Сиддонс Энн Риверс

Королевский дуб

Энн Риверс Сиддонс

Королевский дуб

Хейворду, моему другу по черничному кусту

Я стал Смертью, разрушителем миров.

Слова из „Бхагават Гиты", повторенные Робертом Оппенгеймером после увиденного впервые взрыва атомной бомбы

В лунном свете река широка, далека.

Я тебя перейду, но не знаю когда.

Создавая мечты, подчиняя сердца,

Мне идти за тобой суждено до конца.

Мы два странника, те, что уже вышли в путь.

В этом мире на многое стоит взглянуть.

Видишь, радуга выгнула спину свою,

Видишь, там мы с тобой у нее на краю,

По черничным кустам мы друзья на века –

Я и спящая в лунном сиянье река.

Джонни Мерсер, Генри Манчини (пер. Алексея Приходько)

Эта книга — вымысел. Имена, действующие лица, характеры, место действия и события являются результатом или воображения автора, или его художественного домысла. Какое-либо сходство с реальными событиями, конкретным местом или с людьми, ныне живущими или уже умершими, является совершенно случайным.

Глава 1

В конце века начала умирать Земля, но только немногие заметили это. Как и во все времена непостижимых катастроф, мифы, легенды и чудесные предзнаменования наполнили собою все вокруг.

Началось с того, что Козий ручей вдруг засветился. Произошло это в тот самый день, когда я приехала в Пэмбертон. Но Том Дэбни рассказал мне о случившемся намного позже. Можно было бы догадаться, что он говорит аллегорически, ведь Том видел приметы и знамения повсюду и даже свое пробуждение по утрам воспринимал как чудо. Но после Дэбни то же поведал мне и Скретч Первис.

— Засветился, ей-богу, засветился, будто внизу лампочки зажглись. Знаешь, голубые такие, — прохрипел он. — Прям-таки по всему течению до самой Биг Сильвер. И понял я тогда: что-то серьезное случится. И точно, в тот самый полдень все и произошло.

Вот тут-то я и поверила в рассказы о светящемся ручье. Хоть Скретч и был подслеповат, но обладал проницательностью и не стал бы говорить то, в чем не был уверен. И если старик утверждал, что Козий ручей засветился, значит, Бог тому свидетель, это было действительно так. А как и почему все произошло, не имеет значения.

Козий ручей… Непривлекательное и приземленное название для той прекрасной и любимой многими частицы темных вод, что разлились по всему штату Джорджия.

Поздним летом будто запотевшее от дыхания черное зеркало, а в синевато-стальной осени задумчивый, как дремлющая рептилия, в оправе изо льда, таящий что-то под бескровными зимними небесами, медленно струящийся вместе с успокоившимися талыми водами, несущий веточки кизила и жимолости долгой волшебной весной, Козий ручей петлял, прокладывая свой путь двадцать с лишним миль[1] от источника, родника где-то в бесчисленных болотах, покрывающих большую часть округа Бэйнс на юго-западе Джорджии, до того места, где он отдавал свою жизнь Биг Сильвер — Большой Серебряной реке.

Часто на своем пути Козий ручей, мелеющий и просвечиваемый солнцем, течет сквозь высокие травы и тростники, сквозь обширные поля и просеки вековых лесов, растущих в окрестностях Биг Сильвер. Его жизнь здесь чиста и открыта, это область шумливых птиц и трудолюбивых енотов, пчел, черепах, змей и, как мне говорили, редко встречающихся небольших и незаметных аллигаторов.

Сама я никогда не встречала их, хотя видела смертоносные всплески черных вод, когда один из гэйторов — так их называют в этих краях — схватил детеныша дикой свиньи, и слышала ужасное рычание и тонкий писк поросенка. И черные воды окрасились кровью жертвы.

Олени сотнями приходят на водопой к илистому мелководью. Почти каждое утро можно увидеть паутину следов, оставленную их тонкими раздвоенными копытцами. Там же толкутся и кабаны, дикие и тупые.

Но наступает такое время, когда деревья вокруг обширных полей покрываются безобразными цветами деревянных и металлических настилов. Это укрытия замаскировавшихся охотников, пришедших сюда с винтовками, с современными луками и великим множеством хитроумных приманок, — со всем, что нужно для убийства стройных белохвостых оленей, что пасутся на берегах Биг Сильвер.

Обычно Козий ручей бежит тайно, в вечном полусумраке темно-зеленых деревьев, свисающих мхов и подлеска, становясь таким темным, будто течет кровь Земли. Его жизнь — это великая загадка, как и загадочно то место, где родился он. Я никогда не видела истока Козьего ручья, но много слышала о том таинственном мраке, который царит там даже в самый солнечный день.

И было время, когда я влюблялась, валилась на землю от усталости и неги, а потом ела вдоволь на его зеленых берегах. И мне никогда не забыть тот самый первый, самый сказочный день, когда Козий ручей разрезал вдруг землю и предстал передо мной, словно перст, указующий путь к Пэмбертону.

Я приехала в Пэмбертон, заранее умирая от скуки, как охотничья собака, уставшая от преследования надоевшего ей кролика. Но неожиданно нашла пышную красоту, такую яркую и необычную, что это даже испугало меня. Я заехала к Тиш, чтобы узнать, как обстоят дела, и побывать на встречах, устроенных Чарли. Но после первого визита к подруге мне стало ясно, что я должна уехать отсюда немедленно: город давил на меня, вызывал беспокойство своей необузданной красотой. И тем не менее осталась — Тиш уже нашла жилье для нас с Хилари и внесла задаток.

— Теперь ты никуда не уедешь, — заверила она, — я уже всем рассказала о твоем приезде. Или ты хочешь сделать из меня лгунью? Это в Пэмбертоне хуже, чем хвалиться своей родословной. Нет ничего плохого, если это делают другие, иначе никто не пригласит тебя на вечеринки.

— Но я не родовита.

— Чушь! С твоими предками все в полном порядке. В конце концов, ты из семьи Колхаун, а это имя здесь имеет тот же вес, что и какой-нибудь Кэбот в Бостоне.

— Ты же отлично знаешь, что я не из этой семьи. Да, Кристофер — Колхаун, но я-то — Андропулис. Ну конечно, если наши фамилии объединить, то, может, и получится что-то вроде Кэботопулис.

— Не дури, Энди, — проговорила Тиш сдержанно, — это самое лучшее, что вы с Хилари можете сделать. Тебе следует устроить девочку до того, как начнутся школьные занятия, да и самой пообжиться.

Не столько эти доводы, сколько спокойная уверенность Гиш заставили меня решиться. Моя подруга не была ни дурой, ни чрезмерно властной женщиной. Она была просто любящим другом вот уже много лет. Ее всеохватывающее присутствие лишало воли и оказывало на меня какое-то наркотическое действие. А я уже устала. Устала от жизни и хотела покоя. Миновали не только последние ужасные пять лет жизни с Крисом, но и все, что были до этого.

А началось все в небольшом белом каркасном домике на юго-востоке Атланты, который моя мать упорно называла „бунгало" (на самом деле это и было бунгало, хотя мама и говорила о нем так, как говорят о своем жилище Ньюпорты, называя громадные летние особняки „коттеджами", а я ненавидела подобное лицемерие). Потом непреходящая усталость длилась годами, до самой смерти отца, после кончины которого мы будто сразу оказались в холодном и враждебном безмолвии.

С Тиш Гриффин мы жили в одной комнате общежития в течение всех четырех лет, проведенных в университете Эмори в Атланте. Она изучала тогда психологию и утверждала, что я живу как будто не по своей воле, а сверяю поведение с Писанием, пытаясь во что бы то ни стало освободиться от власти отца.

Мой отец… Похожий на быка, приземистый, громогласный черноволосый грен, державший небольшую бакалейную лавку в рабочем районе Атланты. Семья обосновалась там еще до моего рождения и жила до дня его смерти.

Отец пил и этим позорил нас. Во всяком случае, так утверждала мама. Она повторяла одно и то же несчетное количество раз и наконец заставила меня, шестилетнюю девочку, поверить в это. И в самом деле, его поздние возвращения домой из кафе Кирквуда, спотыкающаяся походка, непонятное мычание, его внезапные вспышки гнева, то, как его шатало, когда он приходил к обеду, — всего этого было достаточно, чтобы унизить набожную и чопорную женщину, каковой была моя мать, и меня, робкого и воспитанного ребенка. Прекрасно помню, как деревенела спина и горели щеки от мучительного стыда за отца, когда одноклассники дразнили меня и смеялись надо мной.

Но я также помню, что любила папу. Помню тот мощный, вызывающий слабость в коленях прилив удовольствия от полной безопасности, которую я ощущала от запаха его мягких, высушенных на солнце сорочек и горько-сладкого аромата одеколона. И приступы смеха, которые, как пузырьки от лимонада, вырывались из груди, когда он громко, неуклюже дурачился, брал меня на руки и подбрасывал над головой.

Несмотря на свой невысокий рост, отец был очень сильным человеком, с мощной грудной клеткой и стальными мускулами. Я ощущала скрытую гордость от того, что эта мужественность и сила принадлежат мне. Этот современный Дедал, этот минотавр среди людей был именно моим, он принадлежал только мне, мне, маленькой девочке, у которой больше ничего не было в этом мире. Я казалась незаметной и почти бестелесной среди окружающих, но в громадных, покрытых черной шерстью руках Пано Андропулиса я становилась иной, такой же яркой и блистающей, как Венера на ночном зимнем небе.

К тому времени, когда я стала достаточно взрослой, чтобы понимать, что поведение отца беспутно и возмутительно, и так же, как мама, ожесточиться и страдать от стыда, моя боль была куда больше материнской, ведь в глубине души жила еще безнадежная и беспомощная любовь; в душе же матери остался только холодный гнев. Я вообще не уверена, любила ли она когда-нибудь отца.

— Это классический эскапизм[2] — сказала мне однажды Тиш. Мы, второкурсницы, апрельским вечером сидели на кроватях в своей комнате и рассказывали о наших свиданиях, а из открытого окна доносился запах распустившейся мимозы.

Вот уже несколько месяцев я встречалась с соседом по комнате Чарли, друга Тиш. Оба юноши учились на первом курсе Медицинской школы Эмори. Тиш общалась с Чарли так давно, что их свадьба, намеченная на следующий день после получения им диплома, была делом решенным и уже не занимала наше внимание.

Но я повстречала Криса Колхауна лишь тогда, когда бывшего соседа Чарли выгнали из школы и Крис поселился на его место в маленькой квартирке на авеню Понс де Леон. В тот весенний вечер после трех-четырех непривычных для меня кружек пива в заведении „Мо и Джо" я заявила Тиш, что вышла бы замуж за Криса Колхауна не раздумывая, сделай он мне предложение. Но, даже если бы он не захотел официального брака, я готова просто жить с ним в любом месте, какое он выберет, включая и огромные подвалы дома из серого камня на Хабершем-роуд, что принадлежал роду Колхаунов.

Это означало, что я полностью отдалась Крису Сибли Колхауну и пиву, а мое заявление, особенно относительно сожительства, было только одной из первых весточек катящихся 70-х на Юге Америки. Пока еще в Эмори мы находились в более-менее безопасном отдалении от сексуальной революции и феминистских движений 60-х годов.

А Хабершем-роуд, хотя до нее не более четырех миль, была отдалена от Кирквуда на миры, галактики и вселенные. Я только однажды побывала в доме Криса на большом званом вечере, который его родители устраивали в начале весны. Мама же, насколько мне известно, или вообще не бывала к западу от Пичтри-роуд и к северу от Медицинского центра, или проезжала мимо на автобусе. В любом случае расстояние до той части города измерялось чем-то большим, чем мили.

— Это стремление освободиться, — убеждала меня Тиш, при этом рот ее был набит печеньем, — бежать от папочки как можно скорее и как можно дальше. Пусть он наглотается пыли, гоняясь за тобой. А что может быть дальше, чем Крис Колхаун и Хабершем-роуд?

Я замолчала на некоторое время, как это часто делала в беседах с Тиш, раздумывая, права она или нет. И хотя знания по психологии, которые она получила за два года обучения, были весьма поверхностны, в отношении меня она не ошибалась, это предвидение было результатом настоящей привязанности. Тиш любила и хорошо понимала меня, а это было свойственно очень немногим людям, я-то знаю.

За два года мы стали роднее иных сестер. Наши вкусы в отношении одежды, причесок, косметики, наши стремления и сердечные привязанности были очень схожи. Обе были умны, сообразительны, свободны от предрассудков, искушены в острословии, но вся эта болтовня казалась нам смешной и наивной, а свои достоинства мы усердно прятали под маской хорошо воспитанных южных скромниц, с презрением и иронией относящихся ко всем, кто не разделял потрепанных идеалов 60-х годов, идеалов мира, любви и служения обществу.

Но, несмотря на все это, мы очень отличались друг от друга. В своей скорлупе я была совершенно одинока. В душе зияла бездонная пропасть, в которой даже мне самой легко было исчезнуть без следа. Тиш, наоборот, удобно устроилась в своей раковине, и, казалось, ее „я" там было больше, чем самой Тиш.

Моя подруга происходила из большой знатной семьи города Мейкона, штат Джорджия. Это были поколения людей, живших в любви и с сознанием собственного достоинства. Поэтому даже в самых абсурдных заявлениях Тиш звучала значительность и уверенность в себе.

— Мне кажется, ты говоришь чушь, — произнесла я, смакуя слова. Вместо „чушь" Тиш бы сказала „дерьмо", и это получилось бы естественнее, чем назвать себя по имени. — Почему это я должна бежать от отца? Почему я не могу бежать просто к Крису? Любая женщина, если она в здравом уме, сделала бы то же самое.

— Дерьмо, — возразила Тиш, — я не побежала бы, и ты бы тоже, если бы не хотела так сильно избавиться от отца. Энди! Крис Колхаун — ничтожество! Ведь ты можешь найти себе пару куда лучше. И ты знаешь, что я всегда так думала.

Это действительно было так. Когда Чарли привел Криса в дом „Три Делт" год тому назад, Тиш только раз взглянула в его открытое детское лицо, на нежную неловкую улыбку и замолчала, что было ей совершенно не свойственно. Когда вечер закончился и мы возвращались домой в зеленом открытом „мустанге" Криса, моя подруга хранила ледяное молчание. Чарли смотрел на нее со злостью, а Крис, для которого подобное неодобрение было так же редко, как прыщи на его безукоризненной загоревшей коже, изо всех сил старался быть остроумным и очаровательным. Я же смеялась от удовольствия и влюбленности. Крис всегда был забавным и милым, но в этот вечер он превзошел себя. И нужно было быть настоящим мизантропом, чтобы остаться к этому безучастным, а сердечная и добрая Тиш никогда не страдала ненавистью к людям. Значит, этот человек действительно не тронул ее сердце.

— Он не достоин тебя, — сказала она в тот первый вечер, — уж больно он хорошенький и богатый. Ты знаешь, он похож на испорченного эльфа, ну, или что-нибудь в этом роде. Он слишком уверен в себе. Конечно, им всем свойственна заносчивость, но он воображает себя не просто доктором, а чем-то большим. По-моему, Крис законченный идиот, и я бы очень не хотела, чтобы Чарли встречался с ним, потому что ведет себя по отношению к Крису так же глупо, как и ты.

В течение следующего года она почти не говорила о Крисе. Ни плохого, ни хорошего. И каждый вечер, когда ребята были свободны, мы встречались. Я все больше влюблялась в Кристофера, да и ему что-то нравилось во мне.

Тиш молчала. И это молчание свидетельствовало о том, что она любит и понимает меня. Видя Криса насквозь, она также сознавала, что мое сердце отдано ему безвозвратно.

Я действительно никогда не знала, да и не знаю до сих пор, что Крис находил во мне, даже тогда, когда я была, что называется, в самом расцвете. Что можно найти в маленькой черной гречанке, не слишком хорошо одетой, кругленькой, как яблоко?

Он давно знал, что у меня за семья, хотя я никогда не приводила его к себе в дом и тем более не говорила с ним о родителях. Наверно, Чарли рассказал ему обо всем.

Мне казалось почти невероятным, что этот принц города, завсегдатай частных клубов, выпускник привилегированной школы, имеющий состояние, громадный старинный особняк, общающийся с длинноногими тоненькими манерными девушками, предпочел проводить все свободное время не с ними, а со мной. Почему-то я никогда не задумывалась над этим. Возможно, я просто не смела сказать себе правду.

А моя дорогая, моя преданная Тиш придерживала свой язычок, хотя трудно себе представить, какой ценой ей это давалось.

Итак, в тот вечер, когда она обвинила меня в том, что я хочу использовать Криса, чтобы освободиться от отца, я колебалась лишь долю секунды, перед тем как резко ответить ей:

— А откуда ты знаешь, от кого я пытаюсь освободиться? Может быть, не от отца, а от матери?

И произнеся это, я поняла, что сказала правду. Так было всегда.

О мама! Моя мама, Агнес Фарр Андропулис, эта мечтательница, убивающая реальность. Действительность никогда не удовлетворяла ее, а фантазии — не насыщали. Но для других они были смертельны.

Моя мать была цветком старого мещанского общества. Неожиданно, еще очень молодой она вышла замуж за зрелого греческого бога, который быстро и необъяснимо опустился. Ее жизнь можно сравнить с трагедией Эсхила или сказкой братьев Гримм.

Конечно же, он никогда не был богом, даже и тогда, когда мама встретила его и вышла замуж. Он был тем, кем был всегда: сыном давно обосновавшихся на Юге греков, владельцев бакалейных лавок, упрямым и великодушным, безумно любящим жизнь, что было так же естественно и хорошо, как запах дикого чабреца на холмах вокруг Афин. Он вырос в душном бедном районе Атланты 50-х годов, где его отец Дион держал лавку.

А моя мать мечтала о боге, и никто больше не нужен был этой принцессе, скрывшейся под оболочкой молодой учительницы в незнакомом и неуютном городе. Да и отцу нужна была именно принцесса.

Но уже к тому времени, когда я должна была появиться на свет, мама ясно поняла, что ее бог слеплен из самой обыкновенной глины, из которой ничего уже нельзя было сделать, а отец увидел, что у его принцессы очень мало шансов взойти на престол. Каждый из них не смог простить другому крушения своих надежд, и за это они жестоко наказывали друг друга. Отец топил свое оскорбление и несбывшиеся мечты в море бурбона на улицах нашего района, а мать отдалялась от мира в своих фантазиях и старалась взять меня с собой.

С самого раннего детства я помню, что единственными совместными усилиями была их забота о дочери. Часть времени я проводила в шатком и готовом упасть отцовском владении, любя этого сильного и в то же время слабого человека, а часть — в материнском сотканном из паутины королевстве, почти поклоняясь ей. Они оба вредили мне, но мать все же больше. Иногда отец просто пугал меня своим поведением, мать же породила страх в моей душе. До сих пор она не поняла этого.

Однажды по совету некоего молодого серьезного терапевта, для которого моя мать была так же непонятна, как грифоны и птеродактили, я попыталась поговорить с ней откровенно, желая добиться очищения и понимания.

— Ты слишком оберегала меня. Я начала уже думать, что просто не способна жить без твоей опеки, — проговорила я, дрожа от своей собственной смелости. — Ты внушила мне чувство, будто я ничего не смогу сделать самостоятельно. Вспомни, ты никогда не разрешала мне ходить босиком, играть с детьми с нашей улицы, я не могла оставаться после школы, чтобы поиграть в волейбол, я не должна была ходить на свидания с соседскими мальчиками, не могла кататься на автомобиле и есть острую пищу, ходить в кино или возвращаться после десяти часов. Так было всегда: „Не делай этого, ты можешь повредить себе", „Ты сама не сделаешь этого, дай я помогу…" Ты так старалась, чтобы я оставалась ребенком всю жизнь! Ведь я до сих пор зову тебя „мама". Я знаю, что ты никогда не желала мне вреда, никто не мог любить меня больше, чем ты. Но все это похоже… на укутывание и пеленание младенца, мама! Я делаю то, чего не хочу, и не делаю того, о чем так мечтаю. А я хочу чувствовать себя в безопасности и покое, я хочу быть, в конце концов, уважаемой. Ведь это самое лучшее, что есть на свете.

Я уже бесшумно плакала, понимая, что говорю резко и осуждаю мать, хотя вижу все добро, которое она для меня сделала. Но я должна была наконец высказаться.

— Глупости, — весело воскликнула мама. Она так говорила всегда, когда хотела отмахнуться от реальности, как от надоевшей мухи. — Глупости. Я воспитала тебя в такой манере, какая только и имеет значение в этом мире, которая позволяет ощущать себя настоящей леди. А как мне надо было вести себя? Позволить, чтобы ты не знала ничего, кроме пьянства, грубости, вульгарности и всей дешевой жизни, которая окружала бы тебя? Жизнь только тогда становится красивой, когда ты сама стремишься сделать ее лучше! Где бы ты была сейчас, если бы я позволила тебе бегать без присмотра со всеми этими маленькими хулиганами и торчать в грязной лавке отца? Что бы с тобой было, если бы я воспитала тебя так, что ты смогла бы выйти замуж только за какого-нибудь механика с завода Форда? Если мой единственный грех в том, что я заставляла тебя ходить обутой и не разрешала лазить по деревьям, то, может быть, Господь простит мне его. И если ты чувствуешь себя все еще ребенком, то, возможно, причина в тебе самой? Ноешь и плачешь, бегаешь к какому-то психиатру, потому что чувствуешь себя маленькой сиротой, хотя у тебя есть все, что только может пожелать женщина. Можешь быть уверена, что мистер Кристофер Колхаун никогда бы и не посмотрел на тебя, если бы я разрешила тебе расти так, как ты этого хотела, моя дорогая мисс!

К этому времени ее веселость пропала и появились горькие слезы, всегда убивавшие меня, наводившие на мысль о моей чудовищной неблагодарности.

Я оставила маму в покое, а через неделю перестала посещать терапевта. Я уже давно поняла, что мать не спасет меня, как амулет, от опасностей и огромных, смертельных ран, наносимых жизнью. Мама сама была опасна. Но даже зная это, я была бессильна. Ведь одно только сознание причины бед не могло стать панацеей. А к тому времени, когда я наконец нашла в себе силы, мать невольно чуть не погубила меня и мою дочь.

Всю жизнь она была красивой женщиной, хрупкой и сверкающей. Люди, мало знавшие ее, всегда чувствовали необходимость оберегать это изящество, как оберегают изысканно разукрашенную фарфоровую чашку, которую находят в куче мусора.

Эта хрупкость частично извиняла ее эксцентричность. И только позже, когда люди имели возможность разобраться в моей матери как в живой женщине, они осознавали всю степень ее странности.

Но я позволяла лишь некоторым узнать ее поближе. К началу учебы в колледже я уже не приводила в дом знакомых из-за горького пьянства отца и странного поведения матери.

Я упорно занималась в колледже и следовала манере поведения моих приятельниц по женскому общежитию, рабски копируя каждую мельчайшую подробность их одежды, речи, которые казались мне „нормальными".

Мне нравилась сама банальность и ограниченность жизни в колледже. И я стала наконец одной из самых „нормальных" студенток учебных заведений Юга 70-х годов. Эта „нормальность" была для меня незнакомым и невероятно экзотическим состоянием. Я просто влюбилась в свое здравомыслие, но очень долго даже не представляла, что же означает вся эта „нормальность".

Я часто бывала у Тиш в ее большом белом доме в Мейконе, согреваясь у животворного семейного очага, щедро излучавшего искреннюю любовь. Семья Гриффинов стала моим идеалом.

А вот Тиш виделась с моей матерью лишь однажды, когда мама приехала на традиционное чаепитие в колледже. Я была смертельно оскорблена ее оборочками, оттопыренным мизинчиком, когда она брала чашку, ее щебетанием о нашем „скромном маленьком бунгало" и „семейных деловых связях". Но мои подруги и воспитательница нашли, что она „невероятно мила", а некоторые, включая Тиш, считали ну просто светской леди эту маленькую хрупкую даму, которая так стоически переносила невзгоды и экономила на всем, чтобы ее дочь могла получить образование в одном из лучших колледжей Юга.

Ни для кого не было секретом, что я училась на стипендию, но самыми нужными и всегда своевременными были чеки, приходившие из белого домика на улице Хардин и подписанные нетвердой рукой моего отца.

Да и к Крису меня привлекла именно длительная влюбленность в „нормальность" и упорядоченную жизнь. Это было какое-то скрытое влечение. Мне никогда не приходило в голову, что в этом непостоянном ветерке, в этом позолоченном эльфе, отпрыске одного из самых богатых и знатных родов города, есть что-то простое и обычное. Он сиял на моем небосклоне, подобно солнцу. Он стал выражением всего, чего мы так желали и чего были лишены.

В своем упрямом решении стать великим хирургом, в своем понимании страданий мира и в желании использовать состояние семьи в благих целях он напоминал молодого Кеннеди, который сумел сделать себя сам, завоевав людей своей неудержимой энергией.

Крис редко оставался спокойным, его остроумие было молниеносно. Но в нем было достаточно и весьма нежелательных качеств: богатство, светскость, наследственные консервативные взгляды — все это мне, девушке 70-х, было не нужно. Но я видела, что это и есть та самая безопасность и уважение, о которых я так мечтала.

Все складывалось так удачно, что напоминало красивый рождественский подарок, и тогда где-нибудь на уроке экономики или на улице мягким зимним днем по дороге к общежитию дыхание мое срывалось от радости и одной мысли, что на свете есть Крис.

В те дни я жила как в тумане, не веря в собственное счастье, и никакие доводы Тиш не могли пробиться через эту завесу. Намного позже, когда розовая дымка наконец рассеялась, я вдруг многое поняла и, схватив дочь, бежала. Обыденность и „нормальность", которых я так жаждала, стали сумасшествием.

Я понимала, что в глубине моей души скрывалась потребность в скандалах и возмутительных эксцессах. Я увидела: то, что я принимала за „непохожесть", отличительную особенность, оказалось на самом деле своего рода отклонением. Я думала, что быть самой собой означает сдаться перед тьмой. И когда я наконец убежала от нелепой жизни в Пэмбертон, к Тиш и Чарли, во многом это был побег от своего темного „я".

Я искала „нормальность" и обыденность, а вместо этого нашла двух чудовищ, одним из которых была я сама. Это было очень извращенное представление о себе, как, впрочем, и все предыдущие, но оно помогло мне в конце концов встать на ноги и найти свой путь. Если бы я не сделала этого, Хилари и меня давно не было бы в живых.

Но вначале я не хотела знать ничего, кроме того, что жаждала Криса, а он, как ни трудно себе это представить, хотел меня. И в конце моего второго, а его первого курса он поинтересовался, не соглашусь ли я обвенчаться с ним в кафедральном соборе Святого Филиппа после того, как Тиш выйдет замуж за Чарли в церкви Святого Мартина в Мейконе. Я ответила „да" еще до того, как он закончил говорить.

Первое, что он сказал после этого: „А я-то думал, что ты начнешь говорить о какой-нибудь ерунде: о Корпусе мира или походе к Белому дому в наш медовый месяц". А потом он заметил: „Надеюсь, теперь я могу получить тебя? Я терпел целый год, и не думаю, что смогу ждать дольше".

В ту же ночь мы стали близки в его спальне, в жаркой, душной маленькой квартире на Понс де Леон, в то время как Тиш с Чарли были в кино, а радио надрывалось модной песенкой.

У меня не было ни единого повода, чтобы не спать с ним. Свадьба состоится, уважение обеспечено, и мое невольное „нет" замерло на губах, и я легла в его тесную смятую постель. Сердце колотилось так, что, казалось, разрывало грудную клетку. И мы совершили то, что для всех людей становится рубежом двух времен.

Крис уважал мои инстинктивные, мягкие, но энергичные „нет" всегда, когда его руки пробирались под юбку или кофточку. Он равнодушно пожимал плечами, тем самым успокаивая меня. Но потом снова и снова заставлял беспокоиться, не добьется ли он своего иным путем.

Я не понимала, почему Крис предпочитает меня, ведь он мог иметь любую из позолоченных богинь Атланты, если бы только захотел. Но я знала, что он никогда не ответит на этот вопрос, а я его никогда не задам.

В конце концов, был закат 70-х, и по всей стране молодые женщины, если хотели, принимали противозачаточные таблетки и занимались сексом. Но мы жили на Дальнем Юге, и мои сверстники не слишком-то говорили о сексе, а многие не занимались им, с таблетками или без таковых, но те, кто все же занимался, не были по-настоящему довольны.

Но времена меняются, и великое, основное бедствие — беременность и страх бесчестья — почти исчезло, и не осталось ни одного веского довода, чтобы отдалиться от Криса, кроме подлинного ужаса перед новым, неведомым. Это было самое долговечное наследство, оставленное мне матерью.

Многие комплексы стираются, когда обнаружена их причина. Мой страх был объясним. После первой сильной тупой боли, когда Крис овладел мной, я почувствовала себя потерянной, опустошенной. Я почти задохнулась, будто пошла ко дну. Тут же, в ужасе, не зная, что это было, я стала неистово кричать, пытаясь освободиться. Я просила Криса остановиться, ощущая, что таю, исчезаю в огромном чувстве, темпом, как кровь. Мною овладела паника: у этой бездны, бездны наслаждения не было дна, и, наверно, там, внизу, меня ожидало забвение. Мой страх жил внутри, и это не были опасения любой другой женщины: беременность, позор, распутство. Это был страх полного исчезновения. Страх стать ничем. Попросту раствориться без следа…

Крис не слушал меня и не останавливался. Он входил в меня снова и снова, и каждый раз я, пронзительно крича, тонула в той изысканной смерти, стыдилась, ужасалась и изумлялась, что именно со мной происходит все это.

Я делала то, что любил Крис и о чем никогда не слышала ни до, ни после наших отношений. Мы с Тиш часто хихикали над „Камасутрой", но даже там я не встречала того, что проделывал Крис со своим гладким, жилистым и выносливым телом. В последний раз, взрываясь от гнева, брыкаясь и плача, я вдруг ощутила себя вертящейся под потолком бесстыдной китайской акробаткой. Моя мать, казалось, парила бок о бок со мной, пронзительно крича: „Позор! Ты должна лечь на спину и сложить руки как монашка!"

Когда он кончил в последний раз, я не могла двигаться и говорить, лежа на разметанной постели как труп. Я хотела бы лежать так вечно, не двигаясь, еле дыша, с холодной темнотой, опустившейся мне на веки, без этой колотящей и кружащейся красноты. Сердце билось с тихим, глубоким, протяжным и глухим стуком, и я не удивилась бы, если бы оно остановилось. Кажется, это было вполне возможно.

— Я полагаю, что проблема с замужеством решена, — улыбнулся Крис, приподнимаясь надо мной на локте. Невероятно, но он не выглядел унылым или взъерошенным. Он был похож на Питера Пэна — живой, нахальный и веселый. Я начала плакать.

Он раскаивался, был нежен, помог мне одеться и сказал, что не торопит меня и впредь не будет таким… изобретательным.

— Но я ждал тебя так долго, — оправдывался он, — а то, как ты кончила… Я думал, тебе нравится. Я никогда не слышал, чтобы так кричали.

— Я просила тебя остановиться… Я просила тебя снова и снова. Это было похоже… похоже на смерть, Крис!

— Я знаю, — сказал он, улыбаясь. — Говорят, что так бывает, когда лучше уже быть не может. Ты счастливица, Энди. Мы оба счастливцы. Некоторые люди пытаются достичь этого в течение всей жизни, но не получают, а мы сразу попали в десятку.

Мы оделись и вернулись к дому „Три Делт", по дороге задержавшись в таверне Мануэля выпить пива. До этого мы сотни раз заходили туда, но сейчас сделали это в атмосфере важности и необратимости случившегося с нами.

— Мы уже не те, что были до сегодняшнего вечера, — произнес Крис, с силой обнимая меня за плечи, когда мы входили во двор общежития, — теперь мы часть чего-то другого, часть целого. Я не думаю, что свидетельство о браке сделает нас более близкими. Ты чувствуешь это?

— Да, — сказала я, шатаясь на ватных ногах, ощущая скрытую, неопределенную боль, пронизывавшую, как иглой, позвоночник, — разумеется, чувствую.

Я удивлялась, как другие — Тиш, моя мать — в один прекрасный вечер становились женщинами, а потом продолжали жить по-прежнему, даже не ощущая существенной разницы. Это было откровением, это изменяло жизнь. И я хотела понять, как можно заниматься этим каждую ночь и при этом оставаться в общем-то тем же человеком, что и до сих пор.

Тиш выходила из душа, закутанная в тонкое, серовато-белое полотенце „Три Делт", когда я вошла в комнату. Она сразу все поняла. Мы не сказали друг другу ни слова, но Тиш догадалась, что этот вечер я провела с Крисом.

Я всегда удивлялась, как она могла это узнать, но никогда не спрашивала подругу. Я догадывалась, что она спит с Чарли, но не знала, когда начались их отношения. Мы не говорили об этом.

— Я предполагаю, что разговариваю с будущей миссис Кристофер Колхаун? — засмеялась она.

— Верно, — произнесла я, тоже пытаясь улыбнуться, — мы поженимся через неделю после вас.

— Итак, твоя великая мечта начинает осуществляться.

— Да, это так.

— Тогда почему же ты плакала?

— Знаешь… Это пресловутые слезы радости…

Она повернулась к своему шкафу, вытащила сигарету и закурила. Чарли настаивал, чтобы она бросила курить, и она пыталась, но уклонялась от установленного правила, когда нервничала.

— Ну и как прошла „пресловутая" первая ночь?

— Первая ночь? — весело переспросила я.

— Перестань, Энди! Знаю, ты угнетена, ты плакала. Он обидел тебя?

— Нет, все было замечательно.

Она молчала и пристально смотрела на меня через дым сигареты. Я почувствовала, что слезы вот-вот готовы хлынуть вновь. И я с трудом произнесла:

— Это было… ужасно. Не так, как ты думаешь, а… по-настоящему жутко. Я удивляюсь себе, Тиш…

— Да?

— Могу я тебя спросить?.. — Я остановилась.

— Энди, конечно, ты должна знать, что мы с Чарли трахаемся, как норки, когда только возможно, с тех пор как он дал мне какие-то таблетки. Не стесняйся, спрашивай меня обо всем.

— Слушай, разве возможно, чтобы было так хорошо уже с первого раза? И чтобы мне сразу понравилось это? Я хотела еще и еще, я думала, что не смогу ждать дольше…

Тиш раздавила сигарету в пепельнице и обняла меня.

— Господи, нет, конечно. Это почти всегда ужасно в первый раз, — произнесла она. — Больно, как в аду, и неприятно. Ты ничего не чувствуешь, и тебя интересуют только два вопроса: не слишком ли ты холодна, и не собирается ли он тебя бросить. Никаких потрясающих ощущений, я уверена в этом. Думаю, потому, что головой-то ты понимаешь, что все о'кей, и в то же время чувствуешь, что все не так, как надо. И поэтому ты ощущаешь себя шлюхой или мошенницей, а то еще кем-нибудь похуже. Все это мамочкино воспитание. Я ревела два дня, когда впервые это сделала. Но потом все стало намного лучше. Правда, лучше. Все стало прекрасно. Постепенно ты начинаешь доверяться ему, ты понимаешь, что он не собирается тебя бросать, да и таблетки играют определенную роль… А затем все становится просто чудесно. Сладко, таинственно, нежно и… подобно взрыву. Ух! Я возбуждаюсь, стоит только заговорить об этом.

Я молчала. Тиш внимательно посмотрела на меня:

— Не делай этого больше без таблеток, Энди. Пусть Крис принесет тебе их завтра. Или Чарли купит. Но без таблеток сексом больше не занимайся. Не беспокойся по этому поводу. И с беременностью спешить тоже не следует.

— Не знаю, — произнесла я рассеянно, — все мне кажется таким практичным…

— Поверь, Энди, — уговаривала Тиш.

И я верила. Думаю, в тот момент Патриция Толливер Гриффин из Мейкона, штат Джорджия, была единственным существом на свете, которому я доверяла полностью. Тиш никогда не причиняла мне боли. От нее я получала только добро, любовь, от нее я набиралась здравого смысла.

С самой первой встречи, на ознакомительной беседе с первокурсниками, я полюбила Тиш и думаю — нет, знаю, — что и она полюбила меня. Но я так никогда и не поняла почему.

Я столкнулась с ней в коридоре. Мои глаза жег пот, выступивший от сентябрьской жары. Выглядевшая совершенно непримечательно, даже смешно — в мини-юбке, в которую было завернуто мое круглое, короткое, полногрудое тело, напоминавшее колбасный фарш, набитый в кишку, — страдая от застенчивости и неуклюжести и пытаясь скрыть это, я проговорила:

— Простите, я пытаюсь найти класс английского языка номер триста один.

— Он там, под знаком „Д", — улыбнулась высокая, угловатая девушка с лицом жеребенка, покрытым веснушками, глядя на меня из-под медной гривы волос. И добавила: — „Д" — значит „дерьмо".

Я вытаращила на нее глаза, а потом захохотала так, что чуть не намочила штаны. И она засмеялась великолепным, глубоким, богатым смехом, похожим на ржание, который эхом отзывается во мне даже теперь, во время самых счастливых снов. Перестав смеяться, мы в один миг сделались удивительным экземпляром самой нерасторжимой дружбы на свете. И отныне я превратилась для Тиш в маленький темный спутник. А она… Она просто давала мне силы. Силы жить.

Ее ни в малейшей степени не беспокоили ни мое происхождение, ни семья, ни финансовое положение. Равно как и моя одежда и цвет волос. Она брала меня с собой к родителям, сделав меня частью богатого, шумного, любвеобильного клана Гриффинов; она одалживала мне одежду, выпрямляла волосы, купила бледно-голубую помаду, устраивала мои свидания и открывала секреты своего сердца, щедрого, как солнце.

Теперь мне кажется, что мы просмеялись все четыре года. Тиш была прирожденным лидером, магнитом; каждый дом студенческого общежития хотел, чтобы она жила именно у них. И она согласилась жить в „Три Делт", но на том условии, что вместе с ней пригласят и меня. Ее мать оплатила мои вступительные и членские взносы и купила для меня строгую золотую булавку в форме трезубца — отличительный знак колледжа. В благодарность за это я натаскивала Тиш в течение четырех лет по английскому и истории. Она не была глупой или отстающей студенткой, просто у нее было множество общественных нагрузок и должностей, отнимающих время. Тиш легко давались математика и естественные науки, но она была самым нетерпеливым существом, какое я когда-либо знала, и не желала зубрить то, что не усваивалось само собой.

Я заставила свою подругу понять всю прелесть гуманитарных наук. Благодаря мне она стала членом общества „Фи Бета Каппа"[3] и была включена в почетный список декана. Благодаря ей в колледже я была счастливее, чем когда-либо в жизни. И встретилась с Крисом тоже, собственно говоря, из-за нее.

Поэтому я поверила ей относительно противозачаточных таблеток и сказала, что попрошу Криса принести их. Но получилось так, что мне не пришлось просить. Вечером он пришел с конвертом из оберточной бумаги, полным эновила. Вместо того чтобы пойти смотреть „451° по Фаренгейту", как планировалось, мы снова забрались в его кровать и занялись любовью.

Снова, снова и снова. Я напрягалась из последних сил; каждый раз, когда он входил в меня, отчаянно визжала, как кошка, впадая в уничтожающую красную тьму. Я еще продолжала содрогаться в оргазме, а он уже снова оказывался во мне, и я чувствовала, что красный прилив начинает подниматься в чреслах моих и мерный ритм прибоя увлекает в темное море страсти. В конце концов после третьего раза я сворачивалась в клубок на кровати, закрывала глаза и кричала:

— Все, Крис, перестань! Все-е-е!

— Господи, Энди! Я не могу остановиться!

— Нет, все! Не нужно больше! Ты сделал из меня подкладное судно! Хватит, Крис!

Он не спорил, а был ласков и говорил только:

— Будь по-твоему, девочка моя.

С тех пор мы занимались любовью один раз в день, но почти ежедневно, и это было чем-то экзотическим и невообразимым. Это было „взрывным", как сказала Тиш, глубоким и даже со временем превосходным. Подруга оказалась права. Я действительно стала получать удовольствие и жаждала, чтобы Крис оказывался как можно чаще в моем теле. Постепенно желание мое стало таким сильным, что одна мысль о наступающем вечере, о том, что мы будем делать и говорить друг другу, прерывала мое дыхание и делала ватными руки и ноги. Я немела, мысли путались, а перед глазами стояла пелена. Но наш секс никогда не был нежным, мягким и медленным. И в течение моей жизни с Крисом и даже после я была уверена, что на свете нет больше женщины, которая вытворяла бы ночью нечто подобное, заставляющее меня саму опускать глаза.

Мы с Тиш долго строили планы нашей жизни после колледжа, называя ее „работой в гетто". Она будет там, куда приведет их интернатура[4] Чарли, а я носилась с программой по ликвидации неграмотности в городских джунглях моего родного города. После стажировки Тиш хотела заняться юношеской психологией, в то время как Чарли откроет частную практику по акушерству и гинекологии. Я же скромно мечтала о журналистике, широко признанной и содержательной, и, может быть, одном-двух тоненьких, проникновенных романах.

А вместо этого в течение двух лет до замужества я была, что называется, „рабой любви", и время, которое я не проводила в кровати с Крисом, тратила на то, чтобы сделать из себя безупречную жену хирурга из Бакхеда. По правде сказать, он этого от меня не требовал, но и ничего не возразил, когда после трех-четырех посещений его родителей в богатом доме на Хабершем-роуд и в автоклубе Пьемонта я подрезала свои оскорбительно-роскошные черные волосы, довела диетой солидный зад до восьмого размера и купила пару простых лакированных лодочек на крошечных каблучках.

Я даже разыскала, что было очень трудно в то время, слишком вызывающий, сверкающий наготой хлопчатый купальник с цветами для того, чтобы плескаться в бассейне за домом на Хабершем-роуд — в самой мелкой его части, ведь когда я росла в Кирквуде, там не было общественных бассейнов.

Из всех длинноногих девушек со вздернутыми носиками, носящими солнечные очки на макушке пронизанных солнцем голов, которые приезжали на уик-энд, чтобы поплавать в бассейне дома Криса с его родителями и двумя младшими сестрами, я была единственной, кто не мог плавать, как молодая выдра. Играть в теннис, гольф и ездить верхом я тоже не умела.

— Это наследственная особенность моих родственников, — объяснила я матери Криса Сэлли („Зови меня Сэлли, дорогая, никто не называет меня миссис Колхаун"). — Эллинистическое смещение бедра.

— Правда?.. — пробормотала она. — Какая жалость. Может быть, позже, с помощью операции…

— Она тебя разыгрывает, ма, — с явным наслаждением проговорил Крис. — Она вообще не может плавать. Тонет, как камень. Только посмотри на ее зад.

— Не будь грубым, Крис, — произнесла Сэлли Колхаун, одарив меня яркой улыбкой накрашенных губ, не достигшей, однако, ее ясных голубых глаз стервы, — а то Энди подумает, что я вырастила варвара.

Но было ясно, кто на самом деле является варваром на Хабершем-роуд, 2425, и я не знаю, почему не увидела всего еще в начале наших отношений. Разве только потому, что ко времени моего знакомства с родителями Криса я настолько была погружена в свое любовное рабство, что не могла, как однажды ехидно заметила Тиш, увидеть за деревьями леса из-за нашего непрекращающегося секса.

Но однажды я все-таки прозрела. Как-то летним вечером, почти через год после обручения, мы сидели на террасе автоклуба за аперитивом с родителями Криса. Пара их друзей, вернувшаяся недавно из летнего круиза по греческим островам, остановилась у нашего столика и пожелала быть представленной невесте Криса.

— Это Энди, маленькая обожаемая невеста Криса, — сказала Сэлли Колхаун, — не правда ли, на нее приятно посмотреть после всех этих блондинок ростом чуть ли не в семь футов?[5] Энди Андропулис. Из Греции — самого чудесного места на земле, которое можно назвать домом. По крайней мере, ее отец оттуда. Энди, это семья Роусон.

— О, как чудесно, мы как раз только что вернулись из путешествия по вашей родине, — воскликнула Аделаида Роусон. — Вы студентка по обмену? Может быть, мы даже встречались с кем-нибудь из ваших родственников. Там мы познакомились с очаровательными людьми! Фирма Тима — моего мужа — ведет дела с некоторыми из них. Морские перевозки, я полагаю…

— Нет, я родилась и выросла здесь, — произнесла я, чувствуя, как свет начинает пронизывать туман моего отупевшего ума. — Мой отец…

— Занимается торговлей, — плавно продолжила Сэлли, — Энди учится в университете Эмори. Вместе с дочерьми Лайлы Каннингэм и Бутси Картер…

— Отец Энди держит бакалейную лавку в Кирквуде, — лениво проговорил Крис, дружелюбно щурясь на Роусонов поверх своего джина с тоником.

— Ах, — воскликнула Аделаида Роусон, — очень интересно. Ну что же, моя дорогая, вы будете приятным дополнением наших молодых людей. — Она стрельнула сверкающей улыбкой в сторону Сэлли Колхаун и замолчала в нерешительности.

Я проследила за ее взглядом. Она смотрела на Сэлли. Но та глядела совсем в другую сторону — на Криса, и в ее глазах была такая убийственная, мучительная любовь, такая свирепая тоска, что лицо легко могло превратиться в маску первобытной страсти. Это была почти эротика. Я не могла вздохнуть или отвести взгляд. Что бы я ни чувствовала по отношению к Крису, я знала, что мое чувство никогда бы не могло сравниться с этой живой, жгучей страстью и не было бы в состоянии побороть силу ее ярости по отношению ко мне за то, что я поймала ее сына.

Насколько бы меньше пылал этот огонь, если бы на моем месте была стройная светловолосая молодая красавица Бакхеда. Я уверена, что это пламя было бы спрятано. И только в отношении варвара-победителя проявилась полная сила презрения побежденного.

Все еще не переводя дыхания, я посмотрела на Криса и обнаружила в его голубых глазах полный и явный триумф. И я поняла тогда, как, впрочем, и Сэлли, истинную причину моего приближающегося замужества.

О дети Юга! Нагруженные, как позолоченные ослы, багажом прошлого, укоренившиеся слишком глубоко, стремящиеся, как искривленные, бледные ростки, бежать от ужасной тени Матери. И я поняла, что вынуждало Криса жениться на мне, хотя это и изранило мое сердце, — ведь я сама всю жизнь стремилась убежать от собственной матери.

Я тут же должна была оставить Криса и его семью. Конечно, должна. Теперь я это понимаю. А вместо этого я простила его и удвоила усилия, чтобы стать одной из признанных и одобренных всеми красавиц Бакхеда. Ко времени нашей женитьбы я уже могла соревноваться с ними, если бы судьи не присматривались слишком пристально. Да и не многие люди это делали, за исключением родителей Криса, а они давно приучили себя сдерживать эмоции, чтобы удержать сына. Я знала, что он не позволит им вынудить меня уйти. Крис никогда не умел сдаваться.

К зиме, перед моим замужеством, я вконец измучилась, пытаясь решить, как же быть с моими родителями. Ведь Колхауны не были знакомы с ними и уже несколько раз намекали на то, что пора бы встретиться.

Мой отец решил половину этой проблемы в начале той весны, когда задохнулся от рвоты в продавленном кресле-качалке на парадном крыльце домика на Хардин-стрит, упившись до потери сознания. Я искренне скорбела о нем, хотя, должна признаться, горе не захватило меня полностью, и меня утешала Тиш, знавшая и любившая его. Утешал меня и Крис, не питавший к нему подобных чувств.

Но я знаю, что Крис действительно жалел о случившемся, и думаю, часть сожалений была предназначена мне, ведь это являлось потерей преимущества перед его матерью. Пано Андропулис был первоклассным оружием против нее, настоящим Экскалибуром[6] хранившимся до поры в запасе. А теперь Крис никогда не сможет им воспользоваться.

Отец и из могилы оказал мне последнюю услугу: он дал матери благородное прикрытие траура, под которым она могла спрятаться от моей свадьбы и сопутствующей суматохи празднеств. Она вела себя настолько причудливо и жеманно на единственном обязательном ланче, который устроила для нее Сэлли Колхаун в доме на Хабершем-роуд (я думаю, мать Криса не хотела проводить ее мимо деликатных кумушек, разместившихся в холлах автоклуба), что даже маме стало ясно, что ее появление в этом доме было бы нежелательно. Если бы Сэлли пригласили с ответным визитом, миссис Колхаун, возможно, не была бы чрезвычайно и открыто грубой, но ей бы это весьма не понравилось.

Мама прибыла на этот ланч, закутанная, как невеста, в отделанном оборочками органди и в такой шляпе, что я думала, она взяла ее напрокат в какой-нибудь фирме маскарадных костюмов. Она грассировала, щебетала, жеманно улыбалась, трепетала и говорила о нашем „коттедже" и нашем „бунгало", об „ухоженном саде" до тех пор, пока Сэлли наконец не позволила одной из своих болезненно-удивленных улыбок перейти в еле слышное хихиканье.

Скоро к хозяйке дома присоединились гости, и даже моя мать в увлечении собой могла отличить усмешки от безобидных улыбок. Она закончила ланч в гробовом молчании, которое звенело в ушах, как визг торговки рыбой, и отбыла с оскорбленным видом разгневанной императрицы, заявив, что ноги ее больше не будет в доме этой скверной женщины.

— Просто скажи ей, что я в трауре, — объявила мама, — даже она сможет понять это. Я буду присутствовать только на свадьбе, но не на приеме в каком-то Пьемонтском, черт его возьми, автоклубе.

Я осуждала себя за стыд за ее поведение и сверх всякой меры была благодарна, что она нашла укрытие в обиде. Моя мать сохраняла свои обиды в течение всей жизни, как пианино или балдахин над кроватью.

Но мама никогда не упрекала Криса за его мать; по ее мнению, он не мог сделать ничего плохого. Для нее он оставался единственным, лучшим, великим достижением моей жизни.

Значительно позже, когда начались побои и она в конце концов узнала о них, первое, что она спросила, было: „Что же ты натворила, что довела его до такого бешенства?"

И долго после этого, даже когда ломались кости и нужно было накладывать швы и сумасшедший, позорный страх, с которым я жила, страх того, что все станет известно, перешел в страх за свою жизнь, я все же оставалась с Крисом. Я оставалась с ним по всем причинам, которые заставляют женщин продолжать жить с подобным чудовищем, хотя сама я думала, что меня, пусть частично, удерживает любовь к матери. Даже тогда я все еще была настолько ее дочерью, что умерла бы, лишь бы доставить ей удовольствие.

Хороший, не признающий никаких глупостей психиатр, которого я нашла в ту последнюю весну, на мое заявление о том, что я остаюсь с Кристофером, потому что, если я его брошу, это убьет мою мать, сказал: еще неизвестно, от чего я умру — от побоев или от дерьма, которого полно в моей голове.

— В основном вы терпите все это, чтобы доказать матери, что именно вы были правы: он такой плохой, как вы и утверждали; это его вина, а не ваша, и тому подобное… Синяк под глазом? Посмотри, мама, ведь это и вправду серьезно. Сломанная рука? Ты была не права, ма. Он подонок. Я умерла? Эй, ма, я выиграла… Это не любовь. Это чистейшая ненависть. Вам нужно бежать от матушки так же, как и от мужа, ни один из них не стоит того, чтобы ради них умереть.

— Но я действительно люблю ее, — оправдывалась я. — По крайней мере, одну ее половину. Все-таки в ней есть что-то, что я люблю.

— Тогда оставьте ту половину, которую вы ненавидите, и пишите каждую неделю письма той, которую любите, — посоветовал врач. — Или вы хотите, чтобы ваш муж убил Хилари?

— Он не причинит ей вреда, он любит ее. Я думаю, что Хилари — единственное, что он еще любит.

— Энди, — сказал психиатр, — он любит вас. Все его поступки — это проявление любви. В этом, по его мнению, и заключается любовь. Разве вы не можете понять, что, если Хилари умудрится вызвать его раздражение в неподходящий момент или стать ему поперек дороги, он ударит и ее?

Но я не могла этого понять. Ведь она была тем, чего мы оба так долго желали. Моя красивая, яркая, очаровательная Хилари. Мы пытались зачать ее в течение долгих восьми лет, пока Крис работал в интернатуре, хирургом в больнице и потом, в первые годы его частной практики. А я украшала квартиры, кондоминиумы,[7] а потом и особняк на Блэкленд-роуд в Бакхеде, научилась плавать, играть в теннис, устраивать званые обеды и работать во вспомогательных отделениях больниц и благотворительных комитетах.

Мы желали зачать ее ночь за ночью, до боли сжимая зубы, во все больших кроватях, во все больших домах, в то время как Крис становился худым, жилистым и отдаленным, а я — хрупкой и извиняющейся, хотя внешне по-прежнему типичной жительницей Бакхеда.

Я обращалась к каждому новому специалисту, которого отыскивал Крис, и позволяла производить над своим телом любые эксперименты, которые наука и Крис могли только представить себе. И часто, лежа в знакомой позе любви и неудачи, уставившись на белые огни над головой и чувствуя внутри себя руки, которые к этому времени я уже не могла отличить от рук мужа, я думала, что мое бесплодие — это своего рода наказание за ту византийскую невоздержанность, которую я позволяла себе и Крису. В те дни я чувствовала, что, должно быть, где-то глубоко внутри меня есть место разложения и распада, враждебное новой жизни.

Для всех окружающих я оставалась все той же: занималась садом, ходила на ланчи, работала в комитетах, играла в теннис, отделывала все новые квартиры, принимала гостей, улыбаясь всем и никому в особенности. Но внутри я все же разлагалась, и мне безумно не хватало Тиш.

Они с Чарли вернулись в Пэмбертон, на его родину, после завершения службы в „Корпусе мира" в Боливии. Чарли продолжил практику отца, акушера-гинеколога, а Тиш нарожала детей. Я долгое время почти не получала от нее вестей, за исключением обязательных рождественских писем и редких телефонных разговоров, когда она приглашала меня в Пэмбертон.

Круг знакомых Криса был невелик — лишь его сослуживцы, горсточка представительных, динамичных молодых врачей, с которыми он организовал хирургическую группу. Это были одаренные и честолюбивые люди, готовые, казалось, размахивать своими скальпелями даже на теннисных кортах и благотворительных балах.

Мой муж больше не вспоминал о Чарли Колтере, за исключением тех случаев, когда я заговаривала о поездке к Тиш. При этом он заявлял:

— Ну и отправляйся туда одна. Не понимаю, почему ты не едешь? Это я не могу выкроить время, а у тебя его сколько угодно. Господи, это, наверно, единственное, что у тебя есть.

Пустующая задняя комната в доме на Блэкленд-роуд, которая должна была быть детской, наверно, ранила Криса, как копье. Прошло почти шесть лет, прежде чем он согласился пройти обследование. И, когда первый анализ показал низкую подвижность спермы, он осунулся и стал еще больше оскорблять меня.

Летом после этого анализа он впервые меня ударил, а к тому времени, когда я все же зачала Хилари, он сделал это трижды, причем однажды так сильно, что под глазом у меня появился синяк, а на щеке — ссадина.

Каждый раз он плакал, просил прощения и говорил, что очень напрягается на работе. Я знала, что так оно и было.

Вся группа хирургов была занята на месяцы вперед и проводила ежедневно по нескольку операций. Нередко Крис работал по шестнадцать-восемнадцать часов в сутки.

В ответ на мои упреки он говорил, что эти годы решающие, — он должен состояться как специалист.

— Ты же знала, что выходишь замуж за врача. Если тебе скучно, запишись на какие-нибудь вечерние курсы, поступи в группу, следящую за своим весом.

Мне было известно, что он довольно часто принимал перкодан и какие-то амфитамины, а иногда кваалуд или другие успокоительные. Обычно, когда эти средства не действовали и он приходил вечером домой с лихорадочно горящими щеками, он перед обедом выпивал одну-две порции мартини, затем внезапно свирепел и старался причинить мне боль.

Я никогда не могла понять, какие мои слова и поступки вызывают у него гнев, поэтому было очень трудно уклониться от надвигающейся ярости. И я решила не бывать дома во время коктейля и обеда, передвинув вечерние занятия в университете Эмори и курсы по связям с общественностью.

— Я думаю, мне удастся найти что-нибудь, чем я могла бы заниматься только часть дня, — сказала я, вернувшись домой однажды вечером. По его покрасневшему лицу я поняла, что у мужа был слишком длинный „час коктейля". Холодная духовка и ненакрытый стол говорили о том, что он не обедал.

— Этим ты хочешь сказать, что не веришь больше, что я могу стать отцом ребенка? — проговорил он спокойно и четко.

— Конечно, нет, — возразила я, слишком поздно поняв, к чему может привести подобный разговор, — я просто говорю, что к тому времени, когда ты сможешь — когда мы сможем — завести ребенка, было бы интересно найти какую-нибудь настоящую работу. Мне не нравится, что я не могу использовать свой ум и образование.

Я оказалась на полу раньше, чем сообразила, что произошло, со звоном в голове и красными кругами перед глазами. Я не чувствовала никакой боли, только онемела скула и во рту был вкус незнакомой соли. Я поняла, что это кровь, ведь к тому времени вкус слез мне был уже известен.

— Ты нигде не будешь работать. Нигде, кроме этого дома, — прошипел он. Я не узнавала его лицо и глаза, бешеные, сверкающие, сузившиеся. — Я не позволю, чтобы ты объявила всему миру, что я не в состоянии содержать тебя и загрузить делами.

Он исчез прежде, чем я поднялась, и не возвращался до позднего вечера, но когда пришел, в руках его был огромный букет пунцовых роз. Было видно, как истерзано его сердце и как он раскаивается. А через полчаса мы уже занимались любовью, и на этот раз все было медленно, нежно и приятно, так, как это, по давним словам Тиш, и должно было быть.

Как и все женщины до меня, которые цеплялись за соломинку, чтобы сохранить единственный знакомый им мир, я приняла с бьющимся сердцем его признание в том, что у него возникла небольшая проблема по поводу алкоголя и что он откажется от вечерних коктейлей.

Свое обещание он исполнил, заставив себя возвращаться домой в подходящий час и больше времени проводить со мной.

В то лето я забеременела, а следующей весной родилась Хилари. После этого в течение девяти лет дочь была, не считая медицины, единственной страстью Криса.

Высокая и стройная, как он, с такой же точеной узкой головой, быстрыми красивыми руками и ногами, с его невообразимыми глазами: темными ресницами и радужной оболочкой такого светло-голубого цвета, что временами походит на арктический лед. Но оттенок ножи дочка взяла у меня — теплый цвет средиземноморских олив, и мои волосы достались ей в наследство — копна крупных черных локонов. Общее же впечатление от подобного смешения было настолько поразительным, что люди останавливались, чтобы поглазеть на нее, даже когда она была еще младенцем.

Мы, радуясь, возблагодарили Господа за то, что не обнаружили в новорожденной ничего похожего ни на одну из наших матерей. Она была изящна и забавна, с мягким характером и какой-то вольной joie de vivre,[8] в которой я однажды увидела что-то, напомнившее моего отца в лучшие годы его жизни. По темпераменту она очень сильно отличалась от Криса, но с самого начала он так любил ее, что сам стал походить на дочь. По крайней мере, в такой степени, в какой это вообще возможно.

Когда Хилари стала ходить в детский сад, Крис вновь начал задерживаться на работе и был поглощен ею до изнурения. А к тому времени, как дочка поступила в Вестминстерскую начальную школу, он вернулся к стимуляторам и антидепрессантам, а вскоре после этого последовала и выпивка.

Но на сей раз он держался лучше. Он мог меня обругать, но не пускал в ход кулаки и никогда не оскорблял меня при дочери. Я думаю, мы могли бы тянуть так бесконечно, если бы Крис не провел подряд три или четыре неудачные операции и одна пациентка, которая должна была бы выжить, тем не менее умерла.

По этому поводу не проводилось официального расследования, ибо Крис Колхаун имел хорошие связи, но последовали неформальные санкции. Я узнала, что муж на некоторое время отстранен от операций, но я не подозревала, что его заставляли начать изучать терапевтическую программу для врачей, потерявших квалификацию, и он отказался от этого. Я не знала всего до тех пор, пока жена одного из коллег Криса не пригласила меня на ланч, чтобы выразить сочувствие и узнать, чем она может помочь. Не уверена, было ли ей понятно, что я находилась в неведении, но она оказалась милой женщиной и притворилась, что ничего не поняла.

Я расспросила мужа обо всем в тот же вечер — ведь невозможно не замечать явного, — хотя у меня от страха пересохло во рту и сердце стучало, как молоток. В этот вечер у меня впервые была сломана кость, ключица. Мы объяснили все тем, что я была неаккуратна, ремонтируя свой новый маленький „БМВ". В следующий раз Крис сломал мне кисть, и в переломе оказался виноват Стинкер, щенок Хилари, о которого я якобы споткнулась. Открытая дверца кухонного шкафа послужила объяснением поврежденного глаза и щеки.

Наблюдательные больничные служащие или близкая подруга легко бы заметили, что происходит на самом деле. Но мало что может случиться с телом человека, чего хирург не исправил бы при помощи своих инструментов. К тому же к этому времени я перестала встречаться со своими знакомыми — они никогда не были близкими друзьями, — и, хотя мать все знала, она считала во всем виноватой меня. А я все еще никак не могла поверить, что это происходит со мной: ведь я жила в престижном Бакхеде и даже была председателем Общества поддержки одаренных людей.

Я часто думала, что Крис скоро перестанет избивать меня, как будто побои были некоей фазой, переходным периодом, как заикание или мужской климактерий. Однажды утром я поймала себя на том, что громко говорила сама с собой на кухне, словно кто-то сидел напротив меня. Это было после того, как муж избил меня настолько сильно, что я вынуждена была спать сидя в кресле. Не думаю, что подобное случилось бы, если бы я не вела себя с ним с самого начала, как шлюха.

Что-то подсказывало мне, что я падаю в третий раз. Я уверена, что это что-то была оберегающая дочку частица моего существа, хотя и была убеждена, что никакой опасности с его стороны для Хилари не было. Тем не менее, когда я увидела по телевизору документальный фильм о проектируемых в деловой части города убежищах для женщин, с которыми плохо обращаются мужья, я записала фамилию молодого местного психиатра, который жертвовал свое время, чтобы помочь этим несчастным, и разыскала его в телефонной книжке.

Я записалась на прием к этому врачу и с радостью обнаружила, что могу по крайней мере обсуждать с ним то, что происходит между мной и Крисом. Но почему-то не могла начать действовать. Доктор утверждал, что никакого улучшения не будет до тех пор, пока я не уйду от мужа, а я в течение полугода тратила свое и его время, пытаясь отыскать способы остаться и изменить самое себя и Криса. Но этого времени я не должна была терять. По мере разговоров с доктором я начала прислушиваться к его советам, и, кто знает, может быть, он подвел бы меня к пониманию необходимости ухода от мужа. Доктор почти достиг своего в тот день, когда мы обсуждали поведение моей матери и возможность вреда для Хилари со стороны Кристофера. Но я все еще не могла решиться.

— Хилари даже не знает, что между родителями что-то происходит, — сказала я, — внешне ничего не изменилось. Она обожает своего отца.

— Поверьте мне, она все знает, — уверял меня психиатр, — она просто не разрешает себе видеть это.

А потом однажды апрельским вечером, к концу пятилетнего кошмара в доме в Бакхеде, Крис ворвался на своем „мерседесе" на подъездную дорогу нашего дома и резко затормозил, потому что Стинкер лежал посреди дороги, барахтаясь в гальке, как он всегда делал, чтобы почесать себе спину.

Крис просигналил, постучал по крылу автомобиля и во весь голос закричал на собаку. А когда Стинкер не сдвинулся с места, он просто-напросто переехал его. Машина рванулась вперед, Кристофер задавил собаку дочери спокойно и беззаботно, будто совершил мелкое дорожное нарушение.

Он понимал, что он сделал, знал, что я все видела, и — ужасно, чудовищно — знал, что дочка тоже все видит. Мы сидели на крыльце, пили кока-колу — она и я — и наблюдали за гнездом иволги на небольшой иве у ручья; мы видели, как он посмотрел на собаку, затем на нас и — переехал Стинкера. Раздался глухой удар, который я буду слышать, пока смерть не запечатает мне уши, и после этого — высокий, страдальческий, бесконечный визг Хилари. И потом — тишина. Ни хрипа раздавленного щенка, ни звука открывающейся дверцы машины — ничего.

Хилари перестала визжать и сидела как замороженная, ее пальцы, держащие бинокль, стали белыми, как снег, она уставилась на отца, сидящего в автомобиле. Я не могла отвести от нее глаз. Я видела, как краска сходит с детского личика, словно кто-то перерезал аорту. Мне казалось, что дочь перестала дышать.

Мы не произнесли ни звука, когда Крис вышел из машины, обошел ее и приблизился к крыльцу.

— Ну что ж, Хилари. Посмотри, что ты вынудила меня сделать. Может, теперь ты научишься не пускать своих зверей на проезжую дорогу, — произнес он.

Он сказал это спокойно, даже с сожалением, но глаза его превратились в черные точки, и два знакомых красных пятна загорелись на скулах. Я почувствовала неприятный запах из высушенного амфитаминами и алкоголем рта.

Хилари взбежала по лестнице в свою комнату прежде, чем я смогла пошевелиться. Было слышно, как захлопнулась ее дверь. Я как будто окаменела.

— Ну, собираетесь ли вы пригласить меня в дом, мадам? — Крис приподнял воображаемую шляпу и улыбнулся.

Я слышала свои слова, но не понимала, кто их произносит.

— Убери собаку и похорони ее где-нибудь, сделай все сейчас же. А затем отправляйся в больницу или какой-нибудь офис, потому что, если ты придешь сюда опять, тебя будет ожидать полиция. Можешь возвратиться через два дня — к этому времени нас здесь уже не будет. Если ты попытаешься связаться с нами, то я засажу тебя в тюрьму до конца жизни. И, если ты думаешь, что я не смогу или не захочу этого сделать, — попробуй. Мне бы очень хотелось, чтобы ты попробовал.

Он поднял было кулак, но тут же опустил его. Я даже не шевельнулась. Я знала, что ему помешала мысль о Хилари — дочери, которую он так любил и которой теперь нанес неизлечимую рану.

Крис вошел в гараж, вернулся оттуда с лопатой и пластиковым мешком для мусора и направился к изуродованному телу, которого я, к счастью, не видела. Если бы он приблизился ко мне, я убила бы его.

Но он не подошел. Он остановился, посмотрел на меня и сказал:

— Передай Хилари, что я прошу прощения. Я куплю ей другую собаку.

— Нет, — произнесла я, чувствуя, что мне тяжело дышать, — ты не можешь сожалеть о Стинкере, и ты не купишь ей другого щенка. Понятно?

Я ушла в дом, чтобы не видеть, как Крис убирает останки дорогого для Хилари пса, и закрыла за собой дверь на ключ. Потом заперла все остальные двери и окна и села у телефона, готовая набрать номер 911.[9] Так я сидела до тех пор, пока не услышала, как отъехала машина. После этого я отправилась наверх, чтобы хоть как-то помочь дочери и подготовить ее оставить этот дом и отца.

Мы провели неделю в меблированных комнатах в Бакхеде, после чего я сняла квартирку в маленьком, неудачно построенном доме на безлесом участке у реки Чаттахучи. Когда у Хилари закончился учебный год, я не стала, как делала обычно, устраивать ее в летний лагерь или нанимать учителей. Мы проводили дни, плескаясь вдвоем в бассейне нашего дома, а по вечерам смотрели фильмы по телевизору.

О Крисе ничего не было слышно, он не закрыл наш общий счет в банке и не аннулировал ни одну из моих кредитных карточек. Поэтому мы жили довольно комфортабельно, но тем не менее прекрасно понимали, что все это временно; ни Хилари, ни я не строили планов на будущее. Но где-то на подсознательном уровне я чувствовала, что все же есть проблемы, которые необходимо будет решить: школа, работа, постоянное жилье, развод, вопрос о будущем Хилари. А я никак не могла сосредоточиться. Лето было жарким, сухим и, казалось, ничем не примечательным и бесконечным. У нас с дочкой было ощущение, что какие бы перемены ни предстояли в будущем, они будут где-то в другом месте и в другом времени.

— Да, осенью будет достаточно времени, — заверила я мать, находившуюся в смятении и считавшую меня виновной во всем случившемся. Так же я ответила и Сэлли Колхаун во время нашего единственного телефонного разговора, когда она поинтересовалась, не сошла ли я с ума и каковы мои планы на будущее, и еще некоторым женщинам из той, другой жизни, с которыми я сталкивалась в бакалейной лавке.

— Когда станет прохладнее, — обещала я психиатру, пытавшемуся заставить меня начать действовать и привести к нему Хилари. — С ней все в порядке, она достаточно спокойна и не хочет разлучаться со мной слишком часто. Чего же вы хотели после такой встряски? Она вела себя очень хорошо. Ни разу не заплакала, насколько я знаю.

— И вам не кажется это по меньшей мере необычным? — спросил врач. — Отец умышленно убивает ее собаку у нее на глазах, и она не плачет? Она вырвана в одну ночь из единственного дома, который она когда-либо знала, а ее отец буквально выпадает из ее жизни, а девочка остается спокойной? Я полагаю, вам известно понятие „детская депрессия"? Что еще, как вы думаете, превращает счастливого, живого, активного ребенка в безмолвную скалу?

— Раньше я пыталась привести ее к вам. — Мне приходилось прилагать невероятные усилия, чтобы говорить. — Она сказала, что придет, когда начнутся занятия в школе и все встанет на свои места. И я ей обещала, что мы подождем.

— Гм… А когда, вы думаете, все встанет на места? И что вообще, Энди, вы считаете „своим местом"?

И снова я с отчаянием поняла, что никогда не знала, что это такое. Мне казалось, что я не могу заставить себя и своего ребенка сдвинуться с мертвой точки.

В середине августа произошли два события. Пришло письмо на бланке самой крупной и самой старой юридической фирмы города от неизвестного мне адвоката, в котором говорилось, что Крис подал заявление на развод и поднял вопрос о том, чтобы Хилари осталась на его попечении.

Дочка нашла это письмо на моем столе, прочла, а потом проглотила целую упаковку таблеток детского тиленола. После того как я привезла ее из больницы, бледную, молчаливую и безразличную ко всему, я тут же обратилась к секретарю нашего друга, поверенного Билла Кимбрафа, и записалась к нему на следующий день на прием.

Второе событие было более приятное. Перед приемом у Кимбрафа я зашла в кафе на первом этаже „Хили Билдинг", здания, где располагалась контора юриста, и неожиданно столкнулась с Тиш Колтер.

Она вытянула из меня все в течение пятнадцати минут. Тиш, в мятом платье, с заботливым, добрым лицом, освободила подвалы моей боли, которые, как я думала, не могли уже никому открыться последние несколько лет.

Она отложила деловую встречу с брокером, ради которой и проехала двести миль из Пэмбертона, и отправилась со мной на прием к Биллу Кимбрафу. За следующие шестьдесят минут она вынудила юриста дать заверение, что это дело никогда не попадет в суд и что Крису очень повезет, если я не захочу засадить его за решетку за оскорбление действием и душевную жестокость.

Тиш пригласила меня на ланч, а потом заехала ко мне домой. Увидев Хилари, моя подруга заверила девочку, что теперь все будет хорошо, потому что тетя Тиш, да поможет ей Бог, постарается, чтобы так оно и было. И мой страдающий, потускневший ребенок смог улыбнуться и тихо произнес: „Спасибо…"

Позже, когда я отвезла Тиш в аэропорт, она взяла с меня слово, что на следующей неделе я приеду по крайней мере „посмотреть" Пэмбертон. И мы действительно отправились туда, прогостили три дня и занимались только тем, что ели и спали.

После этого мы уехали, я — получив работу в департаменте общественных связей колледжа Пэмбертона, с головной болью и сердцем, охваченным беспокойством от чистой, волнующей красоты этого нетипичного маленького южного городка; а Хилари — с таким светом в ее голубых глазах, какого я не видела с предыдущей весны: кроме необыкновенной красоты, в Пэмбертоне было множество лошадей. И я думаю, что именно этот свет в глазах дочки заставил меня решиться.

В полдень в четверг перед Днем Труда[10] мы отправились в Пэмбертон, штат Джорджия, в подержанном желтом автофургоне „тойота-селика", явившемся последней покупкой моей прошлой жизни и первой — новой. За два дня до этого я отдала за него „БМВ" и довольно большую сумму наличными, не желая, чтобы что-то от Атланты, Бакхеда и той привилегированной и ужасной жизни вызывало рябь на гладкой матовой поверхности, лежащей теперь передо мной.

В одной из упакованных вместе с другими вещами папок находилось постановление суда, которое получил для меня Билл Кимбраф, запрещающее Крису общаться с Хилари и со мной до тех пор, пока не будет совершен развод и пока он не пройдет полугодовой курс психотерапии. Там же лежал чек на двадцать тысяч долларов от Сэлли Колхаун. К чеку не было приложено никакой записки, и я знала, что никогда больше не получу известий от родителей Кристофера.

При въезде в Пэмбертон нас встретили неизбежные торговые ряды, рынок автомобилей и палатки „Бугер Кингз", которые выстраиваются в каждом городе на Новом Юге. В прошлом здесь находились Торговая палата, клубы „Киванис" и „Ротари" и летняя гостиница.

А потом нам открылся сам Пэмбертон, зеленый, дремлющий и немного таинственный, с его широкими, спокойными улицами, цветущими парками, где кроны деревьев сплетались, образуя арки, с его дорогами, вдоль которых расположились громадные, по-старинному вычурные дома невообразимо богатых „зимних жителей", прибывших сюда в конце прошлого века вместе с детьми, слугами и лошадьми для отдыха и игр.

Именно эта красота, почти совершенная, нетронутая здесь, в центре исторического района, вновь вызвала во мне чувство беспокойства. Мне казалось, что я просто не доросла до такого совершенства. И тогда захотелось обрести покой, который дает полная обыденность. А эта красота требовала эмоциональной отдачи от созерцающего. Нужно было стать достойным ее.

— Она как будто застыла, — раздраженно произнесла Хилари, разрумянившаяся, с растрепанными ветром волосами — кондиционер в „тойоте" работал с перебоями. Свет в глазах девочки погас. Она не говорила ни слова в течение почти двух часов.

У меня было тяжелое предчувствие. Этот бесшумный ребенок, это наследство Криса, в конце концов и был причиной „бегства в Египет". И было неприятно обнаружить те же сомнения, что мучили меня, в дорогом мне маленьком существе. А раньше она была покорена этим городком…

— Но это не так, — сказала я решительно, — тетя Тиш говорит, что люди здесь невероятно дружелюбны. Ты заведешь в городе много новых друзей.

— Я не хочу никаких друзей, — заявила Хилари, ведь лучший ее друг уже погиб от руки обожаемого отца. Она повернула голову, чтобы прочитать вывеску, а потом посмотрела на меня. — Объявление, которое мы сейчас проехали, говорит, что через неделю начинается охотничий сезон. Это значит, что люди смогут убивать животных?

Я вздохнула. Охотничий сезон был тем, что я не могла отвратить от дочери. Это была реальная опасность в центре новой и совершенной красоты.

— Я думаю, что люди могут убивать некоторых животных.

— Я ненавижу это место, — произнесла Хилари, и до конца дня она не сказала больше ни слова.

Глава 2

На рассвете нашего первого дня в Пэмбертоне Хилари, плача и спотыкаясь, прибежала в мою спальню. И лишь через десять минут, после того как я взяла ее к себе в постель, обняла, как маленькую, и погладила по шелковистой головке, она смогла рассказать мне, что ее напугало.

— Я слышала, как приближались кошмары, — повторяла она, рыдая. — Я слышала их прямо под окном. Они пришли за мной. Их было много. Я слышала, мама! Ты знаешь, они и фыркали, как лошади, а их шаги звучали… не так, как должны звучать…

— Миленькая, это был страшный сон, он и называется кошмаром,[11] — успокаивала я, не находя необычным то, что она проснулась от пугающих снов в этом новом месте после того, что с ней случилось. Но капризное коверканье слов и нервная вспышка обеспокоили меня. Было что-то необъяснимо ужасное в словах: „Я слышала, как приближались кошмары".

— Это не был сон, я их слышала минуту назад, — уверяла Хилари.

— Пойдем посмотрим, — предложила я, пользуясь тактикой времен ее младенчества, всегда помогавшей разогнать ночные страхи. Но дочка отказалась покинуть постель. Я прошла через небольшой холл в комнату, где она спала, кляня себя за то, что уступила желанию дочери спать одной в „сказочной комнате".

Комната была похожа на другие в этом маленьком домике для гостей, расположенном за большим домом Тиш. Причудливое жилище с глубокими дверными проемами, множеством ромбовидных переплетов в окнах, потолочными балками, кроватями под балдахинами и нарядными креслами. В комнате, которую выбрала Хилари, у окна стоял диван, заваленный подушками. Я знала, что это так очаровало ее, что победило робость, вызванную незнакомым местом. Но мне все же следовало настоять на том, чтобы в эту первую ночь дочка спала со мной: слабо затянувшиеся раны Хилари всегда раскрывались ночью.

За окном ее комнаты не было ничего, кроме клумбы буйно цветущей циннии и части старой чудесной кирпичной стены, которой были огорожены дом и сад Тиш. Другие дома в городе тоже имели такую ограду. Я подумала о Томасе Джефферсоне и Университете штата Виргиния в Шарлотс-вилле. Стена была прочной и слишком высокой, чтобы что-то разглядеть поверх нее, и здесь не было места для того, чтобы разыграться кошмарам. Я вернулась к Хилари и сна-зала об этом. Она лишь взглянула на меня и погрузилась в молчание, которым одарила Пэмбертон со вчерашнего дня.

— Прошлой ночью Хилари видела кошмар особого свойства, — рассказывала я Тиш, когда мы засиделись за кофе в солярии рядом с ее большой, залитой солнцем кухней. Снаружи голубые утренние тени лежали на ровном изумрудном газоне, цветущих клумбах и птичьей ванночке рядом с садовой скамейкой из тика, примостившейся в извилине стены. Лучи раннего солнца касались верхушек кизила, пеканов[12] и дубов. Птичье пение вливалось, как струйки воды, в обтянутые сеткой окна.

Дом и сад были изумительным укрытием, самим совершенством. Казалось, что кошмары так же невозможны здесь, в солнечной тиши, как и движение в четыре ряда по узким улочкам города.

Я заглянула в кабинет, расположенный рядом. Там сидела Хилари. Она смотрела мультики и жевала тост с джемом, очевидно, забыв о своем сне.

Тиш рассмеялась, когда я рассказала ей о случившемся.

— Да это был не кошмар, а живой Маккой. Она действительно слышала лошадей. Мы находимся в квартале от тренировочного трека и конюшен. А многие люди, живущие вокруг, ранним утром ездят верхом по улице, проходящей за стеной вашего домика. Улица не замощена, поэтому и звук копыт показался странным. Господи! Бедная Хилари! Могу поспорить, она испугалась до смерти. Это напугает кого угодно, если он не ожидает на рассвете услышать лошадиный храп у своего окна. Я должна была вас предупредить.

— Меня это успокоило, думаю, успокоит и ее. А что, ваши соседи не имеют средств, чтобы замостить дороги? — спросила я.

— Напротив, они так богаты, что мостить что-либо им просто незачем. В Пэмбертоне жить на одной из грунтовых улиц является основным показателем положения в обществе. Видишь ли, это полезно для лошадиных ног, а что хорошо для лошадей, хорошо для всего города. Таких улиц не так уж много, и люди готовы отравить своих соседей, лишь бы заполучить дом на одной из них.

— А если у тебя нет лошади? — поинтересовалась я.

— Тогда ты втайне клянешь грязь и пыль, застревающие автомобили и грязные ковры, а потом идешь и травишь своего соседа. И приобретаешь лошадь как можно скорее, — рассмеялась Тиш.

— Кого же вам пришлось отравить? — спросила я, невольно заинтересовавшись городом, где царили кони. — У вас же нет лошади.

— Чарли принимал роды у внучки женщины, которой принадлежит большой дом на этом участке. А наш нынешний дом был конюшней. Разве я тебе не рассказывала? Поэтому дом такой вытянутый. Она, бабушка, была из семьи Дюпон, а здесь, с тех пор как в прошлом вене была основана „зимняя колония", всегда был какой-нибудь Дюпон. Роды были трудными, мать и младенец могли умереть, но Чарли сделал все, чтобы спасти их. Прямо Иисус Христос! Когда пожилая дама переехала в дом для престарелых в Бона Ратон, она предоставила нам право первого выбора на покупку собственности. Но так как нам никогда не был по средствам пятидесятипятикомнатный особняк, мы купили конюшню и переделали ее. Домин для гостей и бассейн прилагались к покупке. Старушка практически подарила нам это владение. Если бы не она, мы жили бы на замощенной улице, как и большинство горожан, за исключением „зимних жителей", и, конечно, мне пришлось бы кого-нибудь отравить. Я часто благословляю маленькую богатую идиотку и ее младенца. Я действительно люблю свой дом. Не думаю, что смогла бы вынести жизнь в Пэмбертоне, не владея частью какой-нибудь большой старой усадьбы. А кроме того, у Чарли есть лошадь. Пони для игры в поло. Он держит его в одной из конюшен, мы завтра отвезем вас туда и все покажем. Там и вправду есть на что посмотреть.

Я чуть не задохнулась от смеха и удивления.

— Чарли играет в поло? На лошади? В одной из этих рубашек, в галифе и с клюшкой в руках?! — пролепетала я.

Тиш улыбнулась, и, как показалось, не так широко, как обычно.

— В данный момент он на поле. Для активно практикующего доктора мой муж довольно хороший игрок. Энди, ведь он вырос в Пэмбертоне. Чарли — из пятого поколения семьи, родившейся здесь. Его предки были среди тех, кто основал город. И Чарли занимается лошадьми с тех пор, как научился ходить.

— Просто я никогда не слышала от него о лошадях, — задумчиво произнесла я.

Я уверена, что мой смех не обидел ее. В старые времена для нас с Тиш не было запретных тем для разговоров.

— А он в других местах и не говорит о них, только здесь, — пожала плечами она. — Почему-то местные жители и приезжающие сюда на зиму не говорят о лошадях. Пэмбертон — один из наиболее хранимых секретов Юга. Я думаю, это потому, что очень богатые люди не нуждаются ни в чем, кроме уединения. А в Пэмбертоне скопилось ужасающее количество денег, несмотря на грунтовые дороги. Между прочим, зря ты их ругаешь. Ваш новый дом находится на одной из них. Я арендовала для вас коттедж для гостей в поместье Пайпдрим в старой усадьбе Бельведеров. Он находится на Вимси-роуд. Это дедушка всех грунтовых дорог Пэмбертона. Numéro uno. Загвоздка в том, что на Вимси-роуд лошадей в пять раз больше, чем людей.

— Тиш, я не в состоянии позволить себе подобную жизнь. И я не хочу окунать Хилари в такую среду… — В висках у меня забилась тревога.

— Успокойся, этот коттедж давно не принадлежит Бельведерам. Теперь им владеет один тренер с семьей, они скучнейшие в мире люди и бывают здесь лишь с осени до весны. Коттедж даже не виден из большого дома, он в стороне, в лесу за беговой дорожкой. У вас будет своя частная дорога. И, если хотите, вы можете жить там в суровой бедности. Энди, домик чудесен! Красные полы и отделка, камины, веранда вокруг всего дома, окна в мелких переплетах, как у меня, и колодец, где можно загадывать желания. И все это стоит дешево — здесь тебе не Бакхед. Я уверена, с тебя довольно и одного кондоминиума, из которого ты только что выехала.

— Думаю, что да, — засомневалась я, — все это звучит великолепно. Я и не хотела возражать тебе, упаси Господи, Хилари понравится. Только… Ведь Пэмбертон не обычный город?

— Да. И никогда им не был. — Тиш пристально посмотрела на меня сквозь дым уже второй за сегодняшнее утро сигареты. — Ты ведь не чувствуешь себя несчастной по этому поводу?

Я молчала некоторое время. Как я могла объяснить ей то, что сама лишь смутно представляла? Ведь еще до встречи с Крисом, тогда, когда мы были беззаботными, смелыми на язык, вечно смеющимися девушками в Эмори, за моим лукавым, ловким подшучиванием над собой скрывалось почти патологическое стремление к безопасности и благопристойности. Детство, проведенное с отцом, лишь способствовало появлению этого стремления. А последние годы с Крисом оставили во мне только отвращение ко всякого рода чувственности.

Я приехала в Пэмбертон, рассудив, что небольшой городок — самое обыкновенное и безопасное место на свете для меня и моего ребенка, где можно одержать победу в схватке с жизнью.

До того, как я увидела его, Пэмбертон означал для меня безопасность. Чем обыденнее он казался, тем лучше. Уравновешенность, порядок, умеренность, даже скука — это все, к чему я стремилась.

И вдруг обнаружить, что город скрывает в себе нечто другое: он был, как сказал бы Шекспир, „богатым и странным".

Во время своего затянувшегося молчания я увидела, как внутри меня вновь оживает тяга к чрезмерному, к физической и духовной безудержности. Но именно от этого я и бежала сюда! Не от Криса, не от большого города, не от матери. Нет, не от них вовсе. А от моего собственного стремления к запредельному.

— Тиш, дело не в том, что мне не нравится Пэмбертон, — медленно произнесла я. — Он мне очень нравится. Он замечателен. Это сказочный городок. Ному бы он мог не понравиться? Просто он очень… сложен. И для меня, по крайней мере… очень экзотичен. И, Господи, он так богат! Он мне не кажется… я не знаю, как сказать… нормальным, что ли. Не думаю, что он мне подходит. Вернее, я не подхожу ему. Я вообще не знаю, чему я подхожу. Я всегда думала, что я воспитатель и смотритель: так долго — вначале с отцом, а потом с Крисом — я старалась быть нормальной и „на уровне". Я усердно пыталась создать устроенную, обыденную жизнь… Любая другая женщина на моем месте просто бросила бы этих мужиков, не задумываясь. Как моя мама и сделала. Но не так поступила маленькая Святая Энди. До меня только теперь доходит, что я была ненормальной. Я зависела от них: мне нужны были их безобразия, они питали мою собственную тягу к возмутительным выходкам. Понимаешь? Маленькая „Мисс Нормальность" на самом деле была приверженицей какого-то тайного порока. И поэтому, когда я приехала сюда в поисках равновесия и порядка, которых мне так недоставало, и столкнулась с богатством и совершенством этого города, плещущим через край, то…

— Это так напугало тебя, что ты наложила в штаны, — закончила за меня Тиш и улыбнулась. — О, Энди, ты прожила страшные годы…

— Да, страшные годы рабочей аристократии. Мне, бедной крошке, пришлось под конец даже продать свою тачку!

Тиш усмехнулась, но сразу вновь посерьезнела:

— Может быть, в конечном счете было бы легче переспать с кем-нибудь без разбору?

— Тиш, ты никогда не поймешь, как я теперь ненавижу секс. Сейчас это для меня грязные простыни, ноги выше ушей и после — подбитый глаз.

— Жаль, — отозвалась подруга. — Твоя фигура словно создана для секса. Ты сведешь наших бродячих спортсменов с ума. Или с того, что у них называется мозгами.

Наверно, я побледнела, потому что Тиш наклонилась ко мне, пожала руку и сказала:

— Я просто поддразнивала тебя, малыш. Здесь нечего бояться. Пэмбертон очень богат, но и очень стар, а его богатство очень укромно. Очень непритязательно. Здесь невозможно определить, кто богат, а кто — нет. Самый роскошный наряд, который кто-либо носит, — эскот[13] с фланелевой сорочкой, резиновые туфли и двадцатилетнее лилли.[14] За исключением недельных Пэмбертонских классических конных соревнований в апреле, когда нельзя даже по нужде сходить без белого галстука. Многие из нас уезжают на это время. Все так регламентировано, что становится почти скучно. В этой части города не бывает ничего кричащего, раздражающего или, Боже упаси, нового.

— Или безобразного, — продолжила я. — Что означает „в этой части города"? Что такое „эта часть"?

— Это значит исторический район, — ответила Тиш, — та часть, где находимся мы. Где находятся все большие старые коттеджи, тренировочные беговые дорожки, конюшни. Она очень тщательно сохраняется множеством уставов, правил и подобной чепухи. Много чудесных старинных зданий, клубов, школ, церквей. Все они занесены в Национальный реестр. Хочешь поехать посмотреть? Ты не сможешь переехать в новый дом до понедельника. Ливингстоны делают мелкий ремонт, а мебель должна прибыть только в середине недели. Поехали, Энди! Забирай Хилари, и мы устроим чудесное путешествие. Я провезу вас около поля для игры в поло — для осмотра трека уже слишком поздно, но завтра мы поедем к конюшням. После поездки будет ланч в Гостинице, и мы закажем по паре „Кровавых Мэри". А может, и по три. Ты должна увидеть нашу Гостиницу. Она — одно из сохранившихся в хорошем состоянии старинных зданий в стране. Получила даже какой-то приз. И кормят там по-настоящему хорошо.

— Мне бы очень хотелось поехать, — сказала я, вставая и потягиваясь. — Но предупреждаю: я постараюсь найти хоть что-то оскорбляющее глаз в этой красоте. Просто чтобы ты оставалась честной.

— Я очень сожалею, — заверила Тиш, — но сегодня ты не увидишь ничего подобного.

И я действительно не нашла изъяна. С самого начала, как только Тиш вывела свой забрызганный грязью „блейзер" из спрятанного за домом садика на улицы Пэмбертона, я была убаюкана очарованием. Даже в страшной, расслабляющей и усыпляющей жаре позднего августа Юга Пэмбертон дремал в колодце из густой зелени, прохладной, как море. Прекрасные старые дубы, некоторые из которых были укутаны в шарфы из серого мха, образовали своды над спокойными тихими улицами, окаймляли длинные подъездные аллеи и укрывали многокомнатные причуды первых „зимних жителей". Цветы и декоративные кустарники лежали, подобно молитвенным коврикам, у домиков поменьше. Такие дома имели достойный вид и были изящны, но все же не могли тягаться с огромными особняками из неотесанного камня, построенными „зимними жителями", хотя и гнездились среди них. Я отметила это различие, и Тиш кивнула в ответ.

