зовут Георгий, – улыбнулся он.

И я, обычно ни перед кем не тушующаяся, смутилась. Хотя неудивительно – он был обладателем редкой, почти неприличной для мужчины красоты. Я таких мужчин видела разве что в кино.

– А меня Алиса.

– Алиса в стране чудес, – а какие замечательные ямочки плясали на его щеках! И как красиво контрастировали они с двухдневной небритостью! – Ну и что, Алиса, мне с вами делать?

* * *

Потом я спрашивала его: зачем? Зачем ты это сделал, ведь я ни за что не поверю, что оказалась в твоем вкусе? А Георгий говорил:

– У тебя было такое лицо… Как будто бы ты попала в пиратскую пещеру с награбленным богатством. И еще меня взбесила продавщица. Да кто она такая! Обычная проститутка из какой-нибудь Мухосрани. Приехала несколько лет назад, купила каблуки и думает, что стала лучше всех. Конечно, я не собирался за тобой ухлестывать. Думал, забавно будет выручить девчонку… А потом… Сама знаешь, само собой получилось.

«Само собой получилось» в тот же вечер на заднем сидении его BMW. Георгий решил играть в благородство до самого конца и довез меня до дому. А может быть, ему просто время надо было убить. В любом случае, когда я уже собиралась прощаться, он перегнулся через меня в поисках упаковки с визитками: хотел непонятно зачем оставить свой телефон.

Он носил волосы до плеч – локоны так красиво завивались. За годы совместной жизни я так и не поняла, даровало ли это богатство природа или модный стилист, вооруженный жидкостью для химической завивки.

Один из локонов полоснул по моей щеке – настоящий шелк. Инстинктивно я подалась вперед и ткнулась губами в его ухо.

Георгий удивленно обернулся, несколько секунд изучающее на меня смотрел, а потом…

Одним незаметным движением он перетащил меня назад. Была ранняя весна, и Георгий долго и нервно путался в грязноватых полах моего пальто. Я не думала, что невинная прогулка по Москве может обернуться эротическим приключением, поэтому оделась как капуста – под пальто был свитер, под свитером – футболка, а под ней – лифчик, весьма застиранный. К тому моменту как Георгий добрался до трусов, на его лбу блестели крохотные бисеринки пота. Сам он раздеваться не стал – я только услышала короткий вжик молнии ширинки и сразу же почувствовала его в себе.

Его страсть была похожа на июньскую грозу – такая же агрессивная и торопливая, оставляющая красноватые вмятины на бедрах и красноречивые синяки на шее. Никогда раньше я не позволяла мужчинам так с собой обращаться. Нет, я не неженка, но и «следов любви» терпеть не могу. Мое тело всегда было гладким и белым, мне все казалось, что наличие бурых отпечатков пальцев на груди и укусов на бедрах опускает меня на иной уровень доступности. Может быть, я и была девицей экстремально свободных нравов, но доступной себя не считала. Я всегда сама выбирала любовников, безжалостно отбраковывая варианты, которые мне казались недопустимыми.

И у загульных девушек бывают свои законы комильфо.

Я предложила подняться, Георгий, недолго поколебавшись и ненавязчиво поинтересовавшись ассортиментом моего холодильника, согласился. Не знаю, что его заинтересовало больше – наличие свежего бородинского хлеба и консервированного тунца или перспектива продлить удовольствие от общения со мной.

За несколько лет самостоятельности я привыкла к убогой обстановке своего жилища и успела забыть, какое удручающее впечатление производят на стороннего наблюдателя облупившаяся желтая штукатурка, сальные обои и бугрящийся линолеум. Когда-то я и сама ахнула, увидев это великолепие. А ехидный менеджер из агентства недвижимости еще имел наглость усмехнуться:

«А что вы за такие деньги хотели? Считайте, что предлагаю вам дворец. Если найдете что-то лучшее, с меня сто баксов, договорились?»

Георгий выглядел смущенным, сидел на самом краешке стула, как будто бы боялся, что бедность заразна. Наскоро расправился с импровизированным бутербродом, залпом выпил чай и скомкано попрощался, из вежливости записав мой телефон на каком-то старом чеке.

Я понимающе улыбнулась. Мужчины, которые носят такие рубашки, ездят на таких авто, пахнут не потом, а лавандой, никогда не связываются с девушками моего типа. Это закон природы.

* * *

А на следующее утро он позвонил и предложил съездить в Коломенское. Глупая попытка абстрагироваться от загазованного города. Притвориться, что попахивающий бензином городской парк – это настоящая природа и есть.

Я удивилась, конечно, но в глубине души возликовала. Ну надо же, чего только на свете не бывает. Оказывается, и Алиса может еще на что-то сгодиться, даром что не красится, одевается как попало и бреет ноги от случая к случаю. «Значит, что-то во мне есть, – самовлюбленно решила я, – такой мужик, как он, может получить любую. И раз он выбрал меня…»

Я играла роковую женщину, курила «Беломор», смеялась басом, купила у арбатских бабок вязанную черную шаль – мне казалось, что она придает моему облику что-то богемное.

И только потом, анализируя наш, к тому времени бесславно погасший роман поняла: основным мотивом Георгия была жалость. Обычно жалость возбуждает женщин, на этом строится большинство семей, где муж – безнадежный алкаш, а жена – труженица с потухшими глазами и выступающими от тяжелой работы венами. А тут наоборот вышло – в шикарном бутике перед ним предстала угловатая бледная девочка в дешевом пальто, и что-то щелкнуло в его сердце. Затеплился разгорающийся огонек жалости, захотелось обогреть никчемное создание.

Девушка из трущоб.

А я все думала, дура, – что же он так умиляется костлявости моей спины, отчего же норовит впихнуть в меня калорийный омлет с беконом и кремовые пончики, отчего иногда берет меня за руку, разглядывает пальчики на фоне окна и нежно констатирует: «Просвечивают…»

* * *

Он сказал, что жить в такой квартире неприлично. И – вот чудо – пригласил меня к себе. А когда я радостно дернулась упаковывать вещи, решительно меня остановил: новое купим. На всякий случай я оставила комнату за собой, заплатив за полгода вперед, и, как потом выяснилось, это был единственный разумный поступок за все время, что я была опьянена наркотиком по имени Георгий.

Мы завели собаку (модная порода – йоркширский терьер) и назвали ее Снитч.

– Это же недособака какая-то, – с улыбкой говорил Георгий, наблюдая за тем, как существо размером с морскую свинку писает в его ботинок Prada, с достоинством приподняв златовласую лапку. Он умилялся псу, а я в свою очередь с умилением смотрела на него, Георгия. Большой мужчина и крошечная собачонка.

Не знаю почему, но Снитч сразу признал хозяином именно Георгия. Ко мне хитрая псина относилась подчеркнуто снисходительно, словно заранее знала, что я в их жизни – временный элемент. Игнорировала мои команды, зато стоило Георгию тихо произнести: «Сидеть!», как круглый задик Снитча послушно соприкасался с паркетом, а честные бусинки-глаза словно говорили: «Вот видите, мой интеллект заслуживает вашей похвалы. И, возможно, даже кусочка сырного торта. Нет-нет, во-он того, который побольше!»

Умный Снитч с блестящими карими глазами и белоснежными зубками знал, что рано или поздно Георгий укажет мне на дверь. И только я пребывала в состоянии блаженного неведения – мне все казалось, что раз уж перепало на мою долю такое счастье, то оно будет длиться вечно.

* * *

Моя ревность была удушающей, испепеляющей, лишающей рассудка. Ничего не в силах поделать со своим треклятым воображением, я мысленно примеряла моего мужчину к каждой проходящей мимо юбке. Стоп-стоп, а почему вон та блондинка так странно на него смотрит – они что, знакомы? А кто звонит ему вечерами? Почему иногда он запирается в ванной, и его загадочный бубнеж сливается со звуком хлещущей воды? Пару раз я пыталась подслушать, но однажды получила по лбу открывающейся дверью и на некоторое время охладела к шпионским играм – причиной была скорее не физическая боль (и шишка как у единорога), а моральное унижение.

Георгия ревность моя раздражала неимоверно – ему все казалось, что он имеет на меня права, а я на него – нет. Я сама не заметила, как превратилась в подобие одушевленного аксессуара – моя жизнь была ограничена стенами его стильно оформленной квартиры и состояла в основном из многочасовых медитаций над телефоном. Он приходил домой под утро, спал до полудня, потом куда-то уезжал, почти никогда не приглашая меня с собой.

Георгий был управляющим модным ночным клубом, так что профессия была идеальным алиби для перманетных круглосуточных загулов.

Интересный штрих: меня он ни разу в клуб не пригласил. Я не из тех, кто навязывается, но пару раз все-таки намекнула, что была бы не прочь хотя бы одним глазком взглянуть на его рабочее место. Ответ был шокирующее прямолинейным:

– Алиса, ты прости, но чтобы тебя пустили в наш клуб, с тобой не меньше месяца придется работать целой команде стилистов и парикмахеров.

Сказал – как отрезал.

А я – и это самое удивительное – даже не обиделась. Молча сглотнула горький комочек, пожала плечами и пролепетала что-то вроде: «Не больно-то и хотелось».

Это было унизительно. Впервые в жизни я была зависима от мужчины, как от наркотика, – стоило не увидеть его несколько дней, как начиналась самая настоящая ломка. Тогда я и не подозревала, что терять его начала, наверное, с того самого момента, как мы поселились вместе и поближе познакомились.

Он уходил от меня незаметно, по капельке. Как песчинки из аптекарских часов.

ГЛАВА 4

В половину седьмого утра медсестра интеллигентно потрясла меня за плечо.

– Пора, – прошептала она.

Сон как рукой сняло, я порывисто вскочила и зачем-то ощупала лицо руками. Неужели это произойдет прямо сейчас? Неужели все пути назад отрезаны? Интересно, а бывает ли так, что пациент меняет решение за час до операции?

Последний вопрос я адресовала медсестре.

– Конечно, бывает, – с улыбкой подтвердила она, – почти всегда. Мы рады пойти навстречу, но проходит пятнадцать минут, и все они передумывают обратно. Так что не волнуйтесь, это совершенно нормально.

– Ладно, – сглотнула я, – и что мне делать?

– Ничего. Давайте померяю вам давление. Надеюсь, вы не ужинали?

Я отрицательно помотала головой. Никогда бы не подумала, что сама мысль об операционной может вызвать такую адреналиновую внутреннюю бурю.

– Вам надо раздеться, я принесла одноразовую хирургическую рубашку. Каталка уже ждет в коридоре.

– А она как же? – я кивнула в сторону мирно спящей Ксении.

– Она идет следующей после вас. Пусть поспит пока.

– Ясно. Как вы думаете, я не делаю глупость? Может быть, мне совсем не нужен новый нос?

Она рассмеялась – ласково и почти беззвучно.

– Знаете, это самый популярный вопрос, все его перед операцией задают. Алиса, я думаю, что вы просто молодец. Не каждая способна решиться на такой шаг.

– Я еще хотела спросить… А что если анестезия не подействует? Я проснусь на хирургическом столе и увижу в отражении лампы свою располосованную физиономию, да?

На этот раз медсестра рассмеялась громче.

– А это второй вопрос в рейтинге популярности. Пойдемте, Алиса, не будем заставлять доктора ждать.

* * *

Разбудил меня вопль, доносящийся из коридора: некто визгливым меццо-сопрано требовал у господина Каховича новый нос.

– Вы не понимаете, что у меня нет времени сдавать ваши долбанные анализы? Вы вообще знаете, кто я такая и кем собираюсь стать?! Да у меня конкурс «Мисс Россия» на носу, а вы говорите – флюорография! И плевать мне на то, что у вас очередь. Отмените кого-нибудь, перенесите. У них развлечения, а мне – для дела нужно!

Бархатный голос Каховича спокойно бубнил в ответ:

– У нашей клиники есть правила. Без анализов я не могу принять вас на операцию. Не волнуйтесь, если поторопитесь, то в середине следующей недели…

– Какой к черту следующей недели?! Конкурс через месяц! Я должна выиграть.

Кахович прокашлялся. А мне стало смешно – ну ничего себе, приятное пробуждение!

– Вы хотите сказать, что через месяц собираетесь выйти на сцену с новым носом? – наконец спросил он.

– Ну да! Рада, что до вас дошло! – раздраженно ответила потенциальная «Мисс Россия». – Но еще раньше мне предстоит участвовать в фотосессиях, съемках. В идеале у нас есть всего неделя. Поэтому и прошу: сделайте операцию прямо сейчас. Сегодня.

– А вы когда-нибудь видели, как выглядит лицо пациентки после ринопластики? – после небольшой паузы ласково поинтересовался Кахович.

– Я же не вчера родилась, – надменно фыркнула красавица.

Мне захотелось усилием воли поднять онемевшее тело с койки и выглянуть в коридор, чтобы посмотреть, как она выглядит. Наверняка блондинка.

– Читаю глянцевые журналы, телевизор смотрю. И сто раз видела, как выглядит человек после пластики. Вот Деми Мур, к примеру, выглядит отлично, а ведь ей уже за сорок.

– Я имел в виду через неделю после ринопластики? – мягко поправил Кахович. – Вы никогда не слышали об отеках, шрамах, синяках? Запавших глазах, распухшем кончике носа? Гипсовой повязке, наконец? Хотите, могу устроить вам небольшую экскурсию. У меня тут, в четвертой палате, как раз девушка лежит, еще от наркоза не отошла. Может быть, вы взглянете на нее и передумаете?

Признаюсь, до меня дошло не сразу, что место моего пребывания – как раз та самая четвертая палата и есть. А когда дошло – стало страшно. Даже несмотря на то что Кахович говорил обо всех этих послеоперационных ужасах как о временном явлении.

Черт, жаль, что в моей палате нет зеркал.

Что же это получается – моим внешним видом собираются пугать нервных королев красоты?!

Лирическое отступление № 2

ИСТОРИЯ О ТОМ, КАК НАБЕДРЕННЫЙ ЖИРОК ОДНОЙ СТАРЕЮЩЕЙ ДЕВУШКИ В ЕЕ ЖЕ ГУБКИ ПЕРЕКОЧЕВАЛ

Москва – город безвозрастных девушек. Красавица «слегка за тридцать», жеманно хихикающая в сторону одинокого подвыпившего мачо в каком-нибудь ночном клубе, – тривиальное явление.

Никто не собирается обзаводиться детьми, целлюлитом и несмываемым статусом гранд-дамы. Молодость легко продлевается на беговой дорожке фитнес-клуба, в супермаркете с органическими продуктами, под выпачканной в дорогущем креме ладошкой косметолога.

И только ледяной взгляд (следствие ботокса и сердца, закаленного сотней любовных поединков с адреналиновым счастьем на старте и глухим разочарованием на финише) да более дорогие туфли отличают ее от девушки «слегка за двадцать» с аналогичными взглядами на жизнь.

Глянцевая Москва нового образца заботливо взрастила в своем гламурном инкубаторе первое поколение конкурентоспособных тридцатилетних. Проблема в том, что разухабистая, красивая, очаровательная в своем цинизме «девушка за тридцать» в какой-то неуловимый момент щелчком волшебного переключателя превращается в «бабенку под сорок». С задницей все того же сорок четвертого размера, с дисконт-картами всех более-менее приличных бутиков, но без определенных любовных перспектив.

Вот тогда-то глухая и тухлая депрессия – лучшая подружка целлюлитно-бугрящейся кожи да дряблеющих нарумяненных щечек – и берет стареющую девушку под свое черное пуховое крыло.

Той осенью Татьяне исполнилось тридцать девять лет.

Высокая, как манекенщица, прямоспинная, как балерина, с подсушенными в спортзале бицепсами, трицепсами и квадрицепсами, с ботоксом в переносице и рестилайном в носогубной складке, с нажитым капиталом в виде сорока шести дизайнерских сумочек, Татьяна объективно была женщиной красивой.

Работала в рекламном агентстве, водила «ауди», уверенно брала кредиты на посещение СПА-курортов, злоупотребляла алкогольно-кокаиновым фейерверком московской ночной жизни, спала с кем хотела, вертелась, как могла, и в целом считала себя особой вполне преуспевающей.

Только вот в личной жизни ей – хоть убейте – не везло. Мужчины менялись, как электрички, регулярно будоражащие тишину глухого полустаночка. И что это были за мужчины – не из последних, мягко говоря. Холеные банкиры, безалаберные миллионеры, целеустремленные топ-менеджеры, изредка – сексапильные студенты, которым нравилось хоть ненадолго приобщиться к миру dolce vita.

Вот тогда-то, на Эвересте своей депрессии, ей повезло познакомиться с человеком, перевернувшим ее мир.

Звали его Яков, и на первый взгляд ничего особенного в нем не было, – впрочем, почему-то часто случается так, что истинные роковые мужчины внешне выглядят весьма тривиально. Было в нем что-то поважнее внешнего антуража – сама Татьяна называла это «внутренним стержнем», в ответ на что ее лучшая подруга Надежда говорила похохатывая: «Лучше расскажи о “внешнем” стержне, дурочка! Он большой?»

Яков был одним из них – успешных завоевателей жизни, которым все дается легко. Концентрация тестостерона в костюме Armani. Ему потребовалось чуть меньше двух недель, чтобы закаленная годами ни к чему не обязывающих отношений Татьяна капитулировала без боя.

Влюбилась – как полная идиотка на сороковом году своей жизни.

То был роман, подозрительно смахивающий на идеальные отношения, в которые женщины ее типа не верят принципиально. Посиделки в кафе на крыше отеля «Арарат-Хайат», пахнущие кальянным яблочным табаком вечера, полное взаимопонимание, задушевные беседы за полночь, милые сюрпризы, мечты о первом совместном отдыхе на Бали, великолепный секс. Всеми возможными способами Яков словно старался подтвердить свою безгрешность.

«Я никогда не встречал таких женщин, как ты, – говорил он, – если честно, всю жизнь волочился за моделями, как все… Но потом увидел тебя – такую взрослую, умную, красивую, не такую как все, и растаял…»

Однажды, когда она уже почти поверила в то, что в массе моральных уродов все-таки можно повстречать истинный брильянт… вот тогда-то в их идеальные отношения вмешалась та девица.

Она была первым ассистентом Якова и звали ее… впрочем, это неважно. Главное, что она была красива и ей было всего двадцать пять. Яков часто о ней упоминал, но Татьяна не придавала этому значения: его тон был нейтральным, а само слово «ассистент» не вызывало ревнивого раздражения.

«Мой ассистент считает, что те акции давно пора было слить!», «Вчера на заседании правления вместо меня докладывал мой ассистент», «Сопровождал меня в парижской командировке мой первый ассистент».

И нет бы ему хоть раз упомянуть: у моего первого ассистента такие губы, что немецкие порнозвезды отдыхают, и вообще, она похожа на Анджелину Джоли, только моложе.

В тот вечер Татьяна привычно ублажала себя бессмысленным шопингом – очередные, идеально сидящие джинсы, которые совсем ей не нужны, но ими так приятно обладать, очередная расшитая пайетками сумочка, очередные духи… Самая беспроигрышная и приятная разновидность фитнеса – хождение между прилавками на высоченных каблуках. Утомившись, она зарулила выпить кофе в модный ресторанчик… и там увидела их.

Ее Якова и ту брюнетку.

Они сидели за столиком, интимно спрятанным в полутемной нише, и были настолько увлечены друг другом, что для них, казалось, и вовсе не существовало окружающего мира. По их столику были разбросаны какие-то документы, между ними стояла фондюшница – одна на двоих, и они по очереди обмакивали в густую сырную массу свежий хлебушек с румяной хрустящей коркой. Просто идиллия!

Татьяна дар речь потеряла. Официант уже битый час пытался усадить ее за столик и всучить меню, а она так и стояла в проходе, не в силах глаз отвести от соперницы, о существовании которой до того самого момента не подозревала.

Девушка та была не просто хороша той особенной, свежей красотой, которую молодость дарует каждой второй мордашке, – нет, то была истинная, каноническая красавица. Все как полагается – пышный бюст, ровная загорелая кожа, осиная талия, идеальное пухлогубое лицо, выразительные умные глаза… Черт побери – даже с первого ревнивого взгляда становилось ясно, что она не какая-нибудь пустышка, под кудряшками которой прячутся лишь порочно-материальные мысли!

– Вам нехорошо? – перепугался официант, которому уже порядком надоела тупо смотрящая вдаль клиентка, не реагирующая на внешние раздражители, – может быть, вам лучше на воздух?

– Нет, спасибо, мне… минеральной водички, и побыстрее.

Татьяна рухнула на стул, и в этот момент Яков повернул голову и увидел ее.

В первый момент он ее, казалось, даже не узнал. А потом недоверчиво улыбнулся, поднялся, подошел…

– Ты?! С ума сойти, вот уж кого не ожидал…

Она все не могла понять – обрадован он или смущен.

– Вижу, что не ожидал, – выдавила Татьяна, покосившись в сторону недоумевающей спутницы Якова.

– Идем, я тебя познакомлю с Еленой, – на секунду замешкавшись, предложил тот.

– Думаешь, стоит?

– Прекрати кукситься, – он взял ее за руку и улыбнулся так тепло, что она вдруг обнаружила, что готова поверить в его невиновность – лишь бы он от нее не ушел.

Впервые Татьяна была в столь унизительной ситуации. Ей и раньше, случалось, изменяли мужчины – а с кем не бывает? В таких случаях она с ледяным сердцем безжалостно рвала отношения, и ей было ничуть не жаль, но сейчас… Сейчас она готова была принять любую ложь, которую бы он покровительственно скормил ей с ладошки, поверить в любую невероятную версию – лишь бы он по-прежнему был рядом.

Как во сне она пошла вслед за Яковом.

– Это Татьяна, моя любимая женщина, – спокойно сказал он, и красавица вежливо пожала ей руку, – а это Елена, мой первый ассистент. Я тебе много о ней рассказывал.

В ту ночь они не сомкнули глаз. Стоило им переступить порог ее квартиры, как Татьяна накинулась на него, как изголодавшаяся кошка. Яков шутливо спрашивал: «Ты что, виагру приняла?», а она затыкала ему рот поцелуем. А потом, на рассвете, прижимала его голову к груди и мысленно шептала: не отдам, пусть даже не зарятся…

У нее хватило ума не заговаривать о Прекрасной Елене, первом ассистенте. Он тоже ничего не сказал, вопрос сам собою замялся, и ее ревность со временем поутихла.

Но, как говорится, осадочек-то остался.

Была у Татьяны подруга одна, закадычная, назовем ее Надежда. Познакомились еще в свистоплясочные времена беззаботного студенчества, когда и та, и другая были голью перекатной, лихими провинциалками с блестящими глазами и обширными планами покорения Москвы. И та, и другая преуспели – наверное, поэтому бурное течение столичной жизни за столько лет не отбросило их друг от друга на почтительное расстояние ежегодных вежливых телефонных звонков. Татьяна сделала карьеру, Надежда вышла замуж за успешного предпринимателя, развелась и оказалась обладательницей московской квартиры, в которой безбедно жила, и загородного домика, который сдавала за кругленькую сумму.

Расписание одиноких стареющих девушек мало чем отличается от студенческого. В отсутствие семейных обязанностей и сердечных привязанностей они имели возможность встречаться пару раз в неделю – для светского обмена впечатлениями. Разве что, в отличие от студенток, встречались не в скверах да богемных пивных забегаловках, а на террасах дорогих ресторанов да в SPA-салонах на массаже.

Естественно, Татьяна рассказала сердечной приятельнице о Якове. И сначала та восприняла известие о новом романе подруги с большим энтузиазмом. Они вместе строили планы: что Тане надеть на следующее свидание, стоит ли принять его предложение о выходных в Риме и не будет ли вульгарным отправиться в его компании в ночной клуб, где гужуются сплошь молоденькие модели?

Надежда и сама была любительницей оторваться на полную катушку. Жила сегодняшним днем, легко заводила новых любовников. Правда, никто из них не задерживался в ее жизни больше чем на пару недель, но Надю такой расклад, казалось, устраивал на все сто. Она даже любила, затянувшись розовой сигареткой из пачки «Собрания», порассуждать о том, что, как, мол, здорово жить в начале двадцать первого века, когда женщина может сама выбрать себе образ жизни, ее устраивающий.

– Как посмотрю на эти одушевленные кухонные атрибуты, так мне страшно становится, – выпучив глаза, жеманно говорила она, – вот была у меня подруга. Sexy, умница, и что в итоге? Вышла замуж, родила двоих, растолстела, потеряла интерес к жизни. Недавно встретила ее в салоне. Ходит в джинсах из коллекции Cavalli девяносто девятого года, представляешь? Ну, как можно было так себя запустить?

– Может, у нее просто поменялись приоритеты? – осторожно заступалась за незнакомку Татьяна.

– Ой, да иди ты! – хохотала Надя. – Просто она всегда подспудно мечтала стать замужней клушей. А поскольку на нее не было в этом смысле спроса, прикидывалась разгульной феминисткой.

Татьяне становилось не по себе. Циничная Надежда, сама не заметив, походя сформулировала содержание ее, Таниной, главной фобии. Да, вроде бы она была своей жизнью стопроцентно довольна. Но не являлись ли перманентный загул да взлелеянная моложавость лишь сублимацией того, о чем она мечтала на самом деле? Крепкого мужского плеча, на которое можно хотя бы частично переложить ответственность? Семейной устаканенности? Детишек, наконец?

Чем дальше заходили ее отношения с Яковом, тем больше Таня понимала – а ведь это настоящее. Вернее, могло бы стать таковым. Яша такой трогательный, заботливый, не похожий на других. И детей у него тоже нет, а ведь ему тридцать семь уже. И к Тане относится с серьезной нежностью. И встречаются они уже больше двух месяцев, и все друг другу не надоедят…

– Ну что у тебя новенького? – спросила однажды Надежда, когда они встретились в бутике Dolce amp; Gabbana в Третьяковском проезде. Таня выбирала новую сумку, а Надежда польстилась на меховое пальто.

– Да все по-старому вроде, – вздохнула Татьяна, не зная, рассказывать ли подруге о своих тайных планах, или придержать информацию при себе до их хотя бы частичного осуществления.

– Какая-то ты странная. Расстались что ли?

– Ты что! – испуганно вскинулась Татьяна, мгновенно выдав то, что предпочла бы скрыть.

– Понятно, – тут же среагировала прожженная Надя, – значит, втюрилась.

– Да ладно тебе… – попробовала протестовать она, уже понимая, что это бесполезно.

– Пошли-ка пить кофе, – Надежда решительно потащила ее в ближайшую кофейню.

Они заказали по низкокалорийному пирожному, и, не видя иного выхода, Таня на одном дыхании выложила все. Потому что на самом деле ей страшно хотелось этим поделиться. Как на духу, всю подноготную. Ни одной мельчайшей детали не упустила – словно Надежда и не подругой ей вовсе была, а исповедником. Вскользь упомянула и о первом ассистенте – надо же, мол, какое глупое недоразумение, а у меня чуть разрыв сердца не случился, когда их вместе увидела.

К Таниному удивлению, тема первого ассистента взволновала Надежду больше, чем вся душещипательная история об идеальном мужчине по имени Яков. Подруга дотошно расспросила: как именно Елена выглядит («Потрясающе», – смущенно ответила Татьяна), что было на ней одето («Кажется, какое-то черное платье… Ну да, с довольно глубоким декольте»), что они ели («Сырное фондю»).

– Похоже, у твоего Якова служебный роман, – наконец со вздохом заключила Надежда.

– Это еще почему? – Татьяна похолодела. Ей было неприятно не то чтобы думать о возможной измене любимого мужчины, но даже знать, что кто-то позволяет себе подобные предположения.

– Во-первых, ты сама говорила, что он часто упоминает о ней вскользь.

– Да, но только в связи с работой…

– А ты хотела, чтобы он рассказал тебе о страстном сексе на офисном столе? – цинично рассмеялась Надежда. – Он о ней говорит, и это не есть хорошо, подруга. Во-вторых, он пригласил ее на ужин, а тебе об этом не сказал.

– Он сказал… – растерялась Татьяна, – сказал, что вернется позже, поскольку ему необходимо обсудить контракты с первым ассистентом.

– Потрясающая наивность, – поджала губы Надежда, – вот и обсуждал бы в офисе, как все нормальные люди. У них что, в офисе кафе нет что ли? Идем дальше. Ты говоришь, она была в платье с декольте. На работу в таком виде не ходят. Это значит, что твоя Елена Прекрасная заехала домой переодеться. Вопрос – зачем?

Татьяна беспомощно хлопала ресницами.

– Можешь так не смотреть, вопрос риторический. В-третьих, они заказали одно блюдо на двоих. Так делают либо те, у кого уже есть роман, либо те, кто в принципе допускает такой вариант развития событий. Сам факт – фондю. Фондю – это не блюдо, которым насыщаются голодные менеджеры после рабочего дня. Фондю – это вообще не блюдо.

– А что же? – растерялась Татьяна.

– Фондю – это прелюдия к сексу! – радостно провозгласила Надежда. – Неважно – к существующему ли, к намечающемуся, или просто возможному.

– Ну, ты даешь! Если так рассуждать, то вообще доиграться можно… Фондю – прелюдия к страстной ночи, поп-корн – призыв к поцелую на заднем ряду кинотеатра, а вареный кукурузный початок – прямой намек на оральный секс.

– На твоем месте я бы так не веселилась. И самое главное – у нее полно преимуществ. Она гораздо моложе. Красивее, как ты сама признаешь. Она с ним работает, у них общие интересы. Имеет возможность видеть его каждый день, а ты – нет. И она – на новенького. Неужели за свои сорок лет ты ни разу не слышала о том, что мужчин привлекает эффект новизны?

– Что же мне в таком случае делать? – окончательно растерялась Татьяна.

С одной стороны, она была в курсе всех тонкостей стервозной Надиной натуры – все-таки не первый год знакомы. Надежда, как энергетический вампир, эмоционально подпитывалась от замешательства окружающих. А вот чужое семейное благополучие – пусть пока существующее только в робких мечтах и весьма отдаленных планах, – ее раздражало. Ну что у нее самой за жизнь? Вечеринки, привычное похмелье по утрам, попытка вспомнить, что за чучело валяется на правой половинке кровати и сколько надо было выпить, чтобы привести этого урода к себе домой… С другой стороны – и с этим никак нельзя было поспорить, – аргументы Надежды выглядели так логично. Ни к одному пунктику не придерешься.

– Только ты не обижайся, – проникновенно начала Надежда, и ничего хорошего ее тон не сулил, – но ты в последнее время сдала.

– Что значит – сдала?

– То и значит. Осунулась как-то, постарела. Бессонные ночи не проходят даром, а возможности ботокса не безграничны.

– Мне никто моего возраста не дает, – промямлила Татьяна, борясь с желанием лихорадочно ощупать собственное лицо, а потом достать пудреницу и убедиться, что она по-прежнему хороша собой.

– В общем, я тебе дала совет, а уж следовать ли ему – решать тебе. По-моему, никому в нашем возрасте не помешает немного освежиться. В общем, если надумаешь, адресок пластического хирурга я тебе дам.

Махинация, предложенная пластическим хирургом, была проста как дважды два. Липосакция плюс липофилинг. Жир из Татьяниной попы будет выкачан и часть его достанется губам, с возрастом несколько утратившим свежие аппетитные очертания.

Липосакция плюс липофилинг. Идеальная гармония. Закон равномерного перераспределения жира в природе.

Татьяна всегда думала, что решиться на подобный шаг непросто. Одно дело – тратить бешеные тысячи на косметолога, мужественно терпеть болезненные инъекции красоты, стиснув зубы уклоняться от заманчивого тортика в пользу тошнотворного шпината. И совсем другое – сдаться на милость хирурга. Словно самой себе признаться наконец в бесповоротности времени и тщетности всех многолетних стараний.

Но хирург был таким располагающим, клиника – известной, к тому же в холле Татьяна встретила старую приятельницу Леку, которая, оказывается, наведывалась сюда уже в третий раз, даром что была на три года моложе самой Татьяны.

В общем, Татьяна приняла решение в тот же вечер, и три дня спустя уже вернулась в клинику – в плотно надвинутой на глаза бейсболке и со спортивной сумкой на плече. Она проведет здесь две недели – сначала в палате, потом в реабилитационном центре, одни сутки пребывания в котором стоят как ночь в пятизвездочном отеле на Лазурном берегу. Потом какое-то время придется носить специальное компрессионное белье. Зато потом бедра ее приобретут былые девичьи очертания, губки нальются свежим соком – все клоны Анджелины Джоли must die!!!

Якову было сказано, что она едет поправлять здоровье на морской курорт в обществе хорошей подруги. Он отнесся к этому с пониманием – для женщин его круга внеплановые поездки к морю были делом самим собою разумеющимся. Даже в Шереметьево проводил – Татьяна чувствовала себя немного неловко, прощаясь с ним в зале ожиданий, – то была ее первая крупная ложь. Зато Надежда, которой досталась роль подруги, ликовала – ей давно хотелось хоть одним глазком взглянуть на того, кто заставил циничную прожигательницу жизни Татьяну так измениться.

Когда Яков, расцеловав Татьяну, уехал, Надежда едва не захлебнулась от восторга:

– Теперь я тебя понимаю! Ну, надо же, такой мужик!

– Я думала, он не в твоем вкусе, – растерянно заметила Татьяна, которой все еще было немного не по себе.

– Да что ты мелешь? У него же на лбу написано: мужик. Таких почти не осталось, тебе, можно сказать, перепал реликтовый экземпляр. Жаль, что ты так влюблена, а то я бы его одолжила.

У Татьяны даже не было сил реагировать на пошлые шутки. Она чувствовала себя такой разбитой, как будто всю ночь гуляла в винном баре и вот теперь расплачивалась за свою легкомысленность на важном совещании. «Я ему соврала. Впервые, – думала она, – наверное, когда-нибудь это должно было случиться. Все друг другу врут, это нормально. И все-таки… Интересно, что бы он сказал, если бы узнал о клинике? Мужчины относятся к таким вещам подозрительно. Впрочем, какая разница, откуда ему узнать. Это навсегда так и останется моим маленьким секретом».

Они с Надеждой выпили безвкусный кофе в баре аэропорта, потом, воровато озираясь, выбрались на улицу через самый дальний выход и оперативно поймали такси с запредельно высоким «аэропортовским» тарифом.

Операция прошла удачно – во всяком случае, так говорил врач. Сама же Татьяна чувствовала себя отвратительно – ее бедра болели так, словно она перетрудилась в тренажерном зале, и боль эта не умолкала ни на минуту. По вечерам улыбчивая медсестра делала ей обезболивающий укол, позволяющий хоть пару часиков вздремнуть, в остальное же время приходилось перебиваться с аспирина на кетанол. К тому же лицо ее выглядело не лучшим образом – а ведь на консультации было обещано, что новые губы примут соблазнительный вид уже на третий день после операции. Но прошло полторы недели, а губы все еще были распухшими и болезненно алыми, словно их обладательница неизвестно зачем наелась кактусов. Два миниатюрных воздушных шарика, приклеенных к лицу, – она подходила к зеркалу и чувствовала себя полной идиоткой.

Единственным человеком, внушающим оптимизм, как ни странно, оказалась Надежда. Она приходила почти каждый день. Приносила еще теплые шоколадные кексы из французской кондитерской и суши из японского ресторана за углом – ни то, ни другое Татьяна есть новыми губами не могла.

– Губошлепик мой, – ласково говорила Надежда, наблюдая за тем, как ее несчастная подруга через трубочку поглощает кефир, – ничего, я говорила с врачом, так бывает. Все-таки возраст. Скоро отек спадет, и тебе будет даже смешно обо всем этом вспоминать.

– Тебе легко говорить, – шепелявила Татьяна, – никогда я не чувствовала себя такой уродливой, – она хлопнула себя по бедрам, заточенным в повязки и обтянутым некрасивым бельем, и поморщилась от боли.

Это случилось на девятый день ее пребывания в реабилитационном центре. Повинуясь унылому больничному распорядку, после вялого завтрака, состоявшего из жидкой каши и свежего сока, Татьяна выползла на прогулку в живописный садик, находившийся на заднем дворе клиники. Глаза ее закрывали огромные темные очки, шелковая бандана была плотно надвинута на лоб – этот камуфляж был предназначен для случайных знакомых, которых она теоретически могла здесь встретить.

Татьяна медленно брела по алее, когда ее окликнули:

– Танюша! А у меня сюрприз!

Она улыбнулась, не оборачиваясь. Очередной сюрприз от Надежды – наверняка опять какая-нибудь бессмысленная еда, которую она не сможет есть, косметика, которой она не может пользоваться, или одежда, которая все равно на нее не налезет из-за чертова компрессионного белья.

– Ну же! Обернись!

Так она и сделала – о, лучше бы она тянула время, оставаясь на месте, или бросилась бы обратно в клинику, закрывая ладонями лицо, а потом все отрицала.

Прямо перед ней стояла подозрительно нарядная Надежда, отчего-то решившая с самого утра взгромоздиться на представляющие опасность для жизни каблуки. Ее подведенные глаза сверкали, блестящие губы были растянуты в самой доброжелательной из возможных улыбок. А рядом с ней был… Яков.

Яков собственной персоной!

Яков, который думал, что в этот самый момент она нежится в волнах Средиземного моря, подставляя ласковому солнышку измученное городскими стрессами лицо.

– Мы случайно встретились в «Галерее», – невинным тоном объяснила Надежда, – и Яша так тепло о тебе отзывался, так скучал… что я просто не удержалась.

Яков даже не улыбнулся. У него был такой взгляд, словно он только что застал ее в постели по меньшей мере с тремя похотливо стонущими мужчинами.

– Ты? – его глаза формой напоминали огромные блюдца. – Значит… это правда? Я сначала не поверил…

Она словно онемела, соляным столбом приросла к земле.

– Таня, но… зачем?

– Прости, я тебя обманула, – выдавила Татьяна, – но я хотела как лучше…

– Не в обмане дело. Просто, зачем тебе вообще понадобилось, – он кивнул на ее бесформенные бедра, – это? И эти губы… Ты знаешь, что похожа на клоуна?

– Яша, я…

– Ты и так отлично выглядела, я никогда не дал бы тебе и тридцати пяти.

– Это так, но ей-то двадцать пять! – вырвалось у Татьяны.

– Ей – это кому?

– Елене, – промямлила она, – твоему первому ассистенту.

Яков нахмурился:

– Так, а при чем здесь Елена?

И тогда она торопливо выложила ему все – и о своем страхе старости, запрятанном в самую дальнюю внутреннюю шкатулку, и о загульной жизни, которой она была вполне довольна, пока не встретила его, и о тех чувствах, которые она испытала, увидев его в обществе Прекрасной Елены, и о своей подруге Надежде, которая вовремя подоспела с грамотным советом…

Яков слушал молча, но его лицо все больше мрачнело.

– Я же был готов сделать тебе предложение. Ты казалась такой уверенной в себе и мудрой. Я бы никогда не подумал, что у тебя есть глупые комплексы.

– У всех женщин есть глупые комплексы, – ее глаза под стеклами темных очков наполнились едкой влагой.

– Я думал, ты не такая как все, – развел руками он.

Вышедшие на прогулку пациенты клиники пластической хирургии с тщательно скрываемым любопытством наблюдали за драмой, разворачивающейся у них на глазах. Женщина с исхудавшим от вынужденной недельной голодовки лицом с помощью очков и банданы пыталась казаться моложе, но все равно было видно, что мадам успела пятый десяток разменять… Другая женщина, беззаботная, улыбающаяся, модно одетая, красивая – казалось, происходящее не имело к ней ни малейшего отношения. И коренастый мужчина с растерянным лицом – кажется, он вот-вот заплачет. Женщина в бандане пытается что-то ему сказать, но он только хмурит брови и отводит взгляд. А потом и вовсе разворачивается на каблуках своих модных ботинок и, махнув рукой, идет прочь, не обращая внимания на то, что кто-то умоляюще плачет ему вслед.

Потом она спрашивала Надежду:

– Зачем? Зачем ты это сделала?

Та пожимала плечами и даже не пыталась хоть как-то оправдаться.

– Неужели ты не догадывалась, что после такого он меня бросит? – наседала Татьяна, хотя и сама понимала, что поезд ушел и нет смысла восстанавливать справедливость.

– Догадывалась, – призналась Надежда, – но потом ты сама меня поблагодаришь.

– Что ты мелешь? За что мне тебя благодарить? За то, что всю жизнь мою разрушила?

– Наоборот, – спокойно улыбнулась она, – я не позволила мужчине разрушить твою жизнь. Хочешь, расскажу, как все было бы? Он бы на тебе женился, и года два-два с половиной ты жила бы в раю. Потом вы решили бы завести ребенка. Тебе пришлось бы колоть гормоны – все-таки уже не девочка. Ты бы располнела, подурнела и обзавелась отвратительным характером. Сначала твой Яков благородно бы с этим мирился, но потом до него дошло бы, что все это – навсегда. Он завел бы любовницу. Возможно, ту самую Прекрасную Елену. Они отрывались бы на полную катушку, трахались где ни попадя, мотались по романтическим курортам. А у тебя бы обвисли щеки и началась депрессия. Ты позвонила бы знакомому дилеру и заказала кокаин. С твоим ребенком сидела бы няня, и он бы думал, что няня и есть его мать. А еще через пару лет Яков с тобой развелся бы, оставив себе ребенка. А ты уже никогда не смогла бы вернуться в привычную колею. В свои сорок пять лет ты была бы самой несчастной женщиной на всем земном шаре.

Татьяна слушала потрясенно.

– Но откуда тебе знать? Может быть, все было бы совсем не так?

– Поверь мне, – усмехнулась Надежда, – я потому и не верю в брак, особенно в таком возрасте, что видела эту картину тысячу раз.

– Но теперь… Теперь у меня вообще ничего нет. Ни мужчины. Ни оптимизма. Ни даже этих мифических двух лет радости.

– У тебя есть стройные бедра и пухлые губы, – улыбнулась Надежда, – этого для счастья вполне достаточно, во всяком случае в Москве. Ты немного подепрессируешь, и жизнь наладится. Вот увидишь.

С Надеждой она больше не общалась. Но – вот ирония судьбы – все получилось примерно так, как она и предсказывала. Отек спал, и однажды утром Татьяна увидела в зеркале свое похорошевшее, помолодевшее лицо. Необходимость в компрессионном белье отпала, и на нее снова налезли джинсы, которые она носила в семьдесят втором. А что, винтаж сейчас в моде. Однажды вечером она пришла в «Кабаре» и увидела вокруг знакомые лица – все те, кто на протяжении последнего десятилетия притворялся ее друзьями, были ей искренне рады. Впервые за последние несколько месяцев Татьяна расслабилась, выпила шампанского, потанцевала, поцеловала какого-то типа, который прилип к ней, как мохеровый ворс к кашемировому пальто. Утром этот тип обнаружился в ее постели, и они даже вместе завтракали в «Антонио». Вечером ей кто-то позвонил с предложением смотаться на закрытую вечеринку на крыше, она согласилась – так ее жизнь снова завертелась-закрутилась, как парковая карусель после капремонта.

О Якове она старалась не вспоминать. Что ж, может быть, все и к лучшему. Может быть, треклятая Надежда права, и за несколько лет земного рая ей пришлось бы жестоко расплачиваться всю оставшуюся жизнь (а так ли много ей осталось, учитывая многолетнюю привычку к алкогольному и кокаиновому изобилию?).

Как известно, ада не существует – до тех пор, пока не узнаешь, что такое рай.

* * *

Давным-давно, в детстве, я думала, что страх – это когда обволакивающая чернота ночной комнаты душит тебя невидимыми клешнями. Я боялась темноты и умоляла родителей позволять мне включать на ночь настольную лампу. Они были против – до сих пор не могу понять, почему. Наверное, считали, что дрессировка собственными страхами закаляет характер.

Когда мне было двенадцать, я считала, что страх – это остаться единственной нецелованной среди быстро взрослеющих ровесниц-подруг.

И только много лет спустя, прогуливаясь по коридорам клиники эстетической хирургии, я вдруг впервые в жизни по-настоящему осознала суть страха. Можно сказать, я ощутила его физически.

Дело было так: я медленно прогуливалась от стены до стены, думая о чем-то своем, когда вдруг напряженную тишину взорвал вопль в черт знает сколько децибел. Я остановилась как вкопанная, впервые, кажется, осознав, что означает выражение: от страха зашевелились волосы. Источник леденящего душу звука был где-то совсем рядом – крик раздавался из-за двери палаты, мимо которой я как раз проходила.

И сколько боли было в том вопле, сколько неразбавленного отчаяния! Словно женщина, издавшая его, находилась не в элитной клинике, а в камере пыток. Хотя за последние несколько недель я усвоила, что для кого-то самой настоящей камерой пыток является собственное тело.

Наверное, надо было пройти мимо. Спрятаться в своей палате, включить телевизор, вскипятить чайку, успокоиться, забыться. Но я точно знала, что не усну, если не увижу, что именно стало причиной чьей-то истерики. Тем более что крик не унимался – жалобный, переходящий в стон, то и дело срывающийся на хрип… Интересно, куда смотрят медсестры? Почему не дадут женщине обезболивающее и успокоительное?

Недолго думая, я толкнула дверь, из-за которой раздавались чудовищные звуки… И обомлела.

Кричала Наташка, моя новоявленная лучшая подруга. И причиной ее полустонов-полухрипов было вовсе не физическое страдание, скорее наоборот.

На ней не было ничего, кроме безупречного загара да золотой цепочки вокруг талии. Широко разведенными мускулистыми ногами Наталья крепко сжимала торс мужчины в белом халате – штаны счастливчика были спущены до колен, его затылок покраснел, а веснушчатые руки слепо блуждали по телу красавицы.

В герое-любовнике я узнала Егора, нашего анестезиолога.

Не зная, смеяться мне или плакать, я тихонько попятилась назад, прикрыв за собою дверь.

А несколько часов спустя румяная, довольная Наташка ввалилась ко мне в палату, распространяя запах чужого пота и одеколона Hugo Boss.

– И не надо так на меня смотреть, – с порога начала она, – он такой забавный. Просто не могла пройти мимо.

Я с любопытством на нее смотрела – ну неужели ей совсем не страшно, ни капельки? Для меня самой предоперационная ночь была адом и чистилищем одновременно.

– Завтра утром ты оперируешься, – неизвестно зачем констатировала я, – неужели тебе не хочется об этом подумать? Представить, как это будет. Твоя новая грудь…

Наташка расхохоталась.

– А то я не знаю, как это бывает. Просыпаешься с сухостью во рту и такой болью, что даже материться не хочется. Пробуешь дотронуться до своей груди, но не можешь даже руку поднять. Клянчишь у палатной сестрички обезболивающее и начинаешь жалеть, что вообще в это все ввязалась. Но потом проходит несколько дней, неделя, и жизнь налаживается. Так что сама видишь, подруга, думать обо всем этом необязательно. Лучше уж я подготовлюсь к операции другим способом. Поближе познакомлюсь с персоналом, например, – она глумливо хохотнула, – кстати, ты не знаешь, наш Кахович женат?