— На первый взгляд между нами и „зимними жителями" нет никакой разницы. Но она существует, и она огромна. Мы — обычные господа, каких ты встретишь в любом городке на Юге, они же — господа и в Лонг-Айленде, и в округе Бакс, и в Палм-Бич, и в Бока, и в Бар-Харбор. По крайней мере, те из них, кто создал эту колонию, были таковыми. Существовала поговорка, что землетрясение в Пэмбертоне во время светского сезона опустошит министерства от Бангора до Вифлеема. Одна из наших местных красавиц еще в девятисотых годах вышла замуж за игрока в поло из Лонг-Айленда, владевшего сталелитейными заводами в нескольких штатах. Он приехал сюда, чтобы познакомиться с ее родственниками, и обнаружил, что здешний климат хорош для его пони и что здесь, можете себе вообразить, — манерно протянула Тиш, подражая лонгайлендцу, — он мог бы заниматься круглый год тем, что может делать только шесть месяцев у себя на родине. Ну а остальное, как говорят, целая история. Он возвратился домой и рассказал об этом своим дружкам. И за пять лет они спустились на нас, как рой саранчи, построив здесь маленький Ньюпорт. Они привезли с собой столько лошадей, охотничьих собак, слуг и детей — по значимости именно в этой последовательности, — что их было бы достаточно, чтобы заселить весь запад Англии. Здесь очень соблюдают обычаи мелкопоместных дворян. И за все время — более сотни лет — они ни разу не обратили на нас внимания. Первое время местные жители ненавидели даже землю, по которой те ступали, главным образом потому, что когда-то это была их собственная земля. „Зимние жители" скупали землю так, как будто завтрашний день никогда не наступит. Но они платили самые высокие цены, и когда некоторые горожане нажили на них небольшие капиталы, то и остальные пэмбертонцы поняли, что к чему, и начали наниматься садовниками, конюхами, грумами, барменами и механиками, открыли лавки и предприятия обслуживания, и очень скоро многие из них смогли построить причудливые домики прямо посреди колонии. Эти две группы до сих пор не особенно смешиваются между собой, хотя теперь все понемногу меняется. Некоторые из нас, молодых, стали членами их клубов, играют с ними в гольф и тому подобное. Но все же до сих пор Старый Пэмбертон против „зимних жителей". Это неплохой порядок. Мы получили выгоду от их денег: первоклассные частные школы, медицинское оборудование, библиотеки и музеи. А они получили наши лучшие земли и полное уединение. Но, конечно, верховой ездой и охотой мы занимаемся вместе. Лошади здесь являются великим уравнителем. И все же бывает очень приятно, когда летом „зимние жители" уезжают.

Я стала рассматривать людей, которые попадались по дороге: они ездили на квадратных, забрызганных грязью автомобилях с четырьмя ведущими колесами, пололи клумбы, похожие на цветные фотографии, входили и выходили из небольших, наполовину деревянных с медными вывесками магазинов, расположенных на Пальметто-стрит, считавшейся, очевидно, главной улицей города.

Все эти люди были одеты в хлопчатобумажные юбки или брюки цвета хаки, блейзеры и рубашки-поло, короткие сапоги или бесчисленные резиновые туфли, а многие, включая и женщин, носили от солнца парусиновые или поплиновые шляпы с отвернутыми книзу полями. Я не видела ни одного незагорелого человека и не встретила никого в галстуке или на каблуках. Детей я тоже не видела.

— А как бывает, когда они здесь? — спросила я Тиш. — Я имею в виду „зимних жителей".

— Так же, как и сейчас. Только на улицах немножко больше народу.

Тиш свернула с главной улицы, и мы попали в зеленый лабиринт переулков в западной части города. Моя подруга медленно направляла свой „блейзер" то вверх по одной пятнистой от теней улице, то вниз по другой, показывая мне слоноподобные, крытые кровельной доской, с фронтонами и башенками дома „зимних жителей" с их старомодными теннисными кортами, бассейнами и вышками, беседками и помещениями для слуг, с конюшнями и газонами для крокета, скрывающимися за высокими густыми заборами из подстриженных старых деревьев или за красивыми кирпичными стенами.

Перед каждым домом у обочины в выдолбленной мраморной подставке для выхода из кареты стоял небольшой чугунный жокей. Все коттеджи имели веселые, фривольные названия: „Фолли", „Монрепо", „Коттон Пэтч", „Дейдрим", „Клауд Найн", „Сан-Суси", „Шангрила".[15] Да и сами улицы имели такие названия, которые были бы смешны в другом месте, а здесь казались столь же уместны, как тропы для верховой езды и фигурно подстриженные сады: Шампань-стрит, Джинн-лайн, Изи-стрит.[16]

Мы проехали мимо старого, почтенного, обшитого белыми досками клуба игроков в гольф и мимо теннисного клуба (Тиш сказала: „Таких только четыре в стране: очень старые, очень французские и очень щегольские"). Промелькнула также знаменитая маленькая частная школа для девочек и три частных клуба — обеденный, для игроков в крокет и для игроков в бадминтон. Все они, обшитые досками или построенные из валунов, потемнели от плюща, глициний или времени.

В самой глубине лабиринта мощеные улицы уступали место дорогам, покрытым мягкой черной землей, как за домом Тиш, а газоны с редкими деревьями переходили в настоящий лес.

Мы обогнали невысокую загорелую женщину средних лет, едущую верхом на красивой крупной гнедой лошади. Дама была одета в заплатанные брюки для верховой езды, линялую рубашку-поло и неизбежную парусиновую шляпу. Она поприветствовала нас, подняв кнутовище. Тиш помахала рукой в ответ. На лошадях, загнанных в мыло, промелькнула четверка игроков в поло в рубашках, приклеившихся к потным спинам. Они подняли свои клюшки, здороваясь с нами.

— Треки, конюшни и поле для поло находятся там, сзади, — объяснила Тиш. — Я оставляю их на завтра. Похоже, сегодня игра уже закончена. Давай побыстрей поедем в Гостиницу и опередим наплыв толпы на ланч. Проголодалась, Хил? Ведь надо было подняться на рассвете из-за кошмаров!

Хилари с заднего сиденья ответила:

— Да, — и, опомнившись, поправилась: — Да, пожалуйста.

Я повернулась, чтобы взглянуть на нее, и невольно улыбнулась. Дочка была молчаливой все утро, и я опасалась, что великолепие и необычность всего увиденного вместе с испугом, испытанным на рассвете, устрашат ее и заставят замкнуться еще больше. Накануне Пэмбертон не понравился Хил. Но сейчас она восторженно улыбалась, и маленький рот был чуть приоткрыт, а светло-голубые глаза сияли. Она вертела своей шелковой головкой, чтобы не пропустить лошадей. У меня сжалось сердце, как это часто бывало, просто от удовольствия, что моя дочка такая красивая, и от неистового чувства любви и желания защитить ее. Но, увидев улыбку Хил, я почувствовала, что во мне начала расти волна согревающего облегчения. Пока в Пэмбертоне нет ничего страшного, и за Хилари не стоит опасаться. Я с радостью переехала бы даже в Диснейленд, только бы удержать светлую радость на личике дочери.

Тиш взглянула на Хилари через зеркало заднего вида и усмехнулась мне:

— У меня уже есть один обращенный. Я и тебя заполучу!

Пэмбертонская Гостиница была просторным обшитым досками строением с нависшей крышей, сверкавшим от побелки. Каменные веранды окружали ее со всех сторон. Неизбежный чугунный жокей держал бронзовую пластинку, на которой можно было прочесть: „Основана в 1835 году". Ломонос и петуньи цвели в горшках и на шпалерах. Находящаяся справа пустынная покрытая гравием стоянка для автомобилей начала постепенно заполняться фургонами, „чероки", „блейзерами" и мелькавшими среди них большими иностранными седанами.

Тиш поставила свой „блейзер" рядом с низким „ягуаром" кремового цвета и негромко просигналила. Дверцы „ягуара" открылись с обеих сторон, Чарли и еще один мужчина выглянули из них. Мы с Тиш сунули головы в их автомобиль, и я глубоко вздохнула с невольным наслаждением.

Насыщенный запах новой кожи был так же приятен, как аромат старомодных роз, растущих на клумбах по обеим сторонам дорожки, ведущей к веранде. Автомобиль внутри был весь отделан гладкой бежевой кожей и полированным деревом цвета меда.

— Господи, Чарли, это все равно что оказаться внутри промасленного бисквита. Неплохо для деревенского акушера, — воскликнула я, а он рассмеялся и потрепал меня по подбородку.

— Вот это мнение. Настоящее дитя семидесятых, — заметил Чарли, — только мне случайно стало известно, что ты годами разъезжала по Бакхеду в „БМВ"… Энди, это Картер Деверо, мой неустрашимый партнер по игре в поло и соратник по всяческим пакостям в детстве. Картер, познакомься с Энди Колхаун — нашим с Тиш старейшим другом и новейшим жителем Пэмбертона. А эта хорошенькая леди — Хилари Колхаун. Они остановились у нас, ожидая, пока Рэнди Ливингстон закончит уборку домика в Пайпдриме. Помнится, я рассказывал тебе об Энди.

— Да, ты говорил, и я с нетерпением ожидал знакомства, — произнес Картер Деверо очень медленным низким грудным голосом, наверно, самым красивым, какой я когда-либо слышала. Он был приятным на вид, но ничем не примечательным мужчиной, высоким и немного полноватым в талии, таким же, каким стал теперь Чарли, и таким же загорелым, как его приятель, с редеющими песчаного цвета волосами и мягкими голубыми глазами. Улыбка его была открытой и милой, как у ребенка, а необычный голос очаровывал, как превосходная музыка или птичье пение. Он заставлял вас улыбаться от удовольствия и вызывал желание слушать еще и еще.

Впятером мы вошли в Гостиницу. Хилари тянулась сзади, держась за мою руку, а рука Чарли легко покоилась на ее головке.

Большая гостиная с низкими потолками была увешана оленьими рогами, обшита старыми красивыми резными дубовыми панелями. Глубокие кожаные кресла и диванчики были расставлены перед громадным камином, сложенным из природного камня и заставленным теперь, в жару, папоротниками. Везде висели гравюры с охотничьими сценами, картины, изображающие всадников, а на столах и на полу были расставлены различные скульптуры. Экземпляры „Форбса" и „Блад хорс"[17] покоились на низких столиках.

За гостиной (надо было подняться на один пролет лестницы с невысокими полированными деревянными ступеньками) располагался ресторан. За столиками сидели женщины и мужчины, похожие на Тиш, Чарли и Картера Деверо. Ресторан утопал в полумраке, был роскошным и успокаивающим, с отделкой из темного дерева и зелеными растениями, белоснежными скатертями из дамаста, медными украшениями и чучелами фазанов над камином. Когда мы вошли, то до нас донесся звук приглушенных голосов и большинство голов повернулось в нашу сторону.

Чарли поднял руку, здороваясь с присутствующими, Тиш тоже помахала в знак приветствия. Нас посадили у окна с частым переплетом и широким подоконником. Окно выходило на задний двор Гостиницы. Улыбающийся чернокожий официант возник рядом с Чарли.

— Добрый день, доктор. Вам и гостям по порции того, что вы обычно заказываете? — Он вопросительно взглянул на меня, все еще продолжая улыбаться.

У меня было такое чувство, что все остальные в ресторане также смотрели только на меня. Я внезапно почувствовала себя слишком круглой, темнокожей, яркой, чересчур хорошо одетой в полотняное платье, в котором отправилась бы на ланч в Атланте. Слишком другой, слишком… гречанкой.

В ресторане не было ни одной женщины, чьи волосы не выгорели бы от солнца и не были бы строго зачесаны назад или подстрижены в форме прямого, свободного флипа 60-х годов, скрепленного сзади заколкой. Их кожа была загорелой, без капли косметики, за исключением розовой помады. Юбки из плотной материи или широкие полосатые хлопчатые брюки, рубашки-поло или обычные фланелевые открывали руки и ноги с крепкими мускулами.

Несколько мужчин были одеты в рубашки из легкой полосатой ткани или в желтовато-коричневые поплиновые костюмы, но большинство, как Чарли и Картер Деверо, красовались в сильно помятых поплиновых брюках, рубашках-поло с открытыми воротниками и полосатых темно-синих летних блейзерах. Мокрые волосы хранили еще следы расчески, возможно, только что игроки покинули золотистые поля и солнечные корты. Мужчины Пэмбертона, конечно, работали, но создавалось впечатление, что это не самое главное занятие в их жизни.

— Принесите нам всем по „Кровавой Мэри", Альфред, — распорядилась Тиш, а когда я отрицательно покачала головой, она воскликнула: — Энди, перестань! Эта Гостиница славится своими коктейлями. Мы поедем домой и вздремнем, и я обещаю, что не буду заставлять тебя пить за ланчем. Ведь в полдень мы здесь не напиваемся! А сейчас есть повод: ты переехала в Пэмбертон, и надеюсь, раз и навсегда. Для Хилари Альфред сделает легкий „Ширли Темпл".[18]

Хилари робко посмотрела на меня: она ненавидела этот коктейль, но хотела быть вежливой и произвести хорошее впечатление в новом, неисследованном мире, где нужно пробить себе дорогу.

— Я думаю, для Хилари лучше просто кока-колу, — выручила я дочку.

— Сделайте два, — отозвался Картер Деверо, — а лучше всего мне диетическую коку. Через час встреча с клиентом, а старый дурень чует водку на расстоянии двух футбольных полей. Он считает выпивку во время ланча декадентством.

— Так оно и есть, — сказала Тиш, — оттого и слаще ее вкус.

— А чем вы занимаетесь, мистер Деверо? — спросила я, скорее чтобы услышать его красивый голос, чем получить ответ на вопрос. Я чувствовала себя обязанной быть заинтересованной и приятной, ценным приобретением для Тиш и Чарли в месте, которое, совершенно очевидно, было средоточием их мира. Они раскланивались буквально с каждым столиком.

— Пожалуйста, зовите меня Картер, — попросил он. — Я в некотором роде поверенный в делах. Типа „на все руки мастер". В Пэмбертоне нет особых возможностей для специализации. В основном я занимаюсь земельными участками.

— Картер один из лучших агентов по продаже земли для владельцев лошадей на Юге, — тепло заметила Тиш, — а еще — один из лучших игроков в поло и один из первых наездников в стипль-чезе.

— Теперь уже слишком стар и жирен для скачек, — произнес Картер с довольным видом, — а скоро стану слишком тяжел и для поло, если не буду чаще выбираться из конторы. Впрочем, это относится и к Чарли. Сегодня утром оба наши пони проклинали своих хозяев.

— Скоро мы сгоним жиры ходьбой. Стоит только открыться охотничьему сезону, — пообещал Чарли.

Я бросила косой взгляд в сторону Хилари. Она тоже посмотрела на меня быстро и настороженно.

— Есть ли какое-нибудь занятие в Пэмбертоне, которое не было бы связано с лошадьми? — быстро спросила я.

— Множество собак, — ответил Чарли, — всех видов, в основном охотничьих. Завтра заканчивается тренировка охотничьих южных терьеров. Пара терьеров Картера участвует в состязаниях, и одна из них претендует на приз „Лучший на смотре".

— А какие это собаки? — Тонкий серебристый голосок Хилари заставил меня вздрогнуть, будто я услышала, как заговорила красивая фарфоровая статуэтка, ведь дочка так долго молчала.

Картер Деверо улыбнулся ей искренне и открыто:

— Джек Рассел[19] — милые, энергичные приземистые псы с широкой белой усмешкой. Лила и Гомер. Их назвали в честь моих деда и бабки. У нас всегда были собаки этой породы. Если ты придешь завтра на трек и приведешь с собой маму, я вас представлю. Им будет очень приятно познакомиться с тобой.

Хилари улыбнулась в ответ и посмотрела на меня, а я, в свою очередь, бросила взгляд на Тиш, которая неожиданно произнесла:

— Мы и так собирались туда. Я приготовлю с собой ланч, чтобы поесть после соревнований. А как ты, Картер?

— Прекрасно, — отозвался тот. Он посмотрел на меня, и я почувствовала, как лицо стало горячим, чего не случалось со мной с самых первых дней в Эмори. Я поднесла бокал к губам и сделала большой глоток. Тиш была права. Напиток оказался божественным: прохладный, пряный, он легко растекался по жилам. Я сделала еще один глоток.

Ланч удался на славу, хотя чувство странности и непонятности не покидало меня, и оно только усилилось от алкоголя, который мне пришлось выпить в самый полдень. Я чувствовала, что если я внезапно встану, то просто взмою вверх, как пушинка.

Ощущение странности не уменьшалось: теперь многие успели закончить свой ланч, проходили мимо, заговаривали с нами, улыбались, приветствовали нас с Хилари в Пэмбертоне, а потом высказывали пожелания поскорее увидеть нас на беговых дорожках или около конюшен.

— Вы должны навестить нас, — предложили несколько женщин, я улыбнулась и ответила, что мы сделаем это с удовольствием, и разговор вновь перешел на лошадей и охоту. Я убедилась, что объявление, которое увидела Хилари при въезде в город, было верным: охотничий сезон — или, по крайней мере, сезон охоты на некоторые виды животных — действительно открывался на следующей неделе. А вскоре, очевидно, разрешат и другие виды охоты.

Разговор мало касался каких-либо иных проблем. Охотничьи ружья, луки, собаки, снаряжение, одежда… Не морочащие себе голову высокими материями мужчины и женщины в Гостинице, казалось, знали о ритуале убийства животных столько же, сколько знали о лошадях. Так же, мак мои современники в Бакхеде были знакомы с теннисом, работой в садах и автоклубами.

Мне не нравился этот разговор из-за Хилари, но я ничего не могла сказать ей при всех, поэтому я лишь наблюдала за дочерью. Она вновь притихла и тщательно изучала меню десерта. Я не могла придумать, что я ей скажу, когда мы останемся одни в летнем домине Тиш. Мы неосторожно оказались в таком месте, где охота была страстью, которую нельзя ни скрыть, ни оставить незамеченной. Хилари придется каким-то образом примириться с этим. Я не могла построить для нее совершенный мир.

Внезапно я посмотрела на Тиш, и мне показалось, что я не узнаю женщину, сидящую напротив меня. Да, она выглядела как Тиш — или как должна была бы сейчас выглядеть моя подруга, — и в течение прошедшего дня и ночи она была не менее теплой и любящей, доброй и открытой, чем раньше. Но сейчас казалось, что нечто глубинное, основное изменилось в моей подруге. Вдруг Тиш превратилась в одну из окружавших нас женщин, которые останавливались поболтать у столика, женщин экзотических в их простоте и уверенности, погруженных в дикий, изобильный, привычный мир, который, я это знала, навсегда останется чуждым мне миром.

Раньше, заметив, что разговор об охоте беспокоит Хилари, Тиш тут же переменила бы тему, но теперь она, казалось, не замечала, что за ее столом сидел ребенок со слишком широко открытыми глазами. Я уже отметила для себя, что дети не составляют существенной части этого мира.

Гостиница постепенно пустела, мы закончили пить кофе и вышли на сверкающую от солнца автостоянку.

— Вы правда приедете на завтрашние соревнования? — спросил Картер Деверо у нас с Хилари. — Упроси свою маму прийти. В конюшне есть подходящие для тебя лошадки. С такими длинными ногами, как у тебя, ты потрясающе будешь смотреться в седле, как туго натянутая лайковая перчатка на изящной ручке.

Солнце вновь засияло в глазах Хилари, и я кивнула Картеру в знак согласия. Мы расстались.

— Я не знала, что эта местность такой важный охотничий район, — сказала я Тиш, когда мы выезжали со стоянки, — как я понимаю, даже женщины здесь не прочь пострелять.

— Господи, конечно! Там — в полях и лесах вокруг топей реки Биг Сильвер к востоку от нас — находятся самые лучшие в мире охотничьи угодья. Люди из разных частей света приезжают сюда поохотиться. Лисицы, перепела, олени, голуби, утки, куропатки, индюки и белки — только выбирай. Многие крупные частные заказники находятся именно здесь. Ты знаешь, большие такие плантации…

По моему лицу она поняла, что я ни о чем таком даже и не догадывалась.

— Вообще-то, — продолжила Тиш, — плантации разбросаны по всему Югу, но по какой-то причине дедушки всех этих владений были основаны в свое время только вокруг Пэмбертона. Большинство из них создано „зимними жителями", которые имели обыкновение приезжать сюда, скупать сотни тысяч акров[20] поросших лесом земель по безобразно низким ценам и строить особняки или охотничьи домики, причем некоторые походили скорее на огромные коттеджи. „Зимние жители" возводили и заезжие дома, где сдавались койки для охотников, различные склады и сараи для свежевания туш и дубления шкур, помещения для слуг, псарни, конюшни и все такое прочее… словом, настоящие феодальные поместья. Богачи приглашали узкий круг друзей на охотничий сезон, а остальную часть года поставляли древесину или выращивали культуры, дающие прибыль, дабы плантации окупались. В основном вокруг нас живут лесопромышленники. Сейчас большинство плантаций сдается в аренду на сезон охотничьим и рыболовным клубам, но до сих пор они остаются частными и весьма шикарными. Вряд ли кто-либо вне этого круга знает об их существовании. Три или четыре таких плантации расположены вокруг Пэмбертона. Чарльз и Картер охотятся на одной из них под названием „Королевский дуб". Ее владелец — житель Пэмбертона Клэй Дэбни. Милейший человек. Мы все его очень любим. „Королевский дуб" — старое семейное владение. Клэй и его сын держатся за него, хотя могли бы сделать целое состояние, если бы захотели продать такую собственность. Но они прекрасно справляются со своими делами, а в мире полно безобразно богатых людей, желающих приехать сюда для охоты. Так что Клэй может содержать и постройки, и большой дом, и прислугу. Я думаю, он сдает в аренду часть леса компании по производству бумаги. Недавно Дэбни выстроил взлетную полосу длиной в шесть тысяч футов для небольших реактивных самолетов, а может, это сделал Чип, его сын, я не знаю.

— Охоту на большой плантации надо хоть раз увидеть, Энди, — сказала Тиш. — Тебя пригласят по крайней мере на одну из них, и ты должна пойти. Это не похоже ни на что в мире. Все здесь соответствует старому европейскому стилю, с оттенком избранности и тайны. До мелочей соблюдается ритуал. Когда я бываю в „Королевском дубе", я всегда вспоминаю „Сад Финци-Континис", помнишь этот фильм? Конечно, не то же самое, но на память невольно приходят знакомые кадры.

— А что, все женщины Пэмбертона помимо верховой езды еще и охотятся? — спросила я. — Как-то я не считала охоту женским видом спорта…

— Многие. Знаешь, здесь говорят, что каждая вторая женщина в городе глуха на одно ухо из-за того, что слишком часто стреляет из ружья. Все, с кем ты сегодня познакомилась, занимаются охотой. Я не охочусь, потому что почти не умею стрелять, и, видно, никому не удастся меня научить. И, конечно, мне неприятно само убийство животных. Тебе, разумеется, тоже не обязательно этим заниматься. Но ты все равно очень много узнаешь об охоте, а в противном случае тебе просто не о чем будет разговаривать в гостях.

Я вдруг почувствовала, что Тиш вызывает у меня досаду, но не могла сказать почему, пожалуй, меня раздражала ее беспечная уверенность. Уверенность в том, что я легко смогу проскользнуть в мир, в котором вращалась она сама. Тиш, как никто другой, знала, как хрупки были наши с Хилари чувства, знала, что нам будет весьма трудно с деньгами и что мне придется очень напряженно работать, чтобы свести концы с концами. У нас просто не останется времени для званых гостей и вечеринок и еще меньше — для скачек, всевозможных сборов и охоты на лис.

И она, конечно, должна была знать, что мои вкусы никогда не распространялись на те виды спорта, которыми могут заниматься только богатые люди. И уж, разумеется, на те, которые связаны с убийством животных. В глубине сердца я была, так же как и мой ребенок, истинно городским созданием.

И я была глубоко обеспокоена мыслью об этих больших плантациях, молчаливых и скрытых от посторонних глаз, поросших темными лесами, раскинувшихся в речных топях к востоку от города. Казалось, что-то дикое, первобытное, старое как мир прижалось к земле где-то вдали, незримое, но почти ощутимое. Будто какой-то огромный зверь, мощный и бесшумный, затаился прямо за границей теплого круга бивачного костра.

Негодование по поводу этой неизвестной для меня Тиш и ее яркого опасного мира тихо и безмолвно кипело во мне, пока мы не въехали на подъездную аллею дома. И тогда я заметила:

— У вашего жокея белое лицо.

Она не обратила внимания на мой тон и рассмеялась:

— Да, Пэмбертон — единственное место в мире, где все еще в порядке вещей иметь на газоне черных жокеев, отлитых из чугуна. Но мы побелили нашего просто из принципа. Мы — единственные тайные либералы в городе.

Кажется, что именно слово „тайные" все поставило на свои места. Это была та самая Тиш, моя дорогая, пылкая, добросердечная подруга, неистовая защитница угнетенных во всем мире, моя соратница в бегстве от общества Вудстока,[21] единственная из нас последовавшая велению своего сердца и работавшая в „Корпусе мира". И она еще говорит о тайном либерализме! Об окраске оживляющего их газон жокея в белый цвет!

— Прекрасный поступок, — произнесла я. — Можете размахивать вашими флагами. Чугунные жокеи — единственные чернокожие, виденные мною в Пэмбертоне, которые никому не прислуживают. В городе почти нет евреев, „гишпанцев". Может быть, я единственная здесь гречанка?

Мы тут же заспорили, как будто я уязвила Тиш, и бурливший в ней гнев вырвался, как артиллерийский залп, навстречу моему возмущению. Она резко затормозила и повернулась ко мне.

— О'кей, Энди, а скажи-ка мне, сколько чернокожих, евреев и даго[22] ты приглашала к себе на обед в Атланте? Сколько раз ты выходила на демонстрации и выступала с речами в их защиту? И как долго твоя Хилари посещает закрытую школу?

— Но вы же хотели открыть клинику с аптекой и консультировать ребятишек из гетто… Вы собирались — ты и Чарли…

— И мы сделали это. Мы провели два года в Боливии, в „Корпусе мира", занимаясь именно этим. Вспомни. Мы пожертвовали своим временем. Я и теперь даю несколько бесплатных консультаций, а у Чарли множество бедных пациенток. Не говори мне о том, что мы сделали и чего не сделали. А где ты была все эти годы в Атланте до рождения Хилари? Ведь ты не работала. Ни в гетто, ни где-то в другом месте, я думаю…

— Спина — вот мое рабочее место! Или секс без перерыва, или сплевывание крови из разбитого рта — вот мои занятия! И не смей так говорить со мной!

Я глубоко вздохнула и остановилась. Мы с ужасом уставились друг на друга, и в уголках глаз Тиш я заметила слезы. Они появились там, где раньше я никогда их не видела.

И моя подруга вновь стала той Тиш, которая любила меня все годы с тех пор, как мы узнали друг друга, которая нашла мне работу и открыла мне и моему затравленному ребенку свой дом и свою жизнь.

Никогда еще, даже во времена самого ужасного и бездумного подчинения Крису, я не чувствовала себя так гадко и мерзко, как сейчас. Хилари распахнула дверцу „блейзера", выпрыгнула из машины и бросилась в дом. Я закрыла лицо руками и разрыдалась. Ведь я забыла, что дочка все время сидела рядом.

— Даже не знаю, что сказать, — рыдала я, — мне так стыдно. Ты и Хил…

Тиш подвинулась на сиденье и обняла меня. Она пахла, как всегда — теплом, застоявшимся запахом сигарет и солнечным светом, который запутался в ее чистых жестких волосах. Она пахла так, как и должна была пахнуть Тиш. Моя и только моя Тиш…

— Ох, Энди, перестань, — бормотала она, и в ее голосе почувствовались слезы, — я знаю… „ягуары", „Кровавые Мэри", охота на лис… Я ведь не совсем мать Тереза. Так легко потерять остроту восприятия, которая бывает у тебя, когда ты молода, и которая делает возможным всякое самопожертвование и службу другим. Мне стыдно, но это именно тан. Я не осуждаю тебя. У тебя была дерьмовая жизнь. Ты болезненно беспокоишься по поводу Хилари, ты устала и напугана и становишься вредной, когда опасаешься чего-нибудь. Завтра я постараюсь быть более приятной. А Пэмбертон станет еще лучше.

И действительно, город показался настолько милым на следующее утро, насколько отталкивающим он был накануне. Возможно, я начинала терять остроту ощущения, о которой говорила Тиш, но то, что казалось чрезмерным и искусственным вчера, приобретало в это утро очарование и магию. Солнце не светило уже так беспощадно с небес и утеряло свою диснеевскую сказочную искусственность. Теперь оно казалось золотым и несущим добро. Воздух не был разреженным и давящим, а стал чистым, душистым и вселяющим бодрость. Трава не казалась утрированно-зеленой, как на цветной фотографии. Она превратилась в сочный, густой и почти голубой от свежести покров. Люди, мимо которых мы проезжали, отнюдь не выглядели карикатурно. Они держались с достоинством, были привлекательны и солидны. Даже „ягуары", „мерседесы" и неизбежные джипы и лендроверы не были вычурными, а казались необходимыми для того, чтобы сгладить выбоины на желтых земляных дорогах.

Внутри большого „ягуара" Чарли было тепло, и уютный салон приятно успокаивал нервы в утреннем холодке. Пар от чашек кофе вливался в насыщенный запах кожи, а по радио Пегги Ли пела: „Когда мир был молодым"…

Хилари, одетая в старые галифе и сапоги Кейти, дочери Тиш, выглядела благородно, привлекательно, как настоящая наездница, и она сама знала об этом. Даже я была тайно и малодушно довольна, что смогла влезть в брюки для верховой езды, одолженные мне Тиш.

Покрой брюк скрывал мой округлый зад, копна непослушных волос была зачесана назад и собрана в конский хвост, перевязанный шарфом. Я чувствовала себя, как Джеки Кеннеди-Онассис по дороге на охоту в Пипэк. В этот момент казалось, что нам не просто можно, но и необходимо жить в этом городке под названием Пэмбертон.

Три больших трека Пэмбертона — тренировочный, одномильный и круг для стипль-чеза — располагались в роще к западу от Пальметто-стрит, окруженные сетью грунтовых улиц, на которых были выстроены самые большие коттеджи и дома, а также большинство из двенадцати частных конюшен города и конных заводов.

Конюшни казались великолепными в голубом утреннем свете — длинные, приземистые: их побелка стала белесой от непогод. Огромные деревья поднимали свои могучие ветви над крышами этих окрашенных в белый, красный или серый цвета построек, образуя тенистые своды. Беговые дорожки, коррали, круги были аккуратно расчесаны граблями, так же как и посыпанные белой галькой подъездные аллеи и стоянки для автомобилей. Каждая конюшня щеголяла своим флюгером и деревянной вывеской, покрашенной в цвета владельца. Мне понравились их названия: „Догвуд", „Ранэвей", „Хикори Бренч", „Хэнд-ту-маус".[23] Имена же владельцев уже приобрели благородный налет легенд и денег: Биддл, Уитни, Дюпон, Лонгуэрт, Бельведер.

Чарли провел „ягуар" к конюшне „Ранэвей", длинному приземистому сооружению. Стены были выбелены, а ставни окрашены в зеленый цвет. Зелено-персиковый флажок оповещал: „Владение Бельведеров".

— Здесь мы встретимся с Картером, — сказал Чарли. — Он совладелец одной из лошадей Пэт Дэбни, что дало ему повод приударить за самой хозяйкой.

— Ты сплетничаешь больше всех женщин, которых я когда-нибудь встречала, — упрекнула мужа Тиш. — Картер порвал с Пэт пару лет назад, сказав, что она ему не по карману, а сама Пэт не хотела содержать его. Жена Картера умерла от рака пять лет тому назад, Энди. И он с тех пор не женился, хотя давно оставил скорбь. Я говорю тебе на тот случай, если ты заинтересуешься.

— Нет, не заинтересуюсь, — заверила я. — Бельведер… Дэбни… Кто чем владеет? И где раньше я могла слышать эти фамилии?

Тиш рассмеялась:

— В Пэмбертоне так или иначе все связано. Ты к этому привыкнешь. Бельведеры — семья, владевшая раньше поместьем, где расположен твой домик. Это старое, известное имя в сфере резиновых шин и лошадей. Пэт Дэбни, владелица „Ранэвей", — урожденная Бельведер. Она единственная из семьи, кто еще приезжает сюда. Ее папочка оставил дочке конюшню. А фамилию Дэбни ты слышала, когда я рассказывала о „Королевском дубе", той огромной плантации в топях Биг Сильвер. Этими землями владеют Клэй Дэбни и его сын Чип. А Пэт была замужем за племянником Клэя — Томом. Дэбни — старая и уважаемая фамилия в Пэмбертоне. Они здесь были всегда. Ты много услышишь о них, а может быть, и познакомишься сегодня кое с нем. С Пэт — наверняка. А возможно, и с Клэем. Пэт — чистопородная Бельведер. Не знаю, почему она так старалась сохранить фамилию мужа после развода. Нет, с Клэем ты не встретишься — я слышала, он поехал по делу в Атланту. Он владеет сетью радиостанций, газет в этих краях и некоторой недвижимостью в Атланте. К тому же он — член законодательных органов штата. Тома ты не увидишь точно. Он наш местный отшельник и едва ли когда-нибудь выходит из топей Биг Сильвер.

— Похоже, этот парень в моем вкусе, — заметила я. — А что, он живет на дереве?

— Нет, у него что-то вроде хижины на Козьем ручье в глубине топей вблизи реки. Он живет там круглый год. Я думаю, это одна из причин, почему Пэт развелась с ним. Он отказался переезжать с ней в город.

— И он не хотел оставлять свою работу, чтобы ухаживать за конюшней женушки, — вмешался Чарли, подводя „ягуар" к изгороди из жердей, вдоль которой стояли бочонки из-под виски, в которых росли петуньи. — Том ненавидит лошадей.

— Я уверена, что он в моем вкусе, — сказала я. — Можно мне отправиться в топи, чтобы взглянуть на него?

— Ах нет, ты все-таки сможешь его увидеть, — встрепенулась Тиш. — Он преподает английский в колледже. Даже отшельникам нужно питаться. К тому же он ужасно популярен, все очень любят Тома. Хотя большинство из нас думает, что он малость не в себе. И это действительно так.

Мы вышли из машины в прохладное утро. Я глубоко вдохнула чудесный смешанный букет из запахов свежей влажной земли, распустившихся цветов, сосен и лиственных деревьев, запахов дичи. Теплый запах животных, как ни странно, не был мне неприятен — запах лошадей и конского навоза.

Казалось, что конюшни пусты. Я не увидела красивых точеных голов, свешивающихся поверх голландских дверок стойл. Молодые люди чистили денники и забрасывали полные вилы прессованного сена в огороженный круг, а двое-трое пожилых мужчин, коричневых и сморщенных, как грецкие орехи, сидели на скамейках, чинили сбрую и натирали маслом седла. Вдоль белой деревянной стены здания поменьше с табличкой „Офис" на дверях выстроился целый ряд крошечных крестиков. Хилари тронула меня за руку, и мы пошли посмотреть на них. На каждом крестике было написано имя: Тумер, Пэтчай, Нелли, Раузер, Дакбат, Белинда. Их было пятнадцать, или около того. Под именем стояла дата, а вокруг могилки были посеяны циннии.

— Это все собаки при конюшнях Бельведеров, — пояснил подошедший Чарли. — Начиная с самого первого, которого имел старый Август Бельведер, и кончая Гидеоном, умершим в прошлом году.

Хилари посмотрела на Чарли, и на ее лице отразилось неподдельное горе.

— Собак кто-нибудь переехал? Или лошади затоптали? — спросила она тихим, сдавленным голосом.

Я поняла, что Чарли вспомнил о Стинкере, увидел боль в глазах девочки и мелко дрожащие губы. Он взял Хилари за руку:

— Ничего подобного. Все они умерли от старости и переедания. Владельцы так же помешаны на своих конюшенных псах, как и на лошадях. К тому же лошади не трогают щенков, а эти малыши намного смышленнее коней. Я говорю это с уверенностью, хотя не очень хочу, чтобы миссис Дэбни меня услышала. Здесь есть новый щенок — Бадди. Его сейчас дрессируют. А еще — кот Пикл, который считается самым старым конюшенным котом в Америке. Давай их поищем.

Хилари ушла с Чарли. Они напоминали фотографию из журнала „Город и деревня". Чарли, до смешного породистый, высокий, массивный, чудесно выглядел в своем твидовом пиджаке, плотных брюках, резиновых туфлях и клетчатой кепке. Он держал за руку мою маленькую девочку. Меня залила волна благодарности и любви к нему, и я заплакала.

— Он замечательно с ней ладит, — сказала я подошедшей Тиш. — Рядом с Хилари никогда не было сильного, мягкого и заботливого мужчины. Конечно, Крис любит ее и всегда любил, но с какой-то ужасной, изматывающей силой и безудержностью. Я буду очень осторожна и не позволю ей слишком надеяться на Чарли. Она сама должна встать на ноги. Я очень оберегала ее…

— А ты едва ли могла сделать что-то еще, — ответила Тиш. — Десять лет — слишком маленький возраст, чтобы беспокоиться о самостоятельном будущем ребенка. Пусть она опирается на Чарли. У него почти не было подобных забот с тех пор, как младшая из наших девочек уехала в школу. Ему нравится, когда рядом Хилари. Мне бы очень хотелось, чтобы она побыстрее оправилась от стресса. Ведь в Пэмбертоне тысячи псов, и с ними вечно что-нибудь случается. Любители лошадей не слишком-то сентиментальны по отношению к своим собакам, пока те живы, мертвые — это другое дело. — И она указала на маленький ряд могил.

— Когда мы обоснуемся в собственном доме, я, может быть, куплю Хилари собаку или кошку.

— О, Энди, совсем забыла, — огорченно воскликнула Тиш, — это одно из условий, которое Ливингстоны поставили, сдавая дом в аренду: никаких домашних животных. Сам хозяин не имел бы ничего против, но хозяйка помешана на клумбах и заявила, что не намерена терпеть ни собачьего, ни кошачьего дерьма рядом с ее цветочками. Сделка показалась мне чудесной, и я подумала, что ты не будешь возражать против подобного пункта договора.

— А я и не возражаю. Хилари сама недавно сказала, что не хочет иметь собаку. Пожалуй, мы купим канарейку…

Как раз в это время из-за конюшни появился Картер Деверо. Он шел, беседуя с высокой блондинкой, одетой в вылинявшие грязные джинсы, полосатую майку и вытертые сапоги. Цвет загара был сравним разве что с цветом хорошей кожи для перчаток, глаза же, напротив, были светло-орехового цвета. Соломенные волосы были зачесаны назад, а на лбу придерживались темными солнечными очками. У блондинки было свирепое лицо сокола-сапсана: некрасивое и даже не хорошенькое, оно тем не менее отличалось своей неотразимой и бесстрастной чистотой. Кожа на носу шелушилась от загара, ногти оказались сломанными и грязными, но вместе с тем все женщины, виденные мною в Пэмбертоне, по сравнению с этой дамой были слишком обычными, до безвкусия нарядными и суетливыми. Ее тело под старой одеждой сохранило великолепие молодости. Оно было стройным, совершенным и мускулистым, как тело потягивающейся рыси.

Дама рассеянно почесывала бедро, курила и размахивала рукой с зажатым в ней окурком, разбрасывая пепел. Она приближалась медленной поступью крадущейся львицы. Слова „дикая", „первобытная", „опасная" были первыми, пришедшими мне на ум, когда я увидела ее. Но следующим явилось слово „аристократизм", столь подходящее ко всему облику женщины. Не было никакого сомнения в том, что она — своего рода американская принцесса и аристократка по крови.

Я поняла, что это и была Пэт Дэбни, и вдруг почувствовала, как мои ягодицы во взятых напрокат галифе распухли до размеров бедер толстой крестьянки.

Картер Деверо познакомил нас. Женщина прохладно, но вежливо кивнула мне и стала рассматривать Хилари, вперив в нее взгляд хищника. А моя дочка также посмотрела в ответ, ни разу не мигнув светло-голубыми глазами. Неожиданно Пэт улыбнулась невероятно привлекательной улыбкой, оживившей ее лицо, и в один миг стала похожа на подростка. Обворожительная улыбка поведала мне о целой армии молодых поклонников, так и оставшихся незамеченными этой светской львицей.

— Ну что, Хилари Колхаун, а ты, видно, штучка, а? — Голос Пэт был сочным, медленным, небрежным и подходил ей полностью.

— Спасибо, мэм, — улыбнулась Хилари. Я пристально посмотрела на дочь.

— Рада тебя приветствовать. Ты очень мило выглядишь в этих галифе. Верхом ездишь? Я бы хотела покатать тебя на одной из моих кобыл. Правда, не сейчас. На тебя бы стоило взглянуть на тренировочном кругу. Впрочем, вы обе того заслуживаете.

— Верхом я пока не езжу, но научиться хочу, — с удивительным самообладанием ответила Хил. В ее голосе неожиданно появились нотки Криса. — Лошади — прекрасные существа.

— Истинно так, — кивнула Пэт. — Истинно так. Ладно. Ты и твоя мама пока побудьте здесь. Некоторые из моих лошадей как раз возвращаются с беговой дорожки. Я познакомлю вас с ними.

Ее улыбка тепло окутала Хилари и скользнула по мне, как будто я была нянькой, хотя именно ею я себя и ощущала. Пэт кивнула еще раз и большими шагами направилась в конец подъездной аллеи, туда, где показались три всадника.

— Священная корова, — тихо проговорила я. — Как я понимаю, мы стали свидетелями присутствия „высокой особы".

— Для этого есть и другие слова, — отчеканила Тиш, — но я попридержу их до лучших времен. Однако признаю, что Пэт наделена даром воздействия на людей.

— Я думаю, она очень красива. — Хилари в упор посмотрела на меня, а затем на мою подругу.

Тиш рассмеялась и потрепала девочку по голове:

— Так думают многие, дорогая. И сама Пэт считает себя красивой. Так что у вас должно возникнуть взаимопонимание. Она влиятельный человек. И знает все, что можно знать о лошадях, верховой езде и скачках. Если ты действительно хочешь научиться ездить верхом, то именно Пэт сможет помочь тебе в этом. Тебе очень повезло, что она предложила это сама.

— Мама? — спросила Хилари, и глаза ее засияли.

— О, дочка, мы поговорим об этом позже, — вздохнула я. Мне не понравилась Пэт, и я не могла понять ее заинтересованности в моей дочери. К тому же мне не хотелось, чтобы мир лошадей, конюшен и беговых дорожек захватил Хилари.

Мне это было не по средствам, и я не знала, станет ли подобное когда-нибудь возможным.

— Я тоже был бы рад кое-что показать вашей дочке, — вступил в разговор Картер. — У меня здесь в конюшне есть одна жирная старая кобыла с ангельским характером. Как раз она подойдет Хил для начала. И вам, Энди, заодно. Через неделю вы бы уже твердо держались в седле.

Его голубые глаза тепло смотрели на меня, а густой голос растопил холодок, оставленный Пэт Дэбни. Одна его рука лежала на моем плече, а другая — на плече Хилари. Я подумала, известна ли ему наша история? Похоже, Тиш рассказала, что случилось с дочерью и со мной. По какой еще причине ему проявлять интерес к нам? А он явно был искренен, неужели это только игра… Что можно найти во мне после Пэт Дэбни?

— Благодарю, но я бы хотела прийти и понаблюдать за одним-двумя уроками Хил. Как раз до начала занятий в школе.

— Идет, — согласился Картер и слегка сжал мне плечо. А рядом с ним от радости пританцовывала Хилари.

Всадники вели своих лошадей по подъездной аллее, и мы пошли им навстречу. Пэт Дэбни взяла под уздцы самую крупную гнедую — с казавшимися бесконечными ногами в белых чулках, небольшой нервной головой и с дикими, обведенными белыми кругами глазами. Лошадь гарцевала вдоль дорожки, от нее шел пар, и хлопья пены выступали на боках. Молодая девушка в зеленом и персиковом, сидевшая на ней, прилагала большие усилия, чтобы сдерживать лошадь. Рука Пэт на уздечке напряглась, сильно и решительно дернула змееподобную шею вниз, и гнедая перешла на пружинистый шаг.

На двух других лошадях, шедших немного позади, тоже сидели молодые девушки. Я увидела, как широко раскрылись глаза зачарованной Хилари, и поняла в тот момент, что будущая стезя биолога уступила место карьере наездницы. Казалось, все ее тело устремилось к этим трем грациозным животным.

Позади меня раздался неожиданный резкий возглас Картера Деверо. Небольшой черный лабрадор, совсем щенок, пронесся мимо нас и ринулся прямо по подъездной аллее навстречу лошадям — под копыта большой гнедой.

Никто не успел и глазом моргнуть, как Хилари бросилась за щенком. Я рванулась за дочерью, но Картер схватил меня за плечо, оттолкнул в сторону и промчался мимо. Я слышала крик Пэт:

— Уберите проклятую собаку и этого паршивого ребенка!

Большие руки Чарли тяжело опустились на мои плечи, и я увидела, застыв от ужаса, как дочка потянулась за щенком, когда тот прыгнул прямо под копыта рвущейся и ржущей лошади. На мгновение все закружилось перед глазами, а потом я увидела, что Хил сидит на земле в нескольких футах от меня, жива и невредима, Пэт Дэбни тянет перепуганную лошадь в противоположном направлении, а Картер стегает кнутом съежившегося, воющего щенка.

В следующий миг, подобно маленькой кошке, мой ребенок прыгнул на мужчину, а я, вырвавшись из рук Чарли, бросилась за ней.

— Перестаньте, перестаньте! — визжала девочка.

Картер кричал:

— Уйди, Хилари, уйди! А я:

— Сейчас же иди сюда!

Пэт Дэбни ворвалась в наш круг, как торнадо.

— Замолчите все! — проговорила она, и голос ее был подобен леднику. — Картер, возьми эту проклятую собаку и пристрели ее, если хочешь, только убери с моих глаз и из моих владений. Я не хочу видеть ее здесь. — Пэт повернулась ко мне: — Уведите отсюда ребенка. Черт знает какая глупость! Лошадь могла раздробить ее на кусочки и к тому же сломать себе ногу. И мы были бы вынуждены пристрелить ее на месте, а я предъявила бы вам иск на все, что вы когда-либо предполагали приобрести. Вы бы не разочлись со мной в течение всей жизни! И не думайте, что я этого не сделала бы.

— Никогда, — сказала она Хилари, сверкая глазами, приобретшими стальной отблеск, — никогда больше не бросайся под копыта лошадей. Эта гнедая — первый чемпион Ирландии и Европы, и я провела целое лето на треке, тренируя ее. И не допущу, чтобы ребенок какого-то ничего не понимающего постороннего человека напугал мою лошадь так, что она забыла бы все, чему научилась.

— Не смейте разговаривать с девочкой таким образом, — начала я и почувствовала, как глаза мои застилает жгучая ярость. Казалось, мои пальцы сами по себе выпустили когти. Второй раз в течение пяти минут Чарли схватил меня за плечи.

— Она может выглядеть как безукоризненно воспитанный человек, но это, очевидно, только до определенного момента, — умышленно медленно и спокойно произнесла Пэт Дэбни. Затем, повернувшись на каблуках, леди ушла, оставив Хилари в слезах от крайнего унижения, меня — почти ревущую от ярости, а Тиш и Чарли — в молчании. Я обняла дочку и вытерла ей лицо влажной салфеткой, а Картер подошел к нам со скулящим щенком в руках.

— Энди, Хилари, я прошу прощения, — обратился к нам Картер. И он действительно выглядел взволнованным и кающимся. — У Пэт вспыльчивый характер, но через пять минут все проходит, и до конца дня она попросит извинения. Эта лошадь — убийца. Я предупреждал Пэт еще в самом начале, но она потратила на гнедую уйму времени и денег. Пэт никогда бы не простила себе, если бы любая из ее лошадей ушибла бы вас. В течение последних лет произошло несколько тяжелых несчастных случаев с детьми, которые не знают, как вести себя вблизи лошадей. Да и с лошадьми время от времени что-нибудь случается. Прошу прощения по поводу собаки. Это конюшенный пес, по крайней мере, он должен стать таковым, и иногда требуется выпороть их, чтобы понимали. Ведь он мог бы погибнуть, а из-за него ценная лошадь могла повредить ногу. Конюшенный пес должен уметь вести себя с лошадьми. А иначе он не нужен.

Хилари уткнулась в меня головой и сказала:

— У вас не было необходимости бить щенка.

— Боюсь, что была, — ответил Картер. — В следующий раз он вспомнит об этом и не сделает ничего подобного.

Девочка вновь повернулась к нему, но все еще не отпускала меня:

— Вы пристрелите собаку? Ведь она приказала вам сделать это…

— Конечно же, нет, — улыбнулся Картер. — Пэт не придавала особого значения ни одному своему слову. Я отнесу его обратно и оставлю с Редом — конюхом, который натаскивает щенков. Ред успокоит пса, даст ему поглодать кость и подержит взаперти и покое пару дней. А к тому времени, как Пэт увидит щенка опять, она все забудет. Она хоть и жесткая, но не зловредная.

— Эта леди мне не нравится, — буркнула Хилари, все еще посапывая, но уже успокаиваясь.

— Может, и тан. Но о том, что из тебя получится хороший наездник, Пэт говорила искренне. И я надеюсь, что ты изменишь свое мнение.

Мне хотелось сказать: „У моей дочери, может быть, и изменится мнение, но у меня — никогда!" Но я промолчала. Я знала, что никогда не прощу Пэт Дэбни. Конечно, и Хилари и щенок сделали глупость, но ведь не по злобе! А вот злоба в голосе патрицианки была быстрой, легкой и необоснованной. Что-то во мне ощетинилось, когда Картер выступил в ее защиту, и это вызвало у меня раздражение. Да, Картер Деверо был приятным, внимательным и добрым, но он был меньше чем ничто для меня и моего ребенка. И я не хотела, чтобы он или кто-либо еще мог стать чем-то большим. Ни теперь, ни спустя какое-то время, и вообще никогда.

— Пойдемте к беговой дорожке и посмотрим, как работают последние лошади, — предложил Чарли. — Скоро станет чересчур жарко, а Хилари на самом деле стоит посмотреть на это.

— Хорошая мысль, — заметила я безразлично. И к тому времени, когда мы добрались до Пэмбертонского тренировочного трека, все безобразные моменты были поглощены золотым днем. Будто их почти и не было. Но только почти.

Полуторамильная тренировочная дорожка с одной стороны граничила с немощеной улицей, на которой расположилось с полдюжины частных конюшен и домов, а с другой — с глубокой прохладной тенью смешанного соснового и лиственного леса, как ковер раскинувшегося через весь город. Газон, прилегающий к беговой дорожке, такого изумрудно-сапфирового цвета, какой, казалось, свойствен лишь Пэмбертону, был украшен у дальнего поворота огромным дубом со свисающими ветвями. На стороне, близкой к улице, расположились низкие деревянные скамейки и огороженная судейская трибуна — так объяснил нам Чарли.

Небольшая кучка людей в пэмбертонской униформе — поплиновые брюки, рубашки-поло и шляпы с хлопающими полями — стояла у перил трибуны, загораживая глаза руками от косых лучей утреннего солнца. За исключением Тиш, Хилари и меня, детей и женщин здесь не было. Никто не разговаривал. У меня было такое ощущение, что происходит напряженная и важная работа, и не в первый раз в Пэмбертоне я почувствовала себя назойливой и раздражающей особой женского пола.

Лошади работали группами по две и четыре. До этого я, конечно, видела скачки по телевидению, но совершенно не была готова к мощи и красоте всего представшего перед моими глазами. Утро было таким спокойным, что, казалось, можно услышать, как стелется по земле туман, как он, голубея, ложится на фоне темно-зеленого леса там, куда солнце еще не проникло. До моего слуха доносилась холодная хрустальная песнь какой-то неизвестной птицы, скрытой вдали между сосен. Над плавными разливами песни мягкий, рвущийся гром копыт, бряцание сбруи и фырканье лошадей будто бы заполняло весь мир. Звук завораживал и успокаивал, словно рядом с нами находилось нечто изначальное, редко слышимое человеческим ухом, и поэтому звук казался чем-то удивительным и необыкновенным.

— Мама, — тихо вздохнула Хилари, пожимая мне руку.

— Да, я знаю, — отозвалась я, — представь себе, каково это слушать каждый день…

Мимо промчались четыре крупные гнедые со сгорбившимися высоко на их шеях молодыми девушками. Следом трусили небольшой каурый жеребец, тощий, как мобили Калдера,[24] и с трудом поспевающая за ним чалая.

— Это аппалуза,[25] — тихо, чтобы не беспокоить людей у барьера, произнес Чарли и показал на кобылу. — Из нее никогда не выйдет рысак, но она — лучший друг каурого и успокаивает своего приятеля настолько, что тот может бегать на время. Сегодня они как раз этим и занимаются — проходят прикидку на время. Большинство из них — двухлетки, еще не участвующие в скачках, и они впервые знакомятся с беговой дорожкой, стартовыми калитками и другими лошадьми. А еще учат правила. Посмотрите вон на того гнедого на противоположной стороне дорожки. У него на морде плотная повязка, ее называют „затеняющий валик". Через него лошадь не может видеть дорожку, и это вынуждает ее держать голову наклоненной.

Когда группы лошадей проносились мимо, люди у барьера нажимали кнопки секундомеров и делали пометки в блокнотах. Они обменивались лаконичными фразами, но было очевидно, что молодые скакуны ни на кого не производят особого впечатления. Для меня же их скорость и красота казались почти сверхъестественными.

— Что нужно совершить, чтобы добиться взрыва аплодисментов от этих парней? — спросила я.

— Показать им военный корабль, одетый в балетную пачку, — усмехнулся Картер. — Некоторые из этих ребят лучшие тренеры в Америке, Энди. Вон тот — Макс Филлипс — работает главным тренером у Уитни, и у него было больше чемпионов, чем у кого-либо другого за последние несколько десятков лет. Да и у других немногим меньше. Они видели все наилучшее, что участвовало в скачках. И даже если некоторые из этих „малышей" окажутся среди победителей, сейчас еще слишком рано судить об этом. Кроме того, считается дурным тоном хвалить свою лошадь. Самое большее, что кто-нибудь позволит себе сказать, так это „хорошее время показал" или „а он подходит для дела". Тот гнедой с затеняющим валиком — фаворит сезона. Если судить по тому времени, какое он показывает, при соответствующей тренировке и везении он мог бы стать победителем на скачках „Трипли краун".[26] Но он может раскапризничаться и все сорвать, хотя и обладает недюжинным характером и большим сердцем. Без сомнения, это самый лучший среди „малышей". Жеребчик принадлежит Пэт. Теперь мне хочется быть его совладельцем, но трудно что-либо понять, когда лошадки такие молодые.

— А они все „малыши"? — спросила Хилари, глядя с любовью и безнадежной тоской на жеребчиков, проносящихся мимо.

— Эти — да, — ответил Картер. — Пэмбертон — самая лучшая в мире тренировочная дорожка для „малышей". Но здесь, конечно, тренируются и взрослые лошади. Есть отдельные дорожки для участников стипль-чеза, для иноходцев и рысаков. А этот трек — только для скачек.

— Странно слышать, как вы рассуждаете о характере и сердце лошади, — заметила я. — Я всегда полагала, что лошади глупы.

— Вот уж нет, — возразил Картер. — Без шуток. Это сложные, тонкие, эмоциональные животные. Среди них есть милашки и склочники — так же, как и среди людей. Я предпочитаю иметь дело с веселой работящей лошадкой, пусть с небольшими способностями, чем с самой быстрой в мире, но гремучей змеей по характеру. Потому что желающая работать лошадь выложит свое сердце, трудясь для вас. А готовность такого рода выиграет немало скачек.

На другом конце дорожки, недалеко от большого дуба, горстку лошадей втягивали в боксы больших передвижных стартовых налиток. Прозвучал сигнал, десять лошадей выскочили из калиток и возвратились в боксы вновь. Они возвращались туда снова и снова под электронные звуки блеяния, звонков, криков и аплодисментов. Лошади рвались, вставали на дыбы и ржали.

— Так они знакомятся со стартовыми калитками, — объяснил Картер Хилари. — И будут заниматься этим каждое утро до начала сезона. К тому времени шум, близкое соседство других лошадей и толпы народа уже не будут их пугать. И мы узнаем боязливых. Эти калитки установленного образца, точно такие же, как в Черчилль-Даунз и на других треках, которые ты видела по телевидению.

— Вот это да! — задыхаясь от восторга, произнесла Хилари. — Уверена, это стоит миллион долларов!

— Почти угадала, — подтвердил Чарли. — Ты должна помнить, что Пэмбертон в значительной мере город одной отрасли промышленности, если можно так сказать. Здесь осуществляется более пятисот различных операций того или иного рода, связанных с лошадьми, и здесь находится более пяти тысяч скакунов. Поэтому стартовые калитки становятся выгодным помещением капитала.

В то утро мы остановились еще в нескольких конюшнях и затем протиснулись в маленькую деревянную кухоньку, где около десятка мужчин и женщин пили кофе и ели пирожки. Мы познакомились с тренерами, одним или двумя владельцами и наездницами, выводящими лошадей на прогулку.

Такой работой обычно занимались молоденькие девушки, подобные тем, которых мы видели: стройные, невысокие, загорелые и какие-то очень милые в своих галифе, рубашках-поло и шлемах с защитными очками. На застенчивую и восторженную улыбку Хилари они отвечали улыбками, словно говорившими: „Знаем. И мы были когда-то маленькими".

— Что это за чувство, почти мистическое, владеет маленькими девочками по отношению к лошадям? — спросила я. — Вспоминаю, как я рисовала бесчисленное множество лошадей, вставших на дыбы. Мне было тогда столько же лет, сколько сейчас Хилари. А еще я могла назвать каждого победителя Большого дерби — с первого до последнего.

— Это что-нибудь сексуальное, — заявила Тиш. — Видела ли ты когда-нибудь лошадиный…

— Тиш, — засмеялся Картер.

— Хорошо, но это же правда, — не раскаиваясь, сказала Тиш. — Хочешь ты этого или нет.

В полдень мы вернулись в конюшню Пэт, вынули корзину, упакованную Тиш, из багажника „ягуара" и разложили наш ланч на мягкой траве под большим деревом, недалеко от собачьего кладбища. Могилы, кажется, уже не так беспокоили Хилари.

Я украдкой высматривала Пэт, но ее нигде не было. Как раз когда мы приступили к нашим сандвичам, появился конюх, несущий замороженную в огромной серебряной круглой чаше бутылку шампанского, и вручил Картеру сложенную записку. Тот прочел, рассмеялся и передал мне.

„Сожалею, что я была такой дрянью, — прочла я написанные черными чернилами, имеющие наклон в противоположную сторону слова. — Пожалуйста, примите мои извинения и передайте Хилари, что это была не ее вина. Я все же очень хотела бы научить ее верховой езде. И, если она на следующей неделе в любой день около трех часов придет на конюшню, мы начнем занятия. Я с удовольствием присоединилась бы к вам сейчас, но у Дудаха начались колики, и, думаю, нам придется вскрывать его".

Записка была подписана огромной лихой буквой „П".

Без каких-либо замечаний я передала ее дочке. Та прочла и засветилась, как белая свечка. Я ощутила, как мое сердце слегка сжалось от ревности при виде сияющего лица дочери, так изменившегося от небрежной записки золотой хищной птицы. Но я ухитрилась-таки улыбнуться в последний момент, и Хилари обратилась к Картеру:

— Миссис Дэбни хочет сказать, что они собираются оперировать лошадь? — спросила она с беспокойством.

— Да, но это не такая уж редкость и в действительности не слишком большое дело, — ответил Картер. — У лошадей случаются колики, когда закручивается часть кишки. У взрослых лошадей кишечник имеет длину в сотни футов, и, если в нем что-нибудь застряло, облегчить себя рвотой они не могут. Поэтому единственный способ помочь им — распутать кишки.

— А Дудах поправится?

— Он уже через неделю будет есть свой овес, — заверил Картер. — В Пэмбертоне хороших ветеринаров больше, чем хороших врачей.

— Охотно верю, — произнесла я, — не знаю, как Чарли зарабатывает на жизнь, если только он не ставит на ноги молоденьких наездниц. С самого приезда в город я не встретила ни одной женщины в возрасте, когда они еще могут рожать детей, за исключением нас с Тиш.

— Чарли в большом спросе у новых горожан и „страттинцев", — сказал Картер. — Они там размножаются с пугающей быстротой.

— Никогда не слышала, чтобы так много говорили о „здесь" и „там". Это уже третий раз за два дня. Где „там"? Кто такие „страттинцы"? — лениво спросила я, кусая бутерброд. Это была прекрасная копченая лососина, тонко нашинкованный лук и водяной кресс-салат. Когда только Тиш успела все сделать?! Я запила еду рюмкой шампанского — рюмки прибыли на подносе вместе с круглой чашей. Шампанское оказалось ледяным и таким сухим, что казалось, будто мы пьем воздух пустыни. Я была настолько заворожена солнцем и благополучием, что мне стало почти все равно, от кого получен этот щедрый дар. Пусть и от Пэт Дэбни.

— Так вот… „там" означает за Пальметто-стрит и далее на восток, — начал Картер. — За пределами исторического района города и места обитания лошадей. В Пэмбертоне существует другой мир, и он выглядит намного нормальнее, чем наш, хотя меня и пристрелили бы за такие слова. Это, как говорит Тиш, там, где настоящая жизнь. Настоящие люди, занимающиеся настоящим бизнесом и придерживающиеся нормального времени, водящие настоящие автомобили, живущие в настоящих домах и кондоминиумах. Кстати, приятные люди. Загородные клубы, универмаги, торговые центры, рестораны — все удовольствия. Предместье. Водопроводчики, бухгалтеры, торговцы подержанными автомобилями и тому подобное. Все это „там", и там достаточно женщин соответствующего возраста, чтобы Чарли благодаря им смог купить еще один „ягуар" в следующем году. И, конечно, „страттинцы". Страттон-Фурниер. Люди, заправляющие нашим дружественным заводом по производству ядерного оборудования. По последней переписи их приблизительно тридцать тысяч.

Я взглянула на Картера, чтобы понять, не поддразнивает ли он меня, и увидела, что нет, увидела, как Тиш слегка нахмурилась и почти незаметно покачала головой. И тогда слова Деверо дошли до меня. Как будто необъятная, белая, бесшумная вспышка произошла в моей голове. Я даже почувствовала вибрацию от взрывной волны во рту и ушах.

Ну конечно, Страттон-Фурниер! Подрядчики, владельцы завода на реке Биг Сильвер! Производители составных компонентов ядерных вооружений для Соединенных Штатов Америки.

— Святой Боже! — произнесла я, и мой голос прозвучал так, как будто принадлежал кому-то другому, причем слова доносились откуда-то издали. — Я забыла, я просто забыла о заводе ядерного оружия. Я знала, с тех пор как помню себя, что он располагается где-то здесь. Я читала газетные заголовки и видела демонстрации протеста по телевидению. Я даже давала деньги „Гринпис" и „Сьерра-клаб", ходила на лекции и читала журналы… и ни разу с тех пор, как столкнулась с Тиш в Атланте два месяца назад, не подумала об этом. Нет, даже дольше. Ни разу… я не помню, с какого времени.

Мой голос постепенно замер, и я сидела на солнце, смотрела на пузырьки шампанского и чувствовала себя так, словно собиралась сидеть на одном месте до ночи, а потом и весь следующий день… Я бежала вместе с моей девочкой от опасности, а вместо этого привела дочку в такое место, которое некоторые группы по охране окружающей среды считали более опасным, чем пользующиеся дурной славой Ханфорд в штате Вашингтон или Фернальд в штате Огайо. Хуже, чем в Лав-Кэнал, хуже, чем Тримайл-Айленд… хотя здесь еще не было несчастных случаев. Но это может произойти в любой момент, утверждают ученые, занимающиеся окружающей средой. Стареющее оборудование, ошибка в управлении, невежество, замалчивание. Сообщения о токсичных отбросах, о повышенной, в леденящих душу пропорциях, токсичности грунтовых вод и воздуха плюс подробности о чудом не произошедших авариях и разного рода покрывательствах виновных появлялись в печати и в сообщениях по телевидению почти каждый день, а за ними следовали бесстрастные опровержения, научные теории и контробвинения. Та самая Биг Сильвер. А я и забыла! Забыла!

Я взглянула на Тиш.

— Ты была обязана сказать хоть что-то, — вяло проговорила я. — Ты должна была все знать заранее и предупредить меня.

— Я знала, что, если я скажу что-нибудь, ты не поедешь, — ответила Тиш, краснея. — И я хотела устроить вас с Хилари в самое безопасное место, какое я только знаю. Оно здесь. Энди, все эти разговоры… рассказы приукрашены. Не думаешь же ты, что мы бы не знали, если бы завод „Биг Сильвер" был опасен для жизни? Не думаешь же ты, что мы не забрали бы наши семьи из этого места в тот самый момент, как только поняли бы, что здесь опасно?

Ведь Чарли врач, и он первым скажет тебе, что не было никаких свидетельств вреда для младенцев и детей. И их рождается множество у людей, работающих на заводе ежедневно в течение многих лет. Нет никаких ядерных аварий, отравлений, двухголовых детей и десятиногих коров, а также горячего молока, льющегося прямо из вымени, или чего-нибудь еще в этом роде. В почве нет горячей воды. Вокруг завода расположены десять независимых государственных контрольных станций для анализа воды и почвы, а также сотни частных, берущих пробы каждый день и публикующих результаты. В нашей воде нет ничего, чего бы не было в ней всегда. Равно как и в нашем воздухе. Мы даже не знаем, что завод находится где-то там. Мы не бываем в той стороне. Никто, кого я знаю, не ходит в ту часть города, где живут „страттинцы", да и они не очень-то любят ходить сюда к нам, и лишь немногие заглядывают в церковь Святого Мартина или посещают скачки и стипль-чез. Там, у реки, совсем другой мир. Я знакома, наверно, с тремя женщинами, чьи мужья работают на „Биг Сильвер", и только с одним мужчиной — директором бюро по информации общественности. Он довольно приятный парень. Но все эти люди — инженеры, физики, технические работники высокой квалификации, и у них свои клубы и свое соседство, а их дети играют друг с другом… — Тиш внезапно замолчала, как будто поняла, что заболталась. Я продолжала смотреть на нее.

— Энди, это чистая правда, — сказал Чарли. — Я живу здесь с рождения. И помню день, когда было объявлено, что правительство намерено построить завод по производству бомб на реке Биг Сильвер. После первой истерии ничего не изменилось. Я хочу сказать, что, может быть, тридцать пять тысяч человек влились в наш город, но они не смешались со старой его частью и не изменили ничего существенного в нем ни тогда, ни по сей день. Я слежу за ежедневными данными о состоянии воздуха и воды. Я не дурак и не прячу голову в песок. Просто нет никакой опасности. Если бы она была, я бы первый узнал о ней.

Я взглянула на Картера, пытаясь и в нем найти хоть некоторое успокоение для моего бешено бьющегося сердца. Безусловно, Тиш права, безусловно, Чарли знал бы, безусловно, они не рисковали бы безопасностью их дочерей все эти годы.

— Уж не знаю, что там есть — в воде или в почве, — но я хотел бы, чтобы этого было больше, — заявил Картер. — В Пэмбертоне намного больше чемпионов, которые родились, были выращены и вытренированы именно здесь, чем в любом другом городе страны. Все нормально, Энди. Может быть, это и правильно, что начинают обнародовать данные о других местах. Я читал о Фернальде, Ханфорде и Оук-Ридже. Но я знаком с представителями высшей администрации компании „Страттон-Фурниер", некоторые из них — мои клиенты. Я общаюсь с ними уже многие годы. Недавно они получили какую-то государственную награду за содержание реактора в исправности или что-то в этом роде, а результаты контрольных проверок никогда не были близки к опасной черте. Ни разу за сорок лет. Я тоже слежу за этим. В тот день, когда что-нибудь изменится, я лично вывезу вас с Хилари туда, куда вы захотите уехать. И сам уеду. Тиш права. Вы просто даже не будете знать, что „Биг Сильвер" находится где-то поблизости.

Внезапно я поверила всем доводам друзей, и кратковременный приступ ужаса прошел. Возможно, что моя критическая норма была уже давно достигнута и я не могла поддерживать уровень адреналина, но их слова в тот мягкий, насыщенный стрекотом цикад летний полдень показались мне весьма убедительными. Все остальное было абсурдно.

Я легла на спину на одеяло Тиш, закрыла глаза и почувствовала, как солнце спокойно прижимает мои веки, услышала крики куропаток и жужжание пчел в красном клевере, вдохнула аромат сосен и согретой солнцем травы, мускусный запах чистокровных лошадей, ощутила медленное покачивание земли и подумала о бесконечно красивом и благодатном старом городе, что раскинулся вокруг меня. Тиш была права. Мысль о том, что где-то там, к востоку, в огромных, бесконечных топях реки Биг Сильвер притаился завод по производству смерти, была сейчас для меня просто невообразима. И лишь старый Пэмбертон, еще вчера не существовавший для меня, стал сегодня единственной реальностью.

— Ну как, все в полном порядке? — прошептала мне на ухо Хилари.

— Да, — не открывая глаз, произнесла я, — все в полном порядке.

Две недели спустя мы переехали в маленький домин в рощице рядом с улицей Уимси, который Тиш заранее сняла для нас.

Он был именно таким, как и описывала Тиш: с первого момента домик заключил нас в свои объятия, как будто приворожил к себе. И мы охотно поддались его сельскому очарованию.

Был уже поздний вечер накануне выходных, когда большой фургон из Атланты протрясся по корням усыпанной сосновыми иглами подъездной аллеи. Он выглядел как мастодонт, протаптывающий себе путь в лесу. И лишь к воскресному вечеру мы закончили распаковывать вещи и раскладывать все необходимое для сна, купанья и еды. Везде все еще валялись коробки и корзины, но у меня уже не было сил их убирать.

Занятия в школе у Хилари начинались на следующее утро, равно как и моя работа в Пэмбертонском колледже. Я лежала на полу, бессмысленно уставившись на массивные потолочные балки — теперь наши балки, — и гадала, смогу ли я когда-нибудь двигаться снова.

— Если ты скажешь, где что лежит, я приготовлю нам сандвичи, — нерешительно предложила Хилари. Я повернула голову и улыбнулась ей.

— Подожди две минуты, я все сделаю сама, — сказала я, а затем, прибавив: — О, черт! — села.

— В чем дело, мама?

— Я обещала своей новой начальнице, что оставлю экземпляр моего конспекта на ее столе, чтобы завтра утром на собрании сотрудников он был у нее на руках. И забыла об этом. Мне придется отправиться в колледж сейчас же. У нее не будет времени прочесть его, если я этого не сделаю. Идем, я отведу тебя к тете Тиш — поешь у нее.

Я оставила Хилари, жующую сандвичи с арахисовым маслом и желе, у Тиш на кухне и направила „тойоту" через Пальметто-стрит к колледжу. Все было именно так, как говорил Картер: Пэмбертон к востоку от главной улицы был совершенно иным городом. Здесь был знакомый мне Новый Юг маленького городка: полоса торговых центров, палатки быстроприготовляемой пищи, торговля с колес всех видов, бюро обслуживания, магазины, торгующие со скидкой, маникюрные салоны, секции аэробики и стоянки для трейлеров.

Между баптистской молельней и Центром развития счастливой страны детства я увидела станцию по контролю воды и почвы, а за ней — станции по передаче атомной энергии и Магическую грибную пиццерию.

Очевидно, население Пэмбертона на этой стороне Пальметто чувствовало себя так же уютно рядом с заводом „Биг Сильвер", как и те, кто жил на другой стороне города. Я лишь пожала плечами. После очарования и красоты старого Пэмбертона эти пошлые строения были небрежными и раздражали взор, но в то же время оказывали странное успокаивающее воздействие. Это был знакомый мир, хотя прежде я и посетила его лишь один раз.

Я свернула на длинную подъездную аллею, которая змеилась через пекановую рощу и вела к группе приземистых белых бетонных зданий — Пэмбертонскому государственному колледжу. Зданий было немного, и я без труда отыскала место стоянки, где оставляла свой автомобиль, когда приезжала для первой беседы. Бюро по связям с общественностью находилось неподалеку.

Я подвела машину к закрытой стальной двери и вышла в горячие серые сумерки. Других автомобилей на стоянке не было. Натриевые лампы, окружавшие стоянку, еще не зажглись, и я двигалась в глубокой тьме. Дверь не была заперта. Я вошла в длинный темный холл. Не найдя выключателя, я ощупью, почти в полной темноте, преодолела небольшое расстояние до Бюро и обнаружила, что оно закрыто. Постояв немного, раздумывая, что делать, я подсунула мой конспект под дверь и поспешила назад к стоянке. Пустой, пахнущий мелом сумрак вызывал мурашки и заставлял сердце биться намного быстрее. Казалось, мои шаги звучат, как гонг. Вдруг я подумала, что приходить сюда одной было по меньшей мере глупостью.

Входная дверь была заперта. На мгновение меня охватила паника, я стала барабанить кулаками по гладкой стали, пробовала вышибить ее плечом…

Но вдруг дверь рывком открылась, и я, спотыкаясь, выскочила в сумерки и буквально упала на руки мужчины, стоящего у входа в здание.

Я вздохнула, взглянула на него, и невольный крик ужаса вырвался из моей груди. Я отскочила, пытаясь пробраться вдоль стены к автомобилю, лихорадочно соображая, есть ли в машине что-нибудь, чем я могла бы защититься, если, конечно, доберусь до нее.

В тихих пустынных сумерках человек выглядел поистине ужасающим, диким, сумасшедшим. Невысокий, едва ли на полголовы выше меня, прямые, без блеска, черные, как у индейцев, волосы, падающие на глаза, как темная запятая. Его лицо было покрыто полосками какого-то вещества, которое казалось только немного темнее его кожи. Он был в лохматой разорванной рабочей одежде, усеянной пятнами и затвердевшей. На тонкой талии — кожаный пояс, на нем висел зачехленный нож. Маленькие аккуратные ноги оказались обутыми в грязные мокасины. На одном мощном плече его было закреплено нечто, напоминающее колчан со стрелами. Светлые глаза сверкали из-под волос. От мужчины ужасно пахло высохшим потом и чем-то еще, чем-то старым, испорченным и диким.

На этой по-земному безобразной стоянке для автомобилей он выглядел таким же чуждым и опасным, как тролль или кровожадный пигмей.

Я в ужасе подумала о сумасшедших, увечьях и заголовках в газетах, о Хилари, ожидавшей у Тиш моего возвращения, которое никогда не состоится, о крутящихся голубых огнях на той заколдованной земляной аллее и о детском диком плаче…

— Прочь с дороги! — закричала я высоким и тонким голосом, глупо звенящим в моих ушах. Мужчина молча отступил назад, чтобы дать мне пройти.

За его спиной я увидела забрызганный грязью вездеход, стоящий рядом с моим автомобилем, а на капоте его машины — тушу оленя с черной застывшей кровью вокруг небольшого отверстия. Открытые глаза животного были непрозрачными и будто стеклянными, а толстый язык вываливался изо рта с черным ободком, на изящной голове была решетка рогов, тонких, как корона.

Охотник! Этот сумасшедший был всего лишь охотником на оленей, а запах и темные пятна на его лице и одежде — кровь! Мой страх мгновенно сменился яростью и отвращением. Но от того, что я смогла определить, кто этот человек, у меня не стало меньше причин опасаться его. Я была глубоко шокирована этим мертвым созданием, лежащим там, среди безжалостного темного бетона, стали и асфальта; его напрасно растраченная красота и полная отчаяния мертвая неподвижность тронули меня почти до слез. Я резко вскинула голову, чтобы посмотреть на охотника, и он тоже настороженно и вопросительно обернулся к джипу и оленю.

— Господи, прошу прощения, — сказал мужчина. Его голос был мягким и легким, как у певца. — Я не думал, что встречу кого-нибудь здесь в воскресенье вечером. Иначе я бы оставил тушу дома. Вам плохо?

Мне хотелось его ударить. Я была сердита. Сердита из-за его подавляющей дикости и здоровья темной кожи, сердита из-за его вонючей одежды и крови прекрасного животного на ней. Я была разъярена его быстрой уверенностью в моей слабости.

— Нет, меня не тошнит, — резко ответила я. — А вот вас должно бы было. И я надеюсь, что так оно и будет. Как вы можете есть такое красивое существо? Если вы, конечно, собираетесь это делать.

— Да, собираюсь. — В его голосе прозвучало что-то глубинное — смех? — Я не убиваю то, что не годится в пищу. А позвольте вам задать вопрос. Как вы можете есть что-то, что не было бы красивым?

Я уже с трудом различала человека в кромешной темноте. Но внезапно натриевое освещение зажглось. Кожа мужчины стала цвета бледного загара, черная кровь на лице — темно-красной, а светлые глаза — такими же голубыми, как лед, и похожими на глаза Хилари.

Он улыбнулся — его белые зубы сверкнули. Человек легко коснулся лба, как бы приподнимая шляпу, и проскользнул ровной бесшумной походкой дикого зверя в здание. Я слышала, как внутри открылась дверь, и увидела, что в окне зажегся свет. В плотном воздухе разлились звуки квартета Гайдна. Я села в „тойоту" и поехала обратно в Пэмбертон. Во время поездки я с удивлением обнаружила, что вся дрожу.

Забрав Хилари и поболтав с Тиш и Чарли, я вернулась домой. И, хотя сгорала от желания расспросить своих друзей об этом странном человеке с оленем, все-таки не решилась на подобный шаг. Внутренним чутьем я понимала, что он каким-то образом принадлежал к этому дикому, старому, сумрачному миру, лежащему вдоль реки Биг Сильвер на восток, где-то там…

В ту ночь, прежде чем раствориться во сне в спальне, которая теперь должна была стать моим убежищем, я долго лежала с закрытыми глазами, а на моих веках как будто отпечатался вспышкой молнии образ темного человека и окровавленного остывающего оленя.

Глава 3

В семидесяти пяти милях к северо-западу от границы между штатами Джорджия и Флорида по обеим сторонам реки Биг Сильвер протянулись огромные болота под тем же названием. Почему они названы так, никто не знает — ведь за исключением коротких спазмов южных зим, когда поля осоки и рогоза вдоль болот покрыты серебряным инеем, Биг Сильвер почти всегда одета в зеленые и черные цвета. Зеленый — от сосен и кипарисов, а также заплаток полей сои, а черный — от стволов деревьев и неподвижной густой воды. Покрывала и шали испанского мха, который укутывает высокие прямые кипарисы и дубы, тоже не имеют серебряного блеска. Никакой драгоценный металл не покоится под черной грязью дна этих болот. На островках, поросших кипарисами, пробивается зеленый сверкающий свет. Когда-то река и болота имели индейское название, возможно, и означавшее „Большое Серебро", но теперь оно забыто. Имя ускользнуло из памяти вскоре после того, как последний из маленьких прибрежных индейцев, занимавшихся охотой и рыбной ловлей, покинул эти места. Все, что осталось от племени, — так это сглаженный временем ритуальный холм из раковин и земли в глубине болот, который довелось увидеть лишь немногим жителям Пэмбертона.

Да и сами болота видели немногие. А старая, темная, молчаливая огромная трясина Биг Сильвер продолжала жить, несмотря ни на что.

На рассвете перед сентябрьским субботним утром, ровно через неделю после нашего переезда в небольшое жилище на улице Вимси, я сидела в своеобразном домике, устроенном на дереве — на нижних ветвях огромного дуба, растущего на небольшом островке Козьего ручья, как мне казалось, в самом сердце болот Биг Сильвер, и поджидала появления оленя.

В рунах у меня было маленькое тонкое ружье, ствол которого казался пронизывающе-холодным в теплом густом рассвете. Я была одета в слишком тесные маскировочные брюки и рубашку, занятую у старшей дочери Тиш — Энсли.

Сидела так, как приказал мне Клэй Дэбни, которому принадлежали и это дерево, и этот настил, и эта земля: неподвижно, беззвучно, а главное — спокойно, как только можно, чтобы мое нервное потение не вспугнуло какого-нибудь оленя, бродящего поблизости.

И вот мое сердце начало биться беспокойно и отрывисто, несмотря на все мои усилия, а челюсти до боли сжались в напрасной попытке дышать бесшумно. Даже если бы я привыкла наконец к враждебному, отталкивающему, холодному ружью, то я все равно не смогла бы заставить мои скованные руки поднять его к плечу, а окаменевшие пальцы — нажать на курок. Я была слишком заморожена необычностью и неудобством, слишком погружена в первобытное одиночество болота, и сказала об этом Клэю Дэбни, когда он передавал в мои руки оружие и помогал подняться по ступенькам наверх.

— Ваш олень от меня не пострадает, — заверила я Клэя, пытаясь рассмеяться как можно естественнее, окутанная серым светом, пробивавшимся сквозь дубовую листву. — Я не смогла бы застрелить его, даже если бы хотела. И, возможно, как только вы уйдете, немедленно свалюсь с дерева.

— Попасть и подстрелить оленя из этой маленькой штучки невозможно, — сказал он, передавая мне ружье. — Слишком оно маленькое и легкое. Это „чипманк"[27] на всяких мелких лесных проходимцев. Мальчишки охотятся с ним на грызунов. Я хочу, чтобы оно было у вас на случай, если станет очень одиноко или потребуется помощь. Кто-нибудь все равно окажется не далее сотни ярдов от вас и придет, если услышит выстрел. Я им сказал, что у нас тут на Королевском дубе сидит городская девочка. Только обязательно стреляйте прямо в землю. Вас удивит, как далеко в лесу разносится звук, даже из такого маленького двадцатидвухкалиберного ружья. Но берегите выстрел на крайний случай — ружье однозарядное, и вам придется его перезаряжать.

— Об этом не может быть и речи, — ответила я. — Уверена, что не попаду даже в воздух.

— Никто от вас ничего такого и не требует, — улыбнулся Клэй быстрой белозубой улыбкой, сделавшей его повидавшее виды лицо почти таким же молодым, как у его сына Чипа, улыбкой настоящей и щедрой доброты. — Если олень забредет сюда, то сделайте то, что я делаю почти всегда в таких случаях, — скажите ему: „Кыш, катись отсюда!" Выстрелов вообще сегодня не будет — сезон охоты с ружьем еще не наступил, и все, кто здесь есть, будут ходить с луками, если, конечно, вообще решатся побродить по лесам. Ведь большинство из гостей — не охотники, во всяком случае, не настоящие. Это уик-энд большого праздника в поместье „Королевский дуб", а серьезная охота начнется позже. Поэтому все в лесу услышат вас, если вы выстрелите, и кто-нибудь придет, снимет с дуба и предложит „Кровавую Мэри". Не страдайте в тишине. На этом настиле одиночество просто невыносимо.

Картер Деверо привез меня в сырой темноте раннего утра на плантацию „Королевский дуб" на ежегодную пэмбертонскую охоту, которую устраивали Клэй и Чип Дэбни. Привез меня встревоженную и протестующую. Я не хотела ехать и сказала Картеру об этом так вежливо, как только могла. Мы с ним были в обществе вдвоем только один раз с того дня на беговых дорожках, и я не хотела, чтобы он считал меня неблагодарной или высокомерной.

Мне нравился Картер, и я получала удовольствие от общения с ним, когда мы спокойно обедали в середине недели в Гостинице. С ним было так легко, что мне казалось, будто знаю его много лет, и это было так уютно и успокаивающе. Но тем не менее я не думала, что захочу выходить в свет с кем бы то ни было, даже с успокаивающим и легким в общении Картером Деверо. И была уверена, что не захочу знать больше того, что знаю, о втором великом помешательстве Пэмбертона — об охоте.

— Вы непременно должны поехать, — уговаривал меня Картер. — Это в общем-то и не охота, а больше похоже на вечеринку в доме. Хотя некоторые, возможно, и займутся делом. Наступает единственное время в году, когда Клэй открывает двери „Королевского дуба" для всех нас. В остальное время там проходят закрытые приемы для охотничьих и рыболовных клубов джентри,[28] а также для важных европейских и арабских „шишек". Сейчас, наверно, единственное время в году, когда женщины ступают на земли „Королевского дуба". Практически здесь начинается осенний светский сезон. Клэй устраивает охотничье барбекю[29] каждый сентябрь с тех пор, как я себя помню. Все, с кем бы вы хотели познакомиться в Пэмбертоне, будут там. На это действительно стоит посмотреть. Теперь на Юге осталось не так уж много больших частных плантаций. А в мире есть немало людей, которые променяли бы своих детей на приглашение в „Королевский дуб".

Я сочла необходимым разрешить вопрос об охоте и других кровавых видах спорта раз и навсегда.

— Картер, — сказала я, — на меня напрасно потратят силы и время. Я ненавижу охоту и любой другой способ убийства животных. Не ношу мех и не могу смотреть „Дикое царство" без слез. Не ем дичи, если знаю, что это дичь. Но, к сожалению, обычно не знаю. Я не думаю, что есть какое-нибудь оправдание для охоты, и не вижу в ней ничего спортивного. Возможно, я и мне подобные люди выглядят ужасными занудами. Поэтому самое лучшее для меня — так это оставаться в стороне от подобных развлечений, хотя обещаю, что сниму наклейки „Гринпис" с бампера моего автомобиля, дабы не задеть чувств любого охотника, который попадется мне по дороге. Но дальше этого я не пойду. Я, конечно, ценю приглашение Клэя, но не думаю, что кто-либо в Пэмбертоне считает знакомство со мной светским триумфом. Может быть, я смогу познакомиться со всеми каким-нибудь другим способом.

— Ну конечно, — ответил Картер ровным голосом. — Вскоре я приглашу гостей к себе на обед в честь вашего приезда, если не возражаете. Как? Подходит?

Я взглянула на приятное, розовое от солнца лицо, улыбающиеся голубые глаза, отступающую линию волос песочного цвета, и улыбнулась, сдаваясь. Я поняла, что подошла опасно близко к той черте, когда мои слова могли звучать грубо.

— Мне бы это очень понравилось, — произнесла я. — Вы относитесь ко мне лучше, чем я того заслуживаю.

— Такое отношение к вам доставляет мне радость. Я могу уважать ваши взгляды насчет охоты, Энди, но все не так просто, как вы думаете. Есть еще другая сторона, ведь важно не только убийство. Это традиция, ритуал. По-своему очень красивый. И все это можно увидеть в „Королевском дубе". Если вы передумаете, дайте мне знать.

И я передумала. По той простой причине, что Тиш налетела на меня, как утка на июньского жука, когда узнала, что я не приняла приглашение Картера.

— Бога ради, ты что, не можешь хоть на немного отступить от своих принципов? — раздраженно проговорила она. — Отказываться от охоты в „Королевском дубе" равносильно отказу от обеда в Белом доме! Это праздник, праздник не по поводу убийства оленя. Так Клэй Дэбни выражает уважение своему родному городу. Это его подарок всем нам. Одним словом — традиция. „Королевский дуб" — одна из крупнейших охотничьих плантаций на свете, особый образ жизни, какой ты не найдешь нигде в мире. Клэй не приглашает тех, кого не ценит, и он просил Картера привезти именно тебя! Мне сам Картер сказал обо всем. Это будет пощечиной хозяину и всему Пэмбертону, если ты откажешься от приглашения только потому, что тебе не нравится охота. Да половина из тех, кто будет там, терпеть не могут этого занятия, но они любят Клэя! Я очень хочу, чтобы ты передумала. Это будет любезно с твоей стороны.

— О Господи, — произнесла я, зная, что побита. Слово „любезно" достигло цели. Тиш всегда точно знала, на какую кнопку нужно нажать. Я не могла „быть нелюбезной", платить за доброту резкостью. Уж слишком хорошо я помнила свои первые дни в мире Криса.

Я позвонила Картеру и неуверенно спросила, действительно ли еще приглашение.

— Конечно, — обрадовался он, — и я спорю с вами на пять долларов, что после охоты вы перемените, ну хоть немножко, ваше мнение об этом занятии.

— Принимаю пари. Я никогда не делаю скидок простакам!

И вот сегодня я поставила будильник на три часа утра, Картер заехал за мной на своем „ягуаре" — темно-голубом близнеце „ягуара" Чарли, мы завезли сонную Хилари к Тиш, где она проведет день и вечер у бассейна вместе с детьми сестры Чарли под присмотром девочки-подростка.

В предрассветной темноте мы проехали несколько миль по федеральному шоссе в направлении реки Биг Сильвер и плантации „Королевский дуб". Картер взял с собой в термосе кофе, и во время езды я потягивала напиток маленькими глотками и смотрела на спутника, незнакомого теперь в новой хрустящей рабочей одежде и тяжелых ботинках со шнуровкой. Его лицо под камуфляжной кепкой было чужим, с монгольскими тенями в зеленом свете приборной доски.

Меня охватило глубокое чувство неизвестности и потерянности. Что делала я здесь, сидя в бесшумном роскошном авто темной сентябрьской ночью на незнакомой дороге, направляясь к месту, которое не могла даже вообразить, с мужчиной, которого знала только десять дней, по пути к большому и древнему зрелищу ритуального убийства.

Одиночество и опустошенность разлились внутри меня. Я ощутила простую, одноклеточную, детскую тоску по дому или по жизни, оставленной мной в Атланте, да, даже по той жизни… Даже по матери. Даже почти… по Крису. Я почувствовала, как слезы слабости и потери собираются под веками, и… сделала большой глоток кофе.

— Расскажите мне о Клэе Дэбни и „Королевском дубе", — попросила я бодро, желая в то же время запрокинуть голову и завыть, как брошенная собака.

— Думаю, его можно назвать помещиком, — начал Картер. Очевидно, он не заметил фальши в моем голосе. — Клэй самый крупный землевладелец в этой части штата. У него есть и другие деловые интересы, но люди, когда думают о семье Дэбни, вспоминают именно о земле и плантации. Его — дайте подумать — да, его дед, Джон Томас, мне кажется, прибыл сюда после того, как окончил Вирджинский университет и провел еще год в университете в Гейдельберге. Он скупил около двадцати тысяч акров земли вокруг болота Биг Сильвер. Тогда многие думали, что он свихнулся. Но Джон Томас много охотился и рыбачил в Германии и постиг своего рода науку жизни в лесу, какой их там обучили. Он построил большой белый особняк с колоннами на одной стороне реки и большой бревенчатый охотничий дом — на другой, пригласил нескольких богатых янки и европейцев, с которыми познакомился раньше, поохотиться в его угодьях, и вскоре „Королевский дуб" стал знаменит в среде богатых серьезных людей, имеющих сделанные на заказ ружья тысяч за тридцать пять, но не среди шарлатанов с ружьишками, годными только на белок. Без сомнения, у старого Джона Томаса были причудливые идеи по поводу жизни в трудных условиях.

— Так вот. В соответствующее время, — рассказывал Картер, — земля перешла к сыну, Томасу, и он продолжал традиции отца. У Томаса было двое детей — Клод и Клэй. Он оставил Клоду землю на восточной стороне реки Биг Сильвер вместе с белым особняком, а Клэю — участок на западной стороне реки с охотничьим домом. Да! И дерево — большой старый дуб, в честь которого названо это место — „Королевский дуб", — получил Клэй, хотя оно и растет на острове посреди ручья, разделяющего владения. Существует легенда о древнем короле, который жил в дубе, или что-то в этом роде. Старый Джон Томас читал об этом в Гейдельберге. Клод умер от воспаления легких где-то в девятьсот шестидесятом году, а его вдова Каролина — Каролина Пинкни из рода чарльстонских Пинкни, понимаете? — продала поместье, наверно, раньше, чем труп ее мужа был предан земле. Продала Комиссии по атомной энергии для использования под строительство завода „Биг Сильвер". Сама же переехала в город и построила себе миниатюрный Версаль около тренировочных дорожек, она и сейчас живет там со своей дочерью Мигги, то есть Маргарет. Мигги осталась в девицах. Когда вы познакомитесь с миссис Каролиной, вы поймете почему. Сын Клода и Каролины — Том Дэбни — был женат на Пэт. Сложные переплетения. Не думаю, что вы уже познакомились с Томом, если только не столкнулись с ним в колледже. Он не появляется в местах, где часто бывает Пэт, и почти не наведывается в „Королевский дуб". Он не разговаривает со своей матерью и не разговаривал бы, если бы это зависело только от него, с тех пор как она продала землю и дом. Он любил эту усадьбу — ведь Том настоящий „Житель леса", как его отец, дед и прадед.