ГЛАВА 5

В роскошном загородном особняке Наташиных родителей мы, как могли, боролись с нарастающей депрессией и не унимающейся физической болью. Если бы я знала, что будет так трудно, ни за что не решилась бы добровольно на этот шаг. Мое лицо распухло и по ощущениям представляло собою один сплошной фиолетовый синяк. Зеркал я старалась избегать, да и деликатная Наташка задрапировала большинство из них плотными шелковыми тканями. Из-под гипсовой маски торчал распухший толстый кончик носа – такого душераздирающе-сиреневого цвета, словно я была не нежной барышней, а выпивохой с карикатуры в журнале «Крокодил».

Что я наделала? Могла ли я подумать, что блондинконенавистничество обернется такой каторгой?

Мои черты никогда не отличались совершенством линий, но и болезненного внимания любопытных к себе не притягивали. А что начнется, когда я выйду на улицу с таким негритянским толстым носом? Наташка, прошедшая через ринопластику, утверждала, что все у меня идет по плану, скоро отек спадет, и нос станет маленьким и изящным, как и обещало компьютерное моделирование.

Целыми днями мы сидели на тенистой веранде и тупо просматривали очередные глянцевые журналы, которые Наташа пачками заказывала по Интернету. И все равно я не высыпалась так, словно кутила всю ночь напролет. Я люблю дремать, свернувшись калачиком, но после пластической операции на носу необходимо целый месяц спать только на спине.

Мне нельзя было загорать, пить спиртное и горячий чай, курить, есть мороженое и носить темные очки.

– Еще тебе теперь нельзя беременеть, – подмигнув, заговорщицки сообщила Наташка, – как минимум полгода, а лучше год. А то из-за гормонов шрамы могут не зарубцеваться. Я видела одну такую девушку, еще когда оперировалась в первый раз. С пузом и красными рубцами на лице. Врачи только руками разводили. Не знаю, что стало с бедняжкой потом.

– Спасибо, что предупредила, – ехидно ухмыльнулась я, – но боюсь, что в данный момент я пользуюсь самым верным средством контрацепции в мире – стопроцентным воздержанием. А непорочное зачатие таким оторвам, как я, светит едва ли.

Мой нос под гипсом то пульсировал тупой ноющей болью, то отчаянно чесался.

Однажды в детстве мне уже приходилось носить гипс – катаясь на коньках, я сломала руку. Помню, тогда я почесывала недоступную конечность с помощью длинной вязальной спицы, ловко вставляя ее в пространство между гипсом и рукой.

– Наташ, у тебя чего-нибудь для вязания нет? Спиц или длинного крючка? – однажды спросила я.

– А зачем тебе? – удивилась она. – Нет, но можно по интернет-каталогу заказать, какие проблемы.

– Даже не вздумай, – мрачно сказала Ксения, прочитавшая мои мысли, – это же твое лицо. Ты что, не понимаешь, что тебе нельзя это трогать?

Надо сказать, самой Ксюше приходилось не легче моего. Нижняя часть ее лица была заточена в тяжелый ватный корсет, поддерживающий подбородок. Как назло, тот июнь выдался жарким. Хорошо, что в Наташкином доме были кондиционеры – находиться под солнечными лучами всем троим было категорически запрещено.

Наташка держалась бодрее всех. Хотя объективно она больше всех и пострадала. Ее перепеленутая крест-накрест грудь выглядела распухшей и почему-то располагалась под мышками. Честно говоря, ей даже руки прижать к телу не удавалось – мешал силикон. Когда Наталья распахивала халат, намереваясь продемонстрировать новообретенную красоту, я брезгливо отводила глаза.

– Дурочки вы, – хохотала Наталья, которой наша реакция доставляла какое-то особенное извращенное удовольствие, – скоро буду выглядеть так, что Памелу Андерсен впору будет отправить в клинику неврозов.

Она была единственной из нас, кто не унывал. Хотя иногда, тайком за ней наблюдая, я видела, что ее врожденный оптимизм изъеден физическими страданиями, как старая шуба стайкой моли. Она болезненно морщилась, поднимаясь по лестницам, с трудом надевала через голову свитер и однажды расплакалась, уронив на пол карандашик для губ, – наклоняться вниз тоже было нестерпимо больно.

Так и жили. Горстями заглатывали антибиотики, вечерами пили безалкогольное шампанское на веранде под соломенным тентом, вели разговоры о любви (Ксения), о безответной любви (я), о любви, которой нет, зато ее можно компенсировать изобилием секса (Наташка).

* * *

Современные московские золушки не нуждаются в феях с их ненадежным волшебством и исчезающими в полночь каретами. Мы и сами вполне можем о себе позаботиться – была бы сила воли да денежная заначка. Не только туфельки хрустальные купим, но и данное природой неснимаемое платье – тело собственное – обновим. Чтобы всем принцам этого мира мало не показалось.

– Есть у меня одна подруга, сейчас живет в Монако со своим третьим мужем, – Наташа сидела на краешке массажной кровати, болтая ногами, обутыми в дизайнерские шлепанцы, – я ее с детства знаю. Всю жизнь была дура дурой. Богатые родители, столько возможностей, полная свобода. А с личной жизнью – полный ноль. Почему-то никто ею не интересовался. Сначала она расстраивалась, потом привыкла. У нее на лбу было написано: воздержанка-безгрешенка.

– Воздержанка-безгрешенка! – прыснула я, – надо это записать. Отличный титул!

– А потом она сделала себе грудь. И понеслось. Оказывается, к ее сексуальности был ключик – импланты фирмы… размер… Вроде со стороны и не изменилось ничего. А вот, поди же – что-то перещелкнуло внутри.

– И воздержанка превратилась в шлюшку класса люкс?

– Да ну тебя! – поморщилась Ната. – Нормальной девчонкой стала. С нормальными девичьими интересами.

В Наташкиных словах не было ни доли сарказма: она и правда искренне считала, что три кита «нормальных девичьих интересов» – отовариваться, напиться и потрахаться.

– Нагулялась и вышла замуж. Потом развелась и опять вышла замуж. Потом…

– Развелась, опять вышла замуж и живет в Монако, – перебила я, – ты об этом упоминала. Думаешь, все дело было в груди?

– Думаю, нет, – покачала головой она, – у нее нормальная грудь была. Просто операция – это не только изменение тела, но и психотерапия… Знаю, тебе с твоими жуткими ботами, – она покосилась на мои Мартенсы, – будет трудно понять. Но, может быть, ты слышала, что женщины чувствуют себя немного по-другому, если на них дорогое шелковое белье, хорошие туфли?

– У меня есть дорогое белье, – оскорбилась я, – мне просто удобнее в спортивном.

– Ничего, мы это исправим. Но возвращаясь к теме груди… Представляешь, если банальные туфельки Miu Miu способны изменить настроение, то что же говорить о теле! О новой роскошной груди! Представляешь, как торкает девчонку, которая смотрит в зеркало на свой новый третий Б и понимает, что это навсегда! Девочки, это же философский акт! Катарсис! Вы и сами это поймете, когда время придет.

* * *

И вот наконец настал тот день, когда я решилась рассмотреть свое новое лицо.

Свидание с самой собою. Со своей новой сущностью. Какой она окажется – демонической ли, милой. Кем будет новая девушка в зеркале – мною ли, привычной старой доброй Алисой, или совсем чужой? Смогу ли я к ней привыкнуть? Смогу ли каждой клеточкой своего организма осознать, что она – это я и есть?

Приходящая медсестра еще две недели назад освободила меня от необходимости носить повязку. Мне было ужас как любопытно добраться до зеркала и увидеть себя, но Наталья настояла на том, чтобы такое событие было праздничным, а не будничным. Зеркала в доме так и остались задрапированными до тех пор, пока она сама не решила, что торжественный момент наступил.

У этого действа не было свидетелей. И все же Наташка настояла на моем полном перевоплощении. Мне было выдано шелковое платье цвета молочного шоколада, массивная золотая цепь и золотистые босоножки, состоящие из нескольких переплетенных друг с другом ремешков. «С ума сошла? Я такое не ношу!» – попробовала было возмутиться я. «Теперь носишь» – был мне ответ.

Наталья прошлась по моему лицу пуховкой для пудры, слегка тронула скулы бежевыми румянами, мазнула губы прозрачным блеском, завила ресницы с помощью специального агрегата, больше напоминающего инструмент для изощренных пыток.

– Зажмурься, – шепотом скомандовала Наталья, – и не открывай глаза, пока я тебе не разрешу.

Направляемая ею, я на ощупь брела по длинному коридору, видимо, в ванную ее родителей – там было двухметровое зеркало. Ничуть не преувеличу, если скажу, что это были самые длинные минуты моей жизни. Хотя, если разобраться, я всю жизнь бреду на ощупь – то управляемая случайными людьми, милостиво принявшими меня на орбиту своего притяжения, то просто подчинившись течению, именуемому судьбой.

– Не открывай… Не открывай… Остановись, – она помолчала, видимо, для того, чтобы я прочувствовала всю торжественность момента. – Можешь открыть.

Девушка.

Красивая девушка.

Очень красивая девушка – и притом чем-то похожая на меня.

Я медленно провела ладонью по зеркальной глади. Неужели все дело в носе? Неужели единственный штрих способен так изменить лицо?

– Ну как? – не дождавшись ожидаемых воплей восторга, Наташка решила вмешаться в мое знакомство с девушкой из зеркала.

– Красиво, – мой голос отчего-то сел, наверное, выпила слишком много ледяного шампанского, – только вот… Наташа, она же чужая.

– Ты называешь себя «она», – усмехнулась Наталья, – не волнуйся, это нормально. У меня такое сто раз было. Вернее, двенадцать раз. Я называю это «эффект чужака». Ты привыкнешь.

* * *

Ксения была не из баловней судьбы, которым все дается легко. Она тяжело и кропотливо отрабатывала каждую крупинку своего успеха. Ее выживание в аквариуме московского модельного бизнеса, населенного пираньями, акулами и хладнокровными крокодилами, было сплошным карабканьем по наклонной плоскости вверх. И зубы приходилось показывать, и когти (и даже один раз обнаженный бюст – сластолюбивому кастинг-директору одного рекламного агентства, но о той покрытой мраком истории Ксения вспоминать не любила).

А тут словно мир повернулся к ней другой, солнечной стороной. Словно она участвовала в реалити-шоу «Стопроцентное везение».

Не успела она, очухавшись от пластической операции, сделать новые фотографии для портфолио, как Даррен примчался к ней с умопомрачительным известием. Оказывается, обновленная Ксюшина физиономия заинтересовала американский косметический концерн, который по всему миру искал новое лицо для обширной рекламной компании.

Ксюша никогда не видела его таким. Даррен бегал вокруг стола, тряс перед ней какими-то журналами, брызгал слюной, повизгивал на гласных, тараторил, с чем-то ее поздравлял.

– Ты не понимаешь! Это будет бомба! – восклицал он. – Если они действительно выберут тебя, то ты проснешься топ-моделью! Наоми и Кристи повесятся на собственных чулках, а Клаудия сляжет с приступом печеночных колик! Ты же знаешь, что от зависти более других органов страдает печень?

– Постой! При чем тут Клаудия и печень?

– Притом, что моя девочка будет мегазвездой! Ты в отличной форме, и у тебя офигительное лицо. Только не вздумай никому проболтаться об операции.

– А что, это так страшно? – удивилась Ксения. – Я привыкла считать Америку свободной страной.

Половина ее знакомых моделей успели хоть раз наведаться в клинику эстетической хирургии – кто носик подправлял, кто губки. И никто не стеснялся рукотворности своей красоты. Наоборот – девчонки хвастались своими хирургами, делились впечатлениями и координатами больниц, сравнивали цены.

– Не так страшно, но лучше не надо, – поморщился Даррен, – сами они никогда не спросят. В общем, послезавтра у тебя кастинг, я договорился. Постарайся выспаться. Сходи к косметологу. А впрочем, можешь особенно не стараться. Просто будь собой, этого достаточно.

Кастинг проходил в арендованном офисе в шикарном бизнес-центре на Фрунзенской набережной. Кроме Ксении в нем участвовало всего четыре девушки. Одна из них, мулатка русского происхождения Даша, была с ней шапочно знакома. Даша – из детей Олимпиады. Ее легкомысленная мама познакомилась с темнокожим бегуном, и через девять месяцев на свет появилась очаровательная девочка с кожей цвета кофе, слегка разбавленного молоком. У Даши было узкое длинное тело, черные волосы в жестких негритянских кудельках, полные африканские губы и… голубые мамины глаза. Никто даже не верил, что противоречащая цвету кожи синева подарена Дашке природой. Как модель она пользовалась бешеным успехом. В раннем школьном возрасте ее дразнили за то, что она выглядела иначе. В модельном же бизнесе оригинальная внешность помогла ей без особенного труда взлететь на самую вершину. Ни один более-менее значимый показ не обходился без прекрасной синеглазой мулатки; Даша была одной из немногих представительниц профессии, вполне прилично зарабатывающих на modeling.

Странно, что ею тоже заинтересовались американцы, подумала Ксюша. Это в России Дашкина южная красота кажется чем-то экзотическим, а в Калифорнии своих смазливых полукровок цвета мокко должно быть предостаточно.

Даша словно ее мысли прочитала.

– Не думаю, что у меня есть шанс, – сказала она, отпивая из стеклянной бутылочки эксклюзивную минеральную воду Voss, – говорят, у них есть одна ставленница. Чья-то подстилка. Может, вон та?

Она кивнула в сторону белокожей анемичной девушки с ярко-рыжими волосами и россыпью бледных веснушек на строгом правильном лице. Никто не назвал бы ее красивой, но в ее внешности было что-то завораживающее.

– Чья подстилка?

– Какого-то америкоса, продюсера, – беспечно махнула рукой мулатка.

Ксения ничего не ответила. Неужели ее отношения с Дарреном возможно упрятать в сосуд столь унизительной вербализации?

И менеджер со стороны американцев, и кастинг-директор были женщинами слегка за сорок. Типичные успешные жительницы Манхеттена – винировые улыбки, прически волосок к волоску, строгие костюмы Donna Karan. Тихо переговариваясь друг с другом, они долго рассматривали портфолио Ксении. Рядом с ними сидел переводчик – подрабатывающий третьекурсник иняза, который не сводил с нее восхищенного взгляда. Это немного ставило в тупик: Ксюша не привыкла, чтобы на кастингах к ней относились как к красивой женщине. На кастингах она была просто телом, совершенной оболочкой, потенциальной рекламной кампанией.

«Я здесь значительно дольше, чем другие девушки», – с некоторой надеждой подумала она. И мулатка Даша, и другие конкурентки пробыли в кабинете не более десяти минут. Ксения же находилась здесь уже четверть часа, а с ней даже не начали разговаривать.

– Замечательно, – наконец сказала одна из американок. – Ксения, позвольте задать вам несколько вопросов.

– Конечно, – улыбнулась она.

– Вы сидите на диете? Вам легко поддерживать такой вес?

Она на минуту задумалась. Ответишь легко, подумают, что слабохарактерная. Ответишь, что, мол, пашу круглосуточно в спортзале, подумают, что в любой момент может сорваться.

– Я от природы худенькая, но стараюсь ничего вредного не есть. Даже не ради внешности, а для здоровья.

Ответ явно пришелся им по вкусу.

– Вы курите?

– Нет.

– Употребляете алкоголь?

– Может быть, «Пинаколаду» по субботам, – ей не хотелось казаться стопроцентным ангелом.

У американок был такой вид, словно они только что сорвали джекпот. Глядя в их улыбающиеся лица, Ксения вдруг отчетливо осознала: бинго. Прав был Даррен: им нужна именно такая девушка, как она. Нет у нее больше никаких конкуренток, оставшиеся в коридоре модели не в счет. Решение уже созрело в их головах: они выбрали ее, Ксению, а вопросы – всего лишь формальность.

И когда она почти угомонила радостно рвущееся наружу сердце, одна из американок вдруг спросила:

– Вы когда-нибудь прибегали к услугам пластического хирурга?

Ксении пришлось схватиться за бутылку минеральной воды, чтобы объяснить секундное замешательство и разливающийся по лицу румянец спонтанным дискомфортом в горле. Перед глазами стоял образ Даррена: «Ни в коем случае никому не говори об этом. Не то чтобы это преступление, просто они не любят связываться с переделанными. Сначала подпишем контракт, а уж если потом что-нибудь всплывет – ну и ладно».

Откашлявшись, она с ангельской улыбкой ответила:

– Конечно нет.

* * *

«Личико у тебя, Алисочка, невзрачное, зато волосы – твой капитал», – говорила, бывало, мама. Наперекор ей я и сделала в свое время ультраэкстремальную короткую стрижку. С точки зрения классических канонов эстетики это было полное и безоговорочное банкротство моей красоты. Но я плевать на это хотела.

В детстве носила косы – толстые, тугие, блестящие. У большинства людей с возрастом шевелюра редеет, вот им и приходится маскировать временные отметинки градуировками и мелированиями. Я бы вполне могла позволить себе носить длинные косы и сейчас. Жаль только, что косы – это пошло.

В то утро я отправилась в один из самых дорогих московских салонов красоты. Об этом заведении я слышала от Наташки. Она утверждала, что банальное мытье волос занимает здесь не меньше сорока минут и стоит пятьдесят долларов. Это в голове у меня не укладывалось. И все же словно невидимый черт толкал меня в спину.

Сидевшая на reception блондинка клонированно-глянцевой наружности посмотрела на меня испуганно, ее рука непроизвольно дернулась к телефонной трубке. Видимо, решила, что я – антиглобалист и собираюсь разгромить благоухающий духами рай своими тяжеленными грязными ботами. Я взглянула себе под ноги – черт, надо было и правда ботинки помыть. Новая жизнь как-никак. Ничего, привыкну.

Подняв на блондинку глаза, я примирительно улыбнулась.

– Я хотела бы записаться на… не знаю на что. Мне надо что-то сделать с головой.

Администраторская вежливость боролось в ней с нарастающим дурным предчувствием. Я ее понимала – от девушек моей наружности ничего хорошего ожидать не приходится.

Забросив на мраморную стойку рюкзак, я достала паспорт в потрепанной обложке и кошелек.

– Я вас понимаю, и мне не обидно. Вот мои документы. Деньги у меня тоже есть. Вот, убедитесь.

Она немного расслабилась.

– Простите. Так вы хотели стрижку?

– Стрижку. Может быть, – затаив дыхание, я выпалила, – покрасить волосы. В общем, я хочу стать другой.

Ее улыбка была одновременно испуганной и покровительственной.

– Что ж, я могу предложить вам прийти завтра в восемнадцать ноль-ноль. Алик – замечательный мастер, топ-стилист.

– Боюсь, я до завтра передумаю, – честно призналась я, – а прямо сейчас никак нельзя?

Нахмурившись, она уставилась в тетрадку.

– Боюсь, что… Хотя, вот у Гоши есть окно, клиентка отказалась. Но Гоша – самый дорогой вариант, – она с сомнением посмотрела на мою секонд-хендовскую ветровку.

Нервно сглотнув, я решила, что отступать поздно. Деньги у меня еще оставались. Видимо, с мечтой о поездке к морю на мотоцикле Harley придется распрощаться бесповоротно.

Ну и что!

Ну и ерунда.

Детские мечты – они на то и существуют, чтобы никогда не сбываться. Сентиментально уставившись вдаль, о них рассказывают в набирающих теплый градус компаниях. А вы знаете, ведь в детстве я мечтала… (стать пожарным, выйти замуж за Майкла Джексона, танцевать на сцене Большого, съесть сразу сто пломбиров в вафельном стаканчике).

– Я согласна, – немного охрипшим голосом подтвердила я.

– Тогда проходите в зал. Чай, кофе, какао, апельсиновый сок, шампанское? – заученно улыбнулась блондинка.

По мраморному полу цвета кофе латте за мною тянулась цепочка душераздирающе грязных следов.

* * *

Нет, я не стала ни веселой, как щенок лабрадора, гламурной блондой, ни роковой цыганкой с басовитым смехом и взглядом, художественно обрамленным зелеными тенями Chanel. Разрекламированный Гоша, азартно жестикулируя, пытался склонить меня к какому-то разноцветному мелированию всех оттенков карамели и меда. Но я не хотела походить на виджея Муз-ТВ или девушку из рекламной кампании очищающего тоника. В образе ухоженной милой кисоньки я бы не продержалась и двух часов.

Мои волосы стали красными. Как в фильме «Беги, Лола, беги!».

А стрижка вроде бы радикально не изменила форму, но все же заметно облагородилась. Ядреные блестящие пряди, зафиксированные лаком с запахом апельсиновой жвачки, агрессивно топорщились на затылке и плавными локонами спускались от лба к подбородку. Ненарочитый коктейль из экстрима и благородной ухоженности.

За эту роскошь я отдала – не может быть! Не может быть!! – четырнадцать с половиной тысяч рублей.

Не бери в голову, Алиса. Потраченные деньги не имеют материальной ценности, даже чисто теоретической. О них никогда нельзя вспоминать с сожалением – иначе раньше времени наживешь невроз и прободную язву желудка.

Зато в толпе мелированных москвичек я смотрелась ярким пятном!

Зато на меня таращился каждый встречный прохожий!

Зато из проезжающего мимо «хаммера» мне просигналил томный брюнет, похожий на Киану Ривза!

Зато на Тверской мне улыбнулись два иностранца в потертых джинсах и с картой Москвы в руках, а один из них даже поднял вверх большой палец и выкрикнул вслед что-то пошлое, но ласкающее вслух. Белла рогация!

Зато тот безумный день должен был получить достойное завершение в ночном клубе – в том самом, куда, по словам Георгия, таких, как я, и на пушечный выстрел на подпускают.

Воодушевленная нехилым напором новых подруг, я все-таки решилась на этот отчаянный шаг. Кажется, я внутренне доросла до того, чтобы увидеть Георгия еще раз.

Мое существо словно раскололось на две половинки. Одна из них, объединившись с глухо клокочущим в горле сердцем, почему-то ждала этой встречи с романтическим трепетом. Как это похоже на сценарий сказки – облагороженная Золушка появляется на техно-транс-рейв-балу, и сраженный наповал принц падает к ее ногам. Причем причиной падения являются внезапно нахлынувшие чувства, а не то, что он в очередной раз неразумно смешал алкоголь с энергетиками.

Зато вторая половинка, разумная, знала наверняка, на 100 процентов, что ничем особенным этот многообещающий вечер не закончится. В лучшем случае взволнованная Золушка просто увидит принца издалека. Он будет окружен силиконовыми беловолосыми принцессами и в кокаиновом угаре Золушку просто не заметит.

А если и заметит, то максимум вежливо поздоровается.

И все равно я ждала вечера с нарастающим трепетом, словно экзамена, от которого зависит дальнейший жизненный расклад.

* * *

Внимание: типичная городская драма. Я знаю, как это бывает.

Ты дорожишь Им, как будто Он – брильянтовый перстень из магазина Tiffany. Трясешься над Ним, холишь Его, как избалованное тропическое растение, чудом прижившееся в горшке на твоем стылом подоконнике. Обсуждаешь с подругами каждый Его жест, находишь сотню толкований каждому Его слову, брошенному невзначай.

Он сдвинет брови – ты дрожащими руками замешиваешь тесто для оладушков: а вдруг теплый запах домашней выпечки вернет Ему доброе расположение духа? Он говорит, что ты растолстела, – ты послушно запиваешь минеральной водой огурец, вместо того чтобы отразить удар упоминанием о его ранней лысине. Ты готова принести себя Ему в жертву, полюбить пиво, футбол и Его потливого лучшего друга, который тебя и в грош не ставит и прямо перед твоим носом пытается впарить Ему свою младшую сестру.

Летним субботним утром, когда другие девушки озабочены только одной проблемой – как бы на загорелом теле не отпечатались белые полоски от купальника, – ты вручную полируешь Его автомобиль. Хотя знаешь наверняка, что вряд ли Он оценит твою самоотверженность.

На последние деньги ты покупаешь в «Дикой орхидее» шикарные трусы-стринг с перышками и стразами – Ему понравится! Но Он, не глядя, рвет их на тебе в кромешной тьме (свечи и прочие романтические намеки Его почему-то раздражают), а через две минуты неожиданно засыпает, как раз в момент, когда ты демонстрируешь Ему навыки орального секса. У Него был трудный день, Он устал и к тому же выпил.

Твои подруги давно говорят, что общение с таким эгоцентристом, как Он, до добра не доведет, – и ты перестаешь звонить подругам. Все равно общаться с ними некогда – Он любит, чтобы вечерами ты была доступна только для Него (правда, эта железная бронь используется Им от силы три раза в неделю, зато ты всегда в предвкушении возможного интимного праздника, это добавляет в ваши отношения перчинку).

Так продолжается несколько лет. Ты давно созрела для того, чтобы получить в подарок кольцо, а Он все еще небрежно представляет тебя как подружку.

Все заканчивается, когда появляется Та Блондинка и уводит Его с видом законной собственницы.

(Занавес опускается.)

* * *

Тривиальное женское лукавство: вспоминая о мужчине, который играючи порвал в клочья твое сердце, ты наделяешь его все новыми отрицательными качествами. Например, вспоминаешь, как раскатисто храпел он в предрассветные часы, когда твой сон мог бы быть особенно сладким. Вспоминая об этом, ты игнорируешь тот факт, что басовитый храп умилял тебя чуть ли не до слез.

Ты припоминаешь, что над поясом его модных джинсов Diesel намечалась медузная мякоть полнеющего живота. Еще лет пять-шесть, и безупречно вылепленные мускулы скроются под волнами дряблеющей плоти. Ничего не поделаешь, это возраст, baby.

Ты с некоторым внутренним удовлетворением выхватываешь из памяти его поредевшие на макушке волосы (Ха! Как пить дать будет лысина!), его безвкусные цветастые рубашки, его идиотские шуточки.

А однажды его лицо перекосил конъюнктивит.

А с похмелья у него несвежее дыхание.

Но стоит, спустя некоторое время, случайно увидеть этого толстеющего потенциального обладателя розовой лысины… как что-то обрывается в груди. И дыхание останавливается, и в животе щекотно пляшут солнечные зайчики. И ты понимаешь, что все утешительное зломыслие было надуманным. А твои стройные аргументы лопаются как мыльные пузыри.

Я сразу его заметила. Он стоял, опершись локтем о барную стойку, и разговаривал с какой-то рыжей порно-супер-стар, которая только что из платья не выпрыгивала, стараясь удержать его внимание. Смеясь, она запрокидывала голову и так широко разевала ярко накрашенную пасть, что можно было разглядеть гланды. На ней было микроплатье в сиреневых пайетках, такое же пошлое, как и она сама.

Георгий совсем не изменился.

Выглядел он так шикарно, что на него невозможно было не обратить внимания. Темные волосы влажно курчавились, как будто он только что вышел из душа. Белая рубашка расстегнута почти до пояса, на загорелой шее поблескивает серебряный череп с глазами-изумрудами. Я всегда уважала мужчин, на которых такие экстравагантные аксессуары не смотрятся педерастически.

Нервно сглотнув, я взбила вспотевшей ладонью волосы, одернула платье.

Воздушное, сказочное, летящее, невесомое платье от Chloe, навязанное Наташкой. Когда я в последний раз позволяла себе платье? Кажется, в начальной школе, форменное… Несмотря на Ксюшину экспресс-лекцию о правильном ношении каблуков, чувствовала я себя дура дурой.

Наклонившись к лицу рыжей (в мерзких капельках пота, пробивающихся сквозь толщу тонального крема, с удовлетворением отметила я), Георгий что-то шептал ей на ухо. Видимо, что-то крайней остроумное, потому что дама хохотала, как обкуренная гиена.

Неужели, это и есть разновидность межполовых отношений, именуемая «клубный флирт с перспективой случайного секса»?!

Рыжая щелкнула замочком крошечной сумочки (вот дура, кто же носит леопардовую сумку к блестящему платью!), извлекла мобильный телефон и под диктовку Георгия резво защелкала кнопками.

Все ясно, координатами обмениваются. Господи, да что он нашел в этой третьесортной пьяной стрекозе?!

И снова на моем внутреннем ринге яростно боролись друг с другом две половинки. Одна – трезвая, умная и циничная – призывала развернуться и уйти прочь. У меня нет шансов. Надо уметь принимать правду, даже неприятную. Едва ли я могу представлять для него хоть какой-то половой интерес, даже в сравнении с этой потасканной рыжей. Потому что ее он еще не пробовал, а я – отработанный биологический материал. И в моральном, и в физическом смысле. Ну что нового он узнает от меня? Правда, у меня новый нос и новая стрижка, но это в данном контексте совсем не в счет.

Никакой перспективы. Самая наивная, несбыточная и пошлая из женских надежд – предстать в новом платье перед бросившим ее мужчиной и ждать, что у него будет инфаркт от раскаяния.

Другая же половинка – безрассудная, романтичная, к тому же выпившая коктейль «Tequila Sunrise», – вопила: «Вперед! Ну, что ты, Алиса, потеряешь, если подойдешь поздороваться? Главное – держаться иронично и независимо. Как будто тебе на него и вовсе наплевать и ты зашла в этот клуб случайно. А за углом тебя ждет любовник, похожий на Хью Гранта».

К реальности меня вернул весьма чувствительный щипок за бедро – проходящий мимо армянин с золотой голдой в виде знака евро на шее невербальным образом продемонстрировал восхищение мною. В другой ситуации я бы смачно выругалась ему вслед, но сейчас чужое внимание, даже такое пошлое, пришлось кстати.

Я нравлюсь мужчинам. Я кажусь им привлекательной. Вышеупомянутый армянин оценивающе таращится на меня издалека, прикидывая, не пригласить ли меня за свой столик. Учитывая, что зал битком набит тонконогими пышногрудыми созданиями, готовыми орально удовлетворить любого мужчину, у которого хватит денег для того, чтобы заказать в этом заведении отдельный стол, он выбрал меня.

Романтичная половинка решительно отправила в нокаут циничную.

Глубоко вдохнув, я сделала несколько несмелых шагов вперед… и вдруг перехватила взгляд Георгия, скользнувший вверх по моим ногам и замерший на моем глупо улыбающемся лице.

Все, мосты сожжены, пути обратно нет.

Стараясь не поскользнуться на каблуках, я подошла к нему. Рыжая уставилась на меня неприязненно и поджала жирные губы.

– Ну, привет, – как можно более беззаботно сказала я.

– Здравствуйте, – усмехнулся Георгий, не выпуская руки рыжей.

По его выжидательному молчанию я поняла, что брать инициативу в свои руки он не собирается. Впрочем, как и поддерживать разговор.

Дура, идиотка, балда! Зачем я вообще сюда пришла, на что рассчитывала?

Мне надо было что-то сказать, хотя бы на прощание.

– Надо же, а я и забыла, что ты здесь работаешь.

Он нахмурился, будто бы что-то припоминая. Потом лицо его прояснилось.

– У меня не запоминающаяся внешность.

Рыжая расхохоталась, как будто бы он выдал сногсшибательную остроту. И прижалась к нему сильнее, словно демонстрируя мне: не подходить, чужая территория, охраняется демонами.

– Хорошо выглядишь… Ладно, вижу, я вам помешала. Передавай привет Снитчу. Он здоров?

Вот тут Георгий растерялся по-настоящему.

– Постой… Я тебе что, про Снитча рассказывал? Не обижайся, я уже четвертую ночь не сплю, в голове сумбур.

Я удивленно на него уставилась… и только в тот момент до меня дошла шокирующая истина: да он же меня не узнал! Несколько штрихов – новый нос, новый цвет волос, дорогая стрижка, платье принцессы, – и женщина, с которой он полгода делил жизнь, становится просто еще одной смазливой мордашкой в толпе смутно знакомых лиц.

– Эх, Локотков, Локотков… – протянула я. Мне вдруг стало смешно.

Георгий дернулся. Я знала, что он стесняется своей несерьезной фамилии и даже хочет ее изменить на более солидный вариант – Локтев.

– Да кто вы такая?

– Ну, ты даешь. Я Алиса.

– Кто? – заморгал он.

– Конь в пальто. Ты еще говорил, что Снитч – наш первый общий ребенок. Припоминаешь?

Его глаза округлились, нижняя челюсть отъехала вниз, а рука, обнимающая рыжую, разжалась.

– Ты-ы?! – недоверчиво протянул он.

Надо сказать, произведенный эффект стоил того, чтобы вытерпеть первые пять минут унижения.

– А ты думал, девушка к тебе кадриться подошла? Не волнуйся, я не бестактна. Кстати, представишь меня прекрасной даме? – я перевела насмешливый взгляд на рыжую.

– А… Это… Юль, погуляй пока, ладно, – сказал он порностар вместо того, чтобы втянуть ее в разговор.

Та обиженно надулась и посмотрела на меня почти с ненавистью.

– Оставишь мне портмоне? – ее голос оказался неприятно визгливым. – Я бы пока чего-нибудь выпила.

– Иди-иди, – он слегка подтолкнул ее в спину, и обиженная девица растворилась в толпе не солоно хлебавши.

– Похвально, – я три раза хлопнула в ладоши, – ты все так же галантен и обходителен.

– Да я знать эту бабу не знаю, – пожал плечами он, – пять минут назад подошла, повисла на мне. Тут таких сотни… Алиса… Ты-то здесь какими судьбами?

– Да так, – неопределенно пожала плечами я, – друзья пригласили. Вообще-то мы обычно ходим в «Дягилев». Но сегодня настроение такое… Хочется чего-нибудь сумасшедшего.

Зачем я все это говорю? Да я ни разу в жизни в «Дягилеве» не была, название слышала от Наташки. И, честно говоря, весь этот ночной гламур – шампанское с замороженной клубникой вместо льда, обнаженные загорелые ноги, тысячедолларовые туфли на окружающих девушках, приценивающийся кадреж – не для меня. Почему я пытаюсь притвориться тем, кем не являюсь на самом деле? Тем, кем вовсе не хочу быть?!

– Я тебя не узнаю. Ты великолепно выглядишь! – взяв меня двумя пальцами за подбородок, он со всех сторон осмотрел мое лицо. – Даже не пойму, что в тебе изменилось, но это просто… потрясающе! Будешь шампанское или коктейль?

– И то, и другое, – улыбнулась я.

– Слушай, у меня есть идея получше. Здесь же не слышно ничего, а так поговорить хочется! Может быть, двинем ко мне в кабинет? У меня там отличный бар. Поболтаем, как старые друзья… Я уже оглох от этой какофонии.

– Ладно, – пожала плечами я.

* * *

Декорируя рабочий кабинет, Георгий явно претендовал на гармоничный лоск. Но переборщил с деталями, и получилось вульгарно. Создавалось впечатление, что я попала не в цельное пространство, а в комнатку торговца элитной мебелью, где хранились нераспроданные экспонаты прошлогодних коллекций. Итальянский кожаный диван цвета насыщенного изумруда, напольная лампа в виде восточного витражного фонарика, дубовый письменный стол, подстриженная норковая шкура на полу, журнальный столик на изогнутых резных ножках, антикварный бар, пестрые обои. От всего этого великолепия у меня закружилась голова.

– Нравится? – самодовольно спросил он.

Кивнув, я присела на диван.

Георгий засуетился возле бара. Обмакнул смоченные минеральной водой бокалы в миску с нерафинированным сахаром, чтобы по каемке образовалась аппетитная коричневая корочка. Со сноровкой профессионального бармена что-то мудрил с многочисленными бутылками. Нарезал апельсин, расправил бумажные зонтики.

– Вот. Этот коктейль я придумал сам. Я мало кого им угощаю.

– Только приглянувшихся девушек? – усмехнулась я, принимая из его рук ледяной бокал. – И как это чудо называется? «Оргазм в рабочем кабинете»?

– Алиса, вот теперь ты становишься похожей на себя. Какой я тебя знал, – он присел рядом со мной. Слишком близко, чтобы я осталась невозмутимой, – склочная, циничная, ревнивая.

– Это не про меня. Теперь я белая и пушистая.

– И у тебя красные волосы, – добавил он, протянув руку и коснувшись моего лица.

Черт бы побрал мои гормоны, раззадоренные алкоголем и его обезоруживающей близостью. Ненарочитое прикосновение возымело эффект удара током. А может быть, я просто слишком давно не впускала в свое личное пространство мужчин.

Алиса-воздержанка. Алиса-монашенка.

Чтобы хоть как-то скрыть неловкость, я вплотную занялась коктейлем. Вкус его и правда был чудесным. Расплавленный шоколадный десерт с легким алкогольным оттенком. Обволакивающе теплый и возбуждающе пряный. Надо же, а я всегда презирала девиц, которые предпочитают коктейли. И пила коньяк. Или ледяную водку.

– Расскажи о себе, – Георгий придвинулся ближе. Принимая правила игры, я будто бы этого не заметила.

– А что рассказывать? У меня все отлично, как видишь. Работаю… хм… в торговле. Живу одна. Развлекаюсь на полную катушку.

– Ну а почему ты вдруг такой красавицей стала? Мужчина?

– Почему мужчины так много на себя берут? – усмехнулась я. – Может быть, мне просто захотелось разнообразия. Я повзрослела, и мне надоело, что с моих ботинок вечно отваливается сухая грязь.

– Знала бы ты, как это меня раздражало! – воскликнул он. – Никогда не видел такой неряхи, как ты. Значит, камуфляжные штаны и маргинальная привычка к водке в прошлом?

Я отсалютовала ему бокалом. Кстати, коктейль оказался более крепким, чем мне показалось изначально.

– Рад, что у тебя так все сложилось. Я ведь переживал за тебя. Комплекс вины.

Я удивленно на него уставилась. Самодовольный Георгий Локотков и комплекс вины – понятия несовместимые.

– Да, не смотри так. Я не мог быть с тобой вместе, потому что мы такие разные… Но когда я уходил, у меня было ощущение, что я бросаю ребенка.

– Ну, спасибо, – фыркнула я, – между прочим, я с семнадцати лет живу одна. Я всегда была самостоятельной и в любом случае выплыла бы.

– Это так, но… ты такая беззащитная, не вписывающаяся в стандартные сценарии, – он нахмурился, подбирая слова, – ты всегда трудно ладила с людьми. Я не мог представить мужчину, с которым ты могла бы ужиться.

– Но ведь клюнул же на меня когда-то ты.

– Не будем об этом, – примирительно улыбнулся он, – теперь-то это все уже неактуально. Уверен, что мужики штабелями укладываются к твоим прелестным ногам, – его пятерня перебралась на мое бедро.

– Почему ты ничего о себе не рассказываешь? – я слегка отстранилась.

– Потому что у меня ничего не изменилось, – он посмотрел на меня тем рассеянным внимательным взглядом, который обычно предшествует поцелую.

Один поцелуй – и словно не было между нами нескольких лет ледяного отчуждения. Словно через его постель не прошли сотни подвыпивших клубных красоток. Словно моя постель не привыкла к монашескому одиночеству.

Его запах был таким знакомым, его ладони были знакомыми и губы тоже. Я запустила пальцы в его влажные волосы, потом провела ладонью под рубашкой, по спине. Я знала его тело наизусть, я могла играть на нем, как на сложном музыкальном инструменте.

С жалобным хрустальным звоном на пол шмякнулся бокал с остатками коктейля – я неловко задела его ногой. Шоколадные капли брызнули мне на живот. Георгий наклонился, чтобы их слизнуть. А мне хотелось, чтобы он съел меня целиком, без остатка, как невиданный деликатес.

А потом мы лежали рядом на норковой шкуре и бездумно изучали потолок. Мне было так хорошо, как никогда раньше. Или, может быть, я просто забыла, каково это – чувствовать себя счастливой женщиной.

Одного было жаль – потерянного времени. Ну почему я не спохватилась раньше? Зачем занималась самоедством, комплексовала, курила по две пачки в день, не спала ночами, не причесывалась, не подкрашивалась, не носила красивого нижнего белья, работала в сомнительной конторе? Ведь я могла сделать все это и год назад! Как просто – разбить копилку, вручить деньги хирургу, получить анестезию и терпеливо ждать, когда твое лицо обретет конкурентоспособные фарфоровые черты. А потом прийти к любимому (да! да!) мужчине с насмешливой улыбкой и одним взглядом отправить его в эмоциональный нокаут.

Похоже, Георгий чувствовал то же самое. Лицо его было расслабленным, он улыбался уголками губ.

– Закурим? – потянулся за джинсами, в кармане нашлась пачка сигарет Captain Black, для меня слишком крепких.

– Мне лень, – улыбнулась я, – все лень.

– Как скажешь, – он щелкнул зажигалкой, легкомысленные колечки синеватого дыма устремились к потолку.

– И что мы теперь будем делать?

Сотни сумасшедших планов носились в моей голове по законам броуновского движения. Я снова переду к нему? Или мы снимем другую квартиру, в честь новой жизни? Может быть, он сможет помочь мне с работой? Раньше, подвыпив, он говорил, что я рылом не вышла, чтобы появиться в его престижном клубе. Но теперь-то, возможно, для меня нашлось бы место администратора или девушки на face-control (о, с каким удовольствием я завернула бы парочку барбиподобных див, привыкших получать все по первому капризному требованию!). Или… Или он решит, что работать мне не пристало. Мы любим друг друга, и мне скоро двадцать шесть, значит, мы могли бы… Нет, не буду даже думать об этом а то у меня лопнет голова.

– В смысле?

– Ну… Как дальше жить, – от волнения, вызванного мыслями о потенциальном деторождении, у меня охрип голос.

– Ты об этом? – он кивнул в сторону бара. – Извини, нет сил на еще один коктейль. Но можешь выпить ликер. Черносмородиновый.

– Нет, я… в принципе… – даже тень дурного предчувствия не шевельнулась в тот момент в моей глупой голове.

Георгий поднялся с пола, натянул джинсы (нижнего белья он не носил), поднял с пола презерватив, завязал его узлом, метким щелчком отправил в корзину для бумаг. Посмотрел на часы. Присвистнул.

– В компании с «Толстяком» время летит незаметно, – присев на корточки, он ущипнул меня за жировую складочку.

– Я не толстая, – возмутилась я.

– Уже половина пятого. Пора, красавица.

Мое небрежно скомканное платье валялось в углу – измятое, с шоколадным пятном на самом видном месте. Я наскоро оделась и мельком взглянула на себя в напольное зеркало в витиеватой бронзовой раме. Алкогольно-адреналиновое очарование испарилась, из толщи стекла на меня устало смотрела бледная растрепанная женщина с подтеками туши на правой щеке. Помятая принцесса. Истощенное дитя ночи, которое должно растаять с первыми лучами восходящего солнца.

– Ты на машине? – спросил Георгий.

– У меня нет машины.

– А как же твоя мечта о мотике Harley? – усмехнулся он. – Я думал, что раз ты такая шикарная стала, то уж мотик точно поджидает где-то за углом.

– Как бы я передвигалась на мотоцикле в таком виде? – я посмотрела на свои (вернее, Ксюшины) бежевые туфли. – В любом случае, его я так и не купила.

– Значит, я вызову такси, – его рука потянулась к мобильному телефону, – ненавижу ловить частников.

– Такси? – растерялась я. – Но я думала… Ты разве меня не проводишь?

Вообще-то я думала, что он пригласит меня к себе.

– Извини, Алиса. Меня дома ждут, – щелкая кнопками, ответил он.

– Кто, Снитч? – усмехнулась я.

– Нет. Жена и маленький ребенок, – в тон мне насмешливо ответил Георгий.

Я так и села на диван.

– Кто? Ты шутишь?

– Да какие тут шутки. Это что, тебя напрягает?

Он принялся деловито диктовать оператору адрес клуба. Я несколько секунд смотрела на него непонимающе, а потом подошла, отняла мобильник и нажала на «отбой».

– Ты что? – изумился Георгий.

– А ты не понимаешь? Что ты мелешь про жену и ребенка? Почему сразу не рассказал?

– Алиса, только не надо вот этих бабских штучек, – поморщился он, – ненавижу такое. Не рассказал, потому что ты не спрашивала. А даже если бы и спросила… Ну, какая разница.

– Но когда ты успел жениться? Мы же не виделись от силы года полтора?!

– Полтора года – целая жизнь, – философски вздохнул он, – моему сыну уже четыре месяца.

Наверное, мои побелевшие от гнева глаза его напугали. Он примирительно улыбнулся и положил ладони мне на плечи.

– Ну, прекрати, принцесса. Нам же было хорошо, правда? Зачем теперь все портить?

– Но я… Да я бы никогда…

– Ну конечно, все вы такие, – криво улыбнувшись, он отошел к столу, уселся в кожаное кресло, положил ноги на стол, а руки – за голову. Типичная поза самодовольного интеллектуально ограниченного босса из американского детектива. – А на хрена, спрашивается, ты тогда сюда пришла?

– Просто так, – ошарашено протянула я.

– Просто так девушки не красят волосы в красный цвет. Просто так они не выкладывают на лицо тонну косметики. Просто так они не прутся в ночной клуб в одиночку. И не надо свистеть про каких-то друзей, ты пришла одна. Просто так никто не наденет платье от Chloe и неудобные туфли. Просто так никто не отправится с мужчиной в его кабинет, чтобы среди ночи пропустить там по рюмочке.

Мысли мои словно одеревенели, зато у тела была отличная реакция. Рука взметнулась вверх и звонкой пощечиной припечаталась к его щеке.

Георгий рассвирепел.

– Знаешь что, Алиса! Катись-ка ты отсюда, пока я охрану не позвал! – его лицо больше не казалось родным. – Знал же, что ты чокнутая. Нет, связался зачем-то. Дура!

ГЛАВА 6

Не помню, как я снова оказалась в душном зале. Уже наступило утро, но взбодренные кокаином и коктейлем «Red Bull – водка» прожигатели жизни и не собирались расходиться. Наоборот, им вроде стало еще веселее. Наверное, большинство из них работали от аккумулятора.

Ди-джей что-то орал в микрофон на дурном английском. Две блондинки под тридцать забрались на барную стойку и неумело пытались исполнить стриптиз – к поросячьему восторгу окружающих. Больше всех радовался тот самый армянин с голдой, который обратил на меня внимание в начале вечера. Теперь он стоял возле самой стойки, потный, раскрасневшийся, и пытался стащить с одной из лихих блондинок трусы. Она вяло отпихивала его ногой, не прекращая пьяного танца.

Группка хихикающих девушек, трогательно костлявых, на вид школьниц, по кругу передавали друг другу бутыль шампанского.

Наверное, мне надо было сразу же уйти. Но я чувствовала себя такой потерянной, опустошенной, лишенной сил… Кое-как прорвавшись сквозь толпу к бармену, я попросила двойной виски без льда.

– Уууу, зажигаем, – подмигнул он.

Я посмотрела на бармена так, что он, толкнув в мою сторону стакан и до копейки отсчитав сдачу, поспешил ретироваться.

Обжигающие струйки дрянного виски, который бармен попытался выдать за элитный сорт, немного примирили меня с действительностью. Оглушающая боль отступила, но я знала, что она вернется и на этот раз избавиться от нее будет не так-то просто. Целибат и умиротворяющее общество фаллоимитаторов не помогут.

Как же я могла так обмануться? Может быть, доктор Кахович исправил не только нос, но тайно удалил часть моего мозга? Георгий флиртовал со мной, флиртовал бесхитростно и пошло. А я приняла замашки классического, лишенного изобретательности дон жуана за искренность. Я готова была принять правила игры, я почти почувствовала себя своей в этом кукольном мире. Запросто могла бы отказаться от всего, чем являлась двадцать пять лет своей жизни, за одну только его поощрительную улыбку.

Прояснившимся взглядом я обвела зал.

Блондинки продолжали танцевать на стойке, привлекая все больше зрителей. Одна из них через голову сняла платье, а потом, вконец осмелев, щелкнула застежкой леопардового лифчика и метнула скомканные кружева в чье-то пьяное довольное лицо. Ее огромная грудь неестественно торчала вперед. В природе такого не бывает, это противоречит закону земного притяжения.

– Фу, силикон! – презрительно воскликнула одна из накачавшихся шампанским школьниц. Она стояла совсем рядом со мной, и я случайно заметила тонкий бледный шрам, тянущийся от ее уха к шее. А девочка-то – вовсе и не девочка, а вполне себе взрослая тетя. Такие следы оставляет круговая подтяжка лица, мне в клинике рассказывали.

Я переводила взгляд с одного обитателя кукольного домика на другого. Вот подозрительно тонкий миниатюрный нос на ярко выраженном грузинском лице. Вот глаза, так туго подтянутые к вискам, что так и кажется – вот-вот лопнет кожа. Вот чересчур сочные губы, похожие на жирных гусениц.

Страна чудес обернулась царством Франкенштейна. И я тоже, тоже его законный житель. Кончиками пальцев я коснулась своего носа и почувствовала, как к горлу подступает кисловатая тошнота. Зажав обеими ладонями рот, я устремилась к выходу.

* * *

Пару часов назад я была роскошной принцессой в воздушном платье и с самыми радужными надеждами в тщательно причесанной голове. А вот теперь стояла босиком на грязном асфальте и, никого не стесняясь, блевала в мусорный бачок.

Кто я такая? Что я наделала?

Куда подевались мои туфли, черт побери?!

– Вам плохо? – кто-то тронул меня за плечо.

Я обернулась – передо мною стоял клубный охранник в форменном синем пиджаке. Простое деревенское лицо, оттопыренные уши, голубые глаза, гора мускулов и настороженный брезгливый взгляд. Должно быть, его натравил Георгий. Еще бы – я со своими несвоевременными физиологическими потребностями портила весь вид.

– Сейчас уйду, – буркнула я, покачнувшись.

Новый спазм заставил меня согнуться в три погибели и едва не нырнуть в бачок. Когда я распрямилась, охранник все еще стоял передо мною. Я вытерла рот тыльной стороной ладони.

– Уйду сейчас, так ему и передайте. Больше духу моего здесь не будет.

– Кому? – будто бы удивился он.

– Не придуривайтесь. Тому, кто вас послал.

– Но меня никто не посылал. Вот, возьмите.

В моей руке оказалась прохладная бутылка минералки. Я сделала несколько жадных глотков – стало немного легче.

– Знаете что, – охранник обернулся на дверь клуба, – моя смена заканчивается через пятнадцать минут. Хотите, могу отвезти вас домой? А то куда вы в таком виде. И такси не поймаете, а частник еще завезет…

Его надуманная заботливая болтовня была такой умиротворяющей. Хотя, как девушка взрослая, я понимала, что ни с того ни с сего мускулистые security не помогают напившимся вдребадан девчонкам. Не тот город, не тот век. Но идти мне было действительно некуда. И незачем. Оставшихся в сумочке денег с натяжкой хватило бы на такси – сомнительное предприятие, учитывая мой внешний вид. Можно было бы, конечно, позвонить Наташке – она прислала бы за мной своего водителя. Но почему-то не хотелось признаваться ей в печальном финале так тщательно спланированного мероприятия. То есть, я понимала, что рано или поздно придется рассказать подругам о том, что произошло, но еще не решила, под каким соусом преподать унизительные факты. Пока я раздумывала, как поступить, охранник все решил за меня. Поддержав меня за локоть, помог доплестись до стены ближайшего дома и усесться на гранитный парапет.

– Подождите здесь. Я мигом, – и он исчез в темноте.

Я уронила голову на руки.

Вернулся он быстрее, чем я успела придти в себя и сделать ноги.

– Ну, как ты здесь?

Я пожала плечами:

– Хреново. Я потеряла туфли и на ногах не стою. А с какой стати это интересно тебе?

– Ясно, – он казался воплощением философского спокойствия, – меня Павлом зовут.

– Какое мне дело до того, как тебя зовут? Мне надо домой.

– Сказал же, отвезу, – ко мне потянулась мощная пятерня, – обопрись на меня, попробуй встать. Моя машина здесь, за углом.

Будь я хотя бы чуть-чуть менее пьяна и несчастна, ни за что не позволила бы незнакомому мужчине двухметрового роста приобнять меня за талию и увлечь в сторону сомнительно темной подворотни. Но я уже давно пребывала в моральном состоянии «нечего терять». Поэтому, с трудом поднявшись, повисла на его плече.

– Как скажешь. Пойдем.

Стоит ли говорить о том, что в машине меня сразу же сморил глубокий сон, и как охранник Павел ни старался, ему так и не удалось добиться от меня внятного ответа на вопрос: а где же, собственно, находится мой дом?

* * *

Немного протрезвев, я пришла в ужас и возжелала немедленно опрокинуть в еще не освобожденное от алкоголя нутро новую порцию градусов. Чем крепче будет напиток, вливаемый в мой нежный девичий организм, тем лучше. Водка, коньяк, текила, ром – да ради бога, все что угодно. Лишь бы немного отсрочить свидание моей рациональной половинки с реальностью.

Я, женщина двадцати пяти лет от роду, с красными волосами и свежей пластикой на носу, сидела на кухонном угловом диванчике в квартире мужчины, с которым была знакома от силы сорок пять минут. Мужчина этот как будто сошел с картины «Три богатыря» (читайте между строк – мог вырубить меня мизинцем левой руки и делать, что угодно, с моим бездыханным телом). Он готовил мне кофе с бутербродами. И еще – я не помнила, как его зовут.

– Слушай… Мммм…

– Павел, – подсказал он, не оборачиваясь. – Ты бы душ приняла, что ли.

– А что, от меня несет? – оскорбилась я. – И вообще, я ничем таким не собираюсь с тобой заниматься, усек?

– Что? – усмехнулся он. – Что ты имеешь в виду?

– Сам понял. Знаю я этот приемчик. Сначала вы заботливо предлагаете душ, а потом от чистого сердца дарите какой-нибудь триппер.

– И много раз с тобой такое проделывали?

– Тебя не касается. Послушай, а у тебя есть что-нибудь выпить? – осмелела я. – Желательно покрепче?

Он повернулся, бросил недорезанный хлеб на доску и в два шага оказался возле меня – то был такой стремительный рывок, что я вжалась в спинку дивана и зажмурилась, – что-то сейчас будет… Поскольку ничего не происходило, никакая грубая сила вроде бы не покушалась на мою давно утраченную девичью честь, я приоткрыла правый глаз и обнаружила маячившую передо мной ручищу, пальцы сложены в художественную композицию «фига».

Фига пахла сливочным маслом. Вологодским, кажется.

– Может быть, тебе еще и травки покурить организовать? Когда ты на себя в последний раз в зеркало смотрела?

– Представь себе, совсем недавно, – огрызнулась я, – и показалась себе очень даже красивой.

– Как тебя зовут, красавица? – передо мною оказалась огромная кружка черного кофе.

– Алиса, – я сделала маленький острожный глоток. Кофе был сварен по всем канонам гурманства – в чашке даже была притоплена ароматная палочка корицы.

– Уже поздно, – кашлянув, сказал он, – так что домой я тебя сегодня не отправлю. Не волнуйся, я не маньяк и приставать к тебе не собираюсь. Примешь душ, возьмешь мою футболку, а то вид у тебя…

Мое платье стоимостью в семьсот условных единиц было порвано на животе и разошлось внизу по шву. Весь подол украшали буро-зеленые пятна невнятного происхождения.

– Можешь лечь на диване, а я уж как-нибудь здесь…

Я представила себе двухметрового охранника Павла, скорчившегося на кухонном угловом диванчике, и впервые за этот странный вечер рассмеялась от души.

– Алиса… Что же все-таки с тобою там случилось? – продолжал допытываться увалень. – Только не говори, что просто весело напилась. Когда я к тебе подошел, у тебя такое лицо было…

– Павел, расслабься, – усмехнулась я, – если со мной что-то и случилось, то произошло это явно не сегодня… Очень давно. Даже и вспоминать не стоит.

* * *

Если бы чувства имели физическое воплощение, то моя ненависть к той Блондинке стала бы разрастающимся грибом ядерного взрыва, который уничтожил бы всю планету Земля. То была ненависть с первого взгляда, лишенная логики и надежды на постепенное угасание. Я увидела ее и каким-то звериным чутьем почувствовала опасность. Самое обидное – познакомились мы, когда опасность уже была неотвратима.

Она пришла в гости, а я, как дура, испекла кривенькую непропекшуюся шарлотку, чтобы изобразить гостеприимство.

– Это Алена, моя коллега, – сказал Георгий, в то время как Блондинка рассматривала меня во все глаза, – а это… – он слегка замялся, – Алиса, моя… подруга.

Если бы сказал «жена», на худой конец «девушка», все было бы по-другому. В Блондинкиных глазах не зажглись бы победные факелы, и я не почувствовала бы себя полным ничтожеством на фоне ее белых волос и заманчивых холмов силиконовой груди. Потом, когда мы наконец остались одни, Георгий говорил: что же ты, мол, так перед нею стушевалась? Я пожимала плечами – ведь он сам расставил приоритеты. Он так оживленно болтал с этой Аленой, как никогда со мной. Он подливал ей вино, а меня гонял на кухню за припасенной для особого случая коробкой бельгийских шоколадных конфет.

В квартире Георгия она вела себя как хозяйка – несмотря на то, что попала сюда впервые. На меня внимания не обращала, разговаривала только с ним. За весь вечер мы не перекинулись и парой фраз. Хотя нет, однажды она, кажется, попросила заменить ей кофе на более горячий.

Случалось, Георгий и раньше приглашал домой коллег, среди которых попадались и длинноногие смешливые танцовщицы. Но моя внутренняя сирена никогда на них не реагировала.

– А кем работает эта Алена? – спросила я, когда она наконец ушла (надо заметить, свершилось это долгожданное событие, когда у меня уже глаза слипались).

– Администратор. А что?

– Ничего. Просто спросила, – я старалась казаться спокойной и рассудительной. Пресловутая хорошая мина при плохой игре.

– Она просто умница, – расслабился Георгий, – у нее есть хорошие шансы в ближайшем будущем дорасти до менеджера. Всего двадцать два года, а такая хватка.

Я вспомнила Аленины руки – длинные музыкальные пальцы, увенчанные острыми акриловыми ногтями. На каждом ноготке стразами Swarovski выложена виноградная гроздь. С такими ногтищами грех не иметь хорошую хватку. Надеюсь, она пока не пыталась ухватить моего мужчину за непредназначенные для чужих прикосновений места.

– Почему ты ревнуешь? – соизволил заметить он.

– А почему ты меня стесняешься? – надо было промолчать, но я больше не могла держать обиду в себе. Шлюз открылся, копившаяся весь вечер горечь черным потоком выплеснулась наружу.

– Что? – он так и замер на месте. В тот момент Георгий наливал себе виски, рука с бутылкой зависла в воздухе.

– Что слышал, – я отвернулась, схватила с журнального столика первое попавшееся периодическое издание, которое оказалось глянцевым «StMob» и принялась бездумно рассматривать новые модели мобильников.

– Алиса, ты спятила? Я вовсе тебя не стесняюсь, – по его оправдывающемуся тону было ясно, что я вслепую попала в самый центр мишени.

– Тогда почему ты не сказал этой Алене правду? – поверх журнала я подняла на него обиженные глаза. – Почему представил меня подругой? Почему в конце концов спрятал в шкафчик мой крем и эпилятор? Ты не хотел, чтобы она подумала, что у нас серьезно, да?!

– Да что на тебя нашло? – щедро плеснув себе виски, он залпом его выпил, что для такого гурмана, как Георгий, было недопустимым моветоном. Он всегда иронизировал по поводу граждан, которые хлещут коньяк из водочных рюмок и расправляются с виски двенадцатилетней выдержки с такой лихостью, словно это бабушкин огуречный самогон.

– А что ты хотел? Ты весь вечер на цыпочках ходил вокруг нее. Ухаживал. Комплиментничал. Со мной ты никогда так себя не вел. И вообще, почему ты ни разу не пригласил меня к себе на работу?

– Сдурела? – он потер пальцем лоб. Георгий всегда так делал, когда злился. Животные подают сигналы, свидетельствующие об агрессивном настроении, и вот он – тоже.

Но я сигнал проигнорировала, о чем потом жалела не раз. Хотя думаю, все равно на том этапе у меня уже не было шансов все исправить. Максимум, на что можно было рассчитывать, – это продление агонии наших, давно не существующих отношений.

– Ты работаешь в модном клубе, может быть, мне тоже было бы интересно туда попасть. Хоть раз, – я неслась без тормозов по бездорожью, – или я рылом не вышла, чтобы в ваш клуб ходить?!

– Алиса, – с нарочитым спокойствием сказал он, – ты сама знаешь, что этот клуб – не для таких как ты.

– А для каких?! – в сердцах я запустила журналом в противоположный угол комнаты.

Угодила аккурат в фарфоровую напольную вазу, якобы китайскую антикварную (на самом деле лютая подделка, но Георгий ею отчего-то дорожил). Чинно качнувшись из стороны в сторону, ваза завалилась на бок и раскололась на две части.

– Ну, хватит! Это уже перебор, – решил Георгий, – Алиса, я ухожу. От тебя.

– Хочешь сказать, что решил это только сейчас?

И тогда он выложил мне все. Спокойно и беспристрастно – как на допросе.

Да, ему давно нравится Алена. С тех самых пор, как она два месяца назад устроилась работать в клуб. Да, он всегда был неравнодушен к дорого и со вкусом одетым блондинкам, которые умеют рассуждать не только о преимуществах шопинга в Милане. («Ты знаешь, что у нее MBA?!» – спросил он, как будто бы ожидал от меня искреннего восхищения.) Да, сначала он держался, пытался играть в благородство, тем более что у Алены был гражданский муж. А потом они расстались, и благородство Георгия мгновенно сошло на нет.

Да, они были близки. Это началось неделю назад, когда Алена зашла в его кабинет в неурочное время. И продолжается каждую ночь. А если быть более точным – несколько раз за ночь. То есть каждый раз, когда им удается хоть на десять минут остаться одним.

Он даже безжалостно рассекретил географию своих похождений – оказывается, «счастливые влюбленные» успели отметиться не только в кабинете, но и в сортире, и в гардеробе, и даже в будке ди-джея.

Закончилась исповедь так:

– Кажется, я влюбился. Алиса, прости.

Вот так просто и бесхитростно.

Вчера мы ссорились из-за того, кому достанется больший кусок одеяла, а сегодня – Алиса, прости.

– Если бы мы жили в съемной квартире, я бы ушел, – кашлянув сказал он, пока я пыталась осознать свалившуюся на меня информацию, – а так… Вот как мы поступим. Я не приду домой три дня. Этого тебе хватит, чтобы спокойно собраться и съехать, да? Если надо больше, я подожду.

Я уныло кивнула, чувствуя себя как никогда опустошенной. Потом, через несколько часов, я буду громко рыдать и в сердцах швырять в стену кофейный сервиз. Кусать подушку, маникюрными ножницами резать на части его дизайнерские рубашки, проклинать всех подряд, начиная с роковой Блондинки и заканчивая самой собою. Я даже вывихну палец ноги, пытаясь отфутболить из одного угла комнаты в другой его любимый саквояж Lois Vuitton. Но в тот момент мне словно ватную шапку на голову нахлобучили. Я спокойно смотрела, как мой любимый мужчина наспех складывает в спортивную сумку вещи, и даже сказать ничего не могла.

На пороге он обернулся и предпринял попытку одобряюще улыбнуться.

– Алиса, я вот что хотел сказать… Спасибо тебе.

Я удивленно на него посмотрела.

– Все равно мы бы расстались. Но сам бы я не смог. Во всяком случае, не так сразу. Пройдет время, и ты сама скажешь мне спасибо.

– Могу и сейчас сказать, – пересохшими губами усмехнулась я, – спасибо.

– Нет, ты не понимаешь, – Георгий нахмурился и перевесил сумку на другое плечо, – мы ведь совсем друг другу не подходим. Ты посмотри на себя. Ты ходишь в дешевую районную парикмахерскую, покупаешь рыночные майки, у тебя под ногтями грязь. И эти твои ужасные ботинки… Алиса, прости меня. Случилось то, что должно было случиться давно.

– Вали, – вяло поторопила его я.

И Георгий ушел, деликатно хлопнув дверью.

А я осталась одна со своими рыночными майками, грязными ногтями и мозговыми тараканами. И в тот момент мне казалось, что в моей жизни больше не случится ничего хорошего – никогда.

Лирическое отступление № 3

ИСТОРИЯ О ТОМ, КАК ЖЕНЩИНА-ЗМЕЯ В ЖЕНЩИНУ-СОВУ ПРЕВРАТИЛАСЬ

Говорят, миниатюрные женщины не стареют.

Нет, не так: просто старость в миниатюре не выглядит отвратительной. Даже поговорка есть обидная: маленькая собачка до смерти щенок. Народная, блин, мудрость.

Ерунда это все. Полное фуфло.

Так думала Евгения, стоя перед зеркалом и рассматривая, как жестоко поглумилось время над ее некогда миловидным лицом. В юности она была фарфоровой куколкой с нежными веснушками на щеках и талией пятьдесят сантиметров в обхвате. С возрастом изящная миниатюрность усохла, уступив место неаппетитной угловатости.

Ее тело все еще было в хорошей форме. Самые неприятные изменения произошли с лицом. Вдруг выяснилось, что детские черты – наивно распахнутые голубые глаза, крошечная кнопка носа, удивленно приоткрытые губки-бантики – выглядят нелепо на стареющем лице. Все то, чем она гордилась, что так нравилось ее мужчинам, обернулось против нее.

А ведь было Евгении всего сорок лет. В этом возрасте другие красавицы все еще нежатся в лучах абсолютного женского превосходства. Она же смотрелась состарившейся девочкой – будто бы не было в ее жизни ядреного сока спелой молодости, а сразу после белоносочного детства пришло время неумолимого усыхания.

Всю сознательную жизнь Евгения проработала в цирке. До самой пенсии, которая к представителям ее профессии приходит рано, в тридцать пять лет. У нее был редкий талант – врожденная гуттаперчивость. С детства она умела буквально узлом завязываться.

Сначала ее номер назывался «девочка-змея», потом, когда ей исполнилось двадцать семь, «женщина-змея». В принципе до самой пенсии она вполне могла оставаться в амплуа девочки – хрупкая фигурка с узкими плечами и мальчишескими бедрами да рост метр сорок семь позволяли, – но она сама настояла на переименовании. Как будто признание посторонними ее женской сущности могло хоть что-то в ее судьбе изменить.

Евгения на жизнь не жаловалась. Труппа гастролировала и по стране, и по всей Европе. Ее номер был достаточно эффектным для того, чтобы выступать на многочисленных общественных праздниках. К тому же иногда она снисходила до частных вечеринок. Не очень-то это приятно – извиваться перед уткнувшимися в тарелки пьяноватыми корпоративными сотрудниками. Но уж больно хорошо платили – грех отказываться. Иногда на этих вечеринках Евгения знакомилась с мужчинами, для которых она была экзотической сексуальной игрушкой. Избалованным полуолигархам хотелось попробовать женщину, которая запросто может, прогнув спину назад, выразительно посмотреть на них из-под собственных раздвинутых ног. Уволившись из цирка, она некоторое время продолжала принимать подобные заказы. Только вот с годами их становилось все меньше и меньше. Одно дело – посмотреть на гибкую девушку с лицом ребенка, и совсем другое – на чудом сохранившую пластику старушку с лучиками морщин на сухом лице. Первое кажется чудом, второе вызывает отвращение.

И вот к сорока годам в активах Евгении была собственная квартирка в Чертаново (подарок одного из поклонников, который особенно крепко был привязан к гуттаперчевой любовнице), кругленькая сумма в банке, бурное прошлое, от которого остался горьковатый привкус разочарования, и нелепая внешность полустарухи-полуребенка. Плюс радикулит. Плюс пугающее своей неизвестностью будущее. Плюс полное одиночество.

Самая близкая из ее цирковых подруг – ассистентка жонглера Ольга – недавно вышла замуж и постепенно как-то отдалилась от Евгении. Наверное, ей, устроенной, благообразной, семейной, было неловко постоянно видеть перед собой живое напоминание о былой безбашенности.

Глупо начинать все сначала, когда ты женщина и тебе уже сорок лет. Но грех не попробовать, если все равно заняться нечем. Евгения купила брючный костюм Valentino, покрасила волосы в темно-каштановый цвет, наняла профессиональных визажиста и фотографа и целый день позировала на фоне студийной кирпичной стены. Небольшая работа в photoshop – и вот на снимках почти красивая худощавая женщина неопределенного возраста. Вроде бы почти ребенок, но какая глубина и мудрость в подсвеченных потусторонней зеленью глазах.

Фотографии Евгения отнесла в известное брачное агентство, работающее в основном с иностранцами. Ей было не жаль отдать пятьдесят долларов за возможный шанс. Кто знает – вдруг западет на нее стареющий бизнесмен из далекой Испании, города Тарифы, и увезет ее, разочарованную, в сказочную неизвестность.

Почему именно Тарифа? Семь лет назад Евгения побывала там в рамках европейского тура. Обычно гастролирующие труппы не забираются в такую глушь, но их пригласили на какой-то фестиваль, обещали хорошие деньги.

Тарифа – небольшой городок на самом юге Испании, почти у португальской границы. Золотые пляжи залиты солнцем, загорелое лицо всегда обдувает теплый морской ветер. Воды Гибралтарского пролива загадочно зелены, на верхушках волн – кокетливые белые барашки, до Африки рукой подать. Ночи пахнут превосходным алжирским гашишем и волнительным ожиданием приключения.

У Евгении случился роман с виндсерфером-французом. Четыре блаженных ночи в скудно обставленной комнатенке дешевого мотеля, шальная бессонница, вкус морской соли на искусанных губах. Они, как водится, обменялись электронными адресами и даже, кажется, планировали провести вместе отпуск. Финал предсказуем: в Москве Евгения закрутилась, да и француз все не писал… Она не переживала – а когда переживать при таком насыщенном рабочем и амурном графике? И только потом, через много лет с каким-то раздраженным удивлением поняла, что те четыре бессмысленных дня были, пожалуй, у нее самыми счастливыми.

Хозяйка агентства была похожа на лису – такая же рыжая, хитроглазая, оставляющая после себя тревожное впечатление надвигающейся беды. У нее было непроизносимое имя – Габриэлла Эдуардовна и дешевые клеенчатые туфли. Она угостила Евгению какао с печеньем, приняла пятьдесят долларов, дала заполнить какие-то анкеты, а потом долго рассматривала ее фотографии.

– И на что вы рассчитываете? – без обиняков спросила она.

Евгения немного нервничала. На ней был все тот же костюм Valentino, волосы собраны в аккуратный пучок, губы – слегка подкрашены.

– Хотела бы встретить мужчину… Желательно испанца.

– Вот как? – насмешливо поинтересовалась лиса. – Говорите по-испански?

– No, – с жалкой улыбкой выдавила она, – но планирую выучить. У меня много свободного времени. А из города Тарифы у вас случайно никого нет?

– У нас все есть, – пошловато подмигнула Габриэлла Эдуардовна, – только вот… простите, а можно начистоту?

– Конечно, – удивилась Евгения.

– Не думаю, что у вас что-то получится с этим материалом, – она небрежно бросила на стол фотографии, за которые Евгения отдала почти пятьсот долларов.

– Почему? – опешила она. – Вам не понравилось?

– Вы весьма фотогеничны, – уклончиво ответила лиса Алиса, – уверена, что многие наши клиенты будут от фотографий в восторге.

– Так в чем проблема?

– В вас. Вы совсем не похожи на эту женщину, – она кивнула в сторону разбросанных по столу снимков, – я уже не говорю о том, что ретушь – это нечестно. Но и в целом – впечатление совсем другое. На первой же личной встрече завлеченный фотообразом мужчина сразу же разочаруется.

Евгения обиженно поджала губы. И почему она позволяет этой крашеной лисе в дешевых туфлях так с собою разговаривать, да еще и за собственные кровные пятьдесят долларов?

– Ну-ну, не обижайтесь, – смягчилась Габриэлла Эдуардовна, – я же как лучше хочу. У моего агентства высокая репутация, потому что девяносто пять процентов обратившихся ко мне находят здесь свою вторую половинку.

– Да? – Евгения с надеждой вскинула на нее глаза, которые начали наполняться предательской влагой, что не соответствовало ни ситуации в частности, ни ее возрасту в целом. – И что же мне надо сделать? Новые снимки? Позировать ненакрашенной и при дневном свете? А вы уверены, что…

– Я уверена в обратном, – мягко перебила лиса. – Евгения, давайте посмотрим правде в глаза. Вам сорок лет, и вы великолепно сохранились. Вашей фигуре можно только позавидовать.

– До сих пор ношу купальник-стринг, – похвасталась Евгения.

– Но с лицом надо что-то делать. Ваши шансы подпрыгнут до заоблачных высот.

– В каком смысле – что-то делать? Поменять крем? Или… пластическую операцию?

– Не надо так пугаться, – погрозила пальчиком Габриэлла Эдуардовна, – ничего радикально я бы менять не стала. У вас хорошие черты, неплохой тонус кожи… Парочка сеансов у косметолога, конечно, не помешает. Но вот небольшая блефаропластика вам не повредит.

– Блефаро… что?

– Блефаропластика, – терпеливо объяснила хозяйка агентства, – это подтяжка век. Безобидная операция, через пару недель уже сможете выйти в свет.

– Я как-то об этом не задумывалась…

– Никто не задумывается. А с возрастом приходится, – вздохнула Лиса Алиса, – я вот кроме блефаропластики уже и подтяжку сделать успела. Но я-то вас и постарше.

– Да? – удивилась Евгения.

Габриэлла Эдуардовна выглядела ее ровесницей.

– Мне пятьдесят два, – польщено улыбнулась она, – если хотите, могу вам дать телефон своего хирурга. Отличная женщина, талантливая очень. И недорого, потому что клиника не так уж раскручена. Вот, – она протянула Евгении тисненую золотом визитную карточку.

– Спасибо, – ошарашено поблагодарила та.

– А сейчас давайте посмотрим на женихов, ладно? – тоном воспитательницы детского сада, предлагающей поиграть в чехарду, предложила хозяйка агентства. – Кажется, я могу вас кое-чем порадовать.

– Чем же? – Евгения о мужчинах уже и думать забыла.

– А вот, – подскочив с места, Габриэлла Эдуардовна метнулась к икеевским стеллажам и, приподнявшись на цыпочки, извлекла с верхней полки увесистый фотоальбом, – вас же интересовал контингент из Тарифы, правильно я поняла?

При слове «Тарифа» у Евгении засосало под ложечкой.

– Смотрите, как раз один есть. Сорок три года, красавец, владелец отеля. То, что вам нужно.

Она пошелестела страницами и наконец протянула распахнутый альбом Евгении. Та взглянула на фотографию и обмерла – мужчина выглядел точь-в-точь, как французский герой ее курортного романа, постаревший на десять лет. Открытое дружелюбное лицо, темный загар, навсегда въевшийся в каждую морщинку, в каждую пору… Голубые глаза с веселой искоркой, приподнятые уголки полных губ.

– А вы не знаете ли… – она облизнула пересохшие губы, – у этого мужчины случайно нет французских корней?

– Давайте посмотрим, – Габриэлла забрала альбом из ее рук, – похоже, что нет. Его зовут Альваро Родригес. Родной язык – испанский. Рост – метр восемьдесят два. Вес – семьдесят восемь килограммов. Телосложение – спортивное. Доход – выше среднего. Знает английский и немецкий языки. Увлечения: виндсерфинг, большой теннис, – она прилежно зачитывала анкетные данные, – имеет сына восемнадцати лет. Хочет познакомиться с женщиной из России для длительных отношений, возможно, брака… Евгения, мне кажется, это то, что нужно.

– Да, – прошелестела она.

– Так как мы поступим? Давайте я пока свяжусь с ним и отправлю те фотографии, что мы имеем. А вы немедленно запишитесь на прием в клинику. Пока он приедет, вы как раз успеете после операции отойти и все пройдет как по маслу.

В ту ночь Евгения долго не могла уснуть. Перед глазами стояла фотография далекого Альваро Родригеса. Его голубые глаза, его беспечная улыбка… Он живет в городе ее мечты, Тарифе, на самом морском берегу. И если бы – ну мало ли что на этом свете случается, – ему понравилась бы такая женщина, как Евгения… О, ради перманентного состояния сказки она готова на все. Она выучит испанский язык, научится готовить и, не задумываясь, переедет в чужую страну. Без оглядки и навсегда.

«Полегче на поворотах, – насмешливо осаждал внутренний голос, – что у него, своих баб в Тарифе, что ли, не хватает? Или ему надоели крепкозадые курортницы?»

Да уж, скорее всего ничего у нее не получится.

Тем не менее следующим же утром Евгения отправилась в клинику.

Если бы не рекомендации Габриэллы Эдуардовны, она сбежала бы из этого сомнительного заведения, не пробыв там и десяти минут. В подвальном помещении пахло дешевой больницей (гороховый суп + хлорка), кафель на полу не блистал чистотой. Зато в окошке с криво прилепленной табличкой «Регистратура» сидела не хамоватая королева поликлиник, а молодая красотка с ямочками на щеках. Увидев Евгению, она заулыбалась так радостно, словно та была ее давно потерянной сестрой-близнецом. Выпорхнув из-за стойки, девушка, не дала Евгении и слова вставить, усадила ее на потрепанный кожаный диванчик, всучила какой-то рекламный буклет и, бодро перебирая каблуками, погарцевала к кофемашине за капучино.

В буклете были лица – с пометками «до» и «после». На фотографиях «до» были преимущественно изображены старушки с вислыми, как у собак породы бассет, щеками, пигментными пятнами и складчатыми шеями. На фотографиях «после» ослепительно улыбались молодые женщины разной степени привлекательности – в некоторых из них можно было смутно разглядеть бывших обладательниц вислых щек. Эффектно, ничего не скажешь. Но не очень-то правдоподобно, учитывая, что в наше время любой двоечник в состоянии освоить программу photoshop.

Красотка вернулась, ловко балансируя подносом, на котором стояли две чашечки кофе и ваза с конфетами «Моцарт».

– Угощайтесь, прошу вас, – пропела она. – Как вы узнали о нашей клинике?

– Откуда вы знаете, может быть, я вообще дверью ошиблась, – поддела ее Евгения.

– У меня большой опыт, – расхохоталась девушка, – я работаю здесь уже двенадцать лет, с самого открытия. И могу сразу отличить клиентку от случайно зашедшей женщины.

– Что, я так плохо выгляжу?

– Ну что вы! Просто у вас ищущий взгляд.

Евгения отхлебнула кофе – он пах корицей и ванилью.

– Говорите, двенадцать лет здесь служите? Сколько же вам?

– Тридцать шесть, – перехватив ее удивленный взгляд, девушка рассмеялась, – могу паспорт показать. Только не завидуйте, чудес не бывает.

– Хотите сказать, что оперировались здесь? – Евгения вглядывалась в ее лицо в поисках хоть какой-нибудь детали, намекающей на возраст красавицы. Ничего. Цвет лица – ровный, персиковый, румянец – яркий, младенческий, губы – сочные, скулы – четкие.

– Трижды, – кивнула она, – носик чуть-чуть подправляла. Ну и возрастное.

– Вас тут для рекламных целей держат, да? – усмехнулась Евгения.

– Можно сказать и так. В наши буклеты люди не очень-то верят, думают, что это ретушь.

– А что, разве не так?

– Ну вот и вы туда же, – беззлобно вздохнула она, – мы же серьезные люди, к чему этот обман. У нас кристальная репутация, знаменитые клиенты.

– Но почему тогда вы находитесь в такой дыре? – Евгения обвела взглядом помещение приемной: низкие потолки, выкрашенные зеленой масляной краской стены, дешевая мебель. И этот запах…

– Потому что об имидже пекутся шарлатаны, – спокойно ответила нестареющая красотка, – а мы можем об этом не задумываться. Даже если наши хирурги будут оперировать в сарае, клиентов не убавится. Так откуда вы о нас узнали?

– В брачном агентстве дали телефон, – немного смутившись, призналась Евгения.

– А, Габриэлла Эдуардовна, – почему-то обрадовалась девушка, – тогда у вас будет скидка десять процентов, мы с ней давно работаем. Что ж, давайте я запишу вас на первый прием.

Ну почему, почему она не насторожилась? Почему внутренний голос, сто раз отговаривавший ее от всяких глупостей, на этот раз предательски смолчал? Почему она хотя бы не залезла в Интернет и не попыталась собрать дополнительную информацию?!

Нет, Евгения повела себя, как безголовая девчонка. А именно – податливо поплыла по течению, которое в итоге вынесло ее не к зеленым водам Гибралтарского пролива, а в мутный застой непроходимого болота.

Врача звали Марина Константиновна, и поведение ее было настолько располагающим, что не давало прорасти и крохотному зернышку возможного сомнения. Она была похожа на авторитетного врачевателя из рекламного ролика пилюль для похудания – лучистые глаза за стеклами дорогих очков, гладкие волосы с благородной проседью, аккуратно уложенные в затейливую ракушку и схваченные на затылке тяжелой бронзовой заколкой, коротко обрезанные овальные ногти, белоснежный накрахмаленный халат. Она долго разговаривала с Евгенией, спрашивала о перенесенных в детстве заболеваниях, записывая каждое слово в медицинскую карточку. Она казалась такой доброжелательной и искренне заинтересованной…

Признаться, Евгению немного подкупило это неожиданное доброе внимание со стороны постороннего человека, да еще и женщины. У нее, по сути, никогда не было подруг. Ассистентка жонглера Ольга, давно сгинувшая с ее горизонта, не в счет – в их отношениях не было ни грамма задушевности и девичьей близости. Только общие интересы, общие мужчины, пикантный соус соперничества и повышенный интерес к нарядам зарубежного производства.

Сама от себя не ожидая, Евгения начистоту выложила о своих планах, о солнечной ветреной Тарифе, о прекрасном незнакомце Альваро Родригесе, который, возможно, в этот самый момент заинтересованно рассматривал ее фотопортреты, о былых своих женских успехах, неожиданно обернувшихся гулким одиночеством.

Марина Константиновна слушала внимательно, не перебивая, и кажется, поняла все правильно. Первая консультация обернулась для Евгении почти катарсисом, неожиданной исповедью, излиянием переполненной через край души. Расстались они почти подругами. Операция была назначена на следующий понедельник.

И все вроде бы шло как по маслу. Евгения оперативно сдала необходимые анализы, собрала в спортивную сумку халат, резиновые шлепанцы и учебник испанского языка для начинающих.

Накануне операции ей позвонила Габриэлла Эдуардовна – с хорошими новостями. Сеньор Альваро Родригес впечатлен грациозной хрупкой красотой русской незнакомки и жаждет сближения.

– Он хотел брать билет уже на эту пятницу, – рассмеялась Габриэлла, – еле его отговорила. Через две недели прибудет, как договаривались.

– Я… Мне стоит пригласить его к себе? – разволновалась Евгения.

– Что вы, милочка, он солидный человек и остановится в «Метрополе», – снисходительно возразила Лиса Алиса, – ваша задача – привести в порядок личико и купить вечернее платье. Наверняка он пригласит вас как минимум в «Пушкин».

Сказано – сделано.

Евгения еле дождалась утреннего посещения анестезиолога. Не помогали ни дурацкие телепередачи, ни умиротворенное журчание неправильных испанских глаголов. Она металась по палате с бесцельной яростью заточенного в клетку тигра и бессмысленно считала минуты. Потом, многими месяцами позже, она будет досадливо вспоминать то утро. Старая дура! Безмозглая курица! Разволновалась как школьница! Торопила время, вместо того чтобы наскоро побросать вещи в сумку и бежать оттуда взапуски. Но кто же знал, что так все получится.

Острое жало шприца вошло в ее вену, как в растопленное сливочное масло. Она сама перелегла на каталку и успела улыбнуться смазливой медсестричке перед тем, как уплыть в неведомые здравому уму дурманные глубины общего наркоза.

Выписывалась она через два дня, в приподнятом настроении, добром здравии и с конъюнктивитно припухшими веками. Через несколько дней, объяснила Марина Константиновна, краснота сойдет, и Евгения встретится лицом к лицу с собственной вернувшейся молодостью.

Евгения отправилась на Кузнецкий Мост и купила вечернее платье Capucci – из темного шелка в кокетливый белый горох…

Евгения пробовала подать в суд. Молоденькая адвокат, к которой она пришла на консультацию, сразу предупредила, что шансов нет. Габриэлла Эдуардовна всего лишь одарила ее визиткой клиники. Скорее всего, она получала с каждого присланного клиента нехилый процент. Брачное агентство – отличное место для ловли неуверенных в себе мадам, нацелившихся на запоздалое обретение личного счастья.

– Может быть, у нее и картотеки никакой не было, – предположила адвокат, – вполне возможно, что она работала как филиал рекламного отдела клиники. Офис ее стоит недорого, женщин приходит много. Но доказать это вряд ли возможно.

– А Марина Константиновна? – с надеждой спросила Евгения. – Когда судьи увидят мое лицо, сразу поймут, что это она напортачила.

Я бы согласилась на моральную компенсацию, надо же это переделывать.

Служительница фемиды смотрела на нее почти с жалостью. Было ей лет тридцать, не больше. Хорошая кожа, большие оливковые глаза, дорого подстриженные волосы. Вряд ли ее отравленное московским феминизмом сознание даже допускало мысль о потенциальной старости. О том, что такое может произойти не только с экс-циркачкой Евгенией, но и с ней, будущим светилом юриспруденции.

– Подавать в суд на пластического хирурга – вообще гиблое дело, – вздохнула она. – Знаете, сколько таких судебных процессов зависло в мертвой точке? Ваша Марина Константиновна представит тысячу справок о том, что она сделала все что могла. Наверняка вы подписывали бумажку о возможных побочных эффектах, за которые клиника ответственности не несет.

– Кажется, что-то было, – тоскливо припомнила Евгения. В то утро, когда она оформлялась на операцию, ей было не до юридических тонкостей. Физическая часть Евгении послушно топталась у стойки регистратуры, в то время как ее ампутированная из московской серости душа уже вдыхала йодистый океанский воздух, приятно подрагивая от возбуждения.

Она простилась с адвокатом и, несолоно хлебавши, поплелась домой.

В темных очках.

… С тех пор прошло почти пять лет.

Евгения, хоть и была настроена на повторную операцию, отчего-то так на нее и не решилась. Приходила пару раз на консультации к известным врачам. Но стоило ей взглянуть в их исполненные внимательной доброжелательности глаза, как что-то словно обрывалось внутри и желудок наполнялся истерически подрагивающей воздушной субстанцией. Это походило на нервное расстройство, на фобию, не описанную в классических учебниках психиатрии. Боязнь пластических хирургов.

Собственное уродство не может вечно казаться чем-то экстремальным. Отсутствие самобрезгливости – некая защитная реакция человечества на старение и смерть. Постепенно Евгения привыкла к своему новому облику. Оттянутые вниз веки перестали быть катастрофой вселенского масштаба, и время от времени она даже подкрашивала ресницы.

Правда вот выйти на люди без темных очков она так больше и не решалась.

Сквозь тонированные стекла мир выглядит немного по-другому. Даже солнечный полдень проходит под знаком некоего внутреннего сумрака, не говоря уж о вечерних часах.

Зато темные очки ей необычайно шли. А окружающие казались ей более молодыми и загорелыми, чем были на самом деле.

В общем, если постараться, то в вынужденном совином существовании все-таки можно найти что-то хорошее.

ГЛАВА 7

Утром я, некоторое время мучительно поборовшись со своей совестью и с небольшим перевесом победив, выкрала из Пашиного шкафа длинную черную футболку и летние шорты из мятого льна. В таком наряде я напоминала маскирующуюся за феминистским подтекстом лесбиянку, которая сначала долго рассуждает о внутренней несвободе, а потом лезет вам под юбку, как обычный мужик. Мне надо было в чем-то добраться до Наташки, не спугнув при этом таксистов. Платье мое реставрации не подлежало, и я оставила его Павлу, как материальное напоминание о том, что не следует доверчиво тащить к себе домой первую попавшуюся пьянь (даже такую миловидную, как я). Возвращаться в его гостеприимную квартиру я не собиралась.

Наташка встретила меня в белоснежном банном халате и с густой зеленой массой на лице.

– Не обращай на меня внимания, – не разжимая губ, процедила она, – это маска из гуавы, невероятно дорогая. Омолаживающий эффект. Maman привезла из Швейцарии.

– Да? А похоже на засохший кошачий корм. Можно кофе?

Наташка махнула рукой в сторону кухни. Порывшись по шкафчикам, в которых царил по-военному строгий порядок, я нашла ванильное печенье и медовые пирожные. Все понятно, Наталья со свойственной избалованным богачкам безалаберностью решила ненадолго притвориться малолеткой, у которой нет никаких поводов для самоограничения. В наш век продвинутых технологий ленивым барышням совсем не обязательно считать калории для того, чтобы выглядеть как Твигги. Существуют сотни разновидностей моделирующих массажей, позволяющих сбросить до десятка килограмм в считаные дни.

Когда хозяйка дома вернулась с розовым влажным лицом и тюрбаном из полотенца на голове, я сидела на подоконнике и размачивала в ароматнейшем кофе одно печенье за другим. Неинтеллигентную страсть к размякшим кондитерским изделиям привила мне в детстве бабушка, до сих пор поделать с этим ничего не могу.

– Фу! – Наташка покосилась на мою чашку. – Мало того что ты схватила пиалу, которой мы крупы меряем. Так еще и глушишь растворимую гадость, купленную для строителей-таджиков.

– Если бы ты была примерной хозяйкой и предложила мне угощение, этой трагедии бы не произошло, – я отправила очередное печеньице в рот.

Наташка завистливо на меня покосилась.

– Везет некоторым. Жрешь что попало, а всегда худая, как жердь.

– Просто я много нервничаю. Если бы ты знала, что случилось ночью!

– Догадываюсь, – хмыкнула она, – он увидел платье Chloe и у него случилось временное потемнение рассудка, плавно перетекшее в любовную связь. Угадала?

– А вот и нет, – вздохнув, я поставила чашку на стол, – забегая вперед, скажу, что меня вырвало на твое платье. Это ничего?

– Ничего, – пришлось интеллигентно согласиться ей. – Это он тебя напоил, да? Или… Постой, Алиса, что случилось? Ты вообще его видела?! – видимо, выражение лица у меня было еще то, потому что Наташкой был сделан вот какой вывод: – Я все поняла. Тебя не пустили в клуб, и ты напилась. Надо было мне позвонить, у меня где-то валяется карточка.

– Все не так. В клуб меня пустили. И Георгия, – черт, кто знал, что произнести его имя будет так сложно, – я встретила. Просто… Все получилось совсем не так, как мы представляли.

Со словами: «Здесь не обойтись без зеленого друга!» – Наташа метнулась в комнату. Я думала, что она имеет в виду абсент, на худой конец бехеровку и, честно говоря, не отказалась бы от алкогольного тепла, которое помогло бы держать рвущуюся наружу истерику на коротком поводке. Но Наталья вернулась со спичечным коробком, наполненным толченой травой, – марихуаной, как я поняла. В кармане ее халата оказались папиросы «Беломор». Я удивленно наблюдала за тем, как ее унизанные золотыми кольцами смуглые пальцы ловко вытряхивают из папиросы табак и наполняют ее травой.

Перехватив мой недоуменный взгляд, Наташка объяснила:

– Это терапия. Мне всегда помогает от стресса.

Пожав плечами, я приняла из ее рук тугой косячок, щелкнула одноразовой зажигалкой и сделала первую затяжку. Никогда не увлекалась легкими наркотиками, не мое это – если говорить об одурманивающем сознание зелье, а незамысловатая водка куда ближе моему темпераменту. Однако в пору загульной юности мне приходилось курить марихуану, а мастерство, как известно, не пропьешь.

В общем, через пять минут зловонный окурок тлел в пепельнице, а мы с Наташкой катались по полу от смеха. Я в лицах рассказывала ей о своем ночном приключении, а она, повизгивая и хватаясь за живот, утверждала, что с этой пантомимой меня легко примут в Comedy Club.

– Жена и ребенок, – хохотала она, – какое мещанство!

– Секс в кабинете, – вторила я ей, – на полу, в рабочем кабинете своего бывшего! Наскоро, под воздействием алкоголя. Напросилась к нему, как какая-то шлюха.

– Ох, держите меня… Надо не забыть Ксюхе все рассказать.

– Она не поймет, – тыльной стороной ладони я промокнула набежавшие слезы, – ох, чем же ты меня одурманила!?

– Афганская, – подмигнула Наталья, – слушай, а этот… как его… Павел что?

– А что Павел? – удивилась я. – Его историческая роль в моей жизни была незначительна и коротка.

– Ты так считаешь? – засомневалась Наталья. – Но я не понимаю, зачем он вообще поволок тебя к себе? Говоришь, не пытался прилечь к тебе ночью?

– Даже не намекал. Наверное, просто хороший человек.

– Просто хороших людей в этом мире раз-два – и обчелся, – назидательно проговорила она, – тем более речь идет о молодом здоровом мужике и пьяной красотке в платье Chloe.

– Заблеванном платье Chloe, – поправила я, после чего мы минут десять пытались оседлать новую волну неуправляемого истерического смеха.

– А мне кажется, ты все-таки чего-то недопоняла, – наконец сказала Наташка.

– Что именно?

– Понравилась ты ему, вот что. И он еще появится, вот увидишь.

– Каким, интересно, образом? Мы даже не обменялись телефонами!

В этот момент в моей сумке затренькал мобильный. Наталья торжествующе воскликнула: «Ну вот, что я тебе говорила!» А я укоризненно покачало головой, потому что звонивший никак не мог быть героем моего неприятного ночного приключения.

И тем не менее…

Каково же было мое изумление, когда сквозь шелест телефонных помех ко мне прорвался смутно знакомый голос… Павла! Я с таким изумлением уставилась на Наталью, что она все в ту же секунду поняла – потрясая зажатыми в кулаки руками над головой, она завопила «Yesssssss!». Как будто бы этот Павел что-то и в самом деле для меня значил. Как будто бы минувшей ночью мое сердце в очередной раз не раскололось на куски. Обижаться на нее было бессмысленно – Наталья не понимала, что такое любовь, тем более безответная. Или она просто слишком любила приключения и искренне радовалась, когда они выпадали на долю ее более сдержанных подруг.