— Да-да, отшельник, — сказала я. — Тиш рассказывала мне о нем. Наверно, трудно жить в Пэмбертоне и ненавидеть лошадей и охоту?

— А он не ненавидит охоту, — ответил Картер, — возможно, он самый лучший охотник во всей Джорджии. Том не переносит Большую, и тем более организованную, охоту. У него есть маленькое владение на болоте, в глуши, на одном из ручьев, питающих Биг Сильвер и текущих на небольшом отрезке параллельно реке. Это своего рода полоска между землями Клэя и завода. Клод когда-то построил там хижину, тогда Том был еще мальчишкой, чтобы они вдвоем могли останавливаться там, когда уходили поохотиться или порыбачить. Том выкупил этот участок у матери, когда она уступила землю Комиссии, и для того, чтобы заплатить Каролине назначенную сумму, продал свой автомобиль. Он живет там выше по ручью в маленьком доме, охотится на своей земле или в угодьях, где имеет охотничью лицензию, или, наконец, на землях лесничества, как делают все, кто не вхож на большие частные владения. Клэй предоставил ему „карт бланш" на плантацию „Королевский дуб" — он всегда относился к племяннику, как к собственному ребенку. А Том просто сходит с ума по дяде, но упорно не бывает на землях „Королевского дуба", кроме тех случаев, когда нужно появиться там, чтобы выразить уважение Клэю, как, например, сегодня. И Том даже не переходит ручья, чтобы поговорить с Чипом.

— Чип — это сын мистера Дэбни, не так ли? Тиш кое-что говорила о его семье.

— Да. Чип… Младший отпрыск Клэя Дэбни. Щепка от старого пня.[30] Только щепкой он никогда не был. Приблизительно такого же возраста, что и Том, или на год-два моложе. Но они как-то никогда не сближались. Это зеница ока мамочки Дэйзи, да и Клэй, конечно, любит его, но, видно, беспокоится все время по поводу малыша Чипа. Чип, как принято выражаться, просто дрянь и был таким всегда, с раннего детства. Я вырос с ним и Томом, и они даже тогда отличались, как день и ночь. Я думаю, миссис Дэйзи просто избаловала его донельзя. И, как бы ни старался Клэй сделать из него мужчину, а видит Бог, он действительно старался, с этим ничего уже нельзя было поделать. Чип боялся лошадей, боялся леса и не мог научиться стрелять из ружья. Хотя это и не порок, но он не научился как следует и ничему другому. Думаю, что Клэй постепенно перестал охотиться и рыбачить, когда понял, что Чип никогда не последует за ним. Клэй обычно брал Тома с собой, но, наверно, ему было очень больно находиться с племянником там, куда его сын не хотел или не мог пойти. Поэтому он передал охотничий дом работникам, и в течение долгого времени никаких охот в „Королевском дубе" не было.

Чип всегда получал то, что хотел. Поступил в юридический колледж университета Джорджии, со скрипом дотянул до последнего курса, но не был допущен к адвокатской практике. Не мог удержаться ни на одной работе, на которую его устраивал Клэй, даже в семейном деле оказался неудачником, устраивая везде такой погром, что отцу вечно приходилось искать другое место для сына и самому улаживать возникшие конфликты. У Чипа всегда были такие автомобили, гардероб и девушки, каких он только хотел. По какой-то неведомой причине женщины сами падают к его ногам, и он не может удержать ширинку застегнутой даже два дня подряд. У него именно такие жена и дети, какие и должны быть у молодого богатого человека. И дом под стать — его мама построила для него особняк, и, мне так кажется, именно она каким-то образом добыла для него Люси. Насколько мне известно, она даже платит Люси, только чтобы та оставалась с Чипом. Его так часто заставали с чужими женами, что никто уже не утруждает себя даже сплетничать об этом. Но у него милая улыбка и что-то мальчишеское во внешности, и он всегда сожалеет, если причинит кому-нибудь боль, и не может понять, как это могло случиться… Клэй потратил тридцать пять лет и Бог знает сколько денег, спасая своего малыша от неприятностей. Я знаю, что он любит Чипа, только не знаю почему. Да нет, черт возьми, конечно, знаю. Чип — его мальчик, его единственный ребенок, его единственный выстрел… Правда, не попавший в цель. Наверно, он хотел бы, чтобы Том был его сыном, хотя Клэй никогда не говорил об этом, но невозможно не видеть перемены в выражении его глаз, когда Том находится рядом…

— А что Чип теперь делает? — спросила я. Это был увлекательный и печальный рассказ, и я даже забыла о ноющем одиночестве.

— Кажется, наконец он нашел то, что ему нравится, где у него все о'кей. Клэй передал Чипу управление поместьем „Королевский дуб" пятнадцать лет назад, и Чип начал опять устраивать Большую охоту и управлять плантацией, за исключением той ее части, которую арендует лесопромышленная компания. Он истратил половину денег отца, ведя хозяйство, но постепенно начинает покрывать расходы или довольно близок к этому. Я регулярно просматриваю цифры — потому что являюсь поверенным в делах — и думаю, что Клэй считает такое помещение капитала стоящим. Он просто как бы закрывает глаза на то, каких людей Чип приглашает в поместье, и на то, чем они там занимаются. Старине Чипу всегда нравились низкопробные подонки, и он привозит их в поместье целыми самолетами. Первым делом Чип построил частную взлетно-посадочную полосу для реактивных птичек, и полоса эта никогда не пустует во время светского сезона. Уж больно богатыми оказались гости Дэбни-младшего. Многие прилетают с Ближнего Востока и из Европы. Еврошантрапа — именно так их называют в Старом Пэмбертоне. Они имеют ружья и снаряжение стоимостью в пятьдесят тысяч долларов, а не могут попасть на малом расстоянии даже в кучу дерьма. Нюхают кокаин, выпивают столетние винные запасы Клэя, а иногда привозят с собой женщин, самых лучших и дорогих. Охота превращается в продолжительное купание в грязи, и грязевые ванны эти следуют одна за другой. Очень много игры в карты, причем делаются по-настоящему крупные ставки, но пока, я думаю, Чип ухитряется избегать уж слишком большой игры, иначе он был бы уже в тюрьме. До меня доходят слухи, что он разбрасывает приманку на полях и выпускает для охоты заранее отловленных птиц. Я также слышал, что он разрешает гостям отстреливать самок и молодых оленей и вообще охотиться до открытия сезона. Но это еще не доказано, это только слухи, и Клэй как будто не слышит о них. И пока все молчат. Как я уже говорил, мы любим Клэя Дэбни. Он много сделал для Пэмбертона. И Чип — не его вина, а его боль. Еще никто на свете не тратил столько усилий на своего ребенка, желая исправить.

— Похоже на греческую трагедию, — заметила я.

— Да, нам недостает только „бога из машины" или какого-нибудь подмоченного олимпийца, дабы поставить все точки над „i".

От неожиданности я уставилась на Картера, а он усмехнулся, покосившись в мою сторону:

— Я посещал еще пару курсов, помимо изучения имущественного права.

Мы свернули с шоссе на узкую, без указателя, песчаную дорогу, бегущую, казалось, бесконечно через черные леса, такие густые, что местами деревья смыкались вверху и складывалось впечатление, будто мы движемся в тоннеле. Свет фар выхватывал из тьмы желтеющие папоротники, высокие сорные травы, поросшие ежевикой и куманикой обочины, а время от времени — вспыхивающие глаза мелких лесных жителей, проносящихся через дорогу прямо перед машиной.

Неожиданно я увидела лисицу, рыжую, пушистую, красивую, застывшую с поднятой передней лапкой, как будто указывающей на травяную опушку. Секунда — и зверек растаял во мгле.

— А мы увидим оленя? — Мое сердце все еще гулко билось от внезапной встречи с лисой.

— Не на дороге, во всяком случае, — отозвался Картер. — Год был влажным, и у оленей сейчас достаточно корма. Они, как правило, не отходят дальше чем на две мили от своей территории, подобное случается только во время страшного голода.

Внезапно тьма впереди рассеялась, и на огромном, залитом серым светом пространстве я впервые увидела охотничий дом „Королевского дуба". Он оказался огромным. С массивной двухэтажной центральной частью из серебряных от возраста бревен, с длинной верандой, поддерживаемой мощными кряжами, и с двумя примыкающими приземистыми разбросанными крыльями. В больших окнах — свинцовые переплеты и ромбовидные стекла, как в больших коттеджах в Пэмбертоне. Огромные каменные трубы прерывали через определенные промежутки линию массивной, поросшей мхом щелистой крыши.

За домом в слабом утреннем свете несколько приземистых зданий расположились, как спящие животные, а в стороне, слева, стоял еще один двухэтажный небольшой бревенчатый дом. Джипы, лимузины и фургоны останавливались на огороженной жердями и посыпанной гравием круглой площадке перед домом. В одном из окон первого этажа горел свет, и тонкая струйка белого дыма поднималась вверх из-за надворных построек. Вокруг царила безграничная звонкая тишина, и лишь откуда-то доносился лай множества собак.

— Все это похоже на пограничный сеттльмент, маленький городок, — прошептала я, глядя на громаду охотничьего дома.

— Город-государство, — сказал Картер. — Так оно и есть — поместье почти полностью обеспечивает себя. Здесь даже собственный генератор есть, а еще электростанция и колодцы питьевой воды. Клэй может переждать здесь Армагеддон. Это практически феодальное поместье; помимо постоянных работников в нем есть поселение негров — вверх по реке, там, где начинается Козий ручей, — они живут в этих местах уже около двухсот лет. Владение такое большое, что некоторые чернокожие старики даже не знают, что живут на землях плантации. Они думают, что мистер Клэй просто владелец старого бревенчатого дома и надворных построек вниз по ручью. Да и он никогда не говорил им об этом, он заботится о чернокожих так же, как все Дэбни до него, — платит их налоги и старается обеспечить медицинским обслуживанием, когда они в этом нуждаются, позволяет круглый год ловить столько рыбы и дичи, сколько им нужно. Я знаю, это звучит как-то слишком „Старый Масса",[31] но такое положение вещей устраивает всех, и Клэй не очень-то распространяется по этому поводу.

— Кто все эти люди? — Я указала на паркующиеся автомобили.

— Большинство из них — охотники, они уже заняли позиции, — ответил Картер. — Клэй заставляет всех находиться на своих местах во время охоты. Наверно, приехали и поставщики, и дополнительные официанты из города. А вот автомобили Чипа и Клэя. Многие приедут часам к одиннадцати на коктейль, „Кровавую Мэри" и закуски. А этот дымок из-за построек поднимается из ям для барбекю. Клэй распорядился, чтобы там всю ночь присматривали за приготовлением свиней, а возможно, и козы. К полудню на веранде будут расставлены столы, и около пятисот человек начнут поглощать барбекю, мясо по-брауншвейгски и запивать неограниченным количеством спиртного. В конце веранды будет оркестр, а другой расположится у бассейна для детей, чернокожих женщин, наблюдающих за ними, и спасателей из городского клуба. Весь праздник продлится до полуночи, когда последний перепивший выберется, шатаясь, отсюда, а тех, кто не сможет, Клэй уложит спать на койки в охотничьем домике. Прислуга утром приготовит им завтрак перед тем, как распрощаться. Просто как в романе „Унесенные ветром". Не знаю, почему Клэй это терпит, но, кажется, праздники веселят его, как ребенка.

— Вот именно — я большой ребенок в душе, — раздался глубокий мужской голос, и Клэй Дэбни вышел из тени веранды с дымящейся сигаретой в руке. — Я сидел здесь с четырех утра, ожидая, когда ты, жалкий пес, привезешь миссис Энди. Я собираюсь сам отвести ее к Королевскому дубу и посадить среди ветвей. Я тебе нисколько не доверяю.

Взглянув вверх, я увидела темные веселые глаза и лицо, коричневое, как грецкий орех, под кипой серебряных волос.

Клэй Дэбни не был слишком высоким, но мускулистым и стройным мужчиной, правда, все дело портил небольшой арбуз живота. Серебряная солома волос придавала Клэю какое-то сенаторское величие, которое у меня ассоциировалось с либеральными главами государств и великими кинозвездами прошлых лет. Он стоял прямо, в вылинявшей камуфляжной одежде, и на сгибе руки легко держал небольшое ружье. Само его присутствие, казалось, вызывало почти ощутимое колебание воздуха.

Темный цвет лица еще более оттенял белозубую, поистине мужскую улыбку. От него пахло лесом, дымом сигареты и чистым хлопчатым костюмом. Еще присутствовал какой-то непонятный графитный запах — как я узнала позже, запах ружейного масла, чудесный аромат. Я почувствовала, как мои губы непроизвольно растянулись в улыбке.

— Меня зовут Энди Колхаун, — представилась я. — С вашей стороны было очень любезно позволить мне приехать. Я знаю об охоте и лесе не больше, чем гейша.

— Что ж, этого вполне достаточно для начала. Вы выглядите как настоящий „человек леса", вернее, как лесная леди. Вы просто сольетесь с Королевским дубом. — Клэй с одобрением оглядел мои брюки, рубашку Энсли Колтер и прочные ботинки Тиш.

— Да это самое настоящее притворство, — запротестовала я. — Я, честно говоря, никогда даже не держала ружья и по-настоящему не была в лесу. Я так говорю, чтобы вы не подумали, будто я разбираюсь в охоте лучше, чем это есть на самом деле. Я прихожу в ужас, как только подумаю, что могу причинить животным неприятности, и вообще меня не было бы здесь, если бы Картер не настоял на своем. Поверьте, я не собираюсь стрелять в оленя или в кого-нибудь еще.

— Ну, со стрельбой можно и подождать, в конце концов. Главное, чтобы появился подлинный интерес. Первый раз отводится для того, чтобы смотреть и слушать. И дать лесу возможность говорить с вами.

Я посмотрела на него более пристально. Слишком поэтический оборот речи для человека с абсолютно мужским характером.

— Надеюсь, что так оно и будет, — произнесла я. — Мне было бы неприятно пойти в лес, если при этом он ничего не сказал бы мне.

— Я думаю, у леса есть много что рассказать вам. Ну как? Готовы? Я отвезу вас к Королевскому дубу на джипе. А ты, Картер, иди дальше — твой участок „Ф", а позиция — у развилки ручья. И доброй тебе охоты.

— Чего и вам желаю, полковник, — отозвался Картер, потом повернулся, открыл багажник автомобиля и что-то вынул оттуда. Я вздрогнула — это был странный лун, гладкий, сложно изогнутый, с туго натянутыми перекрещенными нитями тетивы и прикрепленными на концах маленькими колесиками. Длинные серебряные стрелы были укреплены на раме его сверкающей рукоятки. Все это выглядело дико и ужасно. Я не могла вообразить себе полет стрел и ощущение, когда они вонзаются в тело животного. В туманном рассвете, со страшным оружием в руках, Картер показался мне каким-то другим, незнакомым. Как я могла знать человека, который способен применять такое оружие?!

— А, новый лук, „Хойт-Истон", — сказал Клэй Дэбни.

— Да, — согласился Картер, — профессиональный охотничий. Может быть, более выгнут, чем нужно, но колесики, как предполагается, увеличивают силу натяжения в сто раз. А помощь мне не помешает.

— Слышал, будто „Хойт-Истон" — наилучший из всех, что есть. Тебе не придется далеко идти по следу за подстреленным зверем. Твой лук выглядит так, как будто способен уложить даже буйвола. — Клэй увидел мое лицо и улыбнулся. — Страшновато, да? Но это самый гуманный вид лука для охоты на оленей. У него достаточно мощности, чтобы уложить зверя. Почти столько же, сколько и у ружья. Большинство животных даже не успевают понять, что их поразило, если, конечно, стрелок опытный.

— А что, если нет? — Мое горло пересохло.

— Если стрелок плохой, он не охотится в „Королевском дубе". По крайней мере, когда я здесь, — заявил Клэй.

Мы сели в джип и затряслись по песчаной тропе, ведущей в наступающие на опушку леса. Как только большой дом и поднимающийся над ним дымок скрылись из виду, показалось, что мы удалились на тысячу миль и на столько же лет прочь от цивилизации. Темная дикая природа, присутствие которой мы ощущали всем телом, казалось, была беспредельной. Я чувствовала эту огромную мощь, дремлющую, пульсирующую, дышащую, как исполинское животное.

Насколько я могла видеть вокруг в слабом утреннем свете, островки черно-зеленых великанов, погруженные до колен в темный подлесок и неподвижную хмурую воду, отступали прочь от дороги. Свет был рассеянным, будто профильтрованным сквозь какую-то зеленую сеть, натянутую над деревьями. Густой воздух касался лица, как влажная кисея.

Вначале были видны лишь очертания предметов, но с каждой минутой они становились все более узнаваемыми. Форма и цвет их были странными и новыми, словно рожденными ослепительными лучами жестокого молодого солнца.

Я нечасто смотрела по сторонам, не желая видеть эти места, и тем более заранее боялась остаться одна — я не знала, что может явиться из первозданной тьмы на призыв яркого света нарождающегося дня.

— Здесь очень таинственно, не так ли? — Мой голос почти гремел в тишине. — Как будто там, в глубине, скрывается нечто древнее и тайное, нечто, что не видело свет миллионы лет. Скажите, вы случайно не разводите динозавров?

Клэй покосился на меня. В его глазах сверкнуло одобрение:

— Нет, но я понимаю, что вы имеете в виду. Как мне кажется, эти леса на болотах — одна из последних настоящих тайн. Не каждый способен ощутить подобное, и я предполагал, что вы сможете. Думаю, не удивлюсь, если увижу здесь выходящего из чащи на водопой единорога. Между прочим, есть люди, которые уверены, что видели его. Конечно, они подолгу оставались тут и прикладывались к рюмочке. А если ты в лесу один, да еще долгое время, то можешь увидеть и не такое. Поэтому я и взял для вас маленькое ружье. На всякий случай. Если в лесах и можно увидеть единорога, то, скорей всего, сидя в ветвях Королевского дуба.

— Я бы никогда не стала стрелять в единорога, — сказала я так шутливо, как только можно было в этом месте.

— Конечно, убивать вы его не станете. Но, возможно, захотите предупредить его об опасности, чтобы никто другой не убил за вас такую красоту. Ведь стрела — вещь быстрая и летит без шума.

Я посмотрела на Клэя и поняла, что он не шутит. Поймав мой взгляд, он улыбнулся:

— Про леса существует много легенд. Вам не приходилось читать их или изучать? Картер сказал, что у вас диплом по английской словесности.

— Практически нет таких, которые запомнились бы. Я читала кое-какие мифы, когда была маленькой. Главным образом греческие. И помню отрывки о лесных нимфах, озерах, ну и тому подобное.

— Вы встретите эти мотивы и в северных сказаниях, особенно в германских, — сказал он. — Но не все цивилизации имели легенды о лесах и охоте. Мой дед изучал мифологию в Германии и передал эти знания моему отцу. Я вспоминаю, как сидел буквально часами на настиле, устроенном на дереве, слушая бесконечные рассказы отца. Я и мой брат Клод. Удивительные вещи. В основном чепуха, конечно, но иногда можно почувствовать действительно что-то очень странное в лесу. Какой-то покой, как в церкви. И силу. Мой племянник знает все мифы про леса. Клод был великим рассказчиком, а у Тома ум так устроен, что он запоминает подобные вещи без особого труда. Он — преподаватель английской словесности в колледже, вы непременно встретитесь с ним. Я рассказывал несколько мифов старине Чипу, моему мальчику, но над теми, которые не пугали его, он смеялся. Ну, вот мы и приехали. В самое яблочко, как говорится. Старый дуб, в честь которого мой дед назвал все поместье.

Я еле выбралась из джипа — тело одеревенело от длительной езды — и посмотрела в том направлении, куда Клэй указывал рукой. Свет был еще тусклым, но достаточным, чтобы видеть на небольшом расстоянии.

Мы стояли на берегу ручья, спокойного, черного и такого мелкого, что он, как озеро, разливался среди наклонившихся прибрежных деревьев. Прямо в середине разлившейся воды находился небольшой островок размером с маленькую гостиную, покрытый изумрудно-зеленым мхом. В центре островка стоял самый большой и самый старый дуб, какой я когда-либо видела.

Он был массивный, симметричный, как монумент или античная крепость, сучковатый, раскинувшийся надо всем островом; его громадные ветви утопали в густой зелени, сквозь которую ничего нельзя было увидеть. Мне кажется, можно было спокойно жить под ним и никогда не почувствовать дождя, не увидеть солнца. В обхвате дуб был не меньше автомобиля. Нижние ветви росли так близко от земли, что по ним можно было подняться к вершине и совершенно исчезнуть из виду. Мелкие темно-зеленые листья казались бесчисленными, а шаль из испанского мха почти касалась травы, как волосы склоненной головы. Он поражал взор, дыхание замирало в груди от увиденного. И возрастом, и статью он был таким же мощным, как один из греческих богов, только само воздействие огромного дерева не несло ничего миру, кроме добра.

Без сомнения, дуб был властелином, средоточием леса. Первозданная дикость истекала из него, подобно меду.

Я посмотрела на Клэя Дэбни и улыбнулась.

— Не правда ли, в нем есть что-то особенное, — произнес мой спутник. — Живой дуб. На всей реке Биг Сильвер нет другого такого дерева, как Королевский дуб. Мой дед всегда говорил, что одно это создание природы стоит столько же, сколько вся наша земля. И я согласен с ним полностью. Иногда я просто прихожу сюда, даже зимой, сажусь под ним и смотрю вверх на крону. Мисс Дэйзи думает, что ее муж совсем помешался. А я не променял бы Королевский дуб даже на целый мир. Человек, которому принадлежит такое сокровище, — настоящий богач.

Грубая старая лестница, сделанная из посеребренного возрастом дерева, вела вверх, на площадку в ветвях этого исполина. Я сказала:

— И самое приятное, что там есть домик. Клей засмеялся.

— Я же говорил вам, что я ребенок в душе. Таковы все охотники и все „люди леса". Эти ступеньки ведут на настил. Тут-то я и собираюсь устроить вас. Это место на плантации — самое любимое оленями: вода достаточно мелка, чтобы перебраться на остров, и почему-то желуди Королевского дуба для всех белохвостов — предел мечтаний. По обеим сторонам ручья — открытые поля, масса прекрасных больших деревьев, о которые можно чесать бона, недалеко протянулась полоса дубов, под которыми круглый год желудей почти по колено, а они приходят именно сюда. Поэтому я не часто использую охотничью позицию на Королевском дубе. Это было бы просто нечестно по отношению к оленям. Но вы стрелять не будете, а я хочу, чтобы вы все-таки увидели эту красоту.

У берега стояла небольшая алюминиевая лодка. Клэй помог мне войти в нее и, отталкиваясь шестом, переехал на остров. Плеск капель с шеста казался громким в туманной тишине.

— В это время года сюда можно перебраться и в болотных сапогах, но на лодке все же поспокойнее, — сказал он. — И вы бы не захотели сидеть там все утро в тяжелых мокрых брюках. Каким-то образом олени чувствуют запах мокрого человека. Да, чуть ли не за целую милю. Вы пользовались духами или чем-нибудь еще?

— Нет, — ответила я, — а разве нужно было? Олений одеколон? Какой-нибудь „О д'Олень"?

— Нет. Чувство обоняния — самое сильное оружие белохвостов. Они могут почувствовать запах чего-нибудь, чего не должно быть в лесу, за полчаса до того, как увидят предмет или человека, если находятся с подветренной стороны. Множество охотников применяют специальный аэрозоль — с любым запахом, от желудей до скунса. Такое доводит оленей до бешенства. Я не шучу. Предпочел бы оказаться рядом с настоящим скунсом, чем сидеть в засаде с дураком, который обрызгал себя аэрозолем с его запахом. Но эти меры заглушают запах человека. И многие охотники делают все возможное, чтобы не пахнуть, как человек: они моются три-четыре раза почти в кипятке, заставляют жен стирать камуфляж без мыла и вывешивать для просушки в лесу. И, простите за подробность, берут с собой в засаду баночку, чтобы мочиться. Вы знаете, мне не нравятся подобные приготовления, и я ненавижу аэрозоли. Люди, знающие меня, не используют их в „Королевском дубе". Все это оскорбляет и животных и человека. А главное — оскорбляет леса.

— Не вижу большой разницы между обрызгиванием себя соком желудя и засадой на дереве для убийства животных, — заметила я. В этот момент я почувствовала, что могу сказать все, что угодно, Клэю Дэбни.

— Ну что же, вот дерево. Оно реально существует. Оно часть леса. Оно естественно. Олени прячутся — и я прячусь. Это тоже естественно. Олени не используют аэрозоль с запахом скунса — и я тоже. Мы в равных условиях.

— Да, но олени не носят оружия.

— Не носят. Но могут ускользнуть от человека, могут услышать его запах, могут бегать быстрее, чем он, спрятаться, наконец. Да, они не носят оружия. В этом отношении охота несправедлива. Но нужно вести саму охоту на таких равных условиях, на каких только возможно. Тогда животное будет иметь шанс. Убийство — это финал, и оно необходимо, чтобы охота стала охотой. Но дело все равно не в этом.

Клэй помог мне забраться вверх по лестнице на настил, который оказался платформой на ветвях с перилами с двух сторон. Со стороны лестницы ограждения не было, а четвертая сторона примыкала к стволу дуба.

Поднявшись на настил, я оказалась в уютной маленькой зеленой комнатке, сказочной обители из листьев, мха и пятнистого света. Меня удивило, как хорошо я могу видеть сквозь листву землю под дубом и берега ручья. Я была уверена, что сама остаюсь невидима снизу. Комнатка была на удивление удобна. Я уселась, скрестив ноги, на платформе и оперлась спиной о ствол. Клэй передал мне ружье, стоя на половине лестницы. Внезапно я подумала, что он похож на духа дерева или на какого-то лесного бога. Нижняя часть его тела была погружена в зелень, грудь и плечи стали пятнистыми от солнечных бликов, а лицо окрасилось в древесный и ореховый цвета.

— Только помните, что один выстрел вызовет сюда кого-нибудь через пять минут. И я пришлю парней за вами около одиннадцати часов. Вас будет ожидать „Кровавая Мэри". Счастливой охоты, мисс Энди!

— Счастливой охоты, мистер Дэбни.

Он прикоснулся рукой к серебряным волосам, как бы отдавая честь, и исчез. Я оказалась наедине с утренним солнцем и тишиной реки Биг Сильвер.

Вначале сидеть на платформе было довольно удобно. Сама новизна ситуации была привлекательна, и ощущение окружающего зеленого одиночества, царящего за пределами моей укрытой листьями палаты, приятно щекотало нервы.

Я сидела так неподвижно, как только могла, держа ружье на коленях. Мне хотелось бы положить его на настил рядом с собой, но я буквально восприняла слова Клэя Дэбни и замерла на месте. Почему-то для меня стало очень важно увидеть оленя.

Я почувствовала себя ребенком, оставленным в одиночестве в абсолютно незнакомом месте, ребенком, которого взрослые заверили, что скоро придут за ним; он слегка побаивается, но чувствует свою собственную значительность: его сочли достаточно взрослым, чтобы оставить одного.

Изо всех сил я прислушивалась к любому звуку, который мог обозначать приближение оленя, продирающегося через заросли. И до меня в самом деле долетали какие-то шорохи: тихое сухое шуршание, всплески, когда мелкие амфибии входили в воду, слабый шелест листвы в горячем густом воздухе, случайный крик птицы.

Казалось, по мере того как солнце поднималось все выше и выше, а утро разгоралось все сильнее и сильнее, звуки начинали стихать, песни птиц замирали, а потом прекратились совсем; я больше не слышала всплесков, и даже листья перестали шелестеть, как только стих ветер.

В моей зеленой палате стало душно. У края волос и на верхней губе выступил пот. Комар зажужжал у самого уха. Я поднесла руку к лицу и медленно отмахнулась от назойливого насекомого. Маленькое ружье осторожно положила рядом с собой на дощатый пол. Я посмотрела на часы. Они остановились.

И в этот момент началось что-то странное. Мое сердце сжалось, как у попавшей в клетку птицы, когда я поняла, что не знаю, который час, и, хотя я уверяла себя, что это не имеет никакого значения, сердце продолжало трепетать, как воробей. Я посмотрела на шатер из листвы над головой, затем вниз на землю и ручей, но не смогла определить, изменилось ли положение солнца на небе. В ушах начался какой-то шум, я поняла, что это шум крови, стучащей, как барабан в тишине, тонкое пульсирующее жужжание, которое постепенно возросло до рева водопада и, казалось, заполнило весь мир. Однако каким-то непонятным образом этот шум не нарушал огромную, бесконечную тишину, окружавшую меня. Мне внезапно пришла мысль, что нужно сделать все, что возможно, только бы не нарушить безмолвие леса.

Паника накатывалась на меня, как волна, и я не могла даже пошевелиться, чтобы справиться с ней. Она рассыпалась надо мной, подобно холодному соленому морю, и увлекала вниз. Стихия была бездонна, казалось невозможным выбраться на поверхность, а в черной глубине ждало только отчаяние.

Я сидела, обхватив голову руками, уткнув ее в колени, и ощущала абсолютный, смертельный страх. Все было ужасно: моя слабость и неспособность позаботиться о себе и дочери, разбитый брак, мое избитое тело, расстроенные нервы дочки, тайный темный изъян, спрятавшийся где-то внутри, который испортил мою жизнь и неизбежно будет продолжать делать свое дело и дальше, любовь, которая ранила и убивала, жизнь, висевшая над пропастью, и смерть, ожидавшая меня в конце всего этого кошмара…

Прошедшие годы, страх перед годами грядущими, потери и одиночество. Вот! Вот в чем все дело — одиночество…

Оно расположилось подле меня. Дикое, абсолютное, пустое и бесконечное, одиночество изливалось из меня, как родник. Я была одновременно его источником и его жертвой. Я буду носить его внутри, куда бы ни пошла, и в конце концов оно навсегда унесет меня с собой…

Шатаясь, я поднялась на колени. Пот заливал лицо. В панике я начала карабкаться вниз по лестнице. Сейчас я побегу, побегу через лес, туда, где другие охотники. Я побегу обратно в дом и найду кого-нибудь, кто отвезет меня к дочке.

— Хилари, Хилари, — шепотом раз за разом повторяла я, — иду, крошка, иду!

Вдруг я поняла, что просто не имею понятия, в какую сторону нужно бежать. Во всяком случае, до дома я добраться не смогу — он расположен за много миль отсюда, за лесом таким густым, что никакая дорога или тропинка не могла бы пробраться через него.

Грунтовая дорога закончилась задолго до того, как мы с Клэем добрались до ручья. Мой проводник ехал через подлесок, чтобы добраться до воды…

И я осталась на месте, стоя на коленях. Мне хотелось закричать, поэтому пришлось зажать рот руками. Я знала, что не смогу произвести никакого звука, не смогу выстрелить из ружья. Во всей окружающей меня зеленой пустоте звук будет расти, пока не заполнит собой все небо и не коснется края земли. На свете не было ничего, что могло бы остановить этот звук.

Я осела на платформу, как мешок, легла на бон и расплакалась. Плакала громко, стонала и рыдала и, кажется, даже визжала от горя и ужаса. Плакала так, как не плакала после побоев Криса, после смерти щенка, после развода. И выплакала наконец всю ярость, всю безнадежность и печаль, которым так долго не разрешала выйти на поверхность. Я плакала по надежде, помощи и жалости, зная, что они не придут.

Помню, как я скулила:

— Мне нужна моя мама, мне нужна хоть чья-нибудь мама!..

И понимала, что это невозможно.

Наверно, я плакала целый час, хотя, конечно, час уж слишком много. И в тот момент, когда я в конце концов остановилась от усталости и изнеможения, поднялся небольшой ветерок, прокравшийся через дубовую листву. Я с благодарностью подставила ему иссушенное слезами горячее лицо, потерла кулачками, как обиженный ребенок, распухшие глаза и посмотрела вниз на ручей.

Весь покрытый солнечными пятнами, спокойный, как вечность, несмотря на то что ветерок и резвился в верхушках деревьев над ним, ручей был пустынен и тих. И вдруг все изменилось.

Бесшумно и не поднимая зыби, он брел вниз по ручью, к острову и дубу, а каноэ, следующее за ним, казалось, скользит по черным водам беззвучно, как по волшебству. Я видела, как вода расступается перед его ногами и закручивается серебряными водоворотами у носа каноэ, но все равно не могла расслышать ни звука.

Он мог быть видением, рожденным пустынностью и тишиной, созданным лесами или бесконечностью времени, стройный и гибкий, с темной ножей и черными волосами. Его голова была опущена вниз, и волосы в беспорядке падали на лоб и лицо. Солнце, бьющее в воду ручья, освещало его обнаженное тело.

В лодке лежал крупный серо-коричневый олень, самец. Его голова свешивалась через борт так, что большие, вылинявшие до белизны рога тащились по воде, оставляя водовороты в непрозрачной зелени ручья.

На корме каноэ, на сиденье, лежал лун, не такой, как Картер вынул сегодня утром из багажника автомобиля, а простой деревянный, с изящным полированным изгибом и туго натянутой тетивой. Рядом лежал колчан со стрелами.

Я не могла разглядеть крови на теле оленя. Он выглядел так, будто лег отдохнуть в лодку охотника, если бы не темный глаз, подернутый пленкой и посеребренный смертью.

Мужчина потянул лодку к островку и вышел из воды на мох. Я наблюдала за ним, как во сне. Мне не приходило в голову, что он мог увидеть меня на дереве. Он и не увидел.

Его тело было подтянутым, коричневым и словно отполированным водой, гибким и красивым. Длинные и гладкие мускулы играли на руках и плечах, когда он вытаскивал из лодки за рога оленя и тащил его, чтобы положить прямо под деревом.

Звуки как будто все еще не проникали через густой заколдованный воздух. Я могла подумать, что этот мужчина создан моим воображением и соткан из страха и душевного напряжения. Но темное тело было бесспорно реальным. Мускулы играли, когда он укладывал оленя на бок и запрокидывал назад его голову так, что белое горло сияло, а черные мертвые глаза смотрели прямо вверх, на меня. Олень лежал естественно и величественно, словно это было предусмотрено ритуалом.

Я старалась сдерживать дыхание и сидеть Неподвижно. Почему-то я знала, что мужчина не будет смотреть вверх. Он был совершенно один рядом с убитым оленем.

Бесшумным шагом он направился к каноэ, подцепил со дна нож, вынул его из чехла и вернулся к туше.

Половые органы мужчины были развиты и совершенны и находились в состоянии сильнейшего возбуждения. Я не могла отвести глаз. Человек нагнулся, что-то пробормотал в мертвое ухо, взял лист дуба с земли и положил его на свисающий язык оленя.

И потом медленно провел ножом по горлу животного. Кровь брызнула и забила фонтаном. Мужчина, полуприсев, оставался недвижим долгое время, кровь обрызгала его колени.

Длительная, сильная дрожь пронзила его тело, он медленно протянул руку к горлу оленя, которое, как помпа, выталкивало кровь, поднял испачканную кисть и нанес красные полосы на все свое тело.

Потом мужчина наклонился над черным раскрытым ртом животного и легко, нежно поцеловал его. Это был почтительный поцелуй, священный символ. Все еще полуприсев над оленем, человек прошептал что-то. Легкий ветерок сквозь звенящую тишину и неподвижность донесли до меня его слова: „Спасибо!"

Сказав это, мужчина встал и откинул назад темные волосы, и я увидела то, о чем знала все это время, — это был тот человек, которого я встретила неделю назад на темной автостоянке колледжа. В его глазах застыли слезы.

Что-то медленное, теплое и огромное повернулось у меня в паху, я почувствовала, что плыву, слабею в коленях и запястьях, и вдруг подумала, что опять могу расплакаться или упасть в обморок. Мощное чувство было старым, знакомым и пугающим, но в то же время в нем появилось нечто новое.

Я не могла дышать и закрыла глаза, чтобы не видеть этого тела, сверкающего в пятнистой тени, как ритуальная статуя, вымазанная еще жаркой кровью, и чтобы не видеть его слез. Так я просидела очень долго, ничего больше не слыша. Когда же я наконец открыла глаза, мужчины уже не было. Только олень лежал под деревом, неподвижный и прекрасный. И почему-то я не испытывала к нему жалости.

Утро уже заканчивалось, и я ждала, когда придет человек Клэя Дэбни, чтобы отвезти меня обратно на барбекю в „Королевский дуб". Я знала, что должна рассказать Клэю об этом мужчине и олене, но также знала, что никогда не сделаю ничего подобного. Дважды я встречалась с ним в пустынности и тишине и дважды ничего не рассказала.

Со странным чувством я вспомнила глубокое, медленное тепло, разлившееся внизу живота. Нет, я была права, опасаясь болота Биг Сильвер!

В полдень я вновь стояла на ступеньках веранды в „Королевском дубе", в мире обычных людей, если, конечно, пэмбертонцев можно назвать таковыми. Но власть прошедшего утра там, в глубине болот, была еще сильна, и это было видно по мне. Картер, стоявший в чистой одежде из Мадраса с Тиш и Клэем Дэбни наверху лестницы, сказал:

— Сдается мне, что вы видели там нечто вроде оленя? Вы уже не та городская девочка, которую я привез сюда сегодня утром.

— Оленя, как бы не так! — отозвалась Тиш, пристально смотря на меня. — Скорее, привидение. Белая, как простыня, все лицо распухло. Ты что, плакала?

— Нет, — отрубила я. — Я потела и прихлопывала москитов размером с вертолет. Никакого оленя, никакого привидения, никаких слез.

Клэй Дэбни взял с подноса, с которым проходил мимо черный официант в белой хлопчатобумажной куртке, „Кровавую Мэри" и передал стакан мне. Он пристально посмотрел на меня:

— Я удивлен, что вы не увидели ничего с Королевского дуба, — произнес он. — Я вижу там следы почти каждое утро. Мог бы поспорить, что вы что-то увидите.

— Ничего такого, о чем стоит говорить, — ответила я, глядя в его карие глаза. Клэй улыбнулся, и белые линии морщин веером разбежались от уголков глаз по коричневой коже. Затем последовала белозубая улыбка:

— Понимаю, о чем идет речь…

— Я привезла тебе свежую одежду, — вспомнила Тиш. — Чарли ни разу не выходил из болота в эту пору, не промокнув насквозь от пота. Ты, я вижу, тоже. Идем наверх.

Я последовала за подругой через огромный открытый холл „Королевского дуба", вверх по изогнутой сосновой лестнице на второй этаж. Внутри дома было прохладно и тенисто, все сверкало от полировки и возраста. Выцветшие восточные ковры мерцали на широких половицах, громадная старая, обитая кожей и ситцем мебель выступала, как острова среди пушистого, мягкого моря. С обшитых панелями стен смотрели вниз коронованные головы многих поколений величественных белохвостых оленей; они выглядели лишь слегка менее царственно, чем написанные маслом на полотне представители семьи Дэбни. Среди родовых портретов было столько же изображений пятнистых охотничьих собак, сколько и людей. Я подумала, что эти изображения превосходят портреты Дэбни по аристократичности. После сверкающего солнца и шума переполненной веранды огромный тихий дом казался таким же соблазнительным, как уединенная пещера у моря.

Я быстро приняла душ в удивительно удобной ванной комнате, находившейся рядом со спальней с высокими потолками и явно предназначенной для женщины, но, видимо, редко используемой. Огромная кровать с балдахином и ромбовидные стекла в окнах были завешаны выцветшим ситцем, а изящная сосновая мебель — отполирована до мягкого блеска. Но в гардеробе не висело никакой одежды, кроме моей, той, которую привезла Тиш. Во всех этих покоях не чувствовался жилой запах.

Я бросила влажные брюки, рубашку и жаркие тяжелые ботинки в пластиковый мешок, который дала Тиш, и скользнула в чистые белые широкие полотняные брюки и майку цвета арбуза. Майка оказалась слишком узка, и, как бы я ни старалась ее растянуть, все равно она плотно облегала мой солидный бюст.

— Буду выглядеть, как проститутка в детском центре, — заявила я Тиш, сидевшей в удобном кресле. Подруга поглядела на меня, прихлебывая коктейль из бокала:

— Не хуже, чем Софи Лорен на встрече в Ассоциации учителей и родителей. Именно этого эффекта я и хотела добиться, когда покупала эту майку. Ну ладно, Энди, оставим шуточки. Что, Картер что-то не то сделал, или все-таки в лесу что-то стряслось? Ты выглядела просто ужасно, когда вернулась. Я была уверена всегда, что милые, цивилизованные мужики становятся сумасшедшими, стоит им только попасть в лес с ружьями, луками и подобной дребеденью. Они словно возвращаются обратно в пещеры. Никто к тебе не приставал?

— Господи, да нет же! — раздраженно отмахнулась я. — Просто мне там не понравилось. Там было… более дико, чем я думала. Слишком спокойно, слишком… безлико и как-то по-древнему. И вообще, сидеть на дереве и ждать кого-то, чтобы убить — эта мысль не показалась мне привлекательной… Впрочем, не придавай значения, Тиш.

— Что ж, пусть будет так. Все! Больше не обсуждаем!

— Не обсуждаем!

Я потянулась за сумочной, лежащей на комоде, и столкнула на тряпичный коврик небольшой буклет. Подняла его и посмотрела. Он назывался „Информирование общественности о чрезвычайных ситуациях. Для соседей завода „Биг Сильвер", а подзаголовок гласил: „Информация на случай чрезвычайной ситуации. Для тех, кто находится в радиусе 10 миль от каждого производственного реактора завода „Биг Сильвер".

Я повернулась, держа книжку большим и указательным пальцами, и посмотрела на Тиш. Та кивнула головой:

— Знаю. В каждой спальне для гостей валяется такая. И в домике для охотников, как говорит Чарли, тоже.

— Они быстро вернут вас в реальный мир. — По моей спине побежали мурашки. — Если, как вы все утверждаете, опасности нет, то почему Клэй Дэбни разложил буклеты по всему дому? Разве мы находимся так близко к этим… как их там… реакторам?

— Он разложил их потому, что правительство требует этого, если ты рядом с ними. Завод довольно близко, его владения начинаются на другой стороне реки и ручья. Сегодня утром ты, возможно, смотрела на их земли. Разве они выглядели выжженной пустыней? Они такие же чистые, дикие и неиспорченные, как и все земли в этих местах. Руководство завода даже открывает свои владения для охоты на оленей. Только чуть позже, с началом сезона. Сам завод находится на некотором расстоянии вверх по реке, где-то в центре лесов. А книжку, как информацию о чрезвычайных ситуациях на самолетах, все обязаны иметь, но никто не прочел из нее ни строчки. Давай одевайся быстрее. Чарли и другие охотники, наверно, уже пришли. А я изголодалась.

Внизу у буфетных столиков, расположенных в тени, стояла небольшая очередь. Около половины круглых, покрытых белыми скатертями столов уже были заняты. Оркестр из банджо и гитар на небольшом возвышении в дальнем конце веранды наигрывал „Там вдали", а большая толпа красивых людей, похожих на тех, что я видела на тренировочных беговых дорожках, только теперь одетых в охотничье хаки, ботинки и кепки, смеялась, разговаривала и попивала напитки Клэя Дэбни. Дети сновали среди взрослых, визжа и подражая крикам птиц, собаки резвились и лаяли, а из-за громадного крыла дома доносился плеск воды в бассейне и звуки ударных инструментов еще одного оркестра.

Все выглядело празднично и роскошно, в типично американском стиле. И тут я обнаружила, что голодна как волк.

Чарли окликнул нас из-за большого стола на дальнем конце веранды под крупной, изогнутой лозой глицинии. Тиш и я направились к нему. Как только я подошла ближе, сердце мое упало. Пэт Дэбни, небрежно и вызывающе одетая, элегантная, как бедуинская принцесса, в вылинявших джинсах и слишком большой мужской белой рубашке, босая, развалившись, сидела напротив Картера, курила и пила бурбон. Слева от нее расположились двое незнакомых мужчин.

— Ба! Сама Ипполита![32] — прошептала я.

— К тому же пьяная. Наверно, это твой счастливый день, — добавила Тиш. На моем лице появилась широкая, совершенно фальшивая улыбка. Мы сели. Чувство голода исчезло. Его сменили усталость, раздражение и желание встать и уйти прочь от Пэт Дэбни и всех остальных, незнакомых и шумных людей.

— Хелло, Пэт, — сказала я.

— Миз[33] Колхаун, — протянула она, поднимая стакан с бурбоном. Часть жидкости пролилась и забрызгала ее рубашку, присоединившись к небольшой колонии уже подсыхающих пятен. — Я слышала, ваше утро на Королевском дубе прошло без пользы.

Ее глубокий медленный голос сделался более хриплым с тех пор, как я слышала его в последний раз.

— От вас, наверно, слишком сильно пахнет городом. Не было случая, чтобы, когда я сидела там, олень не забирался по лестнице прямо ко мне на колени.

— Наверно, я действительно пахну городом, — согласилась я, желая врезать Пэт по ее коричневому от загара ястребиному лицу, — а вы к тому же еще и охотница?

— Пэт — лучший охотник в радиусе тысячи миль. Лучший, чем любой мужчина. Или почти любой, — произнес один из незнакомцев.

Маленький и полнеющий, с мягким несформировавшимся детским ртом, он мило улыбался, поднимая как-то вверх уголки губ. Редкие светлые волосы, блестящие и только что вымытые, были уложены волной на круглом лбу, а сквозь них проглядывала розовая кожа черепа. Небольшие белые усики уселись на мокрой верхней губе. Круглые голубые глаза сверкали от хорошего настроения, а улыбка была быстрой и солнечной.

Мужчина был одет в отлично выглаженные брюки цвета хаки, красивые новые ботинки и невообразимый во влажной полдневной жаре пуховый жилет. Бусинки пота орошали его лоб и шею. Подбородок был изящным и округлым. Мне были знакомы и эта улыбка, и эти глаза.

— Я Чип Дэбни, — представился мужчина. — Отец сказал, что отвез хорошенькую новую учительницу к Королевскому дубу сегодня утром. Хотел бы надеяться, что мы сможем показать вам шоу получше, чем вы смотрели до этого.

Его голос был легким, но за словами скрывался еще какой-то смысл. „Хорошенькая новая учительница" почему-то прозвучало как-то двусмысленно и даже в определенной мере непристойно.

— Может быть, в следующий раз.

— В следующий раз я отвезу вас сам, и у нас получится все намного лучше, — произнес он, продолжая улыбаться. Сейчас уже нельзя было не заметить явного намека в словах Чипа Дэбни.

— Следующий танец за мной, дружище, — сказал Картер. Его голос звучал ровно.

— О'кей, приятель, — не возражал Чип. — Все. Без обид. Мисс Энди, это Френсис Милликэн. Он стоит во главе производства на заводе „Биг Сильвер". Я показываю ему, как живет другая часть Пэмбертона. Жил здесь и управлял заводом в течение пятнадцати лет и никогда не охотился в „Королевском дубе"!

— Надеюсь, ваше утро прошло плодотворнее, чем мое, мистер Милликэн, — сказала я. — Конечно, в том случае, если вы искали оленя.

— Боюсь, что нет, — ответил Френсис Милликэн, высокий и худой почти до истощения мужчина. Над большим бледным лицом — ежик волос и плоские серые глаза за очками в простой проволочной оправе. Он был до смешного похож на стереотип ученого, и это меня очень развеселило. Такого человека выбрали бы на роль холодного, бесстрастного ядерного гения во второразрядном телефильме. Его рука, когда он пожимал мою, была влажной и бледной, как отварной гриб. Его улыбка скорее походила на болезненный спазм, чем на приветствие. Слишком выступали зубы и кадык.

Френсис Милликэн был одет в серый габардиновый костюм, который казался раздражающим пятном на прохладной старой веранде Клэя Дэбни, таким же неподходящим на барбекю, как белый лабораторный халат.

На лацкане пиджака сверкал значок „Киванис",[34] а коричневые ботинки покрывал густой слой бледной пыли. Я представила его сидящим на дереве и выслеживающим оленя, и у меня заболело горло от желания рассмеяться.

— Сегодня никому не повезло, — сказал Чип Дэбни. — Чарли показалось, что он мельком увидел одного белохвоста в секторе „Д". Но не вышло. Тысячу долларов приза не получит никто. Это первый год, когда никто не выиграл. Не знаю, где прячутся эти шельмы. Фрэнк, ты уверен, что твои молодцы не подкармливают оленей там, у себя, стронци-ем-90?

Все повернулись к Френсису Милликэну, но выражение его серых глаз нисколько не изменилось.

— Наши отходы и грунтовые воды чище, чем городская питьевая вода, — заверил он. — Если бы вы взяли пробы из реки Биг Сильвер, вы нашли бы ее достаточно чистой для того, чтобы купать в ней младенца. По крайней мере, чистой от наших отбросов. А как вы, люди в городе, загрязняете ее, это другой вопрос. От нас уже не зависит.

— Разве вы живете не в городе, мистер Милликэн? — поинтересовалась Пэт.

— Не на той стороне, где вы, миссис Дэбни.

— А я этого и не подразумеваю, — лениво улыбнулась блондинка.

— Как поживают твои мальчики, Пэт? — быстро спросила Тиш, и улыбка дамы обратилась в ее сторону.

— Прекрасно. У своей бабушки в Нантакете. Но на следующей неделе приезжают домой. Они должны бы отправиться дальше, прямо в школу, но их отец обещал провести с ними неделю в этом проклятом сарае на ручье, и они грозятся убежать, если я не разрешу. Ну ладно, лучше он, чем я. Я слышала, что у Кэла начались эротические сны…

— Кстати, о Томе. Он сегодня здесь? — вступил в разговор Чарли. — Я не видел его в домике для охотников. Обычно на первой охоте он появляется в „Королевском дубе".

— А я обычно — нет. Но сегодня я здесь, поэтому вы, вероятнее всего, его не увидите, — произнесла Пэт, откидывая с шеи волосы цвета бледной соломы. Глаза ее были прикрыты веками, а взгляд стал тяжелым от алкоголя. — Боится, что я все расскажу о нем.

— Расскажешь? Что? О нем нечего рассказывать, — сказал Чип, широко улыбаясь. — Все в городе знают, что кузен Том блудлив, как кот, что он лгун; танцующий и поющий романтический дурак. Том не беспокоится о том, чтобы скрывать свои поступки. Единственная его ошибка, как мне кажется, заключается в том, что он вечно женится. Замужние женщины доведут до неприятностей. Это я вам говорю точно!

— Лучше расскажи, на чем он помешан, — резко оборвала его Пэт. Взгляд ее желто-зеленых глаз был отсутствующим и мутным. — Расскажи, что он делает в лесах. Поведай, что там скрыто в глубине, среди деревьев.

— Если Том говорит, что в лесной чаще что-то есть, значит, это правда. — И в голосе Чарли прозвучало раздражение. — Никто не знает лесов так, как Том, даже ты, Пэт.

Блондинка подняла голову, и ее ястребиные глаза засверкали:

— Он заходит слишком далеко. Просто не может остановиться. Он не способен вести себя как приличный человек. И любит это поганое болото больше всего. Наверно, больше, чем Тайлера и Кэла. Я не позволю, чтобы из них сделали таких же бродяг!..

— Помяни черта, он появится… — заметила Тиш. Все повернули головы в направлении ее взгляда. Том был здесь. Это был мужчина, пришедший из моего утра. На газоне напротив веранды он захлопнул дверцу забрызганного грязью пикапа, виденного мной несколько дней назад на стоянке колледжа. Большая двенадцатиструнная гитара покачивалась на плече.

Мужчина был одет в вылинявшие джинсы, белую майку, на которой красовалась надпись: „Даунинг-стрит, 10",[35] и в грязные незашнурованные кроссовки „Найк". Его черные волосы, еще влажные, были зачесаны назад. Лицо оставалось таким, каким я запомнила его еще утром: С чертами, как у древней статуи, не красивое и не безобразное, но привлекающее внимание своей чистотой и ясностью.

Он усмехнулся в ответ на слова, сказанные кем-то из толпы, но, несмотря на улыбку, лицо продолжало поражать своей первозданной дикостью. Жуткие голубые глаза горели, как непотухшие угли. Казалось просто невозможным, что в них недавно могли быть слезы и что широкий рот мог шептать слова почтения и благодарности, обращенные к убитому животному.

Майка и джинсы облегали фигуру, как будто стали второй кожей владельца. Я глотнула воздух и уставилась в стол. Я совершенно не была удивлена, что этот мужчина и есть Том Дэбни. Что-то подсказывало мне с самого начала, что это был именно он.

Толпа окружила Тома еще до того, как дверца пикапа захлопнулась. Мужчины похлопывали его по плечу и шутливо тыкали кулаками, женщины прихорашивались и поднимали повыше головы.

Какая-то бледная дама с темно-рыжими волосами, уложенными в шиньон, что-то прошептала ему на ухо. Он громко рассмеялся и с силой притянул ее к себе за бедра. Другая, более пожилая полная женщина в охотничьих брюках и рубашке, протянула руку, нанося воображаемый удар ему в пах. Том схватил ее, отклонил назад и поцеловал в шею. Затем выпрямился, перекинул гитару вперед и проиграл несколько аккордов, при этом выделывая своими аккуратными ногами сложный небольшой танец. Толпа вокруг засмеялась и захлопала, он низко поклонился, снова повесил гитару на плечо и стал пробираться прямо к нам.

Мое лицо вспыхнуло от сложного чувства отвращения и замешательства. Я хотела вскочить и убежать. Но вместо этого, подняв недопитый стакан Тиш, осушила его до дна.

Чарли вышел навстречу Тому Дэбни, положил руку на твердое мускулистое плечо, которое я видела не больше двух часов назад напрягавшимся под тяжестью оленя.

— Я хочу, чтобы ты познакомилась с нашим местным сумасшедшим, — сказал Чарли. — Энди, это Том Дэбни, дикий человек с Козьего ручья. Том, это Энди Колхаун — твой новый маленький коллега. Поэтому постарайся не насиловать ее неделю-другую. Дай ей возможность сначала привыкнуть к нам.

— Миссис Колхаун и я уже познакомились, — заметил Том. Голос его был легким и музыкальным, таким, каким я его запомнила, — я перепугал ее до смерти мертвым оленем.

Я вскинула голову, жар заливал мое лицо, и почувствовала, как жжет меня взгляд Пэт. Конечно же, он не мог видеть меня на дереве.

— Я столкнулся с ней на автостоянке колледжа не так давно вечером. У меня на капоте был олень. С тех пор я не видел миссис Колхаун и думал, что она наверняка вернулась назад к цивилизации.

— Ты не говорила, что вы познакомились. — Тиш поглядела на меня.

— Мы не были представлены в тот раз, — сказала я. Дыхание как будто застревало в горле. — Я подумала тогда, что это в лучшем случае сбежавший сумасшедший.

Том Дэбни усмехнулся.

— Думаю, я буду называть вас Андреа, — размышлял он. — Мне не нравятся уменьшительные имена у женщин. И вы совсем не выглядите как Энди.

Ярость мгновенно успокоила мое прерывистое дыхание. Как он посмел, этот человек, разгуливающий голышом по лесам и лапающий каждую женщину, которую встретит? Который проносит свою эрекцию по лесам, как священный кубок?!

— Меня зовут не Андреа, а Диана, — сказала я холодно. — И не важно, нравится вам это или нет. Меня зовут Энди и никак больше. Я не отзываюсь даже на Диану!

Он молчал так долго, что я решила, что обидела его. Но вдруг он захохотал.

— Господи! Вы на самом деле Диана? Вы не разыгрываете меня?

— Никогда в жизни не стала бы этого делать. А что, Диана не подходит?

— Нет, — ответил Том, продолжая смеяться. — Диана — это великолепно. Это чудесно. Это само совершенство. Вы совершенны. Вы выглядите точно так же, как Венера Виллендорская.

Я покраснела еще сильнее, возмущенная намеком, потому что знала, что в этой слишком облегающей майке я действительно должна была походить на коренастую, примитивную маленькую богиню плодородия. Я подумала о золотистом кошачьем теле Пэт, о том, что его коричневые руки самой их кожей могут помнить ощущения от этого тела.

— Очень рада, что вы одобряете мое имя, — произнесла я таким ледяным тоном, на какой только была способна. „Мои слова звучат так же глупо, как глупо я выгляжу", — подумала я.

— Одобряю? Черт возьми, конечно, одобряю. В общем-то, я думаю, мне придется жениться на вас. Этого никак не избежать.

— Я скорее выйду замуж за козла. — Мой голос предательски дрожал.

Он расхохотался еще больше:

— А так оно и будет! Так и будет. — Все еще смеясь, он помахал нам руной и отошел от столика. Воцарилось молчание.

У края веранды Том остановился и посмотрел на меня.

— Будьте осторожны, Диана, — крикнул он.

В этот момент я все поняла. „Он знает, что я видела его в лесу голым, покрытым кровью и целующим мертвого оленя", — пронеслось в голове.

Мое унижение было окончательным. Краска разлилась по шее и плечам, я почувствовала жар даже на животе.

„Он знал. Все время знал. Непонятно как, но знал!" Вновь что-то медленное и тяжелое согрело мой пах.

— Ну теперь-то мне ясно, чем Том будет занят в этом году, — сказала Пэт. — Конечно, если Энди неравнодушна к сумаху[36] и оленьим клещам, впивающимся в задницу. Но бывает и похуже, Энди. Он, конечно, совсем свихнулся, но он — самый лучший любовник, какой у меня когда-либо был. А у меня их было достаточно!

К этому моменту я уже была сыта по горло семейкой Дэбни.

— Готова дать голову на отсечение, что так оно и есть, Пэт, — заверила я. — Когда мы только познакомились, я подумала: „Вот женщина, которой нравится хороший…"

— Я должна пописать, — оборвала меня Пэт, поднялась из-за стола и, пошатываясь, побрела к дому. Мы молча наблюдали за ней. От усталости мне даже не хотелось забирать Хилари, а сразу ехать домой.

— Будем считать, что день закончен? — спросил Картер, как будто прочитав мои мысли. — Очередь выстроилась уже до бассейна, и мы только часам к четырем доберемся до барбекю. А встать пришлось слишком рано.

— Да, поехали домой, — согласилась я.

По дороге к Пэмбертону в „ягуаре" я молчала, совершенно разбитая от усталости, осадка от недавней встречи и странного, мучительного ужаса, который опустился на меня, как огромный орел, там, на Биг Сильвер. Я чувствовала себя опустошенной, слабой и раздавленной, опять на грани слез, хотя, как я полагала, их уже не осталось.

Картер взял мою руку:

— Пэмбертон, когда его слишком много, иногда становится избыточным. Это действует на нервы, не говоря уже о Пэт, когда она напивается, и о Томе — почти всегда шокирующем. Не принимайте слишком близко к сердцу. Ни один из них ничего не имел в виду, говоря с вами. Вот что я вам скажу: давайте заберем Хилари, поедем по домам и как следует выспимся, а потом я приеду и привезу самую большую пиццу, какую только можно найти. И мы будем смотреть „Убийство. Она сообщила". Как вам нравится такое предложение?

Я с благодарностью пожала его руку, а под ресницами стали собираться слабые слезы.

— Ничто и никогда мне не нравилось больше, чем это, — выдохнула я.

Глава 4

Если я и хотела отыскать что-либо банальное в Пэмбертоне, то нашла это на моей работе в колледже.

Все в ней, начиная с комнатки с бетонными стенами, выкрашенными в бежевый цвет, потрепанной электрической пишущей машинки, тепловатой, в пластиковой упаковке пищи быстрого приготовления в кафе-закусочной и заканчивая редактированием информационного бюллетеня выпускников, было монотонным и усыпляющим.

Но это меня ничуть не заботило. Колледж представлял собой первую ступеньку к безопасности нашего с Хилари мира. Сама обыденность окружающего уже приносила успокоение.

Как бы я ни нервничала по поводу выполнения обязанностей на первой в моей жизни работе, я поняла с самого начала, что могу справиться с ней. Бюро по общественным связям в небольшом пригородном колледже на Юге, поросшем дикими злаками, частенько находит, что никаких связей-то и нет, так как нет самой общественности. Поэтому у меня было достаточно времени в ту осень, чтобы в течение долгого рабочего дня основательно познакомиться со всеми обитателями колледжа.

Моя начальница, угрожающих размеров, тяжело ступающая незамужняя дама на двадцать пять лет старше меня и с лицом, как сказала Тиш, похожим на перчатку бейсболиста, настаивала на том, чтобы я перезнакомилась со всеми в колледже.

— Связи с общественностью — это прежде всего связь с людьми, — часто повторяла мисс Дебора Фейн. — Если вы подружитесь с ними и станете понимать их проблемы, то вы никогда не будете испытывать недостатка в новостях. Первое правило для работников Бюро: надо хорошо относиться к вашим источникам информации и хранить их.

— У нее это звучит, как „Отдел городских новостей газеты „Вашингтон пост", — сказала я Тиш однажды после недели, проведенной в этой должности. — Все, от уборщицы до президента Симса, могут стать „источником информации".

— Мисс Дебора вела еженедельную рубрику в газете „Олбани геральд" в течение многих лет, — усмехнулась Тиш. — „Деббиз Дикси" называлась, если память мне не изменяет. Доморощенная мудрость и советы по разведению цветов. Пользовалась очень большим успехом в этом районе у дам определенного возраста, как говорят французы. Чарли называл ее столбец „Дебби готовит похлебку",[37] но при ней он так, конечно, не высказывался. Однако ты должна быть с Деборой осторожна. Она время от времени все еще делает рубрику для Бо Тернера в „Стандарте", и там часто звучат довольно мерзкие выпады против людей, которых мисс Фейн недолюбливает. Все, разумеется, написано сладким, как сахарин, стилем, полным праведного сожаления и так далее. По существу, мелочное маленькое злоупотребление такой же мелочной маленькой властью.

— Тиш, неужели ты думаешь, что что-то написанное обо мне мисс Деборой Фейн в газете небольшого городка сможет превысить боль, которую причинил мне Крис?

— А я думаю не о тебе!

И тогда я стала более осторожна в разговорах с мисс Фейн и старалась не жаловаться, когда она заставляла переписывать буквально каждую статью, подготовленную мной для бюллетеня, по два-три раза.

Кошмары Хилари ослабевали, и она в какой-то мере вновь впала в прежнее болезненное молчание. Я сделала бы что угодно, лишь бы уберечь дочку от новой боли.

Мисс Фейн настаивала, чтобы я познакомилась с профессорами, преподавателями и другими сотрудниками Пэмбертонского колледжа. Я выполнила ее требование и нашла, что в основном это были милые люди. Очень немногие из них смогли бы завоевать академическую крепость в „Айви лиг"[38] или даже в Эмори, но они были чрезвычайно приятны и без труда могли выражать свои мысли („И еще намного образованней, чем лошадники на той стороне Пэмбертона", — заметил Чарли).

Меня с готовностью, приветливо приняли в свою среду. Никто из нас, как я предполагаю, не питал особых иллюзий по поводу своей карьеры и способностей, и никто не зарабатывал большие деньги. Ланч в этой компании напоминал круиз по цене со скидкой: неплохо, если вы не жалеете о том, что не едете первым классом.

В течение долгого времени после того дня в „Королевском дубе" я не видела Тома Дэбни. Я очень старалась избегать встреч с ним.

За несколько недель до возвращения „зимних жителей" с их слугами и лошадьми Пэмбертон загудел, переполненный энергией и замыслами, как бы собирая силы для осеннего и зимнего сезонов. На нашей стороне города торговцы выкрасили заново витрины, установили новые тенты, отполировали бронзовые вывески и обновили измученные за лето цветочные ящики на окнах. В витринах антикварных лавок появились новые товары, а магазины на Пальметто-стрит выставили обувь Мод Фрайзон, сумочки и шарфы от Гермеса и различные сорта шоколада фирмы „Годива". Всевозможные виды шерстяных тканей и твида „Кларион" смотрелись как отважные знамена в изматывающей жаре сентября. Кожа, как свеженалитая черная патока, как старое виски в бочке, блестела за зеркальными стеклами. Фирмы, поставляющие провизию, и рестораны выставили в своих окнах сложные меню, а в маленьких магазинчиках изысканной пищи в дальнем конце Пальметто появились высушенные солнцем томаты и дары моря. Аругула[39] возвратилась на рынки продуктов.

Большие коттеджи и клубы кишели рабочими, которые красили, подстригали, высаживали и проветривали. Длинные нарядно окрашенные фургоны и трейлеры с грохотом въезжали каждый день на пыльные стоянки конюшен. Они были нагружены блестящим, толкающимся грузом, таким ценным, что фунт веса стоил фунт золота.

Золотая розга и Кружева Королевы Анны[40] одели поля и окантовали дороги, а в глубине лесов пеканы и клены начали посверкивать первыми языками пламени большого пожара, который был готов охватить их в полную силу лишь через несколько недель…

На улице Вимси пыль висела неподвижно в густом слоистом воздухе, как будто была растворена в янтаре. Солнце в полдень было не менее свирепым, чем в августе. Но в стороне, в лесу, где стоял наш маленький домин, по утрам и вечерам ощущалась прохлада, а воздух становился голубоватым, по-настоящему осенним, и однажды в туманный дождливый вечер я зажгла поленья, уложенные в камине Картером, и мы с дочкой мило поужинали, сидя подле огня. Это был чудный вечер, и, глядя в прыгающее пламя, я представляла себе ожидающие нас осенние и зимние вечера.

Тогда я была почти счастлива. В конце концов, очень хорошо, что мы переехали в Пэмбертон. Я смогу устроить мирную и обеспеченную жизнь для нас с Хилари.

Об этом я сообщила Тиш в середине месяца, когда мы втроем с Хилари поехали в пассаж „Фрэнч крик" на другой конец города, чтобы купить Хил школьные ботинки. Тиш не хотела ехать, заявив, что в пассаже слишком жарко, он переполнен по субботам и что я смогу купить ботинки получше в магазине „Детский час" на Пальметто. Но подруга прекратила спор, когда я сказала, что не собираюсь покупать модельные туфли ребенку, которому они станут малы через месяц, и вообще дети в школе у Хилари не носят никакой обуви, кроме кроссовок.

Мы поехали, и нас, как и предсказывала Тиш, теснили, толкали локтями, мы постоянно нарывались то на портативные приемники, то на одетых в брючные костюмы полных женщин, то на угрожающие стайки черных и белых подростков.

Тиш не возражала даже тогда, когда по дороге домой Хилари попросила остановиться у „Макдональдса", но войти в здание, чтобы поесть, отказалась наотрез. На этом ее терпение лопнуло.

Мы сидели в „блейзере" с кондиционером, ели жареный картофель, пили диетическую кока-колу, а когда Хил ушла в туалет, чтобы смыть с новой майки взбитые сливки с шоколадом, я, пользуясь уединением и появившимся во мне чувством нормальности, сказала Тиш, что, думаю, Хилари и я сможем устроить свою жизнь в Пэмбертоне.

— Ну что ж, хочется надеяться, что так и будет, — проговорила подруга. — Но я думаю, тебе придется делать это с учетом местных условий.

— Что ты хочешь сказать? Чем плохи мои условия? Я считала, что именно в этом и заключается смысл нашей новой большой попытки.

— Твои условия плохи тем, что ты ни на дюйм не делаешь уступки городу. Ты живешь в центре Старого Пэмбертона, и твои соседи — это самые старинные семьи, какие только у нас есть, включая некоторых „зимних жителей". А ты все еще ведешь себя так, будто бедна как церковная мышь.

Не носишь красивые платья, отдала Хилари в бесплатную школу, разрешаешь ей ездить в автобусе, хотя „Пэмбертон Дэй", закрытая частная школа, находится не дальше трех кварталов от твоей парадной двери. Наконец, ты не разрешаешь дочери брать уроки верховой езды, сама не проявляешь интереса к этому занятию и ведешь себя так, словно гольф-клуб и теннисные корты не для тебя. Даже ни с кем не знакомишься. Энди, это наш образ жизни, это то, чем мы занимаемся все свободное время. Это не… показное или преувеличенное. Это и есть мы. И ты живешь среди нас. Прости нам наши деньги и не суди нас слишком строго. Ты никогда не станешь частью Пэмбертона, если будешь продолжать притворяться, что он не существует. Ни ты, ни Хилари. Может быть, тебе безразлично, но наступит день, когда твоя дочка почувствует: что-то вокруг нее не так.

— Ты знаешь, что мне не по средствам „Пэмбертон Дэй", теннисный клуб и уроки верховой езды, — сказала я уязвленно: Тиш все это знала или должна была знать. — Тебе известно, сколько я зарабатываю и сколько плачу за аренду. Может быть, мы не бедны как церковные мыши, но мы, черт возьми, в самом деле бедны в понимании бедности „белыми воротничками". И я не собираюсь притворяться и делать вид, что это не так, только потому, что вокруг меня все богаты. Я не хочу притворной жизни ни для себя, ни для Хил. А у девочки все нормально.

— Чепуха! Ты была богатой всю замужнюю жизнь, — оборвала Тиш. — Весь твой мир последние пятнадцать лет был так же богат, как тот, что окружает тебя сейчас. Во всяком случае, почти так же. Господи, у тебя есть по крайней мере твоя одежда. И как раз притворством является то, что ты постоянно носишь одни и те же три бумажные юбки и блузки. У тебя прекрасная мебель и изящные драгоценности. И я хорошо, черт возьми, распрекрасно знаю, что Крис выплачивает тебе достаточно денег на содержание ребенка, чтобы поместить Хил в „Пэмбертон Дэй", брать для нее уроки любого вида спорта, какие только есть, включая боевые искусства! Может, ты и ублажаешь свою гордость, изображая сцену „бедная, но гордая", но твоему ребенку нужно уже сейчас познакомиться с теми людьми, рядом с которыми она будет расти и становиться на ноги.

— Хилари ни на что не жалуется, — пробурчала я угрюмо, — она ни слова не сказала о школе. Даже не упоминает об уроках верховой езды.

— Она вообще ни слова не сказала о многом с тех пор, как вы здесь, — произнесла Тиш, спокойно глядя на меня поверх солнечных очков. — У нее нет ни одной подруги ее возраста, насколько я знаю. Ни одной! Когда она не в школе, она с тобой или со мной. Ее друзья — это я, Чарли и Картер Деверо. Хил превращается в твою маленькую тень: всегда около мамы, бледная и тихая, как будто приклеилась к твоему бедру. Ты рассказывала мне, какой смышленой, любознательной и самостоятельной она была, но, Энди, я просто не могу представить ее такой! То, что ты делаешь для дочери, — это не защита, это высасывание жизни и независимости из девочки. Очень скоро никто не будет беспокоить тебя, чтобы попытаться познакомиться с Хил, потому что ты сделаешь так, что она будет бояться буквально всего. Ведь так жить скучно, Энди! Скучно всегда иметь на буксире молчаливого и робкого десятилетнего ребенка каждый раз, как мы куда-нибудь собираемся. Разве этого ты желаешь для Хилари?

Яркий, обжигающий гнев затопил меня и заглушил мой ответ. Страх зашипел во мне, как змея: „Что, если она права? Может быть, у Хил какие-нибудь отклонения? Как можно быть такой безвольной, а мне — слепой, чтобы не видеть подобного?! Может быть, она действительно больна, а я от страха за нее боюсь заметить очевидное? Есть ли что-то — Господи, даже само слово ужасно — что-то ненормальное в ней? Должна ли я пригласить к ней доктора, какого-нибудь психотерапевта?" Даже сама эта мысль бросила меня в дрожь, и я в ужасе отогнала ее.

К тому времени, когда я собрала разбежавшиеся мысли, Хилари вышла из ресторана, и я пристально посмотрела на нее. Казалось, промчались целые месяцы с тех пор, как я внимательно разглядывала свою дочь в последний раз.

Дочка стала значительно выше и тоньше, чем была в начале лета, черты лица становились все более изящными и красивыми, волосы лежали буйной копной черных кудрей, но ее прежде сияющие голубые глаза были тусклыми и слишком широко раскрытыми. Она отводила их ото всех, мимо кого проходила.

Хил резко отстранялась от прохожих, приближавшихся к ней слишком близко, а когда подошла к „блейзеру", стала искать глазами меня и рванулась к машине. Она держала руки перед собой, как маленькая собачка, которая что-то просит. Это был ее младенческий трюк, всегда очаровывавший нас. Но теперь подобное поведение выглядело неестественно и жалко. Хил дышала ртом, желая поскорее добраться до меня, и в какой-то ужасный миг я увидела то, о чем говорила Тиш. Хилари выглядела почти как умственно отсталый ребенок.

— О Боже милостивый! — прошептала я. — Посмотри на нее. Это я сделала ее такой!

— Нет, это не так. — Тиш пожала мне руку. — Просто ты сделала дочку излишне зависимой от себя. Энди, я вырастила двух девочек. В этом возрасте они усваивают все во много раз быстрее. Попробуй что-нибудь, что нравится ей. Для начала уроки верховой езды. Картер возьмется учить ее, если ты не хочешь прибегать к услугам Пэт. Ведь он прекрасно обращается с детьми.

Вот так Хилари начала брать уроки верховой езды, сначала на толстой старой кобыле Картера, которая принадлежала его умершей жене, а позже — по протекции этого милого человека — у самой Пэт Дэбни. Теперь даже я видела, что дочка просто рождена для того, чтобы стать наездницей. Мне была противна сама мысль, что Хил сможет довольствоваться только остатками ленивой небрежности Пэт, но моя девочка медленно, но верно начала меняться, и я смирилась.

Дочка все еще оставалась слишком спокойной и бледной, все еще липла но мне, но вскоре начала потихоньку сама ходить на конюшню „Ранэвей" и проводила часы в обществе небольшой чалой кобылы, которая была приятельницей по конюшне и сопровождающей крупного ирландского жеребчика, принадлежащего Пэт. Слабая искорка новой жизни в глазах дочки заставляла мое сердце вздрагивать от надежды и благодарности к Тиш.

— Что бы было, если бы ты не открыла мне глаза, — говорила я. — Мне кажется, Хил просто могла бы исчезнуть из этого мира. Дважды в этом году ты спасаешь нас, Тиш.

— Я ее еще не спасла. Хилари предстоит долгий путь. И не благодари меня. Кто угодно сделал бы то же самое. Картер, например. Он уже готов был поговорить с тобой.

— Это правда? — спросила я Картера два вечера спустя, когда мы сидели перед камином с бутылкой хорошего каберне и мисками оленины, приготовленной с перцем чили. Чарли заготовил мясо год назад и заморозил. В камине горел огонь, хотя все еще было слишком тепло. И, чтобы не было жарко, Картер включил кондиционер.

— Да, — признался он, — правда. И должен сказать, что сердце у меня уходило в пятки, как только я думал о том, как вам будет тяжело выслушать мои слова. Я боялся до смерти, что вы прогоните меня. И не думаю, что смог бы это перенести, Энди Панда.[41]

Он протянул руку и провел пальцем по моим губам. Я замерла и сидела, глядя вниз, на мясо с чили, чувствуя, как горит лицо, а старый кондиционер нещадно жужжал и жужжал…

— Не надо, Картер, — наконец прошептала я.

Не знаю, почему меня это удивило. С тех пор как мы познакомились во время ланча в Гостинице, нам часто приходилось бывать вместе. Встречался ли Картер с другими женщинами, я не знала, но была почти уверена, что нет. Я не сомневалась, что он находил меня привлекательной, хотя никогда не делал явных шагов для сближения. Тем не менее это читалось в повороте его головы, пристальности взгляда, тембре прекрасного голоса. Он покровительствовал нам, но ненавязчиво, и был нежным без надоедливости, всегда приятным и внимательным в том, что он делал и чего не делал. Картер казался искренним и бесконечно заинтересованным в моей дочери, а по отношению ко мне он часто переходил на шутки или делал комплименты.

Я чувствовала себя раскованной, согретой и успокоенной от самой уравновешенности Картера, от того, что он всегда был там, где нужно, и начинала ощущать свою привлекательность — ведь знала, что именно она лежит в основе наших отношений.

Неужели я начинаю думать о нем, как будто он стал для меня чем-то привычным? Несмелое выражение его чувств и откровенное мимолетное прикосновение глубоко взволновали, даже больше чем взволновали — испугали меня.

Я взглянула на Картера. Он пристально следил за мной. Загорелое приятное лицо сохраняло спокойствие, но голубые глаза были напряженно внимательными.

— Напугал, да? Простите, Энди. Меньше всего на свете я хотел бы сделать это. Не беспокойтесь. Я и не собираюсь давить на вас, пока вы сами не дадите зеленый свет. И никогда, если вы так захотите. Мне известно, через что вам с дочерью пришлось пройти… Тиш рассказывала. И я был бы жестоким дураком, если бы добивался вас после всего случившегося.

Мое лицо вспыхнуло:

— Тиш не имела права ничего рассказывать, — заявила я, гадая, что именно она сказала Картеру и как далеко она зашла. Конечно же, Тиш не могла поведать о том темном пятне, которое я прятала внутри…

— Нет, она имела самое большое право, какое только существует. Тиш очень любит вас, она не хочет допустить, чтобы вам снова причинили боль, и совершенно ясно дала мне понять, что, если я поврежу хоть самое малое, она убьет меня собственными руками.

— По крайней мере, она могла бы сказать мне о том, что сообщила вам. А теперь я чувствую себя раздетой — вы знаете обо мне все, а я о вас — ничего. Я даже не знаю, есть ли у вас дети. Даже не знаю, как… как вы…

— Детей нет. Это всегда было для меня настоящим горем. Я люблю ребятишек. Вы хотели спросить, как умерла моя жена?

— Да… Я даже спрашивала об этом Тиш, но она сказала, что это ваше дело — расскажете сами, когда будете готовы. Поэтому я и не задавала вопросов. Я думала, вам будет тяжело…

— Тяжело было вначале. А теперь — нет. Прошло почти шесть лет. Я не говорю много о прошлом просто потому, что роль опечаленного вдовца мне всегда казалась неловкой, и в конце концов я был рад до черта, что она, моя жена, ушла. До сих пор эта мысль приводит меня в ужас…

Я безмолвно смотрела на него, изо всех сил сдерживая себя, чтобы не сказать сейчас что-нибудь обидное. Любое слово могло причинить ему боль, а мне — дать груз особого интимного знания, неизбежно появляющегося, когда приоткрывается завеса над тайной. Подобную тяжесть мне уже никак нельзя было вынести.

— Это был рак. Ран яичников. — Глубокий голос Картера звучал так, словно он рассказывал анекдот в клубе „Киванис". — У нее всегда были неприятности по женской части. И, наверно, поэтому мы не могли иметь детей. Очень тяжелый вид рака. Он длится невероятно долго, и все время нестерпимая боль… по крайней мере у моей жены было именно тан. Где-то в середине болезни она кричала и просила меня убить ее, а в конце — большую часть времени, когда она не спала, то просто выла. На Джоан всегда чертовски слабо действовали лекарства, и мы не могли найти ничего, что убило бы эту боль. Ничего. А что-нибудь слишком сильное могло без труда убить саму Джоан. Но я готов был дать и такое лекарство, и она с радостью приняла бы его, но никто, никто не соглашался его выписать. Тем не менее я искал средство повсюду, ездил даже в Мексику, пытаясь найти хоть что-нибудь. Все бесполезно. Я уже собирался отправиться в Голландию, когда Джоан в конце концов ушла из жизни. Мне говорили, что она находилась в коме, но это было не тан.

— Даже страшно вообразить такое, — проговорила я сквозь слезы.

— А знаете, что было самым невыносимым? Джоан умерла в полном одиночестве… Потому что я к тому времени испытывал такой страх и отвращение, что не смог даже ухаживать за женой. Я был там, вернее, мое тело было там, но мозг оказался где-то далеко-далеко, за миллионы миль, прячась в яме, в песке. А мне оставалось только орать: „Замолчи! Замолчи!" Мне был отвратителен ее вид и нескончаемые требования, требования, которые я не мог выполнить. Я ненавидел этот бесконечный вой и то, как она выглядела и как от нее пахло. И больше всего я ненавидел самого себя. Когда люди приходили, или звонили, или присылали письма, я хотел закричать им: „Заберите ваши цветы, вино и деликатесы и отдайте их тем, кто этого заслуживает. А я — не скорблю! Я даже радуюсь! Я такой же мертвый, как она, Джоан устыдила меня настолько, что мне стало противно жить".

Я протянула руку и положила на его большую, теплую ладонь, на которой чувствовались мозоли от клюшки для поло. Я сжала его руку, и через мгновение он ответил мне тем же.

— И вот с тех пор самое главное для меня — спокойная жизнь, стремление делать ее настолько обыденной, приятной, небогатой событиями и лишенной волнений, насколько это возможно. И поменьше привлекать к себе внимания. Я смертельно устал от чрезмерности. И больше не хочу никаких крайностей. Мне безразлично, будет ли мне скучно всю оставшуюся жизнь. Рак — это безобразие и позор. Энди, я исчерпал всю свою терпимость в последний год жизни Джоан. Такая форма существования не вызывает восхищения. Нет. Но я должен быть честным с вами. Сил у меня не осталось никаких. Поэтому я так хорошо понимаю, что вы должны чувствовать. И поэтому я решил никогда не давить на вас. Со мной вы в безопасности. Конечно, я бы хотел достать вам луну с неба, но по крайней мере могу предложить спокойствие. Не волнуйтесь. Позвольте мне быть вашим добрым приятелем, удобным старым ботинком, всегда находящимся поблизости, или оставаться другом до тех пор, пока вы того хотите. И мы посмотрим, нуда это нас заведет. Если что-то и ждет нас впереди, то это что-то будет на ваших условиях. Я никогда не напугаю вас и не причиню боли. И, если не смогу быть мягким, уйду.

— Не могу себе представить, какая вам польза от всего этого? — недоумевала я. — Что до меня, то ваше предложение прекрасно. Но вы — деловой, преуспевающий человек в расцвете сил. Вы можете достичь чего угодно. Любая женщина будет гордиться, если вы разделите ее судьбу. И, конечно, вы заслуживаете большего, чем я смогу дать вам. Не могу понять, почему вы вообще тратите на меня время.

Он засмеялся и растрепал мне волосы. Я ненавидела, когда это делал Крис. Такой жест как-то принижал меня и делал похожей на ребенка. Но в руке Картера было столько нежности и радостного освобождения! Его прикосновение освободило меня от ответственности и тяжелого чувства.

— Чтобы избавиться от более низменных порывов, существует поло, — усмехнулся он. — А почему я трачу на вас время? Потому что вы умная, милая и такая привлекательная, как бурундук, вы очень усердно пытаетесь самостоятельно справиться со своими делами и не скулите. А еще мне нравится, что вы не носите сапоги, галифе, жакет для верховой езды и шляпу а-ля Индиана Джонс. И вы не любите лошадей, и не можете стрелять из ружья, и у вас нет собаки, и вы не богаче, чем я. И потому что я…

— Довольно, — прервала я хвалебную речь, тоже смеясь. — Этого вполне достаточно. Картина ясна. Когда, как говорит Тиш, я ассимилируюсь в Пэмбертоне, вы и не взглянете на меня.

— Во-первых, я буду всегда смотреть на вас, во-вторых, вы никогда не ассимилируетесь в Пэмбертоне. Во всяком случае, не до конца. И всегда будете самой собой, несмотря ни на что, Энди. Вот это и есть настоящая причина того, почему я трачу на вас время, как вы говорите. Я чувствую в вас что-то вроде… способности оправдывать взятые на себя обязательства. Для этого нужна очень большая сила. И здесь нельзя ошибиться, как нельзя ошибиться в том, что у нас под ногами земля. Я хочу быть рядом, когда вы пустите свою силу в ход. И мне бы очень хотелось думать, что я смогу оказаться именно тем человеком, по отношению к которому вы и возьмете обязательства. Ради этого стоило бы ждать.

Я была тронута этими речами, хотя и смеялась до последней минуты. И еще появилась тревога. Значит, Картер почувствовал темную силу, скрытую во мне, но истолковал ее значение совершенно неправильно.

— Действительно, во мне есть некая мощь, но я вовсе не уверена, что она касается обязательств, — проговорила я медленно. — Во мне существуют вещи, о которых вы не знаете. Это для вас может быть непонятно, Картер. Я не всегда такая, какой кажусь. Я не совсем такая хорошая или… простая, как вы считаете. Я не хочу вводить вас в заблуждение.

— Если вы имеете в виду вашу… замужнюю жизнь… Тиш рассказывала мне о ней, и то, что вы думаете об этом… — сказал Картер осторожно. — Как вы только можете думать, что случившееся — ваша вина? Наивная молодая девушка, еще даже не окончившая колледж, совершенно не знающая жизнь и даже свое собственное тело… и вдруг оскорбления, позже — избиения!.. Это его вина, Энди. Не ваша. Его и ничья больше. Его помешательство. Я даже не думаю об этом. Мне только хочется съездить в Атланту как-нибудь вечером и пристрелить сукина сына — вашего мужа. Я мог бы проделать вояж прямо на этой неделе и прибыл бы обратно точно к обеду.

На мгновение меня охватила вызывающая головокружение кровавая ненависть к Тиш и Картеру. Но затем я почувствовала восхитительную волну легкости и освобождения. Конечно, Тиш не должна была ему говорить о том, чем мы занимались с Крисом, и о моих тайных мыслях. Но она сделала это и сделала из-за любви ко мне. И теперь Картер все знал, но не придавал всему случившемуся особого значения и даже, казалось, ценил меня еще больше. Главный мост был взорван еще задолго до того, как предстояло перейти его. Этот мужчина никогда не напугает меня, не унизит моего достоинства. Он никогда не потребует оскорбительных действий или крайностей. Никогда даже не попросит о чем-либо неподобающем. Этот человек будет хранить меня.

— Спасибо, — проговорила я. — Спасибо за все. Спасибо за то, что вы принимаете во мне участие, за то, что поняли: именно это мне нужно было услышать. Я хотела бы дать вам нечто большее и надеюсь, что так и будет. Я подумаю… А пока просто… спасибо…

Я протянула руки, обняла его за шею и поцеловала в щеку. Он поцеловал меня в губы, но это был нежный, легкий и прохладный поцелуй. Его руки обхватили меня на мгновение, обхватили некрепко и через секунду выпустили из своих объятий.

— Подумайте, Энди… — проговорил Картер.

— Ну как у вас дела с Картером? — спросила Тиш по дороге в конюшню „Ранэвей". Мы поехали туда, чтобы забрать Хилари.

Моя дочка и Пэт Дэбни все еще работали на малом кругу. Мы сидели в „блейзере" с открытой дверцей, чтобы впустить предвечерний бриз. Тиш курила, а я сидела, наблюдая, как мой ребенок скачет на небольшой кобыле, словно пылинка в луче солнечного света.

— Просто прекрасно. Спасибо, но благодарить тебя не за что.

— Знаю, мне не следовало говорить ему, — начала Тиш. — Но я была уверена, что ты сама никогда этого не сделаешь и будешь предаваться размышлениям и нервничать до тех пор, пока не найдешь предлога, чтобы оставить Картера. И все это только для того, чтобы не дать ему возможность получше узнать тебя. Теперь все уже позади. И, признаться, вы такая подходящая пара, как набор чемоданов фирмы „Гуччи"!

— Да, у нас много общего. Но ты могла бы подобрать сравнение и получше. Но, Тиш, у меня вызывает недоумение вот что: не мог же он сидеть в течение пяти лет взаперти и ждать у моря погоды… И, однако, он был тут как тут, готовый и доступный, желающий ухаживать за мной, в тот самый момент, когда я появилась в городе. Совпадение слишком подозрительное. А, черт, сейчас ты скажешь, что он голубой.

— Никоим образом, мой целомудренный друг! — усмехнулась Тиш. — Скажем так: он только что завершил двухгодичную карусель с Пэт Дэбни, а она стала бы терпеть голубого ровно столько, сколько терпела бы черного, еврея, мексиканца или нищего. Итак, я вынуждена предположить, что он хорош в постели, иначе Пэт давно бы его вышвырнула. Пэт не путается с другими, когда у нее давняя связь. И вообще, сексу она уделяет огромное время. Даже слишком.

Я ощутила невольный жаркий толчок ревности и взглянула на роскошную блондинку, стоящую вдалеке. Она смотрела за тем, как Хилари двигается по кругу в пыльном янтарном солнечном сиянии. Пэт стояла, опираясь на одну ногу, засунув руки в карманы и наклонив голову так, что львиная грива касалась одного плеча. Даже на расстоянии ее тело было великолепным, абсолютно женским телом.

— Удивляюсь, почему тогда она выпустила Картера из когтей? — сказала я. — Не понимаю, кого она может найти лучше этого мужчины. Предполагая, конечно, что я уже увидела все наилучшее и самое яркое в Пэмбертоне.

— Это он в конце концов оставил ее. Он слишком вежлив, чтобы когда-либо сказать об этом. Но Чарли не танов. Картер поделился с Чарли, а мой муженек, разумеется, рассказал мне. Картер говорил, что чувствовал себя слишком похожим на призового жеребца. И это было все, чего она хотела. К тому же Пэт очень много болтала об их связи по городу. И еще она чересчур много пьет, а когда напивается, то бывает… весьма примитивна. Ведь Картер очень утонченный человек. Я думаю, в конце концов она просто выжила его грубостью. Пэт меняла мужчин, как матрос дамочек на берегу, с тех пор, как развелась с Томом. А прошло уже по крайней мере семь или восемь лет. Не знаю почему, но она не уезжает обратно на Лонг-Айленд, где живет ее семья. Она может перевезти туда свою конюшню в один момент. И там наверняка можно лучше поживиться, чем в Пэмбертоне. Чарли думает, что Пэт все еще неравнодушна к Тому, и, возможно, он прав. Пэт и в самом деле очень рассержена на своего бывшего мужа.

Я опять подумала о темном обнаженном теле в пятнистом свете леса у Королевского дуба и о крови оленя.

— А что у них произошло? Она и для него тоже была не по силам? — спросила я и, почувствовав жар на лице и в груди, слегка отвернулась, чтобы Тиш не увидела внезапно выступившей предательской краски.