– Откуда ты узнал мой номер? – не было предела моему изумлению.

– Элементарно, Ватсон. Пока ты спала, я позвонил с твоего мобильного на свой.

– Ты рылся в моих вещах?! – оскорбилась я.

– Просто убрал твое платье из раковины. Ты чуть не замочила телефон.

– Ладно. И зачем же ты звонишь?

– Ну… Ты даже не попрощалась.

– Не волнуйся, я не сперла ничего.

– Кроме моей одежды, – усмехнулся он, – но я не в обиде, носи, если тебе нравится.

Затянувшаяся пауза располагала к тому, чтобы захлопнуть крышку телефона и ввести его номер в черный список. Мое психологическое состояние не позволяло заводить новых друзей.

– Алиса, я подумал, – он прокашлялся, – может быть, мы могли бы встретиться?

– Что? Зачем?!

– Ты так удивляешься, как будто я тебя замуж позвал. Мало ли зачем. В кино сходим или поужинаем.

– Или потрахаемся? – передразнила я (Наташка делала мне какие-то знаки, похоже ей хотелось, чтобы я приглашение приняла). – Ничего не выйдет. Павел, я очень благодарна, что ты со мной возился всю эту ночь. Без тебя я, наверное, вляпалась бы в неприятности. Но…

– Но я рожей не вышел, чтобы быть с такой девушкой, как ты, – мрачно подытожил он.

– Нет, просто… – я не могла с ходу придумать необидный аргумент. Может быть, моя внутренняя принцесса дала слабину, возжелав встретиться с тем, кто искренне ею (вернее, мною) восторгается. А может быть, то было просто отупляющее воздействие марихуаны.

– Я тебя понимаю. Я просто охранник в ночном клубе. Ты привыкла к другим мужчинам, это естественно.

Что он несет, с кем он меня перепутал? Невзрачная пленница мегаполиса. Девушка-панк с небрежной стрижкой и смешинками в ненакрашенных глазах. Не знаю уж, кого он имел в виду под «другими мужчинами». Как мне казалось, «другие мужчины» никогда не оборачивались мне вслед. Единственным «другим мужчиной» в моей жизни был Георгий, но… Ладно, не будем об этом, а то марихуанное веселье грозит плавно трансформироваться в ниагарский водопад перемешанных с тушью слез.

– А я просто продавщица, – неожиданно для себя самой выпалила я, – то есть, была продавщицей, сейчас вообще без работы сижу.

– Продавщица? – удивился он. – Я думал, ты модель…

– Скажешь тоже. Просто у меня неприятности. Я не готова к новым отношениям.

– Да разве я тебе что-то такое предлагал?! Алиса, опомнись, я всего лишь пригласил тебя в кино. Послезавтра вечером, пойдешь?

«Да! Да! Да!» – скандировала на всю кухню Наташка. Мне приходилось зажимать ладонью трубку, чтобы Павел не услышал ее воплей.

– Да, – неожиданно для себя самой согласилась я.

Черт его знает, может быть, мужчину с внешностью профессионального боксера и характером херувима подсунула мне сама судьба?

* * *

Никогда бы не подумала, что у меня может быть хоть что-то общее с мужчиной подобного типа. Если бы его увидели мои родители, они расплакались бы от умиления и радости за остепенившуюся дочь. В нем не было ни одной, даже самой невинной, червоточинки. Он даже не заплевывал зеркало в ванной белесыми капельками зубной пасты. Не говоря уж о более тяжких мужских преступлениях. К алкоголю не прикасался (при его-то работе в ночном клубе), на женщин чужих не засматривался (а ведь каждую трудовую ночь они толпами сновали мимо него – загорелые, одетые в лучшие свои наряды; и многие из них были не прочь пофлиртовать с мускулистым security). В общем, удивительный казус бытия: при таком экстерьере и образе жизни Паша умудрился остаться невинным теленком.

Сначала такой расклад казался мне забавным. Увлекаемая демоническими натурами, в сторону таких вот Паш я даже не смотрела, поэтому его ухаживания казались чем-то из ряд вон выходящим.

На первом свидании он пригласил меня в Киноцентр, вручил охапку белых лилий, угостил зеленым чаем, взял билеты на места для поцелуев и… даже не сделал попытки помусолить мою ладошку в потной от предвкушения руке. Смотрели арт-хаусный бред с претензией на интеллектуальность, и я была вовсе не прочь отвлечься от занудного сюжета на петтинг, волнующий из-за шанса быть застуканными. Но Паша, казалось, был увлечен картиной и на меня не реагировал. Он довез меня до подъезда на своей «девятке», попрощался вежливо и лаконично, на секунду прикоснувшись прохладными губами к моей щеке. У меня было только одно объяснение такой несостыковки – не «зацепила». Я не из тех романтичных девиц, мазохистски мусолящих неприятные воспоминания о мужчинах, с которыми что-то не сложилось. На следующий день я и думать забыла о странном охраннике Паше.

Каково же было мое удивление, когда вечером он позвонил, чтобы пригласить меня на день рождения к какому-то его школьному товарищу.

И все повторилось.

Сначала мы вдумчиво выбирали подарок: я советовала приобрести что-нибудь шокирующе забавное в ближайшем секс-шопе, он краснел всеми видимыми из-под одежды частями организма и бубнил о том, что приятель коллекционирует антикварную посуду. В итоге мы приобрели в сомнительной лавчонке на Старом Арбате почерневшую сахарницу с цветочным орнаментом (продавец клялся, что это чистое серебро и просил двести пятьдесят долларов, но я подняла его на смех и ловко сторговалась до пятидесяти).

Потом долго стояли в пробке на Садовом кольце, и под хриплые напевы Цезарии Эворы Паша рассказывал о том, что в будущем году планирует взять кредит и открыть небольшой магазинчик «Все для рыболова». Оказывается, он был заядлым рыбаком и раз в сезон выезжал с палаткой, удочкой и антикомариным спреем в какие-то дали дальние.

– Моя фотография даже была на обложке журнала «Рыболов-любитель», – похвастался он, – я тебе как-нибудь покажу.

– О, так ты у меня cover-boy! – смеялась я. – Подруги не поверят.

Коллекционер антиквариата оказался плешивым занудой, похожим на доцента гуманитарной кафедры из черно-белого советского кино. Он носил очки в пластмассовой оправе, видавший виды свитер с катышками на рукавах и брюки в мелкий вельвет. Когда-то они с Павлом учились в одном классе. Потрясающая несправедливость времени – над кем-то оно работает, не покладая рук, а кого-то словно про запас оставляет. У Пашиного приятеля была супруга – милая и дебелая, в тугих каштановых кудельках и кружевном фартуке поверх домашнего халата. Вот уж не думала, что кто-то в нашем городе еще носит байковые халаты старого образца – причем носит не украдкой, а гостям напоказ.

Паша с коллекционером удалились на балкон, оставив женщин наедине с домашним черничным тортом. Супругу коллекционера звали Юлей, и она с ходу начала рекламную кампанию по продвижению в массы бренда под названием «Павел Мясников, отличный парень, к тому же холостой».

– Вы не представляете, Алиса, что это за человек, – с придыханием говорила она, уминая торт. Видимо, Юле было плевать на собственный внешний вид – обычно женщины ее телосложения стараются уклоняться от скоростного пожирания жирных десертов.

– Да? И что же в нем особенного?

– Как? – она едва не захлебнулась. – Вы его просто плохо знаете! Он же золотой человек! Работящий! Зарабатывает прилично! И главное – надежный. Он никогда вам не изменит, никогда не будет врать.

– Почему же такой клад до сих пор одинок? – я спрашивала не потому, что меня интересовали подробности Пашиной биографии. Просто забавно было наблюдать за ее искренним желанием устроить приятельскую личную жизнь.

– У Паши была девушка, – поколебавшись, ответила Юля, – четыре года жили вместе, большая любовь. Но… ох, только вы уж ему не говорите, что я проболталась… она потом сбежала к какому-то олигарху.

– Красивая, наверное, девушка была, – усмехнулась я.

– Ничего особенного, – поджала губки Юля, – мне она никогда не нравилась. Я сразу поняла, что от такой одни неприятности. Вульгарная, недомашняя.

– А я? Разве я произвожу на вас надежное впечатление?

Юля с сомнением посмотрела на мою руку, лежавшую на столе. Овальные ногти я накрасила кричаще-черным лаком. Да и одета в тот вечер была так, что ни у кого не повернулся бы язык назвать меня приличной домашней девушкой. Неудивительно – ведь я думала, что мы идем на вечеринку. На мне был цветастый сарафанчик из Наташкиных стратегических запасов, колготы в крупную сетку и лаковые босоножки на каблуках.

– У вас глаза добрые, – наконец интеллигентно выдала она.

Я рассмеялась – обычно, если про человека невозможно придумать хоть что-нибудь хорошее, говорят, что у него добрые глаза.

– А вы давно с Пашей… вместе? – сглотнула Юля.

– Честно говоря, это наше второе свидание.

– Да? – будто бы удивилась она. – Странно…

– Что странного?

– Да он моему Мишке о вас все уши прожужжал! – рассмеялась Юля. – Мол, Алиса такая красивая, необычная, смелая! Ой! – она зажала пухлой маленькой ладошкой рот, – наверное, не надо было говорить. Ну, ничего у меня на языке не держится.

Тут уж настала моя очередь удивляться.

– А вы уверены, что речь шла именно обо мне?

– Какие могут быть сомнения? Или думаете, что у него может быть много знакомых Алис с красными волосами?

Я покачала головой – да уж, дела. Честно говоря, даже сейчас, с высоты прожитого вместе времени, я не понимаю, чем же тогда его привлекла. Если бы его работа не была связана с модным ночным клубом, я могла бы предположить, что Пашин глаз не привык к девушкам ярким, как тропические мотыльки. Но такие девушки являлись в клуб пачками. А если еще вспомнить обстоятельства, при которых мы познакомились… Я некультурно изливала грусть-тоску сумасшедшего вечера в уличный мусорный бачок, а он подошел сзади и предложил помощь. Когда я работала в секс-шопе, читала в одном из голландских порножурналов, стоивших у нас невероятные деньги (семьсот рублей за тоненькое глянцевое издание), о сексуальном извращении, именуемом копрофилия. О болезненной страсти к… хм… человеческим фекалиям. Может быть, Паша испытывает болезненное влечение к блюющим дамам, поэтому мой образ показался ему таким привлекательным?!

– Да вы не напрягайтесь так, – улыбнулась Юля, неверно истолковав мое смущение, – пусть все идет своим чередом. Но… Если вы полюбите нашего Пашу, не пожалеете.

В этот момент в кухне появился и сам предмет ее восхищения вместе с хозяином квартиры.

– О чем вы тут болтали? – подозрительно поинтересовался он.

Ответили мы хором.

Юля находчиво улыбнулась:

– О погоде. Такое солнышко за окном, хочется на дачу, загорать!

А я расхохоталась и сказала, глядя ему в глаза:

– О тебе, Паш. Юля говорит, что я произвела на тебя неизгладимое впечатление, и пытается нас сосватать.

Остаток вечера был смазан густым соусом взаимной неловкости. Хозяева квартиры не знали, куда глаза девать. Время от времени я перехватывала укоризненный взгляд «доцента», направленный на кудлатую, красную от смущения супругу. Ох, и достанется ей вечером за длинный язык! Ну а Паша вел себя преувеличенно бодро, отважно пытался пересказывать остроты последнего Comedy Club, подливал всем домашнего крымского вина, раз в пять минут проникновенно предлагал выпить за здоровье коллекционера – в общем, по его деланой непринужденности было сразу ясно, насколько ему не по себе. Я преимущественно молчала. Закусывала брынзой вино и переводила заинтересованный взгляд с одного участника этой комедийной пантомимы на другого.

Ушли мы рано, еще не было десяти.

В лифте Паша сразу начал извиняться и оправдываться, но я его остановила:

– Не надо. Что плохого, если я тебе нравлюсь? Все равно я бы поняла, рано или поздно.

– Все дело в Юльке, – смущенно улыбнулся он, – ей тридцать два, а в душе – девочка совсем. Все мечтает меня женить. Прости, если тебе было неловко.

– По-моему, неловко как раз было всем остальным, кроме меня, – рассмеялась я.

Настроение мое было приподнятым. Паша по-прежнему не казался мне хоть сколько-нибудь привлекательным, но тем вечером в его образе появилась новая завораживающая черта. В меня так давно не влюблялись мужчины. Нет, чепуха. На самом деле, в меня никогда не влюблялись мужчины. Кого-то я привлекала как сексуальный объект, кому-то импонировало мое легкое отношение к жизни, чей-то интерес был наполовину дружеским… А вот так – чтобы краснеть от невинной шутки друзей, стесняться прямого взгляда в глаза… Никогда.

Даже Георгий (fucking Георгий, ну почему его образ всплывает в моем сознании в самые интересные моменты, грозящие обернуться сексуальным приключением?!) относился ко мне со снисходительным интересом, как биолог к невиданному зверьку. Я его забавляла, веселила, иногда умиляла, но он меня не любил.

Интересно, как это – быть с влюбленным мужчиной? Принимать поцелуи от влюбленного мужчины? А прикосновения влюбленного мужчины? Отличаются ли они от обычных торопливых проявлений страсти?

Но в тот вечер мне было не суждено найти ответы на эти вопросы. Все повторилось: Павел проводил меня до подъезда, чмокнул в щеку, пожелал спокойной ночи и оперативно удалился, оставив меня в полном недоумении.

Поднявшись в квартиру, я позвонила Наташке.

– Слушай, у тебя так когда-нибудь было? – я кропотливо пересказала ей ситуацию.

Наташка смеялась долго.

– Мне такие образцы целомудрия не попадались, – отсмеявшись вволю, ответила она, – Алиска, где ты его нашла? Он такой старомодный. Это так мило! Неужели москвич? Тут больше таких нет? Я бы тоже не отказалась…

– Могу уступить по сдельной цене.

– Что, совсем не цепляет?

– Не то чтобы совсем, но… Есть любопытство, нет огня.

– Любопытство – двигатель эротического прогресса, – выдала она мудрость собственного сочинения. – Советую не разбрасываться.

– Что еще может посоветовать такая, как ты? – ухмыльнулась я.

– Попрошу без оскорбительных намеков, между прочим, у меня новый роман, и на этот раз все серьезно.

– Да ну?

– Вот тебе и ну. Его зовут Мафусаил, представляешь? То ли араб, то ли еврей. Но жутко сексуальный.

– Где ты его нашла? Позавчера, когда мы созванивались, у тебя вроде был какой-то Костик, – с трудом припомнила я.

– Костик в прошлом, – вздохнула Наташка, – он скучный, и у него воняет из кроссовок. Мафусаил совсем другой. Я познакомилась с ним сегодня утром, Carrera y Carrera на Тверской.

– Отличное место для знакомства, – одобрила я. – Надеюсь, он не бабе там что-то покупал?

– Какая разница, – отмахнулась Наташка, – если и бабе, то теперь она в прошлом. Теперь у него есть я. И он подарил мне запонки.

– О, Господи!

– Из белого золота, с жемчужинками. Как раз под мою белую рубашку подойдут. У него Ferrari.

– Почему девушки всегда хвастаются марками авто своих любовников? Как будто бы это имеет какое-то значение.

– Еще какое! – воскликнула Наташка. – У меня даже своя теория есть. О взаимосвязи автомобиля и сексуальных возможностей. Вот например, я бы ни за что не познакомилась с владельцем Hammer. Сплошные понты и маленькие члены. А Ferrari – это сексуально.

– А девятка? – насмешливо поинтересовалась я.

– БМВ-девятка? – оживилась Наталья. – Я такую не знаю даже. Это что, новая модель?

– Нет, обычная девятка, made in Russia.

– А, – разочарованно протянула она, – такого автомобиля в моей шкале ценностей нет. Слушай, не хочешь пойти со мной и Мафусаилом в баню? Сегодня вечером, а? Он арендовал отдельный зальчик в Сандунах. Хочет заказать банкет из «Пушкина».

– Что, надо отработать запонки?

– Фу, какая прямолинейность. Я просто одна стесняюсь, пойдем!

– Не думаю, что твой Мафусаил обрадуется третьему лишнему. Да и я не любительница парилок. А Ксюхе предлагала?

– Она не может, – вздохнула Наташка, – у нее вообще дурдом, какая-то пробная фотосессия. Америкосы в восторге от ее нового образа, хотят заключить с ней какой-то миллионный контракт, представляешь? Свалит скоро наша Ксюха в Америку, только ее и видели. Будем читать о ней в буржуйском глянце.

– Зато она познакомит тебя с Рикки Мартином, – утешила я Наташку.

– И то верно, – согласилась она, – ладно, катайся со своим Пашей в «девятке». Мне пора собираться. Как ты думаешь, купальник с собой брать или все равно нет смысла?

Я считала, что смысла нет, но на всякий случай посоветовала взять. Наташка еще долго щебетала, подробно описывая каждый из дюжины своих купальных костюмов. Но я ее почти не слушала. Мои мысли были устремлены к Павлу и его странному поведению. Стоит ли ввязываться в отношения с мужчиной таких старомодных убеждений? Неужели у нас и правда что-нибудь получится?

* * *

Паша объявился через четыре дня, когда я уже подвела под нашими отношениями жирную черту с пометкой «не судьба». Он был взволнован, оживлен и жаждал встретиться со мною немедленно. Вечер был ничем не занят, к тому же мне стало любопытно, что понадобилось от меня этому романтичному увальню.

– Заезжай за мной часиков в восемь, – разрешила я.

До восьми оставалось полтора часа: я успела вымыть и высушить голову, в очередной раз вздрогнув по поводу красного цвета волос, к которому все никак не могла привыкнуть. Выбрала из Наташкиного чемодана зеленое мини-платье с вышитой шелковой вишенкой на инфантильном кармашке. Вот странно: раньше я никогда не носила юбок, а после операции не могла от них отделаться. Любимые камуфляжные штаны были заброшены на антресоли. Я бросила их, как удав сбрасывает старую кожу весной.

Паша прибыл без пятнадцати, я едва успела подвести глаза.

Он никогда не был у меня дома и, казалось, удивился, что я живу в коммуналке. В малоформатных интерьерах моей крошечной комнатки он смотрелся инородным элементом. Для того чтобы пройти внутрь, ему пришлось втянуть голову в плечи и слегка пригнуться. Старенький диван жалобно скрипнул под весом его литых мускулов. Никогда у меня не было таких огромных мужчин.

– К чему такая срочность? – я уселась на стул, закинув ногу на ногу, и взяла со стола яблоко. – Хочешь фруктов? Можешь налить себе чаю, кухня справа от входа, мой шкафчик самый верхний.

От чая он отказался.

– М-да. Как ты здесь живешь? Соседи-то хоть приличные?

– Не жалуюсь, – пожала плечами я, – пьют, конечно, но хотя бы ко мне не лезут. Зато дешево.

– Твои родители, наверное, где-то далеко? – посочувствовал он.

Мои родители жили на той же ветке московского метрополитена. Я не видела их уже несколько лет. Хотя иногда мы перезванивались.

– Далеко, в другом городе, – неизвестно зачем соврала я.

– Я почти ничего о тебе не знаю, – глядя в пол между своих расставленных колен, пробубнил он.

– Знаешь вполне достаточно для человека, которого я вижу в четвертый раз в жизни, – улыбнулась я.

– А мне кажется, что мы знакомы вечность, – выдал он самую пошлую и предсказуемую из всех возможных в данной ситуации фраз. – Алиса, я не звонил так долго, потому что не был уверен… Ты совсем другая. Короче, как ты смотришь на то, чтобы переехать ко мне?

Я поперхнулась яблоком.

– Паш, сколько тебе лет?

– Тридцать четыре, а что? – насупился он.

– А рассуждаешь как шестнадцатилетний. Ну как ты можешь такое предлагать малознакомой девушке? А вдруг я проходимка какая-нибудь?

– Вот и друзья мои говорят, – начал было он, но потом осекся, – то есть…

– Да ладно, не смущайся, – рассмеялась я, – твоим друзьям я вряд ли могла понравиться. Да еще так подло Юльку сдала.

– Но со мной такое впервые, – признался он, продолжая изучать линолеум, – я не думаю, а… чувствую. И это чувство важнее всех моих опасений.

* * *

Говорят, что судьба человека определяется его именем. Имя – загадочный набор звуков, действует на мозг как постоянно повторяющаяся мантра. Может быть, с внешностью – то же самое? Мы смотрим в зеркало, постоянно, ежедневно, на протяжении многих лет, и зеркальная гладь неизменно являет нам самое родное в мире лицо. Островок неизменности, за который так удобно цепляться тем, кому трудно приспособиться к меняющейся реальности. И вдруг в один прекрасный день что-то случается, и внешность становится другой. О нет, постепенное естественное старение не в счет – да и природа жалостливо распорядилась так, чтобы умирание было незаметным.

Я изменила форму носа, и жизнь моя стала другой.

Потом я много раз задавала себе вопрос: а ради этого ли я так мучилась? Неужели пластическая операция была мне нужна, чтобы обрести… спокойствие? Хм, вообще-то я рассчитывала на феерическую взбалмошность московских ночей, электрическую встряску, которая выдернула бы меня из гнойного болота привычной бессмысленности.

А получилось иначе.

Решение далось мне просто – я собрала вещи и переехала к Павлу. И в тот вечер, когда мы весело распаковывали мои чемоданы, пили шампанское за мой новый дом, мне казалось, что обещанное сумасшествие наконец начинается. Я приподнято отвоевывала пространство, прятала его лосьоны для бритья в дальний шкафчик ванной, чтобы самой занять лучшие полки, мои туфли разноцветной кучей-малой валялись рядом с его растоптанными ботами…

А вышло по-другому…

* * *

Важные вехи в жизни каждой женщины: первая менструация, первый неумелый поцелуй, первый секс (как правило, бездумный и не впечатляющий, о котором если и вспоминаешь, то только на циничных девичниках) и первый борщ, сваренный для любимого мужчины.

Вот что странно: за полгода совместного проживания с Георгием я ни разу для него не готовила. Вернее, предприняла несколько неловких попыток уделать всю кухню мукой, разбившимися яйцами и клейкими каплями теста, но в конце концов Георгий приостановил мои кулинарные эксперименты заявлением: «Зайка, ты особенно не старайся, я все равно в ресторанах ем. Пусть в доме всегда будет холодное пиво и крекеры, этого вполне достаточно». Так и повелось – Георгий ел неизвестно где, я – в Макдоналдсе через дорогу.

Паша совсем по-другому подходил к насыщению организма калориями. Домашняя еда была для него чем-то вроде символа успешной жизни. Если в доме наличествует улыбающаяся женщина и пахнет пирогами – значит жизнь удалась.

Никогда не забуду, как в наше первое общее утро перед уходом на работу он сказал, нахмурившись:

– Сегодня у меня дневная смена. Вернусь не раньше семи. Так что ты вполне успеешь сварить гороховый суп. Хотя нет, давай гороховый лучше завтра, а сегодня – борщ!

Я приподнялась на локте и выпучила глаза. Сон как рукой сняло. Вообще-то я собиралась дождаться, пока он отчалит из дома, потом позавтракать с Наташкой в кофейне при гостинице «Мариотт», потом попутешествовать по магазинам, убаюканная ее щебетанием, потом купить в книжном магазине «Москва» какое-нибудь умиротворяющее бессмысленное чтиво и посвятить вечер уютному перелистыванию страниц, сопровождаемому синхронным пожиранием пирожных. Мне казалось, что классические замужние женщины, имеющие возможность не работать, ведут себя именно так.

– Что-то не так? – он погладил меня по голове.

– Да нет, все нормально, просто… Ты знаешь, я не умею варить ни гороховый суп, ни борщ.

– Ничего, это просто, – рассмеялся Паша, – к тому же у тебя полно времени, можешь и запороть пару вариантов.

– Я даже мяса ни разу не покупала!

– Надо когда-то начинать, – флегматично вздохнул он, выбираясь из-под одеяла, – могу дать наводку: в книжном магазине напротив продается полно кулинарных справочников. Рынок в двух кварталах. Так что действуйте, девушка.

Что это был за день! Совершенно ненормальный. Сама не зная почему, я не стала посылать на глазах наглеющего адресата по известному адресу. Нет, я и правда, наскоро позавтракав недоваренным яйцом, поплелась сначала в книжный, затем на рынок. В кухонных шкафчиках хозяйственного Павла нашлись все необходимые инструменты – разнокалиберные кастрюльки, начищенные до блеска, остро заточенные ножи швейцарского производства, восемнадцать разделочных досок и целый ящик агрегатов загадочного назначения. Интересно, он сам увлекается приготовлением пищи или до меня у него был роман с шеф-поваром?

Для того чтобы убедиться в бессмысленности кулинарных книг, мне понадобилось три с половиной часа. Теперь я знаю точно, что кулинарные справочники пишут самодовольные хозяюшки из серии «я-круче-всех-а-ты-полное-дерьмо-раз-даже-не-умеешь-пассеровать-морковку». Выбросив три кастрюли, заготовленные строго по книге полуфабрикатов, я сдалась и решила действовать по наитию. В итоге к возвращению Павла в квартире уютно пахло горелым луком, от плиты валил благородный черный дым. Зато в моих резервах была огромная кастрюля с густым малиновым варевом, моим первым самостоятельным борщом.

Павел, надо сказать, был озадачен, но великолепно сохранил лицо. И даже мужественно съел целую тарелку. В глубине души я надеялась, что кулинарное фиаско обернется для меня полной свободой от домашних обязательств – мол, что взять с убогой? Но вышло иначе: умяв «борщ», Павел притянул меня к себе и благодарно поцеловал в лоб.

– Ты у меня молодец, Алиса. Я знал, что в тебе не ошибся.

– Это что, был тест? – подозрительно спросила я, вспомнив рассказ Наташки о том, как один из новоявленных женихов решил ее протестировать и заказал ей на дом трех самых дорогих стриптизеров Москвы. Наташка удивилась, но дар приняла – все трое оказались в ее гостеприимной постели. А утром грустный жених сообщил, что это, видите ли, был психологический тест, и вот теперь он знает все о Наташкиной гнилой внутренней сущности. Помню, Наталья долго возмущалась: «Интересно знать, а что он от меня хотел?! Я-то обрадовалась, что нашелся, наконец, мужчина, который разделяет мои взгляды на любовь!» Может быть, Павел тоже из доморощенных психологов?

– Дурочка ты, – он взъерошил мои волосы (к слову – терпеть не могу, когда кто-то прикасается к моим волосам), – мне же интересно за тобой наблюдать. Когда мы познакомились, ты была такая потерянная. Как будто всю жизнь спала и вот только что проснулась, беспомощная. А сейчас ты делаешь первые шаги в реальном мире.

«Что ты знаешь о реальном мире, домашний благополучный мальчик?», – подумала я, а вслух сказала:

– Интересно, а где я, по-твоему, жила до знакомства с тобой?

– Меня это не волнует, – без улыбки ответил Паша, – мне не хочется знать, откуда ты пришла, Алиса. Самое главное, что дальше ты пойдешь со мной. И еще… – я, кажется, тебя люблю.

ГЛАВА 8

Доктор, мы ее теряем, – сказала Наташка, прикоснувшись ладонью к моему лбу. От ее ухоженных пальчиков благородно пахло ванилью и какими-то горьковатыми духами. Я же в последнее время благоухала исключительно жареной картошкой да моющим средством «Мистер Мускул».

– Зачем ты так? – улыбнулась Ксения. – Может, у девушки изменились жизненные ориентиры.

– Жизненные ориентиры ни с того ни с сего не меняются, – жестко заключила Наталья, – тем более у таких, как наша Алиса.

– У каких? – попробовала оскорбиться я.

Мы сидели в «Донне Кларе» за столиком у окна. Вымуштрованная модельными буднями Ксения пила свежий сок, выжатый из какого-то гадкого овоща, – лично у меня один вид мутновато-зеленой жижи с плавающими на поверхности семечками вызывал рвотный рефлекс. Я ублажала себя горячим шоколадом. А вот Наталья отрывалась по полной программе – перед ней на фарфоровых блюдечках умостилось целых пять пирожных.

– Ты всю жизнь носила прическу в стиле «панки, хой!» и отвратительные мужские боты, спала с кем попало, потом два года страдала по какому-то недоноску из ночного клуба, сделала пластическую операцию носа, чтобы его вернуть. А когда не получилось, нашла себе тихого, уютного мальчика и вот целыми днями варишь ему борщи?!

– Что-то вроде этого, – подумав, согласилась я, хотя в Наташкиной интерпретации события последнего времени и правда выглядели как-то нелогично, – а что тебя смущает больше – прическа в стиле «панки, хой!» или борщи?

– И то, и другое. Алиса, ты наконец-то стала нормальным человеком! Вернее, даже не так: ты стала похожа на человека. У тебя появился вкус к жизни, ты впервые купила себе каблуки! Я так радовалась за тебя, и вот… посмотри, на кого ты сейчас похожа.

Я смущенно посмотрела на свои колени, обтянутые штанами от домашнего спортивного костюма. Когда Ксения позвонила с предложением встретиться, я как раз замешивала тесто для сырников. Пришлось удвоить темп работы, в итоге сырники я приготовила, а вот собраться не успела.

– Да ладно тебе, я же так выгляжу не каждый день. И вообще, я всем вроде бы довольна.

– Ключевое слово – вроде бы. Разве для того люди делают ринопластику, чтобы связать свою жизнь со скучным типом, который мечтает превратить тебя в банальную домохозяйку?! Клиника пластической хирургии – это обновление!

Последнюю фразу она выкрикнула так экспрессивно и громко, что в нашу сторону начали оборачиваться заинтересованные лица.

– Каждый поход в клинику – это обновление, возрождение, – понизив голос, проникновенно сказала она, – мы добровольно окукливаемся в гипсовый кокон, чтобы через какое-то время выпорхнуть сногсшибательными бабочками. Ты не спрашивала себя: зачем?

Я пожала плечами. Честно говоря, в последнее время я и сама много об этом думала. Моя ринопластика уж точно не была заведомо выношенным планом. Я привыкла относиться к ней как к импульсивному акту. Внезапному результату особенного расположения звезд и сложной игры гормонов. Просто наступил момент – и мне показалось, что новый нос сделает из меня новую женщину. В принципе так и вышло. Наверное, не приди я в клинику Каховича, ничего этого не было бы – ни посиделок в кафе с новыми подругами, ни унизительного секса с Георгием, ни знакомства с новым мужчиной, ни, как говорит тактичная Ксюша, изменения жизненных ориентиров. Я бы до сих пор продавала фаллоимитаторы в ночном магазине и от скуки встречалась с мужчинами без какого-либо обоюдного интереса.

Вопрос на засыпку: а когда я была более счастлива – когда беззаботно просиживала ночи среди секс-игрушек или сейчас, когда мои дни словно клонированы друг с друга? Может быть, Наташка в чем-то права, и раньше в жизни моей был хоть какой-то драйв…

– Посмотри на меня. У меня новая грудь и куча новых планов. Между прочим, девочки, я вчера встретила такого мужика, – ее глаза мечтательно закатились, – у него свой автосалон в Марь иной Роще. Красив, как племенной бык.

Ксения хмыкнула:

– Хорошее сравнение, очень возвышенное. А ты не задумывалась, что не все хотят племенного быка? Может быть, кому-то достаточно просто любимого мужчины рядом?

– Так если бы она его любила, я бы не говорила ничего, – развела руками Наталья, – но Алиса его не любит, совсем нет.

– С чего ты взяла? – опешила я, уверенная, что со стороны наши с Павлом отношения производят впечатление идеального романа.

– Я тебя насквозь вижу, – пожала плечами Наташка, – Георгия ты любила, Павла – нет.

– Что же я, по-твоему, рядом с ним делаю? Я изменила внешность, а потом изменила жизнь.

– Ты изменила внешность и собиралась изменить жизнь, – поправила Наталья, – но оказалось, что твой Георгий занят. И тогда ты, вместо того чтобы пойти вперед, зачем-то осела в искусственном мирке. И теперь старательно притворяешься счастливой.

Лирическое отступление № 4

ИСТОРИЯ О КРАСАВИЦЕ КАТЕРИНЕ, ЧЕТЫРЕЖДЫ ДЕВСТВЕННИЦЕ

У красавицы Кати был такой взгляд, словно она страдает нимфоманией в последней, неизлечимой, стадии. Иными словами – смотрела она так, как будто бы готова была немедленно, без реверансов и скомканного ритуала соблазнения, отвести объект созерцания за уголок и сексуально удовлетворить его по полной программе.

На один этот взгляд мужчины ловились, как караси на хлебный мякиш. А ведь в активах Катиных достоинств числилась еще и красота, настолько экзотическая, что к двадцати двум годам ей удалось самостоятельно, без чьей-либо помощи и протекции, вырваться в немногочисленные ряды счастливиц, успешно работающих на модельном поприще.

В Москве сотни модельных агентств – несколько монстров плюс бессчетные стаи крошечных аквариумных рыбешек, неизвестно за счет чего выживающих. При таком раскладе каждая вторая девушка с телосложением швабры и туманными амбициями имеет теоретическое право называть себя моделью. Однако на практике в огромном мегаполисе не так-то и много работы для фотогеничных див. Лишь единицы умудряются прилично зарабатывать, продавая свою красоту и свежесть фотообъективам разной степени престижности. Остальные – а их тысячи – прозябают на задворках, время от времени позируя для малоизвестного глянца, уныло вышагивая по импровизированным подиумам ночных клубов и вынужденно подрабатывая эскортом.

Катя была, конечно, не на самом верху – ее фамилия не была на слуху у «желтых» журналистов, ее лицо ни разу не появлялось на обложке «Vogue». Но на кусок хлеба с маслом (иногда с икрой) зарабатывала.

Ввиду вышеупомянутой мимической особенности знакомиться с приглянувшимися мужчинами Кате было проще простого. Один робкий взгляд плюс (для самых стойких) один взгляд подольше – и вот уже предмет интереса сам заворожено плывет в ее направлении.

В плотских удовольствиях Катерина себе, любимой, не отказывала. Да и был ли смысл – мужчины были ее входным билетом в мир закрытых вечеринок, дизайнерских бутиков, гольф-клубов, уик-эндов на яхтах – всего того, что самостоятельная девушка едва ли сможет себе позволить.

Катя давно потеряла счет своим мужчинам, но кажется, их общее количество перевалило за сотню.

И вот ей исполнилось двадцать два года. Казалось бы, самый расцвет шальной юности. Но для профессиональной модели возраст почти критический. Пора было определяться – либо остаться в профессии еще лет на шесть – восемь (как повезет), расталкивать локтями конкуренток, мыкаться по кастингам и периодически напиваться от страха, что на пятки наступают борзые тринадцатилетки с наглыми глазами. Либо вовремя уйти, придумать иное поприще для самореализации.

Например, удачный брак.

Была у Катерины подружка, Виктория. Познакомились они в агентстве шесть лет назад, когда обе были перепуганными начинашками с любительскими фотографиями в потрепанных папках и надеждой стать второй Синди Кроуфорд. Сдружились – как это бывает в их возрасте, – быстро и, казалось, навсегда. Они были похожи – обе не видели для себя иной карьеры кроме позирования, обе тщеславно мечтали об известности и больших деньгах, обе не брезговали принимать от случайных любовников приятные подарки и денежные подачки.

Так и шли по жизни – рука об руку, – пока Виктория вдруг не вышла замуж за преуспевающего мебельного магната. То была удивительная история совсем не в духе циничной Москвы. Они познакомились на новогодней вечеринке, где Виктория работала хостесс – провожала гостей за столики, наряженная в вульгарное одеяние стрип-Снегурочки. Серебряные трусики-стринг, шубка из страусиного пуха, меховая шапочка, из-под которой торчит фальшивая блондинистая коса, накладные ресницы… Не очень-то престижная роль для тщеславной фотомодели. Вика согласилась от безденежья – январь для модельного мира месяц мертвый, а за новогоднюю ночь платили по тройной ставке.

Сексапильной Снегурочкой живо интересовались гости клуба – каждый так и норовил ущипнуть длиннокосую за выглядывающую из-под трусиков розовую ягодицу. Мебельный магнат не был исключением. Под утро он пригласил уставшую, трезвую и злую Викторию за свой столик. Вику немного покоробил его тост: «В новогоднюю ночь каждый уважающий себя мужчина должен загадать желание, выпить шампанского „Crystal“ и трахнуть Снегурочку!» Тем не менее, когда на следующее утро протрезвевший магнат пригласил ее позавтракать в ресторане здоровой пищи «Органик», Виктория согласилась…

А через месяц, в начале февраля, магнат предложил ей официально оформить отношения – с точки зрения Катерины, это ни в какие рамки не вписывалось. Такого просто не бывает! Мебельные магнаты ни при каких обстоятельствах не женятся на легкодоступных снегурочках.

– А с чего ты взяла, что я легкодоступная? – расхохоталась Виктория, когда Катя поделилась с ней своими сомнениями.

– Ну… Это ни для кого не секрет, – растерялась Катерина, – не обижайся, но мы с тобой никогда не строили из себя девочек-припевочек. Думаю, это у нас на лбу написано.

– Может быть, – загадочно улыбнулась Вика, – честно говоря, мой супруг так и считал. Сначала. А потом я доказала ему обратное.

– Каким же, интересно, образом? – хмыкнула Катерина. – Я всегда думала, что игра в «динамо» таких мужиков только раздражает.

– Я не мариновала его слишком долго, – подмигнула Виктория, – между нами… Он был моим первым мужчиной. Когда он это понял, дар речи потерял. Несколько дней не мог прийти в себя.

Такой контраст – серебряные стринги и девственность.

– Ты бредишь? – выпучила глаза Катерина. – Какая еще девственность? Ты хоть сама-то помнишь, сколько у тебя было мужчин?!

– Не помню, – как ни в чем не бывало ответила Вика, – да и какая мне разница. Ладно уж, открою тебе один секрет. Только никому.

– Могила, – пообещала Катя.

– Я сделала гименопластику, – понизив голос, сообщила Виктория.

– Что?

– Гименопластику. Операцию по восстановлению девственной плевы. Стоит всего штуку баксов, проводится стационарно. Это еще проще, чем аборт. Сел в кресло, получил наркоз и через несколько часов проснулся в палате невинной девушкой.

– Да ты что? – сказать, что Катерина была шокирована, означало не сказать ничего.

– Никто не подкопается. Все было, как в первый раз. Правда я толком и не помню своего первого раза, так давно это было. Но все по закону жанра – боль, кровь на простыне.

– Но как тебе в голову такое пришло?

– А ты сама подумай, – хитро прищурилась Виктория, – много ли в Москве осталось девственниц с нашей внешностью нашего возраста? То-то и оно. Видишь, как у меня получилось? Сначала в клинику, потом – в ЗАГС. Так что мой тебе совет, не будь дурочкой, записывай адресок.

Кто бы сомневался, что остро жаждущая счастья Катерина воспользуется советом удачливой подруги.

Первая операция воспринималась ее не лишенным романтизма сознанием как священный ритуал. Физическое восстановление невинности, утраченной давно и без сожаления, казалась ей философским актом полного очищения. В кабинет врача вошла одна женщина – смешливая кокетка в туфлях зебровой расцветки, а выйти должна была другая – с неземным отблеском в глазах и плотно сжатыми коленями.

На гинекологическое кресло она вступила с достоинством коронованной особы. Ядовитым жалом руку пронзил катетер, и без пяти минут девственница с головой нырнула в розовые волны душной бессознательности.

Проснулась в палате, с пакетом льда на лобке.

Неприятно ныл живот, во рту было сухо, как в Сахаре. Как во сне Катя тяжело добрела до уборной, и ее стошнило прямо в раковину. Из зеркала на нее тупо таращилась гуманоидно-бледная дева с крапинками засохшей крови в уголках сухих губ и синими полукружьями под глазами. Эта женщина вовсе не была похожа на Еву до поедания запретного плода. Скорее, на индифферентную к обывательским радостям жизни пьянчужку, не первый день мыкающуюся по вокзалам и третьесортным кабакам.

Прошла неделя.

Катерина похорошела, повеселела, предвкушение приключения нарастало с каждым днем. Она собиралась беречь дарованную хирургом невинность, как тайный клад, заветную реликвию якобы непоруганного тела.

Но на практике вышло иначе.

С бизнесменом Олегом Мерзавчиковым она познакомилась в спортклубе – Катерина потела на беговой дорожке, а он с показательной легкостью воевал с гантелями чуть поодаль. Он пригласил Катю в фитобар, пропустить по стаканчику свежевыжатого сока из петрушки и сельдерея. Он казался простодушно-обаятельным, несовременно благородным, не от мира сего; в уголках его серых глаз плясали такие добрые морщинки… Ну откуда ей было знать, что его фамилия – отнюдь не забавный штрих, но роковой знак судьбы? Намек на прогнившую внутреннюю сущность.

А начиналось все так красиво.

Мерзавчиков, казалось, голову от Катерины потерял – подсел, как на героин. Молился на нее, как на всесильную языческую богиню.

И вот наконец она решилась. «Тут важно не затянуть, – предупреждала Виктория, – чтобы объект не перегорел».

Увидев кровь на простыне, Мерзавчиков сначала удивился, потом засуетился, потом испугался, потом вроде бы обрадовался. Гладил ее по голове, шептал уместное в таких случаях бессвязное «моя девочка», целовал пальчики на всех ее длинных конечностях. «Он у меня в кармане», – думала Катерина, засыпая.

Идиллия продолжалась недели полторы. Все это время Катерина чувствовала себя такой счастливой, что ей даже страшно становилось. Нет, влюблена в Мерзавчикова она не была. Собственный успех пьянил, как молодое крымское вино, – надо же, как элементарна оказалась формула, над которой бьются тысячи красивых девушек во всем мире!

Когда в один прекрасный день Мерзавчиков пригласил ее на загородный теннисный турнир, а сам в назначенное время не появился и даже не позвонил, Катерина не насторожилась. Мало ли какие у занятого человека могут быть дела. Но когда он не появился и на следующий день, и через неделю… Сначала она думала – что-то случилось. Обзвонила все клиники и морги, привлекла бывшего любовника, крупного милицейского чиновника. Тот ее и обрадовал: оказалось, что с Мерзавчиковым все в порядке, он отбыл из столицы к солнечным берегам Испании полторы недели назад, а сопровождала его некая Анфиса, не слишком удачливая манекенщица.

Боли не было. Только глухо ноющая обида. Две недели Катя с нарастающей паникой ждала звонка. Потом, как умела, стряхнула с себя апатию. Говорят, ее видели в «Кабаре», нетрезвую, похотливо зыркающую по сторонам, в сомнительной компании подвыпивших мужчин восточного происхождения.

Надо же, тысяча долларов коту под хвост!

Хорошо, что в записной книжке остался адрес клиники, где из загульных прожженных барышень запросто штампуют нетронутых дев.

Говорят, обратная дорога всегда короче пути в неизвестность. Повторная операция переносится легче первой.

Понимающая улыбка врача, кресло, катетер, палата, рвота, лед. А потом…

Его звали Иваном, и был он смешливым сибирским промышленником, косая сажень в плечах. Обычная история в духе Москвы начала двадцать первого века – лаконичный флирт, плавно переходящий в прямые намеки. Вроде бы у него были серьезные намерения. Все как полагается – на съедающее одиночество жаловался, огромную квартиру с запланированной детской демонстрировал, кольцо с тремя скромно мерцающими брильянтами подарил, возжелал встретиться с Катиными родителями.

Родители ее жили в подмосковном Серпухове. Вроде бы и недалеко совсем, но поездка все откладывалась и откладывалась, а потом этот вопрос как-то замялся сам собой.

Они начали встречаться в феврале, а в конце марта Катерина наконец рискнула преподнести ему бесценный дар. От умиления и удивления Иван едва не прослезился: «Тебе же двадцать два года… Двадцать два!»

Катя поняла, что на этот раз не прогадала. Они были вместе все лето. Катерина хвасталась подругам колечком и все чаще искоса посматривала в сторону свадебных бутиков.

Но в сентябре случилось неожиданное: из далекой Тюмени к Ивану приехала крутобедрая супруга с двумя мальчишками-погодками. У флегматичной Катерины случился нервный срыв: визгливо матерясь, она перебила всю посуду в квартире вжимающего голову в плечи Ивана.

Как известно, нервные клетки и девственность не восстанавливаются. В конце сентября Катерина снова оказалась в привычной атмосфере клиники: кресло, катетер, розовые сны, палата, рвота, лед.

Что еще тут можно добавить?

С тех пор прошло года три. Катерина по-прежнему живет в Москве, по-прежнему в незамужнем статусе. Не оставила она и привычку раз в год наведываться в знакомую клинику.

Иногда, хлебнув текилы, она даже пробует на эту тему шутить. «Ну вот, расстанусь с Васей и пойду зашьюсь», – подмигнув, грубо хохочет она. И напоследок спрашивает шокированных подруг: «Знаете, какой лучший рекламный лозунг для клиники восстановления девственности? “И последние станут первыми!”»

* * *

Почему одни лица кажутся нам красивыми, а другие вызывают снисходительную жалость? В какой именно части мозга находятся эти загадочные рецепторы красоты, безошибочно отправляющие людей в лагеря красавиц и чудовищ?

Говорят, единственный способ перенастроить внутренний индикатор – любовь. Парадокс: физические недостатки любимого человека умиляют и в конце концов начинают казаться самыми главными его достоинствами. Смотришь на его нос картошкой или бугрящуюся родинку на щеке, и от нежности сжимается сердце.

Но любовь мне не грозит, так что не будем об этом.

Я решила изменить форму губ.

Как это странно – жаждать перемен. Носить жемчужные серьги. И повязку в волосах – как у Одри Хэпберн. Предпочитать сладкому вину сухое шампанское. Заниматься верховой ездой по субботам. Кататься на водных лыжах в Сен-Тропе и никогда не произносить слово «бля».

Накачать свои губы коллагеном (или жиром с собственной задницы – такое тоже случается).

И быть такой суперкиской – не подойди, не тронь (если, конечно, у тебя нет виллы в Монако, часов Breitling и Lamborgini Diablo).

Внешность – рекламный щит. Неоновая бегущая строка, информирующая о внутренней сути. Может быть, не совсем правдивая, как и любая реклама.

Тропические лягушки носят яркий окрас, чтобы отпугнуть хищников. А homo sapiens делают мелирование и покупают сапоги-чулки, чтобы привлечь себе подобных.

Хирург Владимир Кахович, едва на меня взглянув, почти сразу заговорил о губах. Помню, как он сказал: «Девушкам вашего типа идут пухлые губы».

Наверное, он привык иметь дело с женщинами, которые хотят видеть на своем рекламном щите один-единственный слоган – «Трахни меня!».

Что он обо мне знал, чтобы быть таким безапелляционным? Знал ли, например, что, в отличие от сверстниц, я всегда мечтала не о страстной ночи с Хью Грантом, а о мотоцикле Harley?

Почему я вообще пошла на этот шаг – вывесить на своем щите рекламный слоган, не соответствующий характеру производимого продукта?

Кахович встретил меня как родную. Сразу оживил кофеварку, достал шоколадное печенье из ящика стола. Потом по-свойски взял меня двумя пальцами за подбородок и повернул мое лицо к окну. Долго любовался – как эстет на произведение искусства. И с некоторым самолюбованием сказал:

– А все-таки я молодец. Сам бы от натурального не отличил.

– Спасибо, я тоже уже к нему привыкла, – сдержанно поблагодарила я.

– Значит, вы решили ко мне вернуться? – он указал мне на кожаный стул, а сам уселся в свое рабочее кресло. – Что ж, это не удивляет. Все возвращаются, рано или поздно. Как выпускники в любимую школу.

– Прямо так и все?

– Почти, – мягко улыбнулся он, – посмотрите на свою подругу Наташу. И свою подругу Ксению. Все это типичные случаи.

– Как с наркотиками – в первый раз страшно, а потом ширнешься, отойдешь и понимаешь, что по сути ничего не изменилось, а кайф словлен, – усмехнулась я, – и покупаешь новую дозу. Потом еще. И еще.

– Не совсем корректный пример, – нахмурился Кахович. – Вы ширялись, Алиса?

– Приходилось. Что я только не делала. Кстати, о моих подругах. Вам не кажется, что было бы неплохо отговорить Ксению от операции?

Брови Каховича взлетели верх.

– Так вы поэтому пришли? А я готов был поклясться, что вняли моему совету о губах.

Я поежилась – неприятно, когда твои мотивы прозрачны как родниковая вода.

– Алиса, ваша подруга совершеннолетняя. Она психически здорова и несет ответственность за свои поступки.

– Но, может быть… Может быть, это поступок в состоянии аффекта. Вы же не знаете, что у нее в жизни происходит. Она была успешной моделью, а потом потеряла все – и работу, и любимого, и миллионный контракт, на который так рассчитывала.

– Алиса, я не психотерапевт, конечно, – он отхлебнул кофе. Странно, когда мужчина пьет кофе из микроскопической фарфоровой чашечки, да еще и мизинец при этом оттопыривает, – но вам никогда не приходило в голову, что все люди живут в разных системах координат?

– Что вы хотите этим сказать?

– То, что для одного человека – дикость, для другого – норма. Расскажите монашке о вертикальной химии – какими глазами она на вас посмотрит? Или поезжайте в глухую деревеньку и поведайте местным кумушкам о том, что прооперировали нос. Просто так, красоты и скуки ради. Они будут смотреть на вас, как на инопланетянку. А Ксения пошла еще дальше. Она прогрессивная девушка и знает, что может изменить всю себя – стоит только захотеть. Она готова терпеть, чтобы получить желаемое. Может быть, она как раз этого и хочет – взять годовой таймаут, а потом вернуться в привычный мир совсем другим человеком?

Я вздохнула:

– На самом деле она и сама не знает, чего хочет.

– Как и вы, – мягко улыбнулся хирург, – вы ведь все-таки не по поводу подруги пришли.

– Губы, – кивнула я, – я пришла к вам за новыми губами. Но не уверена…

– Вы и в прошлый раз были не уверены, – перебил он, – а посмотрите, что получилось.

– Как вы можете знать, что получилось в итоге? – с беспомощной улыбкой развела руками я. Мне не хотелось хамить Каховичу, ведь это не он заставил меня приплестись в клинику, отсидеть двухчасовую очередь и заплатить за консультацию четыре тысячи рублей, однако хорошо, когда рядом есть уверенный в себе агитатор.

Он накрыл своей ладонью мою руку, нервно ерзающую по столу, нащупывающую то карманный календарик с рекламой клиники, то остро заточенный карандаш.

– Вы неправильно меня поняли, Алиса. Да, я фанат пластической хирургии. Я решил стать хирургом, когда мне было тринадцать лет. Девчонка, в которую я был влюблен, покончила с собой.

– Что? Зачем вы это мне рассказываете?

– Чтобы вы поняли. Глупая школьная история. Я никак не решался обратить на себя ее внимание. Наблюдал за ней исподтишка. Страдал. Однажды подсунул в ее почтовый ящик шоколадку.

– Очень умно, – хмыкнула я.

– Она была очень красивая. А потом, однажды я пришел утром в школу и увидел, что все одноклассники сидят с вытянутыми лицами. Я узнал, что ее больше нет. Она оставила записку. Она считала себя уродиной. Была влюблена в кого-то – я его и не знал. А он посмеялся над ее носом. Вот так она и погибла.

– Не уверена, что хотела бы знать…

– Нос у нее и правда был крупный, – глядя сквозь меня, Кахович улыбнулся своим воспоминаниям, – это я сейчас понимаю, но тогда она казалась мне красавицей. Наш класс освободили от уроков, чтобы мы могли пойти на ее похороны. Когда в тот вечер я вернулся домой, меня ждала мама. Она знала о той девочке, о том, что я был в нее влюблен. И боялась за меня – что я тоже что-нибудь с собой сделаю.

– Но вы не из породы самоубийц, – вздохнула я, – это видно сразу.

– Да, это так. Мама говорила, что девочка та сама виновата. Что она была нестабильна, что ее родители недоглядели, что это просто комплекс. Но я уже тогда понимал, что нестабильна не она, а окружающий мир. Почему одни рождаются красивыми, ничего для этого не сделав, а другим достается огромный нос – тоже без всякой вины? Почему для одних зеркало – это праздник, а для других – каторга?

– Есть и такие, для кого зеркало – просто зеркало, – встряла я, – я всегда такой и была.

Кахович меня не слушал. Голубые глаза за стеклами очков увлажнились – нет, он был не из тех, кто готов выпустить на волю «скупую мужскую» лишь бы растрогать собеседника, – он просто плыл по течению собственного волнения, не думая, какое впечатление произведет на сомневающуюся пациентку сентиментальный хирург.

– Почему-то считается, что с недовольством собой надо мириться. Побороть свои комплексы – вот в чем сила духа! Наполеон был маленького роста. Гала, жена Сальвадора Дали, была невзрачной женщиной. Во внешности Казановы не было ничего особенного. Надо принять себя таким, какой ты есть, полюбить себя, нащупать внутренний стержень. Бред! – последнее слово он выкрикнул так громко, что я вздрогнула. – Какой бред!

Кахович поднялся из-за стола и подошел к окну.

– Почему бездействовать и рефлексировать – это сила, а сделать что-то – слабость? Это же нелогично! Это говорят только для того, чтобы оправдать собственные страхи перед операционным столом. Вы посмотрите, что пишут в прессе, – у обывателя может сложиться впечатление, что в пластической хирургии работают одни шарлатаны, уродующие людей.

Я вдруг вспомнила Любу Морякову, «гуманоида» из соседней палаты, молодую несчастную женщину с раскуроченным лицом, которая одним росчерком пера уничтожила карьеру блистательной фотомодели Ксении Пароходовой. Могли ли мы ее винить всерьез? Может быть, и хотелось бы, но стоило вспомнить ее лицо, как ярость уступала место жалости. А саму Любу жалость, наверное, обидела бы. Жалость – дискриминация, она бы предпочла ярлык «беспринципная тварь». Ярлык, который повесили бы на любую нормальную, не изуродованную женщину, сделай она то, на что решилась Люба.

– А я всегда знал, что настоящая сила – это действие! Не сидеть сложа руки, ожидая, когда любовь к себе самому нечаянно нагрянет. А просто пойти и изменить то, что в себе не устраивает. Вот настоящая сила духа! Вот проявление стального характера! Вот вы, Алиса, думаете, что ваша подруга Ксения – ненормальная, так?

Я пробормотала что-то неопределенное в ответ.

– А мне она кажется героиней. Идеальной женщиной нового века. Прообразом нового человека, если хотите. Одной из немногочисленных первых ласточек, глядя на которых все крутят пальцем у виска, не зная, что когда-нибудь это станет нормой. Вы знали о том, что когда-то общественность осуждала чистку зубов? Когда-нибудь внучки тех, кто больше всех возмущается, придут на свою первую консультацию к пластическому хирургу. Когда-нибудь настанет это время – время свободы и незашоренности. Время, когда каждый сможет сделать выбор и никто не будет его за это судить. Время, когда перенесенными операциями будут гордиться, а не стесняться – как будто бы это венерическая инфекция или судимость.

Новое время.

* * *

В тот вечер я долго не могла уснуть. Голова гудела – словно в черепной полости медленно перекатывались неповоротливые свинцовые шары. Я все думала о том, что сказал Кахович.

Неужели и правда в ближайшем будущем мы станем героями 3D-реалити с идеально-схематичными лицами? Может быть, новое лицо мы будем заказывать по каталогу, подброшенному в почтовый ящик ушлыми рекламистами?

Снились мне пластиковые манекены.

Ах да, забыла упомянуть – в тот день я внесла в кассу клиники Viva Estetika предоплату – за новые губы.

* * *

Намечалась проблема: я должна была как-то объяснить свое отсутствие Павлу. Липофилинг губ – одна из самых простых косметологических операций, но все равно мне придется пробыть в клинике два дня. А Павел был не из тех мужчин, которые с легкостью отпускают любимых на все четыре стороны, а потом верят в легенду о затянувшемся девичнике. Классический патриархальный самец, он ни за что не связал бы свою жизнь с кошкой, которая гуляет сама по себе.

Внутреннее чутье подсказывало, что не стоит рассказывать ему о клинике, завсегдатаем которой я стала с некоторых пор. В конце концов, мужчины слепы, если дело касается наших косметических ухищрений. Я готова была поклясться, что он даже не заметит моих новых губ.

Мне надо было придумать нечто правдоподобное.

Вот тогда-то я и вспомнила о том, что где-то в этом мире (а если быть совсем точной, то в трех станциях метро) существуют мои родители. Я не разговаривала с ними несколько лет. И не особенно по этому поводу переживала, чувствуя себя вполне уютно в роли отрезанного ломтя.

А вот Павел ничего о моем внутрисемейном арктическом холоде не знал – еще в самом начале знакомства я для подстраховки соврала ему, что мои родители живут в некоем далеком провинциальном городке. Так что мне оставалось в один из вечеров положить руку ему на плечо и, проникновенно заглянув в глаза, сказать:

– Знаешь, я так соскучилась по своей семье.

– Бедная моя сиротка, – умилился он, – хочешь, пригласим их сюда? Места хватит всем.

– Понимаешь, у моей мамы день рождения… – я закусила губу, как бы раздумывая, – наверное, она обрадовалась бы моему приезду. Как здорово было бы сделать ей такой сюрприз. Представляешь – она открывает дверь, а там я.

– Замечательно, – Павел легко попался на крючок. – Когда выезжаем?

А вот это в мои планы не входило.

– Паш, моя мама очень строгая, – потупившись, сказала я, – мы с тобой не расписаны, вот и… Боюсь, у меня будут проблемы.

– Да? – он посмотрел на меня озадаченно. – Для дочери строгих родителей ты чересчур… хм, ладно, не будем об этом… Что ж, расписаться я не против, но комкать такое событие не хотелось бы.

– Я возьму с собой наши фотографии и расскажу своим о тебе, – я чмокнула его в нос.

– А ты уверена, что это не опасно? Одна в поезде, мало ли что. Я могу остановиться в гостинице, а не у твоих.

– Ну, жила же я как-то до твоего появления, – улыбнулась я, – и не погибла. Паш, все будет в порядке, честное слово. Я обязательно тебя с ними познакомлю, когда-нибудь. Просто время еще не пришло.

* * *

Пластические операции перестали быть чем-то из ряда вон выходящим. Будничные строки в ежедневнике москвички за тридцать:

11.30 – ланч, суши с коллегами;

12.30 – ботокс у косметолога;

14.00 – летучка у шефа;

17.00 – консультация у хирурга (золотые нити?!);

18.30 – не забыть купить кошачий корм.

Даже неизвестно, что проще перекроить: не подошедшее по размеру пальто или собственную физиономию?

Наташа никогда не забудет того дня – дня, когда она впервые увидела истинное лицо своей матери. Было ей лет, кажется, семнадцать. В предновогодней лихорадке она предавалась классическому удовольствию избалованных родительским вниманием барышень – меланхоличному поиску подарков. Вот странно – какие-то два дня, и подарки будут преподнесены ей со всем приличествующим ситуации пафосом, в золотых обертках с дед-морозами. Но есть в этом некое извращенное наслаждение – хоть на пару часиков раньше узнать, что именно будет лежать под елкой, – духи, украшения, часики, туфли, шубка?!

И вот, роясь в маминой гардеробной (ее моложавая красивая мать была не меньшей модницей, чем сама Наташа, под ее наряды отводилась десятиметровая комната), она наткнулась на ту коробку. Обычная картонная коробка, серая, довольно потрепанная, будто бы из-под туфель, только очень уж старая.

В коробке были фотографии – тоже старые, черно-белые. Наташа не была натурой сентиментальной и к прошлому относилась пренебрежительно, как и ко всему, не существующему в материальном мире. Но снимки все же бегло проглядела… и узнала на них своего отца, молодого, худенького, в компании какой-то незнакомой женщины. Наташа бы не обратила на все это внимания, если бы женщина та не встречалась на фотографиях так часто. Даже, пожалуй, чаще, чем сам отец. С ума сойти – неужели это его институтская любовь?! Но почему такая страшненькая – что он в ней нашел? Наташа знала, что отец всегда пользовался повышенным женским спросом и мог выбирать любую. Почему же он предпочел эту серую мышь с круглыми щеками, носом картошкой, небольшими глазками и тощим невыразительным телом?!

С ногами забравшись на кровать, она вдумчиво перебрала все фотографии. И выяснила, что серая мышь была больше, чем просто увлечение юности, – она была первой папиной женой! Наташе никогда не говорили, что у отца была другая семья! Но сомнений не оставалось – на некоторых снимках на незнакомке было идиотское свадебное платье из дешевого тюля, и она неловко пыталась спрятать за букетом гладиолусов… лезущий на нос живот!

Вернувшиеся с корпоративного банкета подвыпившие родители застали дочь в полном недоумении – Наталья так и сидела на их кровати, вокруг нее были разбросаны пожелтевшие от времени снимки.

– Почему вы мне никогда не говорили, что у меня есть брат? Или это сестра? – Наташа протянула матери фотографию пухлощекой малышки, сидящей на коленях у счастливо улыбающегося отца.

– Но… Доченька, неужели ты не узнаешь? – тихо спросила мама. – Это же ты…

– Да? Откуда мне знать, может быть, мы просто похожи. Ну а это тогда кто? – она сунула под нос родительнице фотографию незнакомой «серой мыши».

И тогда, вздохнув и смахнув набежавшую слезу, мама выложила ей все. Услышанное настолько шокировало Наташу, что тот вечер закончился для нее одиноким распитием коллекционного родительского вина.

– Не было у папы никакой первой жены, – не глядя на Наташу, сказала мама, – ты посмотри повнимательнее… Доча, это же я.

– Ты?! – Наташа поднесла снимок почти вплотную к глазам. – Что-то общее есть, но…

Да нет, все другое! Нос, глаза, губы, фигура! Все не то.

– Кажется, настало время признаться, – сглотнула мать. – Наташа, я ведь не родилась такой, какой ты меня знаешь.

– Что? – не поняла Наталья.

– Я сделала пластическую операцию, – еле слышно призналась мама, – даже не одну… Впрочем, ты и сама все видишь. Полная ринопластика в три этапа. Губы… Разрез глаз, подбородок, грудь… Попа. В общем, в молодости я была довольно невзрачной. А потом слепила себя такую, какая я есть.

Наташе потребовалось время, чтобы осмыслить услышанное. Мама, держа ее за руку, торопливо рассказывала, словно боялась пощечины дочернего осуждения. Рассказывала о комплексах своих, о серой юности, о безответной любви к Наташиному отцу, о чуде, их объединившем (чудом она называла новогоднюю студенческую попойку, в процессе которой в хлам пьяный отец перепутал ее с более хорошенькой сокурсницей и приволок к себе в общежитие, результатом стало зарождение Наташиной жизни). О том, как непросты были первые годы семейной жизни, о бесконечных отцовских изменах.

О том, как бессонными ночами она в тихой ярости кусала подушку, проклиная свою серость, свое ненавистное лицо. О первых заработанных отцом деньгах. О том, как однажды она решилась осуществить свою мечту и полгода провела в швейцарской клинике, а вернулась оттуда новым человеком – женщиной, которой оборачиваются вслед.

Наташа была шокирована, она и не подозревала, что под продуманно-выверенной материнской оболочкой таятся такие опасные демоны. Мать всегда была для нее недосягаемым идеалом – холодная, красивая, твердо стоящая на ногах, не то, что Наташа. Ей не раз приходила в голову предательская мысль о тотальной мировой несправедливости – ну почему на распределении небесных благ ее мать получила безоговорочную красоту, в то время как самой Наташе достались лишь пухлые щеки, тонкие губы да невыразительные глаза?! И вот теперь привычный мир рухнул, потому что красота оказалась рукотворной, и, с одной стороны, ей чудилось в этом нечто болезненное, с другой – напрашивалось логическое решение: раз мама сделала это, то ее примеру может последовать и она, Наталья!

Обычно родители противятся, если своенравные дети решают затеять безапелляционный спор с самой природой. Но Наташина мама и слова не сказала, когда дочь в один прекрасный день засобиралась на консультацию в клинику. Более того – она помогла Наташе найти опытного врача, сама ходила с ней на фотомоделирование.

Свою первую пластическую операцию – ринопластику – Наташа сделала в восемнадцать лет.

ГЛАВА 9

Однажды, прогуливаясь по больничному коридору, я встретила мужчину. Нет, я не монашенка и не сектантка, для которой представитель иного пола равен существу с другой планеты. Просто впервые я видела мужчину, который был пациентом пластического хирурга – причем в данном случае речь явно шла не о врожденной заячьей губе или ожоге лица. «Круговая подтяжка плюс заживающая ринопластика» – едва бросив на него беглый взгляд, определила я.

Хм, понимаю, что современным женщинам навязывают несоизмеримые с понятием «логика» стандарты красоты, но… что делает в царстве умирающих комплексов этот одинокий странник? Считается, что у настоящих мужчин комплексов, связанных с внешностью, быть не может.

Поймав мой любопытный взгляд, он сначала отвернулся, дал мне пройти мимо, а потом зачем-то догнал меня и ухватил за плечо.

– Постойте!

Я вздрогнула. Неужели маньяк? Следовало предположить, разве нормальный мужчина окажется в таком месте? Я тоже хороша – зачем на него так пялилась?

– Извините. Я не хотела вас смутить, – вежливо пробормотала я.

– Нет, подождите, – мягко сказал он, – я заметил, что вы на меня смотрели. Поговорите со мной. Вы курите?

Я пожала плечами. Он принял мою нерешительность за согласие и потащил меня на лестничную клетку, где на мраморных подоконниках стояли тяжелые бронзовые пепельницы. В коридорах клиники курить не разрешалось.

– Меня зовут Егор, – улыбнулся он, не выпуская рукава моей пижамы. Наверное, боялся, что я на волнах неврастении уплыву от него прочь.

– Алиса. Только у меня времени мало, – на всякий случай соврала я, – скоро посетитель придет.

– Да? – он грустно вздохнул. – А ко мне вот не ходит никто. Я не пускаю. Не хочу, чтобы меня видели таким.

– Подтяжка? – прищурилась я.

Егор обреченно кивнул.

– Думаете, рановато? Мне сорок семь.

– В самый раз, – усмехнулась я, – правда, вот уж никогда не подумала бы, что большие мальчики тоже делают это.

– От меня ушла жена, – потупился он, – к моему коллеге. Ему тридцать два. Жена была меня моложе. Алиса, если бы вы могли представить, как я устал. Я так надеюсь, что моя жизнь теперь изменится. И вы уж простите, что я вам все это говорю.

Я погладила его по плечу, Егор тихо всхлипнул. Он больше не казался мне опасным невменяемым. Я заметила на его предплечье татуировку – мультипликационный скунс. Прелесть какая! Унылый великовозрастный слон с пошатнувшейся психикой. Работа измучила, жена ушла. Нет сил ходить с друзьями в пивной бар, два года не был в отпуске. Витамины и сироп-антидепрессант перестали помогать. Захотелось вдруг снова стать молодым. Внезапная мысль превратилась в навязчивую идею, и вот Егор оказался в клинике Владимира Каховича.

Мужчины мегаполиса – люди странные. Подозрительные кактусы, прижившиеся в саду разрастающегося гламура. Для кого-то из них сходить на маникюр равносильно тому, чтобы напиться и зарулить в гей-клуб, предварительно смазав анальное отверстие вазелином. Таких все меньше. Московские мужчины делают педикюр и раз в неделю ловят порцию витамина Д в солярии, разбираются в модных марках, иногда замазывают мешки под глазами тональным корректором и гордо именуют себя метросексуалами. Егор вот пошел еще дальше и решился на подтяжку лица.

Интересно, где проходит грань между метросексуализмом и дезертирством с мужской территории?

* * *

Счастливые парочки ни с того ни с сего не распадаются. Я не верю ни в любовь с первого взгляда, ни в мгновенный разрыв. Не бывает так – вчера они называли друг друга «котик» и «зайка», а сегодня – «подлец» и «сука». Если со спокойной тщательностью архивариуса обернуться назад, всегда можно нащупать тот самый роковой момент, с которого и началось понижение любовной температуры. Маленькую трещинку, в будущем обернувшуюся камнепадом.

Едва взглянув в его напряженное лицо, я сразу поняла – что-то не так. А ведь по закону жанра он должен был встречать меня шампанским и фруктами – все же мы были не видевшимися целую неделю любовниками, к тому же пробующими на вкус деликатес семейной жизни.

Но его твердо сжатые губы без намека на приветственную улыбку свидетельствовали о том, что есть некое обстоятельство, мешающее возобновлению безмятежного счастья с запахом борща.

– Привет, – я сбросила туфли и шагнула к нему, но Павел молча уклонился от объятий.

Смотрел он на меня так, словно только что побывал на моих похоронах, и вот я, как ни в чем не бывало, явилась – с многозначительно удлиннившимися клыками и голодным блеском в мертвых глазах.

– Что с твоим лицом? – все также без улыбки спросил он.

Я закусила губу – странное ощущение, почти бесчувственно. Вообще-то я рассчитывала, что он ничего не заметит. Наташка так красноречиво убеждала, что мужчины обращают внимания только на глаза и грудь. Я думала, что эффект увеличившегося рта можно будет списать на удачный макияж. Ну в крайнем случае соврать, что меня ужалила оса.

– Ничего, – пожала плечами я, – накрасилась по-новому.

– Смой эту гадость, тебе не идет, – поморщился Павел.

– Ну, спасибо, – разозлилась я, – вообще-то мы не виделись неделю. Тебе все равно?

Босыми ногами прошлепав в кухню, я налила воды из-под крана и залпом осушила стакан. Я знала, что Павла бесит негигиеничность некоторых моих маргинальных привычек. Помешкавши, он последовал за мной. Уселся на стул и принялся меня мрачно, исподлобья, изучать. Как будто пытался найти некий изъян.

– Да что с тобой?! – не выдержала я. – Ты болен?

– Алиса, почему ты мне соврала? – наконец торжественно спросил он.

– В смысле? – я насторожилась.

– Ты сказала, что едешь навестить родителей. А на самом деле ни у каких родителей ты не была. Потому что родители твои живут в Москве, на станции метро «Динамо».

Я чуть язык от удивления не проглотила – откуда он может знать?! Я никогда не называла родительских имен, никогда о них не упоминала, ничего ему о своем прошлом не рассказывала.

– Что ты так смотришь? – недобро усмехнулся он. – Конечно, фамилия у тебя распространенная, но в этом чертовом городе не так-то много Алис.

– Ты за мной следил? – изумилась я.

Пошлое поведение в духе шпионской семейной мелодрамы никак не увязывалось с надежностью, которую излучал весь его облик.

– Я хотел хоть что-нибудь о тебе узнать, – насупился он, – ты никогда не желала говорить о прошлом. Я живу с тобой и ничего о тебе не знаю.

– А разве прошлое – это так важно? – усмехнулась я. – Его же нет.

– Для меня – важно. Сначала я набрал твое имя в Интернете. Ничего. У меня есть знакомый на телефонной станции – он посоветовал вычислить твой номер. Я думал, что это бесполезно, ты ведь говорила, что не москвичка. Но каково же было мое удивление, когда выяснилось, что ты прописана в Москве! Сначала я решил, что это просто совпадение. Но потом позвонил твоим родителям… и все выяснилось.

– Ты звонил моим родителям?! Ты сошел с ума?!

– Между прочим, они милые люди. И очень о тебе волнуются. Я не знал, что живу с девушкой, которая не звонила своим родителям много лет.

У меня вдруг заломило в висках. Где-то я читала, что это признак слабохарактерности – отгораживаться от проблем физической болью.

– Я так не могу. Не могу жить с девушкой, которая ставит мне подножки.

До меня вдруг дошло: да это же проявление элементарной ревности! Классическое мужское чувство собственности. Железная логика: если женщина обманула, значит, у нее есть любовник.

– Да что ты взбеленился? – улыбнулась я. – Успокойся, у меня никого нет.

Он поднял на меня глаза, и только в тот момент я заметила, каким усталым выглядит его лицо.

– Знаю, – спокойно сказал он, – я нашел твоих подруг.

– Что? – протянула я. – Ты ведь даже не хотел с ними знакомиться!

– Тебя сдала твоя Наталья. Алиса, зачем ты это сделала? Тебе совсем не идет.

Я пожала плечами, прислушиваясь к себе и пытаясь как можно более честно сформулировать ответ на такое простое «зачем». В итоге призналась – и себе самой, и ему:

– От скуки. Паш, мне с тобой хорошо, но… Может быть, я не создана для жизни домохозяйки, может быть, мне не хватает острых впечатлений. Самым острым ощущением последнего месяца была курица карри, которую я приготовила по рецепту из кулинарной книги.

Он даже не улыбнулся – то был дурной знак. Обычно Павел отзывчиво реагировал на самые дурацкие проявления моего юмора.

– Я не смогу, – покачал головой он.

– Не сможешь что? Я больше не буду. Не буду тебе врать. Отвечу на любой твой вопрос. Это же новый уровень. Мы будем сами собой. Наташка права. То, что между нами было, – искусственное. Я стану самой собой. Тебе понравится.

– Искусственное? – переспросил он. – А теперь будет настоящее? Алиса, подойди ко мне.

Я с готовностью подала вперед, я думала, что он собирается меня обнять, но вместо этого Павел подвел меня к зеркалу.

– Значит, настоящее? Алиса, что ты видишь?

Я пожала плечами.

Девушка.

Красивая девушка.

Усталые глаза, чистая кожа, красные волосы, полные губы.

– Ты сама хотя бы один раз спросила себя: кто это? По чьему образу ты себя за такие бешеные деньги вылепила?

– Я кажусь тебе на кого-то похожей? – удивилась я.

– Да! – выкрикнул Павел так громко, что я вздрогнула. – На журнальную обложку! На рекламу блеска для губ! На шалашовку с подиума! На манекен из витрины! На куклу! На героиню компьютерного мультфильма! На кого угодно. Ни на кого. Алиса, ты отдала все свои деньги, чтобы стать никем. И даже сама этого не поняла.

А я-то думал…

* * *

Понедельник, раннее утро, что-то около восьми.

В полуподвальном клубе было настолько темно, что испитые бледные лица засидевшихся до утра посетителей казались не такими уж помятыми. Я тоже была среди них – потерявших чувство времени и меры странников, винно-водочными волнами прибитых к необитаемому берегу сомнительного бара.

Справа от меня некто, давно не брившийся, дремал над поллитровой кружкой «Гиннеса». Слева местная проститутка в сетчатых колготах, сквозь которые просвечивала синюшная, как у освежеванной старой курицы, плоть, негнущимися пальцами пересчитывала купюры. У нее был до того стеклянный взгляд, что, боюсь, одним алкоголем здесь не обошлось.

У меня была своя причина находиться на этом островке неудачников вместо того, чтобы лежать под одеялом с намазанным жирным кремом лицом.

Мужчина выгнал меня из дому.

Даже не совсем так.

Мужчина, которого я считала своим, выгнал меня из дому, который я тоже считала своим.

И такое происходит со мной уже во второй раз.

Я вспомнила, как это было с Георгием, – впервые осознать, что его ключ больше не повернется в дверном замке. Что я больше не имею неограниченных прав на его голос в телефонной трубке. Что если мы случайно и встретимся, то все, что между нами будет, – это вежливое «Как дела?». От непрекращающегося процесса слезоизлияния я стала похожа на азиатку.

А сейчас…

Третий час сидя над заказанным из вежливости коктейлем, я не собиралась выть от тоски. Не было ни ледяных мурашек, бегающих наперегонки вдоль позвоночника, ни сдерживаемых слез, грозящих вот-вот прорвать плотину видимого спокойствия.

Почему так: когда я была с Георгием, мое сердце походило на медленно распускающийся лотос, а сейчас скорее на пористый оладушек домашнего приготовления.

Тепло ночных объятий, незнакомое чувство нужности кому-то и… скука смертная в качестве сопутствующего товара.

Мне нравилось в одеяльной пещерке чувствовать чужое тепло. Мне нравилось, что у него большие руки. И секс – домашний, нежный, уютный, как деревенское парное молоко, – это мне тоже нравилось.

Как будто я примерила на себя чужую кожу и с удивлением поняла, что в оболочке примерной домохозяйки тоже можно жить. Девочка-панк, девочка-протест, девочка, вслед которой смачно плюются бабки. Девочка, которая пассерует лук под благостные напевы Джей Ло – для полной идиллии не хватает только кухонного фартука в красно-белую клетку. Погружение в переслащенный сироп полной одомашненности.

Я не знала, почему мне стоит переживать – потому что я позволила втянуть себя в искусственный мирок чужой идиллии или потому что позволила разрушить ее одним движением руки? Девушка с искусственной внешностью, ловящая искусственный кайф в искусственном раю… Когда я стала такой, почему, с какой стати вся моя жизнь пошла наперекосяк?

* * *

Вентилятор был направлен в ее лицо – порывы пахнущего апельсиновым ароматизатором воздуха красиво раздували Ксюшины волосы. На ней не было ничего, кроме вязаного белоснежного бикини, которое больше показывало, чем скрывало, да тонкой серебряной цепочки вокруг талии. Тело – загорелое почти дочерна (стилисту понадобилось два с половиной часа, чтобы равномерно нанести специальный грим), ногти на руках и ногах – алые, веки блестят, на груди – капельки якобы морской воды (а на самом деле ее художественно обрызгали из пульверизатора).

Ксению снимали для модной странички «Elle». Фотосессии такого уровня раньше нечасто выпадали на ее долю, зато теперь, после операции и подписания контракта, посыпались на нее золотым дождем.

Ассистент фотографа – субтильный юноша в красной бейсболке помахал перед ее лицом белым листком – настраивали цветовой баланс. Стилистка с улыбкой поправила на ее талии цепочку – надо было, чтобы элегантная подвеска в виде якоря попала в кадр. Практикантка из редакции, молоденькая пухлая девушка с выкрашенными в розовый цвет дредами, в очередной раз предложила ей шампанского.

Ксения чувствовала себя королевой, главным действующим лицом этого переменчивого мира. Хотелось закричать во всю силу легких: я победила! Хотелось позвонить Наташке и сообщить: ты была права, черт возьми, эта операция и правда изменила всю мою жизнь! Хотелось прямо голышом выбежать на улицу, промчаться пару кварталов до ресторанчика, в котором ждал ее Даррен, броситься к нему на шею и прошептать: «Спасибо, что уговорил меня на этот шаг. Без тебя я так и осталась бы никем!»

В тот день она была в ударе. Все это заметили – и фотограф, и стилистка, и даже визажист неопределенной сексуальной ориентации, перехватив ее взгляд, с улыбкой поднял вверх два унизанных разномастными кольцами больших пальца. Ксения не просто позировала, она, казалось, исполняла перед объективом какой-то причудливый танец под музыку, слышимую ей одной.

В перерыве она отошла к окну, чтобы выпить минеральной воды. Стилистка набросила ей на плечи махровый халатик. Садиться Ксюше не разрешили – нельзя было смазать грим.

В какой-то момент Ксения вдруг перехватила взгляд редакционной практикантки – внимательный, изучающий и наверное завистливый? Она усмехнулась – большинство молоденьких девчонок реагировало на нее именно так. Женщины постарше, мудро смирившиеся с несправедливостью небесного раздатчика красоты, еще как-то умели справляться с эмоциями, а вот малолетки – их просто разрывало от желания быть на нее похожими в сочетании с четким осознанием невозможности этой мечты.

Ксения приветливо махнула девушке – та истолковала этот жест как желание пообщаться. Было ей лет восемнадцать, не больше. Пухлощекая детская мордашка, круглые глаза жестоко подведены фиолетовым, и без того розовые щеки нарумянены терракотовой краской. На ногах – туристские резиновые кеды, заботливо расшитые бисером. И эти розовые дреды, которые ей совершенно не к лицу. Бедная, она попала на практику в журнал мод, вот ей и хочется соответствовать редакционным хищницам, но пока не хватает ни средств, ни закалки.

– Я могу вам чем-нибудь помочь? – вежливо поинтересовалась практикантка.

– Расслабься, ты и так с утра на ногах, – благосклонно разрешила Ксения, – наверное, недавно в журнале?

– Полтора месяца, – застенчиво вздохнула она, – и первый раз меня отправили на задание. Вы знаете, что я буду писать об этой съемке небольшой материал?

– Вот как? Нет, я не знала.

– Но вы же не просто модель, вы восходящая звезда, – улыбнулась девушка, – наши читатели вами интересуются.

Как важно она произнесла это слово «наши» – одно-единственное задание приобщило ее, студентку, к целому медиахолдингу.

– Вот мне и велели написать, как вы вели себя во время съемки, что ели, с кем болтали по телефону. Короче говоря, проследить и доложить.

Ксения рассмеялась – простодушность начинающей «акулы пера» обезоруживала.

– Почему же вы ко мне не подошли?

– Я собиралась, – смутилась девушка, – честное слово, еще пять минут – и подошла бы сама… Но тут вы мне улыбнулись, и я решила, что это лучший шанс.

– Ладно, а как тебя зовут?

– Даша, – промямлила она, – так, значит, вы не против, если я задам несколько вопросов?

– Валяй, – разрешила Ксения, посмотрев на часы, – у нас с тобой целых десять минут, потом меня позовут обратно.

– Сейчас, сейчас, – она торопливо порылась в сумке, извлекла самую дешевую модель диктофона, неряшливую распухшую тетрадь и одноразовую ручку с обгрызенным колпачком.

Ксения улыбнулась – было в этой девушке что-то трогательное, ее так и хотелось взять под свое крыло. «Хоть одно доброе дело будет сегодня на моем небесном счету, – подумала она, – помогу девчонке, может быть, на нее обратят внимание. Может быть, материал получится таким интересным, что ее даже пригласят в штат. И тогда у меня будет полноправный статус золушкиной феи».

– Я заметила, что вы ничего не ели с утра, только воду пили. Это все диета, да?

– Это макияж, милая, – улыбнулась Ксюша, – человек с моим типом фигуры вполне может себе позволить легкий завтрак. И второй завтрак тоже, – она подмигнула, – но мои губы подведены и накрашены. Визажист убил на них почти сорок минут. Должна же я уважать чужой труд. Зато когда съемка кончится, компенсирую моральные страдания толстенным сэндвичем.

Ксения рассмеялась – ей хотелось казаться игривой и простой. Красивая девушка без звездных замашек и противных понтов. Не холодная сука, а теплая принцесса, которую все просто обязаны полюбить.

– А в обычной жизни вы много краситесь?

– Почти нет. Только если не высыпаюсь. А так – хорошие румяна, тушь, блеск для губ. Этого достаточно. Впрочем, я еще не в том возрасте, чтобы зацикливаться на косметике. Когда-нибудь у меня будет целый чемодан баночек-скляночек.

– Однако в своем возрасте вы решились на пластическую операцию, – ангельским голосом заметила Даша. – Почему? Это из-за работы, да? Или вы просто были недовольны своей внешностью?

Ксения в первый момент даже онемела. Поперхнулась, замялась, из округлившихся губ вырвался какой-то странный звук – что-то среднее между «а» и «о».

– Вам трудно об этом говорить? – сочувственно улыбнулась Даша. – По-моему, читателей всегда подкупает откровенность. Вы считаете, что лучше один раз сделать пластическую операцию и потом не краситься, чем просто скрывать свои недостатки умелым макияжем?

Только в тот момент Ксения вдруг заметила в Дашином лице что-то хищное – может быть, холод в сузившихся глазах, может быть, обнажившиеся острые зубки, а может быть – ей просто показалось все, мало ли что померещится, когда так волнуешься.

– Знаете, Даша, я предпочитаю, чтобы вы об этом не писали. Это личное, понимаете. Я не делала пластических операций. Не знаю, кто вас надоумил спросить, но это дезинформация.

Даша захлопала белесыми ресницами:

– Но как же… Нет, меня никто не надоумил, я просто не могла подумать, что вы скрываете. Разве вы не знали, что о вас пишут газеты?

– Что обо мне пишут газеты? – начала раздражаться Ксения. Да уж, быть золушкиной феей – неблагодарный труд. Пожалуй, она переоценила свои благотворительные возможности.

– Я вам покажу, – Даша нырнула в свою необъятную сумку, долго в ней рылась, краснея и шепча себе под нос адресованные своей неряшливости проклятья, и наконец протянула Ксюше мятый газетный листок.

Одна из самых популярных «желтых» газет страны. И на первой странице ее, Ксюшино, лицо. Крупным планом. А рядом – еще одно лицо, тоже, как ни удивительно, Ксюшино. И огромный заголовок: «На что пришлось пойти известной модели, чтобы остаться на плаву. Вся правда о жестоком бизнесе».

– Там, на развороте, и статья есть, – услужливо подсказала Даша. – Показать?

Ксения вырвала газету из ее рук.

– Я сама почитаю, ладно? А ты иди. Что-то у меня нет настроения продолжать разговор.

* * *

«Рядовая московская фотомодель Ксения Пароходова (рост – 173 см, вес – 52 кг) изменила форму подбородка и сразу стала звездой.

Ксения работает в Москве уже больше семи лет, но никаких особенных успехов не добилась. Как нам удалось выяснить из неофициальных источников, сделать операцию Ксении посоветовал известный американский продюсер Даррен Уотс. Вот уже больше года Ксения и Даррен состоят в любовной связи, но американский магнат что-то не спешил заняться карьерой своей русской принцессы.

Всего несколько месяцев в престижной клинике пластического хирурга Владимира Каховича – и вот Ксения готова подписать миллионный контракт с американской косметической компанией. Новое лицо Ксюши появится в телевизионных роликах и на журнальных страницах. Честно ли это, спросите вы? Пусть это будет риторический вопрос. Ну а пока полюбуйтесь на фотографии – какой была Ксения Пароходова до операции и какая она сейчас».

Она растерянно смотрела на собственные снимки – кто-то не поленился собрать целое досье. Хотя, что в этом трудного – она всегда была персоной публичной. Вот ее первая фотография для журнала – модная съемка в каталоге женской одежды. Ее первая московская съемка. Ксения тогда так гордилась – еще бы, она, простая девочка из провинции, приехавшая в жестокую Москву без гроша в кармане, теперь улыбается с глянцевых журнальных страниц! Фотографии были вырезаны и отправлены маме, та заключила их в дорогие деревянные рамочки, поставила на кухонный стол и демонстрировала всем соседкам, осмелившимся задать ехидный вопрос: «Ну как там поживает ваша московская шалава?» А на самом деле ничего престижного в той фотосессии не было – обычная проходная съемка, ее лица никто не запомнил.

Вот фотография для рекламы шампуня – светло-рыжие Ксюшины волосы приглянулись директору по маркетингу крошечного сибирского заводика, отважившегося запустить линию для волос на общероссийский рынок. Ксюшино лицо улыбалось с этикетки и рекламного плаката. Однако рекламная кампания провалилась, сибирских предпринимателей «сожрали» более крупные концерны, плакатов почти никто не увидел.

А вот ее первый настоящий успех – модная съемка в «Cosmopolitan».

Несколько фотографий с показов – то ее волосы гладко зачесаны назад, то взъерошенной копной топорщатся вокруг лица.

И совсем новые снимки – профессиональная съемка для обновления портфолио, реклама автосалона, стоп-кадр из телеролика… Это все та же Ксюша, она не стала неузнаваемой. Но все же, если приглядеться, заметно, что над ее лицом поработал опытный скульптор. Кто бы мог подумать, что один только четко очерченный подбородок может настолько улучшить общую картину?

И только одна фотография заставила ее похолодеть. Такой фотографии не могло быть ни у кого, кроме…

Три девушки сидят в обнимку на кровати. У одной из них болезненно запали глаза, все лицо в синяках и белая повязка на носу. Другая, игриво распахнув халатик, демонстрирует перевязанную крест-накрест грудь. А третья – в которой любитель «желтых» газет без труда может узнать фотомодель Ксению Пароходову – ладошками бережно прикасается к тяжелой марлевой повязке на подбородке. Все трое мужественно улыбаются, но их лица не могут вызвать никаких эмоций, кроме жалости…

– Ксения, с вами все в порядке? – к ней подошла стилистка, тонконогое рыжее создание в шотландском килте. – У вас началась аллергия.

– Что? – Ксения растерянно подняла на нее глаза. – Почему аллергия?

– У вас все лицо в красных пятнах. Вам нехорошо? Может быть, вызвать врача?

– Нет, не надо. Все в порядке, я буду в форме через две минуты. Просто закружилась голова.

– Что это у вас? – стилистка кивнула в сторону газеты и понимающе усмехнулась. – Любите сплетни?

– Нет, – Ксения свернула газету так, чтобы никто не видел ее фотографий. – Так, случайно в сумке завалялась. Идите.

Пожав плечами, стилистка отошла к фотографу – посплетничать о странном характере будущей звезды мирового модельного бизнеса. То она ласковая и смешливая, то холодная и суровая, как сам черт.

А Ксения расправила газету, чтобы еще раз взглянуть на снимок. Кто же это сделал, кто?! Кто Брут? Неужели Алиса – а ведь всегда казалась такой искренней. Или Наташка… Но ей-то зачем – едва ли дочь таких родителей польстилась бы на газетные гроши. Да, Алиса, судя по всему, больше некому. Одинокая девушка с панковским образом жизни и без гроша в кармане.

И когда Ксения уже была готова разыскать свой мобильный телефон, трясущимися пальцами набрать мой номер и высказать ничего не подозревающей мне, что она думает о таких беспринципных девицах… в тот самый момент ее взгляд вдруг упал на фамилию автора статьи.

Любовь Морякова, специальный корреспондент.

Любовь Морякова – какое знакомое сочетание.

«Я Морякова, ты – Пароходова. А вместе мы оказались на одной утлой лодочке!» – как наяву зазвучало в ушах.

Любовь Морякова – изуродованная девушка из соседней палаты. Девушка, от которой шарахались даже медсестры. Несчастное создание, которое забегало к ним на чай и едва не плакало от благодарности, что ей дозволено с ними общаться. Ей, благородно несущей свой жертвенный крест, они рассказывали о себе самое сокровенное, надеясь хоть как-то ее взбодрить. Рассказывали о провалах, чтобы как-то оправдать перед ней, девушкой без будущего, свое счастье и успех…

Любовь Морякова. Специальный корреспондент.

* * *

Почему, почему, ну почему мы придаем такое огромное значение внешности? Зачем пытаемся вписать свое существо в рамки навязанных стандартов? ПОЧЕМУ на первый взгляд разумные женщины с проблеском мысли в глазах так легко прогибаются под непонятно кем созданные идеалы? Ну кто сказал, что у истинной красавицы должна быть грудь не меньше третьего размера? Ну кто сказал, что нарощенные волосы до пят красивее, чем живые собственные пряди, которыми кокетливо поигрывает сквозняк? А прямой маленький нос – разве это стопроцентная гарантия счастья? Не говоря уж о силиконовых губах. Кстати, большинство мужчин брезгливо отзываются о силиконовом «тюнинге» – и всетаки эти же самые мужчины как завороженные оборачиваются вслед большегрудым и пухлогубым девицам.

Неужели без этого военного набора – виниры на зубах, ботокс под глазами, силикон в груди – у нас нет шанса пробиться в ферзи полового фронта, неужели придется довольствоваться ролью вечной пешки?

Была у меня приятельница по имени Светлана – низкорослая, коренастая татарка с такими кривыми ногами, словно свободолюбивые предки-степняки с младенчества посвящали ее в хитрости конного спорта. Широкое, как луна, лицо, блестящие щели глаз, широкий неизящный нос, кривоватые желтые зубы. Казалось бы, такие параметры, заведенные в компьютерную программу женского счастья, могли рассчитывать лишь на насмешливый вердикт failed. Однако среди мужчин, которых она хотела, не было ни одного к ней равнодушного. Сексуальным аппетитом Света могла соперничать с Калигулой, к тому же планка ее требовательности была по-олимпийски высока: на ее внимание могли рассчитывать лишь высокие сероглазые блондины, более или менее похожие на Алена Делона в лучшие его годы. Когда она шла под руку с очередным «Делоном», встречные прохожие недоумевали – ну что он в ней нашел? А Светлана разбрасывалась мужчинами, как фантиками от конфет, со страшной скоростью плодила разбитые сердца и в свои двадцать девять считала себя катастрофически молодой для вступления в законный брак.

До сих пор не понимаю, чем она их брала. Постель? Но мужчину в постель еще нужно затащить – мне всегда казалось, что для кривозубых широколицых девушек это должно представлять некоторую проблему. Наверное, она была ведьмой и носила под сердцем резервуар с приворотным зельем.

Хотя, если вспомнить ее смех – искренний, мелодичный, ее открытый взгляд, ее речь – плавную, образную, ее походку… Получалось, что Светлана – очень даже привлекательная девушка.

Так выходит, что правы были наши бабушки и все дело – внутри?

Значит ли это, что девушки, которые вечно гонятся за блуждающим огоньком идеальной внешности, – пустышки? Значит ли это, что под красивым фантиком Наташиного образа наличествует лишь гулкий вакуум? Значит ли это, что я сама скатываюсь в бездонную пропасть внутренней пустоты?