— Едва ли. Том Дэбни, когда есть время, занят сексом не меньше, чем его бывшая жена. Он просто более тактичен и не связывается с замужними женщинами и теми, которые… ну, слишком ранимы, что ли. Смешно сказать, но Том, когда занят любовью, ведет себя как джентльмен. Он абсолютно любит женщин: считает их забавными и чудесными, сексуальными и красивыми. Всех, понимаешь, совершенно всех. И поэтому, когда находишься около него, тебе кажется, что ты обладаешь всеми этими качествами. Все мы это чувствуем, даже женщины, которые никогда… понимаешь, о чем я говорю. Я слышала, он просто фантастический любовник. Пэт однажды сказала на вечеринке, что они занимались этим даже в его каноэ и на деревьях. Она говорила, что выла в такие минуты, как пантера, и ее можно было слышать через все болото. Конечно, на той вечеринке она была пьяна, но я верю ее словам. Когда только Пэт и Том поженились, вот это была пара! Оба такие живые, интересные, полные жизни. Такие пламенные. Настоящий союз.

Но затем появились дети, а Том отказывался покинуть старый дом на Козьем ручье, оставить работу в колледже и заняться только конюшней. И все так же ходил на болото Биг Сильвер, пропадал там по нескольку дней, а то и недель вместе со своим старым негром, с которым он вечно бродит повсюду. Есть и другие причины, на которые намекает Пэт, — то, что он совершает или совершал довольно сумасшедшие поступки. Но всегда надо помнить, что об этом говорит именно Пэт…

Во всяком случае, ее папочка построил для них большой дом на улице за конюшнями и передал дочери все лошадиное хозяйство. А когда Том отказался переехать в город, она оставила мужа, взяла детей и одна поселилась в особняке. Папочка ее вскоре умер, оставив конюшню и Бог знает сколько миллионов, и Пэт подала на развод. Но что бы ни было между ними, ничего еще не окончено. Она вечно интересуется его делами, а он редко видится со своими детьми. В основном в выходные осенью и зимой, и то не всегда. И, когда может, держится подальше от бывшей супруги.

— И он не женился вновь? — спросила я как можно небрежнее, а жар разливался волнами по лицу и телу.

— Нет. Думаю, Том решил, что двух раз вполне достаточно. Он был женат до брака с Пэт. На хорошенькой маленькой девушке, с которой познакомился, когда учился в Йельском университете. Она, кажется, училась у Сары Лоуренс. Я ее видела всего один раз, когда приезжала из колледжа с Чарли на уик-энд. Бледная и маленькая, без помады и „Лауры Эшли",[42] но очень милая. К тому времени, как мы с Чарли вернулись сюда после Боливии, они уже развелись. Не думаю, чтобы брак продолжался больше двух лет. И детей у них не было. Мне кажется, история похожа на историю с Пэт. Дом на ручье был в новинку и казался приключением в течение года или около того, но затем молодая жена захотела переехать обратно на восток, к своей семье, а ее папа даже устроил Тома на преподавательскую работу в Чоате, или Гротоне, или где-то вроде того. Но Том не захотел покинуть Пэмбертон и дом на болоте. Не думаю, что он женится еще раз. Во-первых, у него нет такой необходимости. Во-вторых, я не знаю женщины, которая захотела бы провести жизнь в диких местах, не говоря о том, чтобы растить детей в такой глуши. А Том не намерен уходить из лесов. Если бы он не был милым, он был бы невыносим.

— Не нахожу его милым. Ни в малейшей степени, — заявила я.

— Готова поклясться, что ты нашла его по крайней мере интересным, — усмехнулась Тиш поверх своих солнечных очков, которые съехали вниз, на кончик ее вздернутого носа. — Ты ощетинилась на него, как раздраженная кошка, на барбекю у Клэя Дэбни. А ты так обычно поступаешь, когда тебя кто-то заинтересует. Может быть, он тебе больше нравится в цивилизованной обстановке Пэмбертонского колледжа?

— Его там и не видно. Не думаю, что могла бы с ним встретиться. Я перезнакомилась уже со всеми преподавателями. Миссис Дебора заставила меня это сделать. И не могу представить себе, где он мог бы прятаться. А наш колледж далеко не Беркли.[43]

— Могу поспорить, я знаю, где он. Просто забыла. Каждую осень и весну он берет две недели отпуска и отправляется в глубь болот. Разбивает там лагерь и охотится. Он, Скретч Пёрвис — старый чернокожий, о котором я тебе говорила, Мартин Лонгстрит — один из ваших деканов, только забыла, какой именно, и Риз Кармоди. Риз — юрист. Примерно возраста Чарли и Картера, но в течение ряда лет не занимается практикой. В основном пьет. Иногда оказывает небольшую юридическую помощь. Не знаю, на что он живет? Ну, занимается фермерством на земле, оставленной ему отцом. Во всяком случае, эти четверо много охотятся и рыбачат вместе. Каждый год, как часы, они предпринимают двухнедельную вылазку. Чарли называет подобные вояжи периодическим бродяжничеством Бог знает, чем они занимаются в глухих лесах. Я уверена, они и сейчас где-нибудь в чаще.

— Как могут преподаватель и декан просто взять отпуск на две недели в начале осеннего и весеннего семестров?! — удивилась я. — Почему колледж терпит такое?

— А где еще колледж сможет отыскать выпускника Йельского университета с похвальным листом, члена „Фи Бета Каппа" и бывшего полного профессора классической филологии? Они берут отпуск без содержания, колледж нанимает заместителей и еще считает, что ему повезло. И это действительно так. Том знает очень много. К тому же одаренный литератор. Я слышала, он как-то читал свои стихотворения. А еще он прирожденный танцор.

„И ходит голышом по лесу", — подумала я. Не могу сказать, что Том Дэбни понравился мне больше после перечисления Тиш его достоинств. Я почувствовала смутное облегчение от того, что он находится где-то далеко, в глубине, под темными шатрами деревьев на болоте Биг Сильвер. Я могла представить себе его там: создание из воздуха, земли, воды и дикой природы. Но никак не могла вообразить этого „человека леса" в застоявшейся, бесцветной сентябрьской духоте Пэмбертонского колледжа.

Через несколько дней я вышла из моего офиса в середине дня. Мне нужно было узнать зимнее расписание концертов и лекций в Уитни-холле.

Это было самое старое здание в комплексе колледжа, по сути, единственное старинное в муравейнике голубых сборных коробок из стали и бетона. Громадный особняк в викторианском стиле. Дворец даже по стандартам нашего времени и этого города, построенный одним из „зимних жителей", которому понравилась роль джентльмена-фермера.[44] Большой дом служил хозяину в течение нескольких лет, пока господин занимался хлопком и герефордским рогатым скотом, а после того как хозяин с величайшим облегчением перебрался обратно на „лошадиную" сторону Пэмбертона, дом перешел к ассоциации фермеров округа. Затем в особняке находилась частная академия для малообеспеченных молодых женщин города, которая содержалась „зимними жителями" до тех пор, пока бесплатное образование не стало широко распространяться на Юге. Здание пустовало несколько лет, и, когда штат купил это владение для колледжа, его чуть мазнули сверху краской, устроили в нем два-три добавочных туалета, и оно стало Школой искусств и наук Пэмбертонского колледжа.

Это была чудесная старая громада, высокая, из темного кирпича, с чугунным литьем в стиле рококо, выглядящая как обиженная матрона среди пигмеев, окруженная скопищем низких новых зданий. В этот день все высокие окна исполина были распахнуты, а массивная затейливая парадная дверь чуть приоткрыта. В здании не было кондиционеров, и я подумала, может ли хоть какой-нибудь ветерок пробраться туда через плотные ряды неподрезанных можжевельников и кипарисов, растущих вокруг. Когда я вышла, термометр около моего офиса показывал 94 градуса по Фаренгейту.[45] За те несколько минут, пока я дошла до Уитни-холла, моя юбка и блузка так прилипли к телу, что казалось, я принимала душ одетой. Я подняла влажные волосы с шеи и заколола их на макушке.

У величественной аллеи гималайских кедров, ведущей к центральной веранде, я остановилась. Откуда-то из-за стены зелени лился голос, он звучал, как колокол вечности:

Когда я был молод и легок под яблонь ветвями,

Средь пения дома, и счастлив, подобно зеленой траве…[46]

Я замерла. Конечно же! Дилан Томас,[47] „Ферн-хилл"! Помню, как впервые я прочитала его стихи в разделе современной поэзии на первом курсе в Эмори, темным зимним днем… Я почувствовала, что сердце упало куда-то вниз от прозрачного великолепия слов, льющихся, как чистая вода по камням, и игравших на солнце, как утреннее море. Я плакала, читая еще только первую поэму Томаса. Потом я прочитала все, что смогла найти, этого автора. Но не возвращалась к нему все бесполезные годы замужества. Нежная мука и невинность того давно прошедшего дня окатили меня, как прибой, и я опустилась на выщербленную каменную скамью у тропинки и стала слушать.

На солнце, что молодо только однажды,

Мне время для игр предоставило место,

И быть золотым подарило мне право.

Но, Боже милостивый, чей же это голос? Он разливал мелодичные слова надежды и молодости с красотой и величием гимна, и красота эта была такой живой и непосредственной, что я почувствовала, как слезы двадцатилетней давности подступают к горлу.

Вялое дыхание легкого ветерка, затихающего в ветвях деревьев, шум машин вдали на шоссе, хруст гравия на тропинке от проходящих невидимых ног — все замерло, а голос пел в моих ушах, только голос:

В чести у фазанов и лис, рядом с радостным домом,

Под облаком новым я счастлив бывал бесконечно

Лишь тем, что отпущено сердцу так много,

И в солнце, что утром рождается снова,

Бежалось легко, и пути мои были открыты.

Голос пел о молодости, усиливаясь и разгораясь, а потом достиг почти совершенной красоты и умолк. А я сидела на скамье и беззвучно плакала о стране моей юности, об этом зеленом времени надежд, когда все на свете казалось возможным. Теперь я навсегда его потеряла. Слезы бежали по щекам…

Время во мне сочетало и зелень, и гибель,

Но даже в оковах своих я был песнями морю подобен…

Я поднялась со скамьи и безрассудно бросилась сквозь живую изгородь из кедров, желая отыскать, кому принадлежит этот голос. Мои глаза все еще были полны слез, и, споткнувшись, я вылетела на небольшую полянку. Голос перестал звучать, раздался похожий на вздох щелчок, а потом — тишина.

— Ну, что я вам говорил о Диане Томасе? — Я узнала голос Тома Дэбни. — Не говорил ли я вам, что своим пением он может выманить даже русалок из моря и нимф из лесов? Вот вам одна из них во плоти. Весьма значительной плоти, я бы сказал.

Он сидел на траве у окна, скрестив ноги, положив гитару, которую я видела в день барбекю, на колени. Небольшой кружок студентов внимательно его слушал. Рядом со многими стояли запотевшие банки с соком и кока-колой, а посреди круга расположился старый, видавший виды портативный проигрыватель. К нему из открытого окна тянулся провод.

— Извините, я не знала… Я услышала…

— Вы оказали нам честь, — в голосе Дэбни послышался смех. Но темное лицо оставалось невозмутимым и вежливым. Он был похож на какого-то сатанинского портного, восседающего, скрестив ноги, на иссушенной осенним солнцем траве.

— Я всегда утверждал, что впервые Томаса следует слушать, а не читать, — заявил Том. — Поэтому я проигрываю эту старую запись с чтением Томасом собственных произведений, когда мы начинаем изучать его в курсе современной литературы. Сегодня там, внутри, было жарко. Жарче, чем в мусульманском аду, поэтому мы решили поработать над Диланом на улице. Он хорошо воспринимается на открытом воздухе. Как вы думаете?

— У Томаса великолепный голос, — отозвалась я, пытаясь замаскировать слезы оживлением. — Никому, кроме него самого, нельзя читать эти стихи вслух. Пожалуйста, продолжайте. Я не хотела помешать. Я шла в офис за расписанием зимних мероприятий, я…

И тут я замолчала. Студенты с интересом разглядывали меня. Я ощутила, как влажная одежда высыхает и сморщивается на моем теле, а взмокшие завитки волос облепляют щеки и шею. Следы слез разъедали лицо, как кислота. „Наверно, я выгляжу как сумасшедшая времен королевы Виктории", — пронеслось в моем уме. Предательский жар разлился вверх от груди, и я повернулась, чтобы побыстрей уйти обратно сквозь кедровую стену.

— Диана, подождите, — произнес Том Дэбни. — Вернитесь, послушайте окончание записи.

Я повернулась и взглянула на него. Смех исчез из его глаз, а голос звучал намного мягче.

— Не смущайтесь, если поэт вынудил вас заплакать. Я вышвыриваю любого из класса с отметкой „F"[48] за четверть, кто не заплачет, услышав Томаса впервые. Я до сих пор часто сижу на болоте, слушаю его записи и вою, как привидение-плакальщик.[49] Эти невежественные дети проявили такт и заплакали, поэтому могут оставаться. Они не будут смеяться над вами.

Он улыбнулся быстрой белозубой улыбкой, которую я помнила по веранде в „Королевском дубе". Улыбка его дяди. Студенты тоже заулыбались, и я увидела, что у некоторых из них на еще неоформившихся молодых лицах действительно были следы слез. Я почувствовала, что мои губы тоже непроизвольно сложились в улыбку.

— Я была бы просто счастлива присесть на минутку. А потом я исчезну и не буду мешать вам работать дальше. Мисс Дебора заявит обо мне в комиссию по журналистской этике, если я вскоре не появлюсь.

— Пусть мисс Дебора будет навечно обречена слушать Роберта Сервиса,[50] читающего собственные неопубликованные вещи, — сказал Том Дэбни. — Правда, она никогда не поймет, что это является наказанием… Ребята, это Диана Колхаун. Она новенькая в Бюро по общественным связям, поэтому заслуживает уважения и симпатии, на какую вы только способны.

Я опустилась на траву на краю полянки. Том кивнул и включил проигрыватель, сказав:

— Ну, поехали!

На этот раз звучала сказка „Рождество ребенка в Уэльсе" — этот глубочайший, забавнейший и нежнейший гимн детству. Я закрыла глаза и позволила магическому тенору умершего барда унести меня на своих крыльях. Здесь совсем не было элегической мрачности Томаса, и, какое бы острое страдание он ни утопил вместе со своей жизнью в „Таверне Белой Лошади", корни этого страдания были не в его детстве.

Запись была очень плохой, временами она шипела, сбивалась и картавила, а один раз Том Дэбни вынужден был поднять иглу над молочным пятном.

— Это кофе по-ирландски.[51] Следы сочельника четырех- или пятилетней давности, — объяснил он. — Мой рождественский ритуал. Ирландский кофе и запись Томаса. Святое дело. Однако для пластинки — адское.

Я подумала о нем, сидящем в маленьком домине на зимнем болоте, пьющем кофе по-ирландски и слушающем эти стихи, как дикий мед льющиеся в нежной ночи. В моем воображении Том был один, в огромном кожаном кресле рядом с камином, в котором потрескивали поленья. Его темная голова склонилась над горячим висни… Но затем я вспомнила, что рассказывала Тиш, и немедленно в большом кожаном кресле подле него возникло обнаженное женское тело. Его голова наклонена над ее головой… И это стройное, мускулистое тело несомненно принадлежит Пэт Дэбни.

Я открыла глаза. Мужчина, женщина, кресло — все исчезло. Том внимательно смотрел на меня. Я отвернулась.

Ирландский голос продолжал звенеть, зовя в экспедицию, чтобы играть в снежки с полярными кошками, рассказывая о пожаре в коттедже мистера Протероу… голос, похожий на флейту… о миссис Протероу, о высоком сверкающем пожарнике („она всегда говорила именно то, что нужно: „Не хотите ли что-нибудь почитать?"), мертвом дрозде около качелей, „все его пожары, кроме одного, погашены".[52]

Когда голос добрался до слов: „Давным-давно, когда в Уэльсе были волки, и птицы, подобные красным фланелевым нижним юбкам, проносились мимо арфообразных холмов", Том Дэбни взял гитару и начал тихо, почти рассеянно, перебирать струны. Под действием слов звуки росли и замирали, и росли вновь, начинали соединяться и сплетаться в рисунок. Вначале они казались случайными, но затем я узнала мелодию Баха „Иисус, Радость желаний человеческих", играемую на двенадцатиструнной гитаре „Мартин" так тихо, что слова сияли сквозь музыку, как звезды через облака. Старый гимн был бесконечно трогателен и красив, его сложность казалась такой простой для тонких темных пальцев, как первые детские упражнения на пианино. Как он этого добивался? Ведь на гитаре это невероятно трудно!..

Я бросила взгляд на лицо Тома. Глаза закрыты, а весь он — поглощен музыкой и голосом поэта. Тут музыкант перешел от струящегося Баха к „Алым лентам" и „Улицам Лоредо", но музыка более грубого, более нового мира текла так же приятно под голосом, подобным водопаду, как и древний гимн.

H концу записи Том скользнул во что-то знакомое и в то же время неузнаваемое, а я плыла вместе с музыкой, пока не поняла, что гитарист играет „Крушение старого 97-го" очень медленно, в том же темпе, в котором играл Баха. Я улыбнулась и посмотрела на студентов. Кажется, никто из них ничего не заметил. Они уставились, как загипнотизированные, на темные пальцы, перебирающие струны.

„Я сказал несколько слов в замкнувшуюся и святую темноту, — произнес Дилан Томас, — и затем я заснул".

Наступила долгая тишина, в которую грубо ворвался классный звонок. Том Дэбни проиграл „Побриться и постричься за 25 центов" и отложил гитару.

Студенты взорвались аплодисментами, предназначенными неизвестно кому — мертвому поэту, живому человеку или музыке. Не знаю. Да это и не имело значения. Что-то необычное произошло здесь, на утоптанной летней траве, за живой изгородью из гималайских кедров. И даже самый слабый студент все понял.

Том Дэбни вскочил на ноги и поднял с травы одну из студенток — толстую девушку с лицом круглым, как луна, в очень обтягивающих джинсах. Он обнял ее и закружился по лужайке в сумасшедшей польке. Его ноги летали легко, ее — топали, их волосы развевались по ветру. Том откинул голову далеко назад и испустил дикий крик: „Йеееуууу!!!" Он закончил танец шикарным разворотом, крепко поцеловал партнершу в открытый от изумления рот и бросил ее обратно на траву. Девушка уставилась на учителя с обожанием, не в силах отдышаться.

— Ши-кар-но! — протянул один из молодых людей.

— Автора, автора! — крикнул другой.

Том раскланялся по всему кругу, усмехнулся, выпрямился и посмотрел на меня. С его лица катился пот, грудная клетка вздымалась. Я никогда не видела мужчину, который бы так был доволен собой. Магия стихов и музыки исчезла, и снова вернулось раздражение, горячее и колючее.

— Вы всегда устраиваете сцену из водевиля, когда читаете поэзию? — спросила я. — А что вы делаете, когда доходите до Йитса и Рильке? Раздеваетесь?

Я вновь страшно покраснела от собственных слов. Его усмешка сделалась еще шире.

— Приносим в жертву девственницу, — ответил он. –

А когда изучаем Гинзберга, о наших обрядах просто неприлично говорить. А вы думаете, что Дилан Томас не заслуживает по крайней мере небольшой песни и танца? Каким же образом вы отблагодарите его?

Я почувствовала себя приниженной, как будто получила выговор. Мне вдруг показалось, что просто получать красоту на самом деле было недостаточно. Этот необузданный, вызывающий человек действительно что-то открыл, у него было чему поучиться. И провалиться мне, если я задержусь, чтобы дождаться этого.

— Благодарю за Томаса и за шоу, — произнесла я, вставая и отряхивая юбку. — Как-нибудь приходите к нам в офис и потанцуйте для мисс Деборы. Она будет очарована.

— Спасибо. Но я устраиваю представления только для тех, кто в состоянии оценить их. Мисс Дебора немедленно позвонит в Совет попечителей, прежде чем уляжется пыль от моих ног. И скажет, что я враг порядка и приличий.

— А разве нет? — спросила я, раздвигая ветки кедров, готовая уйти.

— Разумеется. Но я работаю подпольно. Если об этом услышат — мои дни сочтены. И что тогда будут делать бедные, обездоленные, несчастные студенты, кто будет питать их?

— В самом деле, кто? — подтвердила я и шагнула сквозь заросли кедров на тропинку.

Когда я поднималась по ступенькам Уитни-холла, я услышала, как Том Дэбни подбирает на гитаре „О, Диана". Раздался смех студентов. Я хлопнула дверью.

После этого случая казалось, что он был повсюду. Я видела его в закусочной в полдень в компании с дородным лысым мужчиной с обостренным чувством собственного достоинства, который оказался Мартином Лонгстритом, деканом отделения искусств и наук и смешным, невообразимым партнером по бродяжничеству, о котором рассказывала Тиш.

Я встречала Тома в библиотеке, в одной из кабинок, склоненным над стопкой книг. Я видела его шагающим по пыльным асфальтовым дорожкам, ведущим от одного здания колледжа к другому, в окружении болтающих студентов, и на автомобильной стоянке, залитой солнцем, когда он садился в истрепанный грузовичок. Я заставала его сжимающим в объятиях хихикающую молодую преподавательницу романских языков в комнате отдыха и целующим в шею даму среднего возраста — учительницу физического воспитания, простое лицо которой стало алым, как обожженный кирпич. Как-то утром в субботу я столкнулась с ним в магазине скобяных изделий на Пальметто-стрит. Я встречала его в кафе рядом с прачечной-автоматом в небольшом торговом центре недалеко от колледжа, худого светловолосого мужчину одного с Томом возраста, в очках с роговой оправой, скрепленных тесьмой, и старого негра, так согнувшегося и так отмеченного старостью, что его кожа казалась присыпанной тонким слоем пепла. Они втроем пили кофе и так громко смеялись, что все присутствующие в кафе поворачивались, чтобы посмотреть на них, и сами начинали улыбаться.

Я видела, как он и старый чернокожий проезжали по Пальметто-стрит в грузовичке. И однажды я заметила его машину на стоянке у конюшни „Ранэвей".

С того дня у Уитни-холла мы больше не разговаривали — нам не приходилось быть на достаточно близком расстоянии. Не знаю, было ли это случайностью. Я не пыталась сознательно избегать Тома, но где-то внутри понимала, что ищу в толпе его темную голову.

Когда мы видели друг друга, он насмешливо приветствовал меня, а однажды поднял указательный палец, будто выстрелил в мою сторону из пистолета. Я не проявляла особой радости при встрече с ним, лишь изредка помахивала рукой.

В середине октября, в полдень в пятницу, медсестра из школы, где училась Хилари, позвонила мне на работу и сообщила, что у моей дочки была сильнейшая рвота в комнате отдыха и что сейчас она закрылась в кабине туалета и не хочет выходить. Медсестра сказала, что у Хил истерика.

Пробормотав что-то в качестве оправдания мисс Деборе, которая плотно сжала рот от недовольства, я бросилась к „тойоте". Сердце, казалось, подобралось к самому горлу. Я старалась не думать о дочке, чтобы не разбить машину, но кисти рук тряслись, виски гудели, а под страхом, как я ни старалась отогнать его, бурлил гнев.

„Крис, сукин ты сын, ты разрушил свою дочь, и тебе даже не приходится быть рядом с ней, чтобы попытаться восстановить душевное равновесие Хил", — думала я, но понимала — и эта мысль бросила меня в дрожь, — что гнев мой направлен не на оставленного мужа, а на дочь. На ее истерики, осуждающее молчание, длящееся часами, хрупкие, достигнутые с великим трудом попытки общения и потом быстрые отступления назад, к болезненности и ранимости. На зависимость, сравнимую только с беспомощностью грудного младенца, суетливый инфантилизм и упрямое нежелание быть здоровой.

Но чувство гнева постепенно вытесняли стыд и отвращение к себе. Ведь Хилари не избалованный взрослый, она всего лишь легко ранимый десятилетний ребенок. И, если в моей душе поселился гнев, пусть он будет направлен на меня самою за то, что я посмела сердиться на дочь. За то, что не смогла защитить ее.

И тем не менее гнев продолжал кипеть в груди, когда я думала о моем ребенке, сопящем и сжавшемся в кабинке туалета, и о тех взрослых, которые пытались выманить ее оттуда.

В комнате отдыха не было никого, кроме учительницы Хилари и школьной медсестры. Учительница, молодая женщина с твердым выражением лица, стояла на страже у двери. Небольшая кучка любопытствующих детей с безвольными лицами мялась в освещенном холле. Я мельком подумала, что эта школа пахла так же, как Пэмбертонский колледж или как все школы, в которых я когда-либо бывала: мелом, какой-то промышленной дезинфекцией и призрачным мускусным запахом молодых тел.

Вначале я не могла себя заставить открыть дверь кабинки. Хилари уже не плакала, но я узнала сопение поглощенного своими мыслями очень маленького ребенка, каковым она становилась после приступов страха, сопровождавшихся бездумной суетливостью. Я не могла справиться с этим ни убеждением, ни задабриванием.

Учительница и медсестра не знали, чем было вызвано такое состояние. Никто из детей, казалось, тоже не знал или не хотел говорить об истинной причине. Медсестра полагала, что это не физическое недомогание: кто-то из детей сказал, что видел Хил в центре небольшой кучки ребят, которые смеялись и издевались над ней, а она плакала. Но свидетель смылся, и никого другого невозможно было уговорить сказать что-нибудь кроме: „Ничегонезнаю".

Хилари находилась в кабинке почти час, и, казалось, сами минуты отразились на лицах взрослых, находящихся здесь. Я глубоко вздохнула, зная, как будет звучать мой голос, и произнесла так твердо, как только могла:

— Хилари, если ты не откроешь дверь и не выйдешь сейчас же, урони верховой езды будут окончены. Навсегда. И заметь, я не говорю „может быть". Ты этого хочешь?

— Нет, — просопела Хилари.

— Тогда выходи.

— Нет.

— Ну что же, я считаю до десяти. Ты можешь выходить или оставаться, это твое дело. Но, когда я досчитаю до десяти и ты не выйдешь, можешь поцеловать свою лошадь на прощанье.

Молчание.

— Хорошо, я считаю. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь.

На счет „восемь" я услышала, как дочка отодвинула задвижку, а на счет „девять" вышла, глядя на меня искоса. Мое сердце, заледенев, остановилось. Это было страшно. Как будто она утонула, пробыла под водой несколько дней. Лицо было испещрено пятнами и распухло от слез, а покрасневшие глаза были окружены густой тенью. Спереди футболка а-ля Мадонна была мокрой, галифе и сапоги, которые она настойчиво добивалась надеть утром, пропитались влагой. Волосы прилипли к узкой головке. Хил не могла дышать через забитый нос и делала прерывистые вдохи открытым ртом. Вокруг нее висел застоявшийся запах детской рвоты.

— Малышка, что с тобой стряслось? Ты больна? — Я пощупала ладонью ее лоб. Он был липким и холодным. Такими же были и руки, когда она схватила меня за кисть. Как будто я прикасалась к маленькому трупу.

— Я хочу домой, — шептала Хилари. — Я хочу домой.

— Мы и едем домой. Дай только вымою тебе лицо и руки…

— Не-е-е-ет!!!

Это был визг ужаса. Я никогда не слышала, чтобы из уст дочери вырывался подобный звук. В нем не было ничего детского. Я уставилась на нее, ошеломленная.

Хилари с зажмуренными глазами, продолжая визжать, пятилась в кабинку и махала перед собой руками.

— Не надо воды, — визжала она. — Не надо!

— Хилари…

— Не надо воды!

— Хорошо, воды не будет. — Мой голос дрожал.

Она позволила мне увести себя из здания и устроить в машине. Но не желала ничего больше говорить и пристально смотрела вперед, ничего не видя. И только когда я привела дочку наверх в ее спальню, стала стаскивать с нее мокрую одежду и проговорила так мягко, как только могла:

— Знаешь, если ты не будешь говорить со мной, мне придется отвезти тебя к доктору, — она нарушила свое молчание.

— Они сказали, что что-то есть в воде, которая течет из бомбового завода, — прошептала девочка, отворачиваясь от меня. — Они сказали, что это попадает в кровь человека и высушивает ее, и гноит кости, и он умирает в страшных мучениях, и визжит, и становится весь черным и синим — все тело! Они сказали, что вода вместе с этим чем-то начинает гореть и дымиться, все это происходило там, где живут негр… где живут черные люди, вверх по реке, в лесу, недалеко от бомбового завода, но теперь это идет под землей туда, где живут богатые люди и лошади. Туда, где живем мы. Они так сказали… они сказали, что это сжигает лошадей и превращает детей в скелеты, съедает их, но не вредит взрослым. Поэтому никто не верит в эти рассказы и никто не останавливает. Они сказали, что во мне уже поселилось это: у нас показывали утром фильм на уроке географии, и, когда погасили свет — так они говорят, — я засветилась, как неоновая вывеска, и они видели через кожу мои кости и зубы, как у скелета. Они говорят, что на бомбовом заводе знают об этом, но лгут, как будто ничего не случилось, и еще заявляют, что люди, которые видели, как загорелся ручей, — помешанные или пьяные, и поэтому им никто не верит. Ведь правительство говорит, что ничего страшного нет… А потом они обрызгали всю меня водой.

Хилари опять заплакала. Я крепко прижала ее к себе.

— Хил, крошка, это все неправда, все не так. — Я была возмущена и шокирована. Нет ничего удивительного, что девочка так испугалась. — То, что заставляет светиться кости, называется радиацией. Она используется в рентгене. Помнишь, как дантист делал снимок твоих зубов? Так же было, когда лошадь Пэт повредила ногу: ей сделали снимок и поместили ногу в лубки, помнишь? Это не вредит, а помогает нам. Да, на заводе „Биг Сильвер" производят радиоактивную продукцию, но у них там имеются различные защитные средства и меры на случай аварии. Все это сделано для того, чтобы радиация не могла вырваться и принести вред людям. Система работает многие годы и будет работать и дальше. Ты же не думаешь, что правительство желает причинить вред своему народу? Они просто дразнили тебя, моя милая, правда, не знаю, кто „они"…

— Они утверждали, что ты так и будешь говорить, — произнесла Хилари. Ее голос был безжизненным, а глаза — мертвыми. — Они утверждали, что ни один взрослый не поверит мне, если я вздумаю рассказать. Они говорили, что некоторые из них — понимаешь, дети, такие же, как они и я, — видели, как горела и дымилась вода, и все эти ребята сразу же после этого умерли. Перед смертью их кости светились через кожу так же, как и мои сегодня утром.

Кровь текла у них изо рта. И они сказали, что на телах тех, умерших, были такие же синие пятна, как и у меня.

Хилари повернула свою тонкую руку, и я увидела небольшую россыпь старых синяков, которые становились уже шафрановыми и зелеными.

— Милая, но это просто обыкновенные старые синяки, они у тебя вечно появляются. Ты могла посадить их, катаясь на Питтипэт. Посмотри, у меня на голени тоже есть. Я набиваю их все время, когда сажусь в машину.

— Не помню, чтобы они у меня были когда-нибудь раньше, — заявила Хил все тем же ледяным голосом. — Меня предупреждали, что ты так скажешь.

— Ради Бога, кто это „они"? Я намерена позвонить их родителям и предупредить, что если их дети еще раз посмеют раскрыть свои рты, пугая тебя…

— Нет! Нет! — Хилари беспомощно замахала руками. — Нет, мама! Они сказали, если я расскажу тебе, они попросят старых людей, которые живут там, вверх по ручью, наслать на меня Даппий. Эти Даппии унесут меня туда, где горит ручей, и будут держать под водой, пока я не сгорю.

— Кто, Хилари, кто это сказал? — Я неистово прижимала дочку к себе. — Я не буду звонить, обещаю, но ты должна сказать мне, кто наговорил тебе массу таких нелепых, глупых вещей?

— Черные дети, которые приезжают на автобусе из района бомбового завода. Те, что живут в маленьких домиках там, в лесу, и в том маленьком городишке. Все их боятся, мама, потому что они могут наслать Даппий. В их домах синие двери, чтобы Даппии не добрались до них. Но они могут насылать их на других людей, и они знают про воду, потому что видели ее… Мама, они сказали, что я богатый ребенок, любящий верховую езду, потому что я надела сапоги и галифе, и что к нам, на ту сторону города, идет та вода. Она течет под землей.

— Хилари. Посмотри на меня. Эти дети бедны и невежественны, и это делает их завистливыми и злобными. Они увидели твои сапоги и подумали, что ты богата, и им захотелось напугать тебя и причинить тебе боль, потому что у тебя есть вещи, которых нет у них. Или, по крайней мере, они так думают. Ты должна жалеть их, а не бояться. Никаких Даппий не существует. Вода не может причинить тебе вреда. Ни здесь, ни где-либо еще в Соединенных Штатах. Неужели ты думаешь, что я привезла бы тебя в опасное место?

— Нет, мэм, — пробормотала Хилари. Ее глаза скользнули в сторону, и она беспокойно задвигалась под моей рукой.

— Ну вот и хорошо. Дай-ка я приготовлю горячую ванну, а потом мы наденем чистую одежду и сходим за пиццей.

В конце концов она позволила усадить себя в ванну, но выкарабкалась из нее через минуту и не захотела никуда идти. Съев полмиски супа, который я разогрела для нее, она забралась в постель со своим старым медвежонком, с которым уже давно не играла.

На другой день, в субботу, Хилари отказалась ездить верхом на Питтипэт и оставалась на террасе, защищенной сеткой, читая и качаясь на качелях. Когда я предложила сводить ее в кино и угостить мороженым, она сказала, что не хочет выходить из дома. Хил вела себя очень тихо, была бледна и засыпала несколько раз за день.

Вечером я рассказала о случившемся Картеру. Мы сидели на крыльце, пили аперитив перед гамбо,[53] слушали последних перед зимой древесных лягушек и ощущали на наших лицах небольшой ветерок, пронизанный сталью осени. Картер слушал молча, а когда я закончила рассказ, нахмурился.

— Бог мой, — произнес он. — Я не виню Хил в том, что она закрылась в уборной. Я и сам бы спрятался. Светящиеся кости, гниющая кровь, Даппии…

— Что такое Даппии? Дочка очень много говорила о них.

— Это особо мерзкий карибский призрак, или что-то в этом роде. Считается, что он прячется высоко в деревьях, бросается вниз на людей и ездит на них, загоняя до смерти. По какой причине он это делает, не знаю. Возможно, просто у него отвратительный характер. Хилари права: небольшая колония чернокожих все еще живет на Козьем ручье в старом поселении. Но я не знал, что там есть дети. Большинство молодых перевезли свои семьи в Нью-Моргантон — около пяти миль от завода. Это чернокожие племена гулла или потомки африканских гулла, которые прибыли с островов Карибского моря как рабы на морские острова и болотистые места побережья Флориды, когда англичане начали их заселять. Ну и привезли с собой своих призраков. Некоторые старики все еще придерживаются старых обычаев. Я слышал о Даппиях и видел синие двери некоторых хижин, когда во время охоты на болотах Биг Сильвер или в „Королевском дубе" мы проходили в тех краях. Не знаю, что это за светящаяся вода, но от отходов воды с реакторов иногда поднимается пар. Когда эта вода стекает с реакторов в сточные шлюзы, она почти кипит. А потом она попадает в ручейки, которые питают Козий ручей и реку. Я сам видел, как поднимается пар, это действительно выглядит пугающе. А когда я проезжал через болото Биг Сильвер по шоссе номер 35 — оно проходит по владению завода, — вода в кюветах дымилась, как река в аду. Но она просто горячая. В буквальном смысле. Просто нормальная горячая вода. Я уже говорил вам, что сточные воды проверяются каждый день, кроме воскресенья, шестью способами. И проверялись так тридцать пять лет. И не только служащими завода. Здесь масса независимых проверочных групп, а Управление по охране окружающей среды и Департамент по энергии регулярно проводят собственный контроль. Я уж не говорю о всевозможных группах по защите окружающей среды, начиная с тех, кто находится на грани помешательства, и заканчивая научными комиссиями, отмеченными призами.

Существует целый городок протестующих, наблюдающих за заводом. Они ходят по его территории двадцать четыре часа в сутки в соответствии с Законом о свободе информации и могут получить любые записи с любого завода. Вы читали эти публикации. Но главное: несмотря на все недостатки и промахи, воздух и вода, поступающая с этого завода, — чисты. Если вы слушаете новости и читаете газеты, то наверняка знаете, что на некоторых ядерных заводах существуют тяжелые проблемы: плавление и просачивание токсичных отходов, ложь и дезинформация… Ханфорд в штате Вашингтон, Фернальд в Огайо особенно прогнили. Сейчас проводятся уголовные расследования по вопросу неправильного обращения с отходами, замалчивания, которое процветает в Роки-Флэтс. Но у завода „Биг Сильвер" таких проблем никогда не было. Да, он стар, и его методы захоронения отходов такие же допотопные, как и на других заводах, половина реакторов приостановлены потому, что небезопасны. Но суть в том, что завод „Биг Сильвер" знает: его система слива отходов устарела, и администрация работает над тем, чтобы модернизировать ее. Стоки расчищены в самых опасных местах, а некоторые реакторы остановлены. Руководство завода никогда ничего не скрывало. Из всех предприятий, принадлежащих правительству, общественность больше всего сует нос, больше всего прощупывает и проверяет оборудование именно на „Биг Сильвер". Страттон-Фурниеры всегда делали упор именно на гласность. Все, кто угодно, могут пройти по заводу, если заранее созвонятся с Бюро по общественным связям. Для получения пропуска нужно подождать три дня. Мы должны устроить для Хилари экскурсию на „Биг Сильвер". Это поможет навсегда устранить проблему.

— Неплохая идея, — отозвалась я, в то же время почему-то ненавидя это предложение Картера. — Я спрошу Хил об этом утром. Но дело не только в заводе. Дело во всем… душевном состоянии. Почему-то Хилари не прижилась здесь. Только когда она скачет на Питтипэт, в ней появляется что-то от ее былой живости. Но не может же она жить ради лошадей. Я не могу допустить этого. Она должна стать здоровой во всех отношениях. Она должна стать тверже и крепче. Девочка не должна вырасти жертвой. Не могу понять: Пэмбертон первое время казался таким прекрасным, почти сказочным. Я думала, что в таком месте не может быть ничего, что повредит ей. Но что-то не так. И я не могу найти причину.

— На свете нет абсолютно безвредного места, Энди, — мягко заметил Картер. — Но я рискну сказать, что в Пэмбертоне в этом отношении лучше, чем в других местах, куда бы вы решили отвезти дочку. Она еще слишком мала. А потеряла очень много. Дайте Хилари время — ведь вы здесь немногим более шести недель.

Я помолчала. Картер говорил разумно, но он не видел Хилари такой, какой она была раньше. До того вечера, когда погиб ее щенок. И не мог даже представить, какая огромная пропасть зияла между тем ребенком и нынешним, спящим наверху.

— Не мое дело давать вам советы. Но, будь я на вашем месте, Энди, я забрал бы дочку из этой школы и отдал бы в „Пэмбертон Дэй". Я знаю, вы не хотите сделать из нее элитарного ребенка, но из того, что я видел, могу заключить, что у Хилари очень мало общего с детьми, верящими в Даппий, горящую воду и разлагающуюся кровь. По своей природе она выше этого. Девочка принадлежит к миру книг и музыки, к миру мыслящих людей. Вы заметили, я не говорю „к миру денег". Я имею в виду духовное развитие. У Хил есть способности в этом направлении, и она опередила многих в своем развитии. Удерживать ее в стороне от жизни культурного круга — значит препятствовать ей, Энди. Хил не может поднять тех чернокожих детей до своего уровня, как бы ни пыталась, а вот они могут стянуть ее до своего. Вы видели это вчера. Если бы она была постарше или более крепкой…

Картер замолчал и взял меня за руку. Какое-то время мы сидели в тишине, медленно покачиваясь. Затем он произнес:

— Я бы считал большой честью для себя платить за обучение Хил в „Пэмбертон Дэй". Если в этом проблема…

— Да нет, не в этом, — медленно произнесла я. — Ее отец оплатит закрытую школу. Он очень хочет этого. Дело в том… почему-то я не хочу, чтобы ее полностью поглотил пэмбертонский образ жизни.

— Но она часть этой жизни, — мягко возразил мой собеседник, повторяя недавние слова Тиш. — Хотите вы этого или нет, но она уже стала частью Пэмбертона. Разве вы не желаете, чтобы она чувствовала себя таковой? Зачем пытаться жить одной ногой в Старом Пэмбертоне, а другой — в восточной части города? Все дети, с которыми Хил будет расти, уже учатся в „Пэмбертон Дэй". Ведь не будет же она ходить на свидания, вечеринки, балы с детьми с верховьев Козьего ручья?! Возможно, она и будет общаться с чернокожими, но не с этими. Разве вы не понимаете? Единственное, что делает бесплатная школа, это сбивает девочку с толку. Хил теряет почву под ногами. Нет ничего удивительного в том, что она так серьезно воспринимает поддразнивания и страшные истории. У нее нет иммунитета против обыденной жизни.

Я не ответила. Картер медленно продолжал:

— Надеюсь, что именно мы — Хил и я — ваша проблема.

— Картер, я подумаю об этом. Обещаю. А тем временем выясню, захочет ли Хилари поехать на экскурсию на завод. Только при условии, что вы отправитесь с нами.

— Только скажите когда. Я позвоню Фрэнку Милликэну в понедельник утром. Лучше всего начать с руководства.

Но Хилари была тверда как камень, отказываясь ехать на завод. И мы договорились отправиться в воскресенье только до ворот „Биг Сильвер".

— Как только ты увидишь, насколько все обычно вокруг, насколько обычны соседние поселения и городки, у тебя сложится более верное представление о заводе. И уж ничто не будет пугать тебя, — убеждала я дочку, — вот увидишь. Это просто территория, где люди работают так же, как и в других местах. И живут поблизости от своей работы. Возможно, он не больше завода Форда в Атланте. И туда не намного труднее попасть.

— Ну ладно, — произнесла Хил тихим, напряженным голосом. — Но я не собираюсь заходить внутрь и хочу, чтобы ты обещала мне, что даже не приостановишься у ворот завода.

— Обещаю, — вздохнула я. — И вовсе не собираюсь применять силу.

Мы выехали на следующее утро около одиннадцати, когда колокола церкви Святого Мартина пели среди теплых неподвижных лесов, а треск и грохот с площадок для поло приглушался влажностью воздуха. Небо было серым и низким, на западе к этому цвету добавлялся синеватый оттенок.

— Совсем летний день, — заметил Картер. — Наверно, нам предстоит прослушать несколько лягушачьих концертов до наступления прохладной погоды. Надеюсь, что скоро похолодает. К осени я готов уже давно.

Перед поездкой он играл в поло и был все еще одет в галифе и сапоги. Его голубая рубашка была чистой, а редеющие волосы сохраняли следы влажной расчески. Лоб и нос шелушились от загара, как и тогда, когда я познакомилась с ним, а голубые глаза ярко блестели на бронзовом лице. Картер выглядел солидным, уютным и тем не менее каким-то экзотичным. Не уверена, что смогу привыкнуть к повседневному ношению одежды для поло…

Мне было интересно, как будут выглядеть пэмбертонцы с западной стороны города глубокой зимой, когда поблекнет их загар. Я решила, что на этой стороне загар почему-то никогда не бледнеет. Могла бы поспорить, что меланома[54] также была запрещена в Старом Пэмбертоне. Для себя я решила непременно спросить об этом Картера. Даже ножа Хилари, которая была, как и у Криса, цвета светящегося бисквита, стала на лице и руках медовой от солнца. А я, смуглая чужестранка, наконец-то выглядела в соответствии со своим окружением.

Картер медленно вел „ягуар" через тоннели, образованные кронами дубов, по размеченным улицам города, затем пересек Пальметто, избегая направляющихся к церкви „мерседесов" и „ягуаров", и свернул направо, на шоссе № 35, которое вело на юго-запад к Таллахасси. Я никогда не была на этом шоссе, колледж находился в противоположном направлении, к северо-западу, на шоссе, ведущем к Атланте. До сего времени у меня не было необходимости посещать эти места.

Это была другая страна, другой мир. Два месяца назад она не показалась бы мне враждебной: Атланта окружена такими же мелкими предместьями, как слон пигмеями-охотниками с копьями. Но теперь, после нескольких недель жизни в историческом районе, этот мир так же раздражал, как чуждая культура. Мои глаза, привыкшие к мягкости, симметрии и великолепию, непроизвольно заморгали от грубости и примитивности увиденного.

— Я слишком долго находилась здесь. Еще недавно это ничуть не взволновало бы меня, а сейчас окружающее выглядит почти безобразным.

— А это и в самом деле безобразно, — отозвался Картер. — Хотя тут есть хорошие новые районы и дома такие же дорогие, как и на нашей стороне, но их отсюда не видно.

— По правде сказать, здесь не безобразно, а просто обыкновенно, — решила я. — Вы не понимаете, как вы избалованны, живя в Старом Пэмбертоне. И мы тоже.

— Нет, здесь слишком безобразно, — проговорила Хилари. — Я ненавижу все, что здесь есть.

В тоне дочери прозвучало что-то, что мне не понравилось, что-то сытое и самодовольное. Раньше я такого не слышала.

— Это нисколько не хуже, чем Бакхед, — заметила я. — А ты считала Бакхед самым красивым местом на земле.

— Нет, не считала. Я его ненавидела.

— Да… Ты сегодня просто полна ненависти, — твердо сказала я и замолчала.

Может быть, это лучше, чем нытье или страх? А может быть, нет… Я поговорю с ней дома. Я не собираюсь растить неоперившегося молодого сноба. Но в то же время мне не хотелось расстраивать дочь еще больше. Сегодня она проснулась с головной болью, была вялой и раздражительной и пыталась отговориться от поездки на завод. Я настояла на том, чтобы она поехала. Мне хотелось, чтобы она воочию убедилась, что на заводе со стороны духов угрозы быть не может. Когда она прогонит этот призрак, будет достаточно времени, чтобы заняться намного более коварной проблемой элитарности.

Шоссе вело через участок небольших каркасных домиков и бунгало из кирпича горчичного цвета, где во дворах, слишком затененных старыми корявыми деревьями, пыталась пробиться травка, а у обочин и на подъездных дорогах стояли старые автомобили.

Затем шоссе вырвалось в район Лью-Маус, скучное, выстроенное на скорую руку воплощение самого однообразия, которое постепенно разрушает великолепие и специфическую особенность Юга: дебри магазинов пищи быстрого приготовления, цепи торговых центров, районы магазинов уцененных товаров, мотели с пониженными ценами для коммивояжеров.

То, что было когда-то огромными участками сосновых лесов, превратилось теперь в безлесые равнины, на которых ряд за рядом стояли, как армия усталых вестготов, плохо построенные, претенциозные кондоминиумы. Спутниковые антенны и трансамериканские радары заняли место кустарников и садовой мебели. Над стоянкой для автомобилей рядом с баптистской церковью развевался лозунг: „Америка: полюби ее или покинь ее". Напротив церкви, у Детского центра развития „Счастливое детство", худая женщина в розовых бигуди и шортах, настолько оправдывающих свое название,[55] что были видны худые, печальные ягодицы, стегала гибким зеленым хлыстом из бирючины визжащего и извивающегося ребенка.

— Не все счастливы в „Счастливом детстве", — поморщившись, заметил Картер.

— Может быть, следует вмешаться, как вы думаете? — спросила я, вздрагивая при каждом ударе хлыста.

— Бог ты мой, нет, конечно, — ответил Картер. — На этой стороне такие методы не считаются жестоким обращением с ребенком, если его не охаживают толстенной доской.

Картер увидел мое лицо и извинился: — Простите, Энди, я не хотел быть болтливым.

— Ничего страшного. Но можете вы мне объяснить, почему здесь семь, нет — восемь автомобильных мастерских подряд на одной улице? Я видела на полумильном торговом ряду передачи, покрышки, обивку, разные запчасти, средства для мытья, полировку… И все это открыто в воскресенье.

— Автомобиль в Восточном Пэмбертоне, как лошадь в Западном, — засмеялся Картер. — Полутонные пикапы, фургоны, машины с четырьмя ведущими колесами, крытые грузовики, не говоря о мотоциклах и всевозможных велосипедах для грунтовых и асфальтовых дорог.

— А ездит ли кто-нибудь на обычных автомобилях?

— Нет, если в нем нельзя спать.

— А зачем им спать в машине?

— Во время охоты, — объяснил Картер. — Большинство здешних жителей не имеют доступа в такие места, как „Королевский дуб". Поэтому они отправляются очень далеко в глубь лесов и не хотят возвращаться домой ночевать, тем более если пьют и рассказывают небылицы всю ночь. Они просто спят в своих грузовичках и фургонах, а также привозят в них добытую дичь.

— А где они питаются, принимают ванну и ходят в туалет? — спросила Хилари.

— Продовольствие от „Макдональдса" они привозят с собой, в туалет ходят в лесу, а ванны вообще не принимают, — улыбнулся девочке Картер. — Ты, наверно, не очень-то захочешь оказаться с подветренной стороны у такой компании, возвращающейся с охоты домой. От такого аромата и окаменеть недолго.

— Это вульгарно, — фыркнула Хилари.

— И в самом деле вульгарно, — подтвердил Картер. — Но это имеет и свои привлекательные стороны.

Мы ехали в тусклом свете утра, минуя вывески, расхваливающие клубы, отделения сберегательных и кредитных учреждений, „деревенские старинные изделия". „Аренда Фитцбастера за 1,5 доллара в день" — гласила одна реклама, „Бог — это величайший взрыв, какой только может быть" — заявляла другая, установленная на газоне перед церковью из железобетонных блоков. Под словами красовалось изображение грибовидного облака. Я толкнула Картера в бок и указала на рекламный щит. Картер кивнул головой:

— Они здесь везде. В Нью-Моргантоне — новом растущем городке, есть „Атомные запчасти", „Грибовидное облако: пицца на вынос" и еще несколько подобных заведений. Заводилы на стадионе и оркестранты средней школы носят изображения ядерного взрыва на своей униформе. Казалось бы, Нью-Моргантон должен хоть немного опасаться атомной энергии. Когда решили построить завод „Биг Сильвер", сюда прибыли представители Комиссии по атомной энергии и скупили буквально все дома и предприятия в Моргантоне — так раньше назывался город, а потом все разрушили и перенесли город примерно на пятнадцать миль к востоку. Почти все жители выступали против такого насилия, об этом писали в газетах, журналах „Лайф" и „Моветон ньюс". Есть даже народная песня, Том Дэбни поет ее. Но, конечно, общественность проиграла, некоторые дома были перенесены на новое место, другие заброшены и снесены. И возник „мгновенный" новый город. И, что странно, Нью-Моргантон, кажется, влюбился в бомбу сразу же, как только высохла краска на новых домах. На эмблеме практически каждого второго предприятия есть грибовидное облако. Несколько человек разбогатели, делая анализы воды и почвы, пока не исчез страх. Все они гордятся своим городом, как если бы он был Диснейлендом.

— Вот видишь, — улыбнулась я Хилари. Дочка ничего не ответила.

Нью-Моргантон промелькнул и остался позади — такой мертвенно-бледный и заброшенный, как кратер на Луне. Мы выехали в открытые поля, которые становились коричневыми и золотыми под осенним солнцем. Надвигались и проносились мимо рощи пекановых деревьев, покрытых орехами, и вскоре все ближе и ближе стали подступать темные изгибы леса. Кюветы вдоль прямого пустынного шоссе были полны неподвижной черной водой.

— Это начало лесов Биг Сильвер, — объяснил Картер. — А „Королевский дуб" находится вон там, слева. Когда мы ехали на барбекю, мы проезжали по другой дороге, почти в противоположном направлении — ведь это очень большое земельное владение. А за ним начинаются земли завода — как раз за этим поворотом.

Дорога свернула, и мы сбавили скорость. Впереди на некотором расстоянии стояла простая белая деревянная сторожка с черно-белым шлагбаумом. Вокруг домика были высажены осенние цветы, а вдоль обочины расположились несколько аккуратных белых щитов-объявлений. Внутри сторожки сидел охранник в форме. За шлагбаумом мы не увидели ничего, кроме того же леса и шоссе, уходящего в никуда.

Первое объявление, мимо которого мы проехали, гласило: „Территория завода „Биг Сильвер". Безопасность. Ответственность. Защита". Второе утверждало: „Служим округу Бейнз, штат Джорджия, и Соединенным Штатам Америки. Работа. Безопасность. Мир и Свобода". Третье возвещало: „Предупреждение. Все входящие должны предъявлять карточку, удостоверяющую личность, и давать добровольное согласие на обыск, если таковой потребуется". Последнее просто требовало: „Стой". Мы остановились.

Охранник без любопытства посмотрел на нас. Картер высунул голову из машины и пояснил:

— Просто смотрим. Мы хотели показать этой маленькой девочке ворота.

— Рад вас видеть, — ответил охранник, молодой чернокожий. — Сожалею, что не могу пропустить вас, но вы можете получить разрешение на посещение в Торговой палате. Это займет три дня.

— Благодарю, — сказал Картер. — Может быть, мы так и сделаем.

— Пожалуйста. Приезжайте.

Картер развернул „ягуар", и мы направились обратно по шоссе. Хилари молчала на протяжении нескольких миль.

— Ну, что ты думаешь? — спросила я дочь. — Ведь там не было ничего страшного? Только несколько объявлений и цветы.

— А тот человек — секретный агент?

— Ну нет! — воскликнул Картер. — Он, скорее всего, выпускник средней школы Нью-Моргантона 1989 года. Охраной здесь заведует частная фирма, которая является отделением компании „Проксмай секьюрити" в Джорджии. Это что-то вроде агентства Пинкертона.

— А у него был пистолет?

— Я не видел, но сомневаюсь, нужен ли он ему. Если бы кто-то прошел на территорию без разрешения, охранник просто нажал бы кнопку тревоги. Объявились бы люди и остановили пришельцев. Возможно, дальше, ближе к реакторам, и есть вооруженные охранники, но я думаю, они больше полагаются на электронику и собак.

— Собак-убийц? — выдохнула Хилари. Я посмотрела на дочь с раздражением. Она явно не хотела расставаться без борьбы со своим взлелеянным страхом.

— Собаки-следопыты, умеющие хорошо лаять, — терпеливо растолковывал Картер. — Собаки-убийцы плохо отразятся на общественных отношениях завода. А „Биг Сильвер" просто ничто, если у него плохие отношения с общественностью. Я знаю, что у них есть электронные сканеры, радиоприборы, проволока с высоковольтным напряжением, один или два вертолета и речной катер. Неподалеку расположено армейское подразделение, но мне кажется, солдаты в основном занимаются своими воинскими заботами: наблюдением за поставками на базы, перевозками между военными частями и тому подобным. Это большой завод, Хилари. На него потратили огромные деньги. И не думаю, чтобы здесь было больше охраны, чем имеется на нормальном частном заводе, где производят дорогостоящую продукцию. По сути, это просто бизнес. Ты могла бы убедиться в этом, если бы позволила нам повести тебя на экскурсию по заводу.

— Нет, — заявила Хилари. — Я не нуждаюсь в этом.

— Неужели ты все еще боишься завода? — спросила я. — Ведь ты убедилась теперь, что это место, нуда люди ходят работать, и не более того?

— Да, — ответила девочка, но я ничего не могла прочесть на ее лице и услышать в голосе, кроме скуки и каприза, а это всегда означало, что страх испаряется.

— В таком случае как ты смотришь на то, чтобы поесть в клубе „Трен энд филд"? — поинтересовался Картер.

— О'кей. — Губы Хилари растянулись в слабой улыбке капитуляции. — А потом можно мне пойти в конюшню? Я не ездила на Питтипэт целую вечность.

— А почему бы нет? — согласилась я, потягиваясь с облегчением.

— А потом мы пойдем в кино?

— Не слишком увлекайся. Ты не была в школе во второй половине дня в пятницу. Тебе нужно узнать домашнее задание и выполнить его.

— А все равно, если бы даже и была, — заявила Хилари, прихорашиваясь от восстанавливающегося хорошего настроения и строя Картеру глазки. — Я ненавижу эту глупую школу и хочу перейти в „Пэмбертон Дэй". Пэт говорит, что в моей школе нет никого, кроме меня и ниггеров. Она говорит…

— Мне все равно, что она говорит, — набросилась я на дочь. Мое лицо стянуло от жаркого гнева. — Я не хочу никогда больше слышать от тебя слово „ниггер". И я дважды подумаю, прежде чем разрешу тебе заниматься верховой ездой в конюшне „Ранэвей", если миссис Дэбни позволяет себе говорить такое.

— Мама…

Это был вопль ужаса.

— Хил, я не потерплю подобные разговоры.

— Послушайте, я поговорю с Пэт, — попытался перекричать нас Картер. — Она иногда забывается. А вообще-то никто никогда не считал ее либералом. Но Пэт не придает серьезного значения и половине того, что говорит. Я думаю, она не хотела выводить вас из равновесия или оказывать влияние на Хилари. Пэт послушается меня. Обещаю. Не предпринимайте никаких шагов, пока я не переговорю с ней, согласны?

— Мама?

— Согласна, — ответила я против своего желания. Мне так же мало нравилось влияние Пэт Дэбни на мою дочь, как и ее политические взгляды и ее отношение к расовому вопросу. Если бы урони верховой езды не давали Хилари раскрепощения, я бы прекратила их тут же.

Но девочка была очень сильно напугана в пятницу и так глубоко погрузилась в молчание и болезненность, что я действительно испугалась, смогу ли я вытянуть ее обратно на поверхность. Поэтому я не отменила уроков по выездке. Это было средством излечения. И мне казалось, что поездка на завод была хорошей идеей. Девочка на обратном пути становилась прежней Хилари, по крайней мере до такой степени, до какой этого можно было ожидать. Очевидно, призрак горящей воды растаял так же, как тает туман над землей.

Но теперь уже мне, а не дочери ядерный завод, как старый невидимый враг, имя и логовище которого я теперь знала, бередил душу и не давал покоя.

Глава 5

Сильный дождь, пришедший с запада, принес-таки с собой в то воскресенье настоящую осень, и я сдала последние позиции сопротивления и плавно скользнула в зачарованную, как сон, жизнь Пэмбертона.

Октябрь и ноябрь в Пэмбертоне, штат Джорджия, не знают себе равных. Многие люди предпочитают буйную, неистовую весну в этих краях, но я нахожу безжалостный взрыв цветения азалий, кизила, жимолости и похожих на цветные фотографии весенних садов чуть ли не угрожающим. И апрельское безумие скачек, охоты, коктейлей, обедов и балов усиливает это венецианское излишество. Для меня тихое начало туманной бронзовой и желтой осени в краю диких злаков и болотистых лесов всегда было невыразимо прекрасно и бесконечно соблазнительно. Свет, изливающийся на поля, леса и город, подобен сиропу или дыму; небо нежно-голубого цвета сравнимо с цветом одежд Богоматери и совершенно не похоже на кобальт чеканной стали осеннего севера. Вместо обострения и оживления, как это бывало осенью в Атланте, мое сердце и чувства стали более глубокими и всеобъемлющими. Я ощущала осень всю, целиком, она текла в моих жилах, и течение ее было подобно мягкому и обволакивающему меду, никак не буйному и безудержному „греческому огню".[56] Сколько бы я ни жила в Пэмбертоне, я всегда буду любить именно осень.

Старый Пэмбертон ринулся в осенний светский сезон, как река во время наводнения в прибрежные долины. Я почти физическим усилием ослабила внутренний жесткий узел сопротивления и позволила Тиш и Картеру увлечь меня в этот бурный поток. Картер действительно устроил в мою честь небольшой обед, на котором присутствовали еще четыре незнакомые мне пары, вызывавшие симпатию, по крайней мере, в тот вечер. Если бы я встретила их в Атланте, неизвестно, вызвали бы они у меня подобные чувства.

Это были давние пэмбертонцы, такие же, как хозяин обеда; они занимались верховой ездой и охотой, как и все их соседи, но, пожалуй, не так воинственно, как те люди, с которыми я познакомилась раньше: представитель страховой компании, агент по продаже недвижимости, главный управляющий радиотелестанцией Клэя Дэбни и генерал в отставке. Их жены не ходили на службу, но вели огромную и, очевидно, эффективную общественную работу. Одна из них только что помогла создать новый приют на восточной стороне города для женщин и детей, подвергшихся жестокому обращению, а другая была давнишним членом муниципалитета. Да, эти женщины оказались весьма необычными.

После приема на мне будто поставили штамп „Одобрена", по крайней мере, условно, и я побывала с Картером на целом ряде небольших обедов во многих очаровательных домах. К моему удивлению, приемы мне понравились — в большей или меньшей степени. Конечно, там велось больше, чем мне хотелось, разговоров о лошадях, охоте, стрельбе и собаках, но я сидела тихо, много улыбалась и фактически начала узнавать разные мелочи, развлекавшие меня. Жокеи в стипль-чезе и жокеи на равнинных скачках испытывают самую настоящую антипатию друг к другу. Владельцы терьеров — такие же суетливые фанатики, как и представители южных религиозных вероисповеданий. Владелец фокстерьера породы Джека Рассела не сядет рядом с владельцем Нориджа, и так далее, и тому подобное. Наконец, охотники на лисиц настолько чванливы, что разговаривают только с Богом. А у Пэгги Корнинг на ферме есть вышка для стрельбы, которая раньше была пожарной каланчой лесничего и которую безумно влюбленный четвертый муж Пэгги — Томми — распорядился оборудовать гидравлическим устройством так, чтобы воинственная дама могла упражняться в стрельбе по обитателям земли и воздуха со всех уровней и под разными углами. Теперь Пэгги стреляет без промаха. Берти и Билл Вайзененты выиграли два года назад Североамериканский тренерский приз и иногда тренировали даже членов английской королевской семьи.

— Я предполагаю, что вы говорите не о футболе? — лукаво спросила я Берти Вайзенент, когда она упомянула о своих достижениях. Как только мои слова слетели с уст, я поняла, что совершила ошибку.

— Нет, — ответила Берти.

Я полагаю, что довольно успешно провела время в пэмбертонском обществе, постоянно одобрительно слушая и не упоминая ни о чем, что могло бы быть моей личной историей. Я инстинктивно понимала, что меня принимали в этих домах и клубах как существо, имеющее значение в данное время и в данном месте: милый старый друг Тиш и Чарли Колтеров, у которой есть хорошенькая дочка, пассия Картера Деверо в данном сезоне. Очень славно для бедного Картера. И так хорошо для Тиш, что ее бывшая соседка по общежитию колледжа живет рядом в коттедже Бельведеров. Но я подозревала, что если бы я настаивала на том, чтобы меня приняли такой, какая я есть на самом деле, — городская учительница, дочь грека, владельца бакалейной лавки и пьяницы, разведенная, подвергшаяся жестокому обращению жена, низкооплачиваемая служащая второразрядного общинного колледжа, — то это умерило бы энтузиазм улыбок, поцелуев в щечку и объятий, которыми меня теперь приветствовали.

Когда я сказала об этом Тиш, она ответила:

— Ты слишком чувствительна. И далеко не так много людей, как ты воображаешь, забивают себе мозги твоей персоной.

И я рассмеялась.

— Ну, ты понимаешь, что я хочу сказать, — продолжала подруга, — ты в городе новенькая, поэтому думаешь, что люди разглядывают тебя критически, и чувствуешь, что должна поступать именно так, а не иначе. Я-то знаю, как это бывает, сама была в подобной ситуации.

— Тиш, ты никогда и нигде не была новенькой за всю твою жизнь.

— А кем, ты думаешь, я была в Боливии?

— Я говорила иносказательно.

— Ты сказала чушь, — возразила Тиш. — Будь сама собой. Вот увидишь — никто не станет игнорировать тебя.

И поэтому на ближайшем приеме а-ля фуршет с огромным количеством гостей в большом, с нависающей крышей, обшитом коричневыми досками и рейками коттедже Гипса и Авен Каррингтонов, глубоко укоренившихся „зимних жителей", для которых этот вечер являлся ежегодным реверансом „равенству и братству", я была настолько сама собой, насколько возможно.

Тиш, Чарли, Картер и я стояли в огромной мрачной библиотеке, болтая со знакомым землевладельцем, Гвен Каррингтон, нарядившейся в яркое платье фасона лилли, и группой женщин таких же пропорций, что и хозяйка, в платьях того же покроя.

Лишь Пэт Дэбни, которая расслабленно прислонилась к громадному письменному столу стиля Бидермайер, была одета в мятое черное приталенное атласное платье.

Хрупкая, смуглая, изысканно красивая женщина в летах лениво жаловалась на то, что ее служанка Энни предупредила об уходе, так как решила поступить в Пэмбертонский колледж и получить диплом по управлению отелями и мотелями, а между тем „ей уже все сорок пять! И что еще хуже, я слышала, что Энни уговаривала на кухне Иду сделать то же самое. Я бы уволила служанку тут же, если бы она уже не получила расчет. Слышали ли вы когда-нибудь что-либо подобное?".

— И это после того, что вы для нее сделали, Кэролайн, — вставила одна из женщин, а смуглая дама лишь отмахнулась тонной руной:

— Ах, бросьте. Не больше, чем сделали мы все для них. Но это послужит уроком для нас, не так ли? Сейчас эти неблагодарные люди зарабатывают слишком много. И не хотят работать.

— Ну что ж, Джордж Буш именно тот человек, который вернет нас на правильный путь, — проговорила еще одна женщина. Она была моложе остальных, смуглая, с острым личиком и очень худая. Что-то в ней было удивительно знакомым, и вскоре я поняла, что она была дочерью пожилой дамы, чья служанка Энни уволилась с работы. Черты этих женщин были сходны, но лицо молодой не было освещено, как у матери, какой-то капризной, экзотической красотой. Вместо бесконечных лилли она была одета в блузку из органди с оборочками и гармонирующую по цвету юбку из тафты, белые непрозрачные чулки и черные атласные туфли на низком каблуке. Она могла бы сойти за дебютантку с улицы Пичтри, впервые выходящую в свет, если бы не была на два десятка лет старше этого возраста. Дама была приблизительно моих лет.

— Рональд Рейган сделал бы то же самое, если бы у него хватило времени. Он уже подходил к этому, — проговорила Гвен Каррингтон низким голосом. — Я понимаю, что ты хочешь сказать, Кэролайн. Очень скоро никто не сможет устроить приличный прием, потому что не останется никого, чтобы обслужить его и после прибраться.

Я посмотрела на Тиш. Та закрыла глаза. Тогда я сказала:

— Может быть, вы сможете нанять несколько студентов отделения по управлению отелями и мотелями Пэмбертонского колледжа? Наши студенты прекрасно выполняют подобную работу. Вы даже смогли бы пригласить вновь свою горничную. — Я широко улыбнулась смуглой женщине. — Конечно, только на вечер. И по минимальной ставке.

Дама посмотрела на меня так, как будто я предложила ей изобразить танец живота, и, видимо, решив, что я пошутила, хоть и в плохом стиле, заметила:

— Что ж, это остроумная идея, не так ли, Мигги?

— Ммм… — только и произнесла ее дочь, пристально глядя на меня.

— О, правильно, я и забыла, — мрачно улыбнулась Пэт Дэбни, пуская дым сигареты в наши лица, — ведь вы работаете там? В колледже? Да? Приятно слышать, что у вас пытаются чего-то добиться. Не тратят понапрасну деньги налогоплательщиков.

В ответ я широко улыбнулась блондинке. Гвен Каррингтон повернулась ко мне:

— А вы ходили слушать мистера Буша, когда он приезжал в Атланту, моя дорогая? Мы забронировали себе номер в „Ритц-Карлтоне", но нам пришлось в последний момент отказаться. Я была ужасно огорчена. Такой солидный человек, и жена его такая милая женщина!

— Боюсь, что нет, — ответила я. — Я голосовала за Джесса Джексона. Поэтому подумала, что такой вечер будет выше моих сил.

— Ах, как интересно. Ну что ж, мои дорогие, я вижу там Клэя и Дэйзи Дэбни, прошу извинить меня. — И Гвен Каррингтон скрылась в стае платьев лилли, как бабочка в розарии. Остальные наши собеседницы дружно последовали за ней.

На какой-то момент стало так тихо, что тишина гремела в ушах, как раскаты грома. Я повернулась к Тиш, ожидая увидеть хоть тень улыбки на ее лице. Вместо этого меня встретила пустота и старательно напускаемая непроницаемость. Картер и Чарли собрали пустые бокалы и отправились к камину, где был устроен бар. Тиш и я смотрели друг на друга.

— Догадываюсь, что мне не следовало всего этого говорить, — предположила я, пытаясь изобразить раскаяние, но мне подобный трюк не удался. Ну конечно же, Тиш, как и я, была оскорблена и изумлена смешным и незначительным разговором.

— Я тоже догадываюсь, что не следовало, — произнесла она. — Иногда я не понимаю тебя, — заметила Тиш мягко, чувствуя, как внезапные слезы начали покалывать глаза. — Энди, дело не в том, что я считаю Гвен Каррингтон и Кэролайн Дэбни абсолютными занудами. Да, так оно и есть. Я вовсе не боюсь, что меня больше не пригласят в гости, если я выскажу все, о чем думаю. Нет, не боюсь. Я и так слишком часто бываю в гостях. Но это Пэмбертон. Он очень маленький и очень старинный. И это все, что у нас есть. И если кто-то проявляет нетактичность, мы все чувствуем отзвуки. И когда кто-то ставит Картера в неловкое положение, все мы ощущаем это. А мне кажется, что сейчас ты его действительно поставила в подобное положение. Картер Деверо очень старомодный человек во многих отношениях, и его воспитали как безупречного джентльмена, и он уже не может быть никем другим. Картер никогда не грубит старым взбалмошным леди, даже если они того заслуживают. Он слишком добр для этого. И бывает расстроен, когда другие поступают нетактично или грубо, но, конечно, никогда не заговорит об этом. Картер убьет меня, Чарли или кого-нибудь из своих приятелей тут же, если сочтет, что мы того заслуживаем, но никогда не скажет худого слова бедной, глупой, старой Гвен Каррингтон и бедной, ядовитой, старой Кэролайн Дэбни. Я уж не говорю о несчастной, жалкой Мигги. Знаю, что это для тебя звучит лицемерно, но танов пэмбертонский образ жизни, а поэтому — и наш стиль поведения, ведь Пэмбертон — наш единственный дом, и нам предстоит жить здесь. Если хочешь, вся эта любезность — своего рода вступительный взнос, который мы платим городу.

Я почувствовала, как вспыхнуло мое лицо. Я совершила вопиющий поступок, вызвавший ответную реакцию, и теперь мне хотелось отправиться домой и выплакаться.

— Очень сожалею, — пробормотала я. — Прошу прощения, и я сейчас же извинюсь перед Картером. Тиш, а мне стоит просить извинения у тех дам?

— Ага, и испортить им вечер! — Я увидела на лице подруги привычную усмешку. — Они станут обсуждать тебя всю осень за каждой партией в бридж и за каждым охотничьим завтраком. Очень скоро весь город узнает о том, что ты была обвенчана с каким-нибудь чернокожим в полнолуние в кафедральном соборе Святого Филиппа. Ты на самом деле голосовала за Джесса Джексона, или это была самая мерзкая шутка, которую ты смогла придумать?

— Но я действительно голосовала за него. Тиш усмехнулась еще шире:

— Я тоже, но если ты скажешь об этом хоть одной живой душе, я трижды отрекусь от тебя. Даже Чарли этого не знает.

— А случайно те дамы, которым я нагрубила, не были матерью и сестрой Тома Дэбни? — спросила я, перестав смеяться.

— Именно.

— Господи, нет ничего удивительного, что он живет в лесу.

— Ты и половины всего не знаешь, — сказала Тиш. — Все три его фурии были сегодня здесь, Чип тоже прибыл. Том, возможно, находится в ста милях отсюда на болотах, так далеко от всех них, как только может. Иногда я думаю, что Клэй и Том — единственные приличные Дэбни во всем клане.

Я лишь промычала, не желая продолжать разговор.

Картер запротестовал, когда я в тот же вечер попросила у него извинения за мое поведение.

— Даже и не думайте об этом, — заявил он. — Для вас служит извинением то, что вы не принадлежите к нашему обществу. Единственное, что неприятно, — вы исключили себя из клуба „Дамы Пэмбертона".

— Это что еще за зловещая штука?

— Наиболее недоступный женский клуб, — объяснил Картер усмехаясь. — Небольшой, старинный, только для избранных. Вероятно, скучный, как ад. Научные трактаты, официальный утренний кофе и благотворительность. Членство только по приглашению. Только „зимние жители" и старые пэмбертонцы. Кэролайн Дэбни была его президентом в прошлом году, Гвен Каррингтон — в позапрошлом. В этом году — Тиш. Мне известно, что она хотела предложить вас в члены клуба, но теперь, скорее всего, все кончено.

— О Господи, почему же Тиш ничего не сказала заранее?! Кажется, сегодня я запутала всех.

— Но не меня, — проговорил Картер, целуя меня в висок. — Я предпочитаю, чтобы вы проводили время со мной, а не с леди из клуба.

— Во всяком случае, мне следовало бы позвонить Тиш и извиниться. Еще раз.

Но когда я сделала это два дня спустя, подруга удивила меня, сказав неожиданно:

— Кстати, я только что разговаривала с Гвен и Пэт, и они обе заявили, что будут просто в восторге, если ты согласишься стать членом клуба. Не спрашивай почему. На этой неделе ты получишь формальное приглашение.

— И мне следует принять его со всей любезностью, на какую я только способна, я правильно понимаю?

— Да, черт тебя подери!

Таким образом я стала членом наиболее почитаемого из сборищ города — клуба пэмбертонских дам и, к моему великому удивлению, получила от этого удовольствие. В клубе было всегда не более тридцати членов, большинство из них значительно старше меня, лишь я, Тиш, Мигги и Пэт считались „молодыми дамами", и к нам относились соответственно — несерьезно и нежно, как к рано развившимся детям. Мигги и Пэт были наследственными членами клуба — дочери и внучки бывших членов, а Тиш — невестка таковой. Только я, казалось, не имела никаких оснований для избрания, за исключением явного расположения всех женщин к их нынешнему президенту — Тиш. Дамы относились ко мне тепло и были снисходительны к тому, что у меня не хватало времени в тот первый год, чтобы представить доклад и пригласить их на кофе.

— О бросьте, — уверяла Гвен Каррингтон. — Вы же не будете работать вечно. Сделаете все это в следующем году. Нам и без того очень приятно, что среди нас появилась женщина с таким живым умом, высказывающая свежие мнения. Мы годами ездим по одной колее, мы уже стары, большинство из нас знакомы друг с другом с колыбели, мы даже начинаем выглядеть одинаково. И, безусловно, нуждаемся в напоминании, что в жизни есть еще что-то, кроме собак, лошадей, садов и генеалогии.

Я улыбнулась Гвен. Это были приятные и добрые слова человека, чей вечер я почти испортила, и я почувствовала себя пристыженной и благодарной за ее снисходительность. Я неправильно судила о Гвен, равно как и о большинстве женщин Пэмбертона. Да, они действительно были поглощены своими лошадьми, собаками, цветами, предками, прошлым, они проводили много времени, разговаривая о тех людях, которых я не знала, а подчас и не могла знать. Их мнения и ценности были отражением более старого, узкого и более привилегированного мира, чем мой. И я не могла ни разделить его с ними, ни изменить. Пэмбертонские дамы оказались стойкими и закаленными жизнью женщинами, пережившими трудности и печали, восторжествовавшими над неприятностями и внесшими огромный вклад в дело благосостояния своего города и штата. Рефераты и доклады, которые они представляли, внушали благоговение перед их эрудицией и исполнением. Я начинала понимать, по-видимому, медленно, что нельзя делать поспешные выводы об этом городе и его людях.

Но этот букет был, конечно, не без шипов. Я мгновенно поняла, как только встретилась опять с Кэролайн и Мигги Дэбни, что они не собираются прощать мне Джесса Джексона или что-либо еще. Безусловно, они были достаточно вежливы и являли собой безукоризненный пример все реже встречающегося типа южной леди. Их улыбки, манерная речь и болтовня были выше всяких похвал. Но Кэролайн и Мигги наблюдали за мной прищуренными темными глазами и охотно разговаривали с каждым, кроме меня, в открытую не замечая моего присутствия. И хотя Тиш утверждала обратное, Пэт Дэбни также не обращала на меня ни малейшего внимания. Если бы я не видела, что ее желто-зеленые глаза постоянно следят за мной, я бы подумала, что блондинка даже не знает о моем присутствии.

— Мне кажется, ты бесстыдно лгала, когда говорила, что Пэт хочет видеть меня членом клуба, — заявила я Тиш после двух заседаний. — Она не сказала мне ни слова в течение двух недель.

— Кто знает, что думает „Ее Непроницаемость", — отозвалась подруга. — Пэт не разговаривает со многими людьми. Но я не лгала. Если бы не она, ты, возможно, не была бы в клубе. Кэролайн и Мигги стали изящно расклевывать тебя на части, когда я предложила твою кандидатуру, а Пэт выступила и сказала: „Я хочу, чтобы она была здесь, среди нас". Вот и все.

— Вот так вот просто?

— Вот так вот просто. Ее бабушка была основательницей клуба и первым его президентом. Пэт безразлично, чем мы занимаемся, но когда становится небезразлично — она добивается своего.

— Да. Каковы бы ни были таинственные основания, но три дамочки Дэбни просверлили дыры во мне с тех пор, как я вступила в клуб. Ты, наверно, заметила. Или, может быть, они ждут, что я приглашу Джесса Джексона на кофе? Как ты думаешь?

— Кто знает, почему они поступают так или иначе?! — проговорила Тиш. — Может, они думают, что ты убежишь с Томом. Ведь Пэт была в „Королевском дубе", когда он прицепился к тебе, помнишь? Господи, Энди, ты просто обязана что-то сделать, чтобы не краснеть. Попробуй биофит-бэк[57] или что-нибудь еще. Я просто не могу поверить, что ты еще способна краснеть, как девчонка, после Криса и всего остального. Не говори мне, что ты что-то питаешь к Тому Дэбни.

— Не будь идиоткой, — с жаром ответила я. — Том Дэбни — невоспитанный и скучный человек. И я ничего, как ты говоришь, к нему не испытываю. И почему, о Господи, они вообще должны беспокоиться? Ну, хотя бы и сбежала я с их бесценным Томом. Впрочем, как ты рассказывала, все три в разное время вышвырнули его.

— Ты не знаешь этих женщин, — вздохнула Тиш. — Уж если они вцепятся, то не отпустят. Да, его матушка порвала с ним всякие отношения, когда продала старый дом и половину земель бомбовому заводу. Позже и Пэт выставила его, когда он отказался подчиниться. Только Мигги все еще тоскует по старшему брату, но это ни к чему не приводит. Том и Кэролайн не могут находиться в одной комнате и секунды. Обязательно поссорятся. Понимаешь, на Юге есть такой тип — женщина, которая не отпустит мужчину даже тогда, когда он ей больше не нужен. Кажется, именно этот ген семьи Дэбни каким-то образом перешел и Пэт. Могу поспорить на что угодно: эти трое накинутся на тебя с выпущенными когтями, если у вас с Томом начнется хоть незначительный романчик. Пэт гнала его последнюю даму сердца аж до самого Таллахасси, устроив ей словесную экзекуцию на тренировках Пэмбертонского Кубка. Не могу сказать, что я осуждаю Пэт. Та дамочка была просто дурой.

— Ну что ж, тогда, я думаю, мне нечего бояться. Мне не подходят его условия купли-продажи. У меня и так достаточно неприятностей.

А неприятностей на самом деле было достаточно. Хилари никак не могла поправиться. Какое-то время казалось, что она более или менее окрепла, когда начала вновь заниматься верховой ездой с Пэт Дэбни. После нашей экскурсии к заводу „Биг Сильвер" у нее в основном прошло плохое настроение, и она вновь начала вести разговоры о лошадях и верховой езде, а также о самой Пэт почти с прежним оживлением. Мне не нравилось ее постоянное: „Пэт говорит", „это не так, как делает Пэт", но я не реагировала на подобные замечания. Если для того, чтобы вылечить мою дочь, необходима Пэт Дэбни, что ж, пусть так и будет. И все же временами я чувствовала, что Хил надо осадить. Однажды она опять произнесла слово „ниггер" и высокомерно заявила, что Пэт в следующем году начнет заниматься с ней показательными прыжками через барьер и охотой.

— Я подумываю о Сент-Кэтэрин в Вирджинии, — заметила моя дочь. — В этой части страны у них самые лучшие курсы верховой езды. Пэт сказала, что оплатит мое обучение там в течение четверти, чтобы посмотреть, понравится ли мне. А потом, сказала она, может быть, ты и Картер что-нибудь придумаете.

— Слушай внимательно, Хилари. — Мой голос дрожал от гнева. — Первое. Никаких прыжков и охоты. Абсолютно никаких. Я не допущу, чтобы ты убила себя или невинное животное. Ведь ты ненавидела все это так же, как и я! И если ты на подступах к тому, чтобы считать спортом лицезрение собак, разрывающих у тебя на глазах лисицу на части, то у тебя очень серьезные проблемы, моя дорогая. И второе. Я, и только я, плачу за твое обучение, где бы ты ни училась. И это не будет школа верховой езды в Вирджинии. Тебе не кажется, что это уже переходит через край? Занятия с лошадьми и общение с миссис Дэбни прекратятся, если я еще раз услышу об этом. Поняла?

— Пэт так и говорила, что ты не разрешишь мне, — твердо ответила Хил. Ее кожа пошла пятнами от раздражения. — Она сказала, что нам придется искать иной путь. И мы найдем. Нравится тебе это или нет. Не беспокойся.

После таких слов я отправила дочь в ее комнату до вечера и держала дома все выходные дни. Мысли мучили меня, сердце ныло, но я заставила себя соблюдать свой собственный указ. Страх, что Хилари попадет в руки Пэт, был живым и жестоким. После этого случая я не слышала о прыжках, охоте и школе в Вирджинии. Хил была молчаливой и отстраненной в течение долгого времени. Ледяная тяжесть того, что происходит с моей дочерью, никогда не спадала с моего сердца.

— Пусть дуется, — сказала Тиш. — Это начало самого отвратительного периода, когда Хил будет вести войну с тобой. И ты почти ничего не сможешь сделать. Такое случается даже с наиболее уравновешенными детьми. И все же такая Хилари лучше, чем тот маленький призрак, которого ты привезла в Пэмбертон. Было бы странно, если бы она не взбунтовалась. Отдай ее в „Пэмбертон Дэй", если она настолько ненавидит свою школу. Я всегда считала, что тебе следует поступить именно так. В этой перемене будет достаточно новизны, чтобы отвлечь девочку. Вот увидишь.

Итак, я капитулировала. Я объявила Хилари, что если мы сможем, имея так мало времени на уведомление школьной администрации, устроить ее в „Пэмбертон Дэй", то она начнет учиться там с зимней четверти. После этого душевное состояние девочки стало улучшаться, она спала более крепко и чаще улыбалась, хотя все еще казалась робкой, избегала воды и не захотела поехать с нами, когда Картер предложил пикник на берегу реки Биг Сильвер. Но все же думалось, что этот невроз поддается контролю. Я в конце концов отказалась от мысли, что Хилари можно излечить полностью. Хорошо, мы будем отмечать улучшение постепенно.

Но в начале ноября Пэт Дэбни пригласила Хил в свой дом на Меррикрикет-роуд вместе с другими молодыми наездниками и работниками конюшни на ежегодное барбекю, и мой ребенок в библиотеке Пэт неожиданно лицом к лицу столкнулся с поистине ужасающей вещью.

Это было что-то вроде шали, сделанной исключительно из отрубленных, сшитых вместе мордочек лисиц, убитых на охотах, в которых из года в год принимали участие поколения семьи Бельведер. Некоторые мордочки все еще были темными от крови, а рты застыли в ужасной усмешке агонии и страха. Хилари побледнела и чуть не упала в обморок, ее начала бить дрожь, а потом она разрыдалась. Пэт резко, небрежно и жестоко сказала в присутствии всех хладнокровных молодых людей, которых моя дочь почитала чуть ли не героями:

— Ради Бога, Хилари, позвони своей матери и попроси ее забрать тебя. Перестань ныть. Этот дом не для плакс. Если не переносишь жары — не торчи на кухне. Думаю, я ошибалась, ты никогда не станешь охотником!

Я вытянула эту историю из Хилари только после длившихся полдня истерик и депрессии. Девочке было смертельно стыдно за то, что она не оправдала доверия своего кумира да еще в присутствии молодых царственных наездников. От этого она заболела, несколько дней держался сильный жар, а когда он прошел, вновь начались кошмары и изнурительные периоды молчания. И опять Картер удержал меня от столкновения с Пэт Дэбни.

— Не нужно. Пусть все будет так, как есть. Это дело Хилари, а не ваше. Я видел шаль. Ее приказал сделать старик Бельведер — отец Пэт. Со стороны Пэт было, конечно, жестоко так отчитывать Хил. Но это ее манера. И Хилари придется самой найти путь, чтобы противостоять этой женщине. Или пусть прекращает уроки. Если вы будете все время вмешиваться в ее дела и вести битвы вместо дочери, то и в двадцать лет она все еще будет плакать и прятаться от людей. Мир Пэт — жестокий мир, Энди. Весь мир лошадей и охоты таков. Если Хилари хочет жить в нем, ей придется принять его условия.

Таким образом, Хил не вернулась в конюшню „Ранэвей".

Я не вмешивалась. Но тяжесть на сердце все росла, пока почти не поставила меня на колени. Я не видела впереди ничего светлого для моего израненного ребенка.

Перед Днем Благодарения[58] Картер пригласил нас с Хилари в гости к Тому Дэбни на Козий ручей. Ни я, ни мой ребенок не хотели ехать. Хилари — из-за того, что она не хотела ходить никуда, где не было меня, а я — потому что устала, боялась за дочь и за себя и мне не хотелось никого видеть, кроме Картера, Тиш и Чарли. И этот танцующий выскочка был самым последним человеком на свете, с которым я захотела бы провести время.

— Не знала, что отшельники устраивают приемы, — сказала я, когда Картер попытался уговорить меня.

— Он не отшельник, — заметил Картер. — Просто он живет в лесу. На самом деле — очаровательное место. Очень необычное. Нигде не видел ничего подобного. И Том устраивает там великолепные праздники. По одному каждый год. Это не сравнимо ни с чем в наших краях. Никогда нельзя знать, кто там будет. Я был несколько раз, правда не в последнее время. Ни разу с тех пор, как стал близок с Пэт. Думаю, Том пригласил меня на этот раз потому, что знает: я больше не встречаюсь с ней. И он особо просил меня привезти вас и Хилари.

— В честь чего это? — спросила я грубо. — Не знала, что ему известно о существовании Хилари. Наверняка ему ужасно хочется, чтобы угрюмый взбудораженный ребенок присутствовал на его ежегодном осеннем празднестве.

— Я думаю, ему действительно этого хочется. Странную вещь он сказал. Он заявил, что я непременно должен привезти девочку: он знает, что Пэт сыграла с Хилари злую шутку, и думает, что Козий ручей поможет излечить вашу дочь.

— Как он мог узнать об этой истории? — резко спросила я. — Ведь он не очень-то общается с компанией своей бывшей жены?

Я знала, что поступаю неделикатно, но сейчас мне было все равно. Неужели не было такого места, куда бы этот человек с темного болота не мог бы проникнуть?!

— Вероятно, уже все знают об этом происшествии, — ответил Картер. — Все всегда все знают о том, что случается в Пэмбертоне. Пэт Дэбни служит основной пищей для пересудов. Хил — последняя и самая молодая жертва ее гнусного языка, но всем известно и о других жертвах. Могу вас заверить — сочувствие в большей степени на стороне вашей девочки. Возможно, Том услышал о случившемся от Скретча Первиса — того чернокожего парня, с которым он вечно крутится. Дочь Скретча Руби работает у Пэт время от времени, когда та приглашает гостей.

— Да, но я не собираюсь тащить Хил в глушь, только чтобы Том изобразил из себя „доброго дядю" в противоположность „дрянной тети", которой оказалась его бывшая жена. Картер, вы знаете, в каком состоянии находится Хилари последнее время, вы знаете, что страх перед водой опять к ней вернулся…

— Не думаю, что Том собирается что-то „изображать", — заметил Картер мягко. Он просто запрещал себе обижаться на мою грубость. — По-видимому, Том действительно обеспокоился по поводу вашей дочки. „Скажи Диане, чтобы она была так добра и уделила всего один день Козьему ручью. Я был свидетелем того, что ручей исцелял ужасные раны" — вот что сказал Том.

„Диана", ничего себе!!!

— Это один из множества его фокусов, — не сдавалась я. — А это правда, что он сказал насчет исцеления? Он действительно употребил это слово?

— Да. Поверьте, Хил не будет там единственным ребенком. Обычно многие приезжают с детьми. Может быть, она уже знакома с некоторыми. И даже если ничего интересного не будет, ей, может быть, понравится наблюдать за козами и другими животными. У Тома там просто бродячий зверинец, крошечный заповедник диких животных. Прирученный енот, почти домашняя выдра, стая диких уток, таких ручных, что они входят и выходят из дома, как куры. А поляна, на которой стоит дом, — одно из самых красивых мест, какие я когда-либо видел. Нельзя сказать, что Том живет в нищете, хотя это, конечно, не „Ритц-Карлтон".

— Подумать только, одновременно истребитель оленей и доктор Дулиттл,[59] — произнесла я и тут же пожалела о сарказме, который наполнил мои слова. Что, в конце концов, Том Дэбни сделал, что я была так воинственно настроена против него? Он однажды удивил и однажды напугал меня, оба раза непреднамеренно, один раз сделал мне комплимент и один раз предложил послушать чудесную поэзию. Все это, безусловно, не могло служить поводом для возмущения. И было необычно, даже жутковато, что он употребил слово „исцелить" в отношении Хилари — именно это слово чаще всего приходило мне в голову, когда я думала о дочке. Как он мог знать, что девочка находится в таком состоянии?! Возможно, его трогательная забота о ней объясняется именно его добротой…

— Если бы я недостаточно знал вас, то мог бы решить, что вы боитесь Тома, — заметил Картер. — Нет на свете человека более сердечного и великодушного, чем он, даже если его и считают полусумасшедшим. Соглашайтесь и поедем. И вы, и Хилари нуждаетесь в перемене. И вам нужно встретиться с Пэмбертоном, который не погряз в конском дерьме.

— Ну ладно, — согласилась я. — Только ненадолго. Простите, что была раздражительна. Очень мило, что Том обеспокоен здоровьем Хил. Я была к нему несправедлива. Это потому, что он так активно действует. Начинаешь думать, не хватает ли он иногда через край.

— Он все время это делает. И даже хуже того, как утверждает Пэт, — заметил Картер благодушно. — Но в этом-то и состоит его привлекательность. Он делает то, что мы только мечтаем сделать, причем прячем эти желания очень глубоко в себе. Он своего рода наш громоотвод. И его помешательство благотворно.

Таким образом, мы впервые приехали на Козий ручей в осенний день, такой голубой, золотой, горько-радостный и нежный, что просто быть живым в подобный день означало все равно, что быть чуть захмелевшим. Утром ощущалась свежесть, полуденное солнце пригрело наши лица через тонированные лобовые стекла „ягуара". Далеко-далеко и высоко над коричневой стерней соевых полей парила большая птица; она делала петли и круги и, как временами казалось, висела неподвижно в нежном осеннем небе.