* * *

В тот вечер мы должны были встретиться, чтобы обсудить новую Наташкину пассию – некоего молодого банкира, который питал живой интерес к садомазохисткому любовному направлению. Приглушенным шепотом Наталья рассказывала в телефонную трубку о том, как на первом свидании он пристегнул ее меховыми наручниками к батарее и заставлял лакать Martini dry из керамической собачьей миски. На второе свидание он пригласил ее в парк Горького, чтобы изнасиловать на чертовом колесе – накинулся на беспечно поедающую сахарную вату Наташу в тот момент, когда их кабинка находилась на самом верху. «Он заткнул мне рот моими же колготками, представляешь?» – возбужденно восхищалась она изобретательностью нового экземпляра своей эротической коллекции. «Это очень гигиенично», – сдержанно отреагировала я. И вот теперь им предстало увидеться в третий раз – любовник настаивал на совместной поездке на его дачу, где, по его словам, имелся специально оборудованный подвал для любовных утех. Когда беспечная Наташа об этом рассказывала, у меня на коже ледяные мурашки танцевали бугивуги – сразу вспомнились холодящие душу истории о Чикатило и ему подобных, неделями мучивших жертв в кровавых подвалах да заброшенных гаражах. Я рассказала обо всем Ксении, и мы вместе решили, что Наталью надо образумить – в самом крайнем случае отправить за счастливой садомазопарочкой «хвост».

Мы встретились в малолюдной французской кондитерской на Малой Бронной – всего несколько столиков плюс умиротворяющий запах свежих круассанов. Наталья принесла с собой фотографию «мучителя» – с виду то был застенчивый субтильный очкарик в кашемировом свитере. Но за месяцы работы в секс-шопе я усвоила простую истину: садисты выглядят брутально только в порнофильмах соответствующего направления. На самом деле покупатели кожаных плетей, тяжеленных наручников и зажимов для сосков – самые обычные люди, из которых состоит утренняя толпа в метро.

Рейтинг банкира-садиста упал в ту самую минуту, когда в кондитерскую вошла Ксения – выглядела она так, что мы хором ахнули: «Что с тобой?!» – и синхронно вскочили, чтобы пододвинуть ей стул. В последнее время мы привыкли видеть ее в амплуа недосягаемой звезды. Всегда при легком макияже, безукоризненно одетая, с холеными ноготками и в дорогих туфлях, с прической волосок к волоску… Куда могла подеваться вся эта роскошь, ведь мы не виделись считаные дни?!

Сейчас она больше напоминала освобожденную пленницу концлагеря – ввалившиеся щеки, сухие губы, нездорово блестящие глаза, на лице – ни кровиночки… Светло-рыжие волосы явно не были мыты несколько дней, Ксения собрала их в небрежный пучок.

Рухнув на стул, она первым делом заказала двойную водку, а когда растерянная официантка сообщила, что спиртных напитков в меню нет, выдала:

– Тогда мне два куска трюфельного торта. И побыстрее. Кажется, в вашем трюфельном торте содержится коньяк.

Мы с Натальей переглянулись. Я тронула Ксению за рукав (походя заметив, что белая рубашка фотомодели была таковой в лучшем случае дней пять назад, сейчас же она больше напоминала половую тряпку). Она дернулась, как от удара током, и посмотрела на меня так, словно я была последним лицом, которое она ожидала перед собою увидеть.

– Ты под чем? – сообразила Наташка. – Кокс? Герыч?

– Да иди ты! – совершенно нормальным голосом ответила Ксюша, скривив бледные губы в жалком подобии улыбки. – Все со мной в порядке, не обращайте внимания. Просто… – ее нижняя губа задрожала, как у обиженного ребенка.

– Просто ты собираешься есть самый калорийный в мире торт, хотя обычно ужинала листиком салата, – задумчиво протянула я. – Что бы это значило? С тобой не подписали контракт?

– Не знаю, – прошелестела Ксюша, – я третий день дома не ночую.

– Да ты что?! – ахнула Наташа. – Ты рассталась с Дареном?

Ксения отрицательно помотала головой.

– Тогда что?

– Я боюсь туда возвращаться, – всхлипнула она, – он возлагал на меня такие надежды… У нас был такой план… А я все испортила! Он предупреждал, что нельзя никому рассказывать об операции.

– А ты рассказала? Журналистам? – догадалась я.

– Не я… Понятия не имела, откуда они узнали. А потом посмотрела, кто написал первую статью. Алиса, помнишь Любу из соседней палаты?

– Гуманоида? – меня передернуло. – Боюсь, такое не забывается. А что?

– Не знаю, зачем ей это понадобилось, – вздохнула Ксения, – может быть, из зависти, может, от отчаяния. А может быть, хотела банально заработать на сочном материале. Короче, смотрите сами.

И она выложила на стол стопку газетных вырезок. Сплетни гуляют по Москве со скоростью цепной реакции, на ходу обрастая самыми невероятными подробностями. Стоило одной журналистке вывести на чистую воду восходящую звезду мировых подиумов Ксению Пароходову, как по «желтым» газетам и расплодившимся глянцевым журналам пронесся слушок – все модели делают «это». На какое-то время пластическая хирургия в богемной среде стала модной темой, а сама Ксения – персонажем, с которым желал побеседовать каждый уважающий себя репортер.

– Я всегда мечтала о славе, но не о такой, – сказала она, пока мы, сблизив головы, читали, – и все это именно сейчас… На следующей неделе мы собирались идти в посольство за визой!

– Разве эти дурацкие газетенки могут что-то изменить? – удивилась Наташа. – Ты звезда, а про всех звезд пишут гадости. Это аксиома. Закон джунглей – кто-то должен на тебе паразитировать.

– Во-первых, я не звезда. Я только планирую ею стать. Планировала, – последнее слово она произнесла почти шепотом.

– Знаешь что, – я скомкала газеты и запихнула их в свою сумку, – во-первых, не надо тебе над этими бреднями медитировать. А во-вторых, ты должна немедленно связаться с Дареном, что-нибудь ему соврать и спокойно уехать в Америку. Тебя ждут такие дела, а ты тут чахнешь над тортиком.

– Но как я могу…

– Элементарно. Если хочешь, мы поедем с тобой, для моральной поддержки. Прямо сейчас!

* * *

Какая деградация – две дорого одетых девушки сидят на бортике полусгнившей детской песочницы, пьют дешевый коньяк из горлышка бутылки, бережно передавая ее друг другу, и закусывают тульским пряником – одним на двоих.

– Если бы меня видели родители, – рассмеялась Наташка, – сидим, как какие-нибудь бомжихи.

– Рада была бы разделить твое веселье, – вздохнула я, – но советую не забывать, зачем мы здесь.

Мы ждали Ксению. Она поднялась в квартиру минут пятнадцать назад – мы видели, как в окнах ее кухни зажегся свет. А дальше – ничего. Хоть бы просигналила как-нибудь, хоть бы отправила эсэмэску или выглянула в окно…

– Ругаются, наверное, – пожала плечами Наташка, – ох, и попадет же ей.

– Сама хороша. К таким мужчинам, как этот ее Даррен, нельзя не прийти ночевать. Я его ни разу не видела, но, судя по Ксюхиным рассказам, тот еще тип.

– Ага, – Наташка заправски вытерла нос рукавом дорогущей курки от Вивьен Вествуд, – слушай, я здесь пневмонию подхвачу. Она что, с ума сошла, так нас морозить?

– Подожди, появится.

Не успела я это сказать, как из подъезда выплыла Ксения, – вид у нее был растерянный, плечи поникла. Ветровку она оставила дома. На ней была тонкая футболка с вишенкой на груди.

Цыплячьи бледные плечики на сильном ветру – это жалкое зрелище заставило мое тело покрыться неприятной коркой ледяных мурашек. А Ксения, казалось, холода не замечала.

– Что случилось? – хором поинтересовались мы.

Она села рядом с нами – правильнее сказать, рухнула, как будто бы у нее внезапно подкосились ноги. Молча отобрала у Наташки бутылку и сделала огромный глоток. И только потом сказала:

– Его нет.

– Как? Нет дома? – удивилась я. – Что же ты там делала все это время? Ксюш, ты здорова? Тебе не холодно?

– Мне все равно, – невпопад ответила она, – девчонки, вы не поняли. Его совсем нет. Ни Даррена, ни его вещей.

– Да ты что? – округлила глаза Наталья. – И куда же он…

Я уничтожающе на нее посмотрела – как будто бы она сама не знает, куда в таких обстоятельствах ретируются мужики. Я погладила Ксению по плечу – она даже не повернула головы в мою сторону. Так и сидела, безвольно свесив длинные руки между коленей и ковыряя носком туфли влажный песок.

– Там была записка, – тихо сказала она, – на кухонном столе. Он переехал. Снял другую квартиру и даже адреса не оставил. Предупредил, чтобы я ему не звонила…

– А как же твой контракт? – заморгала Наталья.

Эх, почему в нашей стране не существует штрафов за хроническую бестактность?

– Видимо, никак. Я, конечно, позвонила все-таки… А он даже трубку не взял, сбросил вызов.

– Что же ты собираешься делать? – после затянувшейся паузы рискнула спросить я.

Ксения помотала растрепанной головой:

– Не знаю. Он написал, что квартира оплачена на три месяца вперед и что это прощальный для меня подарок.

– Вот урод! – воскликнула Наташка. – Нет, все-таки америкосы – странные люди. Был у меня один любовник, fucking californian guy, и он…

– Может, не надо сейчас об этом? – перебила я. – Ксюш, хочешь, мы у тебя ночевать останемся?

– В этом нет необходимости. А может быть, он позвонит? Может быть, еще вернется? Я попробую разузнать, где он…

– Может быть, взять тайм-аут? Выждать хотя бы немного, чтобы он остыл?

– Не знаю, – вздохнула Ксюша, – но что-то мне подсказывает, что мы с ним больше никогда не увидимся…

* * *

– Тебе просто не повезло, – говорили Ксении все, к кому она пыталась обратиться: директор агентства, кастинг-менеджер, знакомые стилисты, журналисты, светские приятели, коллеги-модельки. Просто не повезло – вот как бывает. Она не сделала ничего криминального, у каждой третьей подиумной дивы вставлен силикон или перекроен нос – и ничего страшного. Ей просто не повезло – израненная приманка циничных журналистов, она не сходила с первых полос бульварных газет. И почему все вдруг одновременно заинтересовались темой пластической хирургии? И почему выбрали жертвой именно ее – ведь одна сделала всего одну операцию, а вокруг так много франкенштейнов. Не повезло.

До Даррена Ксюша все-таки дозвонилась – пришлось воспользоваться чужой sim-карточкой.

Едва услышав ее голос, он заявил, что общаться с ней не желает. Но, видимо, был в ее тоне истерический надрыв, который его смягчил.

– Ксения, я же тебя предупреждал. А ты все сделала наоборот, как будто бы нарочно.

– Но я не виновата! Откуда я знала, что та тетка в клинике была журналисткой?! Даррен, ты бы ее видел, она была такая несчастная, изуродованная… Мы просто хотели ее поддержать, вот и рассказывали ей о себе. А она так подло этим воспользовалась.

– Ксения, но мы договаривались, что ты никому о себе рассказывать не будешь. В том числе несчастным изуродованным женщинам. Боюсь, что сейчас я уже ничем не смогу тебе помочь.

– Но почему ты даже меня не выслушал? – вслух удивлялась она. – Неужели я совсем ничего для тебя не значу? Просто фигурант этого долбаного контракта?

– Об этом лучше вообще не будем, – мягко возразил он, – мне едва не выставили неустойку. Мой адвокат еле с этим разобрался. Ты хотя бы понимаешь, скольких людей подвела? Все на тебя рассчитывали.

– Понимаю, – промямлила она.

– И давай договоримся, что ты больше не будешь мне звонить. Ксения, мне очень жаль, но это бесполезно.

– Хорошо, – выдавила она.

В жизни Ксении Пароходовой начиналась черная полоса.

ГЛАВА 10

В роскошно обставленном кабинете генерального директора модельного агентства она чувствовала себя названной ведьмой перед непроницаемым лицом инквизиторского суда. Прорваться в святая-святых было ох как непросто. Директор, он же фактический владелец, редко снисходил до общения с рядовыми служительницами подиумного культа – в основном если те утоляли голод его ночного одиночества.

Ксении пришлось сначала поругаться с секретаршей (которая недолюбливала работающих моделей, потому что когда-то ее собственная карьера не сложилась), а потом подарить ей флакон Rush от Gucci, и только тогда ее записали на прием.

Она и сама не знала наверняка, чего ждала от этой встречи.

Когда-то, почти семь лет назад, она уже стояла перед этим столом из красного дерева, на этом антикварном персидском ковре – стояла и смотрела испуганно на этого мужчину в безупречно сидящем бежевом костюме. Семь лет – совсем немного, но Ксюше казалось, что целая жизнь прошла. Она стала другим человеком, прошла жесткую школу московской дрессировки, когда ты то питаешься гречкой, дотягивая до очередной подачки работодателей, то принимаешь в подарок килограмм черной икры от олигарха, который положил на тебя глаз и рассчитывает на взаимность.

Семь лет назад она была всего лишь провинциальной выскочкой в клеенчатых туфлях (проплешины находчиво закрашивались черным фломастером), которая сама не знала, чего именно хочет от этого города, но в глубине души понимала, что хочет многого. Обычно просмотром новых моделей занимались менеджеры, но на Ксюшу, робко переминающуюся в приемной, обратил внимание сам директор, и это был хороший знак. Он задал ей ряд стандартных вопросов, щелкнул поляроидом, задумчиво смотрел, как в квадратике фотографии медленно проявляется ее смущенное лицо. Потом вдруг попросил снять юбку и в одних колготах пройтись по комнате. Ксении было страшно, но каким-то внутренним чутьем она поняла: это тест на профпригодность. Тело для модели – рабочий инструмент. Будешь стесняться своего тела – далеко не пойдешь. Через голову она сняла юбку и аккуратно повесила ее на спинку стула – почему-то это его умилило. Потом встала на цыпочки и покружилась, прекрасно зная, что совершенство ее ног никогда не оставляет равнодушными мужчин.

Ему понравилось.

– Вы нам подходите, – сказал он, – денег у вас, как я понимаю, нет?

– Нет, – потупилась она.

– Портфолио мы можем сделать и за свой счет. Потом отработаете. По субботам и четвергам будете приходить сюда на уроки дефиле. Месяц позанимаетесь, и можно будет отправлять на показы. Это все.

– Все?

– А вы что подумали? – хмыкнул он. – Одевайтесь и идите к секретарю. Она все расскажет про портфолио.

Когда она, одернув юбку, собиралась уже выйти, он вдруг догнал ее в дверях. За плечи развернул к себе – легко, как невесомую тряпичную куклу, – и внимательно посмотрел в ее ненакрашенное, едва тронутое солнцем лицо. Ксения ссутулилась, сжалась вся, подумав бог знает что. Но он, минуту помолчав, отпустил ее и покачал головой.

– Хорошо, что вы пришли. У вас потрясающая фактура. Росту не хватает правда, зато лицо… Думаю, у нас все получится.

Тогда, семь лет назад, она чувствовала себя победительницей. Секретарша (та же, что и сейчас, только тогда она была заметно свежее и еще изредка участвовала в каких-то малозначимых показах, представляя себя возможной звездой) выдала ей анкету, назначила день фотосессии. «Повезло вам, – сквозь зубы сказала она, – он редко кем так сразу интересуется».

Ксения быстро сориентировалась – для начала подстриглась, похудела на три килограмма, обзавелась томными впадинами на щеках и привычкой ежеутренне наносить на ресницы прозрачный гель – короче, из робкой затюканной школьницы превратилась в «девушку, похожую на модель». А потом и сама не заметила, как в круговерти нескончаемых кастингов, примерок, показов и съемок пролетели годы. Ее карьера вроде бы складывалась не так уж плохо, даром что состояла главным образом из многообещающих «почти». Почти съездила в Париж на год (в последний момент французское агентство поменяло решение и пригласило другую модель). Почти выиграла в конкурсе «Супермодель года» (дошла до финала, но в решающий день подхватила насморк и появилась на сцене с распухшим носом и воспаленными щелками умоляющих глаз). Из почти дивы она как-то незаметно скатилась до статуса крепко-стоящей-на-ногах-модели.

И вот, семь лет спустя, она стояла перед столом директора агентства, Якова Трофимова, и почему-то стеснялась поднять глаза – как тогда, в самом начале пути.

А он в отличие от Ксюши совсем не изменился. В тот год Яков готовился разменять пятый десяток – самый сексуальный возраст для мужчин его типажа. Будь он чуточку тщеславнее, сам мог бы сниматься в рекламе – с его-то ростом, богатырским разворотом плеч, курчавой шевелюрой с элегантной проседью, безупречным загаром и демонической зеленью глаз. Многие модели с ума по нему сходили, и он благосклонно этим обстоятельством пользовался.

Ксения в глубине души понимала, что было бы правильным с порога взять кокетливый тон… но почему-то словно язык проглотила. Как будто и не было этих семи московских лет с полным курсом обучения наглости.

Трофимова ее смущение веселило. Зрелище из области фантастики – дева с километровыми ногами и волосами цвета спелой ржи, краснеющая всеми видимыми частями организма.

– Что ж, Пароходова, – он посмотрел на свой золотой Rolex, – у вас есть минут пятнадцать, потом мне надо уходить. Или хотите со мной пообедать? – холеная темная бровь взлетела вверх.

А Ксения, вместо того чтобы обеими руками ухватиться за предложение, ненароком слетевшее с директорских уст, как распоследняя идиотка промямлила:

– Я не голодна. На диете.

– Похвально. Что же вы хотели мне сказать? Мне передали, что вы давно ко мне прорываетесь.

– Это так. Но я просто хотела… обсудить наше дальнейшее сотрудничество.

– Ну-ну. Неужели ваш бойфренд запретил вам с нами сотрудничать?

– У меня нет бойфренда, – удивилась Ксюша, – почему вы так решили?

– Не обращайте внимания. Просто на днях кое-кто вам известный – он назвал имя одной из самых высокооплачиваемых моделей агентства, – заявила, что ее новый друг против того, чтобы она участвовала в показе «Дикой орхидеи». Все возможные кастинги прошли, кандидатуры утверждены на самом высоком уровне, а у этой дубины стоеросовой, видите ли, любовь! Так что вы от меня хотели?

Разговор складывался совсем не так, как воображала Ксения. Почему-то она втайне рассчитывала как минимум на сочувствие.

– Просто… Мне показалось, что в последнее время меня игнорируют. За две недели я не была ни на одном кастинге. Такого раньше не было.

– Ну что вы хотите, – развел руками Трофимов, – значит, время такое. У всех бывают простои.

– Понимаю, но… Это как-то связано в той статьей, да?

– Ксения, – тяжело вздохнул он, всем своим видом демонстрируя, насколько неприятна ему беседа, – вы же и сами понимаете, что статья не добавила вам баллов.

– Да, но… Уже две недели прошло, – жалобно напомнила она, – в Москве быстро забываются такие скандалы.

– Кто вам сказал? – насмешливо спросил он. – Что ж, будем надеяться. Наберитесь терпения, ждите. Хотя на вашем месте, между нами, я бы подыскивал запасной аэродром.

Она похолодела – даже пальцы онемели.

– Что вы имеете в виду?

– Ну, вы же взрослая девушка, Ксюша, – Трофимов улыбался ласково, как Дедушка Мороз, – статья статьей, но есть и другие факторы. Во-первых, вы не молодеете. Двадцать три года – не так много, но для модели, ничего не добившейся, – почти катастрофа. Вот на прошлой неделе у нас был отбор, приняли новых шестьдесят девушек. Всем по четырнадцать-пятнадцать, все – загляденье. Мы же должны обеспечить их работой. Не обижайтесь, но вы – рядовой солдат, а они еще могут нам деньги принести. И потом… ваш типаж.

– А что не так с моим типажом? – еще больше помрачнела Ксюша.

– А я ведь прекрасно помню тот день, когда вы впервые сюда пришли, – вдруг с улыбкой сказал он, – я увидел вас и подумал – вот стоит звезда. Тогда ваш типаж был самым тем. А сейчас… Простите, но какой у вас рост?

– Метр семьдесят три, – прошелестела она.

– Вот видите. А везде требуется метр восемьдесят и выше.

– Но раньше ведь с этим не было проблем. Да, я всегда была одной из самых маленьких, но это даже на подиуме не мешало… – Ксения не понимала, кого больше уговаривает – Трофимова или себя саму?

– Жизнь меняется, – философски вздохнул он, – сейчас никому не нужны модели с короткими ногами.

Кажется, он что-то еще говорил – Ксения не слышала. Словно в тумане, вежливо простилась, выплыла из кабинета, поплелась к кулеру, налила ледяной воды. Выпила, присела на диван, сжала руками виски – все это под любопытным взглядом алчной до сплетен секретарши. Модели с короткими ногами… Модели с короткими ногами… Эта фраза с назойливостью пьяного гостя барабанила в виски. А Ксюша никак не могла впустить ее внутрь, пережить и осмыслить.

Модели с короткими ногами…

Она посмотрела на свои ноги, обтянутые джинсами Pinko, гордость свою, свой несгораемый капитал, как она всегда считала.

Модели с короткими ногами…

Какая ерунда!

* * *

Флегматично принимающая на впалую грудь неожиданные удары судьбы, цинично выцарапывающая акриловыми ногтями выгодные контракты, собачью стаю съевшая на вербальных поединках с «доброжелательницами», Ксения не смогла пережить наступления с двух фронтов. Если бы что-нибудь одно…

Если бы Даррен оказался не прекрасным принцем, а банальным мужиком с гнильцой, но с карьерой ее было бы все по-прежнему. Или же на работе полный швах, но за дверью агентства ее поджидал бы преданный мужчина с брильянтовым обручальным кольцом на вытянутой руке.

И тогда Ксения решилась на поступок, которого никто не мог ожидать от такой разумной девушки, как она. Ни с кем не посоветовавшись, она записалась на консультацию к доктору Владимиру Каховичу. На этот раз у нее не было никаких сомнений в нужности намечающейся метаморфозы.

– Я хотела бы удилиннить ноги, – решительно сжав губы, с порога объявила она.

Доктор Кахович за годы профессиональной практики привык к разного рода эксцессам, но такое случалось с ним впервые. Была бы она карлицей или инвалидом с разной длиной ног… Высокая девушка, манекенщица собирается сделать такую страшную и мучительную операцию.

Видимо, его лицо воплощало собою одушевленное сомнение, поэтому Ксения сочла нужным добавить:

– Это твердое, обдуманное решение, менять его я не собираюсь. Если вы мне откажете, обращусь в другую клинику.

– Такие операции проводят не везде, – выдавил он.

– Есть достаточно клиник, я интересовалась в Интернете, – улыбнулась она. – Ну как, возьметесь?

– Ксения, а вы хотя бы понимаете, в чем суть операции? – Кахович попробовал зайти с другой стороны. – Если вы думаете, что это то же самое, что подтянуть подбородок…

– Я так не думаю, – перебила Ксюша, – естественно, я все прочитала. Мне на ноги наденут аппараты Илизарова, просверлят кости. В каждую ногу будет воткнуто десять спиц. Каждый день спицы будут подкручивать, чтобы вытягивалась костная ткань. Через полгода или чуть больше аппараты снимут. Еще какое-то время я похожу в гипсе, а потом…

– Вот это «потом» тоже непредсказуемо, чтобы вы знали. Ваша костная ткань будет мягче, вам нельзя будет какое-то время заниматься спортом, носить каблуки, даже спотыкаться нежелательно. Малейшее падение может привести к сложному перелому.

– Ничего, я буду есть много кальция, – обезоруживающе улыбнулась она, – и не буду выходить на лед на каблуках. И потом, я читала миллион историй о тех, у кого такая операция прошла удачно. Не волнуйтесь, я не сошла с ума. Это профессиональная потребность.

– Может быть, вам стоило бы подумать о смене профессии? – пробормотал он.

Однако формуляр карточки он протянул. И выписал направление на необходимые анализы.

* * *

Мы узнали обо всем последними – накануне того дня, когда Ксюше предстояло отправиться в клинику. Надо сказать, на нас обеих информация о чудовищной операции произвела жутковатое впечатление. Ну, я-то ладно, по меркам пластических наркоманок вообще была в высшей степени консервативна. Но даже Наташка, отличающаяся принципиальным отсутствием тормозов, слегка опешила.

А уж когда мы поняли, что Ксения и не думала шутить…

– Ты сошла с ума! – завопила я. – Это невозможная, невероятная, жуткая глупость!

– Я так решила, – наверное, в сотый раз ответила она.

– Ксюша, тебе нужно время, – попробовала вразумить ее Наталья, – нельзя принимать такие решения спонтанно. Это тебе не силикон в грудь вставить. Я бы никогда на такое не решилась.

– Моя карьера летит псу под хвост, – мрачно сказала Ксения, – они больше не считают меня перспективной. Они говорят, что во мне не хватает росту. Они говорят, что на пятки наступают четырнадцатилетние акселератки, которые выглядят как сборная мира по баскетболу. Мне в компании этих мутантов делать нечего, рядом с ними я выгляжу просто карлицей.

– Но в Кейт Мосс нет даже метра семидесяти, – припомнила я.

– Я не Кейт Мосс, к сожалению. И мне надо что-то делать, понимаете? Почти всю сознательную жизнь я была манекенщицей. Это моя профессия, мой хлеб. Ничего другого я делать не умею.

Наташкино лицо прояснилось:

– Тебе нужны деньги? Я могу дать, сколько нужно.

– Предлагаешь мне превратиться в твою прихлебательницу? – усмехнулась Ксюша. – Заманчивая перспектива, но я так не смогу. Ты и так много для нас сделала.

– Да брось ты, – вяло отмахнулась Наташа, – я могла бы помочь тебе найти работу. У меня полно знакомых, в офисах которых есть фиктивные должности для таких красивых девушек. Красивая девушка – престиж фирмы. Тебе и делать ничего не придется. Будешь пиар-менеджером или консультантом каким-нибудь.

– Это несерьезно, – без улыбки ответила Ксения, – я модель, ею и останусь. Если повезет, я могла бы еще поработать лет восемь – десять. Но мне нужны новые ноги.

– Ксеня, а ты на сто процентов уверена, что с новыми ногами тебя пустят обратно в порочный круг? – задумчиво поинтересовалась я. – Тебя ведь не из-за роста потеснили, извини, что напоминаю.

– Не уверена, – спокойно ответила она, – я решила играть ва-банк. Девчонки, вы даже не пытайтесь меня переубедить. Я уже и операцию оплатила, и приготовилась морально. Завтра в восемь утра меня ждут, в десять тридцать операция. Буду рада, если на недельке вы ко мне заглянете. Меня продержат в клинике как минимум недели две. И не надо на меня так смотреть. Что еще остается делать таким неудачницам, как я?

* * *

Ноги.

Ее ноги были талисманом, приносящим удачу. Ксения поняла это, когда ей было всего двенадцать лет и какой-то незнакомый прохожий, восхищенно цокнув языком, сказал ей вслед: «У этих ножек большое будущее!» Вернувшись домой, она, обычно скрытная, рассказала обо всем матери. Неожиданная откровенность обернулась срочной инспекцией Ксюшиного гардероба – из шкафа были изъяты и выброшены все юбки, длиной не достающие до колен, а также строгим разговором – родители вдруг решили объяснить ей, что беременеют не от специальных витаминов, а по неосмотрительности. Проводившая энную часть времени в дворовой компании, Ксюша отлично знала, откуда берутся дети. Но никогда в жизни она не краснела так, как в тот вечер, когда ее мать мучительно пыталась подобрать безобидный синоним к слову «член». Напоследок родители назвали восхитившегося ее ногами прохожего извращенцем.

Может быть, оно и так, но Ксения все равно не могла забыть выражение его лица. Словно черный космос распустился в его глазах, когда он на нее смотрел.

Потом она видела эту томную черноту в глазах многих мужчин, ее рассматривающих, – как правило, их немой восторг относился именно к Ксюшиным ногам.

Однажды – ей было четырнадцать с небольшим, – рассматривая библиотечный глянцевый журнал, она наткнулась на статью «У топ-модели Адрианы Скленариковой самые длинные в мире ноги». Вернувшись домой, она схватила портновскую рулетку, чтобы убедиться, что ее собственные нижние конечности всего на пять сантиметров короче ног прославленной чешки. Но ведь Ксения была гораздо ниже топ-модели! Значит, по законам относительности ее ноги считались бы даже длиннее…

Самые длинные ножки в мире.

И вот теперь ноги, ее гордость и власть, были похожи на проткнутые шампурами венские колбаски-гриль. Двадцать спиц пронзили бело-розовую холеную плоть – десять в левой ноге и десять в правой. В тех местах, где металл уходил под кожу, она воспаленно покраснела. Ксюша попробовала пошевелить пальцами и даже вскрикнула от удивления – настолько неожиданной оказалась девятибалльная болевая волна.

Захотелось плакать.

В палату вбежала встревоженная медсестричка Лола в накрахмаленном розовом костюмчике. Она была вся такая резвая, свежая и ухоженная, что Ксения даже ощутила нечто, напоминающее зависть. Когда ей самой предстоит вот так бегать и суетиться? «Ничего себе, – внутренне усмехнулась она, – еще и суток не прошло, а я уже чем-то недовольна. Нельзя так».

– Что-то случилось? – Лола заботливо подоткнула одеяло. – Вы кричали…

– Больно, – развела руками она.

– Знаю, – сочувственно улыбнулась Лола, – я вам сделаю укол, но попозже, на ночь, договорились? Нельзя так часто, а то вы не сможете без этого обходиться.

– Мне сказали, что это ненадолго.

– Так и есть, – успокоила медсестра, – потом привыкнете. Еще бегать будете с этими спицами. Сначала всем тяжело.

– А многие… на такое решаются? – сглотнула Ксюша.

Лола нахмурилась. Она была совсем молоденькой – даже младше самой Ксюши, и еще не обзавелась привычкой врать, когда этого требовал профессионализм.

– Никто? – поняла Ксения.

Лола виновато пожала плечами:

– Я здесь всего полтора года работаю… Приходили две девушки как-то на консультацию, но, когда увидели фотографии, аппарат – передумали.

Плакать захотелось еще сильнее. Впервые в ее одурманенное обезболивающим сознание робко постучалась неоформившаяся еще мысль: а может быть, она сделала ошибку? Ксения прогнала мысль прочь.

– Ну что же вы так? – расстроилась Лола. – Хотите я вам чаю зеленого заварю? Вы и сами не заметите, как время пройдет! Зато ножки какие будут, красота! Один миллиметр в день – это же страшно много! Да если бы я на такое решилась, я бы потом зажила.

Ксения посмотрела в ее доброе взволнованное лицо и вяло кивнула.

– Ладно, принесите чаю.

Впереди был целый год – добровольно выброшенный из бытовой круговерти, сложный, несущий надежду, приправленную жгучим соусом боли.

Когда Лола вышла из палаты, Ксения все-таки всплакнула – лаконично и почти бесслезно.

* * *

Через неделю ей разрешили ходить. Наталья принесла костыли, взамен больничных, – естественно, даже в таком, требующем чувства такта вопросе, она не смогла обойтись без кокетливо-креативного подхода. Костыли выглядели на миллион долларов – блестящая титановая гладь была украшена фальшивыми драгоценными камнями, на коже вытеснены Ксюшины инициалы.

– Я выбрала синюю гамму, – озабоченно сдвинула брови Наталья, – и крокодиловую кожу. Ничего? Мне пытались навязать прозрачные. Но они как-то ненадежно выглядели.

Ксения повертела костыль в руках – стеклянные «камушки» искрили сотнями бешеных солнечных зайчиков.

– Боже, что это? Ты собираешься выпустить меня на арену цирка?

– Тебе не понравилось? – расстроилась Наташа.

– Нет, это красиво… Но я даже не знаю… Черт, где такие продаются?

– Нигде, мне на заказ сделали. Хотела сделать тебе приятное. Чтобы даже в таком положении ты оставалась красавицей.

– Это будет трудно, – улыбнулась Ксюша, – только на чистку зубов я трачу полтора часа. Я никогда и не подумала бы, что на костылях передвигаться так сложно. Самое главное – руки постоянно ими заняты.

– Ничего, привыкнешь, – неуверенно приободрила Наташа, – а можно… взглянуть?

Она кивнула на Ксюшины ноги, укрытые полами длиннющего безразмерного махрового халата, в который та предусмотрительно замоталась, чтобы не пугать впечатлительных подруг.

– Это не очень приятное зрелище. Ноги распухли, ранки болят. Я взяла из дома свои самые большие кроссовки, но выяснилось, что не помещаюсь даже в них. Ноги отекли. Только резиновые тапки и могу носить.

– Ты забыла, с кем разговариваешь? – обиделась Наташа. – Думаешь, грудь очень сексуально после операции выглядит? Я однажды показала одной подруге, так ее вырвало.

Поколебавшись, Ксения согласилась:

– Ну ладно, – с этими словами она медленно откинула полу халата, не отрывая взгляда от Наташкиного лица.

Увидев изуродованную ногу, проткнутую спицами, опухшую, блестящую от мази, в фиолетовых синяках, та охнула и зажала рот ладошкой – то ли неприятное удивление хотела скрыть, то ли побороть рвотный позыв.

– О, мой бог!

– Не ожидала? – мрачно усмехнулась Ксения. – Я ведь тебя предупреждала.

– И что… Она так всегда будет выглядеть?

– Самое трудное позади, – сказала Ксения, которой и самой хотелось бы в это верить, – остался только механический кропотливый труд. Четыре раза в день я буду подкручивать винтики. Два раза в день – самостоятельно обрабатывать ранки. И раз в неделю показываться врачу. А через полгода… Вуаля!

Наталья поежилась.

– Знаешь, Ксюха, я всегда думала, что это у меня не все дома. Даже мама моя, которая все перепробовала, говорит, что я стала совсем ку-ку. Помешалась на пластике то есть. Но теперь я вижу, что существуют и более запущенные варианты.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Всего лишь то, что считаю тебя не-нор-маль-ной! Crazy!

Лирическое отступление № 5

ИСТОРИЯ ОБ УХОДЯЩЕМ ВРЕМЕНИ, ИЛИ КАК ОДНА БЛОНДИНКА – БАЦ! – И ПОВЗРОСЛЕЛА

Она была Блондинкой с большой буквы.

С милыми ямочками на щеках, локтях и над аппетитными круглыми ягодицами. С преобладанием кокетливого розового цвета в гардеробе. С озорными кудряшками, смехом-колокольчиком и длинными ресницами. Даже звали ее по-блондиночьи: Маруся.

Обычно молодые девушки вроде нее пребывают в обманчиво вечном состоянии беззаботного самолюбования. Эйфорическом эгоизме. Нарциссизме настолько искреннем, что это скорее умиляет, чем раздражает. А вот Маруся себя, как ни странно, недолюбливала. Лет в тринадцать пробудились первые комплексы да так и остались при ней верными подружками. И каждый акт самосозерцания превращался в добровольную маленькую трагедию.

Ну почему у нее такой нос? Не нос, а руль корабельный. И в кого ее губы так тонки, ведь среди ее предков земноводных вроде бы не наблюдалось. А глаза круглые, как у филина. Ну, кому такое нелепое создание нужно? Кого угораздит в Марусю влюбиться?

На самом деле, еще как в нее влюблялись. Миловидная Блондинка всегда находилась в прицеле чьего-нибудь пристального внимания. Но Маруся эти доказательства своей неправоты с мазохистским упрямством игнорировала.

– Дура ты, Машка, – говорила Галя, лучшая подруга, когда им было по восемнадцать лет, – тебе природа такой подарок преподнесла, а ты рожу кривишь.

– Тебе легко говорить, – мрачно вздыхала Маруся, – вокруг тебя все так и вьются. А я… Да что уж там.

– Может быть, и вьются, но ты посмотри на меня и на себя. Да во мне лишнего весу десяток килограммов.

Галя была крупной еврейской девушкой с блестящими карими глазами чуть навыкате, намечающимся двойным подбородком, пышным, спелым телом и жесткими черными волосами на руках. Никто не решился бы назвать ее привлекательной. Но было в Гале что-то поважнее изящной фигуры и правильного расположения черт. Некая внутренняя сексуальность, мерцающим свечным отсветом изливающаяся из ее влажных глаз. Физические недостатки Галя умела преподнести как изюминку, поднимающую ее на еще более высокий пьедестал.

Марусе было восемнадцать, когда в голове ее внезапной фотовспышной мелькнуло единственно верное решение: пластическая операция.

В самом деле, зачем ей мучиться, жаться по углам, втихаря завидовать топ-модели Хайли Клум и звезде курса зеленоглазой Альбине из параллельной группы? Зачем ей это, когда весь мир с современнейшими медицинскими технологиями распластан у ее стройных ног?

Она в любой момент может стать другой. Такой, какой захочет сама.

Как снежная королева Николь Кидман. Или румяная булочка Мерилин Монро.

С тех пор Блондинка жила под знаменем великой цели: накопить деньги на серию пластических операций, которые изменят ее жизнь.

– Какой тупизм, какая чудовищная глупость! – ужасалась Галя, когда Маруся поделилась с ней далеко идущими планами. – Тебе надо не нос исправлять, а мозги. Сумасшедшая!

К больной теме пластической хирургии они старались не возвращаться, потому что любой разговор в этой плоскости непременно заканчивался громкой ссорой. Интеллигентно избегая опасной темы, они продолжали дружить – несмотря на то что со временем у них становилось все меньше и меньше общего.

Галина, как и большинство работающих москвичек, считающих себя хорошенькими, была мучима острой шопинг-зависимостью. Деньги ей словно руки жгли. Копить не умела совершенно. Зарабатывала достойно, но при этом жила преимущественно в кредит. Как только увидит в подсвеченной витрине чудо-туфли на серебряных каблуках, как только прочтет в очередном глянцевом журнале о модной косметической новинке, так и зажгутся ее карие глаза, так и задрожат руки в сладком предвкушении. Словно на полночный шабаш мчится она в магазин, на ходу распахивая кошелек.

Маруся совсем другая. Расчетливая, серьезная, экономная. У нее есть специальный блокнот, гордо озаглавленный «Моя личная бухгалтерия». Прежде чем что-нибудь купить, Блондинка тысячу раз подумает. А стоит ли новое платье того, чтобы исполнение ее единственного заветного желания отсрочилось на неопределенное время? А в самом ли деле ей так уж нужен вон тот оранжевый купальник? Ну и пусть, что старенький выцвел, растянулся и приобрел сомнительный серо-бурый колор. Пусть целлюлитные да складчато-глыбовые пакуют свои телеса в эксклюзивные шмотки, пытаясь отвлечь внимание от дряблого уродства. А у нее, у Блондинки, и так фигурка отменная. А скоро будет еще и потрясающее новое лицо. Вот тогда она всем покажет, вот тогда-то и заживет!

– Буддисты говорят, что жить надо настоящим, – говорила мудрая Галочка, – потому что прошлого и будущего нет. А есть только тот момент, в котором ты живешь прямо сейчас. А ты существуешь в какой-то прострации.

Пререкаться с подругой Маруся не любила. Еще тогда, когда им было по восемнадцать, Галочка ясно дала понять, как она относится к самой идее пластической операции. С тех пор мнение ее не изменилось – она считала, что Маруся нуждается в профессиональных услугах психотерапевта, а не хирурга-пластика.

– Как можно с твоей внешностью так себя не любить? – ужасалась, бывало, Галя.

– Вот сделаю себе личико и буду любить, – клялась Маруся, – как влюблюсь, так просто голову потеряю. До сумасшествия, без оглядки!

Галина выразительно крутила указательным пальцем у виска.

– Любить себя надо такой, какая ты есть. А не такой, какой ты планируешь стать. Годы-то уходят.

Что правда, то правда. Когда нагрузка высока, время летит незаметно. Вот уже и университетские годы подошли к концу. Галочка и Маруся получили дипломы и устроились работать в один журнал. Маруся – специальным корреспондентом, Галина – фоторедактором. Обе зарабатывали прилично и были своей карьерой весьма довольны. Только вот Галочка гуляла на всю катушку, меняла любовников как трусы, пользовалась громким именем журнала, чтобы проникать на закрытые вечеринки и знакомиться с «правильными», как она говорила, людьми. А Маруся приходила на работу раньше всех, а уходила заполночь, брала дополнительную нагрузку, часами просиживала перед монитором, выдавливая из утомленного сознания новые эффектные строки. Халтурила, где могла, пахала, на сколько хватало сил.

Гедонизм Галины был возведен в десятую степень – ни в чем себе, любимой, не отказывала. Еженедельные посиделки в маникюрном кабинете, хрустальные инкрустации на ногтях, шампанское и яблочные штрудели в модных кафе, кинопремьеры, поездки к морю три раза в год, шикарные мужчины на левой половинке кровати. В двадцать три года Галочка вкусила нечто, напоминающее славу, – у нее случился затяжной роман с известным поп-певцом, и ее довольная физиономия не раз появлялась на страницах желтой прессы.

Маруся умывалась детским мылом, перебивалась с картошки на гречку, одевалась в секонд-хендах, а каждую копейку упрямо складывала в кубышку. Никто бы не поверил, глядя на худенькую ненакрашенную Блондинку в старых джинсах, что в ее активах имеется внушительная сумма денег.

К двадцати пяти годам Галочкина природная сексуальность, ограненная в дорогих салонах красоты, засияла полноцветно. Маруся же наоборот поблекла, усохла, поскучнела. Не было больше на ее щеках и коленках задорных аппетитных ямочек, не было фирменной блондиночьей улыбки.

Короче, Галочка жила на полную катушку, а Маруся выживала в погоне за каждым подвернувшимся рублем.

Зато ей удалось накопить на первую операцию. Напомним, что дело было в конце девяностых, когда пластическая хирургия еще не стала частью московской обыденности, а поход к хорошему хирургу стоил, как подержанная иномарка.

Четыре дня в клинике, несколько месяцев восстановительного процесса – и вот уже Марусино лицо украшает новый нос, крошечный, мило вылепленный, изящный.

Пожалуй, то было самое счастливое время в ее слишком заполненной рутиной жизни. Счастье Блондинки было сопоставимо с ощущениями женщины, выносившей первенца. Даже критично настроенная Галочка умилялась – надо же, оказывается, и ее ненормальная подружка умеет веселиться, да еще как.

Маруся в кои-то веки купила себе новое платье и завела роман с одним из длинноволосых богемных приятелей Галочки. Роман тот был мимолетным, щедро приправленным коллекционным коньяком и отборным кокаином и состоял главным образом из серии торопливых страстных соитий в квартирах и загородных домах его знакомых. Длинноволосый любовник не принес ей и четверти положительных эмоций, подаренных новым носом. Несколько недель пьянящего беззаботно счастья, ну а потом жизнь Блондинки вошла в привычную колею добровольной экономии. Да, желанный нос она получила, но ведь остались еще тонкие губы, небольшие глаза и невнятный подбородок, в который так и просится силиконовая подушечка.

Через год, летом, Маруся поставила галочку напротив еще одного пункта своей программы-максимум. Серия коллагеновых инъекций – и вот ее змеиные губы приобретают соблазнительно припухшие очертания, как будто бы кто-то страстно кусал их ночи напролет.

А Галина тем временем вышла замуж – за какого-то прилизанного посольского работника. Веселье продолжалось в рамках необременительной семейственности – лихие барные загулы уступили место чинным домашним party. Галина не собиралась изменять своей привычке жить на полную катушку. Каждый четверг в огромной квартире супруга устраивала она тематические вечеринки со строгим dress-code: то всем было велено явиться в восточных шароварах, то к празднику допускались лишь гости, чей гардероб состоял сплошь из белых вещей. Марусю тоже приглашали, но она всегда находила вежливые причины для отказа. Во-первых, ей было жаль тратить деньги на костюмированную чепуху, во-вторых – слишком уж сильно уставала на работе.

– Посмотри на себя, выглядишь на сорок, – Галочка привычно пыталась вразумить упрямую Блондинку, – синяки под глазами, щеки ввалились.

– Про щеки – это хорошо, – улыбалась Маруся, – а то я собиралась удалить коренные зубы, чтобы были ямочки.

– Остановись! Ты уже сделала нос и губы, ну что тебе еще надо?

– Глаза и подбородок, – бесхитростно призналась Блондинка, – самое дорогое. По моим расчетам, года через три смогу сделать сразу и то, и то.

– Тебе будет тридцать.

– Самый шоколад.

– Подумай, на что ты потратила молодость? Опомнись, пока не поздно. Поехали лучше с нами в Италию.

– Не могу, – вздохнула Маруся.

– Ты же ни разу не была за границей, дурочка!

– Ну и что? Вот через три года и съезжу. Работать я привыкла много, деньги будут.

– Три года в Москве, – ужаснулась Галина, которая привыкла садиться в самолет так часто, как иные садятся в электричку, – ты ненормальная.

Три года пролетели как один день – для Галочки, каждый день которой был наполнен сотней значительных событий. Вот что она успела сделать: родить дочек-близняшек, купить кабриолет, стать блондинкой, открыть свой косметический салон, разбить кабриолет, завести любовника-американца, сняться в рекламе фруктового сока, написать дамский роман, развестись с посольским мужем, закрыть косметический салон, переехать с дочками в Нью-Йорк к любовнику и устроиться на работу в крупнейшее информационное агентство.

Для Маруси, жизнь которой состояла из монотонного написания статей, время тянулось по-черепашьи. Иногда ей казалось, что вот-вот – и она взорвется, не выдержит, взвоет от тоски. Слишком большая нагрузка. Слишком рано звонит будильник. Слишком много ответственности на ее хрупких плечах. Слишком нужны деньги. Слишком давно не было секса.

Маруся почему-то перестала нравиться мужчинам – несмотря на новые губы и нос. А ведь были времена, когда большинству из них она казалась хорошенькой. Например, когда ей было семнадцать лет… Впрочем, у Маруси не было времени заострять внимание на таких мелочах. Впереди финишным флагом маячила Великая Цель, и до нее уже было рукой подать.

Когда Галочка переехала в Нью-Йорк, в жизни Маруси не осталось ни одной отдушины. Раньше ее хоть иногда силой вытаскивали на вечеринку или в театр. Раньше кто-то звонил ей, интересовался ее делами, ныл, что ей пора купить новые туфли и полюбить мужчину, подстегивал, куда-то звал. Нет, Галочка ее не бросила, но теперь состояла всего лишь из жизнерадостного голоса в телефонной трубке – это было совсем не то. Вокруг вечно занятой Маруси образовался ледяной вакуум – ни любовников, ни друзей.

Зато на последнюю операцию ей удалось накопить не за три года, как она планировала, а за два с половиной.

Ей просто не могло не повезти. Хирург постарался на славу, и Блондинка наконец-то получила лицо, которого, по ее собственному мнению, заслуживала. Теперь она выглядела как кинозвезда на фотографиях. Но у ее новой красоты отчего-то не прибавилось поклонников – может быть, все дело в отсутствии блеска в глазах и несмываемой печати многолетней усталости?

И вот в день своего тридцатилетия Маруся вдруг поняла, что ей больше не о чем мечтать. Теперь она может расслабиться и зажить по-человечески. Вкусить все те удовольствия, которые столько лет откладывала на потом. Выбросить тетрадку «Моя личная бухгалтерия» и тратить деньги на туфли и духи. Съездить к Галочке в Нью-Йорк, каждый день обедать в кафе, покупать дорогую косметику и завести личного фитнес-тренера.

В первый раз в жизни Блондинка отправилась в магазин с твердым намерением потратить все имеющиеся деньги без остатка. Выбрала ГУМ – атмосфера торжественных дворцовых анфилад показалась ей наиболее подходящей для финального перевоплощения. Магазинчики mass market, в которых отовариваются студентки, начитавшиеся журнала Glamour, Маруся миновала с гордо поднятой головой. Путь ее лежал в дорогие бутики, названия которых она вроде бы когда-то слышала от неуемной Галочки.

– Вам чем-нибудь помочь? – продавщица, похожая на участницу конкурса «Мисс мира», обратила к ней профессионально лукавую улыбку. – Что вам нужно?

– Мне? – растерялась Маруся. – Вообще-то все…

Сопровождаемая недоверчивым взглядом продавщицы она переходила от полки к полке и хватала все, что под руку подвернется. Платье? Замечательно, у нее нет ни одного – джинсы куда практичнее. Блуза с воротником, как у пажа?

Отлично, в роковой женщине должна быть стилевая изюминка. Туфли из кожи змеи? Что может быть лучше! На ценники Блондинка даже не смотрела – какая разница?

Зрелище: нервная худышка с запавшими от хронического недосыпа глазами, мечущаяся по магазину и сгребающая тощими ручонками эксклюзивные наряды, привлекало к себе все больше внимания. Маруся и не заметила, что за представлением наблюдает весь магазин – и продавщицы, и редкие покупательницы, и плечистый охранник с подозрительным цепким взглядом. В какой-то момент Маруся, в экстазе не замечающая никого вокруг, налетела на прехорошенькую блондинистую девушку, задумчиво вертящую в руках пятисотдолларовый пиджачок.

Она выдавила извиняющуюся улыбку, но Молодая Блондинка, по всей видимости, в то утро встала не с той ноги.

– Куда прешь, вешалка старая, – толкнув ее острым плечиком, процедила она.

Марусины руки безвольно разжались. Она хотела сказать в ответ что-то обидное и надменное, но почему-то не смогла выдавить ни звука. К ней, как по команде, бросились две продавщицы. Одна из них, суетливо озираясь в сторону подсобки, принялась поднимать с пола уроненные Марусей вещи. А другая, недобро сощурив глаза, решила ее пристыдить:

– Что же вы, женщина, себе позволяете? Да в нашем магазине одни трусики стоят больше, чем ночь с такой, как вы! Если не можете себе позволить носить приличные вещи, – в этом месте продавщица нагло покосилась на старенькие Марусины джинсы, – так и отоваривайтесь на рынке, а к нам не ходите больше.

И снова Бедная Блондинка не смогла подобрать уместных ответных слов. Да что же с ней такое происходит? Профессиональная журналистка, умница, а теперь вот еще и красавица, вживающаяся в неведомый образ роковой женщины. И не может дать отпор каким-то жалким простушкам.

Неожиданно она поймала в одном из магазинных зеркал собственный затравленный взгляд. Маруся не сразу поняла, что немолодая женщина с серой кожей и неаккуратным пучком пегих волос – это она и есть. Нет, она вовсе не была похожа на кинозвезду, на красивую (или хотя бы просто хорошенькую) женщину. Может быть, черты ее лица и были правильными. Только вот на сухой неухоженной коже каждая морщинка смотрелась четкой трещинкой. И уголки коллагеновых губ уныло поникли, и возле носа залегли две скорбные складочки, и привычка озабоченно хмурить брови сыграла с ее внешностью зловещую роль.

Продавщицы уже чуть ли не силой выталкивали ее из бутика. На них оборачивались люди, и Маруся решила сдаться.

«Я еще вернусь, – подумала она на прощание, – есть ведь круговая подтяжка лица. Немного накопить – и можно опять в клинику. Вернусь сюда, как Джулия Робертс в фильме „Красотка“, и опозорю этих продавщиц…»

И почему-то заплакала.

Через несколько лет Галочка с подросшими близняшками приехала в Москву, навестить родных. Естественно, она не могла не вспомнить о Марусе, так неожиданно исчезнувшей с ее горизонтов. Вроде бы перезванивались, обменивались е-мейлами и фотографиями. Галочка знала, что Маруся исполнила-таки свою мечту и получила новое лицо. Галя даже фотографии видела – с них строго смотрела на нее красивая незнакомка, в усталых чертах которой смутно угадывалась родная Маруся. А потом, в какой-то момент Блондинка неожиданно исчезла. Перестала писать, сменила номер мобильника, переехала в другой район.

Энергичной Галине ничего не стоило, подключив свои связи и изобретательность, узнать новый адрес бывшей лучшей подруги. «Наверное, ее закрутил водоворот светской жизни, как в свое время меня, – подумала она, поднимаясь в лифте панельной многоэтажки, где, если верить ее информаторам, проживала теперь Маруся. – Не буду на нее обижаться. Она так долго мечтала о новом чертовом лице, что, наверное, заслуживает тайм-аут».

Дверь ей открыла не Маруся. Заспанный брюнет в семейных трусах. Носитель тугого пивного животика, трехдневной щетины и опухшего пропитого лица. Галочка, увидев такое чудо, испуганно попятилась. Зря, наверное, она не сообщила мужу, куда собирается пойти. Все-таки в России всякое может случиться.

– Я, наверное, не туда попала, – примирительно улыбнулась Галочка, пятясь к лифту, – мне Маруся нужна.

Брюнет, ничуть ее не стесняясь, задрал майку и шумно почесал волосатый живот. Галина почувствовала, как к горлу подступает тошнота. За несколько лет жизни в стерильной Америке она успела отвыкнуть от антисанитарных привычек российских мужчин.

– Марусю? – хрипло прокаркал он. – Машку, что ль? Так она дома, сейчас позову… Машка! – гаркнул он куда-то в глубину квартиры.

Галочка недоверчиво наблюдала за тем, как, отстранив брюнета, на пороге возникла ее бывшая подруга – несмотря на пластические операции, не оставалось сомнения, что это была именно она. Странно, она больше не была Блондинкой – цвет ее волос приобрел какую-то сероватую тусклость. Черты лица были правильными, губы – порнографически огромными, нос – точеным, глаза – кошачьими, и все равно совокупность этих, тщательно выверенных черт оставляла убогое впечатление. Уставшая от рутины и бедности обитательница мрачной московской окраины. Впечатление усугублял байковый домашний халат, который был на пару размеров велик Марусе. Порванный подол был щедро заляпан тестом. Ступни синюшных ног бывшей Блондинки прятались в разношенных войлочных тапочках.

А вот Маруся не сразу признала Галочку в пахнущей Kenzo белозубой брюнетке, улыбающейся ей так дружелюбно.

– Вы к кому? – насупилась она.

Брюнет настороженно смотрел на гостью из-за ее спины.

– Маруся?

– Галка?!

Они обнялись, поцеловались. От Маруси пахло кислой капустой, от Галочки – тональным кремом Dior.

– Гош, иди спать, это моя подруга, – бросила она брюнету через плечо.

Тот, хмыкнув и шумно зевнув, скрылся за обшарпанной дверью одной из комнат. А Галочка с Марусей отправились на кухню – пить чай.

Отвыкшая от русских застолий, Галина удивилась, когда подруга поставила перед ней тарелку с горячими домашними блинчиками и банку клубничного варенья.

– О, ты готовишь? – приподняла тонко выщипанные бровки она. – Сколько холестерина…

– Да ладно, тебе не надо думать о диете, – Маруся уселась напротив и ловко свернула в трубочку блин. – Как ты меня нашла?!

– Неважно. Я совсем не думала, что ты… – Галочка осеклась, – вот так. Это твой бойфренд?

– Муж, – улыбнулась бывшая Блондинка, – Гошка. Не обращай внимания, он с похмелья. Так он очень даже симпатичный.

– Верю, – деликатно сказала Галочка. – Вы давно вместе?

– Четыре года. У нас сын, он у бабушки сейчас.

– Но как же? Марусь, ты же… Почему?…

– Почему я не тусуюсь? – насмешливо переспросила Маруся. – Галочка, мне почти тридцать пять. Я всю жизнь работала как ломовая лошадь. Поэтому когда познакомилась с Гошей, когда он начал за мной ухаживать… Нет, я сначала не думала, что все так получится, но потом залетела… Ты не думай, я не жалею, – закончила она, макая блин прямо в банку.

Галочка обескуражено за ней наблюдала.

– Живем хорошо, – как на автомате твердила Маруся, – в прошлом году дачу купили. Собираемся в Турцию летом, с ребенком. Гоша прилично зарабатывает, он таксист.

– А ты? Ты по-прежнему в журналистике?

– Нет, что ты, – с деланной веселостью махнула рукой бывшая Блондинка, – когда ребенок появился, пришлось бросить. Да и надоело мне. Устала.

– Но ты же… Помнишь, как ты мечтала, столько денег потратила, – у Галочки никак не получалось сформулировать мысль, чтобы это звучало не обидно.

– Я пробовала, – после паузы с улыбкой ответила Маруся, глядя не на подругу, а в окно, – может, если бы ты была рядом, все получилось бы иначе. Я пришла в магазин, но меня выгнали, представляешь? Пришла в салон красоты и сама оттуда сбежала в ужасе. Выяснилось, что я не знаю ни одного слова из прейскуранта. Какой-то лимфодренаж, хреномассаж… Пришла в First, а меня не пропустили охранники. Попробовала знакомиться по Интернету, но мужчины, которые мне нравились, исчезали, как только узнавали, что мне тридцать. А потом появился Гоша, и я подумала… подумала, что раз уж юность прошла, надо хотя бы не запороть молодость. Детородный возраст и все такое.

– Ничего себе, – у Галочки вытянулось лицо, – а хочешь, пойдем сегодня в First? Можешь мое платье надеть. Хочешь я останусь в Москве подольше? Я на три недели приехала вообще, но, если напрягусь, смогу целый месячишко выкроить.

Она говорила что-то еще, что-то бессмысленное, о платьях Escada, о новом ресторане Новикова, куда им надо непременно выбраться в субботу. О своем калифорнийском любовнике – начинающем актере, о семнадцатилетнем любов ни кестриптизере, о муже, о статье, которую она могла бы заказать Марусе…

Маруся подняла на нее покрасневшие водянистые глаза и сдула упавшую на лицо сальноватую прядь.

– Галка, только ты не подумай, я ни о чем не жалею. Я знаю, что ты всегда считала меня неудачницей, но на самом деле я была счастлива. Пусть у меня не было ни мужиков, ни модных тряпок, пусть я носа дальше Крыма ни разу в жизни не высовывала. У меня было, ради чего жить. И сейчас есть, ради чего жить. Просто приоритеты изменились. Всю молодость промечтала о губах, носе, любовниках, нарядах, всеобщем обожании. А потом – бац! – и повзрослела.

* * *

Медленно, но верно Ксения сходила с ума.

Ее некогда уютная квартирка больше не была пространством, явственно намекающим на присутствие молодой хорошенькой женщины. Все – воздух, стены, мебель, ковер и она сама – было пропитано едким запахом аптеки. Так пахло в квартире ее бабушки, и этот неуловимый старческий запах досадливо преследовал Ксюшу, крадучись, заползал в ее волосы, складки кожи, одежду – так, что она не могла отмыть его даже жесткой массажной мочалкой. Это сводило с ума.

А еще боль. Тягучая, не прекращающаяся ни на минуту, тупая, фоновым аккомпанементом проходящая через каждую минуту ее существования. Стоило ей неловко повернуться или слишком резко сесть, как боль радостно взрывалась оглушительным салютом. Беззвучно постанывая, Ксюша кое-как убаюкивала ее размеренным дыханием.

Нет, никогда бы она не подумала, что будет так непросто.

Подруги, конечно, поддерживали как могли, но что толку от их утешительного щебетания? Наташа врывалась ранними вечерами в ее тускло освещенный торшером мир – пахнущая духами Arden с нотами шампанского, веселая, свежая, нарядная, непременно собирающаяся на очередное свидание. Посещения мрачной Ксюши она называла «поход на теневую сторону Луны». Сначала Ксения радовалась ее шумным визитам – хоть какое-то развлечения для головы, опухшей от одних и тех же телепередач и глупых глянцевых журналов. Она кое-как спускалась в супермаркет, покупала трюфельный тортик (какие уж тут диеты, когда жизнь состоит из сплошных нервных потрясений), заваривала дорогой английский чай, как могла проветривала квартиру.

Но Наталья была с головой погружена в сладкий океан врожденного эгоизма. Ксюше вроде бы и сочувствовала, но разговаривала преимущественно о себе – о достижениях, о новых тряпках, новых мужиках. Это казалось бестактным. Ну зачем искушать живописаниями роскошных вечеринок девушку, прикованную к своей квартире, чья жизнь монотонно курсирует вокруг дома на невидимом коротком поводке? Зачем хвастаться новой мини-юбкой человеку, ноги которого похожи на двух жирных гусениц, которых переехал велосипед?

К тому же Наталья не скрывала своего неодобрения – затея с удлинением ног казалась ей дикостью, а Ксении, которой и самой все это опостылело, так нужна была поддержка, хотя бы и фальшивая. Вот и получалось, что, вместо того чтобы излить накопившуюся грусть и апатию на исполненную сочувствия лучшую подругу, Ксения делано бодрилась.

– Все у меня замечательно, – улыбка выдавливалась из нее с трудом, как засохшая зубная паста из тюбика, – больно немного, конечно. Зато уже четыре с половиной сантиметра есть.

– Больная, – качала головой Наташа. – А как же шрамы?

Однажды Ксению черт дернул рискнуть еще раз показать ей ноги, обычно деликатно спрятанные под безразмерными спортивными штанами. Наташа долго охала, ахала, кончиком наманикюренного пальца трогала спицы, а потом понеслась в туалет и долго висела над унитазом, изрыгая из своего хрупкого изнеженного организма внезапно нахлынувшее отвращение. Это было ужасно. Такой обиды Ксения никогда раньше не чувствовала. Самое страшное – обижаться вроде как было не на кого, потому что Наташа держалась до последнего, пока не подвел организм.

– Шрамы мне зашлифует хирург, – сквозь зубы отвечала она, – он сказал, что ничего не будет заметно. Я смогу вернуться в modeling, еще и заработаю.

– Ну а как же… хм… твой вес? – Наташа опустила глаза. – Извини, что лишний раз напоминаю, но ты уверена, что сможешь все это сбросить?

– Уверена, – цедила Ксюша, хотя на самом деле ни в чем таком она уверена не была.

Это была ее больная мозоль, ее вечно откладываемая на потом неприятная мысль. Человек с железной волей сломался под напором физических страданий. Вот уже несколько месяцев она находила утешение на верхней полке холодильника, куда складывалось все то, что было категорически запрещено модельным девушкам вроде нее. Густомасляные пирожные «Картошка», воздушный торт «Птичье молоко», бельгийский шоколад с орехами, тающее во рту кофейное печенье, многослойные свежие пироги с ягодами и взбитыми сливками. Когда-то она читала об этом феномене в каком-то психологическом журнале. Грудного младенца всегда успокаивает мерное сосание материнской груди. И во взрослом состоянии он еще не раз вернется к заложенному самой природой средству от стресса – еде.

Не привыкший к такому изобилию пятидесятипятикилограммовый организм сначала удивился, потом обрадовался, потом благодарно принял преподнесенные ему калории и жиры. А в качестве завершающего штриха реакции на Ксюшин разврат затеял бурное строительство – вокруг осиной талии фотомодели забугрились тугие складочки, пополнели бедра, потяжелел подбородок. Иногда Ксюша не узнавала в зеркале свое поплывшее лицо. Но взять себя в руки не могла – а чем еще ей было себя развлечь?

«Ничего страшного, – думала она, стараясь и вовсе обходиться без зеркал, – вот снимут с меня аппараты, тогда и похудею. Не будет этой опостылевшей боли, не будет дурацкой скуки. Я буду занята, вот и войдет питание в привычный ритм».

Наташа не была столь оптимистична на этот счет.

– Слушай, а нельзя снять эту гадость прямо сейчас? – хлопала круглыми глазами она. – Четыре с половиной сантиметра – это не шутки. Ты у нас и так немаленькая, может, уже остановиться?

В такие минуты Ксюше хотелось схватить чугунную сковороду и изо всех сил садануть промасленным дном по ее лицу. Внутри нее бушевало алчущее крови чудовище, метался раненый хищник, в любую минуту готовый к решающему прыжку. А снаружи она оставалась все той же Ксюшей – располневшей блондинкой с бледным апатичным лицом.

– Не получится, – мягко сказала она, – четыре сантиметра никто даже не заметит. Я не ради этого столько страдала. Нет уж, раз решилась, пойду до конца.

Постепенно общение с Наташей сошло на нет. Ксения перестала ей звонить, и, к ее удивлению, Наталья восприняла ее отстраненность даже с некоторым облегчением. Во всяком случае, в гости не напрашивалась, помощи не предлагала, ограничивалась еженедельным телефонным «Как дела?». Наверное, ей и самой непросто было видеть перед собой медленно разлагающийся организм, который некогда был блистательной двадцатитрехлетней фотомоделью Ксенией Пароходовой.

Ну и ладно.

В конце концов, в новой жизни, которую сулили ей робкие мечты, у нее будет столько событий, что даже не останется времени на подруг.

* * *

А Наташа тем временем жила себе жила и знать не знала, что ее неумышленные бестактности саднящей занозой сидят в израненном сердце Ксении.

Да и не было у нее времени задумываться о моральной стороне вопроса.

В кои-то веки Наталья влюбилась.

Это новое чувство вовсе не было похоже на обычную вспышку огненной дрожи, зарождающуюся в нижней части живота и ядовитым цветком прорастающую в голову. Оно не имело ничего общего с банальной похотью. Чувство пульсировало в самом сердце. Было оно – кто бы мог подумать – платоническим, и Наташа согласилась бы навеки оставить его таковым – лишь бы его виновник был к ней хоть немного ближе.

Его звали Дамир, и было ему – вот ужас-то – всего пятнадцать с половиной лет.

Женская природа Натальи всегда почему-то устремляла ее эротические помыслы в сторону мужчин южной и восточной наружности. Блондины славянского типа, широкоскулые голубоглазые русские лица не вызывали в ней и сотой доли эмоций, которые она испытывала в объятиях смуглых черноволосых мужчин. Когда-то она, смеясь, призналась Алисе и Ксении: «У меня было сто двадцать три мужчины. Из них три блондинчика, и честно говоря, лучше бы их не было вообще!»

Объективно Дамир ей ни по одному параметру не подходил. Он был моложе ее на двенадцать лет, ниже на полголовы и принадлежал к иному социальному кругу – подрабатывал садовником у соседей, в то время как его сварливая усатая мать без устали трудилась на соседской же кухне.

Но, когда Наталья впервые увидела его, подрезающего ветви фигурно подстриженных кустов, в ее сердце вдруг что-то оборвалось. Он был похож на восточного принца – тонкий стан, гладкая смуглая кожа, безволосая грудь, живот, на котором каждая мышца выделялась отчетливым кубиком, длинные сильные ноги и совершенно сказочное лицо. Позже Дамир, наверное, и сам догадается, какое убийственное впечатление производит на женщин его экстерьер. Но то было его первое московское лето, он почти ни с кем не общался, на женщин не заглядывался, ни о чем подобном не задумывался, просто работал себе и копил на горный велосипед.

Даже странно, как два простых, грубых человека могли явить на свет такое чудо. Лицо Дамира было аристократическим, породистым. С удлиненным тонким носом, красиво очерченным ртом и сияющими ясными глазами в обрамлении по-девичьи пушистых ресниц. Надо сказать, выглядел он гораздо старше своих пятнадцати лет. Впрочем, южные мужчины взрослеют быстрее – это какой-то необъяснимый закон природы.

Перехватив взгляд Наташи, он вежливо улыбнулся. А она словно дар речи потеряла, будто и не было за ее плечами многолетнего опыта соблазнения каких угодно мужчин. Ей бы заговорить с ним, но возможные вежливые предлоги застряли в горле соленым комком. Не ответив на улыбку, она зачем-то резко развернулась и быстро пошла по выложенной гравием тропинке домой. Только в собственной ванной пришла в себя, ополоснув ледяной водой разгоревшееся лицо.

Разыскала Полю, домработницу, которая всегда умудрялась быть в курсе поселковых сплетен. Поля, как водится, отлынивала от мытья полов – смотрела в кухне телесериал, уютно закусывая вафельным тортиком.

Наташа присела с ней за стол и налила себе минералки. Поля смотрела на нее удивленно – обычно хозяева чаевничали в гостиной, а на кухню заходили только за тем, чтобы ее, Полину, за что-нибудь отчитать.

– Можно и мне тортик?

– Пожалуйста, – изумленная Поля придвинула к ней коробку.

– Слушай, Полин, а ты не знаешь, что это за новый садовник у наших соседей?

Подозрительное лицо домработницы разгладилось. Она была хорошо осведомлена о повышенном сексуальном аппетите молодой хозяйки и с удовольствием наблюдала за Наташиными внутрипоселковыми интрижками. Будь Наталья поп-звездой, Полина давно со всеми потрохами сдала бы ее «желтой» прессе. А так – у нее хватало ума держать язык за зубами, в одиночку наслаждаясь непрекращающимся реалити-шоу. И про массажиста приходящего знала, и про тренера по фитнесу, и про никчемного сына соседей, и про самого соседа, которому на старости лет вожжа под хвост попала. Беспринципная Наталья, казалось, была готова удовлетворить всех более-менее миловидных носителей мужского первичного полового признака.

Теперь вот, значит, и на садовника нацелилась.

– Ему пятнадцать лет, – сочла своим долгом предупредить она.

– Да ты что? – искренне удивилась Наталья. – А выглядит старше. Давно он у них?

– Да это их поварихи сын, – словоохотливо объяснила Полина, – приехал на лето подработать. Кажется, на прошлой неделе прибыл.

– Вот, значит, как, – задумчиво протянула Наташа, – и он в их домике для прислуги живет?

– Ему пятнадцать лет, – невпопад повторила Поля.

– Да что ты заладила? – рассердилась Наталья. – Мне-то что? Я просто давно подумывала о розарии. Если он профессиональный садовник, можно было бы с ним договориться. Сделал бы клумбу и нам.

Губы Полины самопроизвольно искривились в язвительной усмешке. Она понимала, что стоит вести себя чуть более почтительно, но ничего поделать с собой не могла. С самого первого дня, когда только Поля пришла устраиваться на работу в этот дом, Наташа ей не понравилась. Нет, молодая хозяйка не пыталась ею помыкать, не ставила ее на место, не отчитывала, а даже наоборот – была самым пофигистичным и нетребовательным жителем особняка. И все же было в ней что-то раздражающее. Может быть, ее выставленная напоказ и приумноженная косметикой красота, может быть, ее беспринципная эротическая всеядность. А может быть, все дело в легкой зависти – ведь самой Поле было всего двадцать девять лет. Всего на два года старше хозяйки, а какая несправедливая пропасть. У Наташи руки нежные, ладошки узкие, а у Поли – натруженные грабли в красных волдырях, разъеденные химическими чистящими средствами. Наташа шутя раздает подругам один раз надетые платья, а Поля по нескольку месяцев не решается купить обновку. Наташа сорит деньгами, Поля живет в режиме жесткой экономии. Наташу любят и балуют родители, а у Поли на Украине полупарализованная мама, содержание которой съедает львиную часть бюджета. У Наташи что ни день – так новый любовник, а Поля уже и не помнит, что такое мужская ласка. А ведь у нее тоже молодой организм, требующий своего…

– Нет, он не профессиональный садовник. Может быть, лучше пригласить садовника Иртеневых?

– Я сама решу этот вопрос, – холодно ответила Наташа.

И решила – тем же вечером.

К первому свиданию с Дамиром она готовилась так тщательно, словно оно и впрямь было настоящим свиданием. Приняла ванну с несколькими каплями апельсинового масла, уложила волосы по-новому, пушистой челкой вперед. Надела шелковое белье и алый сарафан, соблазнительно струящийся вдоль тела. Хотела сунуть ноги в парадные золотые босоножки, но в последний момент передумала – все должно выглядеть естественно – и предпочла соломенные сабо.

Наташа нашла его в саду, он пытался чистить бассейн. Увидев ее, Дамир не удивился – к соседям постоянно заходили гости, и некоторые из них останавливались с ним поболтать.

На этот раз Наташа взяла себя в руки, несмотря на то что даже лишенный новизны восприятия его образ все еще производил на нее глубочайшее впечатление.

– Здравствуйте, – улыбнулась она, – а я к вам.

– В смысле – к Сергею Семеновичу? – у него был легкий акцент, это показалось ей сексуальным. – Он в доме.

– Нет, именно к вам, – Наташа присела на садовую скамейку, в разрезе сарафана мелькнула загорелая нога, на которую Дамир, не привыкший к такой роскоши, незамедлительно уставился, – я ваша соседка, меня зовут Наталья.

– Да, я знаю. Видел вас утром. Дамир, – он казался немного смущенным.

– Сегодня я собиралась поговорить с Сергеем Семеновичем насчет вас, – Наташа ритмично покачивала носочком сабо, он завораживающе наблюдал за ее телодвижениями.

– А что случилось? Я что-то сделал не так? – немного напрягся Дамир.

– Все в порядке. Хотела отпросить вас ко мне в сад. Мне необходимо устроить клумбу, я бы заплатила.

– Это можно, – явно обрадовался он, – здесь работы не очень много, у меня половина дня свободная.

– Так может быть, завтра и начнете? – приподняла она бровь.

– Наверное, да, – поколебавшись, согласился Дамир, которому очень уж хотелось побыстрее приобрести велосипед.

– Значит, буду ждать вас у себя в районе… – Наташа нахмурилась, прикидывая, во сколько ее родители завтра собирались отчалить из дома, – скажем, в районе полудня.

* * *

В районе полудня все у них и получилось, все срослось. У него была горячая южная кровь, у нее – прозрачное белое платье с откровенным декольте. Сначала Наташа деловым тоном раздавала необходимые распоряжения, а Дамир, примериваясь, осматривал площадку для будущей клумбы. И вдруг – она оборачивается, фирменный взгляд из-под челки, кончик розового языка неспешно проводит по отбеленным зубам. Только дурак истолковал бы эту безмолвную мольбу неверно, а Дамир при всей своей неопытности явно не числился в дураках.

К возмущенной радости подглядывающей домработницы Полины, все произошло прямо в саду, на предусмотрительно захваченным Наташей шерстяном пледе. Ее белое платье было перепачкано землей и травой, его литое тело красиво блестело переливающимися на солнце бисеринками пота. Его неискушенность в играх любовных стопроцентно компенсировалась природным темпераментом. Ничего особенного вроде бы он и не делал, но Наташа чувствовала себя как на американских горках – нарастающее предвкушение, зудящая сладость в паху, а потом падение в бездонную внутреннюю пропасть, доверху заполненную неразбавленным адреналином.

А потом они лежали, кое-как прикрывшись пледом, и Наталья курила «Vogue» с ментолом, а он, запрокинув голову, просто смотрел на колышущуюся над головой листву.

– Ты животное, – довольно промурлыкала она, – и это комплимент.

– Ты тоже, – как ни в чем не бывало ответил Дамир.

То, что произошло в последние полчаса, уравняло их возраст и статус, Дамир больше не выглядел смущенным. Наоборот – он, казалось, чувствовал себя хозяином положения, – это, хоть и было неправдой, умиляло разомлевшую Наташу.

– У тебя было много женщин? – задала она сакраментальный вопрос всех чрезмерно разговорчивых любовниц, потихоньку приступающих к завоеванию крепости под названием «ум и сердце».

– Восемь, – подумав, ответил он.

«Врет», – решила Наташа. Как бы приятно ей было знать, что она самая первая. Желанная растлительница, взрослая проводница по миру тайных страстей. «А ведь я еще никого не лишала девственности, – лениво подумала она, – может быть, стоит переключиться на совсем молоденьких? Или в моем возрасте это пошло?»

– Но русских только две, – добавил Дамир.

– А кто первая? – незамедлительно возревновала она.

– Да так… – он хмыкнул, – на прошлой неделе познакомился возле магазина с одной. Тоже вроде в этом поселке живет. Высокая такая, полная. Лидией зовут.

– Да это же Лидка Щукина из восемнадцатого дома, – возмутилась Наталья, – да ей же под сорок, а все туда же!

– А тебе? – усмехнулся он.

– Мне двадцать семь, – она вскинула подбородок, и тут с ужасом поняла, что когда ей самой было пятнадцать, то и тридцатилетние, и сорокалетние казались одинаково старыми, – и что же Лидка?

– А что Лидка? – передернул плечами он. – Сумки попросила дотянуть, потом чаю предложила.

Наташа даже ахнула от наглости такой. Сумки! Да у нее же «мерседес» с шофером, который наверняка ждал ее возле магазина, как обычно! Совсем неудивительно, что Щукина никогда Наташе не нравилась. Да на нее в суд подать за такое можно. «И на меня заодно…»

– Когда уже в дом вошли, я понял, что никаким чаем меня угощать не собираются, – Дамир бессовестно подливал масла в огонь ее ревности, – сумки поставил на стол, а она так на меня посмотрела… Ну я и… – усмехнувшись, он замолчал, но затянувшая пауза была красноречивей любого ораторского монолога.

Наташе захотелось немедленно надеть платье, взлететь по лестнице вверх, в родительскую спальню, достать из верхнего ящика папиной тумбочки пистолет и нагрянуть к Щукиным.

– Ты гораздо красивее, – прошептал Дамир, щекоча ей плечо ветерком влажного дыхания, – если бы я знал о тебе, то в ее сторону даже не посмотрел бы.

Она повернула к нему лицо – не врет ли?

Дамир не врал. Его восхищенный взгляд, казалось, желал вобрать в себя каждый тонкий штрих ее образа. Он внимательно рассматривал ее родинки, брови, зажившие ссадинки.

– У тебя глаза необычные, – сказал он, – вроде бы и голубые, но возле зрачка зеленые крапинки…

И она поплыла, растаяла, как Снегурочка над костром. Успокоилась. Да разве имеет значения существование на свете толстомясой Лидии Щукиной, которая пользуется надуманными обманными предлогами для заманивания невинных агн цев на свою территорию? Да разве имеет какое-то значение его и ее прошлое? Когда есть вот этот взгляд, этот голос, руки эти…

«Он у меня на крючке», – думала Наташа, наблюдая за тем, как он одевается.

«Она у меня на крючке, – думал тем временем Дамир, застегивая джинсы, – похоже, велосипедом это лето не ограничится».

* * *

Наташа и сама не сразу поняла, насколько сильно вляпалась. Она-то думала, что все будет как обычно: несколько страстных свиданий, после которых она будет, как истовая религиозная фанатичка, смахивать оргазмическую слезу, запершись в спальне и мысленно смакуя подробности. А потом на горизонте появится очередной мужчина, перед перспективой сближения с которым Дамир поблекнет, как давно не чищенный самовар.

Но вышло иначе: с каждым днем она, сама того не желая, все сильнее привязывалась к крепконогому юноше с лицом принца из персидской сказки. Они встречались почти каждый день. В полдень – так уж повелось. Никто не знал об их отношениях, кроме наблюдательной домработницы Полины, которая, укоризненно качая взлохмаченной головой, подглядывала за ними из окна и в глубине души мечтала поменяться с молодой хозяйкой местами.

Так продолжалось почти все лето, и Наташа с ужасом начала осознавать, насколько глубоко увязла в незнакомых ей доселе ощущениях. Его голос, его мягкие ладони, запах кожи – какой-то волшебный, особенный… Все в нем было не как у других. Ее замутненное непрекращающимся потоком адреналина сознание выхватывало все новые черты, возводящие Дамира на еще более высокий пьедестал.

Рассказать кому – не поверят. Изысканная леди влюбилась в садовника с соседского участка и готова нестись к нему по первому свисту, на ходу сдергивая трусы.

Она наивно полагала, что Дамир ничего не замечает. Ей, самовлюбленной, казалось, что он смотрит на нее как на богиню, снизу вверх. На самом деле то была физиологическая особенность большинства южных мужчин – взгляд у них выразительный, влажный, с поволокой, – такой взгляд легко спутать с сильнейшим проявлением чувств.

«Разве были у него такие женщины, как я? – думала Наташа, разглядывая себя в огромном зеркале в своей мраморной ванной комнате. – Такие загорелые, пахнущие дорогой экзотикой, где надо – анорексичные, где надо – крепко сбитые, как породистые лошади… Женщины, которые неторопливо холят свое тело к каждому свиданию, которые никогда не показываются в одном и том же нижнем белье. Согласные на любой эксперимент, ни в чем не ограничивающие. Зуб даю, он меня любит. Бедняжка!»

Примерно такими же мыслями был тайно одолеваем и сам Дамир, в котором череда свиданий с явно влюбленной взрослой соседкой заронила опасное семя самолюбования. В свои пятнадцать лет он многого не понимал, но, кажется, до него начало доходить, что мускулистое тело, смазливое лицо да бодрый неразборчивый пенис дорогого стоят.

А именно за два месяца регулярных встреч с Натальей он получил: желанный велосипед (одна из самых дорогих моделей, с встроенным плейером), целый чемодан дизайнерской одежды самого лучшего качества, ноутбук «Макинтош» (зачем ему компьютер, он толком не понимал, но быстро освоил классические пасьянсы Windows), еженедельные пятьсот долларов на карманные расходы. Также впереди маячила вполне реальная перспектива автомобиля – стоило Дамиру обмолвиться, что он давно мечтал научиться водить (на самом деле умел с двенадцати лет), как Наталья оправдывающимся тоном сказала, что не может позволить подарить ему ничего круче почти новой «Нивы-шевроле», которая давно без дела пылится в ее гараже. «Ниву» когда-то купили в качестве гонорара мастеру витражей, да что-то там не сложилось.

Сам для себя Дамир решил, что, как только документы на «Ниву-шевроле» будут оформлены на него, он ретируется из Наташиной жизни с олимпийской скоростью. Раболепное почитание взрослой любовницы не только утомляло, но и начинало пугать. Иногда она притягивала его голову к себе и принималась осыпать его лицо мелкими поцелуями, из глаз ее при этом двумя подкрашенными тушью водопадами лились слезы. И вырваться из этих надушенных лап было не так-то легко – сентиментальной Наташке было недостаточно порции его спермы, ей требовались его проникновенная нежность и талантливо имитируемое тепло.

К тому же их пламенный роман уже давно не был секретом для всех обитателей коттеджного поселка. Вот на днях, к примеру, заходил к нему Иван – ушлый паренек лет двадцати двух, исполняющий роль завхоза сразу при нескольких особняках. Иван был существом лопоухим, отчаян но-рыжим и трогательно веснушчатым – женщины отчего-то вешались на него пачками. «Я пробуждаю в них материнский инстинкт», – говорил сам Иван и хлопал при этом белесыми ресницами для наглядной демонстрации своих уловок соблазнителя. У него было хлипкое бледное тело, вечно обгоревшие плечи и столько резервных любовниц, что ему позавидовал бы сам Казанова.

Разговорчивый, улыбчивый, он быстро подружился с Дамиром и частенько забегал к тому на послеобеденный перекур.

– Что ты нашел в этой грымзе? – с ходу начал он. – Ты посмотри где она, а где ты.

– И где она, а где я? – удивился Дамир.

– Она же обычная недотраханная тетка, каких миллион. Сколько ей? Тридцатник?

– Двадцать семь, кажется.

– Один хрен. Ты тратишь на нее слишком много времени, и все без толку.

– Почему без толку? – обиженно засопел Дамир. – Она мне машину подарит, «Ниву-шевроле».

– «Ниву-шевроле»! – насмешливо передразнил Иван. – С твоими данными ты мог бы со временем рассчитывать и на «феррари». Оглядись вокруг. Разуй глаза!

Вокруг них был лишь ухоженный сад работодателей Дамира – сочными бутонами алели пышные розовые кусты, меланхолично кудрявились карликовые березки, пряно благоухал жасминовый куст…

– Тебе же повезло поселиться в настоящем Клондайке! Пятьдесят домов, и почти в каждом есть неустроенная баба. А летом они почему-то особенно бешеные. А ты тратишь время на какую-то кошелку с «Нивой-шевроле».

В тот вечер он долго не мог уснуть – все думал о том, что сказал Иван. Иногда, выбираясь за покупками или на велопрогулку, он и правда перехватывал заинтерсованные взгляды окрестных дам. Некоторые из них с ним здоровались и даже приглашали заходить на чай – за этим шутливым ни к чему не обязывающим трепом ему чудился неуловимый знак вопроса.

Наверное, Иван прав – от Наташки надо избавляться, и чем скорее, тем лучше.

«Жалко ее, конечно. Влюбилась. Еще бы, где ей заполучить такого как я, – думал он, пересчитывая накопленные за череду свиданий деньги, – молодого, сильного, всегда в боевой готовности… Ничего, она и так слишком долго пользовалась мною в одиночку. Поплачет немного и успокоится. Бедняжка!»

ГЛАВА 11

У Ксении в ноге лопнула спица. Она заметила это утром, проснувшись на рассвете от некоего нового, доселе неизведанного сорта боли. Уголки спицы поникли, шрамы пульсировали жалящим огнем, кость ныла, словно моля о пощаде.

Когда она поняла, что случилось, похолодела, почувствовала себя героиней третьесортного фильма ужасов, в котором весь сюжет строится на тошнотворном физиологическом месиве. Ксения не рискнула надеть привычные спортивные штаны, отправилась в больницу прямо в домашнем халате.

Таксист с любопытством посматривал на нее в зеркало заднего вида. Бледная, непричесанная девушка с отрешенным лицом и жуткими аппаратами на ногах.

– Автокатастрофа? – наконец сочувственно спросил он.

У Ксении не было настроения поддерживать диалог, но таксист был явно не из породы напрашивающихся на внимание хамов – обычный добрый человек, которому в голову ударил коктейль из любопытства и сочувствия.

– Нет. Просто катастрофа, – ответила она.

– Все пройдет, – вздохнул сердобольный таксист, – в конце концов, не мы выбираем судьбу…

Ей вдруг стало неприятно, что ее жалеет этот мужчина – пожилой, с неаккуратной, словно молью проеденной проплешиной на затылке, в потертой кожаной куртке рыночного образца и неисправимо сутулой спиной.

– Вообще-то я сама такую судьбу выбрала, – с вызовом улыбнулась Ксюша, – понимаете, я собираюсь ноги удлинить. На меня надели эти аппараты, и через полгода я стану на семь сантиметров выше. Это для меня актуально, потому что я модель.

Она старалась выдерживать насмешливо-отрешенный тон – таким девушки рассказывают друг другу о новых разновидностях антицеллюлитного массажа. Но Ксения и сама не могла не заметить, насколько дикой звучит ее история, изложенная в жанре сухих фактических выжимок.

А таксист и вовсе чуть руль из рук не выпустил. Его лицо вытянулось, он обернулся, чтобы посмотреть на нее повнимательнее, и едва не протаранил грузовик.

– Следите лучше за дорогой, – миролюбиво посоветовала она, – потому что во мне ничего особенного нет.

Остаток дороги он молчал – правда, в зеркало заднего вида заглядывал куда чаще, чем того требовала дорожная ситуация. Уже у ворот клиники, помогая ей выбраться, вздохнул:

– Что же это творится, куда мы катимся? И ладно бы карлица была, а то ведь красивая девка, высокая! На такие муки себя обрекла, и еще неизвестно, что выйдет. Моя вот внучка тоже ненормальная, не жрет ничего. Тоже хочет стать моделью, дурочка.

– Мне это неинтересно, – перебила Ксения, расплачиваясь.

Настроение испортилось окончательно, хотя что еще можно было ожидать от пожилого таксиста – восхищения?

Когда она поднималась по лестнице, в ноге лопнула еще одна спица.

– А это нормально, – с улыбкой объяснил врач, – так бывает, и довольно часто. Ну, ничего, потерпите, сейчас мы ее заменим.

Ксения уселась на кушетку, вытянув ноги, и приготовилась ждать анестезиолога. Но врач вдруг ухватился за один конец спицы и… сильным рывком выдернул ее из ноги. Без обезболивающего укола, без предупреждения, по живому!

Ксения и сама не поняла, что испугало ее больше – острая вспышка боли или отвратительный скрежет металла, вынимаемого из кости. Из глаз брызнули слезы, врач молча протянул ей салфетку.

У нее никак не получалось перекрыть внутреннюю плотину – салфетка давно промокла, а обильные слезы все текли и текли по бледным щекам. В конце концов пришлось вызвать медсестру, и ей сделали успокоительный укол.

А потом врач угостил ее ванильным чаем с конфетами. Ксения меланхолично жевала ранее запретный для нее шоколад. Одну конфетку за другой – сначала в ход пошли те, что со сливочной начинкой, потом соевые. Кажется, она любила такие в детстве. Врач сидел напротив, над полной дымящейся чашкой и с любопытством за ней наблюдал.

– Ксения, вы ведь, кажется, модель.

– Ну да, – с набитым ртом подтвердила она, – а что, не похожа? Можете не отвечать, вопрос риторический. Сама знаю, что выгляжу отвратно.

– Это не так, – мягко возразил он, – просто мне кажется… Вам требуется помощь психолога.

– Никогда не доверяла мозгоправам.

– У вас депрессия. Это неправильно. Вы знаете, что ваше внутренне состояние напрямую влияет на процесс заживления?

– Все нормально с моим состоянием, – она почувствовала, как к глазам снова подступают слезы, – это из-за спиц… Я не знала, что такое бывает.

– Штатная ситуация, в следующий раз не пугайтесь так, просто сразу приезжайте. А насчет психолога… позвольте рекомендовать вам одного моего знакомого, он…

– Не стоит, – перебила Ксения, – со мной все в порядке. Мне просто нужно время, чтобы привыкнуть.

* * *

В тот вечер ничего не подозревающая Наталья отправилась в небольшой спортклуб, который открыла одна из ее соседок. Клубом пользовались только жители их поселка – членские карточки были у всех, но, как правило, лень одерживала победу в схватке с желанием обзавестись фигуркой спортивного типа, и залы пустовали. Спортклуб был единственным местом, где Наталья осмеливалась появиться в «натуральном» виде – настолько невелик был шанс встретить кого-нибудь знакомого.

С влажными после душа волосами, небрежно прихваченными на макушке, с блестящим от крема лицом, в растянутых спортивных бриджах и неглаженой футболке, она грациозно оседлала велотренажер, как вдруг…

Его силуэт сразу показался ей знакомым. Мужчина стоял к ней спиной – он пытался одержать победу над штангой весом семьдесят килограмм. Вокруг него суетилась Наташина знакомая, восемнадцатилетняя Валечка из двенадцатого коттеджа, профессиональная бездельница, со вкусом проматывающая деньги банкира-отца. Валентину было не узнать. Ее веснушчатое миловидное лицо было покрыто слоем персикового тонального крема, что никак не соответствовало обстановке – пыльноватые маты, штанги, ненавязчивый запах пота, которым, казалось, были пропитаны сами стены. Голубые глаза аккуратно подведены, губы блестят, а само лицо будто светится изнутри, словно вместо мозга в Валентининой черепной коробке расположился многоваттный софит.

Но самым главным было другое – эгоистичная, избалованная Валечка вела себя так, словно была наложницей штангиста. Она подавала ему то полотенце, то бутылку с минеральной водой, задорно хлопала в ладоши, если штангу удавалось-таки оторвать от земли. Смотрелось это жалкова-то – Наталья всегда недолюбливала женщин, прогибающихся под авторитетом своих любовников.

«Это что-то новенькое, – подумала она, – обычно она сюда своих мужиков не таскает». Наташа знала, что родители Валентины предпочитали поддерживать вокруг себя ауру патриархальности. И пусть они давно закрыли глаза на похождения взрослой дочери, но все же едва ли позволили бы демонстрировать всем соседям сменяющих друг друга кавалеров.

Наталья удивленно ей кивнула, та улыбнулась в ответ. Но не подошла – что тоже было странно, потому что между ними давно установились непринужденные, приятельские отношения. Не далее как позавчера Валечка прибежала к Наталье на поклон – одолжить брючный костюмчик Cavalli.

«Вот значит как. Когда ей нужно воспользоваться моей гардеробной, то она становится самой любезностью, а представить своего мужчину почему-то не хочет. Неужели воспринимает меня как соперницу?» – последняя мысль Наталью развеселила.

Она решительно поднялась с тренажера и направилась в сторону счастливой парочки. Взгляд Валентины всполошенным голубем заметался по залу.

– Привет, Валя! Совсем загордилась, друзей не узнаешь?

– Я… Привет, Наташ, у меня новые линзы, я тебя сразу не узнала, – с наигранной беззаботностью прощебетала она.

– Да что ты придуриваешься? – изумилась Наталья. – Ты же со мной поздоровалась. Ладно, а кавалера-то представишь?

Но в ее просьбе не было необходимости, потому что в тот самый момент штангист решил позволить себе передышку – шумно выдохнув, он уронил железо на пол и обернулся к ним, тыльной стороной ладони смахивая со лба пот.

Наталья чуть не подавилась собственным дыханием, потому что перед ней стоял… Дамир. Ее Дамир! Правда несколько по-новому постриженный, отпустивший бакенбарды и тонкие усики в стиле Джона Гальяно, одетый в спортивный костюм из дизайнерской линии Adidas и золотые кеды Prada.

Они не виделись всего четыре дня – инициатором разлуки был именно Дамир, которому, как он сам сказал, надо было навестить каких-то родственников. К его возвращению Наталья запланировала превратить себя саму в изысканный фруктово-медовый деликатес – ее beauty-программа была расписана буквально по минутам. Так что же, получается, он никуда не уезжал?!

– Ты?! – выдохнула она.

– Привет, – Дамир потупился и покосился в сторону Валентины, словно видел в ее присутствии спасательный круг.

Наталья инстинктивно взбила волосы. Она не сразу разобралась, в чем тут дело, а если и разобралась, то никак не могла в это поверить – с ее врожденным эгоцентризмом, с ее сказочным превращением из гулящей девушки в без пяти минут счастливую невесту, с ее гонором, надеждами, планами, мечтами…

Она смотрела на многозначительно переглядывающихся Дамира и Валечку и отчаянно пыталась придумать оправдание, логичное объяснение. Может быть, сейчас недоразумение выяснится, и они втроем посмеются над черной змейкой ревности, скользко прокравшейся в ее сердце и мгновенно свившей там ледяное колючее гнездо.

У Валечки, как у большинства рыжеволосых, была тонкая бледная кожа, мгновенно заливающаяся густым румянцем. Так они и стояли напротив нее – красная, как спелая свекла, Валентина и переминающийся с ноги на ногу Дамир.

– Что ж… Не ожидала, – Наталья, как самая взрослая, решила взять инициативу в свои руки, даром что руки эти предательски дрожали, словно она была не претендующей на гламур барышней, а запойной алкоголичкой с Киевского вокзала. – Значит, ты уже вернулся?

– Ната… – он прокашлялся, – давай выйдем, я все объясню.

Она пожала плечами. Валечка предприняла неловкую попытку увязаться за ними, но Дамир остановил ее одним взглядом.