— Краснохвостый ястреб, — заметил Картер, следя за взглядом Хилари. — Он использует теплые воздушные струи, поднимающиеся от земли. Эти струи теплее остального воздуха, поэтому он практически может висеть на них и будет болтаться там, пока не увидит свой ланч, и тогда спикирует, как ракета. Приятный способ добывать пропитание, правда?

Хилари не ответила. Она спрятала голову под мою руку, свободно обнимавшую ее. Я откинула густые волосы со лба дочери.

Девочка дала согласие поехать при условии, что я никуда не отойду и не оставлю ее с кем-нибудь, кого она не знает, особенно с незнакомыми детьми. Я согласилась, так как думала, что лучше будет уступить и дать ей возможность поехать и, может быть, найти что-нибудь интересное в этом незнакомом ей месте, чем спорить, рискуя довести дочь до слез и получить отказ. Я знала, что Хил не только страдает сама, но и манипулирует мной, хотя это и не уменьшает ее страданий. Я решила попросить в понедельник Тиш порекомендовать компетентного терапевта для Хилари. Дальше так продолжаться не может. Но я не знала, где мне достать денег на врача…

Мы миновали въезд в „Королевский дуб", и, проехав около двух миль, Картер уменьшил скорость и свернул на изрытую грунтовую дорогу, отмеченную только проржавевшим жестяным почтовым ящиком, который болтался, как пьяный, на верхушке подгнившего деревянного столба. Внезапно мы оказались в лесу, таком же густом, молчаливом и каком-то первобытном, как лес, через который мы ездили в „Королевский дуб". Я сказала об этом Картеру.

— А это часть того же участка, — объяснил он, не отводя глаз от изрытой дороги. — Том оставил себе только полосу, проходящую через середину плантации, между землями Клэя и завода „Биг Сильвер". Длинная полоса. Должно быть, она тянется на двадцать миль вверх по реке. Но она не шире восьми-девяти миль. Сандвич между Клэем и заводом. Или, скорее, хотдог, сосиска.

— Мы едем туда, где бомбовый завод? — выдохнула Хилари.

— Нет, моя радость, — заверил девочку Картер. — Мы будем на Козьем ручье. Он течет параллельно реке, а земли завода начинаются только за рекой. А настоящие здания и оборудование вообще находятся на расстоянии многих миль.

— Ручей и река… — начала Хил напряженным высоким жужжанием, которое означало, что нечто, вызывающее у нее ужас, было поблизости.

— Хилари, тебя никто не принуждает подходить к воде, — произнесла я так твердо, как только могла. — Тебе даже необязательно ее пить. Но я надеюсь, ты не сочтешь необходимым показать мистеру Дэбни, что его вода беспокоит тебя. Он был очень любезен, пригласив тебя на свой праздник и предложив посмотреть его животных, и я надеюсь, что ты будешь вежлива с ним.

— Не хочу, — пробормотала Хил. Это было хныканье очень маленького больного ребенка. Думаю, она даже не осознавала смысла своих слов. Я почувствовала слезы отчаяния, собирающиеся под ресницами.

Мы выбрались из леса на большую, залитую солнцем поляну, бывшую вырубку, и перед нами предстал маленький дом Тома Дэбни, раскинувшийся на вершине невысокого холма на берегу ручья. Одна его сторона нависала над зеленой, пятнистой от солнечного света водой. Я просто задохнулась от удовольствия и почувствовала, что улыбаюсь. Это был заколдованный домик, рисунок Артура Рэкхема,[60] страничка из английских сказок. Я почувствовала, как Хилари подняла голову с моего плеча и посмотрела на дом.

— Это то место, нуда мы ехали? Праздник будет здесь?

— Именно здесь, — ответил Картер. — Ну как? Правда, неплохо?

— Да, — ответила девочка.

Домик был небольшим и приземистым, но так раскинулся по холму и вниз по его склонам, что казался значительно больше своих размеров. Он был построен из широких, неподогнанных досок, которые под воздействием атмосферных явлений превратились в дивное шершавое серебро, жестяная крыша проржавела и стала насыщенного малинового цвета. Она сверкала на солнце, как гранат или слива. Весь дом был окружен осевшей верандой, такой широкой, что она почти вдвое увеличивала корпус самого дома, и по расстановке старой просиженной мебели, размещенной в нескольких местах веранды, я поняла, что эта часть дома используется как жилое помещение.

Сидя в автомобиле, я могла видеть кресла, старомодные качели для веранды, веревочный гамак, плетеный стол и обеденные стулья, помятое бюро с задвигающейся крышкой и что-то похожее на огромный уэльсский кухонный шкаф для посуды. Я подумала, что только сильный штормовой ветер способен задуть дождь внутрь веранды настолько, чтобы достать до мебели. Какое-то вьющееся растение ярко-багряного цвета оплетало отдельные участки галереи, образуя занавес, а в одном углу сучковатая старая глициния придавала веранде вид маленькой пещеры.

Внизу за домом я увидела кайму небольших ив, волочащих белесые ветви по медленной воде, островки тростника и водяных растений цвета львиной шнуры. За ними широкий ручей тек медленно-медленно, и определить, что вода вообще движется, можно было единственным способом: если случайная ветка или охапка красной листвы проплывет мимо, лениво вращаясь.

Противоположную сторону ручья также покрывали золотистые тростники и заросли подлеска, за ними стояла громада сверкающих осенних лесов. Я видела остаток старого, повидавшего виды причала — серый перст, уходящий в воду. Серебряное каноэ легко ударялось о него. Я уже видела это каноэ раньше с лежащим в нем прекрасным телом мертвого оленя. Я перевела взгляд на несколько автомобилей, стоящих на полосе серого песка у кромки коричневой травы. Людей я не видела.

— Где же все? — спросила я так же, как когда-то в „Королевском дубе".

— Наверно, сзади, за домом, на веранде, выходящей на ручей. Том обычно там принимает гостей. Та веранда шире, чем эта. Даже отсюда я чувствую запах дыма из ямы для барбекю.

Мы с Хилари вышли из машины, и я тоже уловила запах, богатый, густой, чудесный запах острого, едкого дыма, вызывающий слезы. Мы с дочкой немного поели перед отъездом, и здесь, за городом, в этом ясном и странном свете, на теплом, густом, пахнущем лесом воздухе, я внезапно почувствовала волчий голод.

Том Дэбни вышел из-за дома, одетый в голубые джинсы, вылинявшую фланелевую рубашку и мокасины на босу ногу. Он появился бесшумно, казалось, возник из сверкающего света и подошел к нам, широко улыбаясь. В ярком солнечном свете я увидела морщинки между его темными прямыми бровями и сетку темных линий в уголках узких, глубоко сидящих голубых глаз. Они были точной копией глаз его матери и сестры. Но их выражение было совершенно иным. Глаза будто танцевали от веселости, которая была близка к помешательству. Том слегка задыхался, и у меня промелькнула мысль, что он только что танцевал. На крепком заостренном подбородке виднелась темная тень бороды, а на черных волосах покоился венок, сплетенный из каких-то небольших острых и блестящих листьев.

И — это было восхитительно, волшебно — на плече у Тома сидел большой енот с черными глазами-пуговками, посверкивающими из бандитской маски. Зверек цеплялся за волосы хозяина маленькими, умными, темными лапками.

Хилари робко и недоуменно улыбнулась.

— Очаровательные женщины семьи Колхаун, — произнес Том Дэбни, — очень рад, что вы прибыли на мой праздник в День Благодарения. Это придает моему дому еще большее значение. Картер, дружище! Спасибо, что привез их.

Он наклонился и поцеловал меня в щеку — серьезный, целомудренный поцелуй. Я затаила дыхание и медленно выдохнула. Том протянул руку, поднял кисть Хилари, наклонился и поцеловал, пробормотав: „Мадемуазель, я очарован. Вы оказываете мне честь".

Хилари захихикала — тоненький, невообразимый звук. Том продолжал держать руку девочки в своей, он повернул голову и пробормотал что-то еноту. Зверек проковылял по его руке на плечо Хилари и примостился у ее волос. Хил вздрогнула, сгорбила плечи и посмотрела на меня, затем очень медленно повернула голову так, что ее щека легла на густой полосатый мех енота. Едва заметная улыбка вновь появилась и стала разрастаться, девочка подняла руку и опасливо прикоснулась к пушистой шее зверька. Енот застрекотал, протянул свои маленькие лапки и похлопал Хил по лицу.

— Это не страшно? — опасливо спросила я Тома. Я тоже улыбалась, едва осмеливаясь позволить себе чувствовать улыбку.

— Нет, конечно, — заверил Том. — Старый Эрл живет у меня с тех пор, как я нашел его в лесу, под деревом, плачущим мальчуганом. Какая-то задница подстрелил его маму. Он не знает, что он енот. Но он очень разборчив и на ном попало не катается. Это должно польстить тебе, Хилари.

Мы обошли вокруг дома. Около тридцати человек стояли и сидели на огромной старой веранде. Она не имела крыши, как патио или палуба, простиралась над ручьем и была открыта солнцу, которое лилось с небес, подобно дикому меду. Должно быть, она поддерживалась сваями — темная вода текла прямо под ней, и я могла видеть ее через щели в широких досках. В дальнем конце дома часть веранды была огорожена; я не знала, что там находится.

Я подумала, что лес и вода были в такой же степени частью жизни в этом пристанище чародея, как обои и ковер в нормальном доме. Наверное, обычные стены и крыша вскоре могут надоесть и даже станут давить на того, кто жил в подобной обители. И я решила, что теперь понимаю, почему Том Дэбни не желал покидать лес.

— Было бы тяжело оставить все это, — заметила я.

— Самое прекрасное время здесь — осень и весна, — рассказывал Том. — Вы видите самое лучшее, что здесь может быть. В середине августа в лесах невозможно глубоко вздохнуть от духоты, а москиты вооружены обрезами; в феврале — все равно что жить в холодильнике, полном грибов. Каждое лето и зиму я называю себя дураком. Зато когда наступает осень или весна, я кажусь сам себе гением. Рад, что вам здесь нравится, надеюсь, это не просто из вежливости.

Он пристально посмотрел на меня. Голубые глаза казались почти противоестественно сосредоточенными.

— Конечно, нет, это место действительно волшебно, — воскликнула я. — Оно похоже… на что-то, описанное в книге, мифе или сказке.

Том усмехнулся:

— Да. Я тоже так думаю.

Он провел нас к гостям и представил. Хил все еще держала на плече Эрла, как талисман. Среди приглашенных была небольшая группа жителей Старого Пэмбертона, с которыми я уже была знакома, среди них Тиш и Чарли; они сидели в продавленных шезлонгах, пили пиво и лениво улыбались нам. Гвен и Фиппс Каррингтон помахали с перил веранды; они выглядели до смешного элегантно во всей окружающей простоте даже в свободных брюках и сапогах. Также там присутствовал один из партнеров Картера по юридическим делам, с которым я уже познакомилась раньше, и его жена, а кроме них — Арн Вольф, управляющий пэмбертонской Гостиницей, которого я видела несколько раз в обществе Тома Дэбни. Он пил что-то из бумажного стакана и спокойно кивал головой, как старая черепаха, разомлевшая на солнце. Он явно был гостем, а не нанятым для обслуживания человеком, как я сочла вначале.

На веранде также расположился и худой юрист с замотанными проволокой очками. Он блаженно улыбался, прикрыв веки, и постоянно потягивал что-то из стакана. Мартин Лонгстрит, декан Пэмбертонского колледжа, держал в руне высокий бокал с плавающим там лаймом, причем ухитрялся выглядеть как преподаватель-англичанин даже в ужасно неподходящих камуфляжных брюках, рубашке и высохших старых сапогах. На головах двух последних были надеты ухарские венки, как у Тома Дэбни. Больше не было никого из колледжа и никого, с кем я была знакома или виделась раньше.

Том представил меня присутствующим, среди которых были владельцы салона „Беттиз бьюти бокс" в Нью-Моргантоне, помощник библиотекаря из средней школы Эрнеста П. Фортнума, механик, работник строительной фирмы, фермер, специализирующийся на выращивании соевых бобов, владелец сети прачечных-автоматов, хозяин оружейной лавки с Пальметто-стрит, молодой католический священник из Таллахасси и бородатый молодой человек, который управлял отделением „Гринпис" в Олбани.

Глядя на их хаки, камуфляжные брюки, клетчатые рубашки, пуховые жилеты и резиновые туфли, можно было решить, что они — завсегдатаи тренировочных дорожек Старого Пэмбертона. Гости улыбались и были какими-то томными, словно солнце и пунш из нового оцинкованного таза, стоящего в углу веранды, заколдовали их и погрузили в нечто подобное полусну: все они держались дружелюбно и непринужденно с Хилари и со мной. Картер, видимо, был знаком со многими из гостей.

У края воды, на небольшом мысе, отгороженном ивами, кричали и смеялись дети, и им аккомпанировал счастливый лай больших собак и кряканье множества уток. А откуда-то из-за дома звучали дисканты блеющих коз.

Я вытянулась на солнце, наблюдая за дочкой и сидящим на ее плече енотом и думая о том, что в отличие от Другой Стороны Пэмбертона здесь не было скрытых мелей, рифов и подводных течений. Здесь, на этой серо-серебряной веранде над Козьим ручьем, в этот осенний полдень было возможно просто сидеть на солнце и просто существовать.

— Хотите посмотреть остальную часть дома? — спросил подошедший Том Дэбни.

— Да, — ответила я. — С удовольствием.

— Тогда пошли. Хилари, бери с собой Эрла. Этот дом больше его, чем мой.

Мы последовали за хозяином через дверь с защитной сеткой и очутились в огромной комнате с низкими потолками, балками из неотесанных кипарисовых бревен и стен, состоящих только из ширм и занавесей. Главное место в комнате занимал огромный камин из природного камня. Книжные полки, из которых книги высыпались на столы и на пол, служили своего рода стенами. Перед камином располагался старый удобный диван с потертой обивной, а по бокам от него — два старомодных больших кресла и оттоманки. Над каминной полкой висела голова оленя с великолепными ветвистыми рогами, на мощную шею животного была надета гирлянда из осенних листьев. Рога оплетал плющ, и вдоль верхних книжных полок также висели цепи и гирлянды из листьев и плюща. На шероховатой каминной полке под головой оленя стояли подсвечники с огарками свечей, а на столах и полках были расставлены керосиновые лампы.

В комнате лежали две или три гитары. В углу стояло еще одно бюро с откидывающейся крышкой — двойник того, что я видела на веранде. А на нем располагался персональный компьютер и принтер.

— Так я и знала: в Эдеме должен быть змей, — заметила я.

— Да, давным-давно я отказался от гусиных перьев при свете камина, — ответил Том.

— А для чего все эти листья, свечи? — спросила Хилари, переводя взгляд с Тома на голову оленя над намином.

— Это украшение в честь Дня Благодарения, — объяснил хозяин дома. — Почему только на долю Рождества должны приходиться все удовольствия?!

Том провел нас за камин, и я увидела, что обратная сторона очага расположена в той части дома, которой предназначалось быть спальней. Это была та самая отгороженная комната, которую я видела в конце веранды. Как и галерея, она стояла на сваях над ручьем, и Том так расположил свою кровать, что, лежа в ней, можно было видеть лишь темную воду и леса Биг Сильвер.

По всей спальне были размещены части сложной аудиосистемы, колонки примостились под потолочными балками. На каминной трубе была развешана целая коллекция охотничьего оружия. Небольшая, простая, по-видимому, старая винтовка, огромное, тоже старинное двухствольное ружье, два или три красивых лука, подобных тому, что я видела в каноэ Тома в то утро у Королевского дуба, коллекция сверкающих острых ножей различных размеров. На трубе помещался еще один венок из листьев. Но в этой комнате самое почетное, главное место занимала все-таки кровать.

Кровать была огромная, намного больше обычных размеров, явно очень старая и очень дорогая. Ложе из красного дерева с балдахином, которое, казалось, переливалось как бы изнутри от возраста и полировки, оно полностью было закутано в покров из ткани, легкой, как дымка. Красивая сложная резьба. Кровать-аристократка. Казалось, она должна была бы вносить диссонанс в эту деревенскую простоту, но этого не происходило.

На кровати лежало огромное покрывало из норок, очевидно, превосходного качества. Я подумала о том, что я слышала по поводу Тома Дэбни и женщин, которые бывали на Козьем ручье, сильно покраснела и отвернулась в сторону. Образы, которые эта мысль пробудила в моем мозгу, были близки к порнографии.

Том вновь усмехнулся, заметив мое смущение.

— Бесспорно, кровать сибарита, — произнес он. — Ей следовало бы стоять в спальне Хью Хефнера.[61] Но она мне досталась честным путем. Была сделана в Англии для моего прадеда Пинкни и доставлена морем в Чарльстон на парусном судне; моя мать охотно от нее отказалась, потому что это ложе всегда ставило ее в неловкое положение. А покрывало из норок — подарок к одному из юбилеев от моей второй жены. Той, у которой раздвоенный язык. Это, наверно, единственная вещь, которую я не отдал ей, когда она уходила отсюда. Здесь зимой холодно, как в одном из кругов ада, и кроме того, вы просто представить себе не можете, как оно приятно ощущается на голом теле. Его усмешка стала еще шире.

— А что вы делаете зимой? — поспешно спросила я. — Не вижу здесь никаких стен, кроме ширм.

— У меня брезентовые тенты вокруг дома, которые я держу скатанными до тех пор, пока не становится совсем холодно, — ответил Том, и я увидела длинные рулоны с кожаными шнурами, аккуратно сложенные один на другой до самой крыши.

— И, кроме того, я постоянно поддерживаю огонь в камине и много времени провожу в постели. Там у меня электрическое одеяло. Очень эффективное средство от холода. А иногда я подтягиваю матрас прямо к камину в гостиной и устраиваю нору на месяц или два. Или сижу в горячей ванне до тех пор, пока не начинает сходить кожа.

— Горячая ванна, — пробормотала я. — Да-да, конечно.

Мы обошли камин с другой стороны и действительно увидели большую ванну, установленную на платформе над Козьим ручьем. Из нее струился пар. За прозрачной ширмой находились туалет, умывальник и душ. Неподалеку стояли громадная старая чугунная печь, холодильник и удобная двойная алюминиевая мойка на тумбе из терракоты. Большой уэльсский кухонный шкаф, который я видела из автомобиля, хранил блюда, скатерти, полотенца и посуду для приготовления еды. Из духовки доносился запах, который трудно не узнать, — запах жарящейся индейки, а на плите тихо побулькивал громадный котел. Я уловила аромат пекущегося хлеба и острый запах лука и других приправ — ускользающий, экзотический, чудесный букет. Неподалеку от веранды над мягкой береговой землей на вертеле, вращаемом детьми, шипел огромный кусок мяса, на решетке над ямой медленно истекали соком отбивные на ребрах.

Я посмотрела на Тома. В глубокой тени дома, когда еще не были зажжены лампы, сверкали только его светлые глаза, белые зубы и кособокая корона из листьев.

— Вы, я вижу, построили дом по своему вкусу, — заметила я. — Не могу представить себе, чтобы что-либо подобное строили просто так, для кого-то.

— Мой отец заложил этот дом много лет назад, когда я был еще маленьким и когда мы еще владели всей землей вдоль ручья и на другой стороне реки. — Голос Тома был бесстрастным. — Мы использовали его как охотничью сторожку; он и я приходили сюда и оставались на несколько дней, а то и на неделю или две. Когда мать продала владение, я ухитрился сохранить дом и немного его достроил. Добавил веранды, подвел воду и электричество и приобрел кое-какую мебель.

— И вы жили здесь с тех пор… как…

— С тех пор как окончил Йельский университет. И в шторм, и в хорошую погоду, и при обеих женах. Женщинам вначале здесь нравится, в некотором роде напоминает жилище благородного дикаря в духе Руссо. Романтично. Но когда ударит первый мороз или наступит ужасная жара, они не склонны торчать здесь. И я не сказал бы, что осуждаю их.

— А я бы осталась, — проговорила Хилари. — Я бы осталась навсегда. Никогда бы не уехала.

— Уверен, что так оно и было бы, Принцесса. — Том улыбнулся девочке. — Было бы прекрасно жить рядом с лесной принцессой. Это как раз то, что приказали духи.

— Духи? — Хил посмотрела на него, затем на меня. Кажется, она не боялась, а только была заинтересована.

— Духи деревьев, животных и вод, — сказал Том, улыбаясь. — Самые древние обитатели этих и любых других мест. Те, кто объединяет все это и делает возможным существование. Они славные ребята, но очень определенно высказываются по поводу необходимости в лесу принцессы и все время пристают ко мне.

— И вы можете их видеть? — серьезно спросила девочка.

Я пристально посмотрела на нее. Фантазия — дело хорошее, и волшебное место на Козьем ручье в некоторой степени способствовало ее появлению, но — довольно!

— Нет, — ответил Том. — Они со мной не обедают. Может быть, они разговаривают только с принцессами? Но я знаю наверняка, что они повсюду. Они устраивают мне ад, когда я неправильно поступаю и не оказываю им достаточно уважения, например, выгоняют отсюда при помощи штормовых ливней, наводнений, молний и грома или насекомых…

Хил медленно и слабо улыбнулась:

— Они что, просто… в вашем воображении, да?

— Ну, ты знаешь, все зависит от точки зрения, — пожал плечами Том, — что реально, а что нет. То, что реально здесь, может оказаться нереальным в городе. Все зависит от того, с какой точки зрения это рассматривать.

Но Хилари не слушала. Она подошла к мольберту, стоящему в тени, и подняла ткань, которой была завешана работа.

— Вот это да! — воскликнула девочка. — Красиво. Кто это сделал?

Я подошла посмотреть. Том последовал за мной. Когда я приблизилась настолько, что можно было что-то разглядеть в сумраке, я тихо воскликнула от удивления и восторга. Это был акварельный рисунок оленя, очень похожего на того, что я видела в каноэ, и того, что лежал на капоте грузовичка у Пэмбертонского колледжа, рисунок был прост и утонченно красив.

Художник лишь вчерне набросал линии, как будто сухой кистью, и нанес очертания и тени широкими простыми мазками красок такого естественного чистого цвета, что казалось, они были рождены самой землей. Детали не были выписаны, но стройное тело, ноги и точеная голова выглядели настолько живо, что можно было почти уловить движение благородного животного и нервное подрагивание белого хвостика и живота.

Эффект движения и жизни был чрезвычайным и почти ощутимым на грубой кремовой бумаге. Рисунок одновременно казался и примитивным, и сложным, а степень умения и мастерства необычайной. Это изображение что-то напомнило мне, что-то ускользающе-знакомое дразнило мою память. И я вспомнила: рисунок мог сойти со стен огромных пещер Ласко во Франции.

— Это сделали вы? — спросила я, уже зная, что передо мной рисунок Тома.

— Да, — ответил он. — Все, что я убиваю, я стараюсь нарисовать, прежде чем съедаю. Таким образом, познаешь очень многое. Это как бы… сохраняет животное живым.

— Да, прекрасно, — произнесла я. — Вы очень талантливы. Но не проще ли по-настоящему оставить в живых животное?

— Да, но понимаете, тогда бы оно не было моим.

— А вы нарисуете мою лошадь? — проговорила Хилари. — На самом деле она не моя, но я езжу на ней чаще, чем другие. Или, — и я увидела, что дочка вспомнила безобразную сцену в доме Пэт Дэбни, и ее голос упал, — обычно ездила…

— Я не рисую лошадей, — ответил Том. — Слишком обыкновенные. Слишком… прирученные. Знаешь что? После ужина мы пойдем и посмотрим коз, и ты сможешь выбрать одну из них, и я нарисую ее для тебя. Коза — другое дело. Она стоит того, чтобы потратить на нее тюбик краски. Очень сложное, смышленое и полезное животное.

— А Козий ручей назван в честь ваших коз? — спросила я.

Хилари разговаривала с этим человеком с тех пор, как мы приехали сюда, больше, чем с кем бы то ни было за много-много дней. Я была и довольна, и непонятно почему раздражена.

— Нет, — ответил Том. — Никто не знает, почему ручей так назван. Я привез коз, чтобы на Козьем ручье были козы. Мне казалось, что это будет справедливо по отношению к ручью.

В это время с веранды нас позвал Картер. Когда мы вышли, там появился Клэй Дэбни с невысокой хорошенькой болтающей светловолосой женщиной, которую Том представил нам как свою тетю Дэйзи. Она была обаятельной маленькой дамой, но ее болтовня и игривость как-то не соответствовали достоинству старого льва, которое было присуще ее мужу.

— Извини, что мы так поздно, — обратился Клэй к своему племяннику, принимая из его рун стакан пунша. — Ого, прекрасно приготовлено, Том. Чип занят в городе с клиентом, который осматривает местность, чтобы привезти сюда целую группу поохотиться. Чип говорит, что его клиент немецкий принц Гогенцоллерн или что-то подобное. Выглядит так, словно и вправду принц: зеленый костюм и бриджи, а сделанное на заказ ружье „Перуджини-Визини" стоит не меньше двадцати тысяч долларов. Чип хотел, чтобы я показал тому парню „Королевский дуб", потому что тот заинтересовался историей наших мест, а Чип ничего не знает об этом.

— Что ж, надеюсь, вы его подцепите, — сказал Том. — Звучит так, будто принц может подбросить немного мелочи.

— Чип говорит, что, возможно, добьется, чтобы немец выложил пару сотен тысяч. Он задумал привезти большую группу — не знаю, немцы они или янки. Думаю, принц сейчас живет в городе под названием Нью-Йорк, но не могу этого утверждать. Когда я уходил, Его Королевское Раздражительство интересовался, нет ли в округе более диких мест. А Чип практически напустил в штаны.

— Наверняка, — усмехнулся Том.

Мы расселись в шезлонгах, и Том принес мне и Картеру по стакану пунша. Это был крепкий и странный напиток, с диким, сладким, дымным вкусом и какой-то слегка вязкий, как жидкий мед. Вначале он мне не понравился, но затем я оценила его вкус и вопросительно посмотрела на Тома.

— Это мед, — объяснил он. — Или настолько близкий к нему напиток, насколько мы можем добиться в наши дни. Мартин научился варить его в Греции, и мы время от времени его готовим. Будьте осторожны — он брыкается, как мул.

— А что в него входит? — спросила я, облизывая губы.

— Мед с верховьев ручья, который приносит Скретч, травы и другие растения, которые он собирает в глубине болота. Ну, еще кое-что. В основе — чистый зерновой спирт, потому что мы не знаем, что делает этот напиток таким крепким на его родине, в Греции. Я, конечно, не рекомендую его вместо хорошего бурбона, но это нечто вроде традиции в День Благодарения.

Я все еще потягивала из своего стакана, когда из-за дома вышли и поднялись на веранду три человека.

— Господи, — пробормотал Том Дэбни, и я повернулась, чтобы посмотреть на вновь прибывших.

Это был Чип Дэбни в поразительном наряде темно-зеленого ядовитого цвета, в короткой куртке, бриджах, грубых плотных гетрах и огромных блестящих новых высоких ботинках. Его редеющие волосы прикрывала зеленая альпийская шляпа с пером тетерева, вставленным под ленту, и с замшевой кисточкой. Послеполуденное солнце сверкало на его похожих на перья усах, дым завивался над резной трубкой, которую Чип держал в руке, и весь он выглядел, как игрушечный бюргер на швейцарских часах.

Лицо Чипа приняло кирпичный оттенок от солнца и алкоголя, я могла уловить запах бурбона, который донесся до меня, прежде чем сам он приблизился к нам.

Вместе с Чипом явился Френсис Милликэн — мрачный властелин завода „Биг Сильвер", с которым я познакомилась на барбекю в „Королевском дубе" и который выглядел так же нелепо, как и Чип, в новых мятых голубых джинсах, рубашке в резкую, слепящую глаза клетку и оранжевом пуховом жилете. Третий мужчина был, скорее всего, плененным принцем из Германии.

Наряд незнакомца походил на наряд Чипа, только костюм оказался заметно лучшего покроя и хорошо сидел на нем, высокие ботинки были отполированы до мягкого блеска Маленький и солидный, с пренебрежительным выражением лица, светлый блондин с очень короткими волосами, со скулами такими широкими, что они придавали его лицу монгольский вид, хотя мне казалось, что в нем течет венгерская или другая восточноевропейская кровь, может быть, кровь властителей Австро-Венгерской империи, если принц действительно был принцем.

Мужчина выглядел холодным и неприветливым, несмотря на лучи морщинок вокруг глаз и курносый нос. Он так же, как и Чип, мог быть фигуркой на часах, но на часах значительно более дорогих. Руки гостя были мягкими и розовыми, с ямочками над суставами, — отнюдь не руки охотника или человека, привыкшего общаться с природой. Незнакомец расплылся в широчайшей улыбке.

Чип важно выступил вперед и представил мужчину Тому и гостям как принца Вильгельма Вентца из Германии.

— Но вы можете называть его Вилли, — заметил Чип. — Он, конечно, ведет себя не как принц, если вы понимаете, о чем я говорю. Он — банкир инвестиционного банка в Нью-Йорке.

— Чип, Фрэнк, — радушно приветствовал гостей Том, но в его голосе угадывалось нечто, подобное рифу в темной воде.

— Вилли, — сказал он, протягивая руну принцу. Однако Том нарочно не стал произносить: „Приветствую вас".

— Я в восторге, — заявил принц Вилли, кланяясь Тому. Его голос был резким и низким, но улыбка — сверкающей. — Я надеюсь, что вы ничего не имеете против нашего вторжения. Мой друг Чип говорит, что у вас прекрасное место — дикое и естественное. Я приехал на Юг в поисках такого места для охоты. Мы уже охотились по всему миру и теперь ищем какой-нибудь новый, неиспорченный уголок, где смогли бы пострелять диких свиней и ваших белохвостов. Чип говорит, что их много в здешних лесах. Я бы хотел гарантировать своей группе много охотничьих трофеев.

Том и Клэй повернулись, чтобы посмотреть на Чипа, который льстиво улыбался. Но я заметила, что он не может стоять спокойно под взглядом двух пар голубых глаз.

— Я знаю, что ты не выдаешь лицензии на охоту на своей земле, Том, — проговорил Чип заискивающе. — Ну, какого черта? Вилли может заплатить тебе достаточно за охоту в течение недели, столько, что ты сможешь взять отпуск на год. Я подумал, вдруг ты переменишь решение хоть на один раз? Черт возьми, конечно, я бы хотел продать ему лицензию на „Королевский дуб", но если он хочет действительно что-то дикое, тогда нет другого места, кроме как здесь, у тебя. Было бы приятно, чтобы на семейных землях побывал принц.

Клэй Дэбни смотрел на сына и молчал. В его голубых глазах было что-то похожее на стыд. Выражение лица Тома не изменилось.

— Это не семейная земля, Чип, — произнес он ровным голосом. — Это моя земля, и я не выдаю на нее лицензии. Нет. Даже, — и он небрежно улыбнулся переминающемуся с ноги на ногу Вилли, — даже принцам.

— Я просто думал, что хоть на этот раз… — начал Чип.

— Ты не думал вообще, — отрезал Том. — В противном случае ты бы не побеспокоился даже приезжать сюда. А может, ты и вправду думал? Интересно было бы знать, о чем именно, Чип.

— Ты мог бы, по крайней мере, быть вежливым, — заявил Чип, причем его розовое лицо вспыхнуло ярко-красным цветом. — Вилли приехал издалека.

— Мне кажется, это ты нуждаешься в небольшом уроке этикета, Чип, — мягко заметил Клэй, но его глаза, глядящие на сына, потемнели от чего-то более близкого к боли, а не к стыду. — Я не помню, чтобы Том приглашал тебя и твою компанию в свой дом.

— Да, но я знаю, что вы с мамой направлялись сюда. И я думал, поскольку это семья… — бормотал Чип надувшись. Фрэнк Милликэн смотрел вдаль, за ручей, с явным недовольством, пристально глядя туда, где, как я думала, леса Тома становились его лесами. Принц Вилли, казалось, не страдал от мрачности Милликэна или от неловкости. Он вертел своей коротко остриженной желтой головой от одного Дэбни к другому, наблюдая и слушая с интересом.

— Чудесное место, этот дом и ручей, — произнес принц Вилли. — Именно то, что и ищут мои ребята. Они европейцы, как и я, но сейчас они вдали от родины. Они привыкли охотиться в диких местах в Европе и Азии. Из того, что я видел за последнее время, это место больше всего похоже на знакомые нам края. Хотя „Королевский дуб" Чипа тоже прекрасное место. Если вы гарантируете мне дичь, я куплю эти леса у вас. Или я могу сам доставить сюда животных. Я буду очень щедр.

— Козий ручей не продается. — Том не изменил свой тон, но внезапно голос стал похож на лед и железо.

Большое лицо Вилли покраснело, а лицо Чипа, и так красное, стало просто пунцовым. Вокруг рта Тома появилось белое кольцо, но в целом лицо оставалось неподвижным и спокойным. Клэй поднялся со своего места и подошел к сыну. Старик положил руку на плечо Чипа.

— Ты говорил, что какие-то люди прибудут на взлетную полосу в три часа, сынок, — произнес он глубоким, протяжным голосом. — Сейчас уже полчетвертого, а у Тома целая толпа, которую надо кормить. Почему бы тебе не позволить Фрэнку отвезти вас обратно в леса Биг Сильвер и не выяснить, что этот принц думает о них. Они очень похожи на здешние леса, только дом отличается. Да и в старом маленьком доме у Тома не может разместиться на ночлег более трех-четырех человек.

— Я бы позаботился о дополнительных местах для сна, — заявил принц Вилли: его душевное равновесие восстановилось. — Это было бы очень просто. Очень жаль, что мистер Дэбни не желает совершить сделку. Его дом в высшей степени очарователен. В высшей степени… Старый мир… Но я уважаю его желание. Что вы скажете по этому поводу, мистер Милликэн? Может быть, мы поедем и посмотрим ваши леса? Конечно, при условии, что вы заверите меня, что не отравили воздух и воду вашими бомбами и на охоте нам не попадутся шестиногие олени и всякие подобные монстры.

Принц Вилли громко рассмеялся. Фрэнк Милликэн посмотрел на него плоскими серыми глазами:

— Наш завод такой же чистый, как кухня ресторана, принц. Никаких монстров. Никаких шестиногих оленей. Я с удовольствием показал бы вам наши леса. Мы продаем лицензии охотникам время от времени.

— Хорошо, тогда давайте поедем и предоставим мистеру Дэбни и его гостям возможность отобедать, — предложил принц, улыбаясь всем окружающим, с любопытством смотрящим на него. Он низко и натянуто поклонился еще раз. — Обед пахнет просто превосходно. Возможно, мистер Дэбни пожелает быть поваром в нашей группе, когда мы возвратимся?

— Возможно, я так и сделаю, принц Вилли, — произнес Том Дэбни. — Я ничто, если не творю.

Клэй с силой сжал плечо Чипа и повел его за угол дома. Принц и Фрэнк Милликэн поплелись за ними следом.

— Если этот парень — принц, то я — Главный визирь всех русских, — заявил Чарли, которого увиденное забавляло и раздражало одновременно. — Я уверен, что его имя — Вилли Графт из Сенокуса, а наряд свой он взял в костюмерной какого-нибудь театра. Но где Чип раздобыл свой, как вы думаете?

— Тебе следует продезинфицировать это место, Том, — проговорил Фиппс Каррингтон, сидя на перилах веранды. — „Я заполню животными это место сам"… Задница! Уверен, он никогда в жизни не охотился, а если и постреливал дичь, то только ту, которой заранее раскладывали приманку.

— Конечно, я вычищу это место, — произнес Том с легкой улыбкой. Но белое кольцо вокруг рта сохранялось. — Вычищу и освящу как следует. Очень жаль, что дядя Клэй не сможет сделать то же самое в „Королевском дубе".

— Я схожу в поместье и устрою там хороший очищающий обряд, — сказал старый чернокожий Скретч Первис. Его голос был проржавевшим и разрушенным, просто мягкий хрип. Старин не произнес еще ни слова с тех пор, как мы приехали. Я с любопытством взглянула на него, он улыбнулся в ответ. Это была исключительно милая улыбка, белая и широкая. Я тоже улыбнулась ему.

— Да, у Скретча есть формула, которая обеззараживает любое место, — снова усмехнулся Том. — Отделаетесь от всего, начиная с принца Вилли и заканчивая вампирами. У кого-нибудь из присутствующих есть вампиры, которых вы хотите изгнать? Скретч вам поможет.

Все засмеялись, включая и чернокожего, и внезапно день снова стал нормальным. Клэй Дэбни, возвратясь из-за дома, сказал кратко:

— Прости, Том, я не думал, что он притащит сюда эту задницу. Я ему говорил, чтобы он этого не делал. И думаю, он не повторит затею.

— Все в порядке, дядя Клэй, — улыбнулся Том. — На самом деле все в порядке. В течение зимы принц Вилли послужит пищей для разговоров на всех приемах и обедах.

Мы все опять засмеялись.

Пришло время обеда. Дети прибежали с берега ручья, и все потянулись мимо накрытых столов и наполнили тарелки.

Хилари держалась поблизости от меня и Картера, но все время косилась на Тома. Эрл плюхнулся с ее плеча, проковылял с веранды и скрылся из виду.

— У него там внизу подружка, — объяснил Том. — Они живут вместе уже три года, но она все не соглашается выйти за Эрла замуж. Слишком он большой разгильдяй. Ее зовут Рэкуэл Анвелл.[62] Когда я впервые заметил ее, она была такой вялой и бледной, что я решил: она больна. Но оказалось, что Рэкуэл беременна. У нее бывают малыши каждую весну с тех пор, как она подружилась с Эрлом. Но дамочка не хочет завязывать семейные узы.

Хилари захихикала. Мы сели обедать. Это был настоящий пир: ребрышки оленей, чили, окорока и дикая индейка, которую подстрелил Скретч в верховьях Козьего ручья, соус из кукурузных сухарей, на приготовлении которого специализировался Мартин Лонгстрит, и какие-то дикие овощи, приготовленные с мясом и травами и имевшие дымный приятный вкус, — их приготовил юрист Риз Кармоди.

— Водяной кресс-салат, — объяснил он, туманно улыбаясь, чуть захмелев от пунша. — С моего ручья. Приятное варево из овощей, не так ли?

Том принес охлажденное белое вино и легкие напитки для детей. И мы подняли тост в честь наступления сезона, и затем, прежде чем мы приступили к еде, хозяин обеда, наклонив свою темную голову, просто произнес:

— Благодарю тебя за эти леса и эту воду, за их изобилие, от которого мы снова вкушаем на пиру в День Благодарения. Благослови тех из нас, кто собрался отпраздновать этот день и разделить эту трапезу. И пошли нам хорошую зиму и еще одну весну.

Я бросила взгляд на его темное лицо, когда он говорил эти слова — странный, формальный и старомодный вид благословения. Я почему-то не ожидала этого от Тома. Но в то же время слова эти были странно-трогательны среди дикой природы, в освещенной солнцем тишине. Когда Том закончил свою речь, Мартин Лонгстрит, Риз Кармоди и Скретч Первис вместе с ним пробормотали: „Аминь".

Мы ели до тех пор, пока в нас уже ничего не лезло. Не думаю, что когда-либо пробовала что-нибудь более приятное. Воздух был подобен вину, а само вино и мед позволили мне расслабиться и избавиться от беспокойства. Я ела с жадностью, которой не чувствовала многие месяцы до нашего приезда в Пэмбертон, до безобразной ночи, обозначившей конец моего замужества.

Я посмотрела на Хилари. Дочка тоже деловито жевала и потихоньку бросала кусочки Эрлу, который вернулся с ручья и устроился под ее стулом.

Когда мы закончили обед и сидели, постанывая от удовольствия, пили крепкий горячий кофе с диким ликером, который был „похож на греческое вино „Ретсину", но не совсем такое, — его делает Мартин", тени успели стать длинными и синеватыми, а воздух начал быстро остывать.

— Нам пора возвращаться, — лениво произнесла Тиш. — Мне хотелось бы, чтобы ты сыграл, прежде чем мы разойдемся. Это будет достойный финал такого чудесного дня.

Том сходил в дом и принес из гостиной большую гитару „Мартин" и что-то маленькое и яркое, что тут же бросил Мартину Лонгстриту. Я увидела — это была флейта.

— Будьте любезны, окажите мне честь, доктор, — сказал Том.

— Буду счастлив услужить, — произнес декан своим глубоким басом.

Том и Мартин начали играть так слаженно, как будто сговорились заранее. Это был странный минорный мотив, почти монотонный, с дикими нотами; своего рода плач, который, если бы в нем были слова, превратился бы, скорее всего, в речитатив. Он звучал очень старо и как-то по-восточному, но в нем слышались ноты индейцев с плоскогорий обеих Америк. В музыке было много повторений и почти не чувствовался главный мотив.

Начиная с третьего повтора Том стал петь, но слова были не английские, не похожие ни на один из знакомых мне языков. Так же как и в тот день, когда Том проигрывал Дилана Томаса, его глаза были закрыты, а лицо казалось невероятно увлеченным. Он пел негромко, на странном старом языке, а при последнем повторе к нему присоединились Риз Кармоди с чистым, высоким тенором и Скретч Первис с удивительным, глубоким басом.

Когда они закончили, наступила длительная, наполненная чувством пауза, в которой последние протяжные ноты флейты и гитары, казалось, повисли в воздухе, трепещущие и волнующие. Наконец Тиш нарушила молчание.

— Том, это было прекрасно, — произнесла она. — Что это? Я никогда не слышала ничего подобного.

— Мартин выучил эту песню, — сказал Том. — И потом научил нас. Это песнь эскимосов, благодарящих Бога за хороший охотничий сезон и благословляющих наступающую зиму. Подходит для сегодняшнего дня, не правда ли?

— Очень, — отозвалась Тиш. — Где вы выучили ее, доктор Лонгстрит?

— Я познакомился с Джо Кемпбеллом, когда он преподавал в Сара Лоуренс, — объяснил Мартин. — Он был самым крупным фольклористом и знатоком мифологии из тех, что у нас когда-либо были. У Джо были чудесные записи. И эта песня с одной из его кассет.

Дети, ставшие беспокойными из-за разговоров взрослых и музыки, отправились опять к ручью и звали с собой Хилари. Но она съежилась, глаза стали большими, и девочка ничего не ответила.

— Пойдем в гостиную, Хил, — предложила Тиш. — Я слышу там кряканье глупых уток. Они воображают, что они дети хозяина.

Хилари встала и подала руку Тиш. Они скрылись в доме. Том посмотрел на меня.

— Что-то напугало девочку? Что? Она боится воды?

— Какие-то дети, которые живут в верховьях ручья и учатся с Хил в одном классе, сказали ей ужасную вещь по поводу того, что воды ручья вспыхивают, горят, делают кровь черной и разлагают кости, — объяснила я причину испуга дочери. — Это был просто детский разговор. Наверно, они пытались запугать новенькую. Но все произошло в тяжелое для Хилари время — она не была здорова по-настоящему с тех пор… с тех пор, как мы приехали в Пэмбертон. И на нее рассказ очень сильно подействовал. Теперь она приходит в ужас при виде воды. Я не в силах внушить ей, что это были просто небылицы.

Том смотрел на меня некоторое время, а затем перевел взгляд на Скретча Первиса. Старик спокойно смотрел на мужчину.

— Видел я это, — наконец произнес Скретч. — Видел, как ручей вспыхивал. Вот уж не знаю, гниют ли кости, но одно скажу: это не небылицы.

— Ты прекрасно знаешь, что это болотный газ, — нетерпеливо перебил его Том. — То, что старые люди называли „духом болот" или блуждающим огоньком. Просто болотный газ. Он есть в каждой стране, и в каждой культуре существуют мифы о нем. Это ровным счетом ничего не значит, кроме того, что где-то в глубине, в иле, на краю болота что-то разлагается, и это производит метан. Подобное явление наверняка и видели дети.

— Могло быть и так, — упрямился старик, — но, видно, что-то странное во всем этом есть. Что-то обязательно случится. Только вот не знаю что. Никогда раньше не видел светящейся воды.

— Ты — невежественный старый козел, — заявил Том с любовью и раздражением одновременно. — Уверен, что твоя дверь такая же синяя, как дохлая макрель. Я как-нибудь возьму с собой Хилари, покажу ей болотный газ и объясню, откуда он появляется. Если вы мне позволите, Диана.

— Пусть пройдет немного времени, — забеспокоилась я. — Сегодня дочка чувствовала себя лучше, чем раньше. Все из-за животных. Я вам очень благодарна за помощь. Но давайте не будем торопиться.

— О'кей, — согласился Том. — Как только вы сочтете, что она готова, я буду к вашим услугам. Стыдно жить в Пэмбертоне и бояться воды.

Разговоры постепенно истощились, и люди один за другим поднялись, попрощались и уехали в быстро сгущающиеся сумерки. Картер встал и протянул мне руку, но Том остановил его:

— Я хотел бы, чтобы вы все остались еще ненадолго. Сегодня будет один из великолепнейших закатов в году и ранний восход луны. Именно на такое зрелище стоит полюбоваться в конце осени.

И только потому, что мне было лень подниматься с кресла и покидать мягкое голубое небо над головой, я сонно проговорила:

— Хорошо, если Картер согласен, то… Хилари еще никогда не видела заката в Пэмбертоне.

— Все в порядке, — заверил Картер.

Том отправился в дом и вынес свитеры для меня и Картера, а Хилари завернул в теплый шерстяной платок. Он захватил с собой гитару и прислонил ее к стулу. Пришел Эрл и, тихо стрекоча, снова забрался на плечо Хилари. Мы сидели на веранде. День становился все более серым, а затем внезапно, как будто какая-то невидимая рука повернула выключатель, мир стал малиновым, фиолетовым и золотым. Небо над ручьем вспыхнуло неземной красотой. Я никогда не видела ничего подобного. Это выглядело так, как, по моим представлениям, должно было выглядеть северное сияние. Огромные полосы золотого, красного, розового, пурпурного цвета простерлись через все небо, а над этим, окутанный в последнюю неземную синеву дня, поднимался уже белый призрак полной луны.

Я почувствовала слезы радости и посмотрела на дочь. Ее глаза были круглыми, как блюдца, она сидела не шелохнувшись, спрятав щеку в мех енота, слегка раскрыв рот, и не отрываясь смотрела на небо.

Том Дэбни улыбался, как будто долгожданному старому другу. Никто не произнес ни слова. Я едва дышала.

Так же внезапно, как начался, солнечный закат вдруг погас, и наступила ночь. Низкая луна расплылась в полупрозрачной белизне и нависла, огромная и волшебная, прямо над вершинами деревьев. Мир превратился в черно-серебряный негатив. Козий ручей пылал холодным блеском, а вода, воздух и окаймляющие поток тростники были серебряными, живыми, пламенеющими. Хилари издала слабый звук: было ли это то, о чем говорили дети?

Том посмотрел на девочку задумчиво, взял гитару и начал потихоньку играть и петь. Он пел старую песню шестидесятых годов, которую я всегда любила:

В лунном сиянье река широка, далека,

Я ее перейду, но не знаю когда.

Создающая сны, подчиняя сердца,

Мне идти за тобой суждено до конца.

Мы два странника, те, что уже вышли в путь,

В этом мире на многое стоит взглянуть.

Видишь, радуга выгнула спину свою,

Видишь, там мы с тобой у нее на краю,

По черничным кустам мы друзья на века —

Я и спящая в лунном наряде река…

Хилари посмотрела на Тома, затем — на пылающий от лунного света ручей. Девочка слегка улыбнулась, мужчина ответил ей тем же. Он проиграл мелодию снова — небольшая пробежка по струнам, звучащим серебром.

— Ну как, Хилари Колхаун? — спросил Том. — Наша песня?

Девочка улыбнулась еще шире.

Из-под веранды появился другой енот, величаво прошел по серебристой траве к краю воды и, переваливаясь, вошел в ручей, барахтаясь на мели, как ребенок. Эрл соскочил с плеча Хил и бросился за подругой. Вскоре на сверкающей отмели они уже играли вместе. Это было волшебное зрелище. Я улыбнулась, а дочка громко рассмеялась, забыв о своих страхах.

— Это Рэкуэл, леди Эрла, — объяснил Том. — Они чуть-чуть поиграют, прежде чем займутся рыбной ловлей для своего ужина. Что ты скажешь, Хилари? Хочешь сойти вниз и присоединиться к ним?

Она молча посмотрела на Тома, ее глаза были черными в лунном свете. Страх и желание так явственно смешались на ее лице, что я хотела закричать на Тома.

Он наклонился и положил руки на плечи девочки:

— Хилари. Тебе ничего не надо здесь бояться. В мире существует много вещей, которых ты должна опасаться, но здесь их нет. Никогда. В этих краях никогда не властвовал страх. Мои мальчики здесь тоже ничего не боятся. И тебе не надо. Козий ручей — особое место. Оно делает тебя здоровой и не вредит никому. Это обещание. Пойдем, я отведу тебя вниз.

Мужчина медленно поднялся, все еще держа руки на плечах ребенка, Хилари последовала за ним. Вместе они сошли вниз по деревянным ступенькам на пылающую серебром траву и, пройдя через двор, отправились к тому месту в найме ив, где играли еноты.

— Нет, — шепотом произнесла я и начала подниматься, чтобы идти за ними. О чем думает этот дурак, поступая так с моей дочерью?!

— Нет, — как эхо отозвался Картер. — Подождите. Он положил свою руку на мою. И я опустилась на стул. У берега ручья Том нагнулся и что-то прошептал Хилари.

Она кивнула, и оба нагнулись, сняли ботинки и засучили брюки.

Том запрокинул голову и начал петь. Стоя там, в серебряном блеске, он пел: „При свете… серебряной луны… я хочу страдать… с моей милой… и буду напевать… мотив любви…" Затем до нашего слуха донеслось: „Свети, свети, полная луна урожая…" Том начал танцевать в льющемся лунном свете. Как античный герой, как гибкий бог ночи и диких мест, он танцевал на берегу Козьего ручья, пел чистым, беззаботным тенором, полным смеха и радости, исполняя веселый, сложный, буйный танец.

Хилари присоединилась к Тому. Она сделала несколько спотыкающихся шажков босыми ногами, а затем, запрокинув голову, начала петь вместе со своим старшим другом и танцевать, как оживший эльф, каким она была раньше, как лист, несомый серебристым прибоем, как перышко, подхваченное вихрем чистого света.

Том взял ее за руки и закружил. Они пели, пели, пели… Темный, покрытый серебряными пятнами мужчина и мой серебряный в свете луны ребенок. „При свете серебряной луны" и „Свети, свети, полная луна урожая"… Они танцевали, кружились, пели и смеялись…

Окончив песню, они вбежали прямо на отмель Козьего ручья, прыгали, дурачились там, плескались и скакали в разлетающихся брызгах серебра, время от времени наклоняясь, чтобы плеснуть друг на друга полные пригоршни воды, — промокшие и сверкающие дети. Вокруг них резвились два енота. Над ручьем все выше и выше в небо скользила полная луна, и голоса мужчины и ребенка летели вслед за ней: „Свети, свети…"

Картер не двигался и не говорил ни слова. Я не могла сказать, сколько времени я просидела на залитой лунным сиянием веранде, со слезами, текущими по лицу, наблюдая, как моя дочь танцует и поет в лунном свете и серебряной воде Козьего ручья.

Глава 6

— Что ты думаешь теперь? — спросила Тиш, наливая себе второй стакан „маргариты"[63] из кувшина, который Чарли оставил на серванте.

Было воскресенье после Дня Благодарения, и мы с Картером около полудня отправились в дом Колтеров на уэвос ранчерос.[64] Хилари с неохотой поплелась на конюшню Пэт Дэбни. Уже много дней она не ездила на Питтипэт. После той волшебной ночи на Козьем ручье девочка просилась снова поехать туда и выбрать козочку, чтобы Том нарисовал ее, как обещал. Но мне не хотелось этого делать.

— Ну что ж, — ответила я, перекатывая языком во рту напиток, сладкий как торт, и вытягивая ноги к огню, — очень приятно. Да, приятно. Более чем приятно, ты знаешь это. Все были просто воплощением самой доброты в отношении меня и Хилари. А ты и Чарли больше всех. И, конечно, совсем не было скучно. Я не провела ни одного вечера дома в течение нескольких недель. И это так спокойно, Господи! После Атланты здесь как в Эдеме.

— Но… — продолжила Тиш.

— Но… Ну хорошо, это действительно столица мира в отношении платьев лилли, Лауры Эшли, шикарных органди, ты это имеешь в виду?

— Столица, но ни на йоту, ни на каплю больше, чем Бакхед, — довольно спокойно возразила Тиш. — Я не имела в виду Пэмбертон в целом. Я имела в виду праздник у Тома.

— А, это… да, прекрасно, — сказала я. — Было очень приятно.

Картер пристально взглянул на меня через край своего стакана, покрытого кристалликами соли. Он не сказал ни слова. Вообще мой друг был очень тихим с тех пор, как привез Хилари и меня домой с Козьего ручья.

Я знала, что мне придется поговорить с ним о той ночи. Слишком значимое событие, слишком необычайное, чтобы обойти его молчанием. Эта ночь как будто повисла между нами, наполненная и совершенная. Я была уверена, что Картер сам никогда не упомянет о ней, и поэтому именно я должна заговорить первой. Несмотря на то что мне очень хотелось хранить эту историю в себе. Но мой друг заслужил того, чтобы разделить со мной впечатления от той ночи. Он был частью, свидетелем чуда. Если бы его рука не задержала меня, ничего не произошло бы.

Я пригласила Картера на кофе, когда мы возвращались от Тиш и Чарли. И он зашел и устроился в том углу дивана перед камином, который стал уже его местом. Он рассматривал комнату так, как будто никогда не был в ней до этого. Голубые глаза останавливались то на одном, то на другом предмете, а руки Картер засунул глубоко в карманы велюровых брюк. Один раз он слегка улыбнулся, глядя на кипу фотографий, лежащих на медном блюде на кофейном столике, до которой я еще не добралась, чтобы разместить в альбоме. Большинство из снимков запечатлело его, меня и Хил на треке, в конюшнях, на пикнике, на ближних холмах, на ярмарке в округе Бейнз в октябре. Три месяца Картера, Энди и Хилари, застывших смеющимися во времени и пространстве и лежащих на блюде на кофейном столе. Как микрокосм, как террариум.

Я поставила пластинку Эллы Фитцджеральд, поющую песни Кола Портера, и невероятный голос, как старая позолота, покрытая дымкой, окутал комнату. Мы сидели молча и слушали музыку.

— …..такие беспечные вместе, и кажется даже досадным, что ты не видишь будущего вместе со мной, — пела Элла, — ведь тебя будет так легко любить…"

Картер посмотрел на меня и усмехнулся нежной улыбкой, под которой скрывалась боль. И я ощутила ту же боль в своем сердце.

— Это действительно кажется досадным, — заметил Картер.

— Что? — спросила я, с ужасом ожидая того, что должно было последовать. — Что кажется досадным?

— Ты знаешь. Что ты не видишь будущего вместе со мной.

— Не будь глупым. — Мое сердце громко стучало. — Кто сказал, что этого не может быть? Картер, ты знаешь, ведь мы договорились, что не будем торопиться.

— Прости. Я знаю, что мы так договорились, но думаю, сейчас я должен настаивать, Энди. И считаю, что должен знать теперь все. Мне кажется, я потерял тебя неделю назад на Козьем ручье. И думаю, что точно знаю, когда это случилось.

— Нет, — возразила я. — Нет. Ты прав, что-то действительно случилось. Но ты не потерял меня. Это произошло не со мной…

Картер спокойно посмотрел на меня.

— Но ты собираешься снова туда поехать, правда?

— Да, — ответила я, только сейчас понимая, что в самом деле собиралась это сделать. — Конечно, да. Конечно, мы поедем. Ты видел ее, Картер. Ты видел, что случилось с девочкой. Картер, я поеду даже в ад вместе с Адольфом Эйхманом, чтобы удержать Хил на том уровне, на каком она была тогда на Козьем ручье. Чтобы это продолжалось. Так же сделал бы и ты, если бы она была твоей дочерью.

— Я знаю. Иногда мне кажется, что она действительно моя дочь. Просто… Энди, не уходи от меня.

Его чудесный голос был тих и пронизан болью. Казалось, он доносился из какой-то бездонной пропасти, полной страдания. Его спокойные слова были хуже, чем вопль отчаяния.

Мое сердце перевернулось от этой тяжести. Я даже могла чувствовать его боль, бьющуюся у меня в груди. Я ощутила слезы, подступающие к глазам, а за ними последовал быстрый страх, похожий на панику. Внезапно мне захотелось ощутить безопасность и привычность его веснушчатых рун, захотелось освободиться от того ноющего залитого лунным серебром дикости чувства, что возникло у меня на Козьем ручье, освободиться от посеребренного сумасшедшего, танцующего на мелководье…

Я скользнула по дивану и прижалась к Картеру, пряча лицо в ямку на его шее и плотно закрывая глаза, чтобы не видеть танцующую тьму и серебро. Он обнял меня, крепко прижал и уперся подбородком в мою макушку.

— Я не уйду от тебя, не уйду, — неистово повторяла я. — Я хочу быть ближе к тебе, я хочу быть еще ближе… Картер, прошу, возьми меня.

И он сделал это. Прямо там, на диване перед намином, в волшебном коттедже, среди бронзовых лесов Пэмбертона, славный большой мужчина, который был моей опорой, моим причалом в течение трех промчавшихся месяцев, когда меня кренило из стороны в сторону, стал теперь моим любовником. Я знала почти с самого начала знакомства, что он им будет, и боялась этого, боялась, переполненная страхом, ужасом и отвращением, которые оставил Крис как наследство, боялась также жаждущей темной пустоты внутри себя. Но как только Картер вошел в мое тело, я поняла, что все будет хорошо.

Он был нетороплив и ласков, как отец, укладывающий в постель маленькую дочь. Он снимал мою одежду вещь за вещью и целовал прохладную наготу, шепча своим прекрасным голосом невыразимо сладкие слова. Казалось, что его большие руки дорожили мной, а его твердость, вошедшая в меня, была неторопливой и осторожной, будто сама мужественность лелеяла мое тело.

Я расслабилась и парила теперь вместе с ним, поймав глубокий ритм, обняв Картера ногами, покачиваясь в сказочном забытьи наслаждения и нежности, глаза мои были закрыты, а голова — пуста. Позже, казалось, прошло уже много времени, я почувствовала, что он ускорил темп, его тело внутри меня стало почти обжигающим, я услышала, что мягкие слова стали более настойчивы и прерывисты, почувствовала, что медленное скольжение ускорилось и стало еще упорнее. Я тоже ускорила движение моих бедер и сжала сильнее ноги, приподнялась, ожидая электрическую дугу жара и огня и беспомощный цепной взрыв, и быстрое падение во тьму, и дикость. Я ожидала свой жуткий вой полной поглощенности и потерянности…

Но его не последовало. Я слышала, как Картер вскрикнул, и почувствовала высшую точку его страсти, но ощутила лишь уменьшение его веса и вторгшуюся прохладу воздуха на моем теле. Все закончилось, и я не потеряла себя. Я почувствовала прилив облегчения, близкого к радости. Значит, этот мужчина ничего не потребует от меня. Мне не придется платить за эту любовь.

Картер потянул меня наверх, на свое тело, и мы какое-то время лежали без движения. Мои глаза были закрыты от удовольствия, а его дыхание успокаивалось.

— Я люблю тебя, Энди, — произнес Картер.

— Картер, дорогой мой… — начала я, но почувствовала усмешку на его лице — мускулы его щеки задвигались под моим лицом.

— От тебя не требуется плата той же монетой, — произнес он. — Я не хочу слышать „я люблю тебя" прямо сейчас. Эти слова ничего не значили бы. Мне просто хотелось бы знать, что ты неравнодушна ко мне.

— Я действительно очень неравнодушна, — вымолвила я с благодарностью и от полноты сердца. — Все было чудесно. Ты должен поверить моим словам. Это было именно так.

Но глубоко внутри меня, неслышно и далеко, словно призрак эха в ночную грозу, алчущая пустота взывала: „Наполни, наполни меня!"

— Это следует отпраздновать, — заявила я, чтобы заглушить крик пустоты. — У меня есть яблочное бренди и одна старая банка „Музхэда". Выбирай.

Мы оделись, зажгли огонь в камине и подняли тост за начало осени. Я запрещала себе слушать тот голос внутри и видеть, как пылал, пылал перед глазами холодно сверкающий образ с Козьего ручья.

С этого времени я удвоила свои усилия жить полностью в скучной реальности моей работы в Бюро по связям с общественностью Пэмбертонского колледжа. Я старалась всем своим существом стать настоящим жителем Пэмбертона, мира Картера. Я делала все, чтобы избегать служебных встреч с Томом Дэбни, и не видела его в городе. Я так загрузила Хилари играми, праздничными поделками и верховой ездой, что, казалось, она не скучала без своей новой любви. Почти две недели такая жизнь текла удивительно успешно.

Но, конечно, в конце концов мы вернулись на Козий ручей. Его притяжение было слишком сильным и увлекающим, чтобы Хилари могла оставаться вдали от него, ведь, в сущности, она была рождена там заново. И девочка влюбилась в Тома Дэбни со всей застенчивой, неукротимой, возможной только по отношению к нему одному страстью одинокого ребенка. И после того, как возобновленный прилив восторга перед лошадьми и верховой ездой достиг вершины и направился по спокойному руслу, Хилари начала выпрашивать новую поездку на Козий ручей, она изводила меня до тех пор, пока я не разыскала для нее запись песни Генри Манчини „Лунная река". Девочка проигрывала ее часами изо дня в день, пока я не попросила прекратить.

— Ты добьешься того, что меня будет тошнить от этой песни, а между тем она чудесна, — сказала я. — Разве ты еще не устала от нее? Ну хоть немного?

— Нет, — ответила Хил. — Это моя песня. Моя и Тома. Я никогда не устану от нее.

Я не могла бы определить, что за горячий, мелкий, будто булавочный, укол пронзил меня при этих словах ребенка. Но самодовольство, скрытое в них, вызвало у меня досаду.

Во мне вспыхнуло раздражение: Том Дэбни так легко и небрежно завоевал сердце моей дочери!

— Господи, Хилари, он не кинозвезда. Он простой человек, — заметила я едко.

— Нет, не простой. Знаешь, кто он, мама? Он волшебник, тот, „создающий мечтания", помнишь, в „Лунной реке"? Волшебник, я уверена.

Мне оставалось только улыбнуться. Потому что в некотором роде он действительно был магом.

Но я не сдавалась на уговоры дочери, пока Том не проехал мимо нас, стоящих около кинотеатра, на грузовичке и не прокричал: „Эй, Хилари, там, на ручье, есть маленький коричневый козленок, который ждет тебя". И недолгая нормальная жизнь окончилась. Я поняла это.

Я разыскала Тома на перемене на следующий день и сказала почти формальное: „Когда нам следует приехать к вам?" Он ответил: „А если после уроков сегодня?" Я проговорила: „Благодарю вас. Мы увидимся вечером" и знала, захлопывая дверцу „тойоты", что направляюсь к чему-то такому огромному, как сама жизнь, как рождение… или смерть.

Тома нигде не было видно, когда я припарковала машину на площадке перед домом, но старый грузовичок стоял на месте, а из большой центральной трубы вился дым. День опять выдался теплым и мягким — день индейского лета, как называют золотую осень в Америке. Золотые, красные и серебряные краски деревьев вдоль ручья были приглушенными, как цвет старого металла. Небо над островерхой крышей дома имело мягкий, размыто-голубой оттенок, какой бывает только осенью в краях диких злаков.

Я стояла у машины, не решаясь войти в дом или позвать хозяина, а Хилари нетерпеливо тянула меня за руку.

— Может быть, он где-нибудь в лесу, Хил, — предположила я. — Почему бы нам не подождать немного в машине?

Но как раз в этот момент нас позвали из дома.

— Входите, мне нужна ваша помощь, чтобы подержать эту леди.

Мы нашли хозяина внутри, у камина, стоящим на коленях перед небольшим барахтающимся свертком, который был укутан огромным ярко-красным махровым полотенцем. Из свертка доносилось блеяние, и оно казалось таким младенческим и обиженным, что я невольно улыбнулась.

Это могло быть создано волшебством Диснея. Комната была изрядно затененной и душной от жаркого огня в камине. Том Дэбни устроился на полу, раздетый до пояса, гладкая коричневая грудь и плечи его покрывал пот или какая-то другая влага, джинсы промокли. Такими же мокрыми оказались и домашние туфли, волосы прилипли к его узкому черепу. Со спинки дивана болтал и ругался Эрл, подпрыгивая на задних лапах, — старый толстый комик, работающий на публику.

— Слава Богу. Кавалерия подоспела вовремя, — усмехнулся Том. Его зубы на темном, узком лице выглядели еще белее, как волчьи клыки, а глаза поблескивали голубым светом. Я вновь подумала, каким, в сущности, диким было его лицо, несмотря на веселость и искреннюю радость от нашего приезда. Ему была присуща беззастенчивая непринужденность манер дикого животного, находящегося в своей среде обитания.

— А что там в полотенце? — робко поинтересовалась Хилари, глядя на Тома искоса, из-под длинных пушистых ресниц.

Ее кокетство было естественным и непосредственным, как и его буйный дух, и я на мгновение увидела в дочери ту женщину, которой она станет, женщину, взглянувшую на мужчину, которым она может увлечься в будущем. Почему-то этот взгляд потряс меня, как разряд электрического тока. Я отвела глаза от девочки и посмотрела на Тома.

— Там кто-то, кто думал, что ты уже никогда не приедешь, — ответил Хилари Том и раскрыл полотенце. Внутри сидел очень маленький козленок, желтые глаза были дикими, уши в страхе заложены назад, а шелковистое серо-коричневое тело мелко дрожало. Очень милая, очаровательная мордочка с белыми полосками и белая шерсть на внутренней стороне тонких, расползающихся ножен. Пока мы смотрели на него, он еще раз отчаянно проблеял, и Хилари просто задохнулась от восторга.

— Это мой? — спросила она с легким вздохом недоверия и радости.

— Все его девятнадцать фунтов.[65] Хотя это она. Да, она — милашка. Сейчас немного перепугана, потому что ей устроили баню и в первый раз подправили копытца, а ей это нисколько не нравится. Но обычно у нее характер, как у охотничьей собаки на птиц, и нет ничего милее ее. Она, наверно, так и думает, что она — собака: ходит за вами следом и машет хвостиком, а еще пытается спать вместе с вами. Поэтому не говори ей, что она коза. Это разобьет ее сердце.

— А что же я ей скажу? Кто она на самом деле? — засмеялась Хилари. Это был почти ее старый смех.

— О, я говорил ей, что она принцесса, — ответил Том. — В некотором роде она действительно принцесса. Ее папа был настоящим королем среди коз. Я звал ее Артемис, в честь другой принцессы, которая жила в лесу. Но ты можешь называть ее как хочешь.

Хилари вытянула палец, и маленькая козочка перестала биться и посмотрела на девочку своими желтыми глазами. Мне показалось, что в них мелькнуло живое и настоящее понимание. Козочка вытянула белую мордочку и стала покусывать кончик пальца Хилари резиновыми черными губами. Девочка по-настоящему рассмеялась, ей вторил Том Дэбни. Смех мужчины звучал так же молодо, как и смех ребенка.

— Я буду звать ее Мисси, — сказала Хил. — Это короче, чем Артемис, может быть, когда она подрастет, я буду называть ее полным именем. Каков ее возраст?

— Около месяца. Это необычно для коз — родиться осенью. Но ее мама и папа никогда не придерживались правил. Поэтому она родилась на шесть месяцев позже, чем следовало родиться козленку. Именно это одна из причин, почему я привел ее в дом — когда она родилась, было прохладно, а кроме того, шестимесячные козлята довольно грубо толкали малышку. Поэтому ей придется жить со мной здесь — если вы внесете в дом малыша-козленка в таком возрасте, вам придется выращивать его собственноручно до тех пор, пока он не станет подростком. Я вожу Мисси к ее маме на обеды, ужины и завтраки, но в основном милашка живет здесь со мной и стариком Эрлом, а спит на моей кровати под тем же меховым покрывалом, что и я.

— А где ее папа? — спросила Хилари.

— Он мертв, — сказал Том Дэбни так естественно, как если бы его словами были: „Он в сарае".

Хилари взглянула на мужчину своими голубыми, как лед, глазами:

— Что его убило? — произнесла она слабым голосом. Том Дэбни посмотрел на нее в раздумье:

— Просто пришло его время умереть.

— Он был так стар?

— Нет. Но он был готов к смерти, — ответил Том, и я поняла, что он каким-то образом и по какой-то причине убил козла сам. Не могу сказать, как я догадалась об этом. Я поднялась с оттоманки и положила руку на плечо Хилари. Вокруг глаз дочери я заметила давнишнее белое кольцо.

— Я слышу уток внизу у ручья, — поспешила я сменить тему. — Давайте пойдем и посмотрим, что они там делают.

— Нет, подождите. — Том снова закутал полотенцем маленькую козочку и положил ее на колени Хилари. Животное устроилось, уткнувшись в плечо девочки шелковистой головкой.

— У него была хорошая козья смерть, Хил, — сказал Том. — Она была быстрой, безболезненной и необходимой. И ему не было страшно. Эта смерть принесла ему славу. Смерть у животных — другое дело, не то что у людей. Они не такие, как мы; они не беспокоятся из-за ее прихода заранее. И не боятся ее. Для животных хорошая смерть — это еще один этап жизни, последний этап. Самое главное, чтобы ты старалась устроить для них хорошую жизнь. А этот парень прожил ее прекрасно.

Хилари больше ничего не сказала и занялась козочкой. Необычность такой реакции вызвала какое-то покалывание в моих руках, но я знала, что девочка не чувствует ничего подобного. Я уже научилась читать признаки ее душевных волнений, как следы на мокром асфальте.

Мы направились вокруг дома вниз, к краю воды, где находился сарай для коз, стоявший за группой уже желтых ив. Хилари убежала вперед, туда, откуда доносилось серебристое блеяние, а маленькая козочка скакала за ней. Эрл забрался на голое плечо Тома и ехал на нем, сонно стрекоча. Я почувствовала на себе взгляд этого черноволосого мужчины, но не повернула головы.

— Вы расстроены из-за смерти козла? — спросил Том.

— Я не допущу, чтобы Хил снова была выбита из колеи. Она все еще слишком напряжена, чтобы воспринимать рассказы о смерти. Может быть, вы и имели добрые намерения, но вы не можете знать, что для нее лучше, а что нет.

— Я знаю только, что правда не причинит ей вреда. И вы не можете уберечь ее от стрессов, Диана. Жизнь в этом мире, по самой своей природе, рано или поздно будет выводить ее из равновесия. Вероятнее всего, рано. Единственное, что вы можете сделать, так это попытаться, чтобы ее не выводили из душевного равновесия обыкновенные вещи. Естественная смерть должна быть среди них.

— А она была естественной? — Я повернулась, чтобы посмотреть в глаза Тома.

— Да, естественной, — ответил он спокойно. — Для него она была абсолютно естественна.

— Ну хорошо. Но больше не нужно разговоров об этом. Хватит на сегодня. Можем мы, по крайней мере, хоть в этом прийти к согласию?

— О'кей. Но я не собираюсь лгать Хилари. Я никогда не буду этого делать, Диана.

— Не можете ли вы ухитриться называть меня Энди? — спросила я раздраженно.

— Нет.

Сарай для коз был длинным и низким строением из старых серых досок, как и сам дом, со слегка наклонной крышей и длинным световым люком. Чаща ярко-красных кустов разрослась вокруг него, а солнце позднего дня придавало шершавым доскам румянец винного сока. Внутри вместо пола была утрамбованная земля, покрытая толстым слоем резаной соломы. Солома пахла теплом, довольством и мускусом, а просачивающийся через люк свет был золотым.

Около шести коз толклись в стойлах, которые выходили на деревянные кормушки. Головы животных просунулись между решетками стойл. Они спокойно и деловито жевали душистую зерновую смесь. Сладкий аромат высушенного на солнце сена смешивался с запахом чистых, теплых тел животных. Я заметила, как Хилари глубоко вздохнула и улыбнулась.

Все козы казались мне одинаковыми, но маленькая козочка подбежала, проблеяв что-то, к одной из них, и Том впустил ее в стойло, где Мисси уткнулась мордочкой в переполненное вымя большой коричневой козы и принялась шумно сосать. Коза небрежно облизала дочку розовым языком и возобновила собственный обед.

— Ясно, что это и есть мама, — сказал Том Дэбни. — Хотя не материнский тип эта Афродита. Мисси — ее первый малыш. Я надеюсь, она изменится к лучшему со временем. Она сама еще подросток, хотя и самая лучшая молочная коза из всех, что у меня когда-либо были. Я раздал так много молока и сыра всем, что люди теперь захлопывают двери, когда видят меня.

— Вы делаете сыр? — отозвалась Хилари.

— Да. Козий сыр — великолепный деликатес, его ценят знатоки, к которым вы несомненно будете принадлежать, мисс Хил. Лучше начать как можно раньше. Вкус надо приобрести. Я делаю лучший „шевре", пусть и говорю об этом сам. Полный аромата секретных трав, которые приносит мне Скретч. Но я отказываюсь от высушенных на солнце томатов.

— А что еще едят козы? — спросила Хил. — Едят они дикий чеснок?

— Никогда даже не притрагиваются, — усмехнулся Том. — Нет. Они едят много хорошего сена из люцерны, которую выращивает мой друг и советчик Риз Кармоди специально для них. Все они избалованные леди. А затем я — мы — делаем зерновую смесь сами. Можно покупать корм для коз, но мои дамочки, кажется, предпочитают наш собственный. Он содержит всевозможные полезные для них добавки. Мартин Лонгстрит разработал формулу состава, а Риз и Скретч добывают необходимые составляющие. Скретч приходит и кормит их вместо меня, если мне приходится уехать надолго. Эти барышни — совместное предприятие. Кормление коз — экзотическая и деликатная наука: то, что им нравится, не всегда бывает им полезно. Приходится думать о таких вещах, как азот, калий, кальций, кобальт, и им необходимо по крайней мере пять видов зерна в дополнение к хорошему сену из клевера, протеин, еще соль… и сорняки. Некоторые сорняки им очень полезны. Козы любят сорняки, но отдельные виды для них просто смертельны. Такие, например, как амарант. Плохо действует на них и изменение диеты: если радикально изменить то, к чему они привыкли, получишь больную козу. Да, надо думать об очень многом… Скретч любит давать им немного окопника и еще некоторые травы, которые даже не имеют названий. Он выращивает их сам или добывает на болоте. А у Мартина Лонгстрита есть грядка для трав, которые, как он говорит, ели козы античного мира.

— Господи, — произнесла я, — меня удивляет, что у вас остается время еще на какие-то занятия.

— Да, но мне кажется, козы — это очень важное занятие, — возразил Том. — Для меня очень много значит иметь коз на Козьем ручье. А раз собираешься чем-то заняться, то нужно делать все как следует. И, как я уже говорил, мне много помогают.

— Просто невероятное общество любителей коз, — заметила я.

— Совершенно верно. Но мои друзья интересуются всем. И находят время для тех занятий, которые их больше всего интересуют. Именно поэтому они мне нравятся. А козы — первоочередное дело для всех нас.

— Они практически королевской крови, — усмехнулась я, наблюдая, как козы зарываются мордашками в сено. Это были красивые животные: лоснящиеся, нежно окрашенные, с приятными умными мордами.

— Тоггенбургеры, — объяснил Том. — И в некотором роде действительно королевской крови. Самая старая порода, какая у нас есть. И дает намного больше молока, чем остальные. Эти барышни все вместе могут дать двенадцать тысяч фунтов молока в год, если захотят. Сейчас у меня дойная только Афродита, потому что другие недавно были спарены и не будут давать молока почти до весны, когда у них появятся козлята. Но одна Дита снабдит молоком и сыром меня и Мисси в течение всей зимы.

— Они все девочки? — подала голос Хилари. — А где же мальчики?

— Я их не держу в таком количестве, как девочек, — кратко ответил Том.

Я бросила на него взгляд. Том поймал его и указал на отдельное стойло в конце сарая, куда не достигал свет из люка. В голубой тени я увидела очертания массивной головы, просунувшейся между прутьями и спокойно жующей сено. Темные уши были направлены вперед, а великолепная борода волочилась по зерну.

— Вирбиус — „главный музыкант" года, — представил его Том. — Десятимесячный козел, один из лучших, каких я когда-либо видел. Обычно я держу двух, одного для поддержки, но когда появился старина Вирбиус, я понял, что явился еще один король, и поэтому оставил только его. Первый день рождения Вирбиуса еще не наступил, а у этого молодца уже все девочки, кроме одной, в интересном положении. Когда придет время окота, мы узнаем, что он на самом деле собой представляет.

— И он тоже умрет? — внезапно спросила Хилари.

— Вероятнее всего, нет. Он проживет долго. — Голос Тома звучал ровно.

Девочка не продолжала расспросы. Мы пошли обратно в дом; его окна светили, как маяк в сгущающихся сумерках. Маленькая козочка топала вслед за Хилари. Эрл поковылял в сторону в поисках Рэкуэл, ужина и сна.

— Оставайтесь на ужин, — предложил Том, — у меня есть овощной суп, кукурузный хлеб и пирог с хурмой, который прислала дочь Скретча. Она собрала плоды со старого дерева в верховьях Козьего ручья, которому больше ста пятидесяти лет. Очень немногие люди в мире ели пирог с хурмой. Я дам вам что-нибудь выпить, пока готовлю, Хилари может поспать, если хочет, — Том заметил смежающиеся ресницы девочки.

— Но нам уже пора возвращаться, — начала было я.

— Мама, пожалуйста, — настойчиво попросила Хил. — Я хочу видеть, как спит Мисси под меховым покрывалом.

— Да, пожалуйста, — подхватил Том. — Я хочу кое-что показать вам. После восхода луны. Я не задержу вас допоздна.

— Мы будем опять танцевать? — сонно спросила Хилари.

— Лучше. Мы будем маршировать.

— Мама…

Внезапно мой мятущийся дух почувствовал облегчение и сердце успокоилось. Я поняла, что должна ощущать моя дочка: простую, задерживающую дыхание радость от ожидания чудесного, того, что может произойти здесь, в этом владении волшебника.

— Ну хорошо, конечно, — согласилась я. — Вначале пирог с хурмой, а затем мы маршируем.

Мы уложили Хилари и козочку в мягкую постель, натянули на них развращающе красивое покрывало, понаблюдали, как козленок и ребенок покрутились и свернулись, засыпая, и пошли обратно в гостиную.

Том натянул через голову синий велюровый свитер с круглым воротом, убрал черные волосы с глаз и поставил запись оркестра под управлением Солти, исполняющего Бетховена. Зазвучала чистая и могучая музыка. Хозяин домина разжег огонь и принес мне шотландское виски, которое я попросила, а себе сделал сухой мартини со льдом.

Том дирижировал музыкой Бетховена, двигаясь вокруг большой кухонной плиты, помешивая и пробуя, разговаривая сам с собой. Или со мной? Я не знала, с кем именно.

— Эстрагон? Я думаю — да. И может быть, капельку лимонного и базиликового сока, и еще хорошую порцию шерри… Так, да-да-да-да!.. Господи, это прекрасно, это просто прекрасно! Представляете? Иметь все это в голове!

— Вы со мной разговариваете? — лениво спросила я, располагаясь перед камином, где Том поставил для меня одно из своих замасленных старых больших кресел, набрасывая на плечи мягкий, пахнущий вереском старый плащ, чтобы спрятаться от ночного холода.

— Да, с вами или с тем, кто будет слушать, или ни с кем. Это одна из привилегий одиночества — разговор с самим собой. Ужасно недооцененный метод терапии и верная преграда скуке. Никогда не знаешь, кто ответит… Ну вот. Это почти готово. Хотите разбудить Хилари или пусть спит?

— Пусть спит. Она не будет голодной, когда проснется. Этого никогда не бывает. Я дам ей что-нибудь по приезде домой, если она захочет. Последнее время на ужин она ест хлопья и молоко.

— А вы хорошая мать, не так ли, Диана? — произнес Том серьезно. — Может быть, вы трясетесь над Хил немного больше, чем надо, но вы действительно любите своего ребенка.

— Конечно, — сказала я с удивлением. — Разве не все матери таковы? Нет, конечно, было бы глупо так говорить, не все, разумеется. Но… да, я действительно люблю ее. Намного, намного больше, чем кого-либо на свете.

— Тогда вы рискуете оказаться с разбитым сердцем, — заявил он. Я посмотрела на Тома, желая понять, шутит ли он. Но Том не шутил. Его голубые глаза казались очень темными.

— Тогда так же рискует и всякий другой родитель, любящий свое дитя. Что вы такое говорите? Что, мне нужно стараться меньше ее любить?!

— Нет. Но у вас должно быть что-то еще, что бы вы любили так же или почти так же.

— Не могу представить себе, что смогла бы полюбить кого-то с такой же силой, как люблю Хилари, — натянуто произнесла я. Том приближался близко к слишком щекотливой теме.

— Я не сказал „кто-то", я сказал „что-то".

— Тогда что вы любите так же сильно, как своих мальчиков? Музыку, преподавание, что?

— Леса, — просто ответил Том. — Я люблю леса.

— Так сильно?

— Да.

Мы притихли и ели овощной суп, пирог с хурмой и пили резкое сухое вино. И суп, и пирог были на редкость вкусными — Том не обманул, я съела по две порции. К тому времени, как он сварил кофе в старом плюющемся аппарате и подал его мне у камина, наступила полная темнота, а ручей и лес начали бледнеть от света восходящей луны. Я повернула голову, чтобы посмотреть на ее след, тянущийся поперек черной воды Козьего ручья. Свет был столь же диким и волшебным, как и в ту, предыдущую ночь. Я подумала, что жить каждую ночь в ожидании этого магического света — ценность, просто недоступная воображению.

Когда Солти и Девятая симфония подошли к сокрушительному финалу, Том потянулся и встал.

— Готовы маршировать?

— Вы это серьезно говорили?

Время приближалось к девяти часам. Если мы сейчас выедем, то будет уже десять, прежде чем я вымою и уложу Хилари, а завтра нам обеим рано вставать. Шутки в ночных лесах показались мне внезапно не такими уж волшебными.

— Да, я серьезно, — заявил Том. — Это недалеко, а света луны достаточно, чтобы было безопасно. Я действительно хочу, чтобы вы увидели кое-что. Такое случается только осенью, после наступления темноты и, может быть, раз или два в чьей-нибудь жизни. Если Хилари слишком сонная, чтобы идти, я понесу ее. Но она непременно должна пойти с нами. Она должна знать, что происходит здесь.

— Я не хочу, чтобы она опять подходила к воде, Том… — начала я.

— Господи, Диана, вы что, думаете, что я губитель детей из вашего местного интерната? Я сам вырастил ребят…

— Я хочу пойти с вами, — донесся голосок Хилари. Она стояла на пороге спальни, протирая глаза кулачками. Ее капризный тон говорил о том, что она была еще сонной. Я внезапно устала от собственного раздражения и поняла, что, наверно, похожа на слишком любящую глупую мать из телевизионного сериала.

— Присоединяйся, — бросила я сухо. — Если мистер Дэбни испытывает желание тащить все твои семьдесят фунтов по лесу в кромешной тьме, это его дело.

— Что составит для меня только удовольствие, — отозвался Том.

— Я могу пойти сама, — возразила Хилари с достоинством.

Том Дэбни как ни в чем не бывало взял короткий кривой нож с каминной полки и засунул его за пояс, натянул на тонкую тенниску Хилари один из своих свитеров и вывел нас в сверкающую ночь.

Девочка уставилась на нож, я тоже вопросительно подняла брови, Том объяснил:

— Для подлеска. Все змеи впали в спячку на зиму, а с аллигаторами я не связываюсь.

— А кстати, нуда это мы идем? — спросила я.

— К реке, — ответил Том. — Думаю, пришло время, чтобы вы обе познакомились с Биг Сильвер.

Двигаясь более бесшумно, чем я могла себе представить, в мягких мокасинах, в которые он переобулся перед выходом, он вышел с опушки и остановился у края деревьев, растущих вдоль Козьего ручья, чтобы подождать нас. Я обернулась к Хилари, а когда посмотрела обратно на опушку, Тома уже не было. Я глупо уставилась на край леса. Свет луны был почти таким же ярким, как дневной свет. Я должна была бы видеть Тома, но я его не видела…

Вдруг произошло легкое движение, как будто перестроились тени, и он вновь появился там, где я видела его до этого.

— Как вы это сделали? — изумилась Хил.

— Я наблюдал, как это делают олени. Вопрос движения: очень медленно, почти как при замедленной съемке на экране, как бы мысленно ставя ногу в следующий шаг. Ум сосредотачивается на лесе, деревьях, земле, и ты стараешься чувствовать себя их частью. Это не колдовство. Большинство хороших следопытов умеют так скрываться. А Скретч делает это лучше всех, кого я видел.

— А я могу научиться? — спросила Хилари.

— Думаю, что смогла бы, если бы сумела стать как бы мысленно вне себя и слиться с лесом. В один прекрасный день, мне кажется, тебе это удастся.

— А мама смогла бы?

— Да. Но я не знаю, захочет ли она.

Мы перешли ручей по крепкому бревенчатому мостику и направились на восток.

Как только мы сошли с опушки, огромные деревья сомкнулись над нашими головами как шатер. И если бы на деревьях была листва, то лунный свет вряд ли смог просочиться через него. Но теперь, когда большая часть листьев опала, свет пятнами ложился на землю, мягкую, как губка, так что, следуя по бесшумным стопам Тома Дэбни, и мы с дочкой могли продвигаться довольно легко. Подлеска было не много. Земля напоминала войлок из-за толстого слоя сырых листьев, но я чувствовала хруст бесчисленных желудей, а мокрая бледность мертвого папоротника-орляка касалась моих лодыжек.

Рядом со мной, держась за руку, решительно тащилась Хилари, глядя вокруг с сосредоточенным вниманием и интересом любопытного ребенка. Я гадала: боится ли она хоть немного? Но напряжения от страха в ее пальцах не чувствовалось. А вот по моей шее и рукам бегали мурашки от вида дикой чащи, от шуршания и плюхания каких-то животных, но я не ощущала настоящей тревоги. Мне казалось это странным. Никогда мне не было покойно в лесу. Впереди нас, не прерывая своего ровного мягкого шага, двигался Том Дэбни. Он тихо рассказывал:

— Болото Биг Сильвер не шире пяти миль в любой точке, но оно тянется на половину длины штата. Это часть наносной долины Миссисипи. Когда-то его площадь была двадцать четыре миллиона акров. Теперь — меньше пяти миллионов. Оно было засорено вырубками или высушено дренажом под поля соевых бобов, как вокруг Пэмбертона. Но то, что осталось, — один из самых старых лесов на земле. Некоторые животные и растения, такие, как тупело,[66] саламандры, аллигаторы, являются живыми ископаемыми. Они почти не изменились за миллион лет. А еще здесь, в глубине лесов, обитают несколько редчайших пород животных. Я видел кугуаров и красного волка, и я думаю, что однажды встретил редчайшую породу дятла. Хотя житейский опыт и подсказывает, что я не мог его видеть, но все же я больше чем уверен, что это был именно он. Вы не найдете в мире более диких лесов, чем леса вокруг реки Биг Сильвер. Хотя все быстро меняется.

Идя рядом со мной, Хилари спросила:

— А здесь есть какие-нибудь — ну, вы знаете — большие животные?

— Как что? Как тигры? — донесся до нас изумленный голос Тома.

— Я знаю, что здесь нет тигров. Я имела в виду медведей, — чопорно заявила Хил.

— Медведи не водятся на заливаемых площадях, — ответил Том. — Самый крупный зверь — рыжая рысь, да и то этих ребят не часто встретишь. Я видел всего четыре или пять за всю свою жизнь. И это случилось давно. Тогда еще был жив мой отец. Ты здесь наверняка увидишь оленей, серых лис, может быть, речную выдру, белок, болотных кроликов да еще около четырех миллионов родственников старика Эрла. И, конечно, гейторов, ну, аллигаторов. Да еще немного карликовых диких свиней. Но с этими голубчиками лучше не встречаться на узкой дорожке. Не бойся, ночью ты их не увидишь. Еще здесь обитает множество видов птиц, уток и гусей. Профессор Лонгстрит сказал мне, что более четырех миллионов лесных уток и двух миллионов крякв зимуют в наносных сырых землях. Мне кажется, лесные утки — самые красивые из крупных птиц, какие только живут в наших краях. Как-нибудь следующей осенью, когда они прилетят, я возьму тебя с собой, Хил, на озеро Пинчгат, чтобы полюбоваться на них. А еще есть дикие индейки — в День Благодарения ты ела как раз одну из них. Корольки с рубиновыми гребешками, золотые и пурпурные вьюрки, около миллиона певчих птиц…

— А здесь когда-нибудь были дикие лошади? — спросила девочка. — Вы знаете, такие, как на острове Камберленд?

— Никаких лошадей здесь не было. Предание гласит, что Ипполит, который был в некотором роде королем в священной роще в Древней Греции, был разорван лошадьми в своей колеснице. С тех пор лошади являются „персона нон грата" в глубине лесов. Поэтому здесь их нет. Ты не увидишь лошадей, пробирающихся среди деревьев, как белохвосты. И я не думаю, что это большая потеря для лесов.

— Вы не любите лошадей, правда? — спросила Хилари.

— Нет, — услышали мы голос Тома, — не особенно. Скорее даже нет.

Некоторое время мы шли молча. По мере приближения к реке маленькие высохшие заводи и круглые пруды, которые мы то и дело обходили, уступали место равнине, и лесной ковер под ногами стал более толстым и мягким.

Огромные, образующие арки деревья постепенно уступили место причудливым монолитным формам громадных водяных тупело и лысых кипарисов с огромными опорами и фантастически изогнутыми корнями. Тьма была здесь почти осязаема, густая и непроницаемая. Только случайные полосы серебряного сияния прорывались вниз, в неподвижную, густую черную воду, в которой стояли деревья.

Мы продвигались вдоль небольшого хребта, возвышавшегося едва ли на фут над водой. Я чувствовала холодное отвращение к этой темной влаге внизу. Она казалась тайной, первозданной и почему-то лукавой, как будто бы была живой, владеющей каким-то древним и невыразимым знанием, какой-то огромной и ужасной тайной, которую она прятала от людей. Мне казалось, что я умерла бы от ужаса и отвращения, если бы свалилась в нее. Вода разливалась среди деревьев как черное зеркальное озеро, простираясь так далеко, как только было видно.

— Еще далеко? — голос и шаги Хилари слабели.

— Мы уже на месте, — ответил Том. — Только здесь река очень мелкая и разливается так, что нельзя наверняка сказать, где же ее русло. Эта часть лесов бывает залита почти круглый год. И поздняя осень — единственное время, когда вы можете зайти так далеко. И то это бывает очень редко: место, куда я вас веду, находится под водой все время, за исключением очень засушливого лета и осени, как в этом году. Не знаю, удастся ли вам увидеть это еще когда-нибудь.