В коридоре было пусто и холодно – кондиционер работал на полную катушку.

– Простудишься, – Наталья смотрела, как на его загорелом торсе танцуют тонкие струйки пота.

– Ерунда. Ната, я собирался сказать… Я никуда не уезжал.

– То есть?

– Мне надо было… побыть одному.

– Но почему ты мне сразу не сказал? – удивилась она. – Разве я когда-то претендовала на твою свободу?

Сказала – и сама задумалась: а ведь да, претендовала. В последнее время только и твердила о том, какая она счастливая, что его встретила, как им хорошо вместе. Даже школьницы знают, что ни в коем случае нельзя говорить такое мужчинам. Ласковые слова – катализатор, запускающий сложную химическую реакцию прогрессирующего мужского козлизма.

– Ната, ты прости, но… Я больше не могу с тобой встречаться.

– И когда ты это решил? – сузила глаза она. – Несколько дней назад?

– Давно, – нахмурился Дамир, – я думал, как тебе сказать…

– Значит, ты и Валентина… – запоздало осенило ее.

– Да, – уныло кивнул Дамир, – уже две недели.

Ее разум подсказывал: развернись и уйди, не спорь, ничего не выясняй, не унижайся. Ее сердце кричало: да как он посмел?! Да как она посмела?!

Наталья не сдвинулась с места.

– Пойми, мы с тобой не подходим друг другу, – зачастил он, – это с самого начало было… приключение. А Валентина, она… молодая.

Молодая? И он говорит это девушке, не успевшей разменять четвертый десяток, девушке, которая тратит на увлажняющий крем триста долларов в неделю?!

Наташа вышла из себя.

– Что?! А я кто по-твоему, старая карга?

– Ната, ты красивая, – выдавил он, – но…

– И кто купил тебе эти кеды, она? – Наташа кивнула на золотые Prada. – И абонемент сюда?

– Это подарок, – оскорбился он. – Ната, мне пора. Валя ждет.

– Ну и катись, – крикнула она его удаляющейся спине.

Сквозь приоткрытую дверь спортивного зала Наташе было видно, как растерянная Валечка бросилась к понурому Дамиру. Заглядывала ему в лицо, снизу вверх, как преданная собачонка. Наверняка спрашивала про нее, Наталью. Наверняка они вместе еще будут над нею смеяться.

И правильно, она этого заслужила. Сама бы посмеялась, если бы не было так пусто внутри. Черт, и как же она умудрилась так «попасть»?! Она, в эротической копилке которой больше впечатлений, чем в «1001 ночи». Самое обидное – ему всего пятнадцать лет! И что он такое говорил о ее возрасте? Да она выглядит в сто раз лучше Валентины! Да, пускай Валечкина красота – природная, а Наташина – отточенная многолетними усилиями. Так ведь выстраданное в тысячу раз ценнее даром доставшегося, разве не так?

«Ей всего восемнадцать, – пульсировало у нее в голове, – ей всего восемнадцать…»

«А что, если я неадекватно к себе самой отношусь? Что если окружающие видят то, чего не замечаю я сама?» – с ужасом подумала Наталья, кончиками пальцев прикоснувшись к своему лицу – осторожно, словно то была старинная глиняная маска, готовая в любую минуту рассыпаться и превратиться в бессмысленную горстку песка.

* * *

Вернувшись домой, Наталья бросилась к родительскому бару и, подумав, выудила из вереницы бутылок поллитровую Jack Daniels.

Взглянуть на себя со стороны – что может быть проще и сложнее одновременно? Смотреть на свое зеркальное отражение без предварительных психологических установок. Хоть на минутку отречься и от любви к своему лицу, и от застарелых комплексов. Быть объективной.

Наталья сидела перед увеличительным зеркалом – такое было в ванной комнате ее матери. Каждый вечер Наташина мама тратила десять минут на скрупулезное изучение своей физиономии и лихорадочный поиск возможных возрастных изменений. Если ее въедливый взгляд находил хоть одну едва заметную морщинку, хоть один признак начинающегося одрябления, она тут же звонила на мобильный своего косметолога, а потом и пластического хирурга и записывалась на консультацию.

Сама Наталья считала, что ей еще рано думать о возрасте – ее мания пластической хирургии имела причины строго эстетического характера. Изменить форму носа – да. Купить себе новую аппетитную грудь – почему бы и нет? Как говорится, гуляй пока молод. Но вот думать о морщинах, подтяжках, золотых нитях… – ей почему-то казалось, что при должном уходе она сможет не волноваться об этом еще как минимум десять лет. И вот теперь…

– А ведь я постарела, – с удивлением констатировала она, – никогда не обращала внимания. Еще лет пять назад у меня был открытый взгляд. И эта морщинка между бровями – неужели я так часто хмурюсь? Ну, морщинку можно и с помощью ботокса разгладить, а вот глаза… Похоже, настало время задуматься о блефаропластике.

Перед ее глазами как наяву встал образ добродушно улыбающейся Валечки из двенадцатого коттеджа. Восемнадцатилетнее свежее личико, ровное, гладкое, как у мультипликационной Белоснежки. Ни единой веснушки, ни морщинки, ни вмятинки – концентрированная юность, спелая, пряная, бьющая под дых.

«Ничего, мы еще посмотрим, кто кого, – мрачно сдвинув брови (черт! Надо избавляться от этой идиотской привычки, а то и ботокс не поможет), подумала Наташа, – у меня еще не все потеряно. Вот сделаю блефаропластику, и тогда…»

Что случится «тогда», Наташа пока не могла себе представить. Она снова почувствует себя хозяйкой жизни? К ней вернется Дамир? Едва ли – стоит только вспомнить его бегающий взгляд. Он смотрел на нее, не как на женщину, а как на помеху, неожиданно материализовавшуюся на пути. Что тогда? Что изменится?

Неважно, неважно.

От собственных сомнений, особенно связанных с осмысленным улучшением внешности, Наташа всегда отмахивалась легко. В конце концов, одной операцией больше, одной меньше. Она просто не может пережить такое в гордом осознании горя. Ей надо что-то сделать, что-то исправить.

Не-мед-лен-но.

* * *

Пока Наталья вместо привычного самолюбования была мучима острым приступом самобичевания, я решила исполнить дружеский долг и выступить в роли Ксюшиного внештатного психолога, по совместительству жилетки для излияния слез.

Мы не виделись от силы месяца полтора, и я была шокирована, увидев вместо привычной холеной фотомодели новую Ксюшу, располневшую, апатичную, пахнущую немытыми волосами и табачным дымом, зябко кутающуюся в несвежий махровый халат. Мне показалось, что она стала немного выше – но разве несколько сантиметров стоят того, чтобы расплачиваться за них оптимизмом, красотой лица и жизненным тонусом?

Я постаралась не подать виду, что шокирована.

– Можешь не разуваться, – улыбнулась Ксения, приложившись сухими губами к моему виску, – у меня не убрано.

«Не убрано» – это она, пожалуй, чересчур интеллигентно выразилась. Ее квартира была похожа на притон бомжей-наркоманов – на давно не мытом паркете чернели какие-то липкие пятна, везде были разбросаны горы мятой одежды, к журнальному столику прилипли кофейные чашки – десяток, не меньше. В квартире пахло пылью и пепельницей.

– Ты куришь? – удивилась я. Ксюша всегда осуждающе посматривала на мой портсигар и часто говорила о том, что она была бы рада принятию закона, запрещающего курение в общественных местах.

– Надо же когда-то начинать, – ухмыльнулась она, – Алис, не волнуйся, я просто балуюсь.

Я покосилась на поллитровую банку, притулившуюся на подоконнике, – в желтоватой воде плавал целый флот несвежих окурков.

– Ничего себе балуешься, – присвистнула я, – слушай, а ты когда в последний раз отсюда выходила?

Она нахмурилась, припоминая:

– Кажется, в среду. Ездила в клинику, у меня спица в ноге лопнула.

Я поморщилась:

– Как ты это терпишь?

– Об этом мы не будем говорить, – жестко перебила Ксения, – из-за этого я перестала общаться с нашей Наташкой. Придет и давай ныть – ох бедненькая, ох, как же тебе плохо… Чай будешь?

Обстановка явно не располагала к стимуляции аппетита.

– Буду, – вздохнула я, – но не здесь. Собирайся.

– Куда? – удивилась Ксюха.

– На кудыкину гору. Мы едем в ресторан.

– Смеешься? Какой мне сейчас ресторан? На меня налезают только старые спортивные штаны. Все говорю себе: надо сходить в магазин за нормальными брюками. И все никак. Ну не могу я купить брюки пятьдесят второго размера, это унижает мое человеческое достоинство.

– А это не унижает? – я кивнула в сторону банки с окурками. – Ладно, спорить я с тобой не буду. Если налезают только спортивные штаны, значит, едем туда, куда пускают в старых штанах. Ты одевайся, а я вызову такси и позвоню Наташкиной домработнице. Она приедет и все тут разгребет.

– Вот еще, – фыркнула Ксения, но, наткнувшись на мой взгляд, спорить отчего-то не стала и послушно поплелась в ванную.

Появилась она через двадцать минут немного посвежевшая. Профессиональные модели, в отличие от простых смертных женщин, часами воюющих с жидкой подводкой для глаз, умеют собираться быстро. Ксения распустила по плечам волосы, единственный роскошный штрих ее нового образа. Холеные светло-рыжие пряди, свободно рассыпанные по плечам, казались чужеродным элементом – ну разве может эта волшебная шевелюра принадлежать бледной невыспавшейся женщине с лишними килограммами на бедрах и костылями под мышками?

Под окнами просигналило такси.

Ксения не без труда втиснула отекшие ступни в лаковые ботиночки на плоской подошве. Процесс обувания занимал у нее не меньше десяти минут – завязывая шнурки, она кряхтела, как радикулитная старушка. «Скоро буду пробовать каблуки, – со вздохом сказала она, – я ношу каблуки с шестнадцати лет. Представляешь, какими длинными будут мои ноги, после того как все это закончится? Да еще и на каблуках?!»

Почему-то я не могла разделить ее оптимистичного веселья. Смотреть на нее было больно – словно на моих глазах развенчивалась теория самой красоты.

* * *

На костылях она передвигалась так бодро, словно была киборгом, так и родившимся с ними под мышками. Может быть, сказывалась многолетняя модельная муштра – наверное, на пятнадцатисантиметровых шпильках ходить еще труднее.

Не мудрствуя лукаво, мы решили пойти в китайский ресторанчик на Проспекте Мира, в котором часто бывали в прежние времена, – когда я упивалась обладанием нового носа, Наташка мечтательно вздыхала на предмет липосакции, а Ксюша смотрела на нас как на идиоток и собирала чемоданы в Америку.

Заказав боярышник в кляре, мы некоторое время неловко молчали – мне было трудно видеть перед собою эту новую Ксению, а ей, в свою очередь, необходимо было привыкнуть, что она больше не является объектом всеобщего восхищенного внимания.

Первое появление в общественном месте после операции. Реакция других людей – любопытство с легкой примесью жалости.

– Ты не жалеешь? – спросила вдруг она.

– Я? Это у тебя спросить надо.

– Тебе идут новые губы.

Я промокнула салфеткой рот. Если честно, я перестала обращать внимания на собственные губы еще в то утро, когда рассталась с Павлом.

– А, ты об этом. Или о Пашке? Мне все равно. Все, что случилось – к лучшему.

– Ты не заметила странную вещь? Когда мы в первый раз пришли в клинику, было какое-то ожидание праздника. Мы искренне верили, что изменится вся наша жизнь, так и получилось. А сейчас… как будто кто-то посмеялся над нашими планами.

– Одна Наташка, как всегда, довольна, – усмехнулась я, – не знаю, Ксюш… Я не жалею.

– Я тоже. Просто в какой-то день перестала верить в чудо. Продолжаю чисто машинально. Ну или потому, что деваться уже некуда.

– Машинально, – задумчиво протянула я, – с тех пор как я поняла, что тоже могу стать Барби, которых всегда ненавидела. Посмотреть, как и чем они живут. Примерить на себя чужую кожу. Мне кажется, с тех пор я тоже жила машинально, но…

Вдруг я заметила, что Ксения меня не слушает, пристально смотрит куда-то в сторону. Я проследила за ее взглядом и сначала не поняла ничего – Ксюша смотрела на парочку, скромно притулившуюся за угловым столиком и поедающую один десерт на двоих. Мужчина лет сорока с благородной проседью на висках в темном вельветовом костюме и молоденькая красотка с худенькими, как у богомола, конечностями, судя по всему модель. Таких парочек в Москве сотни – подиумные нимфы, как правило, выбирают в спутники именно таких респектабельных седовласых мужчин, на лбу которых словно написано: «Власть, секс, деньги».

– Почему ты так на них уставилась? – я прикоснулась к ее руке, возвращая Ксению к реальности. Рука была холодная как у покойницы.

– Да потому что это Даррен, – одними губами прошептала она, – Даррен… Я ведь его с тех пор даже не видела. Думала, он в Америке…

– Ну и ну! – присвистнула я. – А он ничего, симпатичный. Прости, это было неуместно.

– И ее я знаю, – Ксения была похожа на восставшую из гроба панночку, – ее зовут… да какая разница. Она в моем агентстве, на показах пересекались. Неужели… неужели они вместе?

– Может быть, просто деловой разговор? – малодушно предположила я.

У меня не было никаких сомнений в том, что степень близости Дарена и незнакомой красотки давно зашкалила за отметку «постель». Китайский десерт был лишь отвлекающим маневром – на самом деле они пожирали глазами друг друга.

– Вот она какая, моя замена, – усмехнулась Ксюша, – интересно, а с ней он собирается подписывать контракт? – и сама же себе ответила: – Конечно, собирается. Такой дальновидный тип, как Даррен, вряд ли связался бы с ней из обычного человеколюбия.

– А может, ну их? – взмолилась я, хотя в глубине души как никто понимала ее горечь, – Ксюш, попросим счет?

– Я должна к нему подойти, – решительно сжала губы она.

– Ты уверена, что тебе станет легче? – я по себе знала, что лучше уж не теребить болезненное прошлое.

В моей сумочке запиликал мобильный. Я сначала хотела не брать трубку, но на входящие звонки в моем телефоне установлена песня группы Ленинград «Мамба», и мне вовсе не хотелось омрачать матерными воплями безмятежную тишину ресторана.

Это была Наташка – и почему люди, которые не звонят по сто лет, имеют обыкновение проявляться в самые неподходящие моменты?

– Привет, – голос веселый, но какой-то усталый.

«Клинический перетрах» – мысленно поставила я диагноз.

– Наташ, как ты? Мы вот тут с Ксенией…

– Забросили меня совсем, – укоризненно сказала она. – Вы где?

Я назвала адрес.

– Ничего себе забросили. Сама не звонишь неделями, ссылаешься на дела. Ксюха вот вообще на тебя в обиде.

– Знаю, – вздохнула Наташка. – Слушай, Алис, а ведь я опять ложусь в клинику. В понедельник.

– Спятила? На этот раз зачем? Это превращается в манию.

– Может быть. Но так будет лучше, поверь. Я решила сделать блеферопластику. Подтянуть кожу на веках.

Я вдруг почувствовала себя усталой, как дрессированная белка, утомленная монотонным бегом по бессмысленному колесу. Черт, ну что у меня за жизнь? Почему я выбрала в подруги этих двух ненормальных? Одна сидит напротив с жуткими аппаратами на искалеченных ногах. Сама испортила себе жизнь, дура. Другая собирается подтягивать веки в двадцать семь лет. А что будет дальше – круговой лифтинг лица в тридцать? А в сорок Ната превратится в двойника Майкла Джексона и напишет книгу мемуаров «Как меня перекроили»?

– Наташ, можно я тебе перезвоню?

– Но я хотела посоветоваться, – возмутилась она, – у тебя что, нет на меня пяти минут? Мне трудно.

Ну да, знаю я это «трудно». Проблемы таких особ, как наша Наташа, прозрачны и бесхитростны, как комнатный аквариум. В магазине кончился любимый крем, по пьяни переспала с мужиком и не спросила его имени, решила перейти с оральных контрацептивов на внутриматочную спираль, надумала сделать блефаропластику и в очередной раз накачать губы какой-то инородной субстанцией…

А напротив меня сидела Ксения, мучимая сложной гаммой переживаний. Хроническая усталость, неудовлетворенность собой плюс жгучая, как молотый перец, ревность, плюс сомнение в собственном будущем. Ее мужчина сидел в нескольких метрах в обществе блистательной блондинки, он был настолько увлечен своей спутницей, что в сторону Ксюши даже не смотрел. А если бы и посмотрел, то вряд ли узнал бы ее, постаревшую, бледную, полную.

У Ксении было такое лицо, словно она мысленно перебирала способы самоубийства – хладнокровно и неторопливо, как платья на рождественской распродаже.

– Все, Наташ, я вешаю трубку. Созвонимся потом, – я нажала на «отбой» и, перегнувшись через стол, взяла Ксению за руку. – Пойдем отсюда, подруга. Ничего нового ты здесь не высмотришь. В конце концов, Даррен – твое прошлое. А тебя ждет совсем другая жизнь, надо только немного потерпеть.

И пусть я вовсе не была уверена в искренности своего оптимизма, Ксения благодарно улыбнулась и кивнула.

– Это правда. Я должна попробовать забыть. Я его даже никогда не любила. Попросим счет?

Расплатившись, мы поймали такси и отправились ко мне, по дороге зарулив в винный магазин за бутылочкой сухого красного. Примирительное спокойствие классического девичника – конфеты, вино, Бред Питт в телевизоре. О Наташке мы и думать забыли. Чего потом долго простить себе не могли, потому что…

* * *

Потому что в понедельничный полдень мой сон убежденной городской лентяйки, бездумно проматывающей накопленное, прервал телефонный звонок. Лаконично выругавшись, я нашарила под подушкой мобильный.

Незнакомый женский голос вежливо со мною поздоровался, назвав по имени. Спросонья я никак не могла взять в толк, с кем говорю.

– Алиса, это Ирма Геннадьевна, мы, кажется, пару раз встречались.

– Кто? – хрипло допытывалась я.

– Ирма Геннадьевна. Мама Наташи, – терпеливо повторила она.

– А… Да-да, я слушаю, – растерялась я.

Наташину мать мне доводилось видеть мельком – то была утрированная копия самой Наташи, живущая от визита к косметологу до распродажи в любимом бутике и не обремененная иными проблемами, кроме как куда надеть купленное в Париже платье haute couture.

– Тут такое дело, – замялась она, – Наташа, она… В общем, похороны в среду.

– Что? – я села на кровати и потерла кулаками глаза, плечом прижимая трубку к уху. – Какие еще похороны?

– Наташа… – она вздохнула, как спортсмен перед прыжком с десятиметровой вышки. И сейчас я ее прекрасно понимаю – не так-то просто соотнести имя единственной дочери с коротким и простым словом «умерла», – Наташа, она… Погибла.

– Что?! – возопила я. Сон как рукой сняло. Что она несет?! Это розыгрыш? С чего бы Наташке, молодой здоровой девице, кровь с молоком, внезапно погибать?

– Никто не знает, как это получилось, – с дежурной сухостью объяснила Ирма Геннадьевна, – конечно, мы будем разбираться, подадим в суд. Что-то там с наркозом, не выдержало сердце. Она ведь блефаропластику делала, вы в курсе?

– Ну, ничего себе… – я никак не могла осознать услышанное, не то чтобы подобрать нужные слова.

Наташкина мать тактично пришла мне на помощь:

– Соболезновать не надо, меня уже от этого тошнит. Просто решила вам сообщить. Вы ведь ее единственными подругами были, может быть, захотите прийти на похороны.

– Придем, конечно, – растерянно пообещала я.

Смерть – единственная реалия, не укладывающаяся в голове, сводящая всю вереницу повседневных проблем к одному черному знаменателю, проводящая жирную черту между «до» и «после». Я не видела Наташку около месяца, но все это время она как бы была со мной – она была телефонным голосом, весело всплывающим из ниоткуда, она была улыбающимся фотопортретом в моем мобильном, она была частью воспоминаний и планов в конце концов. Было невозможно осознать, что ее больше нет. И так глупо получилось – мы ведь разговаривали в ресторане, и она хотела что-то сказать, а я не стала слушать из-за Ксении и Даррена, проигнорировала ее, отмахнулась, уверенная в том, что Наташка со своими идиотскими проблемами будет рядом всегда.

Заплакать у меня так и не получилось – мне все казалось, что о таких бездумных авантюристках, как Наташка, грустят без оплакивания.

ГЛАВА 12

В тот день Ксения впервые за много месяцев взгромоздилась на каблуки. Ей было неудобно и больно, по ее лицу я понимала, что она даже не слушает благостные надгробные речи и мечтает лишь об одном – сбросить туфли и вернуться в комфортабельное инвалидное кресло. Но привлекать к себе внимание на чужих похоронах невежливо, поэтому Ксения, стиснув зубы, терпела.

Поминки больше напоминали светский раут. Полчаса вежливого молчания и траурно тихого шепота, а потом все вроде бы и забыли, по какому именно поводу они здесь собрались. Надо сказать, что единственными женщинами, проигнорировавшими собственный внешний лоск, были мы с Ксенией. Остальные выглядели так, словно пришли на карнавал, – dress code – «все в черном». Платья женщин мало походили на траурные. Большинство предпочли мини. Ноги одной девицы были так агрессивно перепачканы блестками, что при каждом шаге она переливалась как елочная игрушка. Кто-то оголил загорелые плечи, кто-то лифчиком wander bra усугубил ложбинку на груди. Шляпы с лентами, сетчатые чулки, кружева, дорогие украшения. Наташкина мать вообще неизвестно зачем напялила не соответствующее метеоусловиям боа из страусиного пуха – нежные перышки красиво скользили по ее изящным плечам, которыми она время от времени картинно поводила, привлекая всеобщее внимание. Она много улыбалась, пробовала шутить, переходила от одного столика к другому и, казалось, была удивлена, что гости посмели явиться без подарков. Безмятежная светская вечеринка, не имеющая никакого отношения к разверстой могиле, пахнущей утробной сыростью и прелой листвой.

На столах были омары и черная икра. Я не ела черную икру тысячу лет, с самого детства. Но все равно даже подумать не могла о том, чтобы проглотить хоть ложечку, – перед глазами стояло Наташкино лицо с могильного памятника.

С удивлением озираясь по сторонам, наблюдая за безмятежно щебечущими гостями, я думала – интересно, хотя бы половина из них знакома с нашей Наташкой лично?

К нашему столу подошла изрядно выпившая Ирма Геннадьевна, повисшая на рукаве какого-то безликого бородатого типа в сером костюме, рукава которого были ему безнадежно коротки. Мужчины такого типажа почему-то всегда вызывали во мне снисходительную брезгливость.

– Девочки, – почти веселым голосом сказала мать покойницы, – хочу представить вам Павла Аркадьевича, нашего семейного адвоката.

– Очень приятно, – не потрудившись улыбнуться, сухо ответила я.

Зачем она устраивает этот цирк, зачем делает вид, что ничего не случилось? Неужели это своеобразная демонстрация внутренней силы? Как же это пошло, никчемно, странно… Зачем?

– Думаю, вам найдется, о чем поговорить, – поверить невозможно, но Ирма Геннадьевна мне подмигнула!

Мы с Ксенией переглянулись – в ее лице я прочла то же недоумение.

– Мы не будем устраивать пафосного оглашения завещания, – Наташкина мать, пошатнувшись на высоких каблуках, ловко рухнула на свободный стул. Адвокат остался висеть над ней. – Вы ведь знали, что моя Ната завещание составила?

– Не знали, – буркнула я, – мы никогда об этом не разговаривали.

– Бедный ребенок, – хохотнула она, – она никогда не интересовалась законом. Наверное, это было для нее чем-то вроде развлечения… Но у нотариуса заверила, все как положено. Мы не можем это игнорировать, было бы нехорошо…

Да она же пьяная совсем, едва на ногах стоит – дошло до меня. Непонятно только, почему ее опьянение было разухабистым и лихим, а не подавленно-печальным.

– И в этом завещании упомянуты вы, девчонки, – Ирма Геннадьевна звонко икнула и вытерла рот краешком перьевого боа.

– Мы? – растерялась Ксения.

– Ксения Андреевна Пароходова и Алиса Александровна Ермакова, – пришел на помощь адвокат. – Вам завещано по пятнадцать тысяч долларов каждой в рублевом эквиваленте по курсу ЦБ. Вам необходимо будет подписать кое-какие бумаги, лучше это сделать в моем офисе, можно прямо сегодня.

– Вы с ума сошли? – изумилась я. – Какие пятнадцать тысяч, в каком эквиваленте?

– В рублевом, – терпеливо повторил он, – понимаю, для вас это неожиданность, но… Такова была воля покойной. Я вам оставлю свою визитную карточку. Позвоните мне вечером или завтра, и мы обсудим подробности.

Адвокат ретировался, за ним, пошатываясь, потянулась Наташкина мать.

– Похоже, он не пошутил, – подала голос Ксения.

– Какие тут шутки. Бедная Наташка. Ни к чему не относилась всерьез, кроме своей силиконовой груди. Как маленькая, играла даже с деловыми бумагами.

– Откажемся от денег? – предложила Ксения.

– Не знаю… Ее мать все равно потратит их на очередной прием, чтобы пустить пыль в глаза сотне-другой остолопов.

– Может быть, это защитная реакция. Хотя сама Наташка, наверное, вела бы себя точно так же. Наша Наташка и скорбь – понятия несовместимые. Она ведь снова собиралась сделать грудь, знаешь?

– В четвертый раз? – не поверила я.

– Да. Ей стало казаться, что грудь слишком большая. Она никому не говорила, даже матери своей. Боялась, что начнут отговаривать, а мне случайно проболталась. И знаешь, что она еще сказала?

– Что?

– Что все эти игры с внешностью позволяют ей чувствовать себя свободной.

– Что-о? – недоверчиво протянула я.

– Меняющаяся девушка в меняющемся мире. Она всегда будет другой, но никогда не постареет. Как хамелеон или осьминожка. Девушка, свободная от обстоятельств.

– Знаешь, что странно? – усмехнулась я. – Я ведь тоже совсем недавно об этом думала. Только в другом ключе. Моя вот свобода кончилась тогда, когда я впервые переступила порог клиники. Да, я, может быть, выглядела ужасно, но я хотя бы была самой собой. Не такой уж плохой, видимо, раз меня полюбил Георгий. Ведь за что-то он меня полюбил… Я сейчас и сама не могу сказать, в какой момент все пошло не так. Тогда, год назад, все происходящее казалось мне правильным. А теперь я мечтала бы только об одном – о включении обратного отсчета. Только я не уверена, что побег из искусственного мира вообще возможен.

Ксения переводила изумленный взгляд с меня самой на бокал вина, которым я размахивала жестикулируя. Наверное, пыталась понять, является ли пафосная речь глупым следствием неумеренных алкогольных возлияний, или я и в самом деле так думаю.

– И знаешь что? Я приму эти деньги. Я знаю, на что их потрачу.

– Вот как? – растерялась Ксюха. – На что же?

– Не буду пока говорить, чтобы не сглазить. Но когда я позвоню тебе откуда-нибудь издалека, ты уж, пожалуйста, вспомни этот вечер и наш разговор. Особенно про свободу. Хотя может и не получиться ничего… Черт, Ксюха, да не слушай ты меня. По-моему, я слишком много выпила.

Лирическое отступление № 6

ИСТОРИЯ О БОЛЬШОМ БЮСТЕ, ИЛИ КАК МИЛОЧКА СВОБОДНОЙ СТАЛА

– Смотри, какие у нее буфера, – восхищенно присвистнул Егор.

Милочка скосила накрашенные глаза в сторону проходившей мимо блондинки. Хм, ничего особенно. Обычная шлюшистая мордашка, коими Москва полнится, особенно летними вечерами. Алая юбка на наглых стройных бедрах, внушительная грудь беззастенчиво обтянута короткой белой футболкой, в ракушке пупка блестит золотая сережка-шпажка. И каждая встречная особь мужского пола пожирает взглядом эту нахально демонстрируемую роскошь.

– Какие же все-таки мужчины примитивные, – философски улыбнулась она, – покажи вам грудь, загар да красные губы – и все. Будут считать хозяйку всего этого красавицей.

Они сидели на летней веранде итальянского ресторанчика. Егор лениво смаковал лимонад с сухим мартини и провожал глазами каждую проходящую мимо вертихвостку. А Милочка пила кофе и пожирала глазами самого Егора – хорошо, что он был так занят рассматриванием чужих бюстов, что не обращал внимания на ее повышенный интерес. Можно было особенно не стесняться и спокойно любоваться его лицом.

– Но так и есть на самом деле, – удивленно посмотрел на нее Егор, – по-моему, женщина без большой груди не может считаться красивой. Ой, извини, Мил.

– Да ничего, – она сделала попытку улыбнуться, словно ей все равно. И положила в кофе еще один кусочек тростникового сахара. Хотя от лишних калорий, как известно, растет попа, а не грудь.

Милочка была влюблена в него давно, счет шел на годы. Как только Егор – синеглазый, улыбчивый, загорелый – переступил порог их отдела и, поцеловав руку каждой присутствующей даме, объявил, что он – новый программист… она пропала. О безответной любви несчастной секретарши к первому красавцу офиса знали все, даже сердобольная уборщица баба Катя, которая иногда зажимала Милочку в углу и шепотом советовала ей научиться варить борщи, ибо путь к сердцу мужчины лежит через желудочно-кишечный тракт. Ничего она не понимала, эта баба Катя. На самом деле путь к сердцу мужчины надо прокладывать грудью – и чем больше сие орудие межполовой войны, тем выше шансы на победу.

Вот Милочке с грудью не повезло – жалкие бугорки вроде бы начали прорастать, когда ей было тринадцать, но вскоре замерли, да так и остались почти в зародышевом состоянии. Ей было почти тридцать, но в раздетом виде Мила походила на подростка – длинное бледное тело и два еле заметных холмика, увенчанных крошечными розовыми сосками. Миле приходилось носить лифчики с поролоновыми вставками и избегать легкомысленных декольте.

– Неужели для тебя так много значит внешность? – решилась спросить она. – Ты не смог бы полюбить женщину, которая… хм… не совсем соответствует твоим параметрам красоты?

– Ну не знаю, – нахмурился Егор, – а зачем мне идти на компромисс, если вокруг полно тех, кто соответствует?

Милочка вздохнула. Что правда, то правда. Каждая новая девушка Егора – а менял он их с периодичностью раз в несколько месяцев, – походила на потенциальную порнозвезду. А когда у него хватило ума схлестнуться с рыжей Марианной из юридического отдела, Мила все глаза проплакала. Одно дело, когда девушки любимого тобою мужчины проживают в фотографиях на мониторе его компьютера, и совсем другое – когда роман разворачивается у тебя на глазах.

Уж как она только не пыталась привлечь его внимание: на работу наряжалась, как на праздник, посещала парикмахера раз в неделю, маникюр, педикюр и даже (мало ли что случается!) интимная эпиляция. Все без толку. С ней он охотно шутил и кокетничал, но до дома подвозил других. Томных, длинноволосых и – мать их! – грудастых.

Может быть, другая женщина на ее месте давно смирилась бы с ролью «девочкодруга», но только не Мила. Егор как был, так и остался для нее желанной, но недосягаемой вершиной, ради покорения которой она была готова на все. Годы его равнодушия не остудили ее пыл, и даже наоборот – подлили масла на алтарь ее страсти.

– Ладно, Милочка, не могу я тут с тобою засиживаться, – он залпом допил лимонад и посмотрел на часы.

Ее сердце на секунду сжалось в крохотную точку, чтобы потом распуститься в окровавленный, болезненно пульсирующий комок. Когда он пригласил ее пропустить по чашечке кофе после рабочего дня, она понадеялась, что, может быть, фортуна наконец над нею сжалилась. Может быть, спеша утром в офис, он забыл надеть контактные линзы, и привычный образ Милочки обрел в его глазах аппетитные очертания?

– А что так? Мы же только что пришли, – жалобно вздохнула она, прекрасно понимая, что нельзя так себя вести, еще больше усугубляя унизительность ситуации.

– Прости, Милок, у меня свидание, – развел руками он, подзывая официанта.

– Кто на новенького? – невесело пошутила она.

– О, жаль, что у меня нет ее фотографии, – закатил глаза Егор. – Это что-то! Я ей вчера помог машину запарковать. Она так на меня смотрела! Всего девятнадцать лет, представляешь? А взгляд такой, словно съесть готова!

Милочка нервно сглотнула.

– Красивая? – сеанс умышленного мазохизма продолжался.

– Еще какая, – радостно подтвердил жестокосердный Егор, – выше меня на полголовы. Осиная талия, ноги от ушей. А грудь, – он мечтательно облизнулся, – наверное, когда она входит в комнату, первой появляется грудь, а потом сама Анжелика.

– Имя-то какое, – фыркнула Милочка, – наверняка проходимка какая-нибудь.

– Милок, тебе надо больше доверять людям, – посоветовал Егор, – может быть, тогда у тебя наконец появится кавалер?

В тот вечер на бедную Милочкину голову обрушилась лавина такой глухой тоски, что она решила утопить меланхолию в бокале красного вина. Грусть оказалась из породы непотопляемых, бокалы сменяли друг друга, пока все запасы спиртного в ее доме не кончились. Впрочем, и после этого она не успокоилась, а, заплетаясь всеми конечностями, доковыляла до ближайшего ларька.

Все закончилось тем, что в первый раз за восемь лет трудового стажа образцово-показательный секретарь Людмила Камушкина не вышла утром на работу. Она и сама не заметила, как все на свете проспала. Разбудил ее настойчивый звонок в дверь – совестливая Вера из отдела продаж решила потратить обеденный перерыв на посильное участие в ее, Милочкиной, судьбе.

Наверное, Вера ожидала увидеть опечатанную дверь, толпу строгих милиционеров и двух печальных санитаров, выносящих из квартиры Милочкин остывший труп. Каково же было ее изумление, когда хозяйка квартиры (впрочем, синевой лица она очень даже походила на покойницу) самостоятельно открыла ей дверь. Да еще и, протерев удивленные глаза кулаками, хрипло поинтересовалась:

– А ты чего это ко мне пришла, среди ночи?

– Среди ночи? Вообще-то уже половина третьего, – растерялась Вера, – что у тебя случилось?

– Третьего? – потрясенно прошептало существо, в опухших чертах лица которого смутно угадывалась самая дисциплинированная сотрудница офиса. – Какой ужас! Что я наделала? Теперь меня уволят…

– Да ты не переживай, я никому не скажу, – поспешила заверить Вера, до которой наконец дошло, что напилась примерная секретарша неспроста, – сейчас ты выпьешь водки, граммов сто пятьдесят. Потом примешь душ, лучше ледяной. А я в это время сварю тебе кофе. А потом мы с тобой сядем на кухне, и ты мне все расскажешь.

Пусть весь офис и был в курсе ее амурной неприкаянности и многолетней безответной любви к Егору, но впервые Милочка сама решилась обсудить этот вопрос с посторонним человеком. Ее грустная бесхитростно изложенная история произвела на Наташу глубочайшее впечатление.

– Да, дела-а, – озадаченно протянула она, когда Милочка наконец закончила. Ее тщательно отретушированное дорогой косметикой лицо вытянулось. Вера не ожидала, что за личиной скромной улыбчивой девушки, которая выглядит гораздо моложе своих почти тридцати лет, ни с кем не ссорится, никому не завидует, таятся такие черные страсти.

– Наверное, ты считаешь меня полной идиоткой, – улыбнулась Милочка, – я и сама так считаю. Давно пора выбросить его из головы. Найти себе любовника, отвлечься…

– А что, ты ни с кем не встречаешься? – изумилась Вера. – Вообще?

– Вообще, – спокойно подтвердила Милочка, – не могу сказать, что мною никто не интересуется. Нет, звонят, зовут куда-то, знакомятся. И я пару раз пробовала, но… Как только роман заходит слишком далеко, я сразу вспоминаю Егора. Зачем мне чужие нелюбимые мужики, думаю, когда где-то совсем рядом есть Егор. И вся романтика насмарку.

– Ну ты даешь, – почти восхитилась Вера, – я вот никогда не была способна на такие страсти. Но неужели он не замечает? Честно говоря, мы все думали, что у вас были отношения… Просто он тебя бросил, а ты переживаешь.

– Если бы. Я уже столько лет о нем мечтаю, что согласилась бы даже на пьяный секс в туалете нашего офиса во время корпоративной вечеринки. Только вот когда он выпьет, у него срабатывает условный рефлекс – потискать в уголке Марианкины огромные буфера.

– Марианна, – поморщилась Вера, – стерва еще та. Ну, ты не переживай, мы что-нибудь придумаем.

– Например, что? Сделаем ему лоботомию? Или подсыпем в его бокал клофелин, чтобы я могла насладиться ощупыванием бездыханного тела?

– Зачем же делать ему лоботомию, если можно вместе этого… сделать тебе большую грудь?

Об этом Милочка, как ни странно, никогда не задумывалась. Во-первых, не с ее секретарской зарплатой смотреть в сторону клиник эстетической хирургии. Во-вторых, никогда в жизни ей не приходилось лежать на операционном столе, и любого хирургического вмешательства в свой организм Мила боялась как черт ладана. Даже к стоматологу ходить боялась, не говоря уж о гинекологе. А тут – пластическая операция, жуть какая-то.

Но ее новая жилетка для слезоизлияний и психологический консультант Вера взяла инициативу в свои руки. Непонятно, правда, зачем самой Вере понадобилось шефство над никчемной секретаршей. Учитывая, что когда-то, пару лет назад, у нее самой был быстрый, но волнующий секс с Егором на заднем сидении его автомобиля. Об этом факте она Милочке ничего не сказала, впрочем, как и о том, что несколько месяцев после вышеупомянутого случайного секса Вера сама надеялась прибрать Егора к рукам, только вот он ею больше почему-то не интересовался.

Наверное, таким образом сублимировался Верин нереализованный материнский инстинкт.

А впрочем – кому вообще интересны ее мотивы?

Главное – Милочка записалась на консультацию к одному из самых известных пластических хирургов города.

А дальше – начались годы ее мучений. Кто бы знал, решилась бы он на такой шаг, если бы знала с самого начала, что красота ее груди будет шлифоваться именно годами. Но в рекламе клиники было сказано, что уже через три месяца она сможет щеголять новой грудью и ни в чем себе не отказывать.

Операция вроде бы прошла удачно – во всяком случае, так говорил главный врач. Имплантанты подобрали не слишком большие, но и не маленькие, чтобы грудь смотрелась естественно. Целый месяц Мила спала на спине, носила специальное компрессионное белье и, затаив дыхание, ждала, когда же случится чудо.

Чуда не случилось. Грудь получилась куда меньше того, что она ожидала, к тому же находилась она почему-то под мышками. Если раньше Милочка иногда дерзко загорала на пляже топ-лесс, демонстрируя свою пусть и маленькую, но вполне приятную грудь, то сейчас и речи не могло идти о том, чтобы появиться в общественном месте без бюстгальтера wanderbra. Не говоря уж о запланированном соблазнении Егора – она начинала плакать, когда, сгущая краски, представляла себе, что он может сказать о такой груди.

«Распространенная ошибка хирурга», – сказали ей на интернет-форуме, куда она отправила инкогнито свои фотографии.

Миле пришлось искать очередную клинику и платить очередному хирургу – за исправление ошибки предыдущего. На этот раз жаловаться ей было не на что. Грудь налилась, созрела, как сочное августовское яблоко, Милочка дернула в лучшие бельевые магазины города – покупать красивые пеньюары для предстоящего свидания мечты. Безоблачное счастье длилось два месяца – за это время она так ни разу и не надела декольте, откладывая десертное наслаждение на потом. Новая грудь, как таинственный суперприз, умело маскировалась объемными балахонами, готовая в подходящий момент явиться пред очи изумленного победителя. Никто в офисе (кроме Веры) не знал, что Мила сделала операцию.

Еще одна распространенная ошибка хирургов – слишком неглубокое расположение имплантанта. Сквозь Милину кожу явственно просматривались искусственные складочки.

Вера уже была не рада, что посоветовала Милочке обратиться в клинику. Но та, стиснув зубы, отправилась оплачивать третью операцию…

И вот, спустя почти два года после рокового появления в ее жизни деятельной Веры, Милочка наконец решилась купить сильно декольтированный наряд. Вечернее платье, выбранное ею, скорее походило на спецодежду стриптизерки. Много лет Милочка презирала женщин, которые носят такую вульгарщину, играя на примитивных самцовых инстинктах мужчин. И вот теперь выяснилось, что презираемые наряды на самом деле были платьями ее мечты.

Повод обновить чудо-вещь нашелся быстро – новогодняя корпоративная вечеринка. Милочка готовилась к празднику так, словно то были не обычные офисные посиделки с тортом «Полет» на пластиковых тарелках, а ее собственная свадьба. Потратила нереальную сумму на салон красоты – все по полной программе: массаж, волосы, ногти. Массажистка еще сказала, покосившись на ее грудь: «Надо же, как вам повезло, а я вот всю жизнь мыкаюсь. Не грудь, а прыщи какие-то…» Мила не стала выдавать своего секрета, только снисходительно хмыкнула.

Когда она появилась в офисе с эффектным опозданием в сорок минут, все ахнули. По сравнению с другими сотрудниками, многие из которых даже принарядиться не потрудились, Милочка выглядела нереальным инопланетным существом. Богиней. Ведьмой. Роковой женщиной.

– Поздравляю всех с Новым годом, – промурлыкала она, небрежно сбрасывая шубку на руки к подоспевшему прыщеватому Виталику из службы контроля (время от времени он предпринимал попытки пригласить ее в кино, но Милочка неизменно отвечала равнодушным: «Как-нибудь потом»).

Егор тоже выглядел удивленным. Настолько, что даже стряхнул с колен прочно обосновавшуюся там рыжую Марианну. Покосившись на ту, которую столько лет считала удачливой соперницей, Милочка подумала, что ее грудь теперь даже больше, чем Марианнина. И уж точно красивее.

Тот вечер был похож на сказку. Вокруг Милочки увивалась вся мужская половина офиса с Егором во главе. Ей услужливо подливали шампанского, ей говорили комплименты, ее приглашали танцевать, ее обожали, ею любовались.

А когда вежливые светские разговоры под шампанское сменились дикими плясками под Верку Сердючку с водочными тостами в антрактах, Егор отозвал ее в сторону. Он вроде бы не казался катастрофически пьяным, но все же его немного пошатывало. Приходилось придерживаться рукой за дверной косяк.

– Мил, ты это… – он провел пальцем по ее подбородку, заставив Милочкино бедное сердце забиться с рекордной скоростью, – ты такая красивая.

– Правда? – томно повела бровью она. – Ты никогда раньше не говорил.

– Да? – он будто бы удивился. – Может быть, не замечал? Мил… А пойдем выйдем, я тебе кое-что скажу!

Она позволила ему взять себя за руку и отвести в кабинку офисного туалета. Егор запер дверь и решительно атаковал ее, обморочно обмякшую, поцелуями.

Все произошло куда быстрее, чем виделось ей в повторяющихся из года в год эротических снах. Может быть, все дело в том, что Егор был пьян. Может быть, он слишком сильно сдавливал еще не вполне зажившую грудь, и дискомфорт мешал ей окончательно расслабиться. Может быть, она вот так, неожиданно для себя самой, взяла и переросла это бессмысленное чувство.

Несколько энергичных движений бедрами – и вот по ее бедру течет теплая липкая струйка. Прямо по чулкам – неудобно-то как! У Егора красное лицо, он что-то невнятно шепчет ей в ухо, в потоке этой оргазмической бессознательности ей чудится слово «Марианна».

– Ты как? – спросил он, придя в себя.

– Супер, – без эмоций ответила Милочка. – А ты?

– Тоже супер. Пойдем?

Она кивнула.

Егор направился в сторону приемной, где все еще бушевали алкогольно-танцевальные страсти. А Милочка, подумав, вышла на улицу. Несмотря на десятиградусный мороз, ей было не холодно в распахнутой шубе. Над ее головой плыло усыпанное стразами звезд предновогоднее небо (эх, наверное, с шампанским она все-таки немного переборщила). Под ногами задорно хрустел только что выпавший белоснежный снежок.

– Милок, подожди! – ее догнал запыхавшийся Егор, на ходу застегивавший куртку. – Куда же ты? Давай я тебе такси поймаю! Нет, лучше поехали ко мне!

Она даже не ответила ничего. Молча покачала головой.

Егор все понял правильно и больше догнать ее не пытался. Милочка медленно шла по освещенной иллюминацией пустынной улице и думала о том, сколько же очарования в ночном предпраздничном городе и как же хорошо, что ей еще только тридцать. Впереди был Новый год и новая жизнь. И впервые за много лет Милочка чувствовала себя абсолютно свободной.

* * *

Я знала, как потратить эти деньги.

Решение далось мне без толики сомнения, без миллиграмма самокопания – я просто знала, что все должно случиться именно так.

В то утро я вышла из дому на рассвете. На мне были старые кожаные штаны из секонд-хенда, утепленная толстовка и потертая кожаная куртка в ковбойском стиле с длинной бахромой по рукавам. То была замечательная куртка – не просто безжизненная шмотка для городской фифы, а настоящая вещь, с характером, с намеком на то, что носить такое может девушка с некой историей. Мои красные волосы (у корней успело отрасти русое безобразие) были упрятаны под бандану с культовым лозунгом «Live fast, die young» – дешевая бандана, по случаю приобретенная в арбатском ларьке с глупыми сувенирами по завышенным ценам.

И вот что интересно – мои действия были уверенными, словно я родилась с мотоциклом между ног. Глаза прикрыты огромными очками в стиле ретро, ухо щекочет выбившаяся прядь, ветер весело и безжалостно бьет в лицо.

Безмятежная девственность рассветной Москвы еще не была опошлена надрывающимися автомобильными гудками, душными пробками, дурно пахнущими испарениями выхлопных труб. Я летела по пустынным улицам и проспектам, не глядя на спидометр. Мой путь лежал на юг – мимо парка Культуры с застывшими в ледяном молчании аттракционами, мимо университета, шпиль которого затерялся в низких облаках.

Подальше – от ненормального города и его свихнувшихся обитателей: силиконовых красавиц с наглым прищуром русалочьих глаз, одурманенных кокаином светских принцесс, мужчин с перекроенными носами в крокодиловых сапогах, фальшивых улыбок, брильянтов в передних зубах, вялых рукопожатий, поцелуев воздуха возле щеки, заспинных сплетен, разбитых сердец, fake, fuck, оттопыренных ушей, которые запросто приглаживаются к черепу легким движением скальпеля, розового дурмана наркоза, грудей, упругих, как мяч для пляжного волейбола, искусственного загара, живых франкенштейнов, спровоцированного неумеренным употреблением текилы секса, вечного праздника, манекенов, кукол, пластмассового совершенства ухоженных лиц… Подальше, подальше, навсегда – куда?

… К морю.

Content

Мария Царева
Силиконовые горы

ПРОЛОГ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12