Голос Тома был близок к шепоту, но он звенел в густой тишине, как крик ночной птицы. В тот момент я поняла, что древняя тишина, давившая на меня таким тяжелым, ужасным грузом, как и в то утро на Королевском дубе, когда я сидела на дереве и плакала от страха и отчаяния, эта тишина не была таковой в полном смысле слова. Это был гобелен, сотканный из неслышных звуков, покрывало из диких лесных голосов. Ни один из них не был мне знаком.

Все тот же старый леденящий страх начал расти в груди, и я почувствовала, как холодный пот выступает на лбу. Мне хотелось, как и тогда, повернуться и бежать без оглядки туда, где безопаснее, на свет, на воздух.

Вместо этого я сжала руку Хилари и бодро сказала:

— Нам пора заканчивать, Том. Уже, наверно, больше десяти.

Я увидела белки его глаз, которые блеснули, когда он повернул к нам голову.

— Мы уже почти пришли, — ответил он, и мне показалось, что в его голосе послышался смех. — Прямо за этим тростником.

Том указал вперед на стену речного тростника, преграждавшую нам путь. Она возвышалась на половину высоты деревьев и выглядела такой массивной и солидной, как каменная ограда.

Том шагнул к тростнику и так же, как до этого на опушке леса, исчез в нем. Мы с Хил остановились и уставились в чащу стеблей, даже, пожалуй, стволов, которые, наверно, были не меньше двух-трех дюймов в диаметре. Никогда раньше я не видела подобного тростника.

— О'кей, Симсим, откройся, — проговорила я. Мой голос звучал высоко и глупо. Без Тома лес разросся и превратился в гигантский лабиринт, пустой и ужасный.

Тростник зашевелился, Том раздвинул стебли в стороны, чтобы открыть нам проход. Мы преодолели преграду и замерли. Я затаила дыхание, а Хилари тихо вскрикнула.

Перед нами лежала чаша большого, мелкого и пустого озера. В черноте и чистом серебре лунного света я не могла точно определить его глубину и размеры, но мне казалось, что оно должно быть не менее пятнадцати футов глубиной, а в длину хватило бы на два футбольных поля. Дно озера покрывала черная вода, отражавшая белую луну, но я знала, что глубина воды не больше нескольких дюймов. Но самое большое впечатление производили деревья.

Они выстроились рядами вдоль дна озера, как будто посаженные рукой некоего титана много вечностей тому назад. Черные, с бородами из мха кипарисы, тупело, такие же высокие, как гигантские деревья, под которыми мы проходили в начале пути, более ста футов высотой… Их громадные черные корни, восходящие уступами, подобно парящим контрфорсам средневековых соборов, вздымались на десять-двенадцать футов над мелкой черной водой. По сравнению с ними человек выглядел бы карликом. В холодном белом сиянии они походили на доисторические монументы невообразимому богу. Во всей этой лунной белизне и бездушной эбеновой черноте не было, не могло быть ничего, что затронуло бы сердце человека. Место это казалось враждебным жизни.

Том сделал нам знак садиться, и мы опустились на мягкую землю хребта так, что проход в тростнике оказался у нас за спинами, и стали просто смотреть вниз, в большую разлившуюся заводь. Мне казалось, что Том должен что-то сказать нам, он должен почувствовать, что без его голоса, который должен придавать всему смысл, кипарисовая заводь была опасна для нас, была слишком враждебной, слишком отдаленной от нашего понимания.

И вскоре он заговорил. Это был тот же тихий шепот, что мы слышали недавно.

— Вы никогда не увидите эти корни, за исключением тех лет, когда бывает невероятно сухо. Тогда вода отступает. Обычная глубина — около десяти футов, поэтому, если прийти сюда в обычный, незасушливый год, то увидишь только двухфутовые корни, уходящие в воду, как и в других местах. Всего третий раз я сам вижу подобное. А бываю я здесь по три-четыре раза в год. Я охотился за этим всю осень. Я был уверен, что на этот раз увижу то, что ищу. Так и есть. Теперь сидите тихо и наблюдайте. Представление еще не окончено.

И мы сидели. И молчали. Опять тишина набухла, гремела и пульсировала вокруг меня, а предельная дикость природы и странность всего происходящего жгли глаза, как соленая вода. И я чувствовала себя такой же невесомой, как будто сидела на осколке звезды в другой галактике.

Мне казалось, что я потеряла всякую чувствительность, но, напротив, это был уже ее избыток, перегрузка, совершенно враждебная мне. Чувствует ли Хилари страх? Очевидно, нет. Ее хрупкое тело, опиравшееся на меня, было легким и расслабленным, а дыхание — тихим и спокойным. Она просто сидела в лунном свете между мной и Томом Дэбни, с детским нерастраченным терпением ожидая, что на нее снизойдет чудо.

И оно снизошло спустя полчаса — после тридцати минут молчания, пылающей белизны и наползающего холода.

И вот пришли олени. Они возникли внезапно. Стадо примерно в восемьдесят оленей, больших и маленьких. Они появились из темноты на дальней стороне заводи и спускались, как духи, по ее крутым склонам свободными двойными рядами, как будто они возникли из пения неслышимых свирелей. Можно было различить их очертания, широкие плечи и тонкие ноги, можно было видеть белизну их животов и хвостиков, слабую пятнистость подрастающих оленят и огромную корону рогов одинокого самца, замыкавшего шествие. И можно было рассмотреть сверкающие брызги воды, доходящей им до лодыжек, когда они шли по ней, и пар от их легкого дыхания в прохладном воздухе ночи. Но ничего, ничего не было слышно…

Или я ничего не могла услышать? Как будто тени стада из другого времени, давно умершего и все еще живущего, сошли вниз, в этот огромный затопленный лес, и прошествовали через заводь.

Олени не смотрели по сторонам, не останавливались, не спотыкались, не щипали траву. Они просто пересекали темные воды…

Все видение продолжалось около десяти минут — десять минут, чтобы пройти перед нашими глазами и раствориться в лесу на противоположной стороне озера.

И за все это время мы не проронили ни звука, и ни звука не донеслось со стороны черной воды и кипарисовых деревьев.

Когда последний из оленей, огромный самец с ветвистыми рогами, исчез из виду, Хилари просто сказала:

— Мне хочется плакать.

— Надеюсь, что это так, — отозвался Том. Я не повернула головы, чтобы взглянуть на него, — я знала, что если посмотрю, то снова увижу на его лице серебряные следы слез.

— Что это? — спросила я, стараясь говорить как можно естественнее. — Почему они так идут — рядами? Что это, какая-то ежегодная миграция?

— Я не знаю, — ответил Том. — Я был свидетелем этого всего три раза, тогда же, когда видел заводь сухой. Но никогда не встречал ничего подобного в других местах. Может быть, они совершают такой переход каждый год, просто я не видел… Может, они переплывают ее. Я проверю и посмотрю в следующую осень, когда настанет время Волчьей луны, как сейчас. Но я представления не имею, нуда они идут и почему. Обычно олени бродят небольшими стадами: самец, несколько самок и оленята, и никогда дальше мили или двух от их основного ареала. Самец посылает дамочек и оленят вперед, как и сейчас, а сам замыкает шествие. Но никогда не бывает больше пяти-шести самок и одного самца. Может быть, этот — Хозяин, король-олень…

— А что это такое? — оживилась Хилари.

— Во многих охотничьих мифологиях люди верили в суперживотное, в Хозяина, в животное-короля. Это нечто вроде направляющего духа животных, на которых они охотились. Хозяин обладает огромной властью, и у него душа, как у человека. Поэтому, когда следовало на охоте убить медведя, бизона или кого-то еще, охотники исполняли сложный ритуал, а после охоты они хотели, чтобы другие люди испрашивали прощение у души, духа животного-короля, чтобы тот не наказал их за убийство. Все культуры имели такие мифы. И у всех наших индейцев были подобные ритуалы.

„Так же, как класть листок дуба в рот мертвого оленя? Как окрашивать себя его кровью?" — подумала я.

— Вы, должно быть, хорошо знакомы с мифами, — заметила я вслух. — Это уже второй за сегодняшний вечер.

— Иногда я думаю, что мифы — единственные реальные истины, которые есть у нас, — произнес Том, глядя туда, где проходили олени. Его голос звучал как-то отвлеченно. — Мне кажется, мифы — это способ привести себя в гармонию с реальностью, в них мы соприкасаемся с подлинным опытом жизни. Я думаю, мифы помогают нам узнать не только, где именно в мире мы находимся, но и что мы есть на самом деле. И кто мы. В этом просвещенном столетии мы убили большинство наших мифов, и результаты можно увидеть в любом гетто, в палатах, где лечат алкоголиков и наркоманов, в каждом сумасшедшем доме, в каждом отравленном потоке на планете. Без мифов у нас не осталось ничего, что бы мы уважали. Мифологическое мышление — это способ видеть все одухотворенным и разумным, способ быть со всем окружающим „на ты", как с братом. Без этого все в жизни становится бессмысленным, каким-то… „оно". И вы дважды подумаете, прежде чем обесчестить брата своего, но кто будет беспокоиться о бездушном „оно"?

Том замолчал, а затем усмехнулся. Я увидела его белозубую улыбку.

— Так рассуждает сумасшедший с Козьего ручья, — произнес он после небольшой паузы.

— Но это прекрасное сумасшествие, — было моим ответом.

Я была тронута его словами. Я знала, что могла согласиться насчет сумасшествия в ярком свете дня в моем офисе, но там, в безмолвном лесу, где мы только что видели оленей, прошедших, словно видение, по заводи, и эта картина все еще стояла перед моими глазами и жгла сердце, я чувствовала смысл и истину в словах черноволосого человека.

Я надеялась, что Хил тоже слышала весь разговор. Выраженное с элегантной краткостью, это было именно то, с чем должна была вырасти моя дочь. Но когда я посмотрела на девочку, я обнаружила, что Хил заснула.

Я подумала о времени и о долгом пути домой. Хотя нам давно уже было пора уезжать, я все откладывала отъезд.

— И вы действительно любите все это? — спросила я Тома.

— Да, люблю. Леса — самая великая душа, какая только существует на свете. И животные тоже. Леса для меня — это все. — Том посмотрел на меня. — Я не хочу сказать, что больше ничего нет в моей жизни. Я люблю свою жизнь. Она полна вещей, которые я люблю. Просто я имею в виду, что лес — то место, откуда все происходит. Это исток. Это… образец, порядок, естественное течение и ритм всей жизни, первый и самый древний импульс и реакция на него. Все это здесь, в дикой природе. Она — наивысший и наичистейший порядок, какой только существует. Когда мы потеряем все это, мы потеряем и сердце, и нашу суть.

— Люди говорят так о Боге, — заметила я. — И они поклоняются ему.

Он снова улыбнулся:

— Можно назвать мои слова поклонением. Но это не нуждается в названии. Оно нуждается в признании.

— Словом, это то, чему вы поклоняетесь? Это… как это назвать? Дикая природа? Как друид?[67]

— Нет. Я не друид. Не романтизируйте меня. Я просто парень, который любит леса больше всего на свете. Вы тоже можете поклоняться им. Нечто подобное люди делали когда-то во всех культурах и в общем-то очень хорошо себя чувствовали. С некоторыми оговорками, конечно. Думаю, существуют люди, которые и до сих пор поклоняются лесам. А если и не поклоняются, то по крайней мере живут по правилам дикой природы, что, может быть, то же самое. Возможно, я один из последних могикан. И я знаю, что нахожу своих братьев здесь, в лесах.

— Приходило ли вам когда-нибудь в голову, что у вас не все в порядке с мозгами? — легко сказала я, но сразу же почувствовала нелепость своих слов.

— Не так, чтобы очень, — засмеялся он. — Но это наверняка приходило в голову множеству других людей. Спросите хотя бы моих бывших жен. А как насчет вас, Диана? Думаете ли вы, что я в самом деле не в своем уме?

Я задумалась. Мне казалось, что за шутливостью разговора Том прятал серьезность.

— Нет. Вы просто целеустремленный. То, что японцы называют „живущий одной мыслью". И думаю, что это пугает меня больше, чем помешательство.

— Не бойтесь меня, — промолвил Том мягко. — Я никогда не причиню вам вреда. Я — или скорее то, что я знаю, — смогло бы даже исцелить вас.

— Вы все время говорите об исцелении. Считаете, что я в нем нуждаюсь?

— А почему бы еще вы приехали сюда? — ответил он просто. — Почему привезли с собой дочь?

Хилари зашевелилась и тихонько вскрикнула. Я поднялась и потянула ее за собой.

— Мы действительно должны ехать. Уже, наверно, за полночь.

— Позвольте мне. — Том нагнулся и положил Хилари к себе на плечо, она уткнулась головой в ямку между его шеей и плечом, вздохнула и скользнула обратно в сон. Ее длинные и легкие, как у жеребенка, ноги свободно свисали с его рук, Том опустил свой острый подбородок на макушку девочки.

Легко держа ребенка, Том пошел впереди меня в проход между тростником. А к тому времени, когда мы подошли к дому, Волчья луна всплыла высоко на небе, и ее свет вновь стал обычным, белым ночным светом ранней зимы.

Все волшебство рассеялось.

— Скажите, то, что завод находится там, тревожит вас? — спросила я у Тома, когда мы устраивали Хил в „тойоте".

— Нет, это не моя проблема.

Слова эти были так не похожи на него, что я остановилась и посмотрела в лицо Тома.

— Просто я хочу сказать, что есть люди, которые занимаются вопросами завода, люди из „Гринпис", специалисты из департамента по изучению энергии, которые наблюдают за производством, контролируют все чрезвычайные ситуации и заставляют руководство быть честным. Это их работа. Моя же работа — смотреть вот за всем этим: за лесами, животными.

Я не знала точно, что он имеет в виду. Что, он вообразил себя лесничим? Смотрителем лесов?

— Но ведь вы убиваете. Вы сами охотитесь.

— Когда-нибудь я расскажу вам об этом. Когда будет больше времени. И когда подойдет соответствующее время. Я хотел бы, чтобы вы знали об… убийстве животных.

— Я никогда не смогу этого сделать. Может быть, я смогу понять, почему вы это делаете, но никогда не смогу сама убить.

— Ну что ж, о'кей. Для вас достаточно только знать о лесах. Я покажу вам. И научу вас. Мы можем начать, когда вы захотите.

— Не теперь. Пока еще нет. Думаю, что захотела бы узнать, но… пока еще нет.

— Только дайте мне знать, — сказал Том Дэбни на прощание.

Глава 7

Через неделю после ночи Волчьей луны наступила холодная, сырая и ненастная погода. Сильный, что-то поющий ветер бродил среди верхушек деревьев и отправлял последние листья в кружащемся вихре на землю.

Было слишком ненастно, чтобы думать о набегах на болото Биг Сильвер, и я убедила Хилари отложить наш следующий визит до улучшения погоды. Но девочка была беспокойной и раздражительной и постоянно приставала с просьбой поехать проведать Тома и Мисси.

В конце концов в воскресенье, когда она, Картер и я в течение долгих часов оставались у камина в нашем коттедже, прислушиваясь к дождю, стучащему по оконным стеклам, и проигрывая Парчизи, приставания Хил обернулись небольшим взрывом.

— Почему ты не хочешь, чтобы я отвез тебя в конюшню, где ты можешь ездить на Питтипэт в манеже? — спросил Картер с терпением, которому я могла только позавидовать. — Я на днях видел Пэт, и она сказала, что уже прошло более двух недель с тех пор, как она тебя видела в последний раз. Питтипэт скучает по тебе. И ты не должна отставать — большая выездка состоится весной.

— Я не хочу ездить верхом, — заявила Хилари. — Я устала от лошадей. Я хочу поехать обратно к Тому. И хочу видеть Мисси и Эрла. Это можно сделать и внутри дома. Я не промокла бы.

— Но, возможно, у Тома найдется дело и поинтереснее, чем развлекать тебя, — кратко заметила я. В присутствии этого мужчины я находила привязанность моей дочери к нему трогательной и милой, но в его отсутствие подобное проявление чувств каким-то непонятным образом раздражало и беспокоило меня. Я чувствовала в Хил огромный запас преданности и понимала, ощущала собственным телом огромную пропасть, которая образовывалась на месте любви дочери к отцу. Кто бы ни занял это место, он станет ее полным и абсолютным властелином. И я удивлялась, что таковым еще не стал Картер. Но хотя он нравился Хилари и она доверяла ему, все же я знала, что потайную дверь своей души девочка держала запертой.

— У него нет более интересных дел, — вспыхнула Хил. — Ему нравится, когда я гощу у него, в любое время. Он так сказал мне. Это ты не хочешь везти меня туда. Не думаю, что Том тебе нравится. Мне кажется, ты боишься Козьего ручья. И олени, и большие деревья в ту ночь напугали тебя до смерти.

— Ну-ну, Хилари, — сказал Картер, — конечно, никто не принуждает тебя идти кататься на Питтипэт, если ты этого не хочешь. Но ты должна прекратить дерзить своей маме.

— Кто это говорит? — Хилари злобно взглянула на Картера.

— Я говорю! — ответил он ровно.

— Вы не мой отец, — закричала девочка. — И я не ваша собственность. Я не обязана делать все, что вы скажете.

Она расплакалась и убежала к себе в комнату. Я приподнялась, готовая пойти следом за ней, причем моя ладонь чесалась нашлепать ее по заднице. Картер остановил меня, положив свою руку поверх моей.

— Оставь. Уже давно пора было ей проявить свой характер в отношении меня. У нас не может быть взаимопонимания, пока она этого не сделает. И меня беспокоило, почему Хил была такой вежливой со мной. Я потеснил ее на ее же территории, и девочка дала мне это понять.

— К чертям ее территорию. — Мое лицо пылало. — Это сущее отродье! Я не допущу подобного. Она распустилась потому, что ни у кого не хватало духу ограничивать ее, пока она была такой хрупкой. Но теперь, когда она чувствует себя лучше, ей предстоит снова придерживаться правил.

— Чьих правил? — спросил Картер мягко.

— Моих, — отрезала я.

— Да, она чувствует себя лучше, в этом нет никакого сомнения, — заметил Картер. — Козий ручей, очевидно, совершает свое хорошо разрекламированное волшебство. А что это она говорила по поводу оленей и деревьев?

Я начала было отнекиваться, но потом, сочтя, что нет оснований скрывать правду, рассказала Картеру о нашем походе к сухой заводи, фантастических парящих воздушных опорах кипарисов и вызывающем суеверный страх шествии безмолвных оленей. Рассказывая, я умышленно все сократила и обесцветила, чувствуя странное недовольство от того, что Картер спросил об этой истории.

— Господи, — произнес он, когда я закончила, — как прекрасно это должно было быть! Почему ты мне сразу не рассказала?

— Думаю, что просто забыла, — соврала я, зная, что он мне не поверит. Можно, скорее, забыть землетрясение или цунами.

— Может быть, Хилари права, — решил Картер, серьезно глядя на меня. — Ты боишься Козьего ручья… или чего-то еще там, в лесу?

— Нет, — отмахнулась я раздраженно. — Ни Козьего ручья, ни леса, ни воды, ни Тома Дэбни, если ты это хочешь сказать.

— Да, именно это я и хочу сказать, — улыбнулся Картер. — И я не знаю, радоваться мне по этому поводу или сожалеть.

— Картер, мне безразличен Том Дэбни во всех отношениях, кроме одного: я рада, что его маленький лесок, кажется, приносит много пользы Хилари. И до тех пор, пока это будет продолжаться, я буду возить ее туда, и до тех пор, пока я буду это делать, я буду думать о Томе Дэбни так же, как думаю сейчас, — как о приятном, безвредном помешанном, который добр к моей дочери. Все. Точка. Конец истории. Мы уже обсуждали эти вопросы, и мне они изрядно надоели. Не хочу больше говорить об этом. Просто я хочу продолжать работать и растить свою дочь. И быть с тобой. Пусть все остается так, как сейчас. Мне хочется, чтобы мы были… просто продолжали быть самими собой. И я хочу, чтобы ты постарался сделать это и оставил в покое Тома Дэбни в его лесах.

Картер потянулся ко мне, обнял и произнес:

— Прости, Энди. Я никогда не умел хорошо изобразить сцену подростковой ревности. Именно так мы и поступим — просто будем самими собой. Это самые приятные слова, которые я услышал за долгое время.

Мы были вместе каждый день в течение недели или около того, вместе так, как не были никогда раньше. Каждый день он возвращался после работы в наш коттедж, а у меня уже был зажжен намин и охлаждены напитки, и мы вместе готовили обильные ароматные обеды: тушеное мясо, икра, суп и рагу — блюда, которые мне никогда не приходилось есть в других домах Пэмбертона и которые я никогда не готовила в Атланте.

Часто я задерживалась на работе — это случалось теперь почти каждый день, — казалось, что мисс Дебора решила изыскивать все больше и больше дел, которые задерживали бы меня в Бюро. Но когда я входила в дом из промозглых сумерек, Картер уже готовил обед.

Иногда я ненадолго оставалась сидеть в автомобиле перед коттеджем и смотрела сквозь его запотевшие стекла в освещенные окна домика, наблюдая за ними, двигавшимися внутри перед прыгающими языками пламени камина, — за моей дочкой и моим другом и любовником: одна — темный огонь, другой — золотистый медведь, и слезы собирались в узел в моей груди и обжигали нос. Хилари обычно болтала, как белка, а Картер улыбался, помешивал что-то и прислушивался. И тогда меня охватывал прилив благодарности: чего еще в целом мире я могла желать больше, чем этого? Как будто смотришь в магический кристалл, видишь всю твою оставшуюся жизнь и понимаешь, как она хороша, мало того — почти волшебна…

Почти никогда в те дни не слышала я голоса, беспомощно кричащего во мне: „Наполни меня!" Никогда во время наших вечеров, проведенных вместе с Тиш и Чарли и другими парами, ни в течение счастливых, мирских, заполненных домашними хлопотами выходных дней, ни в кино, ни в бакалейных лавках, ни на тренировочных дорожках, ни в пэмбертонской Гостинице. Ни в густой темноте моей холодной спальни под огромным, соскальзывающим стеганым одеялом на гусином пуху, которое Картер выписал из Орвиса и под которым теперь почти каждую ночь он овладевал мной в своей деликатной любви. Почти никогда не слышала я этого голоса. Но только почти.

— Я или должен жениться на тебе, или бросить тебя, — сказал Картер как-то утром в густой предрассветной мгле, когда он встал, чтобы отправиться домой и переодеться для наступающего дня. — Злые языки начнут болтать повсюду — вплоть до Уэйкросса.

— Почему тебя это беспокоит? — спросила я. — Учительница среднего возраста с десятилетним ребенком после всех лет чувственной неумеренности цветущей и изобретательной миссис Пэт Дэбни. Что в этом плохого? Мы для них так скучны, что они падают в обморок.

— Это меня и беспокоит. Я подумал, что ты можешь волноваться. Мне не хотелось бы, чтобы Хилари пришлось выслушивать гадости из-за меня. Дети могут быть злобными и испорченными — тебе и ей это хорошо известно. И некоторые взрослые тоже. Мисс Дебора не будет молча терпеть такое положение вещей, особенно если это положение счастливое.

Я потянулась так сильно, что мои коленные и плечевые суставы захрустели, как смятая фольга. Пух так легко плавал по моему нагому телу, что мне хотелось громко смеяться от удовольствия. Но, однако, в одну из ночей на той же неделе мне приснилось, что это был дикий, тайный вес меха, давивший мне на живот и грудь.

— Не могу представить себе, что хоть один человек может чувствовать что-либо иное, кроме радости, от того, что рядом с Хил есть мужчина, который любит ее и нежно заботится, — заметила я. — А что касается детей в ее школе, то у половины из них есть „дяди", которые остаются на ночь с мамашей. Ну а если говорить о мисс Деборе, то, Картер, будь серьезней. Что она может мне сделать? Если она попытается уволить меня за то, что я живу с тобой, то колледжу придется уволить половину факультета.

— Не недооценивай ее, — предупредил Картер. — В свое время она потопила много невинных душ.

— Ходят ли разговоры обо мне и Картере? — через неделю спросила я у Тиш по дороге домой с собрания клуба пэмбертонских дам.

— Весьма незначительные. Ты и Картер тихие. Пэт Дэбни в ее самый ленивый день — лучший предмет для пересудов, чем вы. Но, между прочим, я слышала пару намеков о тебе и Томе.

Я уставилась на подругу. Она не повернула головы, чтобы посмотреть на меня, но широко улыбнулась, веснушки на ее лице слились вместе, как патока.

— Я была у него только один раз, — заявила я с негодованием. — Один раз, и это было две недели тому назад. Хилари была на ручье пару раз, Том забрал ее после школы и привез к обеду, он даже не входил в наш дом, просто высаживал ее, сигналил и ехал дальше. Он подарил Хил маленькую козочку, которую держит там, у себя… Слушай, Тиш, ты это выдумала сама!

— Нет. Все слышала своими ушами. Может быть, и был всего один раз, но ты вернулась после полуночи, и мне известно из надежных источников, что на заднице твоих брюк была грязь от земли и травяные пятна. Это послужило предметом разговора в химчистке.

— Тиш… — Я не отрываясь смотрела на подругу. Жгучая ярость кипела в груди. — Мы ходили в лес смотреть оленей. Господи, Хилари была с нами все время!

— Успокойся. — Тиш улыбнулась. — Однажды я села на красное вино, которое Чарли разлил во время званого обеда, и на следующий день весь город говорил, что у меня был выкидыш. Ведь наш город очень маленький. И, в сущности, никому ни до чего нет дела. Просто всем доставляет удовольствие посплетничать по поводу того, кто с кем встречается.

— Я не встречаюсь с Томом Дэбни.

— Я знаю. Дело в том, что он, ну как будто любимый сын Пэмбертона. Все хотят видеть его вновь с хорошей женщиной, особенно после мрачной дамы-юриста из Таллахасси. Вернемся к твоему первому вопросу. Между вами с Картером есть что-нибудь, о чем стоит говорить? Кроме того, что он, очевидно, переселился к тебе в коттедж. Мы все предполагали, что он сделает это рано или поздно. Мне бы хотелось знать первой.

— Ты узнаешь первой, если будут какие-нибудь новости, — заверила я подругу. — Сейчас я просто счастлива тем, что есть.

— Не становись слишком счастливой, — предупредила Тиш. — Природа не терпит пустоты.

За неделю до Рождества мой колледж и школа Хилари закрылись на продолжительные праздники, и сезон в Пэмбертоне переключился на самую высокую скорость. Я ходила на кофе, бранчи,[68] чаи, приемы, обеды и балы. Я вынула из целлофановых пакетов вечерние платья, бывшие моей зимней униформой для приемов в дни Криса и Бакхеда, и надевала их, чувствуя себя элегантной, наконец-то равной со всеми окружающими меня людьми и в то же время предательницей, будто облачившись во все это богатство, я изменила хрупкому началу чего-то нового и драгоценного. Шелка, атлас и бархат, касающиеся моих ног, вызывали одновременно ощущение и чего-то знакомого, и чужого. Я не знала, сама ли я кивала и улыбалась, принимая комплименты Пэмбертона.

Рядом со мной гордо улыбался Картер в великолепном консервативном вечернем костюме. Люди прищелкивали языками и суетились вокруг нас, словно каждая вечеринка устраивалась в нашу честь.

Однажды вечером, когда мы оставляли Хилари в сверкающем, переполненном детьми доме Марджори, девочка сказала:

— Я помню тебя, когда ты ходила в гости и выглядела так же, как сейчас. Это было дома. И пахло от тебя так же. Ты теперь приходишь домой смеясь. А раньше ты плакала, возвращаясь из гостей. И я тоже плакала, после того как ты целовала меня на ночь и гасила свет. Мне было страшно, когда ты выходила. Мое сердце сжалось.

— Но теперь никаких слез, крошка, — обещала я, — только улыбки. И так будет всегда. Ведь ты не боишься теперь, когда я ухожу?

— Нет, — ответил мой выздоравливающий ребенок. — Так было, когда я была маленькой.

21 декабря Пэт Дэбни устраивала ежегодный вечер с эгногом[69] в своем миниатюрном кирпичном Малмезоне,[70] выстроенном стариком Бельведером для дочери и Тома Дэбни.

Я пошла на вечер с Картером, надев короткое вечернее платье из белого шелкового джерси, которое всегда было моим любимым нарядом для Рождества. На нем спереди и сзади были глубокие вырезы в форме буквы V, под бюстом материя была схвачена брошью из слоновой кости и золота в греческом стиле и дальше свободно спадала к зубчатой кайме на подоле. Платье вышло из моды уже несколько лет назад, но оно мне шло. Когда я покупала его, мне пришла на ум мысль, что я выгляжу в нем настоящей древней гречанкой с волевым лицом и густыми, непокорными темными локонами. По внезапному порыву я купила ободок для волос из искусственных белых и золотых листьев, похожий на лавровый венок, и надела все это на вечер в сочельник, который давала моя свекровь. Я увидела эффект, который произвела, на лицах миссис Колхаун и ее подруг — худых блондинок, когда вошла в дом на Хабершем-роуд. Все они широко заулыбались и отпрянули от меня незаметно, но так решительно, как девственницы от вампира. „Язычница!" — звенело в воздухе вокруг меня.

— Великолепное платье, — сказал мне Крис, лениво усмехаясь. После этого он настаивал, чтобы я надевала его каждый сочельник, который мы проводили у его матери. Не знаю, что заставило меня вынуть этот наряд для вечера у Пэт Дэбни, но я чувствовала, что выбор сделан правильно. У меня было ощущение, что я в доспехах выхожу на арену против львов. Или львиц.

Все, с кем я была знакома в Пэмбертоне, и многие, кого я не знала, присутствовали в тот вечер в изящных гостиных и столовых комнатах Пэт. Они пили эгног, черпая его из самой большой серебряной шеффилдской чаши для пунша, какую я когда-либо видела, брали ветчину и пышные бисквиты, ломтики таящей во рту вырезки, уложенные между маленькими булочками, с подносов, подаваемых чернокожими мужчинами в белых куртках. Через вращающуюся дверь кухни я мельком увидела чернокожих женщин в белых фартуках и вновь вспомнила о моем „выступлении" на вечере у Каррингтонов и о том, что я сказала матери и сестре Тома Дэбни по поводу их горничных. „Много мне было от этого пользы! — подумала я. — Дина все еще там, в кухне".

У одной из женщин было узкое лицо цвета жженого сахара, очень характерное и такое знакомое, что я стала пристально рассматривать ее, пока не вспомнила, что Том говорил мне о дочери Скретча Первиса, иногда работающей у Пэт. Не было сомнения, что эта женщина и была дочерью старика. Это вызвало у меня некоторое неприятное чувство — видеть ее работающей в кухне белого человека, в то время как ее отец постоянно присутствует как гость в доме другого белого.

Я подумала, ненавидит ли она такое положение, и решила, что, возможно, нет, потому что я не могла себе представить дочь Скретча, выполняющей ненавистную ей работу. Скорее всего, Пэт Дэбни платила по высшей ставке, иначе никто по доброй воле не согласился бы испытывать судьбу, чтобы ненароком не попасть на ее язвительный язык.

Мы пробрались через толпу к бару, который размещался в обитом панелями кабинете со сводчатыми потолками. Гости целовали друг друга, улыбались, кивали головами, обменивались шутливыми язвительными замечаниями и неискренними комплиментами, как обычно делают люди, хорошо знающие друг друга. Теперь я уже не чувствовала себя неловко в пэмбертонском обществе, мне было уютно и бездумно-спокойно. Я еще не была одной из них, но я знала, что постараюсь следовать правилам и добьюсь признания. Теперь я знала эти правила. Это было похоже… это было так, как в той пьянящей четверти, когда Тиш и я поступали в Эмори и были уверены, что выдержим наши приемные испытания и добьемся успеха. Высшая радость полного признания была у нас впереди, и ожидание казалось прекрасным.

К нам подошла Пэт Дэбни. Она выглядела так потрясающе эффектно, что я, казалось, ощутила, как мой шелк превратился в дешевую синтетику, а волосы спутались в массу шипящих змей. Маленькая мишурная глупость лаврового венка, должно быть, выглядела как украшение праздника Всех Святых[71] рядом с гладким золотым шиньоном, в который Пэт уложила свою темно-желтую гриву, а белое греческое платье — как взятый напрокат маскарадный костюм.

Блондинка была одета в великолепный каскад шифона с рисунком цвета расплавленной бронзы и тьмы — окраски бенгальского тигра, а одна восхитительная нога, обтянутая бронзовым шелком, сверкала сквозь высокий разрез, доходящий до бедра, в каскаде оборок. Ее крепкие красивые плечи были открыты так же, как и верхняя часть груди. Даже официально признанный слепым человек не мог не заметить, что она не носила бюстгальтер. Твердые соски упирались в тонкий материал, и можно было рассмотреть коричневую родинку на одной из грудей.

Волосы Пэт были уложены при помощи лака в высокую прическу и закреплены заколкой с желтым бриллиантом. Другие огромные желтые камни сверкали в ее ушах и на запястьях. Дама наложила пудру спокойного медового оттенка, тени цвета топаза, темную тушь на желтые глаза львицы и мазок терракоты на губы. Было просто невозможно оторвать от нее взгляд. Пэт в небрежной повседневной одежде привлекала внимание как магнит; Пэт в полном боевом снаряжении была великолепной иллюстрацией из „Вог", „Таун энд Кантри" и „Палм-Бич лайф".

— Пэт, вы выглядите просто превосходно! — невольно вырвалось у меня.

Она лениво улыбнулась и осмотрела меня сверху донизу. Дама позволила молчанию длиться так долго, что оно почти превратилось в оскорбление. Голоса затихли, головы повернулись, чтобы посмотреть на нас.

— Благодарю, милочка, — произнесла она своим глубоким голосом. — Вы также выглядите очень привлекательной, предпочтя свой национальный костюм всему другому. Когда будет жертвоприношение?

У меня перехватило дыхание, Картер сделал глубокий вдох, по толпе прошла волна шепота. Пэт засмеялась и слегка обняла меня:

— Просто шутка, дорогая. И довольно безвкусная. Остынь, Картер. Простите меня оба. Вы выглядите хорошенькой, как картинка, Энди. Вы просто глоток свежего воздуха, в котором нуждается этот отсталый маленький „бург". Я думала, что если увижу еще одно платье от де ла Рента двадцатилетней давности, то завою. Пошли, выпьем немного эгнога, и позвольте мне вас показать гостям.

Она взяла меня за руку и повела через толпу к чаше с напитком. У меня не было выбора: или последовать за Пэт, или грубо вырваться. Я чувствовала себя похожей на платформу на параде в День Благодарения, которую тянула чистокровная лошадь.

Вокруг чаши для пунша стояло несколько смеющихся людей. Они повернулись, чтобы поприветствовать нас, и я увидела Клэя и Дейзи Дэбни, а также Чипа в плоеной рубашке и ярко-красном кушаке, обтянутом очень туго вокруг пухлой талии. Чип стоял рядом с невероятно худой женщиной, у которой была удивительная масса светлых кудряшек над по-детски нетронутым личиком. Дама оказалась Люси Дэбни, женой Чипа. „Люси Хью Дэбни из рода Хью из Саванны, — объяснила мне Тиш. — Выбранная и купленная Дейзи как подходящая жена для ее единственного сына и подходящая мать для ее будущих внуков". У Люси был писклявый голос, напоминающий пародию на голоса детей в комической пьесе бродячего театра, лицо ее светилось улыбкой подлинной доброты, но не выказывало никаких признаков интеллекта.

Дама взяла обе мои руки в свои холодные маленькие птичьи лапки и произнесла:

— Я так давно хотела познакомиться с вами! Я люблю людей из Атланты. Атланта — мое самое любимое место на свете. Я езжу туда за покупками. В Бакхед. Я слышала, что вы жили именно там. Как вы смогли перенести переезд оттуда в Пэмбертон?! Это не значит, что я хочу сказать, будто Пэмбертон не мил и не чудесен, но Атланта… Позвольте вас спросить, знакомы ли вы с мистером Кевином из салона „Модная прическа Кевина" на Пичтри-роуд в Бакхеде? Мне думается, мистер Кевин чудесен; вы знаете, он приезжает сюда дважды в месяц в выходные, занимает апартаменты в гостинице „Холидей" и делает нам всем прически. Он говорит, что мы ему нравимся гораздо больше, чем женщины Атланты. У нас, утверждает он, есть врожденное чувство стиля, и мы знаем себе цену… Он говорит: Пэмбертон — одно из мест, где еще сохранилась настоящая голубая кровь.

— Боюсь, я очень отстала в вопросе причесок, — сказала я, улыбаясь и чувствуя подлинное расположение к Люси. Крис всегда говорил, что у меня слабость к простофилям. Но ее болтовня была свежей и бесхитростной, и не нужно было обладать слишком острым слухом, чтобы обнаружить под всеми этими разговорами одиночество. Кто мог бы в городе, полном Тиш Колтер, Гвен Каррингтон, Пэт Дэбни, оценить Люси Хью Дэбни?

— Вы разрешите мне записать вас на следующий прием мистера Кевина? — спросила Люси. — Вам он очень понравится, и ему также понравится приложить руку к вашим — таким — волосам…

— Господи, Люси, угомонись, — сварливо произнес Чип. Дама уставилась на него, а затем хлопнула себя рукой по губам:

— О нет, о, я просто хотела сказать, что это такие густые, блестящие, кудрявые волосы, что мистер Кевин мог бы сделать с ними чудеса… — Ее голос постепенно затих, она понимала, что не совсем исправила свою оплошность.

— Моя жена родилась не только с серебряной ложкой во рту, но, кажется, с целым столовым сервизом в гортани,[72] — сказал Чип, разрумянившись от собственной шутки, но я могла прочесть в его громком голосе борьбу недовольства и гордости за происхождение жены.

— Устами младенцев… — протянула Пэт Дэбни с заметным удовольствием.

Пылающее лицо Люси было зеркалом моего собственного. Я сжала ее руки:

— Я буду очень рада, если вы меня запишите. Мне давно пора привести себя в соответствие со временем.

Солнце вновь появилось на лице бедной женщины.

Сзади из-за группы людей буйный тенор пропел: „Не трогайте ни одного волоска ради меня… не надо, если вы ко мне неравнодушны".

И Том Дэбни в вечернем костюме вышел, вальсируя, из толпы и, подхватив меня в объятия, закружил в вихре прекрасного танца вдоль всего натертого пола гостиной Пэт. Гости расступались, чтобы дать нам дорогу. Мы остановились лишь в эркере библиотеки, в противоположном бару конце комнаты, где единственным источником света был огонь яблоневых поленьев в огромном камине. Я стояла, давая возможность моим юбкам опуститься, а мыслям вернуться обратно на землю, пытаясь представить себе этого элегантного гибкого мужчину в дикой чаще леса на болоте Биг Сильвер и все еще чувствуя прикосновение его рук к моей талии и спине. Как будто сильный весенний ветер, дикий и свежий, увлек меня в вихре.

— Вы выглядите просто великолепно, — сказала я. И это было на самом деле так. Смокинг сидел на Томе безупречно, а смуглое лицо, блестящая грива волос и голубые глаза, сияющие, как угольки, служили смущающим контрастом официальным белому и черному цветам.

Я чувствовала себя смущенной и глупой. Том был сейчас кем-то, с кем я никогда не встречалась, тем, кто чувствует себя как дома в гостиных и в Нью-Хейвене, и в Пэмбертоне, и в любом другом месте, где бы он ни появился.

Том усмехнулся, наклонился над моей рукой и поцеловал ее. Голубые глаза были все время устремлены на меня. Взгляд скользил с моих волос на лицо, грудь, ноги и обратно. Затем он кивнул, как будто с чем-то соглашаясь.

— И вы тоже, мисс Диана. Вы действительно Диана сегодня. Вы не можете себе представить, как чудесно, по-моему, вы выглядите. Не смейте позволять мистеру Кевину добраться до вас. Или моей экс-жене. Хотя, я полагаю, глупо надеяться, что она уже не сделала этого.

— Она спросила, когда будет жертвоприношение, — ответила я сухо. Том поднял голову и захохотал так громко, что головы гостей опять повернулись в нашу сторону. Я обнаружила, что смеюсь вместе с ним. Выпад Пэт внезапно показался мне таким же смешным, как и Тому. Вечер мгновенно стал светлым, сверкающим, душистым, молодым, веселым и полным блестящих обещаний, какие Рождество сулило мне когда-то, когда я была совсем маленькой.

— Какая она глупая женщина, — радостно заметил Том. — И как мало она знает, и как много воображает, что знает. Идите сюда, под омелу,[73] Диана Андропулис Колхаун, потому что я собираюсь поцеловать вас, а затем намерен вливать в вас эгног до тех пор, пока ваши глаза не вылезут из орбит. А потом, будь я проклят, сделаю все, что смогу, только чтобы украсть вас из-под носа Картера, увезти на болото и заняться с вами любовью.

И прежде чем я смогла набрать воздуху, чтобы запротестовать, он снова провальсировал со мной через всю комнату туда, где под аркой на красной ленте висел „поцелуйный шар", и там перед всем взрослым населением Старого Пэмбертона он запрокинул мою голову и поцеловал так, что я чуть не задохнулась и не упала, и только его руна не дала мне плюхнуться на задницу.

Это был сильный и долгий поцелуй, но я помню, что подумала: как мягок и ласков его рот. Почти любой другой мужчина, целуя женщину, демонстрируя страсть на вечеринке, вдавит свой рот в ее и будет ощупывать его языком. Когда же Том поднял голову и наконец-то помог мне выпрямиться, я не могла четно увидеть его лицо и слышала только одобрительные крики, аплодисменты и свист гостей. Я повернула лицо на шум и увидела Картера, стоящего неподвижно невдалеке, и Пэт Дэбни рядом с ним. Я видела только их лица. Лицо Пэт было белым под макияжем, а на щеках вспыхнули лихорадочные пятна. Глаза сузились и сверкали, подобно ее желтым бриллиантам. Улыбка была бешеной. Лицо Картера стало почти пурпурным, каким-то более полным, будто надутым гелием. Он тоже улыбался, но в глазах был лед. Оба они, я могла это ясно видеть, были взбешены, и ответный гнев запылал в моих венах и на щеках. Их гнев говорил о чувстве собственности на Тома Дэбни и на меня. Как они смели?!

Я снова посмотрела на Тома. Его лицо было почти на одном уровне с моим, а в голубых глазах сверкало веселье. Он подмигнул мне.

— Пожалуйста, сэр, можно немножко еще? — пропищала я голосом, похожим на голос английского ребенка (только что в Пэмбертоне закончился показ сериала „Оливер Твист"), и толпа взорвалась смехом и аплодисментами.

Том Дэбни ликующе прокукарекал и поцеловал меня снова.

После этого он рассмеялся, легко обнял меня за плечи и отошел в гущу гостей, а я пошла обратно к Картеру. Лед в его глазах растаял, он только заметил, улыбаясь: „Смотри, не развей вкус к этому делу", — и мы направились к столу с эгногом и закусками. Но лицо Картера все еще оставалось розовым и опухшим, и он не часто обращался в разговорах непосредственно ко мне. Я смутно чувствовала себя кающейся. Но только смутно. В большей степени я ощущала себя колючей и упрямой. Это был первый случай, когда Картер рассердился на меня, и я ощутила немалое смятение, обнаружив, что его гнев зажигает во мне ответный огонь. До этого я видела, кроме его счастья, только его боль, и это ранило мое сердце.

Пэт Дэбни смеялась с Чипом, смотрела сквозь меня, как будто я не существовала. В общем-то я была благодарна ей за это.

В дамской туалетной комнате Пэт Тиш сказала мне:

— Мне не нужно спрашивать, было ли это так же приятно, как выглядело. Ты покраснела до самого пупка.

— Что ж, семь бед — один ответ, — решила я. — Но, Бог ты мой, можно подумать, что мы занимались любовью прямо на полу, если судить по тому, как Картер и Пэт отреагировали. Картер очень мил, но я не его собственность, к тому же ему что-то запало в голову насчет Тома, и это перестает быть смешным. Кроме того, прошли годы с тех пор, как Пэт имела какие-то права на Тома, насколько мне известно.

— Между прочим, все выглядело именно так, как будто вы собирались заняться любовью на полу, — возразила Тиш. — И не думай, что каждая женщина, присутствующая здесь сегодня, не хотела бы быть на твоем месте. Не нужно нападать на Картера, он очень старомоден под всем накладным шармом. Картеру не нравится, когда его женщина целует другого. И он особенно не выносит, когда это происходит подобным образом. Это не Бакхед, Энди. Что касается Пэт, то большинство из нас думает, что она все еще неравнодушна к Тому. И ты заплатишь за этот небольшой поцелуйчик. И Том тоже, это я тебе гарантирую.

— Что она теперь может сделать Тому?

— Возможно, не разрешит взять мальчиков на ручей. Дети сейчас приехали из школы на праздники. Существует нечто вроде традиции: они гостят у Тома на Рождество. Я могу поспорить, что Пэт не разрешит им поехать на этот раз. Она способна сделать все, что угодно, ведь Том помешан на своих мальчишках. Он обходил бы дом Пэт за десять миль, если бы это было не так. Он всегда приходит на ее рождественский прием — единственный день в году, когда Том бывает тут. Он не хочет портить сыновьям Рождество, ссорясь с матерью.

Гнев, тихо клокочущий во мне в течение вечера, забился и сверкнул снова:

— Но это просто гнусно, она ведет себя как сука!

— Добавить нечего, — призналась Тиш.

И Том действительно заплатил, но не так, как предполагала Тиш. Заплатила и я.

В конце вечера, когда гости начали забирать свои пальто и подтягиваться к выходу, Том, перекинув красивое серое пальто через руку, подошел попрощаться с Пэт. Картер и я, уже одевшись, стояли вместе с Чипом, Люси, Дейзи и Клэем Дэбни. Тиш и Чарли находились неподалеку.

— Спасибо, Пэт, это был потрясающий вечер, как всегда, — любезно сказал Том своей бывшей жене. — Сообщи мальчикам, я буду завтра около полудня и захвачу их. — Вдруг он улыбнулся всем нам. — Рождественская оргия покупок начинается.

— Тебе придется засунуть руку глубоко в кошелек, дорогуша, — манерно протянула Пэт, и я увидела, что она слегка покачивается на высоких каблуках бронзовых босоножек. — Твой сын номер один ожидает ту маленькую винтовку, „Пурди", которую Вин Талбот держит для тебя в оружейной лавке. Я уже распорядилась, чтобы он сделал гравировку на ложе, я знала, что ты забудешь. А мальчик номер два считает, что уже достаточно вырос, чтобы иметь свою собственную лошадь для охоты. Я также позаботилась об этом. Она прибывает завтра из Камдена, Фил Пэрхэм нашел ее для меня. Красивое животное. Но я предупреждаю, тебе следует немедленно искать дополнительную работу.

Смуглое лицо Тома залила тусклая краска, но выражение его не изменилось. Лишь голубые глаза стали холодными и скучными.

— Ты же знаешь, что я не могу управлять делами подобного масштаба, Пэт, — мягко заметил Том. — Мальчики не ждут от меня таких подарков. Это больше твое дело. Я поговорю с ними утром.

— Какой стыд, — протянула блондинка. — Я уже рассказала мальчикам, что они получат от тебя. Ты же так и сказал: все, что угодно, в разумных пределах…

— Разумных в моем смысле, Пэт, а не в твоем. Ну ладно, не имеет значения. Я урегулирую этот вопрос с ребятами. Спокойной ночи всем и счастливого Рождества.

Он повернулся и легко направился к двери.

— Подожди, Том, — позвала Пэт. — Том остановился и повернулся к бывшей жене.

— У меня есть прекрасная идея, — заявила она.

Так же, как и раньше, при звуке ее голоса все головы повернулись, а глаза воззрились на нее и Тома, стоявших друг против друга на разных концах холла прекрасного дома, в котором Том никогда не хотел жить.

— В Уэйкроссе открылся новый клуб нудистов. — Пэт усмехнулась. — Чип сказал мне об этом. Я думаю, он бывает там каждый вечер. Он говорит, что там демонстрируют акты совместно обучающихся. Он имеет в виду действительно акты. Почему бы тебе и Энди не взять твою маленькую тарахтелку и не отправиться на гастроли? С ее сиськами и твоим членом вы, возможно, за неделю заработаете достаточно, чтобы заплатить за…

Раздался взрыв хохота, и я увидела сквозь туман ярости, застилавший мои глаза, как Чип и Картер навалились друг другу на плечи, воя от восторга.

Том любезно кивнул и вышел в ночь, а Пэт широко улыбнулась и повернулась к группе гостей, собирающихся уходить. Я стояла, задыхаясь от гнева, и наблюдала, как Картер и Чип хватали воздух, утирали слезы и колотили друг друга по плечам. Я посмотрела на лица окружавших меня людей. Челюсти Тиш и Чарли отвисли от шока, а Дейзи и Люси выглядели просто смущенными и вежливо улыбались, как какой-то мужской шутке, которую они не поняли. Лицо Клэя Дэбни напоминало маску.

Должно быть, я выглядела ужасно, потому что Тиш произнесла тихо: „Энди…", а Чарли сделал движение в мою сторону, будто пытаясь похлопать меня по руке.

— Не жди меня, Картер, — сказала я и вышла из дома вслед за Томом.

Он сидел в кабине своего грузовичка, откинув темную голову на спинку сиденья, и смотрел прямо перед собой. Двигатель работал, и снежно-белые клочья выхлопных газов равномерно вырывались на холодный воздух. Том не казался рассерженным, он выглядел так, как будто просто отдыхал в ожидании. Я расслышала тихую фортепианную музыку, доносившуюся из приемника в грузовичке.

Я замешкалась около его машины. Том повернул голову, увидел меня и улыбнулся. Он нагнулся и открыл дверцу со стороны пассажирского сиденья.

— Я думал, что ты, возможно, скоро подойдешь. — Его голос был таким же, как всегда, — легким и насмешливым, как будто смех кипел внутри этого темноволосого мужчины. — Прыгай сюда, я включил для тебя печку.

Я забралась в грузовик. Внутри машины пахло так же, как и сам Том, — мягкой кожей, теплой шерстью и почему-то холодным ночным лесом. В кабине было приятно тепло, а Шопен плыл во тьме, как расплавленное серебро.

— Том, послушай… — начала п. В моих ушах сильно звенело, и я не знала, что именно собираюсь сказать.

— Нет, — возразил он, — все это не имеет значения. Это было глупо и теперь не имеет никакого значения. По крайней мере, не должно. Не порти остаток вечера разговорами об этом.

Он потянулся за сиденье, вытащил оттуда что-то и обернул вокруг меня. Это было норковое покрывало с кровати на Козьем ручье, показавшееся густым и теплым на моих коленях и ногах.

— Будет холодно к тому времени, когда мы доберемся туда, — объяснил Том.

— Доберемся куда? — спросила я. Жара в кабине, музыка по радио, успокаивающийся адреналин вызвали у меня головокружение. Мне казалось, что я могу потерять сознание, и эта мысль была мне неприятна.

— К Королевскому дубу, — ответил Том. — Еще до того, как я выехал из дома, я знал, что мы поедем" к Королевскому дубу сегодня ночью — ты и я. Разве это для тебя неожиданно?

— Нет.

Ночь была темной и дышала морозом, а небо над пустынными зимними полями было осыпано звездами, как серебряным перцем. Я приоткрыла окно, стараясь освежить голову, и воздух, ворвавшийся в кабину, пах холодом и дикостью. В нем был и запах мускуса от лесного дыма — богатый, успокаивающий аромат, говорящий о свете, тепле и закрытых на ночь комнатах. Том не произнес ни слова, пока мы не доехали до узкого, с глубокой колеей поворота к „Королевскому дубу", лишь взял мою руку и держал ее в своей сердечно и твердо. Я не отняла ее.

Мы тряслись по длинной заросшей аллее, которую я помнила по другой ночной поездке, той, когда мы с Картером ехали на барбекю. Но, выехав на расчищенное место, где стоял огромный темный дом Клэя, Том не остановился, а проехал мимо него по дороге, которая вела через открытые соевые поля по направлению к темной линии леса на болоте Биг Сильвер. И тогда Том заговорил.

— Луна не взойдет еще некоторое время, поэтому мы подъедем поближе. Слишком темно, чтобы идти пешком, да и ты не одета для этого. Но в одну прекрасную ночь, мне этого очень хочется, ты прокрадешься со мной вверх по ручью к Королевскому дубу. Ты этого никогда не забудешь, Диана. И не беспокойся, что дядя Клэй или кто-нибудь другой помешает нам. Клэй не бывает в лесу в эту ночь и не разрешает никому.

— А что это за ночь? — спросила я онемевшими от чего-то губами.

— Зимнее солнцестояние. Самая святая из всех ночей. От нее мы получили Рождество. Я прихожу сюда каждый год в эту ночь. Клэй это знает. Раньше он тоже приходил. И мой отец. Ты не боишься? Нет?

— Боюсь, — произнесла я и поняла, отчего онемели мои губы.

— Ты хочешь, чтобы я отвез тебя обратно? Я отвезу.

— Нет.

Мы вышли из грузовичка на маленькой поляне на берегу ручья. Тишина вокруг была древней, чистой и бесконечной, она была больше, чем тем утром, когда так напугала меня, — сейчас не было шума ветра, птиц, насекомых или бегущей воды, только хруст наших шагов по покрытой льдом траве и звук нашего дыхания.

Том взял меня под локоть и помог спуститься с берега туда, где неподвижно у темной кромки воды стоял челнок, и твердо удержал меня, когда я покачнулась на высоких серебряных каблуках.

На другой руке он нес норковое покрывало. Сумасшедшая мысль пришла мне в голову: если бы не необычный сверток меха, мы походили бы на людей, отправляющихся на полуночное венское жаркое, и смех подступил к моему горлу, но я сдержала его из последних сил.

Том перевез меня на остров несколькими глубокими уверенными толчками шеста, выпрыгнул в темную мелкую воду и подтянул челнок на берег под огромный шатер Королевского дуба. Даже в середине зимы дерево было увешано мхом и сохранило все листья. Я вспомнила слова Клэя Дэбни о том, что это живой дуб, он не роняет листву осенью. Я ступила на мох под деревом, в густую тьму, и посмотрела вверх в искривленные ветви. Как будто я вошла в огромный дом с низкими потолками, в кафедральный собор язычников. Сквозь ветви я не могла ничего увидеть, но я вспомнила, как хорошо я видела все происходившее внизу, сидя на Королевском дубе в тот день. Знакомое медленное предательское тепло повернулось в моем паху и внизу живота.

Я тихо стояла и просто наблюдала за Томом Дэбни.

Он улыбнулся мне — белозубая улыбка рассекла темноту, — вынул зажигалку из кармана, нагнулся, зажег от нее костер, сложенный из поленьев. Буйно заиграли тени от шатра из ветвей, а за ними черная поверхность воды отразила ожившее пламя.

В свете костра Том казался мне совершенно чужим, абсолютно уверенным и спокойным в этом диком месте, как лиса или волк… или даже что-то более древнее и дикое. Что-то, состоящее из воздуха, холода, зелени и тишины. Он расстелил норковое покрывало на земле около костра, выпрямился и протянул мне руку. Держась за сильную кисть, я сбросила вымазанные в земле босоножки и ступила на покрывало. Ноги погрузились в него, согретые мехом и огнем костра.

— Я приходил сюда днем и сложил костер, — сказал Том. — Я делаю это каждый год. И прихожу сюда каждую ночь зимнего солнцестояния, зажигаю костер и остаюсь до рассвета. Это моя единственная рождественская традиция. Я приводил сюда Скретча, Мартина и Риза пару раз. Но больше никого. Ты первая… единственная, кого я сюда допустил. В один прекрасный день я приведу сюда своих мальчиков, и мне бы хотелось, чтобы под этим дубом побывала и Хилари. Но этот раз все только для тебя.

Я молчала. Мне пришло в голову, что он может быть действительно неуравновешенным, но почему-то эта мысль не обеспокоила меня. Какими-то глубинами сознания я понимала, что это не так; не этого я боялась.

А я действительно боялась. Рот пересох от страха, сердце стучало, ноги, Дуни, пальцы чуть дрожали. Казалось, мне не хватит дыхания, чтобы заговорить, а Том не замечал ничего необычного.

— Иди сюда, Диана, позволь мне рассказать кое о чем, — проговорил он, опустился в своем смокинге на покрывало рядом с деревом и протянул мне руку. Я взяла ее, он тихонько потянул вниз. Мы сели в свете мерцавшего и прыгавшего пламени костра, и я не чувствовала холода, хотя была лишь в тонком шелковом джерси. Том пристально смотрел на меня, но не прикасался к моему телу.

— Во времена, когда история еще не записывалась, в некоторых лесах существовали рощи, в центре которых стояло одно огромное дерево. В большинстве случаев это был дуб. Эти рощи были священными рощами богини Дианы — покровительницы плодородия и охоты. Леса охранялись королем, который был одновременно и жрецом. Он оставался на страже в роще, защищал ее от пришельцев и служил Диане, пока не приходил другой человек, бывший в состоянии сразиться с королем и убить его. Тогда этот пришелец, в свою очередь, становился властелином. Он назывался Королем Священной Рощи или Королем Леса. Почти в каждой культуре была подобная роща и подобный король, который служил богине и умирал, чтобы уступить место другому повелителю. Хотя не везде богиню называли Дианой.

Богиня покровительствовала плодородию и охоте, а король был смертным мужчиной, и, говорят, именно поэтому он мог брать богиню в супруги и овладевать ею. И от этого союза священная роща и священное дерево получали благословение на следующий год. Этот союз освящал лес и животных в нем и сохранял их в безопасности.

Меня начало трясти. Голова качалась из стороны в сторону. Нет, я даже не знала, что делаю. Том улыбнулся, протянул руну и коснулся моей щеки. Это было нежное прикосновение. Я перестала качать головой, но все еще смотрела на него, должно быть, безумными глазами.

— Разве ты не знала? — мягко спросил Том. — Разве не знала, когда впервые пришла и Королевскому дубу и увидела, как я принес оленя к нему? Я знаю, ты была там. И знаю, ты видела меня. Я чувствовал, что ты там, наверху. И разве ты не знала, когда мы встретились позже в тот день и ты сказала, что тебя зовут Диана, и я так рассмеялся? И сегодня, когда ты пришла туда, где был я, в белом греческом платье и лавровом венке именно в ночь зимнего солнцестояния… Разве ты не знала?

— Знала что? — прошептала я. — Что я должна была знать? Том, ты пугаешь меня. Я не знаю, что ты хочешь…

Но я знала. Мои колени знали. Знала и теплая впадина между ног. Я попыталась сделать глубокий вдох, но не смогла.

— Встань, Диана, — произнес Том. — Если в любой момент ты захочешь уехать, только произнеси слово. Я отвезу тебя домой. Дай мне посмотреть на тебя.

Он протянул руки, я ухватилась за них и позволила ему медленно поднять меня на ноги. Мои руки свободно упали по бокам, и я просто смотрела в его лицо. Он изучал меня довольно долго, а затем подошел, взял мое лицо в свои ладони и поцеловал. Это снова был мягкий поцелуй, но он опалил мой рот, подобно огню.

— Ты очень красива и оказываешь честь этому месту, — проговорил Том.

Затем он медленно протянул руки, нашел на моей спине молнию платья и опустил ее вниз. Наряд упал к моим ногам, и я оставила его лежать там, пока Том расстегивал мой бюстгальтер без лямок и, отбросив его в сторону, так же неторопливо спустил чулки до лодыжек. Я ничего не говорила. Мое сердце почти вырывалось из грудной клетки. Большими пальцами он снял с меня трусики, и я шагнула через них так же просто, как ребенок, которого раздевают перед купанием. Теперь я стояла перед Томом нагая в огромном черном лесу при свете прыгающего пламени костра в тишине зимней ночи. Я знала, что холодный воздух касается моей кожи, но я не чувствовала его. Казалось, я не могу пошевелиться, как будто очутилась, замороженная, в самом ярком сне моей жизни. Конечно, я скоро проснусь. Но я не хотела пробуждаться.

Из своего безопасного сна я наблюдала, как он раздевался, бросая на край покрывала свой официальный костюм, а его глаза ни на минуту не отрывались от моего лица и тела. Никакого намека на смущение не было в нем. Когда он встал предо мной в своей темной, освещенной костром наготе, красота его стройного тела вынудила меня вновь прикрыть глаза, как и в тот день, и сделать большой глоток воздуха. Я скорее почувствовала, нежели увидела, как он подошел ко мне и положил руки на мое тело. Я не открывала глаз.

— Я всегда думал, что это должно было произойти именно так. — Его голос раздался у самого моего уха, голос был мягким, а дыхание теплым. — Я думаю, вначале король просто хотел прикоснуться ко всему ее телу, боготворить ее при помощи рук, — прошептал Том, и я почувствовала, как его руки, теплые, твердые и сухие, скользят по моему лицу и шее к плечам, рукам, к талии, вдоль бедер. Я ощутила, как дыхание замерло у меня в горле и вновь началась мелкая дрожь.

— Я думаю, он прикасался к ней здесь, — сказал Том, и его пальцы легко скользнули вокруг моих сосков, охватили груди и подняли их ко рту Тома. Я почувствовала, как он провел по ним языком так легко, как бабочка касается своим крылом лепестка. И я ощутила, как соски затвердели.

— Да, — мой голос был хриплым и низким. Я не открывала глаз.

— И затем, я думаю, он коснулся ее здесь, — произнес Том, и я почувствовала, что он встал предо мной на колени, его руки нежно развели мои бедра, и его пальцы легко двинулись между ними, в теплоту, задержались там, стали искать и нашли центр моего тела. Мои колени ослабели, и я упала бы, если бы его руки, охватившие теперь мои ягодицы, не поддержали меня.

— И я думаю, что после этого он достаточно осмелел, чтобы поцеловать ее там, в сокровенном центре, прямо в сердце тайны. Здесь.

— Да, — произнесла я. Сильный огонь побежал по моему телу, обжигая меня. Я почувствовала, как Том сильнее раздвинул мои ноги, почувствовала его язык и ощутила подъем предательского красного прибоя в самом центре моего существа и ответный предательский скачок страха. Нет, Том не должен обнаружить эту тьму в самой сердцевине моего существа…

— Том, нет, я боюсь… — прошептала я, но он взял мои руки и провел ими по своей теплой твердости, которая входила в меня, и огромная волна наконец поглотила меня целиком. Я упала на спину на меховое покрывало и с силой потянула на себя Тома, мои неистовые руки указывали его твердости путь в кричащую пустоту. Я ощутила начало того медленного, ужасного старого ритма, который на этот раз неизбежно смоет меня из этого мира в вечность.

Даже когда я слышала свои собственные восклицания: „Да, да, продолжай, да", я слышала также свои всхлипывания: „Я боюсь, боюсь…"

И я слышала его успокаивающее: „Не бойся. Я никогда не причиню тебе боль, никогда…"

И я закричала так громко, как только могла:

— Себя, себя я боюсь!

Он приподнялся надо мной на твердых сильных руках и начался, качался, глядя вниз. Его лицо было спокойным.

— Не сдерживайся, Диана, — сказал он и пронзил меня.

— Нет!

— Не сдерживайся, позволь мне принять все на себя. Позволь мне, — опять толчок.

— Нет!

— Ты не можешь причинить мне боль. Я могу справиться. Я был рожден, чтобы принять все на себя и удержать, — опять резкий толчок.

— Нет, Том, нет!

— Ты можешь больше не сдерживаться. Теперь я здесь, чтобы принять у тебя твою боль, — толчок.

И наконец на тридцать девятом году жизни и двадцатом году любовных отношений я поняла, что нашла вместилище, которое может поймать, удержать и преобразовать взрывную красную тьму внутри меня, может влить ее обратно в мое тело в виде огня и легкости. И я больше не сдерживалась и почувствовала, что земля, небо, леса и воды разлетелись в разные стороны, и я смеялась силе нашего экстаза.

Почти рассвело, когда мы перестали заниматься любовью, и почти все это время я смеялась. Том смеялся вместе со мной.

Мы немного поспали, завернувшись в густой мех и согревшись в объятиях друг друга, а когда проснулись и оделись, Том нагнулся за норковым покрывалом и вновь рассмеялся.

— Что? — спросила я, лениво толкая его холодной босой ногой.

— Я просто подумал, что сказала бы Пэт, если бы узнала, чему послужила сегодня ее знаменитая норка. Пэт сказала, оставляя покрывало мне, что каждый раз, когда я буду заниматься любовью под ним, я буду вынужден думать о его бывшей хозяйке.

— И что, думал?

— Ни минуты по нью-йоркскому времени.

Глава 8

Через несколько часов после рассвета я пробудилась ото сна и решила ясно и окончательно: „То, что я сделала прошлой ночью, было настолько ужасно, что я не буду об этом думать". И позволила теплому, густому приливу сна вновь поглотить меня.

Думаю, что проспала бы весь день, если бы сильнейший стук в дверь коттеджа не потревожил меня. По лучу солнечного света, падающего на белую оштукатуренную стену моей спальни, я поняла, что уже, должно быть, больше четырех часов дня. Я закуталась в халат и босиком проковыляла к парадной двери, не замечая боли в теле и разбросанного по полу белья. Я ничего не помнила и ничего не чувствовала. В свободном плавающем пузыре, которым я окружила себя, не было ничего, кроме стука в парадную дверь. Я направилась на этот звук, как кошка на звук открываемых на кухне консервов.

На пороге стояли Картер и Хилари. Я с недоумением посмотрела на них. Так же, как и в предыдущий вечер, лицо Картера было вытянуто, а кожа покрыта красными и белыми пятнами. Хилари только что плакала — следы слез все еще оставались на ее личике. Мы смотрели друг на друга, стоя в благородной синеве дня.

— Можно нам войти? — в конце концов произнес Картер безразличным, но натянутым голосом. — Я думаю, что Хилари хотела бы переодеться и, возможно, она голодна.

Я отошла в сторону, Картер и Хил вошли в дом. Девочка искоса посмотрела на меня и, ничего не говоря, протопала через холл в свою комнату. Я услышала, как там она громко чихнула. Картер посмотрел на разбросанную по полу одежду, затем поднял глаза на меня. Я слышала свист его дыхания:

— Прошу извинить, что побеспокоил вас, — четко сказал он. — Но после того как ты не забрала Хилари в десять часов, Марджори начала тебе звонить. А после полудня она позвонила мне. С тех пор я везде тебя ищу. Мы очень беспокоились. Хил долго плакала. Ты могла бы позвонить Марджори. Она пропустила церковную службу, к тому же она, Чарли и Тиш готовы были звонить в полицию.

Все, о чем я не хотела думать, обрушилось на меня, как цунами. Вина, холодная и ужасная, затопила мое существо. Отвращение к себе и к тому, что я сделала, вызывало тошноту, однако где-то в глубине теплился крошечный и хрупкий гнев. Я ненавидела растянутое, самодовольное круглое лицо Картера. Я ненавидела сухой, похожий на удары кнута голос. Но Хилари… Как я могла забыть забрать дочку у Марджори и Уинна Чепин прежде, чем они отправились к одиннадцатичасовой службе в церкви Святого Томаса? Как я вообще могла забыть о Хилари?!

— Я очень сожалею, — прошептала я распухшими сухими губами, задавая себе вопрос, мог ли Картер увидеть на них печать ночи или почувствовать мускусный запах любви, исходящий от меня. Я ощутила спутанные волосы на шее. А потом боль между ногами, карающая и ненавистная, поразила меня.

— Ты и должна сожалеть, — голос Картера перестал быть безразличным и поднялся, как ртуть в термометре. — Не важно, куда вы отправились и чем занимались с Дэбни. Ты напугала до смерти свою маленькую дочку. Ты ужасно обеспокоила меня и своих лучших друзей. Половина Пэмбертона сейчас названивает друг другу, пытаясь разыскать тебя.

— А я была здесь, — заявила я, но не смогла придать силу своему голосу. — Я была здесь… Думаю, что просто не слышала телефон.

— Я так и предполагал. Я предполагал, что и Дэбни тоже не слышал. Я не мог дозвониться ему в течение четырех часов. В конце концов я поехал туда. Только что я вернулся. Он сказал, что ты должна быть дома.

— Ты ездил на Козий ручей… — Жар начал заливать мое лицо от груди к горлу, к щекам и лбу.

— Да, я отправился на Козий ручей. И не думай, что это мне легко далось. Я с невероятным удовольствием ожидал возможности обнаружить тебя там, в самой беспутной постели на всем американском Юге.

Жар достиг моего мозга и выжег туман, наполнявший его. Гнев, сравнимый с гневом Картера, рванулся вверх:

— Я вообще не была в доме на Козьем ручье в прошлую ночь! Но если ты хочешь знать, где я была, я скажу тебе: я поехала с Томом к Королевскому дубу, мы развели костер и беседовали.

— Беседовали… Беседовали до половины пятого утра?

— А откуда ты знаешь, когда я приехала домой?

— Знаю, потому что спросил Дэбни об этом. Знаю, что тебя не было дома до этого времени, потому что я пытался дозвониться до тебя начиная с полуночи.

— И Том сказал… — Я не могла смотреть на Картера и уставилась в пол. На моей валявшейся в куче одежде, казалось, была выжжена багровая буква „А".[74]

— Том сказал лишь то, что я передал тебе. Что ты не была в его доме, что вы отправились к старому дубу и разложили костер. Он заявил, что это твое дело — рассказать мне о том, что ты там делала. Поэтому предположим, что ты расскажешь, Энди. Предположим, ты поведаешь мне, что ты делала с Томом Дэбни там, в проклятых лесах, до половины пятого утра.

— Ради Бога, Картер! Мы совершали тайные ритуалы, о которых, ну, нельзя говорить. Ведь была ночь зимнего солнцестояния. Чем же еще мы могли заниматься? — закричала я, понимая, что пытаюсь отвести его от истины. Стыд подступил желчью к моему горлу. Я чувствовала себя отвратительно настолько, что закричала снова. — Все это разговоры о Томе Дэбни, а не о Хилари и не о беспокойстве по поводу меня. Все о Томе Дэбни и твоей проклятой гордости.

— Как ты могла спать в течение шести часов, когда непрерывно звонил телефон? — заревел на меня Картер. На его шее вздулись вены, а щеки и лоб сделались почти багровыми. — Чем ты занималась там, что так утомило тебя?

— А тебе не пришло в голову, что именно ваша с Чипом вчерашняя ужасная выходка так сильно „утомила меня"? — завизжала я в ответ. — Мне хотелось бы заснуть навсегда, хотелось бы спать до тех пор, пока звук твоего грязного смеха не умер бы в моей памяти. Но этого никогда не будет! Картер, как ты мог!..

Он долго молчал. Я не могла смотреть на него, но в конце концов подняла глаза. Его лицо уже не было самодовольно-надутым, оно казалось вялым и очень усталым.

— Я не знаю, — признался он. — Но я подумал об этом. Поэтому и позвонил тебе в полночь и названивал до утра. Я хотел извиниться. Это одна из причин, почему я поехал на Козий ручей: я хотел извиниться перед Томом. Я на самом деле не думал, что найду тебя там. Я не должен был смеяться. Не знаю, почему я это сделал.

Его голос был таким мягким и несчастным, а моя собственная вина и отвращение к себе такими полными, что я начала плакать, безнадежно и горько. Я стояла в своей гостиной, в кристальном солнечном свете декабря, и рыдала. Глаза мои были зажмурены, а руки бесполезно висели. В тот момент мне казалось, что я безвозвратно погубила все, что было мне дорого, погубила из-за собственной порочности. Если бы я могла перенестись обратно, в мой красивый и ужасный дом в Бакхеде, я бы сделала это. Что бы ни было уготовано мне судьбой, сейчас это не казалось ужасным. После всего, что я сделала, уже ничто не имеет никакого значения.

Прошло много времени. Картер подошел, обнял меня и опустил свой подбородок на мою взлохмаченную макушку.

— Давай все вернем, — произнес он хрипло. — Давай передвинем часы назад, до этого проклятого вечера, и просто сотрем его из нашей памяти. Давай начнем снова с семи часов вчерашнего вечера. И никогда не будем близко подходить к Пэт Дэбни. Давай избегать всех Дэбни в Джорджии. Энди, если ты можешь попытаться простить меня, я клянусь, что никогда не упомяну снова о Томе. Я больше никогда не буду сомневаться в тебе…

Невероятно, но я почувствовала, как на мою макушку падают его слезы.

— Не надо, не надо, — расплакалась я, прижав Картера так неистово, что услышала, как из его груди вырвался вздох, подобный небольшому взрыву, — ты не должен ничего прощать. Не нужно быть добрым ко мне. Я не заслуживаю этого.

— Ш-ш-ш, — шептал он, — тихо… Конечно, ты заслуживаешь, кто же еще, кроме тебя? А сейчас пойди и поговори с Хилари, а я сделаю для нас омлет. Готов поспорить, что ты не ела со вчерашнего вечера. Думаю, что и Хил тоже. Мы просто забудем, что это когда-то произошло. Обещаю.

Как в тумане я потащилась через холл, чтобы помириться с Хилари. Дочка спокойно свернулась на кровати, что-то жевала и смотрела маленький телевизор „Сони", который Картер поставил в ее комнату. Она взглянула на меня и улыбнулась. Улыбка была довольно слабой, но искренней.

— Эй, что ты жуешь?

— Булку из грубой муки, — проговорила Хил с набитым ртом. — Мне ее миссис Чепин дала. Хочешь немножко?

Я покачала головой:

— Мне очень жаль насчет вчерашнего вечера, малыш. Я просто-напросто заспалась и не слышала телефона. Это, конечно, не оправдание, но, если ты простишь меня, я обещаю, что этого больше не будет.

— Не бери в голову! — ответила дочка. — Ты была с Томом, да?

— Да. А как ты узнала?

Краска снова залила мое лицо. Что она могла услышать от Марджори, Уинна и Картера?

— Я слышала, как ты сказала Картеру, что была там. Я подслушивала, — заявила она как само собой разумеющееся. — Вначале я испугалась, когда мы не могли найти тебя, но я больше не буду пугаться. Я буду знать, что ты с Томом. Вы видели еще оленей?

— Ни одного. Но послушай, Хил. Следующего раза не будет. Я не собираюсь снова подобным образом пропадать. Ни с Томом, ни с кем-нибудь еще. И даже с Картером.

— Да, но я не возражаю, если ты это еще раз сделаешь. Только если ты будешь с Томом. И еще я хочу поехать вместе с тобой. Мы можем отправиться завтра? Сейчас ведь праздники. Ты говорила, что сможем, если погода прояснится.

— О Хил… — начала я.

— Ты говорила. — Улыбка сошла с детского личика. — Ты обещала.

В этот момент я сделала бы что угодно, лишь бы не нарушать еще одно обещание, данное дочери.

— Сегодня вечером позвоню ему, — я с трудом могла расслышать свои слова из-за стука в висках.

И я знала, что позвоню. Знала, что должна попытаться уничтожить, стереть то, что произошло между нами. Знала, что не смогу спокойно жить в Пэмбертоне до тех пор, пока не сделаю этого. Я не могла даже представить себе, что скажет или сделает Том.

Я долго стояла под душем, моя тело и волосы. Горячая вода успокоила боль в ногах и руках, но она не добралась до теплой, пульсирующей где-то глубоко внутри меня болезненной точки. Каждый раз, когда я ощущала ее, я внутренне морщилась от стыда. Я что, совершенно сошла с ума, вытворяя все это с Томом Дэбни у костра в лесу? Говоря то, что говорила? Я могла лишь смутно припомнить теперь слова, которые произносил мой рот. Или Том совсем помешался, когда шептал мне такие жуткие вещи? Проделывая все это со мной, громко крича и смеясь на языческом одеяле из меха? Действительно он верил всему, о чем говорил: в короля, живущего в священной роще, в богиню-охотницу и зимнее солнцестояние? Неужели он действительно верил в это?

„Да, но это слишком быстро спустило с тебя трусы и развело ноги, — сказала я самой себе. Вода бежала по моему лицу, но не остужала его. — И ты совокуплялась, как животное во время течки, да еще так много раз, что твоя промежность теперь болит. Это заставило тебя визжать, как визжала бы одна из кобыл Пэт Дэбни". Умышленно грубые слова вызывали у меня чувство тошноты: я плюнула в воду, уходящую в сливное отверстие. Но мои предательские сосни все помнили и затвердели, а в паху вновь заворочался теплый комок. Я вышла из душа и терла себя полотенцем до тех пор, пока не показалось, что кожа вот-вот начнет кровоточить.

Мы ели омлет перед камином и разговаривали о многих вещах, незначительных и неважных. Картер часто смеялся, я вторила ему тонким металлическим смехом. Каждый раз, когда наши глаза встречались, я вспыхивала, а он отводил взгляд. Хилари ушла к себе в комнату смотреть телевизор, а Картер помог мне вымыть посуду, как делал это сотни раз. К девяти часам он был уже около входной двери, держа пиджак в руках, и уверял, что все трое нуждаются в хорошем сне.

Прежде чем уйти, он быстро поцеловал меня в щеку.

— Я прошу прощения в последний раз, Энди. Думаю, что дело было просто в том… ты всегда была такой совершенной до того треклятого вечера. Почти такой, о какой я всегда мечтал. Было, наверно, несправедливо по отношению к тебе считать тебя таким совершенством. Это пойдет мне на пользу — мне нужно понять, что ты такой же человек, как и мы все, что ты тоже не лишена небольшой безответственности. И это делает тебя для меня еще дороже.

— Надеюсь, что это так, — ответила я, целуя его в свою очередь в щеку. Но, несмотря на раскаяние, ясный голос внутри меня шептал: „Безответственность? Один раз за всю жизнь я забыла о Хилари, один раз — и я уже безответственна?" Но еще более ясный голос ответил: „Да, именно такой ты и была".

— Увижу ли я тебя завтра? — спросила я Картера, стараясь не слушать внутренний голос.

— Завтра вечер у Каррингтонов, — напомнил он. — Ты все еще хочешь пойти? Думаю, мы должны это сделать, чтобы в некотором роде разогнать сплетни прежде, чем они появятся.

— Да, я тоже так считаю, — ответила я и подумала: „Провались пропадом эти сплетни!" Но я знала, что Картер был прав. Наше появление вместе, как будто ничего не случилось, очень хорошо затушит небольшой пока еще огонь, который, должно быть, уже расходится волнами по Пэмбертону. Но больше всего, на все девяносто пять процентов, я жаждала, чтобы возвратилась успокаивающая нормальность, баюкающая повседневность круговорота праздничных вечеринок небольшого городка и моей жизни с Картером до того момента, когда Том Дэбни пронзил мою кожу и впустил в меня дикие желания. Остальные пять процентов были похоронены под грузом вины.

Перед тем как уйти, Картер взлохматил мои мокрые волосы, но не поцеловал в губы. Я простояла довольно долго, уставившись на закрытую дверь, а затем направилась в спальню, закрыла дверь на ключ, взяла телефонную книжку, нашла номер и позвонила Тому Дэбни на Козий ручей. Никогда в жизни мне не приходилось делать ничего более трудного.

— Мы должны найти какой-то способ, чтобы забыть, что случилось прошлой ночью, — сказала я, лишь только он снял трубку. Мой голос был высоким и глупым, но мне даже не пришло в голову, что он может не узнать, кто говорит.

Том узнал.

— Забыть? — ответил он. — Я не смогу, и ты не сможешь. Но мы можем вести себя так, как будто забыли. Если это то, что ты хочешь.

— Том, я не знаю, что в самом деле… — начала я.

— Да нет, ты знаешь, — в его голосе слышался смех, но не издевка. — Ты знаешь так же хорошо, как и я. Все в порядке. Я предполагал, что ты позвонишь. И ждал этого звонка. Мы можем быть друзьями, или любовниками, или партнерами в бизнесе, или врагами, или всем, кем ты захочешь быть. Только назови — я выполню твое желание.

— Вот так просто? — Я почувствовала облегчение.

— Вот так просто. На выбор того, кто делает предложение, а ты — именно тот, кто предлагает. Ты устанавливаешь правила. Единственная вещь, на которую я надеюсь, это то, что ты не перестанешь приезжать на Козий ручей. Я обещаю, если ты будешь приезжать и позволишь Хилари гостить у меня, обещаю, что не упомяну о прошлой ночи, пока ты сама не сделаешь этого. И отныне даже не прикоснусь к тебе.

— Правда? Том, могу я полагаться на твое слово? Можем ли мы по-прежнему приезжать… исключительно как друзья?

— Можете. Будем друзьями. Единственное условие — ты избавишь меня от страданий и упреков вроде: „Я не могу вообразить, что со мной случилось подобное". Ни слова об этом. Ты не будешь затрагивать подобные проблемы, а я не трону тебя. До тех пор, пока ты сама не захочешь. Такое положение вещей мне не слишком нравится. Но я буду поступать так, как сказал. Согласна? Ни одного слова упрека?

— Ни одного, — откликнулась я, испытывая головокружение от внезапного облегчения. — Согласна.

Вина унеслась, как облако жалящих москитов. Значит, мне удастся это сделать; я могу иметь Картера в качестве любовника, а Тома — в качестве друга. Ни одним из них не нужно было жертвовать ради другого. Я могла удержать их обоих и сделать так, чтобы все продолжалось, как прежде.

— Хорошо, — сказал Том, — тогда приезжай завтра или послезавтра. У меня есть подарки для тебя и Хилари.

— Господи, а я ничего не приготовила взамен… — начала было я, но остановилась, неожиданно поняв, что мне не следует разговаривать с Томом Дэбни в таком духе. — Спасибо, — произнесла я. — Это ужасно мило с твоей стороны. Но сейчас ни ты, ни я не должны тратить много денег.

— Подарки домашнего производства, — засмеялся он. — Ты увидишь, до какой степени домашнего. Так завтра? Приезжайте к ланчу — так, чтобы мы смогли провести некоторое время в лесу. Это время уроков. Но на будущее, мне кажется, тебе лучше возвращаться домой до темноты.

— Ты еще не знаешь и половины всего, — тоже рассмеялась я. — Правда, не знаешь. Ну ладно, до завтра. Увидимся около полудня.

— До встречи, — ответил Том Дэбни.

На следующий день он ожидал нас на веранде, сидя спиной к перилам и вытянув ноги. Бледное солнце выбивало в его темных волосах красные искорки. День был холодным, но мы укрылись от ветра под защитой дома, поэтому солнце казалось обманчиво-теплым, и Том сидел в лужице света без куртки, а Эрл примостился на его плече и ел что-то похожее на хотдог, держа кушанье в своих умных передних лапках. Он отбросил сосиску, и Том дал ему что-то другое, что енот схватил и начал жадно грызть.

Том улыбнулся нам, прикрывая глаза от солнца, и протянул руку. Хилари взялась за нее так естественно, как будто это была моя рука. Том прижал девочку к себе. Я не могла вымолвить ни слова — во рту было сухо, как в Сахаре.

— Давненько, дружок, — приветствовал Том Хилари. — Давно не виделись. Эрл почти забыл твое имя. Ему пришлось раза два напоминать. И Мисси надулась на тебя.

— Мама была ужасно занята — ходила на приемы, а потом начались дожди, — говорила Хилари, а сама терлась лицом о рубашку Тома. Эрл застрекотал и похлопал девочку по волосам и лицу, а затем устроился у нее на коленях. Хилари обняла енота.

— Ну как же, царица Пэмбертона! — Волчья усмешка Тома стала еще шире, он бросил взгляд на меня. — Мне оказана великая честь — царица появилась в моей смиренной хижине. Что бы я мог предложить ей, как ты думаешь? Такое, что могло бы соперничать со сверкающими салонами города?

— Вы можете повести ее в лес и все там показать, — бесхитростно ответила Хил. Тем не менее я внимательно посмотрела на дочь, а Том громко рассмеялся. Я почувствовала, что начинаю краснеть, и отвернулась.

— Пожалуй, я так и сделаю, — решил Том. — Возьму и тебя. Начиная с сегодняшнего дня я это и буду делать. Но вначале войдите в дом. У меня для вас есть рождественские подарки.

Он поднял Хилари на ноги и, обняв, повел в дом. Я замешкалась на секунду, мое сердце все еще металось в груди, начиная с того момента, когда мы выехали из дому. И мое лицо все еще было пунцовым от слов Тома. „Ты должна прекратить этот идиотизм, — сказала я сама себе, наклоняя голову под низкой притолокой и входя в сумрак большой комнаты. — Ты поступаешь, как девчонка двенадцати лет. Ничего не случится. Вы заключили соглашение. Все пункты оговорены и ясны. Ты сама установила условия. Он выполняет их прекрасно".

Я услышала тихое восклицание Хилари и секунду спустя поняла причину. Огромная рождественская елка стояла рядом с камином. Ее высыхающие иглы издавали чудесный, дикий, приятный запах. Дерево было украшено исключительно дарами леса и воды: яркие красные ягоды, белый мох, сосновые шишки, коробочки семян и огромные блестящие желуди, высушенные Кружева королевы Анны, как именуют иногда дикую морковь, и другие цветы, выбеленные раковины крошечных созданий из реки и ручья, громадные сказочные гирлянды серебристого мха, и в довершение всего на ветвях сверкали крошечные белые свечи. Язычки пламени мерцали в сумраке, как светлячки. Под елью лежало свернутое норковое покрывало, а в его богатых складках были сложены пакеты. Среди них, свернувшись в глубоком гнезде из меха, спала Мисси. Рядом с деревом стояло большое алюминиевое ведро с водой.

— Страховка, — объяснил Том. — Однажды я поджег дерево этими проклятыми свечками. Ну как, дамы? Нравится мое дерево?

— О, оно великолепно, — выдохнула Хилари. Ее голубые глаза затуманились от восхищения. — Это самая красивая елка, какую я когда-либо видела.

По ее голосу я поняла, что сверкающие, оформленные художником елки в Бакхеде и десятки праздничных подарков, полученных в этом году в Пэмбертоне, не имели больше никакой цены. Они просто уже не существовали. И Хил была права. В этом невероятном доме у темного ручья, в самых густых лесах, какие я когда-либо встречала, рождественское дерево было бесподобно, напоминало только чудо, совершенство… Оно вобрало свет зимних лесов и отбросило его, пылая живой дикостью, обратно — в сумрак.

— Да, оно поистине великолепно, — подтвердила я. — Что-то из северных сказок. Дикое волшебное дерево…

— Вот именно, — подхватил Том, — оттуда мы ведем свою традицию. Из северной древности, старой, как время, и даже старее, возможно. И обыкновенное баптистское рождественское дерево на Юге такое же языческое, как и человеческое жертвоприношение. Эта мысль всегда была мне интересна.

Хилари встала на колени, чтобы приласкать Мисси. Вздрогнув, козочка проснулась, бросилась, блея, в объятия девочки и уткнула свои черные резиновые губы в шею Хил.

— Она узнала меня, — проворковала моя дочка, — и не злится.

— Нет. Все простилось. Козы — животные с добрым нравом. Совсем не такие, как о них говорят, — заверил Том. — Если ты хочешь по-настоящему укрепить такое отношение, отведи ее на кухню и дай то блюдо, что стоит на полке. Скретч составил для Мисси новую смесь, и она просто сходит по ней с ума. По крайней мере, на этой неделе.

Хилари унеслась в кухню, а маленькая козочка потопала вслед за ней по широким старым половицам. Ее копытца так блестели и казались такими совершенными, будто только что они были отлиты из металла. Козочка подросла с тех пор, как мы в последний раз были на Козьем ручье. Милая белая мордочка уже находилась на уровне талии Хилари, а в сопрано ее блеяния слышались мягкие и более низкие ноты. Шерсть блестела, как будто ее только что вымыли шампунем.

Том и я молча стояли у ели в свете огня камина. Пламя тихо пофыркивало за экраном, и за этим звуком мне чудились высокие, чистые голоса маленьких мальчиков, поющих что-то нестройное, древнее и красивое. Это была не совсем рождественская музыка, но что-то священное, что пело о древних зимах. Снаружи тихий ручей напоминал голубую сталь под неярким солнцем, воздух, вливавшийся в комнату из-под зашнурованного брезента, был свежим, холодным и диким. Пэмбертон с его гостиными и переполненными буфетными комнатами, с его задыхающимися от транспорта улицами, с душными, увешанными гирляндами и лентами магазинами, казался таким далеким. А усыпанная звездами ночь, молчаливые леса и освещенная костром величественная громада Королевского дуба — такими близкими, что к ним можно было прикоснуться рукой. Несмотря на сухость в горле, я проглотила комок и с интересом взглянула на рождественское дерево, на ручей, на огонь в камине и на два динамика, прикрепленных к потолочным балкам. Но я не посмотрела на Тома.

— Итак, — произнесла я. — Мы снова встретились.

— Да, мы снова встретились.

— Действительно великолепная елка, — продолжала я светский разговор. — Что за необычная идея — использовать дары природы для украшения? Ты это сделал для Хилари?

— Не только. Моим мальчикам всегда это нравилось, — любезно отозвался Том. — Да и мне нравится заниматься украшением рождественского дерева. Я делаю все это в такой же степени для себя, как и для кого-то другого. Бывают годы, когда я единственная персона, кроме Скретча, Риза и иногда Мартина, кто лицезреет подобную красоту. Но я все равно каждый год наряжаю елку.

— На самом деле ты мог бы выиграть за дизайн приз на любом конкурсе рождественских украшений, — продолжала я, чувствуя, как жалко и глупо звучат мои слова, но я не могла сдержаться: что-то неумолимое готовилось ворваться в каждую секунду нашего с Томом молчания.

— Боже упаси, — ответил он.

— О нет, тебе бы удалось, — уверяла я. — Твоя идея украшения такая свежая, интересная и некоммерческая…

Наконец я замолчала, онемев от сознания собственной глупости.

Том пересек комнату, положил руки на мои плечи и слегка встряхнул меня. Волна легкого стыда залила меня так сильно, что я зажмурилась, пытаясь защититься от нее. „Господи Боже, — подумала я. — Эти Дуни прикасались ко мне прошлой ночью, прикасались к каждой клетке моего тела, на моей коже нет и дюйма, который бы не попробовал этот рот".

— Диана, перестань жмуриться и посмотри на меня. Ты похожа на летучую мышь, которую вынесли на дневной свет.

Его голубые глаза были рядом с моими, и я прочла в них веселость. И никакой опасности. Никакого намека. Ничего, кроме веселого удивления.

— Послушай, — сказал он. — Я думал, что мы уже все решили. Я думал, что мы договорились действовать так, будто субботней ночи никогда не было. Это твой выбор, дорогая, не мой. Такое поведение мне кажется величайшей глупостью, и я не вижу в нем никакой необходимости, но… Мы договорились. Поэтому давай так и поступать. Перестань коситься на меня, как будто я собираюсь прыгнуть на тебя, пока ты не видишь. Перестань болтать насчет конкурсов по украшению елок и о моем превосходном рождественском дереве. Тебе это безразлично. Ты просто перепугана, ты боишься, что я буду думать о тебе как о грязной девке из-за того, что мы сделали. Напротив, я думаю, то, что мы сделали, — чертовски чудесно, и ты тоже чертовски чудесна, и я всегда буду так думать. Но я намерен вести себя с тобой так, как будто мы только и делали, что восхищались свежим, интересным и „некоммерческим", как ты говоришь, рождественским деревом. И точка. Так будет всегда, до тех пор, пока ты сама не попросишь меня остановиться. А теперь перестань вести себя как малолетка, и тогда мы займемся делом. Смотри на себя так, как будто ничего не случилось.

Я рассмеялась, а он слегка обнял меня. День внезапно стал сияющим, беззаботным и праздничным, с бесконечной лентой времени, таким, каким и должен был быть день накануне сочельника. Я позвала Хилари из кухни, и мы уселись перед камином в ожидании подарков.

Вдруг Том стал почти застенчивым — я никогда не видела в нем такой неуверенности.

— В свое время я думал, что это интересная затея, но теперь не очень уверен в том, что подарки вам понравятся. Они вовсе не такие уж великолепные…

— Как говорится, важно внимание, а не подарок, — улыбнулась я. — Нам не нужно и мы не хотим что-нибудь великолепное — оно у нас уже было в Атланте.

— Какой он — значения не имеет, важен сам подарок, — практично заметила Хилари. — Скорее, Том. Я не могу больше ждать.

— Ну что ж, я вас предупредил, — пожал плечами Том и ушел в спальню. Через минуту он появился, держа руки за спиной.

— Закройте глаза. Мы повиновались.

— Счастливого Рождества, Диана и Хилари!

Мы открыли глаза. Улыбаясь, Том стоял перед нами и держал два изящных лука и два колчана, наполненных небольшими тонкими стрелами. Даже при первом взгляде я могла определить, что это оружие не современно — оно было сделано в стиле, который мастера перестали применять раньше, чем были написаны и напечатаны книги, описывающие его. Я знала, что Том изготовил луки сам. Они были очень просты и очень красивы.

Но… луки и стрелы? Для меня, для моей десятилетней дочери, нам обеим, городским созданиям — и вдруг такой подарок? Орудия убийства — нам? Я не знала, что сказать.

А Хилари знала.

— О Том, они великолепны, они просто прекрасны! — воскликнула девочка. — Они на самом деле мои? Ты сам сделал их? Ты научишь меня стрелять? Могу я взять лук в школу и показать всем? Ни у кого нет ничего подобного!

— Да, они действительно твои, — ответил Том. Его неуверенная улыбка стала более широкой. — И я сделал их сам. Именно для тебя. И конечно, научу стрелять, прямо с сегодняшнего дня и начнем, если захочешь. Но я бы предпочел, чтобы ты хранила их здесь, Хилари. Это серьезное дело. Не для показов и разговоров. Не знаю детей, кроме тебя, в ком я был бы так же уверен, что они поймут и будут относиться к лукам и стрелам с уважением. Место этих вещей — здесь, в лесу. Ты должна понять лук и стрелять из него только здесь. Он как… тайна, которая нам открыта, тайна, принадлежащая только Козьему ручью. Никто больше не должен быть посвящен в нее. Ну как, о'кей?

— Да, — согласилась девочка, серьезно глядя на мужчину. — Да, я понимаю, что ты имеешь в виду.

Я смотрела на них, освещенных огнем камина и свечей на языческом рождественском дереве. Легкие мурашки побежали у меня по затылку. Я знала, что Хилари понимает, о чем говорит этот человек, понимает и слова, и смысл этих слов. И так же знала, что сама ничего не понимаю. Том посмотрел на меня.

— А тебе нравится твой лук, Диана? — спросил он почти официально. — Они вам очень подойдут. В идеале — вы должны подогнать их по длине своей руки, а я рассчитывал все на глаз. Я могу сделать другой, если этот не по мерке.

— Луки действительно красивы, — медленно произнесла я. — Это превосходная, искусная работа. У тебя, наверно, ушли на нее месяцы. Никогда раньше не видела ничего подобного. Но дело в том, что я полный профан в вопросах, где мне приходится иметь дело с вещами, требующими от меня прицельной стрельбы во что-то и… Короче, я не думаю, что смогла бы кого-нибудь убить.

— Я бы никогда от тебя этого и не потребовал, — заметил Том. — Просто очень приятно уметь стрелять в цель. Ты можешь удивить самое себя. У меня такое чувство, что я смогу научить тебя очень хорошо стрелять. А потом, кто знает, может быть, ты захочешь пойти дальше. Но как бы там ни было, мне хотелось сделать эти луки для вас. Я хотел, чтобы они были вашими. Я воображал, как ты стоишь в моем лесу и держишь лук, мой лук…

— Ну тогда мне они нравятся, и меня привлекает идея научиться стрелять из них, — сказала я, чувствуя прилив нежности к Тому, такой нежности, какую я могла бы почувствовать к маленькому мальчику. Сейчас в нас не было ничего от мужчины и женщины. — Только не огорчайся, когда увидишь, что я не могу попасть ни во что, кроме ручья. И при том условии, если мне не придется кого-нибудь убивать.

— Отвечу „нет" на оба вопроса, — произнес Том и передал луки нам с Хилари.

Лук был легким и приятным на ощупь, как атлас, но я чувствовала в руках его приятную тяжесть, он совершенно подходил к моей ладони. Цвета светлого ясеня, деревянная часть сияла, как хорошая старая мебель. Лук был прост по форме — согнутая деревянная дуга и гладкая упругая тетива, которая была хорошо натянута и издавала приятный звук, когда я дотрагивалась до нее. Сделана тетива была не из пластика или материала, который я видела на теннисных ракетках. Ее концы Том плотно обернул тем же материалом и слегка разлохматил, так что получились симметричные красивые кисти. Лук настолько отличался от сложного, зловещего оружия, виденного мною в багажнике автомобиля Картера в утро охоты в „Королевском дубе", как ласточка отличается от павлина. Но, глядя на гладкую безжалостную дугу и четную линию тетивы, я подумала, что этот лук — такое же смертоносное оружие. Однако подобная мысль не слишком напугала меня, пока я держала в руках живой атлас дерева.

— Он превосходен и великолепно мне подходит, по крайней мере, ощущение от него просто сказочное. Твой подарок просто прекрасен. Что это за дерево?

— Ива, — пояснил Том. — Некоторые думают, что из черемухи или рябины можно изготовить лучшие луки, но мне больше нравится ива. Она была священным деревом богов вод в большинстве культур. Кроме того, в поисках рябины придется добраться до западных плоскогорий, а ива растет по всему болоту Биг Сильвер. Эта ива — с верховьев Козьего ручья, я нашел ее недалеко от его истока. Молодое деревце, обожженное молнией. Прокопченные огнем ивы — самый лучший материал для луков. Но их нечасто находишь на болоте — слишком сыро. Поэтому когда я наткнулся на дерево пять или шесть лет назад, я принес его домой и сохранил. Мне представлялось, что на нем запечатлелись поцелуи всех богов. Было бы почти святотатством не сделать из него луки.

— А их трудно делать? — спросила я. — Они выглядят такими простыми, и в то же время каждый дюйм совершенен. Откуда ты знаешь, где надо сгибать, а когда прекратить и все такое?..

— Я научился этому у отца. А он и мой дядя Клэй научились у деда, который, в свою очередь, научился у своего отца — моего прадеда. А тот постиг эту науку, учась в Гейдельберге. Чтобы получить лицензию на охоту, нужно было пройти очень жесткий официальный курс инструктажа в знании леса, искусстве выживания в нем и в знании оружия. После окончания курса вы были столь же сведущими, как лесничий, в противном случае лицензию вы не получали. Знатоков леса называли „вальдмейстерами", я думаю, и сейчас их так называют. Мне кажется, что это очень хорошая идея — тот, кто не знает леса и не уважает дикую природу, как ее знают и уважают лесничие, не должен приходить в леса с оружием. Я не пускаю в свои владения тех, кто не знаком со всеми правилами.

— Но в Пэмбертоне все занимаются охотой, — возразила я. — Кажется, весь Юг охотится. И сколько из них достаточно осведомлены?

— Примерно один на каждые три миллиона. Я дошел до того, что ненавижу осень и зиму. Кажется, что каждый кровожадный осел, который может поднять ружье или лун, свободно допускается в леса. Мне доставляет огромное облегчение, когда до меня доходят слухи, что некоторые из горе-охотников подстрелили друг другу задницы, а то и что похуже. Тогда я думаю: „Какая-нибудь птица или олень будут еще некоторое время в безопасности"

Я посмотрела на Тома. Мы уже вели подобные разговоры раньше. Он сам был охотником и тем не менее говорил о безопасности оленей и птиц.

— Я — один из трех миллионов, — заявил он, читая мои мысли. — Я тот самый избранный. И не стреляю ни во что без надобности. И не жажду убийства. А кроме того, всегда попадаю в цель. Я стреляю с уважением, даже с любовью. Если вы научитесь у меня, то будете стрелять именно так. Я не хвастаюсь. Мне потребовалось очень много времени, чтобы достичь нынешнего мастерства. И для этого я очень много работал. И у меня были два величайших учителя в мире — мой отец и дядя Клэй. Еще не настало время говорить об убийстве, Энди. Но мы будем разговаривать и на эту тему, к тому времени ты будешь лучше все понимать.

— Я хочу слышать об этом, — сказала Хилари, внезапно подняв глаза на Тома. Она стояла, свободно и изящно держа в руках свой маленький лук. Держала так, как будто бы вес оружия был привычен для нее чуть ли не с самого рождения.

Я неодобрительно посмотрела на дочь, а затем перевела взгляд на Тома. В конце концов, Хилари здесь не для того, чтобы учиться убивать.

— Не сейчас. — Том слегка улыбнулся девочке. — Но скоро. Не думаю, что мне придется много объяснять тебе, Хил. Мне кажется, что твое сердце, кости, мускулы знают гораздо больше, чем знает твой ум.

— А смогла бы я научиться делать такие луки? — спросила Хилари.

— Конечно, если захочешь. Я могу научить тебя делать почти все, что тебе потребуется, чтобы выжить среди дикой природы. Могу научить находить и делать укрытие, ночлег и инструменты, утварь и даже одежду из шкур и волокна растений. Могу научить добывать огонь только при помощи лука, палочки и камня. Могу научить делать ножи и копья, обрабатывать камень, но в южных приречных болотах тебе это никогда не потребуется. Достаточно одного лука. Я могу научить тебя находить воду, но опять-таки это не проблема в Биг Сильвер. Могу научить находить, собирать и готовить растения, которые смогут поддерживать твою жизнь и даже будут довольно приятны на вкус, а также растения, которые исцелят тебя. Научу, как избегать растений, способных убить. Могу научить, как подманивать почти каждое животное, обитающее в Биг Сильвер, как выслеживать его, стрелять, обрабатывать шкуры и готовить мясо. Даже как выделывать шкуры и изготовлять из них укрытие и одежду, а из костей животных — кухонную утварь. В лесах не должно быть никаких отходов. Я могу научить тебя всему, что ты захочешь узнать. Причем обучать буду вас обеих.

— Почему? — Голубые глаза Хилари смотрели на Тома с любопытством.

— Потому что это значит гораздо больше, чем повторные показы „Звездного пути",[75] — ответил Том, протягивая руку, чтобы убрать шелковистые волосы девочки, закрывающие ей глаза. — Потому что это древнее и ценное знание, потому что это истина о людях, животных и лесах. Должны существовать такие люди, которые познают все для того, чтобы истина оставалась живой. Я думал, что, может быть, вы — одни из тех, кому моя идея может понравиться.

— Мне могла бы понравиться, — согласилась Хилари. — Я бы… Я бы хотела узнать все, о чем ты говорил.

— Что ж, узнаешь, — пообещал Том.

Они вместе вышли из темного дома в холодное сияние полуденного солнца. Рука мужчины покоилась на плече девочки, а ее темная головка была поднята к его лицу; они разговаривали. Как и маленькая козочка, Хилари тоже подросла, а я как-то не заметила этого. Шея и руки удлинились, стройные ноги в мешковатых тертых джинсах тоже стали длиннее, и уже начали оформляться талия и бедра, а ее макушка почти достигала плеча Тома. Блестящие волосы мужчины и девочки сверкали на солнце каштановым блеском, она приспособила свои легкие шаги к его быстрой и мягкой походке. Там, под зимним солнцем, их можно было бы принять за отца и дочь. Она походила на Тома Дэбни намного больше, чем на меня или на Криса. Опять в моем паху медленно и вкрадчиво зашевелилось тайное тепло. Я стиснула зубы и стала вспоминать любую раздражающую мысль о Томе и каждую привлекательную черту в поведении Картера. Я не потерплю этот предательский жар! Не потерплю! Ведь я сама установила правила…

У края воды, где земля была чистой, а ручей — мелким и залитым солнцем, как раз на том месте, где — я это помнила — они танцевали вместе в лунном свете, Том установил мишень. Я испытала некоторое потрясение, когда увидела, что это был силуэт оленя, черный на белом квадрате. Олень стоял в профиль, на его плече был изображен большой круг. На земле рядом с мишенью лежали другие, тоже с силуэтами оленей — вид спереди, сзади, под разными углами. На каждой из них были круги. Я остановилась, чувствуя тупой гнев.

— Одну минуту, Том. С нас достаточно разговоров о смертях и убийствах для одного дня. У меня нет возражений против стрельбы в цель, но я не собираюсь стрелять в оленя. И я не позволю Хилари делать подобное.

Он не слишком долго смотрел на меня, а потом сказал:

— Вполне справедливо. У меня есть старая круглая мишень с яблочком. Она в козьем сарае. Ты можешь использовать ее. Однако, я думаю, что Хил имеет право выбирать сама, во что ей стрелять.

Я открыла было рот для новых упреков, но вовремя остановилась. Смысл моих отчаянных попыток всегда состоял в том, чтобы выработать у Хилари привычку принимать самостоятельные решения, по крайней мере в отношении тех вещей, которые были ей по силам. Я не могла все решать за свою дочь.

— Прекрасно, — сдержанно заметила я. — Конечно, пусть Хилари выбирает.

— Я выбираю оленя, — быстро произнесла девочка, искоса глядя на меня. И хотя я понимала, что она выбрала эту мишень только для того, чтобы доставить удовольствие Тому, я кивнула так спокойно, как только могла. И переключила внимание на собственный лук и стрелы. Возможно, нам удастся поговорить обо всем этом с дочкой наедине попозже. Я не хотела, чтобы она просыпалась в поту от кошмаров, пораженная убийством бумажного оленя.

— Ну так вот, по поводу лука и стрел… — начал Том, садясь по-турецки на траву у ручья. Хил, Мисси и Эрл устроились вокруг него. Я тоже села, чтобы послушать. Том взял лук девочки.

— Эта модель называется лук с двойным изгибом. Перед нами первоначальная форма охотничьего лука. У Купидона был такой же. И турки использовали его, а римляне переняли эту форму лука уже у турок. Позже ему на смену пришел английский длинный лук — в рост стрелка, хотя одному только Богу известно почему: более неуклюжего и неточного оружия история, наверно, не знает. Луки с двойным изгибом снова вошли в моду примерно в тридцатые годы нашего века. А потом они уступили место сложным лукам, в которых используется система рычагов, уменьшающих усилия стрелка и увеличивающих силу натяжения тетивы. Такие луки — жестокая вещь. Ручки, прицелы, рамки для стрел и Бог знает что еще — все это закреплено на них. Ты, Энди, видела подобный в „Королевском дубе" тогда, в сентябре. Ими так легко пользоваться, и они так точны при стрельбе, что любой идиот может через некоторое время овладеть этой наукой. В этом-то и проблема. Какой-нибудь дурак, который попадает в мишень на расстоянии пятидесяти ярдов у себя на заднем дворе, стреляя из сложного лука стрелами с широким наконечником, отправляется в леса и подстреливает в живот оленя, а затем не удосуживается пойти по его следу, и олень-подранок погибает через много-много дней, дней очень тяжелых. Стрела не убивает ударной силой, как пуля, животное умирает от потери крови. Если при первом выстреле не поражена жизненно важная точка, то животное умрет от слабости, инфекции, голода, просто от боли и страха. Я не пользуюсь никаким другим оружием, кроме лука с двойным изгибом, причем ручной работы, и не применяю прицельные устройства. И не учу пользоваться ими. Вы будете учиться самому старому и самому трудному способу, какой только есть, но, когда научитесь, вы попадете в животное с первого раза.

— Вы также научитесь стрелять сверху, с деревьев, и снизу, — продолжал Том, — научитесь подкрадываться, выслеживать и бесшумно идти по следу, чтобы подобраться достаточно близко для хорошего выстрела. Лучник должен подходить почти вдвое ближе, чем охотник с ружьем. Когда я закончу ваше обучение, вы сможете выследить крупного самца и свалить его с расстояния в пятьдесят ярдов, если захотите, конечно. Вы будете обучаться стрельбе полевыми стрелами и стрелами для стрельбы по мишени. А затем начнете все сначала со стрелами с широким наконечником. И через год или два вы будете поражать какое угодно животное, начиная с белки и заканчивая оленем, дикой свиньей или крупной рыбой. Вам никогда не потребуется в лесу ружье. Я держу ружье только от змей и незваных гостей. И чтобы избавлять от страданий. Эйтаназия.[76]

— Эти луки были сделаны, как я уже говорил, из прокопченной огнем ивы, — напомнил Том. — Я сделал их без ножа, при помощи куска кремня, нагревал концы на огне, загибал их на камне, натянул тетиву, сделанную из жил оленей, и обернул концы такими же жилами. Я смазывал луки оленьим жиром и протирал много дней подряд, пока не придал им такой вид, какой хотел. Можно сделать лук и за два дня, если возникнет такая необходимость, но большинство доисторических охотников были настоящими мастерами, и им требовались недели, чтобы изготовить оружие, и они делали прекрасные вещи просто ради удовольствия. Я думаю, у них было не так уж много занятий долгими зимними вечерами. Я потратил на каждый из этих луков по три недели и получил удовольствие от каждой минуты работы.

— Должно быть, ты начал их делать даже раньше, чем познакомился со мной, — удивленно заметила Хилари. — Как ты узнал, что мой лук подойдет мне?

— Твой лук я начал делать сразу же после Дня Благодарения, то есть я только-только познакомился с тобой. К тому времени я почти закончил лук для твоей мамы.

— Здорово! — воскликнула Хилари.

— Вот именно, здорово! — усмехнулся Том. — Ну что ж, мисс Хил, вот тебе шесть слов, которые ты возненавидишь за ближайшие несколько недель: стойка, натягивай, закрепляй, целься, отпускай, следи. Повтори их, а затем подойди сюда, и я покажу тебе, что они означают.

Все время после полудня моя дочь и Том Дэбни практиковались в стрельбе по мишени.

Том поставил девочку приблизительно в двадцати ярдах от щита с изображением оленя, встал позади Хил и показал ей правильную стойку для стрельбы из лука. На запястье ее руки он прикрепил кожаный предохранитель, защищающий от удара стрелы, а на голову девочке надел свою кепку „Атланта Брейвз" от солнца. Через час Хилари поражала силуэт оленя в середину крестца. Через три часа она попала прямо в центр черного пятна на его груди. Девочка стреляла не с дальнего расстояния, но не смогла повторить этот точный выстрел. Правда следующая стрела попала не слишком далеко от центра круга.

Хилари стояла, высокая, прямая и стройная, сама похожая на стрелу, ее чистый серьезный профиль был спокоен, спина слегка прогнута, левая рука вытянута и неподвижна, правая оттянута назад настолько, что концы пальцев, удерживающие оперение стрелы, слегка касались ее круглого подбородка. Естественно, как будто она делала это всю жизнь, Хилари задержалась с натянутой тетивой, как мне показалось, на невозможно долгое время, когда Том скомандовал ей это сделать, а лук не дрожал и не прыгал в ее руках. По тихой команде наставника она выпустила стрелу, и та полетела, как натренированная птица, чтобы остановиться на плече оленя. Но Хил все еще стояла неподвижно.

Внезапно дочка показалась мне молодым языческим божеством, сосредоточенным, бесстрастным и полностью отдалившимся от меня. Дыхание остановилось в моей груди. Мне хотелось вырвать этот лук, схватить дочь и бежать. Только когда Хил увидела, что попала в оленя, она опустила оружие, сняла кепку, откинула шелковистые волосы с глаз и с улыбкой взглянула сначала на Тома, а затем — на меня.

— Вызывает приятные ощущения, — заметила девочка. — Такое чувство, будто я уже знала, как это надо делать.

— Ты именно так и выглядела, — улыбнулся ей Том. Это была, подумалось мне, довольно странная улыбка, мимолетная, понимающая и очень гордая.

— Никогда не видел никого — ребенка, взрослого, мужчину или женщину, неважно, — кто бы сделал то, что сделала ты с первого же раза. Ты выглядела как молодой Ипполит. Конечно, я должен был бы сказать: „как Диана", но в этом вопросе твоя мама имеет преимущество. Месяца через два ты будешь стрелять лучше, чем стрелял я, когда был вдвое старше тебя. Мне бы очень хотелось, чтобы мой отец мог увидеть тебя. Может быть, дядя Клэй сможет… когда-нибудь. Оба они говорили мне, что редкие женщины стреляют из луков, подобных этому, лучше любого мужчины.

— Ты видела, мама? — Хилари вновь стала маленькой девочкой, порозовевшей от гордости и удовольствия. Лесная богиня-ребенок исчезла. Я наконец-то вздохнула с облегчением.

— Видела. Здорово! — ответила я. — Это действительно нечто. Мне не сделать ничего подобного и за миллион лет.

— Давай посмотрим, что у тебя получится, мам, — воскликнула Хилари. — Попробуй, теперь твоя очередь. Посмотрим, как ты постараешься и побьешь мой рекорд!

Однако явное, простое нежелание продемонстрировать свое неумение вынудило меня сказать:

— Не сегодня, малыш. Уже становится поздно, солнце садится. Как-нибудь в следующий приезд я обязательно попробую.

Я почувствовала, что сержусь на Хилари, на Тома, на себя саму, а когда девочка запротестовала и Том поддержал ее, то я резко оборвала дочку:

— Пойди в дом и вымой руки и лицо. Тому я заявила:

— В конце концов именно ты решил, что мне следует быть дома до наступления темноты.

Только после этих слов, вспомнив, кто предложил условия, я ужасно покраснела до корней волос. Том рассмеялся.

Когда Хилари ушла, он сказал:

— Не слишком дави на нее по поводу стрельбы из лука, Диана. Она прирожденный лучник, притом лучший из тех, кого я видел за свою жизнь. И, если она не слишком щепетильна в использовании животных в качестве мишени, будет просто несправедливо заставить ее чувствовать мир иначе. Она — не снятая с тебя копия. Ее страхи могут очень отличаться от твоих, и это нормально.

Сам факт его проницательности и таящейся за ней симпатии разозлил меня еще больше. Я подождала, пока не убедилась, что Хилари нас не слышит, села на верхнюю ступеньку, освещенную холодным розовым закатом, и спокойно посмотрела на Тома. Мне было очень холодно без куртки, но я не хотела признаваться в этом. Том же стоял так непринужденно на поднимающемся вечернем ветру, как животное, покрытое густым мехом, стоял, засунув руки в карманы и слегка покачиваясь в мягких старых мокасинах. Глаза сверкали голубым огнем под темным крылом волос.

— Мне по-настоящему не нравится, что Хил учится убивать, — заявила я. — На самом деле я считаю это варварством. Ей только десять лет, что бы ты ни говорил, и я — ее мать, и мне думается, что уроки охоты должны прекратиться немедленно.

Он немного покачался молча, а затем сказал:

— Ей нужно знать, как позаботиться о себе, Энди.

— Ради Бога, Том, когда ей пригодится умение подстрелить кого-то при помощи лука и стрел? — раздраженно возразила я.

— Нет, я неправильно объяснил. Мне следовало бы сказать, что ей нужно самой заботиться о себе. Самой. Человеку необходимы уважение к себе, легкость и комфорт даже наедине с самим собой. Если хочешь, чувство почтения к собственной личности. Не думаю, что она этим обладает; как она может испытывать подобные чувства после того, что позволял себе ее отец? Послушай, Диана, все дело в опыте. Опыт дает чувство уверенности и отшлифовывает до совершенства все другие побочные ощущения. Сознание того, что ты обладаешь огромными возможностями и можешь в любой момент сконцентрироваться по собственной воле, беспредельно расширяет границы бытия. А леса — наилучшее место на свете, где все это можно познать. Леса позволяют обратиться ко всем, даже скрытым, духовным ресурсам. Нет ничего, что даже отдаленно походило бы на дикую природу в этом отношении.

— Ты превратил бы Хил в странное существо, если бы я позволила тебе действовать по собственному желанию.

— Нет, хотя мне хотелось бы вернуть девочку в естественное, дикое состояние. Ты, ее отец, город… все вы вытравили из нее при помощи цивилизации скрытую в ней силу. В Хил достаточно цивилизации, хватит на всю жизнь. Но ей нужна ее естественная сторона. И тебе, Диана, тоже, если подумать. Как ты можешь управлять своей естественной дикой частью, если ты ее не познала? Как ты можешь использовать ее, если не признаешь ее существования? Но она есть. Есть в Хилари и в тебе. Во всех нас. Я хотел бы, чтобы девочка познала свою естественную сторону и научилась не бояться ее. Ты познала свою, но все еще напугана ею до смерти.

Меня вновь залил жар, несмотря на пронизывающий ветер, на теле и лице выступил холодный пот. Я снова ощутила танцующее пламя костра, его руки и его рот на моей голой коже.

— Я полагаю, что ты пользуешься всеми своими… возможностями и ресурсами, — сердито заявила я. — В отличие от большинства из нас, простых смертных, которые обладают прискорбной наклонностью тратить силы и время по пустякам и дурачиться. Неужели ты никогда не… лежишь просто в постели, не ешь чипсы и не читаешь какую-нибудь дребедень? Ты что, никогда не смотришь Вэнну Уайт и не решаешь кроссворд из телепрограммы? О нет, ты полностью посвятил себя людям, ты чувствителен и честен, ты принимаешь участие в делах человечества каждую минуту своего существования!

— Только не Вэнну Уайт! — Лицо Тома было серьезно, волчьи черты отточены тенями, в голосе звучала задумчивость. — Однако я действительно полеживаю в кровати, пью бурбон и приветствую эротические мечты о невысоких хрупких греческих леди в чем мать родила. И я читаю Генри Миллера[77] и от этого возбуждаюсь, а по ящику я смотрю все, что могу найти с участием Джемми Ли Кертис, потому что у нее самые большие груди, какие я только видел, за исключением твоих.

— Том… — вскрикнула я, ужасно, до слепоты покраснев и чувствуя жар во всем теле.

— Разве я прикоснулся к ним? — спросил он. — А? Но я никогда не говорил, что не буду смотреть на них. Ты что, вносишь дополнение в наш договор? Ты требуешь слишком многого, моя дорогая.

Я уставилась на него в безмолвной ярости, а он в ответ бесстрастно воззрился на меня, а затем, подвигав вверх-вниз бровями, осведомился:

— Хочешь купить утку?

Я начала беспомощно и отчаянно хохотать и смеялась до тех пор, пока мы не выехали с разбитой колеи, ведущей на Козий ручей, и направили „тойоту" к западу по темнеющей дороге на Пэмбертон.

В рождественское утро Картер подарил Хилари полный официальный костюм для верховой езды. Все, начиная с сапог и галстука и заканчивая брюками галифе, курткой, хлыстом и котелком „дерби".

— Это для экзамена по выездке, но нам, наверно, придется положить книгу тебе на голову, чтобы помешать вырасти из этого наряда. Пойди, надень его, малыш, мне хочется посмотреть, как ты будешь выглядеть, когда тебя наградят голубой лентой победителя.

Хилари быстро отправилась к себе в комнату и вернулась в костюме. Она выглядела значительно старше своих лет, более тонкой и стройной и почему-то богатой. Официальные черный и белый цвета подходили к ее глазам и волосам цвета воронова крыла, а нежный розовый румянец, которым солнце окрасило ее щеки за целый день, проведенный в лесу, был просто восхитителен. Я невольно улыбнулась — почему-то я никак не могла привыкнуть к красоте своей дочери.

— Ты наверняка выиграешь хотя бы приз за самый красивый костюм, если не за что другое, — сказала я.

— Ты само совершенство, — заявил Картер. В его глазах появилось влажное мерцание. Это странным образом поразило меня в самое сердце.

Хилари обняла Картера. Она ходила в наряде наездницы все утро, но моя „материнская антенна" очень быстро сообщила мне, что подарок девочке не особенно понравился. Когда Хил переоделась перед нашим отъездом на рождественский обед к Тиш и Чарли, она объяснила, что не хочет испачкать костюм. Картер тоже понял, что подарок не пришелся по вкусу.

— Ты хотела бы получить что-нибудь другое, дорогая? — спросил он.

— Нет, прекрасный подарок, он мне очень нравится, — сказала она и поцеловала Картера в щеку.

Больше он ничего не говорил. Но я знала, что это его обеспокоило и немного обидело. Вечером, когда я укладывала Хилари спать, я заметила:

— Разве тебе не нравится твой костюм, Хил? Картер потратил много времени и денег, чтобы купить его.

— Костюм прекрасен, — промямлила девочка, пряча лицо в подушку. — Только мне, наверно, больше нравятся мой лук и стрелы.

— Хил, это вовсе не значит, что ты не останешься верна Тому, если тебе придутся по душе подарки Картера, — заявила я, обеспокоенная таким поведением дочери. — Между ними нет соревнования. Тебе могут нравиться и Картер и Том вместе с их подарками, понимаешь? Картер для тебя — почти как отец, а Том — другой, он… друг, но друг особенный…

— Я бы хотела, чтобы было наоборот, — голос девочки был приглушен подушкой.

— Возможно, — очень твердо заявила я. — Но этого не будет. Ты не должна думать, что что-то изменится. Такие мысли приведут к тому, что ты начнешь еще больше мучить себя.

— Ты могла бы изменить все, если бы захотела, — отозвалась Хилари так тихо, что я почти не расслышала.

Я смотрела на ее темную голову, а раздражение и непонятный страх стучали в висках.

— Да, но я не намерена этого делать, поэтому приучи себя к нынешнему положению вещей, — наконец произнесла я, потушила настольную лампу и закрыла за собой дверь. В ту минуту мне показалось, что дочь проговорила: „Вот именно, что намерена". Я уже было захотела вернуться и сделать ей замечание, но затем все-таки передумала.

Головная боль, трепавшая мой затылок и виски, как злобный терьер, целый день и вечер, наконец схватила меня своими стальными челюстями. Я вернулась в гостиную в поисках аспирина и покоя. У Тиш и Чарли не было ни того, ни другого.

День Рождества был серым и мягким, таким, каким никогда не должен быть, но часто бывает зимний праздник на Юге. Неспокойный ветер, пахнущий сыростью и болотной гнилью, сквозил в щели и налетал порывами на окна в столовой Колтеров. Что-то от ветра перешло, казалось, и в людей. Дочери Тиш — Кейти и Энсли — были дома, но создавалось впечатление, что им здесь невероятно скучно. Они тяжело вздыхали по поводу задержки с обедом и уносились в свои комнаты, чтобы позвонить далеким подругам.

Чарли приготовил старомодные предобеденные напитки, и они оказались слишком крепкими, а мы выпили их слишком много. Тиш сильно обожгла руку чугунной сковородой, и мне пришлось заканчивать приготовление обеда, косясь сквозь туман от бурбона, застилавший глаза, в старые, заляпанные жиром поваренные книги и потрепанные вырезки рецептов.

К тому времени, когда я наконец подала обед на стол, Кейти и Энсли стали какими-то отчужденными и подчеркнуто вежливыми, а Хилари — бледной и сердитой от голода. Тиш, Чарли и Картер опьянели и завывали рождественские гимны, а я была суровой из-за головной боли и раздражения, которое вызывали у меня мои друзья.

Когда в конце концов я привезла Хилари домой, уложила ее в постель и добралась до гостиной, освещенной огнем камина и елочными свечками, я почувствовала, что теплый ветер все еще бродит в моих венах. Кожа моя покалывала и чесалась, а вид Картера, расслабленно растянувшегося на диване, снявшего галстук и ботинки, улыбавшегося мне с любовью, вызывал желание заскрежетать зубами. Я понимала, что Картер хотел заняться любовью, это было ясно из того, как он смотрел на меня весь вечер, из его многочисленных, будто случайных прикосновений. Между нами не было близости с ночи перед приемом у Пэт Дэбни. По всем признакам Сегодняшняя ночь — рождественская ночь любви, щедрости и торжеств — должна была бы стать ночью, когда я вернулась бы к нему и полностью завершила бы полосу отчуждения.

Но я не хотела. Ветер, головная боль, похмелье, раздражение и что-то еще — какая-то тоска по прохладе, чистой темноте и резкому запаху зимнего леса, которую я не хотела замечать или понимать, — распространялась по моей крови, как вирус. Я подобрала юбки красивого темно-зеленого бархатного платья, которое подарил мне Картер, села на подушку у камина, в отдалении от своего друга. Я пыталась улыбнуться ему, но боль и упрямство перекосили улыбку.

— Иди сюда, ко мне, и дай мне очень медленно снять с тебя это платье, — сказал Картер, протягивая ко мне руки. — Главная причина, по которой я подарил его тебе, — именно чтобы я мог сделать это.

— Картер, я не могу, не сегодня. Я чувствую себя так, будто мой череп вот-вот расколется пополам, как грецкий орех, — ответила я.

Он помолчал секунду, а затем расхохотался. Это был его прежний смех, глубокий и теплый.

— Это что, наше первое „не-сегодня-милый-у-меня-головная-боль"? — усмехнулся Картер.

— Но у меня действительно болит голова. Просто убийственно. Билет действителен на следующий раз? До завтра?

Он поднялся с дивана, подошел ко мне и поцеловал в лоб.

— Конечно. Я благодарен за то, что мы настолько близки и ты чувствуешь, что можешь спокойно сказать, когда не желаешь секса. Сегодня тебе пришлось вытерпеть присутствие слишком многих ослов. Да, билет действителен на следующий раз.

Уходя, Картер продолжал улыбаться. Я затушила камин, выключила огни на елке, легла в постель и расплакалась. Я не знала почему. Или о ком.

День Рождества пришелся на среду. Долгие праздничные дни тащились под теплым, расслабляющим мелким дождем. Хилари просила поехать на Козий ручей, но я знала, что у Тома гостили его сыновья, во всяком случае, он планировал, что они приедут. Я предложила Хилари подождать.

— Праздники — время для семьи, — говорила я, наверно, уже в десятый раз за субботу. — Почему бы нам не предложить Картеру отвезти нас в музей в Уэйкроссе?

— Я не хочу ехать в Уэйкросс. Я хочу поехать на Козий ручей. Том — такая же семья, как и Картер. — Хилари бросила косой взгляд в мою сторону, хорошо понимая, что дразнит меня.

— Ну что ж, тебе придется потерпеть, — заявила я, решив не повышать на дочь голоса. — У Тома гостят его мальчики, и у него нет времени, чтобы развлекать чужих детей.

Я не хотела обидеть Хил, но увидела, как ее голубые глаза наполнились слезами.

— Я ему не чужая, — проговорила она, проглатывая комок в горле.

— Конечно, нет, дорогая, но ты и не его ребенок. Подожди до понедельника — и мы поедем к Тому.

После этого разговора Хилари сидела в своей комнате, смотрела телевизор, а я занялась разборкой шкафов. Обе мы были как-то непонятно, чуть-чуть несчастны. Когда Картер позвонил, чтобы сообщить, в котором часу он заедет за мной, чтобы отправиться на коктейль к Лейдлоу, я внезапно почувствовала, что не смогу поехать еще на одну вечеринку. Я просто была неспособна вынимать чулки-паутинку, сверкающие туфли, еще раз накладывать вечерний макияж, целовать еще одну щеку и подставлять свою для поцелуя, выпить еще один слишком сладкий коктейль или опять есть слишком обильную закуску. Я не могла провести очередной четырехчасовой вечер улыбаясь, а у меня уже были приглашения на дюжину небольших вечеринок или одно чудовищное приглашение на все ближайшее будущее. Мысль об этом вызывала у меня слабость в коленях от усталости.

— Это приглашение написано кровью, и мы должны непременно идти туда? — спросила я Картера. — Или они твои самые давние клиенты? Мне кажется, я сяду и завою, как волк, при виде очередной куриной печенки и водяного каштана, завернутого в бекон.

— Лейдлоу вообще не мои клиенты. Клиф Лейдлоу настолько консервативен, что считает Джорджа Буша Львом Троцким. Он пытается уже несколько лет выставить кандидатуру Джесса Хелмса на пост президента. В тот день, когда он узнал, что я голосовал за Уолтера Мондейла, он передал ведение своих дел в Атланту фирме Гамильтона и Крейна. Что, правда хочешь пропустить такой вечер?

— Искренне этого желаю. Пожалуйста! А ты в самом деле голосовал за Мондейла?

— Хотя я и республиканец, но всему есть предел. Мы останемся дома и будем есть красные бобы с рисом, и я получу плату по отложенному билету.

И мы осуществили и то и другое. После обеда, который приготовил Картер, пока я лежала на диване перед камином и слушала записи из старого альбома, сохранившиеся еще с Эмори, мы уложили Хилари, выпили бренди и, когда дочка уснула, разделись, бросив одежду в кучу около дивана, и занялись любовью, от которой я отказалась в рождественскую ночь. На сей раз все было очень плохо.

Мы начали медленно и нежно, как и всегда бывало — нежная любовь, которая так убаюкивала и успокаивала меня. Любовь, которая исцеляла мою темную сердцевину. Но затем, приближаясь к концу, Картер ускорил темп — такого никогда не было, — он проникал более глубоко и грубо, он выкрикивал слова, которые я никогда не ожидала услышать от него, и кончил во мне с такой неистовой силой, что моя голова резко дернулась, и я громко расплакалась от испуга и боли. Картер лежал на мне неподвижно около двух минут, а я повернула голову в сторону, уткнулась в диванную подушку и пыталась остановить глупые слезы слабости, страха и утраты. Но мне это не удавалось — слезы лились в ухо и мочили волосы. Значит, я была не права. Значит, это не была нежная любовь, о которой я думала, что она пронесет меня на своих крыльях спокойно и ровно через всю жизнь. Видимо, за подобную любовь придется платить.

Картер сам был поражен. Он плакал и прижимал меня, и гладил мои волосы, и без конца просил прощения. В конце концов я положила руку на его рот и ухитрилась улыбнуться.

— Любой, кто подслушивал бы у замочной скважины, подумал бы, что ты выпорол меня плеткой-девятихвосткой.

— Примерно так я и поступил. Именно таким жестоким я был. Я знаю, через что ты прошла со своим мужем, я знаю, чего ты боялась все эти годы, и тем не менее я, можно сказать, изнасиловал тебя. Принудил… Энди, клянусь перед Богом, я не знаю, что такое вселилось в меня.

— Забудь, Картер, — проговорила я, огорченная его страданиями. — Если незначительный излишек страсти — это самое худшее, через что нам когда-либо придется пройти, то мы с тобой счастливые люди. Я слишком сильно отреагировала. Это я должна извиниться перед тобой. Все произошло так внезапно и… Именно в этом причина, поверь.

— Могу представить себе. Я обошелся с тобой, как со шлюхой. Ты, наверно, подумала, что я все это время был тайным садистом, наподобие жестокого подонка Колхауна. Я обещаю тебе, что такого никогда впредь не случится. Ты не создана для излишеств подобного рода.

Я вспомнила ночь холода, звезд и огня костра, смеющуюся, кричащую любовь на постели из меха под первобытным деревом, бесстыдную наготу и невозможность сдерживать свои чувства. Мне казалось, что я снова расплачусь — на сей раз о двойной потере, и я затолкнула воспоминания так глубоко, как только могла. У меня были свои планы, и дикой природе с танцующим пламенем костра не оставалось в них места. Я изгоню ее окончательно. Я сумею сделать это и сделаю.

Назавтра Картер должен был лететь в Атланту на два дня для получения каких-то письменных показаний. Он завел разговор об отмене или изменении расписания вечеринок, но я не позволила ему сделать это.

— Меня тошнит до смерти от вечеров, и никто не будет ждать, что я приду без тебя, — уверяла я. — И мне нужно провести некоторое время наедине с Хил. Поезжай, а мы будем ожидать кануна Нового года. Разлука будет полезна нам обоим.

— Она не будет полезна мне, — заявил Картер несчастным голосом. — С каждым днем я все больше и больше хочу провести остаток жизни с тобой. И мне кажется, что в последнее время я совершал самые ужасные поступки, которые могут только отпугнуть тебя. Мне не хочется оставлять тебя с тенью этой убийственной ночи, которая висит над нами.

— Убийственной ночи не было, — сказала я, подталкивая Картера к двери. — Это пустяк, зеро, нуль. Отправляйся и заработай немного денег. Мне никогда не приходило в голову подцепить нищего.

Даже в шутку я не могла заставить себя произнести вместо „подцепить" слова „выйти замуж".

Глава 9

Занятия в школе у Хилари начинались в понедельник после Нового года, а мой колледж начинал работать только через две недели после него. В первый раз после того, как мы приехали в Пэмбертон, у нас с дочерью появилось свободное время, простирающееся перед нами, как чистый, только что выпавший снег.

Я завела разговоры о походах по магазинам, чтобы купить школьную одежду, о посещении музеев, концертов и галерей, о возвращении Хилари на конюшню, чтобы подогнать отставание в занятиях по выездке, о езде на Питтипэт.

— Козий ручей. Ты обещала. — Хилари даже не подняла головы от книги по стрельбе из лука, которую взяла в библиотеке.

И мы поехали.

— Ну как, приятели, весело прошло ваше Рождество? — спросил Том, целуя Хилари в щеку и мимоходом пожимая мое плечо.

Том носил Эрла, как горжетку вокруг шеи, — погода опять прояснилась, и стало холодно. Мисси, блея, топала за ним и, увидев Хилари, побежала к ней, напоминая детскую лошадку-качалку. Белое морозное дыхание вырывалось из ее ноздрей.

— Спасибо, прекрасно, — ответила я на вопрос Тома.

— Нет, я скучала без тебя, — заявила Хил. — Что ты делал? На обед была индейка? Ты и твои сыновья стреляли из лука?

„Стреляли из моего лука?" — висело невысказанное в жестком чистом воздухе.

— Да, у меня была индейка, дикая индейка. Но мальчики так и не смогли приехать. Скретч, мистер Кармоди и я съели их порцию и были довольны.

— Мне очень жаль, Том, — сказала я. Гнев против Пэт Дэбни бился у меня в груди.

— Мне тоже, — ответил он. — Но я поехал в город и провел с ними несколько часов в рождественскую ночь. А затем отвез их в аэропорт Атланты. Они уехали в свою школу. Мальчики были очень огорчены, что не смогли побывать в лесу. Мне тоже очень жаль. Пэт, по существу, глупая женщина. Когда они станут достаточно взрослыми, чтобы принимать самостоятельные решения, они будут приезжать на Козий ручей так часто, как только смогут. Я могу подождать. А она окажется одинокой старухой.

— А пока здесь есть я, — заметила Хил.

— Пока и всегда есть ты, принцесса Хилари, — проговорил Том, крепко обнимая ее худенькие плечики. — О'кей. Сходи в дом и принеси рабочие куртки — они лежат на спинке дивана. Передвижная школа Дэбни по лесоведению открывается сегодня.

На той неделе мы ездили на Козий ручей каждое утро, и каждый день Том учил нас чему-то новому о лесе, реке и болоте Биг Сильвер. Утро отводилось для походов по местности. Во время одного из них Том научил нас, как распознавать, собирать и готовить растения, чтобы поддерживать свою жизнь в условиях дикой природы. Он научил нас делать веревки, утварь и даже одежду из волокна растений. Мы сделали яму для приготовления пищи и испекли дикую спаржу, луковицы и стебли тростникового проса, амарант, корни репейника и рогоз.

— Можно выжить в глуши при наличии зарослей рогоза, — объяснял Том. — Можно есть его корни, побеги, семена и пыльцу. Листья прекрасно подходят для плетения, а пух с початка является незаменимой прокладной для одеял и спальных мешков. Это замечательное растение, помогающее выжить в приречных болотах.

Мы пили чай из плодов шиповника и ели пеммикан, который Том достал из кармана. Кушанье было приготовлено из высушенной оленины, размельченной вместе с ягодами, — довольно приятный, темный, дикий вкус и удивительно сытная еда.

Мы собирали растения, которые, как уверял Том, являются болотной аптечкой: корни лопуха для мазей и промывания ран, коровяк, жженые листья которого помогают при застое в легких, крапиву для чая, останавливающего понос, дикий лук, отгоняющий насекомых, тысячелистник для остановки кровотечений, заживления воспалительных процессов и от зубной боли.

— Есть множество других растений, используемых в тяжелых случаях. Скретч утверждает, что может вылечить воспаление легких, серьезные септические заражения и даже рак, если захватить его на ранней стадии. Старик спас коз от довольно тяжелых и неприятных болезней. Но эту сторону дела я оставляю ему. Он остался единственным из старожилов, которые знали, что это за растения и где их искать. В другие времена Скретч был бы великим, знаменитым знахарем.

В одно из наших посещений Козьего ручья Том научил нас простейшим приемам подманивания звуками диких обитателей болота Биг Сильвер. Он рассказал нам о доисторическом происхождении способов выслеживания и подманивания дичи, об охотничьих уловках, существовавших в разные времена, о методах привлечения животных звуками, запахом, манками. Он обучил нас „языку" животных, обитающих в южных болотах. Объяснил, какие эмоции проявляются в звуковых сигналах: голод, страх, сексуальные ощущения, простая и присущая всем животным потребность в общении и безопасности, мощный материнский инстинкт, гнев… Том научил нас распознавать признаки того, что животное, которое мы хотели приманить, находится поблизости. Он показал множество способов скрывать себя и свои движения, чтобы приблизиться на нужное расстояние к зверю. Он научил нас использовать ветер, высоту солнца, время дня и пору года, характер местности, показал, как маскировать запах человеческого тела, и рассказал о привычках и повадках разного зверья.

— И все это нужно только для того, чтобы мы смогли приблизиться к живому существу настолько близко, чтобы убить его, — горько заметила я. Мне казалось, что обладание всеми этими знаниями было как-то неприлично, словно в игре против наивного животного ты пользовался целой колодой крапленых карт.

— Даже зная все это, в самый удачный ваш или мой день, проведенный в лесу, любое животное все равно более быстро, бесшумно, более осторожно, более хитро и инициативно, чем мы, — возразил Том. — Это не такое уж неравное состязание. И именно поэтому я не допускаю охотников с ружьями на свою землю. Если кто-то может подобраться достаточно близко, чтобы сделать точный выстрел из лука, то он заслуживает свою индейку или оленя. Кроме того, было время, и оно было не так уж давно, когда ваша жизнь полностью зависела от знания всех этих вещей.

— Но это было когда-то, — не сдавалась я.

— Вполне возможно, что это может потребоваться и теперь, — стоял на своем он. — В лесу случаются вещи, которые не происходят больше нигде. Времена меняются.

Глупо и непростительно бродить по лесам и не знать все, что можно о них знать.

— Неужели все это в самом деле действует? — Глаза Хилари сияли. — Ты правда можешь подозвать животное и оно придет?

— Ну что ж, попробуем, — пожал плечами Том Дэбни. Мы сидели в лучах солнца на краю приречного болота, простиравшегося от берегов Козьего ручья до Биг Сильвер. Оно надвигалось на нас непроницаемой стеной зелени даже в середине зимы, окружало реку и продолжалось на многие мили по другой ее стороне.

Мы сидели, прислонившись спинами к стволам дубов, а под нами лежал войлок опавших листьев с бледно-золотистыми крапинками увядшего папоротника-орляка, не далее десяти ярдов от нас начинался настоящий лес. Утро выдалось безветренным и спокойным. Какое-то время я не слышала песен птиц и трескотни белок. Даже Эрл, обычно шныряющий по лесу, свернулся в полосатое кольцо около Хилари и заснул на солнышке. Судя по высоте солнца, было около полудня.

Некоторое время Том смотрел на лес, затем поднес руки ко рту и издал звук — странный, не похожий на звуки, издаваемые человеком. Древний призыв, что-то близкое к „чок-чок-чок". Почему-то мне он показался беспокойным. Том подождал несколько минут и повторил звук. Затем сложил руки и закрыл глаза. Казалось, он задремал. Когда Хилари беспокойно задвигалась, повернувшись к нему, Том поднял руку и жестом показал, чтобы она успокоилась и сидела тихо. Мы ждали.

Я уже приготовилась закончить эту неподвижную сцену, похожую на эпизод шарады, и предложить ланч, когда огромный бронзовый индюк, самый крупный из всех, когда-либо виденных мной, вырос на краю леса и остановился, глядя на нас. Он насторожился и принялся вертеть головой из стороны в сторону, а затем повернулся и с важным видом лениво удалился обратно в чащу. Вокруг было так тихо, что все могло бы показаться миражом, красивым видением.

— О Том, блестяще! — воскликнула Хилари. — Мама, ты видела?

— Конечно, видела, — ответила я, чувствуя, что, не желая того, очарована увиденным. — Он был просто чудовищен. Том, я не могу поверить, что все твои приемы могут действовать так успешно.

— Не всегда успешно, — усмехнулся наш друг. — Я случайно узнал, что вверх по ручью сейчас находятся несколько стай индеек и что все они молодые птицы. Я видел их в конце той недели. Молодняк склонен довольно часто теряться в лесу, а звуки, которые я издал, означают: „Я потерялся". Их не всегда используют для подманивания опытных птиц или самок. Для самок нужно применять в некотором роде дерзкий, самоуверенный звук, и то обычно только осенью. Весной требуется другой призыв, что-то вроде „приди и возьми меня, парень". А малышей подзывают тан: „ки-ки-ки".

— А почему ты не кулдыкал? — спросила Хил.

— Потому что индюки кулдыкают только весной, когда секс поднимает свою опасно-безобразную голову. — Том усмехнулся, глядя на девочку. — Покулдыкай в другое время — и ты выгонишь его из леса. То же самое произойдет, если ты крикнешь что-то вроде „пат-пат". Это всеобщий сигнал индюков, означающий: „А ну-ка, убираемся отсюда ко всем чертям".

— Ты издал этот звук только при помощи рта? — спросила Хилари. — Смогу я сделать так же?

— Конечно, если потренируешься. Вообще-то существуют сотни приспособлений для подманивания индюков, но я не считаю, что они эффективны. Каждый индюк имеет свой индивидуальный голос, а применение манка, выпускаемого промышленностью, подобно попытке подманить индейку-янки южным произношением. Иногда птица бывает так обижена и оскорблена, что просто не отвечает на подобный зов. Я предпочитаю изучать своих птиц и приспосабливать свой голос под их звуки.

— А как с оленями? Примани мне оленя! — попросила девочка.

— Оленя приманить практически невозможно. Они не издают много звуков, — объяснил Том. — Они похрюкивают, кашляют, фукают и пыхтят, скребутся о деревья, а молодые оленята блеют, но, по сути, у них нет своего языка, они не разговаривают. А вот в сезон оленьих боев их можно расшевелить. Сезон охоты на оленей совпадает с периодом спаривания и боев за самку, поэтому звук стучащих рогов неотразим для многих крупных самцов. Звук этот заставляет их думать, что поблизости какие-то выскочки сражаются друг с другом и готовятся захватить его дамочек. Поэтому самцы часто выскакивают, готовые к атаке, на звук стучащих рогов. Для этого способа подманивания нужно иметь набор высушенных и промасленных палок. Но по мне лучший способ — это спрятаться и ждать. Или выслеживать, подкрадываться. Вот это другое дело. Курс повышенной сложности.

— Когда мы сможем им заняться?

— Скоро. Примерно через неделю, если у тебя будет хорошо получаться с луком.

Я посмотрела на Тома:

— Никакой охоты, Том. Это абсолютно исключено. Никакой стрельбы по животным из этого лука.

— А я и не имел в виду охоту. Просто у меня есть правило: не брать с собой выслеживать животное тех, кто недостаточно знаком с луком и стрелами. Очень редко попадаются звери, которых необходимо подстрелить.

— Змеи? — Кожа на моей шее покрылась мурашками.

— Иногда и они, хотя не в это время года. Не думаю, что они нам попадутся. Другое. Одичавшие свиньи, например. Страдающие или умирающие животные. Нельзя оставлять страдающее животное. Если у вас нет с собой оружия, то придется добивать его камнем, или палкой, или собственными руками. Могу вас уверить, такой случай забыть нельзя.

Глаза Хилари стали темными и большими. Я слегка кивнула Тому. Он хотел что-то сказать, но в этот момент Хилари заявила:

— Нет, мама. Том прав. Будет ужасно просто уйти прочь.

Я не стала продолжать этот разговор, и мы пошли на ланч.

После полудня мы практиковались в стрельбе из лука. К концу недели Хилари действовала так умело, что Том больше не стоял за ее спиной, а сидел на земле между Хил и мишенью и просто наблюдал. Часто он кивал головой, а временами улыбался.

Мои успехи не были столь же блестящими. Главным образом я преодолела смущение от того, что занимаю жалкое второе место после моего десятилетнего ребенка. Но, очевидно, я не могла постичь суть этого дела, не могла постичь слияние факторов и переменных величин, которое проявилось у Хилари и сделало ее прирожденным стрелком. Я была нетерпелива и смущалась, а через несколько дней у меня появилась, несмотря на кожаный предохранитель от стрел, такая зловещая коллекция синяков цвета фуксии и шафрана на левой руке, что Том заставил меня сделать перерыв на некоторое время. Я протестовала, но в глубине души была рада.

— Ты вся закручена в узлы, как пень кипариса, — проговорил на последнем уроке Том, стоя у меня за спиной. Его руки легко скользнули по моей шее и плечам, обхватили талию и попытались поставить мой корпус в нужную позицию. — Если ты расслабишься и позволишь расслабиться своим мускулам, у тебя получится намного лучше. Еще очень поможет, если ты все же откроешь глаза.

Я почувствовала легкое щекотание на шее от его дыхания и теплый запах, запах древесного дыма, пота, теплого тела, запах кожи и солнца, запутавшегося в его густых чистых темных волосах.

И в самом деле я была скована в движениях, похожа на окаменелое дерево, а близость этого мужчины сделала меня окостеневшей и неподвижной, его прикосновение грозило просто выбить мои руки и колени из суставов. Я не позволяла себе глубоко дышать, и в конце концов мое дыхание стало поверхностным, легким и неглубоким, и я почувствовала головокружение. Ладони и подмышки стали влажными, несмотря на холод наступающих сумерек, а в паху вновь повернулось что-то жаркое.

— У меня получилось бы лучше, если бы ты не крутился рядом. — Мой голос был высоким и глупым, и я не только услышала, но и почувствовала его тихое хихиканье.

— Возможно, у нас обоих получилось бы лучше, — произнес Том, и я поняла, что он тоже ощущал тонкое серебряное лезвие напряжения.

— Уже пора возвращаться в дом, — буркнула я, проходя мимо Тома. — У Хилари даже нет куртки.

— Почему я должна надевать куртку каждый раз, когда тебе становится холодно? — мягко заметила девочка, но вошла в дом без дальнейших возражений. И Хилари и я любили ранние вечера на Козьем ручье.

Том зажигал камин и наливал спиртное для нас двоих, Хилари он предлагал сидр, включал большую стереосистему и шел на кухню готовить ужин. Он никогда не разрешал мне помогать ему. Мы ели супы, тушеные овощи, копченую дичь, приготовленную самим хозяином, иногда бисквит и хлеб из кукурузной муки, но редко какие-либо сложные кушанья. Том разговаривал с нами, пока стряпал, несмотря на звучащую на весь дом музыку, говорил больше о лесах и животных или рассказывал странные охотничьи мифы и легенды о лесе. Я не слышала о них раньше и даже не встречала у Фрейзера в „Золотой ветви".[78]

— Где ты узнал все это? — спросила я однажды после того, как он рассказал страшную историю об оскверненном дереве, которое поймало в ловушку и сожрало осквернителя.

— О, повсюду. Что-то прочитал в книгах у Мартина. Некоторые предания племен гулла слышал Скретч, когда был еще ребенком. Многие привез домой из Гейдельберга мой прадед. Он слышал их от других „людей лесов". У всех „людей лесов" полно в запасе таких историй. Слышала бы ты беседы, которые ведутся вокруг бивачного костра после охоты в „Королевском дубе" или на других больших плантациях в наших местах. Парни боятся закрыть глаза, укладываясь спать. Еще хорошо, что большинство из них спит на койках в охотничьем домике.

— Прямо как мальчишки в лагере, — заметила я. — Но Бог ты мой, в каждом мифе есть… возмездие!

— Это главная мысль всех легенд, которые я слышал. Я думаю, что жизнь, отвоеванная зубами, когтями и кровью, была реальностью для всех прошлых столетий. Именно его — возмездия богов — боялись наши предки больше всего. И возмездия животных, которых они убивали. Возмездия самого мира, в котором они жили. Поэтому и существовали все эти ритуалы умилостивления, совершавшиеся после убийства животного. Некоторые из них бытуют и по сей день.

Я подумала о листе дуба, вложенном в рот убитого оленя, и о поцелуе в мертвые губы животного.

— Тогда зачем же убивать зверя, если потом все равно нужно, так сказать, вернуться обратно и умилостивить его? — удивилась я. — Разве этот ритуал не является признанием того, что убийство грешно?

— Да, но ритуалы пришли к нам с доисторических времен, — ответил Том, задумчиво глядя на меня. — У человека не было особого выбора — в те времена, если он не убивал, он оставался без пищи. Но животное, животное-король, было богом, не забывай об этом, оно имело огромную власть над человеком, ведь без него люди наверняка голодали бы. Поэтому человек оказывал такому животному всевозможные почести и надеялся, что Король не будет разгневан и не станет остерегать своих меньших братьев от охотничьих угодий в следующем году.

— Но теперь нет необходимости убивать зверей, чтобы выжить самому, — не сдавалась я. — Может быть, в те времена это и было нужно, но теперь все по-другому. Теперь обед можно „выследить" в супермаркете и принести его домой. И не говори мне, что ты умилостивляешь морковь, кофе и мороженое.

— Сейчас я убиваю потому, что таким образом я как бы устанавливаю связь с теми далекими людьми, для которых убийство животных было необходимостью когда-то. — Том был очень серьезен. — Я убиваю и приношу искупительную жертву, потому что те люди поступали подобным образом, потому что они были единственными поистине живыми людьми и потому что это делает меня хотя бы частично одним из них. Есть еще и другие причины, но пока ты не готова узнать о них. Диана, давай договоримся. Я не буду навязывать тебе свои взгляды на этот вопрос, а ты не будешь ныть по поводу убийства невинных животных.

— Ах, прости, пожалуйста, но мне кажется, я не ныла. — Мои глаза обожгли внезапные слезы обиды. Никогда раньше Том не разговаривал со мной в подобном тоне.

— Не часто, но иногда случалось, — заявил он.

Порой после обеда Том приносил большую гитару „Мартин" и играл для нас странные атональные песни, подобные той, что он пел в День Благодарения. Иногда он играл американские народные мелодии или популярные песенки, которые нравились Хилари. И всегда, по крайней мере один раз за вечер, играл „Лунную реку". Казалось, что у Тома такой же бесконечный и всеобъемлющий репертуар, как и его собрание пластинок и кассет, как тысячи его книг, которым не хватало места на полках.

Пару раз после обеда приходил Скретч с каким-нибудь лакомством для коз в мятом пакете из упаковочной бумаги, и Том обычно уговаривал старика зайти и немного посидеть у камина и послушать музыку. Скретч не пел вместе с хозяином дома, он сидел, как черепаха, опустив старые веки, похожие на бумагу, и обхватив руками дряблое брюшко, слушал и улыбался. Старин казался более худым, чем я его помнила, ходил, сильно шаркая ногами, и мне было больно слушать его глубокий, надсадный кашель.

— Ты хоть как-нибудь заботишься о горле? — спросил его Том однажды после приступа. Скретч сидел согнувшись, глаза его были влажными.

— У меня есть кое-что дома, — ответил старик. — Только сегодня сделал. Обычно помогает.

— Хорошо. Но не лезь в ручей, черт тебя возьми, — резко проговорил Том. — Ты слишком стар, чтобы бродить по воде в декабре. Тебе это прекрасно известно.

— А Скретч купается и зимой? — спросила Хилари после того, как старин ушел. Глаза девочки были широко раскрыты.

— Скретч думает, что он видит в воде что-то, чего там быть не должно, и он упорно бродит по ручью, выискивая это, — объяснил Том. — Он думает, что видит в воде огни. Вот что я думаю: он просто опять готовил там мед.

— Огни… — Я услышала страх в голосе дочери и увидела, что Том вспомнил о ее кошмарах и боязни пылающей воды.

— Мелкие искры света в глазах — первый признан болезни, которая называется глаукомой, Хил, — быстро начал он. — Это очень серьезная болезнь, и я сильно беспокоюсь, что она проявилась у Скретча. Его отец и дед болели ею. Человек просто слепнет, если болезнь не лечить. А Скретч не признает врачей. Но, к сожалению, его собственной медицине есть пределы.

— Да-да, — кивнула Хилари, — я понимаю.

Однажды вечером, когда мы перед возвращением домой снимали с себя коконы из одеял, в которые Том закрутил нас, хозяин домика на Козьем ручье заметил:

— Завтра, наверно, будет ясная и ветреная погода. При хорошем стечении обстоятельств мы будем находиться на болоте с подветренной стороны. Мне кажется, что это подходящий день для урока по выслеживанию.

— О да! — воскликнула Хилари. — Отлично!

— Диана? — Том обернулся ко мне.

— Что ж… Я согласна. — Но почему-то я не хотела отправляться вновь с этим человеком в леса Биг Сильвер. Почему-то я боялась. — Однако мне нужно быть дома пораньше. Тиш и Чарли устраивают вечер, и я не могу его пропустить. И Картер завтра возвращается…

Я не знала, зачем сказала это, и покраснела.

— Знаю, что возвращается, — спокойно отозвался Том. — Не волнуйся, я не задержу вас… в лесу.

Его голос был негромким и мягким, я повернулась, чтобы посмотреть на Тома. Его глаза буквально приковали меня к себе, они были такими голубыми… Том не улыбался. Я не могла отвести взгляд и почувствовала, как размякли мои колени, будто они были вылеплены из воска, который подержали над огнем. Сердце стало биться медленно, с усилием, а рот пересох. Веки непроизвольно опустились. Леса… Том…

Сердце прекратило свой предательский глубокий стук и вошло в обыкновенный ритм, лишь когда мы приехали домой, когда Хилари уснула и я разгружала посудомоечную машину. В первый раз с тех пор, как я оставила Криса и жизнь в Атланте, я приняла таблетку снотворного. Добрый, чистый сон укутал меня своим покрывалом, и я уснула, не успев даже повернуться в постели. Когда я проснулась, было уже утро, а онемевшие руки и ноги свидетельствовали о том, что я ни разу не пошевельнулась за всю ночь.

Мы отправились вверх по Козьему ручью около восьми утра, когда зимнее солнце еще было скрыто за темными колоннами деревьев. Мы оделись в рабочие куртки, а на ноги нацепили толстые мягкие мокасины, которыми Том снабдил нас накануне вечером. Надетые на две пары толстых шерстяных носков, они сидели на ногах прекрасно.

— Ты и их сделал сам? — спросила Хил.

— Ну нет, я не мазохист, — улыбнулся Том. — Их изготовила фирма „Орвис", а сюда доставила компания „Федерал экспресс". Обычно для охоты на оленей надевают сапоги, но, так как мы отправляемся специально для того, чтобы выследить, и не зайдем слишком далеко в болота, я подумал, что вам захочется попробовать мокасины. Для леса нет более бесшумной обуви.

Пройдя где-то полмили по речному болоту, мы перешли Козий ручей в месте, которое я раньше не видела, где упавший ствол служил мостом над медленной мелкой водой. Без поцелуев солнца вода казалась непрозрачной, почти черной, в глубине не скользили быстрые серебряные стрелы, как это бывало при теплой погоде.

— Куда уходят рыбы, когда становится холодно? Где лягушки и другие существа? — спросила Хилари.

— Водные создания — холоднокровные, поэтому они фактически не чувствуют зимы, — объяснил Том. — Они становятся очень сонливыми и медлительными. Иногда впадают в спячку. Некоторые зарываются в ил до весны. Другие просто болтаются около берега, вялые, тупые и раздражительные. И это не самое подходящее время для встречи с аллигатором.

— А я бы хотела повидаться, — заявила Хилари, похлопывая по своему луку. — Хотелось бы увидеть его. Как ты думаешь, можно его встретить?

— Никогда не встречал гейторов в это время года, — ответил Том. — Как правило, они не появляются до весны, пока не почувствуют себя основательно голодными.

Мы пересекали подлесок по диагонали по направлению к реке Биг Сильвер. Том в бесшумных мокасинах шагал впереди нас свободно и легко, за его спиной покачивалось небольшое ружье. На наших с Хилари плечах висели луки и колчаны со стрелами.

Там, где мы шли, деревья были высокими и прямыми, они образовывали свод над нашими головами. Но многие из них были лиственных пород, поэтому лучи перламутрового декабрьского света свободно проникали сквозь их обнаженные кроны и косо падали на покрытую ковром из листьев лесную землю. Лучи света походили на массивные колонны.

Было холодно и сыро, воздух бодрил, но после получасовой ходьбы у меня на лбу и шее выступил легкий пот, а постоянный свежий ветерок, дувший нам в спину, перестал так сильно ощущаться.

Вначале создавалось впечатление, что день был бесцветным, будто не существовало других красок, кроме черной, в которую были окрашены мокрые стволы деревьев, и неопределенной краски сырых опавших листьев у нас под ногами. Но вскоре вдали, в направлении реки, пояс медных берез замерцал изящной приглушенной позолотой, а увядший папоротник засиял золотом. Лишайники на стволах и пнях деревьев стали неожиданно едко-зеленого цвета. Мох оловянного оттенка оплетал полные сил дубы и кипарисы. По сравнению с тем, что я видела ранее, этот пейзаж был более утонченным, более красивым в своей меланхолии. Утро казалось безмолвным, лишь листья шуршали на ветру. Ни одна птица не пела.

Подходя к берегу реки, в том месте, где проход в тростнике угадывался лишь по темной зелени, Том внезапно взмахнул рукой и остановился. Мы сделали то же самое.

— Что? — прошептала Хилари.

— Олени, — ответил Том негромко, не поворачиваясь к нам и пристально вглядываясь в заросли тростника.

— Я ничего не вижу, — сказала девочка. Я тоже ничего не замечала. Тростник казался мне повсюду одинаковым, пустынным, в нем не было ни оленей ни других живых существ.

— Они где-то здесь, поблизости, — уверял Том. — Возможно, прямо за рекой или за этой линией тростника.

— Откуда ты знаешь? Как ты можешь так далеко видеть? — не сдавалась девочка.

— А я и не вижу, я просто… чувствую, что они там. Просто знаю об этом, и все. Именно там был бы я, если бы был оленем. Через некоторое время начинаешь думать, как они.

— А разве они думают? — спросила Хил.

— Уверен в этом. Они думают о своих оленьих делах намного лучше, чем ты или я можем думать об этом.

— И они собираются прийти сюда?

— Нет. А вот мы переберемся туда. Именно с этого начнется ваше обучение по выслеживанию. Вообще-то все очень просто. Нужно, чтобы ветер дул на тебя, для того чтобы олени не смогли учуять твой запах, а затем ты начинаешь двигаться… как олень. Ты представляешь себе, что олень может делать в данную минуту, и делаешь то же самое. Те олени за тростником, скорее всего, сейчас пасутся. Еще не наступил сезон спаривания, поэтому самцы не сражаются. Звук их рогов ты услышала бы без труда. И далеко уйти они не могут — любое стадо не уходит дальше мили-двух от своей основной территории, если нет очень сильного недостатка в корме, а это не грозит им сейчас. Пока еще нет молодых оленят, которые блеют. Ну и устраиваться на ночлег им еще рано. Поэтому, вероятнее всего, они пасутся. Это самое лучшее время, чтобы подкрасться к ним. Когда олень ест, он щиплет траву в течение примерно десяти секунд, а затем поднимает голову, смотрит, слушает и нюхает. Потом снова щиплет траву десять секунд. Вот на эти секунды ты и можешь рассчитывать. Ты двигаешься только тогда, когда голова оленя опущена вниз, ты идешь очень медленно и ставишь ноги на землю очень спокойно. Никакого шарканья, никаких внезапных движений. Ставишь ногу на носок, а потом опускаешь на полную ступню. Если будешь делать наоборот, то можешь потерять равновесие. Считаешь так: одна Миссисипи, две Миссисипи, три… и так до десяти. Потом останавливаешься и снова отсчитываешь десять секунд. Пока стоишь, будь абсолютно неподвижна. Не моргай, не кашляй, не чихай. Ни один мускул не должен двигаться. Олень не слишком хорошо различает неподвижные предметы, но он моментально замечает малейшее движение. В таком же духе продолжаешь двигаться, пока не подойдешь на выстрел.

— А когда его не видишь? Я хочу сказать, что вначале нужно подобраться достаточно близко, чтобы определить, когда можно идти, а когда остановиться, не так ли? — заметила я. — Ведь стоит пошевелиться, пока он смотрит вокруг и не ест, и тут же спугнешь его?

— Вот именно в этот момент и должно проявиться ваше чувство леса, — сказал Том. — Этому я не могу вас научить. Наверно, это природный дар, который можно усовершенствовать, но которому нельзя научиться. Я подозреваю, что этим чувством обладает Хилари. У тебя, Диана, возможно, оно тоже есть, но потребуется чуть больше времени, чтобы оно сказалось. Может быть, детям этот дар более доступен? Но я могу указать вам некоторые признаки, по которым можно определить, что олени недалеко. Один из признаков — звук трения. Его производят самцы, когда оттачивают рога о кусты и молодые побеги. Вы увидите обломанные веточки и содранную кору на стволах деревьев. Более верный признак — слегка разрытая земля. Так самец помечает границы своей территории, кроме того, это признан его возбуждения. Он обычно скребет землю в тех местах, где сравнительно мало подлеска и где есть нависающая ветвь. Он ударит копытом по земле, помочится на нее, поднимет голову, прочистит концы рогов о ветви и потычется в них носом и ртом.

— Для чего это? — захихикала Хилари.

— Для того чтобы если поблизости находятся дамочки, они узнали бы, что самец дома и готов их принять, — ответил Том. — А также, чтобы другие самцы не пришли браконьерствовать на его территорию. Один из лучших способов поднять оленя в сезон гона, так это вывести его из себя стуком рогов в том месте, где попадаются его отметины. Если он находится поблизости, то выскочит с налитыми кровью глазами, готовый к драке. Почти безотказный прием. Так беспроигрышно, что я не использую этот метод.

— Почему? — удивилась Хилари.

— Помнишь, что я говорил о бездушном „оно" и об обращении к братьям нашим на „ты"? В ту ночь, когда ты увидела оленей на высохшем кипарисовом озере? Можно было подумать, что ты спала, но мне кажется, ты все слышала.

— Да. Слышала, — подтвердила девочка.

— Ну так вот. Я не думаю, что раздразнить самца или обмануть его — поступок порядочный. Так скорее поступит „оно". Более достойный способ — выслеживать зверя. И ты сможешь найти оленя таким путем. Понимаешь, выслеживание уравнивает шансы. А человек, уважающий брата, разговаривающий и поступающий с ним на „ты", больше думает о том, чтобы шансы были равны. Это и есть честь, если вдуматься.

— А вокруг нас есть разрытая оленем земля? — спросила Хилари.

Том кивнул головой:

— Да, парочка мест есть. Позади нас, в четверти мили отсюда. Я покажу тебе, когда будем возвращаться. А теперь посмотрим, прав ли я насчет оленей. Будьте очень, очень спокойны и ждите, когда я подам вам сигнал. А затем делайте то, что делаю я.

Он двинулся вперед к краю прохода в тростнике. В мгновение ока человек превратился в лесное создание, существо с берегов Биг Сильвер. Его гибкое тело, казалось, пригнулось ближе к земле и наклонилось вперед, будто в любой момент он готов был опуститься на четвереньки. Даже мускулы спины и плеч двигались по-другому: более напряженно и более плавно. Он двигался согнувшись, так медленно и осторожно, что это казалось бы абсурдным где-нибудь в другом месте. Время от времени Том останавливался и замирал в тени листьев. Невероятно, но создавалось впечатление, что шаги его абсолютно бесшумны.

Не поворачиваясь, Том сделал знак. Хилари и я двинулись вперед. Мне казалось, что у дочери проявился нений древний ритм выслеживания, и она пробовала сделать первые шаги, повинуясь этому ритму. А я чувствовала себя неуклюжей, смешной и тяжелой.

На секунду я отвела взгляд от Тома, чтобы посмотреть на свои непослушные ноги, а когда подняла голову, Тома не было видно, он исчез. Я только видела Хилари, застывшую с поднятой ногой и неуверенно оглядывающуюся на меня.

— Где он? — прошептала девочка.

Я покачала головой — перед моими глазами были только пятна раннего солнца, пробивающиеся сквозь стволы тростника, черные громады кипарисов и тупело, окаймляющие берега реки Биг Сильвер. Я вспомнила, что Том проделал тот же трюк в ночь, когда мы видели в заводи оленей. Тогда он исчез в диком воздухе лесов и возник вновь так же бесшумно, будто воссоздал себя из частиц воздуха. Я была рада, что кто-то еще, помимо меня, увидел это необычное явление.

Вдруг Том появился. Он оглянулся, указал на Хилари и изобразил пальцами на голове оленьи рога. Мы двинулись вперед, но Том отрицательно покачал головой, глядя на меня, и улыбнулся. Хилари оглянулась. Я ответила им улыбкой и тоже кивнула. Внезапно появилось ощущение покинутой, отверженной, неизбранной. Я стояла неподвижно и наблюдала, как моя дочь двигалась вперед. В конце концов, ради нее мы и приезжали в леса Тома Дэбни. Конечно же, ради нее.

Когда девочка почти достигла того места, где стоял Том, она неожиданно споткнулась и чуть не упала. Хил мгновенно выпрямилась и застыла, но вред был уже нанесен. Самец оленя, показавшийся мне огромным и пугающе близким, вырвался из тростника и бросился к реке. Белый флажок хвоста был высоко поднят и качался из стороны в сторону, дыхание вырывалось из расширенных ноздрей. Он бежал так близко, что я могла видеть, как из-под его копыт летели кусочки земли и опавшей листвы, и чувствовать его дикий запах. Я наблюдала за оленем, пока он не скрылся из виду, и только удивлялась, как такие изящные ноги выдерживали большое серо-коричневое тело, похожее на бочку, как он передвигался невообразимыми прыжками, а огромная корона рогов сверкала белизной на солнце. На мгновение я увидела его темные влажные глаза и красивое профессорское лицо. Каким-то образом я почувствовала его тревогу и нечто близкое к гневу. Но я не чувствовала его страха. Пока олень не скрылся, я не замечала, что затаила дыхание.

Хилари испустила вопль разочарования и бросила свой лун на землю:

— Я вспугнула его! — Она была близка к тому, чтобы разрыдаться, я видела это. — Я споткнулась о свои собственные глупые ноги и вспугнула его. Я такая глупая. Я ненавижу себя.

Том подошел к девочке и ловко усадил ее на землю. Его руки твердо лежали на ее плечах.

— Если ты будешь раздражаться всякий раз, как вспугнешь оленя в лесу, то будешь визжать значительную часть своей жизни. — Голос Тома был холодным и сухим. — Урок номер один по выслеживанию зверя: требуется больше терпения и меньше темперамента, чем ты думала. Охотник, который останавливается и топает ногами, когда вспугнул свою добычу, имеет все шансы погибнуть от голода. Когда ты будешь заниматься охотой около трех лет, и при условии, что тебе исключительно повезет, к тому же если ты одарена от природы — а я думаю, что это так и есть, — ты сможешь приблизиться к оленю на достаточное для выстрела из лука расстояние. И то неизвестно. Как ты думаешь, сколько времени я этим занимаюсь?

Хил не хотела смотреть на Тома, и он продолжал:

— Правило номер два: в лесу нет места состязанию. Даже с животными, которых ты выслеживаешь. Это танец, или ритуал, или таинство, или даже игра, но это не соревнование. Ты не выигрываешь и не проигрываешь. И животное тоже. Это действие, которое вы совершаете вместе. Поэтому нет нужды бить себя в грудь. В этом случае ты просто вспугнешь добычу. Я не привожу в свои леса охотников, которые раздражаются по каждому поводу, даже охотников в возрасте десяти лет. Сделай из этого выводы. Запомни то, что ты сделала неверно, и пойми, почему ты это сделала. Запомни, как выглядел олень — как клипер под всеми парусами. Береги это воспоминание.

Наконец Хилари подняла взгляд на Тома.

— А у нас есть время, чтобы попробовать еще раз?

— Нет. Вам нужно вовремя добраться домой, чтобы твоя мама успела одеться для приема, — сказал Том, тонко усмехаясь мне. — Но твой вопрос подводит нас к правилу номер три: в лесах нет такого понятия, как время. Все происходит прямо сейчас, сию минуту, и в единственном месте — там, где ты сейчас находишься. Кроме этого, в твоей голове не должно быть ничего. Это и есть дикая природа. Только два абсолюта — „здесь" и „сейчас". Если ты живешь по этому правилу, то ты не можешь ни опоздать, ни прийти раньше, а также ты не способна заблудиться. Единственное реально существующее место — то, где ты находишься в данный момент.

— Мне очень жаль, что я разоралась, — кротко промолвила Хилари.

— Все в порядке. Уверен, ты не будешь ныть в следующий раз.

— Я тоже в этом уверена, — ответила девочка.

Мы остановились на ранний ланч в излучине Козьего ручья, на расстоянии мили от дома, на светлом солнечном берегу, вдоль которого росли рогоз и камыш. Ручей в этом месте был неподвижен, широк и казался глубоким, почти как небольшое озеро. Водяные растения и пни кипарисов пронзали его поверхность, похожую на черное зеркало, скрывающее что-то в непрозрачной глубине. Место было защищено от ветра, да он к этому времени уже стих. Поднялось солнце, и мы стащили с себя наши куртки и развалились на них, как на одеялах. Солнце припекало головы и плечи, и, закусив сандвичами, принесенными Томом, мы разлеглись в спокойном дыхании леса, усталые после утра и убаюканные зеленой тишиной. Том прислонил ружье к молодому деревцу, а луки и стрелы лежали подле нас на земле. В течение десяти минут никто не произносил ни слова. Мне казалось, что я почти заснула.

Внезапно стремительное движение в камышах на берегу ручья заставило меня вскочить на ноги с бешено бьющимся сердцем. Нечто грузное прорвалось сквозь зеленые стебли с невероятной быстротой, а затем мы услышали ужасный высокий визг, подобный непрерывному звучанию шотландских волынок. Камыши вновь затрещали, и что-то нырнуло в воду с сильным глухим плеском черных и серебряных брызг. Вода у берега вспенилась и закружилась. Визг продолжался. Я вскочила на ноги и уставилась в воду. Но ничего не было видно, кроме бешеного бурления вод. Вдруг я увидела, как у самого берега маленький черный поросенок бился и пронзительно визжал, обезумев от боли и ужаса. Одна его нога запуталась в скрюченном корне огромного дуба, а что-то громадное, темное и ужасное, скрытое водой, тянуло поросенка и дергало его с такой силой, что, казалось, крошечная нога просто вырвется из сустава. Но она не вырывалась и ужасающий визг продолжался. Теперь это был не единственный звук: на берегу визжала Хилари, а Том орал:

— Хил, стой, отойди от берега, это гейтор!!!

Темная вода окрасилась кровью во внезапном диком водовороте, а визг стал еще выше. Я зажала уши ладонями, мне казалось, что я не смогу вынести этот звук, продлись он еще мгновение, просто умру от ужаса, происходящего перед моими глазами, под мягким зимним солнцем. Хилари и поросенок все продолжали и продолжали визжать.

Том вскочил на ноги и помчался за своим ружьем, но раньше, чем он добежал до дерева, где стояло оружие, Хилари вложила стрелу в лук и выстрелила. Плавное движение, подобное мягкому набегу морских вод: она достала стрелу из колчана, вставила ее в лук, натянула и отпустила тетиву. Стрела бесшумно достигла цели, и визг прекратился. Поросенок быстро опустился под темную воду, и гейтор утащил его вниз.

Мы застыли на месте и смотрели на ручей, пока вода не успокоилась. Затем Хилари отбросила лук в сторону, заплакала и побежала. Но не ко мне, а к Тому Дэбни. Мужчина заключил ее в свои объятия, опустился с ней на землю и стал укачивать девочку. Она прижалась лицом к его плечу, подбородок Тома покоился на ее темной макушке. Он что-то бормотал снова и снова, но я не могла расслышать слов. От шока мой разум ослабел и потерял остроту восприятия, визг все еще звенел в ушах. Мне казалось, что я буду слышать его вечно.

Я направилась к Хилари, но Том, не говоря ни слова, лишь только движением глаз и губ попросил меня не трогать девочку. Я так и сделала. Тут мои колени подогнулись, я тяжело опустилась на землю, уронила лицо на скрещенные руки и подождала, пока земля не перестала кружиться перед глазами.

Свирепость случайной атаки на солнечном берегу была за пределами всякого воображения, но стрела, выпущенная моей дочерью, желавшей прекратить ужасающую сцену, не укладывалась вообще ни в какие рамки. Я не могла представить себе это и поэтому предоставила своему мозгу возможность оставаться в бездействии и сидела на солнце с закрытыми глазами.

Через некоторое время я скорее почувствовала, нежели услышала, что Хил перестала плакать. Когда я подняла голову, девочка сидела рядом с Томом на берегу ручья, мужчина обнимал ее плечи. Оба молчали. Затем Том заговорил. Его слова предназначались не мне, но я слышала их очень ясно.

— Это был очень храбрый поступок, Хил. Правильный и хороший поступок. Ты сделала все прекрасно. Поступок человека, который относится к животным, как к братьям, на „ты". Я горжусь тобой.

— Я хотела спасти поросенка, а потом увидела, что не смогу, — голос девочки был низким и хриплым от слез, но в нем не было истерии. — Я подумала, что смогу испугать гейтора и он выпустит малыша, но потом увидела, что он… ел поросенка живьем…

— Никто не смог бы спасти свинку, — откликнулся Том. — Я собирался взять ружье и застрелить малыша, но не пытался спасти его. Я не мог бы сделать это лучше, чем ты, и наверняка не сделал бы это так быстро. В тебе есть то, что надо, мисс Хилари Колхаун.

Хил посмотрела на меня. Это был взгляд застенчивый, вопрошающий, взгляд незнакомой мне девочки. Я знала, что мне нужно что-то сказать. И не знала, что именно. Ее действия были смелыми, но они находились за пределами моего понимания. Я не смогла бы сделать то, что совершила моя десятилетняя дочь. Но похвалить ее, как Том, за убийство… Внезапно больше всего на свете мне захотелось оказаться среди торговых рядов, уличного движения, кафетериев, микроволновых печей, праздничных украшений из пластика, лака для ногтей, рок-музыки, болтовни на коктейлях. Я хотела покинуть дикую природу, эти дикие леса, этих животных, эту смерть и этого человека, который так естественно существовал здесь. Окружающее пугало, сердило и приводило меня в ужас, и самым страшным была моя изменившаяся дочь, которая только что убила животное, а теперь безмолвно стояла, смотрела на меня и ожидала, что я оправдаю содеянное ею.

— Мне очень жаль, что тебе пришлось сделать это, дорогая, — сказала я.

Но подобной фразы было явно недостаточно. Я увидела это, но не могла придумать, что добавить. Том обнял Хил за плечи, подвел ко мне и мягко заметил:

— Как насчет крепкого пожатия руки маленькой леди, Диана? Она сделала то единственное, что можно было сделать. Не уверен, что смог бы поступить так же в ее возрасте. И убежден, что ты, Диана, не смогла бы совершить подобное и теперь.

— Ты прав, не смогла бы, — согласилась я. — Однако ты уж наверняка поступил бы так же и в двухлетнем возрасте. Не могу себе представить, чтобы ты когда-либо не был, что называется, „в своей тарелке" со смертью и убийством. Благодаря тебе Хилари догонит тебя в кратчайший срок.

— Хилари, — произнес Том, не отводя от меня глаз, — возьми мое ружье и наши куртки и дуй вверх по ручью. Мы идем за тобой. Там наверху есть тропинка, она ведет прямо к дому. Мне нужно выяснить некоторые вопросы с твоей мамой.

— О'кей.

Хил искоса поглядела на меня. Но девочка все еще медлила. Я знала, что она оттягивала время, нуждаясь в моем одобрении и вместе с тем желая быть вдали от меня. Мое сердце перевернулось от жалости и стыда.

— Иди, иди, дорогая, — попросила я. — Все в порядке. Тому нужно объяснить мне кое-что, а мне нужно его выслушать. Ты справилась чудесно. Это был добрый поступок, и я до смерти горда тобой.

Хил с облегчением побежала за ружьем — снова знакомый мне ребенок.

— Ну, — проговорила я устало, — выкладывай, но не задерживайся, пожалуйста, на моих грехах. Пусть это будет быстрым и милосердным.

Том усмехнулся, обнял меня за плечи, и мы направились вслед за Хилари по берегу ручья. Я приспособила свои шаги к его походке, наши плечи компанейски прикасались друг к другу. Мне хотелось положить голову на плечо Тома и просто идти под солнцем, предоставив возможность шуму и мыслям о страдании и крови испариться из моего мозга, как вода.

— Она должна знать о смерти, понимаешь ты это? — уверял Том. — И она узнает, если решит проводить побольше времени здесь, со мной. Жизнь в лесах ходит об руку со смертью, от этого никуда не денешься. Куда важнее, что именно она узнает о смерти. Смерть не добрая и милосердная, но и не жестокая и несправедливая. Она просто есть, и всё. Но хорошая смерть всегда гуманна, быстра и необходима. Мы не можем помешать ей, но мы должны сделать все от нас зависящее, чтобы она стала таковой. Главным образом она должна быть необходима.

— Тогда как ты можешь заниматься спортивной охотой? — спросила я мрачно. Я так устала от всех этих повторений. Том, наверно, тоже, но я не могла пропустить разговор о смерти без спора. Я уже отчаялась понять идеи Тома об убийстве животных.

— Ты все еще полагаешь, что я охочусь из спортивного интереса?

— А ты считаешь, что охотишься от необходимости?

— Да. Но, возможно, не в современном понимании этого слова. Так, как понимали его древние.

— О Господи, Том, слишком много труда надо приложить, чтобы понять все твои правила, — воскликнула я. — Почему ты не можешь жить по правилам всего остального мира?

— Но я так и делаю. По самым старым и всеобщим правилам мира я и живу. Они никогда не менялись — ведь естественный мир не изменился. А вот люди — да. Мы изменились.

Том помолчал, затем продолжил:

— А ты считаешь, что, научив Хилари сентиментальности и искусственности, ты помогаешь ей стать хорошим человеком? Что же, по-твоему, означает „хорошо", Диана? Я отбираю среди козлят самцов, когда они только родятся. Просто вынужден это делать — в противном случае через три года я буду жить среди одних козлов. Я убираю их быстро — они не успевают сделать даже полный вдох. Это необходимость. Они не страдают. Не понимаю, что хорошего может быть, когда вокруг полно козлов?! Почему это хорошо, если бы мы позволили тому поросенку умереть так, как он мог бы умереть, — мучительной смертью? Порядок и равновесие. Да, равновесие — это все. Думаю, человек был помещен на землю вместе с животными, чтобы контролировать равновесие. Когда мы позволяем ему выйти из нормы… это грех. Да, я думаю именно так.

Я слишком устала, чтобы спорить, и слишком хотела домой, принять ванну и окунуться в подчеркнуто городскую жизнь Пэмбертона. В словах, сказанных Томом, может быть, и была истина, но мне не хотелось думать об этом. Я посмотрела на Хилари, идущую впереди нас по тропинке. Лук свободно висел на ее руке, спина девочки была прямой и стройной, черные волосы сверкали на солнце, она казалась каким-то незнакомым, чужим ребенком. Я устало подумала, что ей наверняка сегодня ночью приснятся кошмары о смерти поросенка. Но удивительно, она спала спокойно. Насколько мне известно, больше никогда в жизни моя дочь не видела ужасных снов.

Картер ждал нашего приезда в коттедже и, растянувшись на диване, смотрел футбол. Он крепко обнял нас и закружил Хилари по комнате, потом без каких бы то ни было замечаний взял и повесил наши камуфляжные куртки. Он не сказал ни слова о грязи на наших мокасинах. Но я видела, что глаза моего друга отметили и лесную одежду, и обувь, и наши спутанные волосы, и розовый румянец, оставленный на наших щеках лесным воздухом. Я подумала, что мы в глазах Картера выглядели как цыгане, вторгшиеся в аккуратный сказочный домик.

Он был одет в красивый кремово-голубой кашемировый свитер, который я раньше не видела. Но Картер выглядел более худым и усталым.

— Господи, как я скучал без вас, — прошептал он, уткнувшись в мои волосы. — Я так скучал! Отныне я никуда не езжу без тебя.

— Мы тоже соскучились, — ответила я в его шею. И в этот момент поняла, что мне действительно недоставало его солидной нормальности, уютного постоянства, абсолютной заботливой безопасности. Я уткнулась в Картера и предоставила теплу его рук растопить во мне холод непривычности, дикости воспоминаний о смерти поросенка. В этом доме я вновь стала Энди Колхаун, а Хилари, прыгающая через холл в ванную комнату, из дикого, безжалостного существа, убивающего из лука, превратилась снова в мою дочь.

— Господи, мне действительно не хватало тебя, — произнесла я.

— Мне очень приятно слышать это. А я даже грешным делом подумал, что ты в лесах забыла обо мне.

В тот же день несколько позже Картер отвез вымытую, одетую в спортивный костюм, без умолку болтающую Хилари к Марджори и оставил ее там на ночь в компании хозяйских детей.

Когда он вернулся, я выходила из душа, довольная, что смыла обжигающей водой Пэмбертона остатки пахнущей мускусом утренней дикости. Картер завернул меня в махровую простыню, и мы занялись любовью. Я закрыла глаза и позволила теплу его тела, как воде, омыть мою кожу. Он был медлителен, деликатен и осторожен. И, хотя в действиях Картера не было настойчивости, которая так испугала меня в прошлый раз, мне казалось, что ему было невероятно приятно. Он заснул рядом со мной во влажной постели, улыбаясь чему-то. Некоторое время спустя заснула и я. Последнее, что я подумала перед тем, как скользнуть в темноту, было: „Как хорошо! Мы вновь вернулись в спокойное русло. Мне не нужно бояться".

Как и раньше, занимаясь любовью с Картером, я не достигла различимого оргазма, но почувствовала в некотором роде общее освобождение и простое телесное успокоение. В тот момент спокойного сна мне казалось, что, кроме этого чувства, мне не захочется ничего испытать в жизни.

На вечере у Тиш и Чарли люди были так рады увидеть нас, как будто мы отсутствовали долгие месяцы.

— Где это вы пропадали? — спросила Тиш, крепко обнимая меня. — Я звонила тебе несколько дней. Я хочу, чтобы ты, черт возьми, отвечала на звонки.

— О, нас не было, — просто сказала я. — Так… крутились. Занимались с Хил делами. Я думала, что не стоит беспокоить людей, не нужно, чтобы они ломали головы, приглашать ли меня одну без Картера, ну и все такое… Знаешь, не привыкла я к такому количеству вечеринок.

— А у меня возникла мысль, что вы могли развлекаться в лесах, — проговорила Пэт Дэбни, наклоняясь над столом с закусками, чтобы подцепить на зубочистку жирную креветку. Засунув кушанье в рот, дама принялась с наслаждением жевать. На ее черной атласной кофте спереди красовалось пятно от коктейля, на подбородке тоже оставались следы напитка. Это выглядело так, будто она только что пила кровь. Но, удивительно, эти пятна нисколько не уменьшали присущего ей какого-то лихого аристократизма.

— А вы там были и опять шпионили? — небрежно спросила я, решив не дать возможности Пэт стать автором еще одной сцены на вечере.

— Давайте лучше скажем, что я узнаю по приметам, — лениво проговорила блондинка. — Наблюдается некоторая одеревенелость тела. И этакая подвижность крестца, будто вы сидели на дереве и занимались…

— Чем бы я ни занималась, чтобы придать подвижность моему крестцу, это случилось намного ближе к дому, чем леса Биг Сильвер, — отрезала я и нежно улыбнулась Картеру.

В толпе пронесся легкий вздох одобрения и смех, Пэт Дэбни усмехнулась и сделала легкий одобрительный жест своей зубочисткой. Мое лицо пылало в такой же мере от моих слов, как и от ее. Лицо Картера тоже было красным, он слегка прижал меня к себе.

— Молодец. Выиграла одно очко, — пробормотал он. — Жаль, что тебе пришлось быть с ней такой… примитивной. Но только это она и уважает.

— Не жалей, я получила удовольствие от каждого слова, — заверила я, только в этот момент поняв, что это именно тан. Я поняла, что мне нужно быть более осторожной с Картером. Он был далеко не ханжа, но женщины его круга не привыкли делать подобные намеки публично. Пэт Дэбни и до некоторой степени Тиш были исключением, которое только подтверждало правило.

— Будет лучше, если я смогу просто избегать Пэт, — решила я. — Каждый раз, когда она разговаривает со мной, мне кажется, что я становлюсь шлюхой.

— Ты в качестве шлюхи мне нравишься, но только в отношениях со мной, — проговорил Картер. — Я доволен, что ты не испугалась Пэт. На самом деле у нее не злое сердце, но нужно каждый раз, когда она колет тебя, обрывать ее подобным образом. Мне все равно, была ли она права, но то, что она сказала, было не слишком приятно.

— Я не слышала, чтобы она говорила много приятных вещей. — Я посмотрела искоса на своего друга. — Картер, мне кажется, тебя беспокоит вопрос, была ли я на этой неделе на Козьем ручье. Да, была, каждый день. Ты не поверишь, чему учится Хилари. Когда приедем домой, я расскажу тебе, что она сделала. Или она сама расскажет. Это было невероятно.

Картер помолчал, а затем произнес:

— Я рад. Мне просто хочется, чтобы именно я мог бы отвлекать ее от прошлого. Но если Козий ручей помогает Хил так сильно, то ты правильно поступаешь, возя ее туда.

— Но тебе не нравится, что мы делаем?

— Да, не нравится. Но я не собираюсь просить тебя прекратить.

— Пожалуйста, не надо. Просто посмотри на девочку.

— Я смотрю на тебя.

В утро Нового года Картер отправился в свою контору, чтобы разобраться с делами, скопившимися за неделю праздников, оставив меня потягивающейся с великим наслаждением под одеялом и попивающей кофе, который он сам приготовил. Я подложила подушки под голову и с удовольствием думала о предстоящем свободном дне.

Я проведу утро, читая у камина — мне так редко удавалось это делать, — затем не торопясь приму ванну, сделаю чили и блюдо чипсов „начос", чтобы днем смотреть телеигру и есть их, сидя у экрана. Мы отказались пойти на роскошный новогодний бранч у Адерсов.

— Я хочу начать этот год только с вами двумя, — сказал Картер, уходя, — и надеюсь закончить его в той же компании.

Но в десять часов Хилари с деловой быстротой вошла в мою спальню, одетая в камуфляжную форму и мокасины.

— Почему ты еще не встала? — возмутилась она. — Мы уже потеряли несколько часов.

— А куда мы опаздываем? — Я притворилась, что не понимаю ее слов.

— К Тому, — проговорила девочка нетерпеливо. — Собирайся, мама, может быть, сегодня последний день, когда я смогу поехать.

Она тянула мои покрывала. Я схватила ее за руку и втащила на кровать в свои объятия.

— Мы не можем ездить туда каждый день, малыш, — уверяла я. — Может быть, иногда, в особых случаях… Мы не можем завладеть всем временем Тома, и мы не можем… просто поехать жить в леса. Наша настоящая жизнь здесь, в Пэмбертоне. Это школа, работа, твои друзья. Прошлая неделя была особой, потому что были праздники. Но поездки не могут стать ежедневными.

— Ты хочешь сказать, что мы ездили прошлую неделю на Козий ручей, потому что не было Картера. — Голубые глаза Хилари наполнились слезами. — Я знаю, это тан. Я знала, что ты не поедешь, когда он вернется. О каких друзьях ты говоришь? Об этих пресмыкающихся, с которыми я хожу в школу? У меня нет друзей. Только Том. И Мисси. И Эрл.

В ее голосе звучало растущее страдание, и я с тревогой подумала, что, возможно, бывая с ней на Козьем ручье, я помогла лишь заменить одну навязчивую идею другой. Хилари не умела привязываться к людям несерьезно и ненадолго. Я должна была помнить об этом.

Однако девочка не позволила раздражению захватить себя. Она могла допустить это несколькими неделями раньше, но только не теперь.

— Ну хорошо, раз это последний день, не могли бы мы просто поехать и попрощаться со всеми, а еще узнать, не позволит ли Том забрать мой лук домой. Я могла бы тренироваться на заднем дворе. А если нам удастся навещать Тома по выходным, я бы показывала ему свои успехи.

— Конечно, мы могли бы это сделать, — согласилась я, крепко обнимая дочь, благодарная за несостоявшуюся вспышку раздражения. Ее усилие сдержать свои эмоции глубоко тронуло мое сердце. Я написала записку Картеру: „Вернемся к началу телеигры" и направила „тойоту" к лесам Биг Сильвер.

Но когда мы добрались туда, то обнаружили холодный закрытый дом и записку на двери, гласившую:

„Д. и X.! Я на некоторое время отправился вместе со Скретчем в верховья реки. Позвоню вам, когда вернусь. Мисси и Эрл живут у Риза К., он же кормит уток и коз. Если что-нибудь нужно в доме, войдите и возьмите — дом не заперт на ключ".

Послание было подписано четкой буквой „Т".

Хилари слегка вскрикнула от разочарования и подняла глаза на меня. Смешно, но какое-то опустошение залило все мое существо, я почувствовала, что мне хочется плакать, как ребенку, который приехал и обнаружил, что праздник закончился. Мы с дочерью смотрели друг на друга.

— Мне хотелось бы, чтобы он взял меня с собой, — проговорила Хилари безутешно.

— Взял с собой в леса на неделю или даже две? — произнесла я более строго, чем намеревалась. — Ты знаешь, тетя Тиш говорит, что Том уходит в леса и остается там по нескольку недель. Будь серьезна, Хил, ты знаешь, что в понедельник начинаются занятия в школе, а у Тома еще две свободные недели до начала работы колледжа. Нет никаких причин, чтобы не посвящать свое свободное время себе и своим друзьям.

— Я тоже его друг. Я хорошо освоилась в лесу. Том так говорил. Ты видела…

— Но тебе всего десять лет, и в глубине души ты городской ребенок. Давай возьмем твой лук и все, что ты хочешь взять, и вернемся домой до начала трансляции игры. Хотела бы ты пригласить Сюзанну и Эрику поесть „начос" вместе с нами?

— Нет, — ответила дочка, входя в дом. Ее спина была очень прямой, она шла бесшумной свободной походкой, которая казалась уменьшенной абсурдной копией походки Тома Дэбни. Я последовала за Хил и нашла темную, холодную комнату невыносимо пустой, гулкой и безжизненной. Я вышла на воздух, чтобы подождать на солнце дочку. Скоро та появилась.

— Внутри просто ужасно без Тома, — пожаловалась она. — Такое ощущение, что он умер или что-то случилось. Как будто там пусто в течение ста лет.

— Ну, он вернется раньше, чем ты опомнишься, — уверила я. — Мы приедем сюда, как только он позвонит.

Но прошла неделя, еще один день, еще и еще, а Том все не звонил. Хилари хотела поехать на ручей и посмотреть, не вернулся ли ее друг, но я не позволяла. Скоро она перестала спрашивать, звонил ли Том, пока она была в школе, все больше времени проводила на заднем дворе дома, где Картер установил для нее мишень, в течение недолгого зимнего дня выпуская и выпуская стрелы из лука, как маленький бесшумный автомат. Мишень была новая, с „яблочком". Чтобы купить ее, Картеру пришлось съездить в Уай-кросс. Хил поблагодарила Картера, но в его отсутствие на мишень прикреплялся грубый силуэт оленя. Однажды Картер вернулся домой раньше обычного и застал девочку стреляющей в картонного оленя. Единственное, что он сказал, было:

— Ты прирожденный снайпер, глупышка. Упаси Боже, если ты увлечешься охотой!

Я посмотрела на Картера, затем перевела взгляд на дочь. Она быстро опустила голову. Значит, Картеру ничего не было известно о случае с диким поросенком. Я почему-то не могла ничего сделать, пока Хилари не расскажет об этом сама. Но ужасный эпизод повис между нами болезненной и нераскрытой тайной. Хилари вновь занялась стрельбой, а Картер и я направились в дом. В сумерках становилось холодно, и в прохладе чувствовалась сырость, похожая на непролитые слезы или на невыпавший снег.

Ночью и в самом деле был снегопад. Наутро повсюду лежал вызывающий уважение трехдюймовый слой снега, в соответствии с обычаями Юга, школы закрылись, и воцарилась веселая истерия. Хилари, так любившая скудные снегопады в Атланте, на этот раз была далеко не в восторге. Она сидела дома на скамеечке у окна, рисовала что-то на запотевших от дыхания стеклах и все смотрела, смотрела…

— Хочешь покататься на санках? — спросил Картер после полудня. — Санок хоть и нет, но мне кажется, что огромная сковорода для пиццы, которую мы возьмем у мамы, подойдет нам идеально. Она очень быстро свезет тебя с холма.

— Не думаю. Спасибо, — вежливо ответила девочка. Позже, в сумерках она пришла на кухню, где я резала лук, и спросила: — Мама, как ты думаешь, Том будет в безопасности в лесу в снегопад?

— Ох, конечно, Хил, конечно, в безопасности. Иди и заканчивай свои уроки, — воскликнула я более резко, чем могла бы, потому что знала: Картер просматривает деловые бумаги на диване в гостиной и может легко услышать вопрос девочки. Думаю, Хилари тоже знала об этом.

Да он слышал.

— Робин Гуд — трудный пример для подражания, — проговорил он, выходя из комнаты и останавливаясь за моей спиной. Он обнял меня за талию и положил подбородок мне на макушку.

— Очень жаль, что ты слышал ее вопрос, — извинилась я. — Это меньше, чем ничего. Это даже не влюбленность. Просто своего рода… увлечение. У нее так бывает. Как, наверно, у всех детей в этом возрасте. Помнишь, как ей нравились лошади и верховая езда? Сколько это продлилось?

— Я не могу не волноваться по поводу ее страсти к Козьему ручью и Тому. У нас с ней были по-настоящему хорошие отношения. Не думаю, что ошибаюсь относительно этого. И вдруг… Не знаю. Интересно, ты замечаешь, как она изменилась за последний месяц?

— Она изменится еще сто раз, пока не пройдет все стадии, — уверяла я. — Оставь ее в покое. Пусть пройдет время. Уверяю тебя, это увлечение у нее пройдет еще до конца зимы.

— Надеюсь, что так, — проговорил Картер. — Потому что именно к этому времени я намереваюсь попросить тебя назначить дату свадьбы. И я не знаю, смогу ли справиться с ребенком, который влюблен в другого мужчину.

— Но, Картер, прошло меньше полугода. Подожди до весны. Я тогда назову тебе дату.

— Это случится до конца года, Энди?

— Да, — заверила я. Моя голова кружилась. Мне казалось, что я делаю шаг в пропасть.

— Я люблю тебя и всегда буду заботиться о тебе.

— Я это знаю.

Пока не начались занятия в колледже, мы занимались любовью каждую ночь. После этого лежали в моей кровати, разгоряченные и медлительные, и долго разговаривали перед тем, как заснуть. Все было ровным, каким-то застывшим, баюкающим, теплым. Я никогда не чувствовала себя более защищенной, чем в те ночи.

Однажды я спросила Картера:

— Тебе достаточно этого? Того, что мы вместе? Я, конечно, не вечный праздник, я это знаю. Во мне нет ничего неожиданного. Но мы можем попробовать что-нибудь другое, если хочешь.

— Нет, этого достаточно. Это все, чего я хочу. — Картер поцеловал меня в лоб. — То, что происходит с нами сейчас, для меня идеал совершенной любви. Я испытывал дикие страсти, Энди. Но что-то в них всегда… ужасало меня. Мне нужна любовь-дружба. Пристойная любовь, если хочешь. Ты великолепно подходишь мне. Мне подходит подобная любовь. Ты напугала бы меня до смерти, если бы начала кричать что-то на санскрите или вытворять нечто в подобном духе.

— Никакого санскрита не будет, — заверила я, захлопывая внутри себя маленькую дверцу, за которой что-то громко кричало.

Через несколько минут, когда я уже засыпала, Картер прошептал:

— Я надеюсь, что такая любовь и тебе подходит.

— Вполне, — отозвалась я. — Всегда. Спи.

На второй неделе января Клэй и Дэйзи Дэбни давали официальный обед и бал в поместье „Королевский дуб" в честь дня рождения Чипа. Как объяснил мне Картер, когда однажды мы наматывали ночные мили, проезжая по шоссе мимо плантации Дэбни, это полуофициальное окончание пэмбертонского праздничного зимнего сезона.

— Клэй ни разу не отменил этот вечер с того года, как Чип появился на свет, — говорил Картер. — Все наши родители бывали там. Я вспоминаю, как моя мама, разодетая в белое и черное, приходила пожелать мне спокойной ночи, и я обычно думал, как это смешно: взрослые идут на день рождения ребенка. Всегда вечер был одинаков. Мужчины и женщины одеты в официальное черное и белое, оркестр из Атланты, тонны цветов, тысячи зажженных свечей и полночный ужин, приготовленный прислугой „Королевского дуба": куропатки, жареная оленина, дикий рис и водяной кресс-салат с реки Биг Сильвер, около миллиона пирожных и пирожков. Одно и то же меню каждый год, насколько мне известно, — Клэй никогда не нанимал обслуживающую фирму. А еще столько шампанского, что в него может погрузиться подводная лодка. Все это поистине элегантно. Так отличается от сентябрьского барбекю, как день от ночи. Это „Королевский дуб" в наилучшем виде. Такой, какими были крупные охотничьи поместья лет сто назад. Может, некоторые из них и сохранились в Европе. Должно быть, такой вечер стоит Клэю столько же, сколько стоит покупка небольшой страны.

— О да, и все лишь затем, чтобы отпраздновать появление на свет такого чуда, как Чип, — сухо заметила я.

— Каждому свое, — усмехнулся Картер. — Я думаю, Клэй первый, кто заметил иронию в этом чествовании, но перестать устраивать вечер и бал — значит признать, что Чип столь же жалок, как дворовый пес. А этого старин никогда не признает официально, хотя, уверен, в глубине души он сознает это. Раньше вечер устраивали совместно Клэй и Клод Дэбни, отец Тома. У Тома, как и у Чипа, день рождения в январе. Но совместные празднования были прекращены со смертью мистера Клода, когда Том и я были еще подростками, а Кэролайн, казалось, не хотела иметь ничего общего с поместьем „Королевский дуб". Она продала землю заводу и переехала в город. Пожалуй, это и к лучшему. Многие были недовольны тем, что она продала поместье правительству. Теперь Кэролайн приезжает на банкет к Клэю. И Мигги тоже. Но долгое время они сюда и носа не казали.

— А Том приходит? Мне кажется, что не должен бы, судя по тому, как выглядят его отношения с матерью, сестрой и Чипом, — решила я.

В таком контексте вопрос выглядел естественным, но Картер покосился на меня.

— Нет, — ответил он. — С тех пор, как я там появляюсь, не приходит.

„Королевский дуб" в ту ночь был поистине великолепен: сияющий, мерцающий, освещенный мириадами свечей, благоухающий цветами Ксанаду[79] мираж, миф, сказка, хрустальный зимний дворец. Я буду помнить его всегда. Как бы ни был хорош праздник осеннего барбекю, зимнее чествование было, по-моему, истинным выражением сути плантации, секретом, скрываемым ее сердцем, пламенем, горящим в ее центре, так же, как дуб был тайной, которую хранили окружающие леса. Не имело значения, что на плантации днем работали, охотились и занимались лесозаготовками и делали это в течение ста лет, — одна волшебная хрустальная ночь была, безусловно, движущей силой, давала жизнь усадьбе. Эта ночь заряжала плантацию энергией на многие, многие месяцы.

Как и раньше, все те, с кем я была знакома в Пэмбертоне, и несколько неизвестных мне людей присутствовали на вечере. Они медленно двигались в приемной очереди, а Клэй, Дэйзи, маленькая Люси Хью Дэбни, вся в оборочках, и Чип, кивающий головой, как наполненный гелием шар в Диснейленде, пожимали руки и целовали щеки гостям. Люди проходили в две огромнейшие гостиные, которые были соединены и образовывали бальный зал. Многие пары уже кружились в танце по натертым полам, с которых убрали потускневшие старые ковры.

Возможно, громадное сверкающее пространство освещалось и электричеством, но в первую очередь внимание привлекали сотни свечей. В их фантасмагорическом свете стены и потолочные балки „Королевского дуба", казалось, отступали в тень, цветы плыли в коралловом море, мужчины и женщины выглядели преображенными и волшебными, как актеры, как видения, как короли.

— Бог мой, это похоже на сцену бала из „Унесенных ветром", — заметила я, стоя в очереди, чтобы поприветствовать Клэя и Дэйзи. — Или, может быть, из „Маски красной смерти".[80] В любом случае что-то такое, чего я никогда не забуду. Трудно поверить, что подобное еще существует в двадцатом веке. А тем более в то, что празднество происходит ежегодно.

— Да, и вправду что-то особенное, — согласился Картер. В его голосе звучала гордость, будто именно он устроил все это вплоть до последнего цветочного лепестка, и устроил исключительно для меня. — Каждый раз, когда Юг вызывает у меня отвращение и я бываю сыт им по горло и чувствую себя так, что просто хочу повернуться к нему спиной и убраться от всего этого разложения и бестолковости, я вспоминаю о январской ночи в „Королевском дубе". Это самое лучшее, что есть и что было на Юге, и я не думаю, что нам удастся вновь достичь подобного, независимо от того, какие чудеса из пластика принесет нам промышленность.

Мы подошли к хозяевам вечера. Клэй и Чип тепло расцеловали меня, а Дэйзи и Люси разразились восклицаниями по поводу моего черного атласного платья декольте. „Уж точно лакомый кусочек", — прошипел мокрыми губами в мое ухо Чип, подтверждая свои слова змееподобным движением языка. Мы вошли в танцевальный зал.

Оркестр играл тему из „Мулен Руж", Картер подхватил меня, вовлекая в танец. Мимо в вихре пронеслись и помахали нам Тиш и Чарли, Марджори и Уинн Чепин и еще дюжина знакомых из пэмбертонского светского общества, с которыми мы встречались на вечерах в этом сверкающем месяце. Вслед за ними появились другие люди — в зале к этому времени было по меньшей мере две сотни гостей и около сотни ожидали в приемной очереди.

Я подумала о сентябрьском дне, когда я стояла в этой же комнате, зашторенной и полутемной, обставленной старой семейной мебелью, и чувствовала себя опустошенной и почти больной от страха, что мне придется выйти на освещенную солнцем веранду, заполненную совершенно незнакомыми мне людьми. Я подумала о доброте Клэя и Тиш и быстрой, неожиданной теплоте людей, которым меня представили в тот день. Теперь они были моими друзьями или, по крайней мере, добрыми знакомыми; а до окончания этого года они станут близкими мне людьми. Время, казалось, растянулось, мерцающее, как свет свечей. У меня кружилась голова от музыки, танцев и ощущения, что время захватило меня в свои объятия. Я подумала о Томе Дэбни, о его смеющемся смуглом лице, о его голосе („О Господи, вас на самом деле зовут Диана?") и о тепле его рук, когда он дотронулся до моих пальцев в знак приветствия в день барбекю. И я вспомнила о его появлении тем ранним утром под Королевским дубом, о голом смуглом человеке в пятнистом свете солнца, стоящем на коленях перед мертвым оленем.

Мое сердце вздрогнуло, как попавший в силки ястреб, и я затолкнула мысль о Томе в дальний тайник в самом центре моего существа, где я хранила образ этого человека со дня Нового года. Я хоронила его под весом Картера каждый раз, когда мы занимались любовью. Я чувствовала, что еще один плотный слой ложится на то место, где находится тайник. Скоро его вообще нельзя будет откопать; к весне он исчезнет, а к концу года все станет так, как прежде, будто тайника никогда и не существовало. Я обвила руки вокруг шеи Картера, как было модно, когда Тиш и я обучались с Эмори. Он прижал меня плотнее и поцеловал в висок.

„Всегда, когда мы целуемся, я беспокоюсь и задаюсь вопросами, — пела сопрано, приглашенная из Атланты. — Твои губы могут быть близко, но где твое сердце?"

Я выпила очень много шампанского, протанцевала подряд все танцы с Картером и со всеми, кто приглашал меня, много смеялась и флиртовала так, как не флиртовала еще до знакомства с Крисом Колхауном, все те далекие годы. Иногда я подпевала оркестру. Глаза и улыбки следовали за мной и за Картером по всей гостиной.

— Ты паришь сегодня, как воздушный змей, — улыбнулся Картер. — И я не думаю, что только от шампанского. Что с тобой сегодня?

— Я счастлива, — сказала я. — Мне кажется, я хорошо выгляжу, я думаю, что все здесь просто чудесны, и я уверена, что это самый элегантный вечер, на каком я когда-либо была. Ты выглядишь, как посол в Монако, в этом смокинге. И я думаю, что хочу еще бокал шампанского.

Картер подхватил бокал с проносимого мимо подноса.

— Еще один, а потом для тебя только имбирный эль, мой черничный друг. Завтра твоя голова будет похожа на воздушный шар.

— Никакого завтра нет, — пропела я. — Есть только сегодня.

— Ну, если ты так хочешь, — пожал плечами Картер, снисходительно улыбаясь, однако в его голосе чувствовалось беспокойство. — Сходи наверх, Энди, и поправь губную помаду. Ты выглядишь так, будто обнималась на заднем сиденье автобуса с целой футбольной командой.

— Да, так я и сделаю, — ответила я и направилась вверх по лестнице в спальню на втором этаже, которую помнила с того времени, когда Тиш привезла мне чистую одежду после охоты. Я улыбалась, мне улыбались, пока я шла через гостиную, я приветствовала знакомых, они приветствовали меня. На лестничной площадке я на мгновение обернулась, посмотрела вниз на водоворот толпы и подумала не без сентиментальности, вызванной шампанским: „Это близкие мне люди".

Большая спальня была такой же темной, со все той же мебелью, обитой ситцем, как я ее запомнила. Но на сей раз огромная кровать под балдахином, казавшаяся мрачной в мягком розовом свете небольших хрустальных ламп на туалетном столике, как корабль викингов, была доверху завалена пальто, мехами и бисерными сумочками. Брошюру, предупреждающую о ядерной опасности, убрали с бюро. В комнате никого не было, и после смеха и музыки первого этажа она казалась невероятно тихой. Мои каблуки громко и, возможно, весьма нетвердо стучали по мягко сияющему сосновому паркету. Серьезные глаза нескольких поколений смуглых Дэбни смотрели на меня сверху вниз, как и в тот сентябрьский день, и я невольно поправила лиф платья. Вся эта лакированная благопристойность внезапно заставила меня почувствовать себя неловкой, притихшей, слишком молодой и несерьезной. Я пошла в ванную и посмотрела в качающееся в моих глазах зеркало. Оттуда взглянула незнакомка с лихорадочным румянцем от макияжа и алкоголя, размазанной губной помадой, с глазами черными и сверкающими, как зимний ослепительный лед. Одичавшая женщина. Волосы вокруг лица превратились в растрепанные космы, платье слишком низко сползло на грудь.

Я подняла Дуни и прикоснулась к лицу женщины по ту сторону старого зеркала, затем дотронулась до своей щеки. Щека пылала. Я повернула пятнистые от времени краны, холодная вода тихо зарокотала, наполняя фарфоровую раковину. Наклонив голову, я стала плескать на лицо водой, достав на ощупь полотенце, промокнула лицо, открыла глаза и посмотрела в зеркало.

С гладкой поверхности на меня глядел Том Дэбни, будто схваченный в качающейся глубине, будто утонувший подо льдом. Он не двигался, я тоже не шелохнулась. Я сделала глубокий медленный вдох и очень медленно повернулась. Том был в комнате.

— Клэй сказал мне, что ты здесь, — произнес он. Его голос был странным, вялым и каким-то ослабевшим, будто Том долго бежал, но дышал он не глубоко.

Я все еще не говорила ни слова. Я просто смотрела на Тома. Он был одет в камуфляжную форму, такую грязную, что я не могла отличить, где кончался рисунок и начиналась грязь. На заостренном подбородке выступила перечная россыпь бороды. На лице и руках виднелись полузажившие царапины. Я чувствовала запах дыма и многодневного пота. Его черные волосы были в таком же беспорядке, что и мои, в них запутались кусочки коры. Том выглядел более худым, чем когда-либо, и очень усталым. Глубокие складки между носом и ртом стали более резкими. Вокруг глаз лежали тени усталости, а сами глаза казались просто измученными. Другого слова я не могла подобрать.

— Скажи мне, что случилось, — просто спросила я, не отводя глаз от Тома и не сразу сообразив, что протянула руки и обхватила ладонями его лицо, а он положил сверху свои.

— Я не знаю, — ответил он вяло. — Ничего. Или что-то. Не знаю. Почти две недели я был в верховьях ручья и на реке вместе со Скретчем. Он думает, что в лесу что-то произошло. Что-то плохое. А я не могу обнаружить, что именно. Но думаю, он прав. Что-то… что нарушает равновесие. Но я не могу найти… Мы искали, искали…

Голос был похож на детский, непонимающий и усталый голосок.

— Ты утомился. Ты ужасно устал. Я никогда не видела тебя таким. Тебе нужно отдохнуть. И после отдыха ты увидишь, что ничего не случилось. Все в порядке. Но сейчас тебе нужно принять ванну и поесть, а потом выспаться.

— Я думал, что позвоню тебе утром, и ты приедешь. Мы поговорим, и ты сможешь убедить меня, что я просто-напросто набитый дурак, — сказал Том, гладя мои Дуни своими холодными ладонями и не отрываясь глядя на меня. — Я знаю, что становлюсь немного помешанным, если слишком долго нахожусь в лесу. Но тут я проходил мимо отводки ручья, ведущей к „Королевскому дубу", увидел отсветы огней между деревьями и вспомнил, что за ночь сегодня. Я знал, что ты будешь здесь, и не смог ждать до завтра… Поэтому я пришел. Совершенно внезапно я не смог ждать. Ты была нужна мне, — просто проговорил он и замолчал. Затем перевел взгляд на свою рубашку, брюки и грязные мокасины.

— Должно быть, я выгляжу как сумасшедший, — решил Том. — Удивляюсь, как прислуга впустила меня через черный ход.

Он поднял голову и усмехнулся. Это была убогая и болезненная усмешка. Я почувствовала, как что-то внизу живота повернулось с громадной, старой, медленной, скользящей тяжестью, давящей на пах и поднимающейся и заполняющей всю грудь и горло. Тяжесть эта казалась такой же массивной, влажной и теплой, как дельфин, плывущий в тропическом море. Мое сердце начало прыгать, дыхание застряло в горле. Я подумала, что не смогу принять Тома в свое тело, просто умру в тот же момент. Я думала об этом и ни о чем больше. Ни о чем.

— Сними эту ужасную одежду, — проговорила я хриплым голосом, — и помоги мне выбраться из этого проклятого платья. Я хочу, чтобы ты сейчас же взял меня, Том, раньше, чем пройдет хоть одна секунда. Ты говорил, чтобы я сообщила, если переменю решение, если захочу, чтобы все было по-другому. Ну вот — все по-другому, и я хочу тебя сейчас же… Хочу…

Я слышала свой голос и видела свои руки, стягивающие одежду со смуглого мужчины, я ощущала его тело всем своим существом. Он подошел ко мне, прислонил к раковине, я почувствовала его твердость, упершуюся в меня, его руки на моей спине, ищущие молнию платья. Но меня преследовало странное ощущение, будто я покинула свое тело, оставив в нем только чувства, а мыслящая часть меня, часть Энди, отмечающая все действия, парила где-то около потолка, наблюдая, как женщина в черном атласном вечернем платье и мужчина в грязной порванной охотничьей одежде предавались любви, стоя у раковины в большой старомодной ванной. Я протянула руку, закрывая входную дверь, Том повернул замок. Он прижался ртом к моим губам, обнял мое тело, и в течение долгого времени я просто не думала. Он отбросил ногой мое платье и белье вместе со своей одеждой и поднял меня, готовясь войти в мое тело, и прежде, чем он сделал это, прежде, чем мир вновь взорвался в огне и жаре и прекрасное, сладкое, дикое пение вновь началось в крови, Том прошептал:

— Я не мог добраться до тебя так быстро, как мне того хотелось. Я думал, что умру в этих Богом проклятых лесах, прежде чем доберусь сюда.

— Теперь ты здесь, — ответила я. — Теперь ты здесь…

— О Господи, да, теперь здесь…

После того как мы оделись, Том тяжело опустился на сиденье туалета и усмехнулся мне. Он выглядел помолодевшим лет на пять по сравнению с тем, каким он явился в комнату. Но все еще казался очень усталым.

— Ну как, пойдешь сегодня на ручей? — спросил он.

— Нет. Тебе нужно выспаться. В самом деле нужно. И мне тоже… Я собираюсь сказать Картеру.

— Да. Ты должна. Понимаю, что для тебя это гораздо более неприятно, чем я могу себе представить.

— Да. Я обещала ему на прошлой неделе, что выйду за него замуж до конца года. Накую гадость мне придется теперь сделать. Но я не могу больше откладывать.

— Конечно, нет. Я хотел бы… Господи, Диана, мне бы очень хотелось, чтобы все это не случилось подобным образом. Хотелось, чтобы все было бы проще. Я хотел бы заставить тебя понять…

— Да, но не получилось, — прервала я Тома. — Обстоятельства никто не менял, пока… они не изменились сами. Я не могла ускорить изменения. Не могла сделать так, чтобы все произошло скорее, чем произошло. И поняла, что для перемены потребовалось твое отсутствие.

— Хочешь, чтобы я был с тобой, когда ты будешь говорить с Картером?

— Нет. Позволь ему сохранить лицо. Не дай Бог, я не собираюсь рассказывать ему, что имела тебя, стоя в сортире. Просто я заявлю, что все было ошибкой, что во всем виновата только я, что другой мужчина, ты, здесь ни при чем. Виновата я. Он, конечно, узнает, что это не так, но, по крайней мере, ему не придется признаваться в этом до тех пор, пока он не будет готов. Мне очень жаль, если ложь тебе неприятна. Но я собираюсь лгать во что бы то ни стало.

— Ну а завтра ты придешь? Можешь в любое время, только побыстрее. Я хочу поговорить с тобой. Только один раз без Хилари. Это не для ее ушей.

— Значит, что-то на самом деле не в порядке?

— Больше, чем просто „не в порядке". Мне нужно разобраться. И рассказать кому-то, у кого нет готового мнения на этот счет. Может быть, все это чепуха, как я и говорил. Во всяком случае, я проверю еще раз после того, как просплю двенадцать часов. Поэтому, если найдешь возможность, просто приезжай и залезай в кровать.

Я засмеялась и внезапно ощутила себя очень счастливой, при том, что чувствовала, как надо мной висит тяжесть стыда и гнусности того, что мне придется совершить по отношению к Картеру.

— Кто-нибудь видел, как ты поднялся сюда? — спросила я, когда Том потянулся к дверной ручке. — Если Картер не узнает, что ты поднялся наверх следом за мной в ванную, это во многом упростит дело. Кто, кроме кухонной прислуги, знает, что ты здесь?

— Думаю, что только Клэй. Я попросил вызвать его в кухню, когда пришел. А поднялся по другой лестнице в конце галереи. Не думаю, что кто-то еще видел меня, а Клэй, конечно, не скажет никому.

— Хорошо, — проговорила я, подставляя Тому лицо для поцелуя. Твердая щетина походила на крупную наждачную бумагу. — Надеюсь, в последний раз мне приходится вести себя как горничной с коммивояжером.

— Ты права. В следующий раз мы проделаем это на улице и перепугаем лошадей. Это доставит мне бесконечное удовольствие.

Том открыл дверь, сделал шаг и остановился. Я секунду колебалась, но затем обошла его, чтобы увидеть, в чем дело. Пэт Дэбни сидела, сгорбившись, в кресле перед туалетным столиком, подобрав юбки из тафты и скрестив изящные лодыжки. Она курила и подпиливала ногти. На коленях лежала вечерняя туфля с отломанным каблуком.

— Вечер добрый, люди, — улыбнулась она своей медленной улыбкой. — Рада видеть, что у вас все в порядке. Только что хотела позвать хозяина. Оттуда раздавались такие звуки, каких не услышишь и в дешевом мотеле.

— Что ты здесь делаешь? — спросила я. Это была самая глупая из сказанных мной когда-либо фраз.

— Хочется пи-пи, как маленькой девочке, — ответила блондинка, симпатично морща носик. — Я уж думала, что мне придется сходить в свой башмак. Вы очень долго занимали комнату.

Я обошла Пэт, направляясь к дверям спальни.

— Если ты ищешь Картера, то боюсь, что он ушел, — спокойно заметила Пэт. — Он поднимался со мной сюда, чтобы помочь мне с этим сломанным каблуком, но, вы понимаете, когда услышал такой шум, просто выскочил за дверь. Настоящий джентльмен наш Картер. А это так нехорошо.

Блондинка потянулась и расплылась в улыбке. Я уставилась на Пэт, не веря ее словам. Том с отвращением пробубнил что-то.

— Кто-нибудь однажды прикончит тебя, Пэт. — Голос Тома был таким естественным и безучастным, будто он говорил о погоде. — Надеюсь, что в это время я буду где-нибудь далеко в присутствии еще десяти человек, потому что наверняка, черт возьми, полиция подумает, что это сделал именно я. И я бы очень хотел, чтобы это случилось… раньше, до сегодняшнего дня, когда это для меня что-то значило.

Я повернулась, вышла из спальни и направилась к лестнице. Том тихо шел за мной.

— Слышала еще и не такое, — крикнула Пэт нам вдогонку. — А у самой получалось и похлеще.

Ее голос звучал тонко и пронзительно.

— Тебе подобное не удавалось, даже когда ты была в ударе, — ответил Том и последовал за мной вниз по лестнице. На площадке он тронул меня за локоть и остановился. — Я попрошу автомобиль у Клэя и отвезу тебя домой. Не хочу, чтобы ты ввязывалась во всю эту историю. Нельзя угадать наверняка, скольким людям она уже рассказала.

— Не надо. Тиш и Чарли отвезут меня. Пожалуйста, Том. Все остальное только между Картером и мной.

— Береги себя. — Том прикоснулся к моим волосам, пошел по галерее и спустился по другой, противоположной лестнице. Я спустилась вниз, в толпу, чтобы найти Тиш и Чарли.

Они ждали меня около бара и выглядели очень обеспокоенными. Казалось, что больше никто не замечает меня, значит, Пэт до этого времени придержала свой язык. Впрочем, это не имело никакого значения: вред уже был нанесен.

— Картер сказал, что он чувствует себя отвратительно, он решил отправиться домой и просил нас отвезти тебя, когда ты спустишься, — сообщила Тиш. — Он ужасно выглядел. Вы поссорились?

— Нет, — ответила я. — Я готова уехать, как только вы захотите.

Мы взяли пальто, вышли на веранду и подождали, пока работник Клэя Дэбни подвел к дому „ягуар". Холодный ветер был приятен моему одеревеневшему разгоряченному лицу. Кроме его прикосновений и тупой, стучащей усталости, я не ощущала абсолютно ничего.

Тиш и Чарли не сказали ни слова, пока мы не подъехали к парадной двери моего коттеджа. Тогда Чарли предложил зайти со мной. „Ягуара" Картера на подъездной аллее не было.

— Нет, — отказалась я. — Спасибо. Очень мило с вашей стороны, что подвезли меня.

— Позвони завтра, — крикнула Тиш, высовываясь из автомобиля.

— Хорошо. Позвоню. Спокойной ночи.

Даже несмотря на то, что машины возле дома не было, я почти с уверенностью ожидала увидеть Картера в гостиной. Рана предательства этой ночи, казалось, требовала еще одного, последнего свидания. Но гостиная была пуста, она была такой же, какой мы ее покинули перед вечером в „Королевском дубе". Только старый портфель Картера исчез с кофейного столика, не было и пакета с адвокатскими бумагами, шерстяное пальто больше не висело на крючке у кухонной двери. Я прошла через холл в спальню и открыла большой шкаф. Отделения Картера пустовали. Я пошла в ванную. Его банный халат исчез с крючка, его бритвенные принадлежности не лежали на полке. Я вернулась в гостиную и посмотрела на автоответчик. Красный огонек мерцал. Я опустилась в кресло и нажала кнопку. Я знала, чье послание там записано.

Оно было очень кратким, голос Картера не казался рассерженным или печальным, просто… каким-то более старым и усталым:

— Я больше не позвоню. Но если я понадоблюсь тебе или ты захочешь поговорить — звони. Ожидать этого звонка я не буду, но мне хочется, чтобы ты обратилась ко мне, если возникнет такая необходимость. Я люблю тебя, Энди. Береги себя.

В тот момент я поняла, что те же самые слова говорил мне Том, когда уходил из особняка Клэя. Это показалось мне невыносимым. Я сидела в кресле и плакала до половины четвертого утра, а затем, выплакав наконец все слезы, легла в постель и заснула, впервые за много ночей одна.

Глава 10

Недели через две после этого вечера Тиш отправилась в Атланту сделать операцию на десне, и я поехала с ней, чтобы привезти ее обратно, если она будет чувствовать себя недостаточно хорошо, чтобы самой сесть за руль. Я оставила Хилари у Чепинов и взяла один день за счет моего драгоценного отпуска по болезни. Мы поехали в четверг, операцию Тиш сделали в пятницу утром, и к субботнему вечеру она чувствовала себя вполне прилично, чтобы пойти пообедать. Я проводила дни в походах по магазинам, покупая вещи для Хилари и для себя, разъезжала на „тойоте" по забитому машинами и гудящему Бакхеду, где так недавно проносилась на „БМВ".

Я проехала мимо нашего бывшего дома и огромной резиденции родителей Криса на Хабершем-роуд. Оба здания пустовали, ставни были закрыты, на подъездных аллеях не стояли автомобили. Я не чувствовала абсолютно ничего, кроме отчужденности. Она звенела у меня в ушах и стучала в висках. К тому времени, когда я встретилась с Тиш в ресторане „Ритц-Карлтон" в Бакхеде, я ощущала беспокойство и потерянность, как турист после насыщенного дня в иностранном городе, который был ему смутно знаком по какому-то далекому, прошлому посещению. Город своими запахами забил мои ноздри, а уши наполнились его воем. И я до боли почувствовала тоску по чистой, колючей прохладе зимних лесов. А мои ладони и Дуни просто болели от тоски по Тому.

Тиш сидела на банкетке, потягивая мартини; свою распухшую челюсть она удобно устроила в складках кашемирового свитера. У моего прибора также стоял мартини, бледный, как свет луны, в запотевшем ото льда бокале. Я с благодарностью сделала глоток, потом второй.

— Спасибо, — сказала я, гримасничая от острого вкуса джина. — Как раз это мне и было нужно.

— Тяжелый день среди роскошных соблазнов?

— Да, что-то вроде этого. Я чувствовала себя чужаком с другой планеты. Как будто я здесь никогда не жила. Хуже того, у меня ощущение, что я и в Пэмбертоне не живу. Тиш, внезапно мне показалось, что я вообще нигде не живу. Будто я свободно плаваю в пространстве. Противное и какое-то странное чувство.

— Ну, это меня не удивляет. В последнее время ты не была похожа на среднюю американку. Ты сейчас — свежая сплетня в очередях в кассы и в косметических салонах.

— Люди говорят обо мне?

Не знаю почему, но я была удивлена. Конечно, они обсуждали меня, как можно иначе?!

— А ты еще сомневаешься в этом? — спросила Тиш. — Картер Деверо — всеобщий любимец. Что хорошо для Картера — хорошо для Пэмбертона, и все такое прочее. Я бы не сказала, что ты выбрала благоразумный способ разрыва с ним. Попасться в самый интересный момент в верхней спальне „Королевского дуба", в то время как весь город находится этажом ниже? Бог ты мой, Энди, неужели ты не могла написать ему обычную записку в стиле „Дорогой Джонни…" и тому подобное?

Меня охватила огромная тихая усталость. Я могла бы вытянуться сейчас на скамейке и спать часами, днями…

— После всего, что случилось, Картер вернулся к Пэт — по крайней мере я так слышала. Это будет предлогом для пересуд еще пару месяцев, — заявила Тиш, выгребая маслину из моего мартини и засовывая ее за здоровую щеку. — Черт, здорово жжет. Я слышала, что он посетил вместе с ней собрание Ассоциации юристов, проходившее на Си-Айленде; сейчас они там. Все интересуются, что ты скажешь по этому поводу, но тебя никто не видит, поэтому разузнать невозможно. Мой телефон начнет трезвонить в ту же минуту, как я войду в дом. Догадываюсь, что тебе не слишком хочется говорить со мной на подобную тему, я права? Но ты же знаешь — я никому ничего не скажу.

— Тиш, просто сейчас я не могу говорить о Картере. — Я вновь ощутила боль от подлости и вины. — Мне бы очень хотелось, чтобы люди не вели разговоров о нем. Он к этому совершенно не причастен. И смертельно ненавидит сплетни. Что касается меня, то я действительно удивлена, почему кто-то интересуется тем, что я делаю. Я не одна из вас. Не по-настоящему.

— Однако ты почти стала одной из нас. Ты была близка к этому. А что до того, почему они сплетничают… Ты серьезно спрашиваешь? Подумай сама. Ты на самом деле слишком много занималась амурными делами, Энди. Вначале в городе, потом по всем болотам. Это просто… мы не так поступаем в Пэмбертоне. Не говорю, что большинство из нас не хотело бы сделать то же самое; просто мы так не делаем. Даже мы, давно замужние женщины. Как раз именно мы. И когда кто-то очень похожий на нас занимается сексом повсюду, да еще не с одним, а с двумя мужиками — мы сплетничаем.

— Пэт Дэбни поступает не лучше меня. Никто этим не интересуется; все, кажется, именно этого и ожидают, — возразила я.

— Она — не одна из нас. Она — закон для самой себя. К тому же она — „зимний житель". А ты должна была стать пэмбертонкой. Все было подготовлено к этому; пойми, это практика нашей общественной жизни. Ты и Картер. Зацементированы в решетку. Маленькие города живут по своим правилам и ритуалам. Если ты и Картер могли порвать отношения из-за… из-за дикого человека, значит, подобное может случиться с любым из нас. Я не хочу сказать, что ни одна женщина в городе не мечтала заняться любовью с Томом Дэбни на дереве или чем-нибудь в этом роде; все мы об этом мечтали. Даже гранд-дамы, даже его мать и сестра, возможно. Однако совершить это — просто диссидентство. Поступок, выходящий за рамки закона нашего „стада". Я слышала, как Кэролайн Дэбни говорила: „А она выглядела такой милой уравновешенной маленькой матроной". Кроме того, я немного беспокоюсь за тебя, если говорить откровенно. И удивлена, что ты удивляешься.

— Они слишком мало знают обо мне, чтобы с таким дьявольским упорством судить меня, — резко заявила я. — Нельзя сводить все, что представляет собой человек, только к сношению. Я меньше всех в мире похожу на Иесавель[81] ты это прекрасно знаешь.

— Да, знаю. Но вспомни: все, что они знают о тебе, так это то, что ты занималась любовью почти каждую ночь с тех пор, как приехала в Пэмбертон. В городе таких размеров это довольно эффектно.

Я замолчала, сознавая под тонким слоем гнева и обиды правоту подруги. Я, возненавидевшая издевательский акт любви и бежавшая из города и от жизни, чтобы избавиться от него, провела почти всю свою новую жизнь или думая о сексе, или занимаясь им. Вначале — с Картером, а теперь, почти ежедневно, почти постоянно, с Томом Дэбни.

И такая любовь… я не знала, что подобная ей может существовать. Я знала чрезмерность, невоздержанность, почти порочность, я знала это от Криса с самого начала приобщения к физической любви. Деликатность и нежность я узнала от Картера. Том Дэбни дал мне все это одновременно с добавочной закваской смеха. Там, на Козьем ручье, в окутанном зимой, освещаемом огнем камина доме в кровати Тома, на полу, в лесах на меховом покрывале, под деревьями на ковре из листьев и сосновых игл, в горячей ванне и в каноэ, однажды даже на широкой низкой ветви огромной магнолии мы любили друг друга быстро и безмолвно, или медленно и громко, мы занимались любовью любого оттенка и опыта, при солнечном свете, в темноте и даже под дождем; и всякий раз я узнавала новые, потрясающие величины ощущений, и почти каждый раз мы смеялись. Заниматься любовью с Томом Дэбни означало нырять в глубину, погружаться и тонуть, а потом вновь всплывать в радости. За те недели, когда я каждый день отправлялась на Козий ручей, я стала созданием из плоти и дикости; стоило Тому только прикоснуться к моей руке и посмотреть на меня; стоило мне лишь произнести: „Том", как он прекращал свои дела, шел ко мне, и мы соединялись. Мы пытались быть осмотрительными при Хилари, но я замечала, что в те дни она все раньше и раньше уходила в маленькую комнату, которую Том устроил для нее, или оставалась на улице с Мисси и Эрлом, когда это было возможно. Я была глубоко тронута ее деликатностью, ее детской непосредственностью. Но мы старались не пользоваться ее интуитивным тактом, хотя нам было невероятно трудно удержаться от прикосновений друг к другу.

— Может быть, мы занимаемся любовью слишком много? — однажды спросила я Тома. Я лежала, забросив ногу на его бедро, и слушала, как дождь барабанит по окнам. Была суббота, и Хилари неохотно отправилась со своим классом на практические занятия в краеведческий музей в Олбани.

Том указательным пальцем провел вокруг моего соска, оставив на коже след из мурашек.

— Может, мы дышим слишком много?

— Дело в том, что иногда мы слишком громко выражаем себя. Мы кричим, как пара гиен.

— В следующий раз мы сделаем это, как пара кальвинистских миссионеров, будем беззвучно молиться и бичевать себя по окончании. Слушай, Диана, ты ведь не осуждаешь себя за то, что пьешь, ешь, поешь или смеешься?

— Но это не одно и то же.

— Абсолютно одно и то же.

— Может быть, все дело в смехе? — решила я. — Я всегда думала, что занятия любовью подразумевают трепетный восторг и благоговейный торжественный экстаз. Помню кинокартину, которая произвела на меня огромное впечатление, она называлась „Источник".

— Я ее тоже видел. Ее надо было назвать „Мраморная Девственность". Что за пара непробиваемых ослов! Я уверен, что она направила целое поколение американских подростков прямиком к онанизму.

— Дело просто в том… нельзя всегда смеяться.

— Нет, это невозможно. Ты должна смеяться до тех пор, пока не вынуждена заплакать. Разве я нравился бы тебе больше, если бы был всегда таким, как в ту ночь в ванной „Королевского дуба"? И сразу после нее? — спросил Том.

— Нет, но я, наверно, даже лучше понимаю тебя в том состоянии. Я никогда до тех пор не видела тебя уязвимым и чувствующим боль. Это было почти облагораживающим явлением.

— Да, но я с радостью обойдусь и без боли. Особенно когда у меня есть исцеляющая ты. Ты ведь сделала это. Сделала для меня. Ты и занятия любовью.

До некоторой степени слова Тома были правдой; он был близок к помешательству, почти одержим, когда мы начали ездить на Козий ручей каждый день после ночи в „Королевском дубе". Убеждение, что в лесах творится что-то неладное, очень мучило его. Я не могла постичь глубины беспокойства Тома, а он не мог или не хотел объяснить мне его причину. Том часами стоял или сидел, уставившись в темную воду ручья или в гущу деревьев, и молчал, его голубые глаза были непроницаемыми. Он подолгу расхаживал взад-вперед, плохо спал и пил намного больше, чем я когда-либо видела. Не уходил в леса, ни один, ни со Скретчем, Мартином Лонгстритом или Ризом Кармоди, а они не появлялись в его доме. Том больше не играл на гитаре после обеда для Хилари и меня, хотя записи звучали на стерео почти беспрерывно. Музыка была мрачная, траурная и печальная. И, хотя он следил за занятиями Хилари по стрельбе из лука, научил ее рыбной ловле и изготовлению приманок и крючков, он делал это почти машинально, без сосредоточенного внимания, к которому привыкла девочка.

— Том злится на меня? — печально спросила она однажды по пути домой в Пэмбертон.

— Нет, — заверила я. — Он обеспокоен тем, что в лесах творится что-то неладное — с растениями или с животными, и он не может понять, что именно, поэтому Том очень много размышляет об этом. Сейчас нам надо быть такими тихими и спокойными, какими мы только сможем, и дать ему возможность разрешить эту проблему.

— Как ты думаешь, что случилось? — спрашивала я Тома вновь и вновь. — Что-то, чего ты не можешь видеть, слышать, унюхать или попробовать на вкус? Что это такое, как думаешь?

— Не знаю, — отвечал он. — Скретч убежден больше меня. Абсолютно убежден. Говорит, что чувствует это, видит во сне. А такой довод для него решающий. Скретч не ошибается в отношении леса, просто никогда не ошибается. Но он тоже не может определить в чем дело. Но что-то есть, Диана. Там, в глубине лесов, это можно иногда почувствовать… Я соображу, в чем дело. До меня должно дойти. Я найду ответ.

— Может быть, тебе будет лучше, если мы не будем приезжать некоторое время? — предложила я.

— Нет, ради Бога. Ты и Хилари — единственные чистые, теплые существа в этой несчастной зиме. Приезжайте, прошу вас. Вы — мое спасение от безумия. Вы — мое равновесие.

Поэтому мы не перестали приезжать. Мы появлялись каждый день после школьных занятий и оставались почти до десяти часов вечера. В выходные мы приезжали с утра и оставались допоздна. Вскоре получилось так, как я и говорила Тиш: я почувствовала, что не живу нигде или, скорее, обитаю в воздухе, как птица; Пэмбертон больше не был моим домом, не был им и Козий ручей. Я усердно продолжала выполнять свои обязанности у мисс Деборы, а Хилари старательно занималась тусклой школьной работой, причем с удивительно небольшим ворчанием. Том педантично соблюдал свое расписание уроков, но они не были больше согреты его прежним пылом. Временами я встречала его в студенческом городке в перерыве между занятиями, он небрежно махал мне руной, я махала в ответ, но Том не разыскивал меня, и мы не уезжали из колледжа вместе. Единственное отличие Тома нынешнего от Тома тех дней, когда мы еще не стали любовниками, заключалось в том, что теперь, когда я видела его шагающим в сопровождении студентов и коллег, он редко смеялся, не пел и не танцевал.

Он был лишь слабым отблеском прежнего Тома. Любовь, которой мы занимались в первые дни наших отношений, была более настойчивой и необходимой, чем какая-либо другая, памятная мне, за исключением одного совершенно ужасного раза. В те первые дни Том мало принадлежал Хилари и мне, он просто был рядом.

Но затем, в начале февраля, когда на болоте наступили серые, теплые дни, когда позеленели сережки, развернулись первые папоротники, а стальное небо над деревьями, смягчившись, превратилось в молочный свод обманчивой весны, нам показалось, что Том сбросил, как сбрасывают плащ, темный груз лесов со своих плеч и вскоре стал почти самим собой, острием живого пламени, которого нам так недоставало. Он вновь отправился на болото со Скретчем, Ризом Кармоди и Мартином Лонгстритом, пробыл там всю ночь, а вернулся прежним Томом, хотя и очень усталым. И тогда любовь и смех начались всерьез.

— В конце концов, что же произошло? — спросила я Тома в ночь возвращения, после буйной и радостной любви на причале.

— Ничего, — ответил он. — И в то же время все. Мы просто… позаботились о некоторых вещах и осмотрелись кругом. Болото зеленеет так, как и должно. Мы слышали квакш. Это всегда приносит мне радость — видеть, что весна опять возвратилась на Биг Сильвер. Даже эта, ложная весна.

— Так вот, — продолжала я разговор с Тиш, сидя в одном из ресторанов Атланты через много дней после той ночи. — Должны же люди говорить. А я не собираюсь просить господ из Пэмбертона изменить течение их несравненных жизней ради меня и не предполагаю, что они попросят меня о подобном одолжении. У меня есть слабая, очень слабая надежда, что хотя бы немногие из них могут быть рады за Тома, Хилари и меня.

— Они будут рады, со временем, — заверила Тиш. — Если ваш образ жизни действительно делает вас счастливыми. Знаешь ли, мы не чудовища. Просто все уже радовались за тебя и за Картера. У него давно не было счастья в жизни. И, кроме того, ты слишком многого хочешь, ожидая, что люди из маленького городка будут ставить благожелательность выше первоклассных сплетен.

Мы закончили пить мартини в глубоком молчании и заказали обед. Затем Тиш проговорила:

— Есть еще кое-какие слухи, но это мне нравится куда меньше, чем сплетни о сексе в лесу. Конечно, это все Пэт. Очень немногие поверят, но они будут слушать. И будут пересказывать другим. Я даже не собиралась говорить об этом — слишком глупо, но потом решила, что все же мне следует это сделать. Подобные разговоры могут отразиться на Хил.

— Бога ради, Тиш, что?

— Так вот, я кое-что слышала о том… о вещах, которыми вы там занимаетесь. Не секс, другое. Действительно странные, сомнительные дела, что-то… ну, ритуалы, черная магия и тому подобное. Ты знаешь, вся эта шумиха о современном сатанизме и поклонении дьяволу…

— Боже милостивый, ты хочешь сказать, что люди сплетничают, будто Том, Хилари и я поклоняемся дьяволу на Биг Сильвер?

Мой голос осекся от полного неверия; под ним клубился смех.

— Нет, ничего определенного. — Тиш смотрела в свою тарелку. — Ничего, за что ты могла бы уцепиться, чтобы опровергнуть… Как я говорила, я слышала это только от двух-трех людей, а они слышали прямо от Пэт. К тому же она была пьяна, когда рассказывала об этом, и люди ей, конечно, не поверили. А просто передали, что она роняла намеки насчет странных обрядов… о кровавых жертвоприношениях и обучении Хилари разным вещам.

— Я убью эту ядовитую суку. Я это сделаю голыми руками. — Холодная ярость душила меня. — Она ревнует к Тому, я всегда замечала это — дурак бы не увидел. Но говорить, что Том превращает Хилари в… Кто передал тебе это? Кто?

— Я не скажу, — ответила Тиш. — Эти люди не поверили Пэт так же, как и я, так же, как и все остальные. Конечно, это ревность, мы все знаем, что она все еще хочет Тома. Самое лучшее, что ты можешь сделать, так это дать ей повеситься на ее собственном языке. Когда Пэт увидит, что никто не верит ее росказням, когда поймет, что это только отвращает людей от нее, а это, Господи Боже мой, так и есть, она остановится. С ней так бывает всегда. Я жалею, что даже упомянула о ее сплетнях.

Тиш выглядела такой несчастной, что я положила руку ей на плечо и произнесла:

— Не жалей. Я знаю, почему ты мне рассказала. Я оставлю все это без внимания, но буду следить, чтобы ничего не дошло до Хилари, я буду отвлекать девочку, если она вдруг услышит… Господи, просто абсурд какой-то. Какая опасная, гнусная вещь — так говорить о ком-нибудь.

— Такова наша Пэт, — криво усмехнулась Тиш. — Под этой хулиганской внешностью скрыто сердце из чистого базальта.

Меня серьезно обеспокоило, каким образом чарующая древняя мудрость лесов, странные и захватывающие мифы и легенды, которые передавал нам с Хилари Том, могут быть превращены в такой неблагородный металл. Меня возмущало до глубины души, что нечто чистое, красивое и абсолютное, как полет одной из стрел Хилари, как жуткий призыв огромного бронзового индюка, как ужасный и великолепный строй оленей в высохшем кипарисовом озере, может сделаться под языком Пэт Дэбни темным, порочным и запекшимся, подобно луже крови. Я думала об этом все выходные дни, а вечером в понедельник, когда встретилась с Томом, рассказала о разговоре с Тиш. Сначала я передала ему сплетни о нас двоих. Он лишь посмеялся:

— Ну что ж, значит, мы сделаем счастливыми не только себя, но и весь город. А ты думала, что они не будут судачить по этому поводу? Тебя это беспокоит?

— Не думаю, если подобные сплетни не отразятся на Хил. Но, может быть, было бы лучше, если бы мы не проводили здесь так много времени? В конце концов, если мы проведем несколько дней и вечеров в неделю в городе… занимаясь… ну, городскими делами… С другими нашими знакомыми. И ты сможешь встречаться с нами там, ходить в кино, обедать в клубе или еще где-нибудь. Ну, ты понимаешь, чтобы люди видели, что мы занимаемся… обыкновенными делами.

— Я не городской житель и не занимаюсь городскими делами, — ответил Том. — Мы не обычная пара. Я, конечно, свожу тебя в кино, если хочешь, или на обед. Но мне не нравится самое главное — причина, по которой ты хочешь, чтобы я все это делал. Мы принадлежим Козьему ручью. Диана, это наше место, нас троих.

— Но, Том… Хилари и я не можем просто переехать в леса навсегда, — возразила я. — Мы не можем просто… бросить нашу прошлую жизнь и поселиться здесь.

— Почему нет? Как раз этой жизни для вас я и желаю. До сих пор все было хорошо, не так ли? Вы только лишь не остаетесь здесь на ночь, и я, хоть убей, не могу понять, почему вы этого так избегаете. Разве такая жизнь не то, что ты хотела?

— Да, конечно, но… Но я имела в виду другое под словом „жить". Я… Том, у меня куча платьев, высокие каблуки, другие вещи, и я на самом деле люблю их, и мне нравится ходить по магазинам, в театр и обедать вне дома, у Хилари будут друзья, а вскоре она захочет ходить на свидания и все такое…

— Дражайшая Диана, — проговорил он, смеясь и перекатывая меня в своих объятиях на коврике перед камином, где мы лежали. — Я не прошу тебя стать каннибалом или отшельником. И свожу на сотню концертов. У меня же есть смокинг, помнишь? Я езжу в Нью-Йорк несколько раз в год, как „настоящие" люди, и останавливаюсь в Йельском клубе, а однажды даже посетил Лютецию,[82] и они не вышвырнули меня за еду пальцами. Что на самом деле кроется под всем этим разговором?

— То, что Пэт говорила людям, будто мы здесь поклоняемся дьяволу, или делала намеки подобного рода, и будто мы учим всему этому Хилари.

Я пересказала Тому наш разговор с Тиш. Когда я закончила, он улыбнулся и покачал головой. Я почувствовала странное раздражение; ведь я ожидала скорее всего вспышки гнева и клятвы об отмщении и защите меня и моей дочери.

— Пэт не сдается, — проговорил Том. — Не первый раз она выскакивает с обвинениями в противоестественных действиях.

— А что ты сделал в прошлый раз?

— То же, что собираюсь сделать и теперь, и хочу попросить тебя последовать моему примеру: не обращать на нее внимания. Господи, уж не думаешь ли ты, что кто-нибудь поверит в это дерьмо?

— Что, если Хилари услышит разговоры?

— Хилари они обеспокоят меньше всего, — заверил Том. — Она одна из всех людей понимает… о лесах и о благоговении по отношению к ним. Но если слухи начнут доходить и до нее, тогда я разберусь с Пэт.

— Но, Том… почему Пэт упорно говорит такие гадости? Почему она допускает мысль, что люди могут поверить ей?

Том долго смотрел на меня, затем глубоко вздохнул:

— Я могу понять, почему она так говорит. Думаю, ты тоже поймешь, увидев все своими глазами.

Он поднялся с коврика и босиком протопал к телефону. Свет камина заливал его обнаженную коричневую кожу, похожую на лаву, мягко играющую на мускулах спины. Я вновь подумала, какое у него красивое тело, смуглое, совершенное и дикое.

— Кому ты звонишь? — спросила я.

— Моим сообщникам в делах черной магии, — ответил Том. — Моим подмастерьям по колдовскому ремеслу: Ризу, Мартину и Скретчу. Пришло время тебе узнать… кое-что еще.

Он поговорил по телефону и вернулся ко мне на меховое покрывало, лежащее перед камином.

— О чем ты говоришь?

Я ощутила на руках легкое покалывание, будто к ним прикасался огонь.

— О том, что мы четверо значим друг для друга. И о том, какое значение мы имеем для лесов. И немного о том, что мы значим для всех нас. Я раньше думал, что весна будет подходящим временем для посвящения, но моя уважаемая бывшая женушка не намерена предоставить мне такую роскошь, как время. Во всяком случае, лучше, чтобы ты все увидела сама. Ты узнаешь истину, и она освободит тебя.

— Мне не нравится, как это звучит. Что, собственно, ты хочешь?

— Я хочу, чтобы завтра ты приехала попозже, после наступления темноты. Где-нибудь около восьми. Оставь Хилари у Тиш и Чарли или еще у кого-нибудь — это не для нее, пока ты сама не узнаешь обо всем. Ты можешь вернуться домой поздно, поэтому устрой так, чтобы девочка осталась на ночь у друзей. Когда приедешь, привези какое-нибудь красное вино, хлеб и немного соли. Пройди вокруг веранды вниз к ручью, к причалу. Меня в доме не будет, я буду внизу со Скретчем, Мартином и Ризом. Там ты увидишь костер.

— Том… что произойдет?

— Ничего такого, чего ты должна бояться. Я думаю, что тебе это, возможно, понравится. Я не причиню тебе вреда, ты же знаешь, и не позволю кому-либо сделать это.

— Что мне нужно надеть? — глупо спросила я. — И какого сорта вино? В чем я должна все это принести?

— Надень, что тебе нравится, или не надевай ничего — это понравится мне. — Том усмехнулся. — Хочешь, хоть звезду Давида нацепи. Положи все, что принесешь, в коричневый бумажный пакет, если тебе так нравится. Это не имеет никакого значения. Пойми, Диана: все, что произойдет, не колдовство.

На следующий вечер Хилари начала протестовать, когда я сказала, что она не сможет поехать со мной на Козий ручей. Но вскоре умолкла.

— О'кей, — заявила она, — если так сказал Том. Я закончу мой египетский проект по географии, и тогда мы сможем провести весь уик-энд на ручье.

— Хилари стала совсем другим ребенком, — сказала мне Тиш, когда мы устроили девочку в кабинете Колтеров на диване перед карточным столиком. Хил разложила свои акварельные краски, бумагу и ножницы и спокойно начала работать, поулыбавшись Тиш и Чарли и небрежно помахав мне рукой, когда я выходила из комнаты.

— Передай привет Тому, — крикнула она мне вслед.

— Будто она выросла… превратившись из младенца, хрупкого младенца, в нынешнюю Хил буквально за недели, — говорила Тиш. — Я никогда не видела, чтобы ребенок так изменился. Если это происходит с ней на Козьем ручье, то Том должен был бы выступать в утренних телеинтервью. Он заработал бы миллионы.

— Ты еще всего не знаешь, — усмехнулась я, перед глазами стоял мой стройный ребенок, поражающий стрелой визжащего поросенка.

— Разве ты не довольна?

— Конечно, довольна. Я бы не позволила ей даже ступить туда, если бы это было не так.

— Ну что ж. Не спеши обратно домой. Я отвезу ее утром в школу, если ты вдруг захочешь… заночевать у Тома.

— Я ее заберу. Тем не менее спасибо. И не ехидничай. Я не остаюсь на ночь на ручье. Никогда этого не делала.

— Жаль, — проговорила подруга и, деликатно выставив меня за дверь, закрыла ее.

Я отправилась на Козий ручей в зимней темноте, покупки лежали в пакете на заднем сиденье, а мое сердце билось чуть ли не в горле.

Я увидела прыгающие блики костра между деревьями раньше, чем остановила машину перед неосвещенным темным домом. Я оставалась в „тойоте" в течение долгого времени, прежде чем выключила двигатель. Ночь казалась давящей, холодной и огромной, содержащей некий смысл, который я не могла, да и не хотела постичь. Пэмбертон, его огни, дорожное движение и торговля, благословенные, мелочные, обыкновенные вещи казались теперь далекими, находящимися за много миль и за сотни лет от меня. Я прибыла на древнее место и в древнюю тишину. Мне хотелось врубить заднюю передачу и выехать из темного леса. Печка в салоне работала в полную силу, на мне был спортивный костюм и пуховая куртка, но тем не менее я не могла унять дрожь. Я подождала еще немного, чтобы посмотреть, произойдет ли что-нибудь или кто-нибудь придет, но все было тихо. В конце концов я вылезла из машины, взяла покупки и пошла по коричневой траве вниз к ручью.

Слева от домика есть такое место, где Козий ручей сужается до черной ленты около четырех футов шириной, задушенный с обоих берегов густым, высотой до талии, тростником и водяными растениями, а зимой — водяным кресс-салатом. Сразу же за этим местом ручей разливается, становится похожим на озеро. Именно здесь расположен причал, стоят на приколе лодки, и именно здесь за много ночей до нынешней ночи Том и Хилари танцевали в лунном свете на берегу Козьего ручья. Но там, где поток сужается, он мелководен и быстр, его можно перейти в два-три больших шага. Здесь мы его обычно переходим, здесь же перебираются на другой берег козы и утки.

Теперь же на моем берегу прыгало, трещало и шептало что-то пламя двух огромных костров. На противоположной стороне ручья стояли плечом к плечу Риз Кармоди, Мартин Лонгстрит и Том. Позади них на некотором расстоянии вверх по берегу находился Скретч Первис. Все четверо не двигались, опустив руки вдоль тела, и смотрели на меня. Одеты они были благоразумно: во что вполне нормальный человек оденется на февральском болоте — брюки хаки, резиновые или болотные сапоги, пуховые или охотничьи куртки. Но на голове каждого из них красовалась корона из листьев дуба, подобная той, что была в День Благодарения. Тогда я подумала, что они надели эти венцы ради шутки. Около Риза Кармоди на земле лежал маленький барабан, на днище которого была натянута кожа, Мартин Лонгстрит держал небольшую серебряную флейту, у Тома и Скретча в руках ничего не было.

Я остановилась, пакет ударил меня по ногам. Сердце подпрыгнуло к горлу, я молча уставилась на мужчин. Несмотря на сапоги и куртки, они не принадлежали ни этой ночи, ни этому миру, а жили в каком-то неизмеримо доисторическом времени, каких-то диких местах, где царствуют огонь и барабаны. Мои мышцы сжались, готовые к бегству.

— Диана, — проговорил Том мягко. — Все в порядке. Ведь это мы.

Он улыбнулся и сделал мне знак приблизиться к ним. Я сделала пару шагов и вновь остановилась, переводя взгляд с Мартина на Риза и Скретча, снова на Тома. Все они улыбались. Чувство необычности до некоторой степени исчезло.

— Что вы затеяли в эту прекрасную ночь? — начала я довольно бодро, но мой голос падал в темноту, как раненная птица.

— Мы приветствуем твой приход в леса, — ответил Том. — Мы делаем тебя частью нас. Это нужно больше нам, чем тебе, поэтому если ты решишь, что что-нибудь не так, то мы поймем. Но я надеюсь, что ты последуешь за нами, не задавая много вопросов. Если ты сделаешь так, как мы попросим, после, за обедом, мы объясним тебе все, что пожелаешь. Если ты сочтешь, что это слишком трудно для тебя, я провожу тебя до машины, и никто не обидится. Сейчас пришло время решать. О'кей?

— О'кей, — согласилась я после некоторого раздумья. Мой голос был тихим и высоким. — Что я должна делать?

— Пройди между двух костров и положи то, что ты принесла, на землю точно посередине между ними. Затем подойди к берегу и подожди — я приду за тобой.

Том подал знак остальным: Риз наклонился, взял свой маленький барабан и начал отбивать тихий ровный ритм кончиками пальцев. Мартин поднял серебряную свирель ко рту и стал играть. Мотив был подобен тому, что мы слышали на веранде в День Благодарения — атональный, воющий, пронзительный и завораживающий. За ними и Скретч закрыл глаза, поднял голову и тихо запел что-то слабым надтреснутым старым голосом. Ни в мотиве, ни в словах я не могла угадать никакого смысла. Огромная, освещенная кострами черная чаша речного болота, казалось, надвигалась на меня. Время полетело назад, как раскручивающаяся кинопленка.

Я спустилась туда, где горели костры, нагнулась и положила покупки на землю между ними. Затем прошла вниз к краю воды и остановилась. Том на противоположном берегу раздвинул тростник, доходивший ему до талии, спустился к ручью и протянул мне руку. Там, где он раздвинул заросли, я увидела сооружение среди рогоза и тростника, нечто вроде туннеля из ветвей дуба и сосны, покрытого живыми зелеными дубовыми ветками и мхом, сооружение высотой примерно до талии Тома и около пяти футов длиной.

— Диана, если ты не против, мы бы хотели, чтобы ты перешла ручей и прошла сквозь туннель, — сказал Том. — Внутри туннеля нет ничего, кроме свежих веток сосны и дуба. Я сам срезал их сегодня утром. Тебе, возможно, придется наклониться или пройти на четвереньках, но это ничего не значит, обещаю тебе. Я бы показал, как это делается, но… мне не разрешается. Я обещаю, что внутри нет ничего, что могло бы повредить тебе.

— Я знаю, — ответила я. Прежде чем говорить, мне пришлось проглотить комок в горле.

— Ну ладно, — произнес Том. — Начинаем.

Звуки флейты и барабана усилились, голос Скретча стал выше, я вошла в воды Козьего ручья и пересекла его, не чувствуя ледяного холода промокших насквозь носков и мокасин. Я взглянула на Тома. Он стоял у другого конца зеленого туннеля и, улыбаясь, кивал мне головой. Я глубоко вздохнула, нагнулась и вошла в арку из ветвей.

Туннель был точно таким, каким описывал его Том. Внутри ничего не было, кроме мокрой черной земли в тех местах, где Том очистил ее от тростника, и низко нависших, образующих арку, ветвей, прутьев, иголок и листьев. Я глубоко вдохнула запах холодного свежего дуба и недавно срубленной древесины. Я закрыла глаза, прошла туннель и вновь выпрямилась. Том стоял передо мной и протягивал руку. Я ухватилась за нее.

Мой друг провел меня между Ризом и Мартином, и мы остановились перед Скретчем Первисом. Том отступил назад. Скретч с трудом нагнулся, поднял с земли небольшую глиняную чашу и опустил в нее руку. Указательным пальцем он начертал что-то на моем лбу, что-то холодное и влажное. Я закрыла глаза. Я не хотела видеть цвет жидкости на его темной руке. Когда я открыла глаза, то увидела, что Том поднимает корону из листьев, похожую на их венцы, и водружает ее мне на голову. Он улыбнулся и поцеловал меня в обе щеки, затем Скретч, Риз и Мартин сделали то же самое. Скретч закрыл глаза и монотонно пропел короткое заклинание. Все было окончено. Мои друзья сошли с мест, положенных по ритуалу, и, казалось, начали потягиваться и толочься на месте, как это обычно Делают мужчины после захватывающей футбольной игры. Все смотрели на Тома.

— Вот и все. Приветствую твое вступление в леса, Диана Колхаун.

— Приветствую тебя, Диана, — повторил за Томом Мартин. Риз и Скретч также пробормотали свои приветствия.

— Я… благодарю вас, — чуть слышно проговорила я. — Чувствую себя, как дева Марион.[83] И все-таки, кто-нибудь расскажет мне, что сейчас произошло?

— Да, — заверил Том Дэбни. — Но сначала обед. Не знаю, как вы, ребята, но я голоден как черт. Я не ел со вчерашнего обеда.

— Ты это говоришь так, будто напрашиваешься в святые, — засмеялся Риз Кармоди. — Черт возьми, никто из нас не ел со вчерашнего дня, а еще меньше пил. А это жестоко и до чрезвычайности необычно.

Они рассмеялись: мужчины, собирающиеся выпить пива после матча.

— Тогда чего мы ждем? — спросил Том.

Так велико было его личное влияние, власть ночи, костра и непонятного старинного ритуала, что, когда я спросила Тома, почему мне предложили положить хлеб, соль и вино между кострами и он ответил: „Для очищения", я просто протянула: „А-а-а!" и последовала за мужчинами в дом.

Том развел огонь в камине, поставил запись Джерри Маллигана и отправился на кухню. Мартин Лонгстрит налил виски всем, кроме Скретча, который улыбнулся, покачал отрицательно головой и закрыл глаза, покачиваясь в глубоком кресле у огня и отбивая ногой такт музыки. Из кухни стал доноситься насыщенный запах жарящегося мяса, и я поняла, что голодна как волк.

Я сняла мокрые обувь и носки, протянула ноги к огню и позволила чувству успокоения, которое Козий ручей всегда порождал во мне, смыть странность этой ночи. Мы, наверно, были похожи на четырех приятелей, собравшихся поесть, выпить и повеселиться в доме общего друга. Фактически мы ими и были, хотя теперь мы были чем-то еще, чем-то, что выходило за пределы моего понимания.

Но сейчас я чувствовала только легкость, довольство и простой физический аппетит. Виски, подобно дыму, клубилось во рту и разливалось теплом по крови. Ощущение странности того, что мы только что проделали на болоте Биг Сильвер, съежилось где-то на краю моего сознания и не подбиралось в круг огня намина. Я знала, что вскоре мне придется осмыслить происшедшее, придется найти ему место в житейском опыте, попытаться пристроить в своем сознании… но после, не сейчас. Здесь, вне города, эта странная ночь казалась совершенно естественной. Только в Пэмбертоне она станет причудливой и немыслимой.

Я подняла бокал, приветствуя мужчин, сидящих у огня:

— Л'хаим, или как это говорится, — произнесла я. — Давайте начнем. Кто из вас расскажет мне, в чем дело?

— Думаю, что я, моя дорогая, — начал Мартин Лонгстрит. — Я никак не могу сбросить академическую мантию, даже в лесу. Конечно, если Том не хочет сам все объяснить.

— Валяй, Марти, — крикнул Том из кухни. — Доверие к тебе намного выше, чем ко мне. Она уже полагает, что я свихнулся. Но она, по крайней мере, выслушает тебя. А если наплюет на твои слова, ты можешь устроить так, что ее выгонят с работы.

Мартин широко улыбнулся; я впервые заметила, что это весьма привлекательный мужчина, а когда-то он был просто очень красив. Я подумала о разговорах насчет его гомосексуализма, которые слышала в колледже, но это были сплетни, причем не зловредные. В колледже Мартина глубоко уважали, а его академическая манера держаться отличалась строгостью и педантичностью. Теперь я могла убедиться, что это был живой, веселый человек. Мне вдруг захотелось думать, что он прожил хорошую жизнь.

— Уволить Диану я не смог бы, — возразил Мартин. — Она имеет теперь, наверное, больше блата, чем я.

— Господи, ну кто-нибудь наконец расскажет мне, в чем дело?

— Да-да. Хорошо. — Мартин глубоко вздохнул. — То, что мы совершили сегодня, Диана, очень старый ритуал очищения и посвящения. В основе своей он пришел с берегов Инда, от племен хинду, которые верили, что человек — скажем так — осквернен контактом с внешним миром, возможно, заражен его болезнями и пороками. Поэтому человек должен быть рожден заново в чистоте и невинности, прежде чем его смогут ввести в общину и представить правителю. И тогда был создан образ обычного пути рождения женщиной от золота или от священного йони.[84] Таким образом, посторонний или непосвященный должны были пройти этот путь рождения, чтобы родиться вновь. Нам трудно добыть золото или йони, поэтому мы воздвигаем собственный культ Дуба, который мы считаем священным деревом лесов. Когда ты прошла через костры, воду и туннель из листьев, ты как бы очистилась от внешнего мира и обновилась, чтобы принять таинства леса. И ты стала безопасна для связи с нашим шаманом, коим является Скретч.

Мартин кивнул Скретчу, тот ответил ему тем же, улыбаясь и приоткрыв глаза. Я смотрела на Мартина.

— Ритуал огня был воспринят из практики защиты татарских ханов в средние века. Огни разжигались, чтобы уничтожить всякие колдовские чары с подарков, приносимых хану гостями. Прохождение через воду и помазание пришло из ритуала очищения племен башиланге, живущих в бассейне реки Конго. Мы внесли некоторые изменения специально для тебя, но обычно женщины башиланге, которым предстоит очиститься, купаются обнаженными в течение двух дней в священном потоке, а потом в таком же виде предстают перед главным жрецом, чтобы тот помазал их священным веществом на лбу и груди. Мы сочли, что это чересчур для тебя — купаться в феврале в лесном ручье, а кроме того, Скретч чувствует себя оскорбленным при одной только мысли о голых дамах. Но в основном все было сделано так, как следовало. Это означает, что ты теперь одна из нас, частица лесов. Ты можешь делать с этим все, что хочешь, или не делать ничего. Но мы надеемся, что ты пожелаешь… исполнять ритуалы вместе с нами.

Мартин замолчал и спокойно посмотрел на меня. То же сделали Риз и Скретч. Я не слышала, как Том двигался по кухне, в комнате царило безмолвие, за исключением треска огня в камине и музыки из динамиков.

— Исполнять ритуалы вместе с вами? — повторила я как попугай. Мой голос звучал низко, я ощущала некую заторможенность. Что он только говорит?

— У нас есть целый ряд ритуалов, которые мы исполняем, чтобы поддержать реку Биг Сильвер, леса и болота вокруг нее чистыми, непорочными, защищенными от вреда, — объяснил Мартин просто. — Мы верим, что это возможно, и методы, которые мы разработали за многие годы, являются наилучшими для выполнения наших задач. Мы не всегда добиваемся успеха, но наши достижения все же заслуживают похвалы. По некоторым очень основательным причинам мы заключили, что ты обладаешь теми дарованиями, которые нам хотелось бы добавить к нашему арсеналу, если ты согласишься.

— Дарованиями? — недоумевала я. — Какими?

— Я думаю, тебе об этом расскажет Том, — мягко заметил Мартин. — Мы присутствуем здесь главным образом для церемонии очищения, которая требует присутствия всех. И еще для того, чтобы уверить тебя, что, если ты решишься стать одной из нас, мы будем очень рады.

Я пристально посмотрела на Мартина, Риза Кармоди и Скретча Первиса. В сторону кухни я смотреть не могла. Во мне разливалось огромное, все разрастающееся огорчение; как я ни старалась, я не могла удержать это чувство. Значит, Том был просто сумасшедшим. Этот красивый смуглый человек, смеющийся, танцующий, своей любовью вернувший меня к жизни и живший в зачарованном лесном доме, был ненормальным. Нет, он не был заворожен чарами лесов, он был обыкновенным сумасшедшим. Все они были помешанными, как я не понимала этого раньше?!

— Значит, все вы поклоняетесь лесам? — уточнила я. — Вы верите, что обладаете силой, способной защитить их? Вы совершаете ритуалы и все такое?..

— Да, мы совершаем ритуалы, — мягко подтвердил Мартин, не сводя с меня глаз. Я знала, что он понял мое недоверие и печаль. — Мы не просто боготворим леса, это было бы слишком большим упрощением и заносчивой самонадеянностью, которую мы не можем себе позволить. Но мы живем, или стараемся жить, соблюдая определенный обет, так будет лучше сказать. Мы считаем, что очень важно жить с чувством почтения в самом центре нашего существа, и мы не находим ничего столь же достойного почтения, как дикая природа — река, леса и животные. Мы не верим, что сами можем обладать властью — ею обладают ритуалы, или, скорее, то, что они вызывают. Ведь ритуалы являются воплощением охотничьих и лесных мифов всего мира с самого его возникновения, и именно эти мифы и обладают подлинной властью. Именно легенды говорят о той силе и том знании, которые не могут постичь наши умы, но о которых знают наши сердца. И наша плоть. Мы считаем, что мир остро нуждается в этой истинной и самой правильной власти. Но никакие иные пути, известные нам, включая ортодоксальные религии, не смогли открыть для постижения эту власть. Поэтому мы используем то, что считаем самой реальной и верной силой в мире, чтобы защитить то, что находим самым важным, — дикую природу. Девственную природу. Леса. Это не такая уж древняя концепция. Кто-то — мне кажется, Юнг — утверждал, что леса — это метафора для самой неизменной добродетели и истины, известной нам, это наше подсознание. Конечно, он также называл это Богом. В этом смысле, пожалуй, мы и поклоняемся лесам. Но не в слепом и прямолинейном смысле, как, мне кажется, ты полагаешь. Мы считаем, что это единственный праведный путь жизни.

Мартин улыбнулся мне.

— Мы надеялись, что наше присутствие, когда ты… немного познакомишься с нашим образом мыслей, будет полезно для всех нас. Мы считали, что тебе будет труднее поверить в то, что все четверо свихнулись совершенно одинаково.

В этот момент я бросила взгляд в направлении кухни. Том стоял, прислонившись к дверному косяку, потягивая виски и глядя на меня. Его лицо было доброжелательным и спокойным. Но он не улыбался. Он просто наблюдал. Вдруг Том подмигнул мне.

— О Господи, — воскликнула я, чувствуя себя побежденной, и уронила лицо в ладони.

В тот момент я поняла, что Том безнадежно нормален, так же, как и я, так же, как и остальные мужчины, сидящие у огня. Безнадежно нормальны и обречены оставаться таковыми. Мне просто предстояло найти способ, как пристроить осознание всего происходящего к знакомому мне миру и залатать мою жизнь вокруг дыры, которую сотворила сегодняшняя ночь; практически мне предстояло поверить в невозможное. Неизбежность утомления, которое мне придется испытать, почти парализовала мое тело.

Я подняла голову и посмотрела на Тома. Теперь он улыбнулся.

— Как вы нашли друг друга? — спросила я. — Как вы объединились… и стали такой командой?

— Я рассказывал тебе о моем отце, говорил о том, как он учился у своего отца, тот — у своего, моего прадеда, а тот, в свою очередь, постиг науку лесов в Германии. У великих знатоков леса, я думаю. К моему великому стыду, Герман Геринг тоже был „человеком леса". Мне кажется, наиболее… мистические стороны нашего знания — ритуалы и тому подобное — возникли в результате чтения и слушания историй, которые рассказывали мой отец и дядя Клэй — северные, греческие и скандинавские мифы. Затем я открыл сэра Джеймса Фрейзера и прочел у него, что одни и те же лесные, охотничьи мифы и мифы о животных в значительной степени были распространены во всех культурах во все эпохи истории. Потом я подружился с Марти, а он познакомил меня с работами Джозефа Кэмпбелла.[85] А однажды мы разговорились и узнали, что Риз независимо от нас занимается этой проблемой в течение многих лет. К тому же я всегда знал, что у Скретча больше интуитивных знаний о лесе и силе, которая властвует в лесах, чем у кого-либо из известных мне людей: он охотился еще вместе с моим отцом, и отец рассказывал, каким знатоком лесов является Скретч, ведь он знает африканские и карибские мифы — он слышал их всю жизнь… В общем, мы просто сошлись все вместе и создали что-то вроде морального кодекса, на почве наших знаний. Это не было спланировано, просто развилось с течением времени. Но мы были уверены, что поступаем правильно; для нас это было более естественно, чем все, что мы делали раньше или будем делать когда-либо. В основном, это интуитивный образ жизни. Он примиряет мозг человека с природными, естественными явлениями. Мозг имеет обыкновение уводить в сторону, но тело всегда знает верный путь. В этом и заключается смысл мистической жизни.

— То есть жизнь по законам „ты"? — спросила я.

— Совершенно верно, — подтвердил Том.

— Сколько же вас всего? — робко поинтересовалась я, прекрасно понимая безумие своих слов.

— Не знаю, — ответил Том. — Мы рассеяны по всему миру. Из того, что мы читаем и что нам известно, можно заключить, что подобные нам люди были всегда. А сейчас, когда наши наука и технология, кажется, не в силах больше помочь, я возьму на себя смелость утверждать, что нас больше, чем когда-либо. Нас, возвращающихся к пониманию древнего значения дикой природы и действующих по ее старым законам. А в наших краях? Я бы сказал, что только мы четверо. Мы бы знали, если бы нас было больше. Мы бы нашли друг друга. Большинство людей, бывающих в лесах, — это богачи и яппи, они участвуют в больших охотах, стреляют из мощных винтовок, стоящих бешеных денег, мажут лица оленьей кровью, хвастают у бивачных костров, пока не напьются виски по пятьдесят долларов за бутылку. Но они не знают секрета. Они полагают, что имеют некоторые сведения о лесах, о группах людей, о ритуалах и старых обрядах, но на самом деле они не знают ни черта. У них есть загонщики, собаки, носильщики ружей, „лендроверы" и снаряжение стоимостью в десять тысяч долларов, а на свои деньги они способны купить любую крупную фирму, но, если им придется в одиночку остаться ночью в лесу, они ударятся в панику, а через неделю лесной жизни просто погибнут. Большинство из них с великим удовольствием застрелили бы в качестве трофея старого козла у какого-нибудь фермера и привезли бы его на капоте своей машины, если их не остановить.

— Но ты же участвуешь в таких охотах? — заметила я. — Ты сам говорил, что принимаешь участие в охотах твоего дядя Клэя. Кое-кто из этих людей — твои друзья или, по крайней мере, люди, с которыми ты вместе вырос.

— Да, некоторые из них инстинктивные „люди леса", — ответил Том. — Они чувствуют… его образ и тайну, но они ничего не познали. Они в порядке — они прирожденные охотники. С ними хорошо отправляться в леса. И они многое бы поняли, если их научить. Но большинство этих людей никогда не захотят учиться. Потому что другое большинство, среди которого вращаются эти люди, приезжает из больших городов дважды в год, отращивает бороды, стреляет по всему, что движется в лесу, напивается допьяна, неприятно пахнет, рассказывает всякие небылицы и преследует совершенно иные цели. Конечно, они поступают очень мужественно: они как бы заявляют городу и галстучникам, а главное — их женщинам: „Плевать я на вас хотел, вы мне не нужны. Здесь, в глубине лесов, я — царь. Здесь, в дебрях, мне стоит только поднять руку — и что-то нибудь падает мертвым!"

— Разве это так плохо? — спросила я. — Не для тех, кого убивают, а для других? Для городских парней, играющих в мужество в лесах?

— Само по себе это не плохо. Просто леса не предназначены для этого.

— Не думаю, что когда-либо пойму все это, — безнадежно заявила я. — И не думаю, что когда-нибудь научусь жить по законам дикой природы.

Впервые в разговор вступил Риз Кармоди. Он обладал приятным голосом — низким, сухим и лишь слегка невнятным из-за выпитого виски. У него также была приятная улыбка.

— Может быть, ты и не поймешь, — сказал он. — Возможно, это и не имеет значения. Но имеет значение то, что ты сознаешь, почему это нужно нам. Почему это должно существовать. Почему кто-то должен стараться, чтобы все продолжалось. Я думаю, со временем ты поймешь. Это абсолют, последняя абсолютная истина, которая осталась у нас. Мы не привыкли иметь дело с абсолютами — поэтому вначале тебе так трудно. Но мы все уверены, что ты придешь к пониманию. С самого начала мы увидели в тебе то, что потом подтвердил Том. Ты обладаешь неким свойством абсолютности. Потенциалом величайших обязательств. Ты способна полностью отдаваться делу и чувствовать ответственность за него.

— Тогда почему я не могу почувствовать это? — безутешно спросила я, оглядывая лица мужчин. — Я не чувствую ничего подобного.

— Вы доберетесь и до этого, — заверил Скретч, не открывая глаз. Его улыбка была невыразимо мягкой, хотя он и казался очень усталым. — Доберетесь, когда перестанете бояться. Только страх лежит на вашем пути. Мы-то поможем вам.

— А кто-нибудь в округе знает, что… вы верите во все это? Что вы исполняете ритуалы? — спросила я.

— Может, и знают, но не все. Далеко не все, что теперь известно тебе, — ответил Том. — Хотя, возможно, Клэй и имеет какое-то представление. Он знает о лесах столько же, сколько и мы, но он никогда не участвовал в ритуалах. Зачем беспокоить людей по этому поводу? Они просто сочтут, что мы сумасшедшие. Я имею в виду по-настоящему сумасшедшие, а не просто чокнутые. Большинство из них видят во мне сейчас именно чокнутого. Тогда наша свобода окажется в опасности. Пэт уже кое-что знает, вот и забрала у меня мальчиков. Это оружие она держит у меня над головой как дамоклов меч. Я сделал величайшую ошибку в отношении моей бывшей жены. Я решил, что она одна из тех… кто поймет. Мне кажется, если бы она смогла, она засадила бы меня под замок. Возможно, так же поступили бы и многие другие, если бы узнали, что есть что. Поэтому у меня есть другая жизнь, которая проходит в реальном мире, на людях. Это не притворство. Я получаю от нее черт-те сколько удовольствия. Я уже говорил тебе об этом. Я люблю литературу. Люблю Юг. Мне нравится преподавать. Я люблю своих друзей, и мне нравятся почти все люди. Люблю заниматься сексом, есть, пить, рассказывать истории, читать, слушать музыку. Люблю все, что способно сделать мое тело и способны постичь мои ум и сердце. Но некоторые вещи и некоторых людей я ненавижу, а о некоторых сожалею, и это тоже хорошо. Все это приносит мне удовольствие, и все это нормально. Думаю, что я схожу за вполне обычного человека, как и всякий другой. Думаю, так можно сказать обо всех нас.

Со стороны Скретча послышалось тихое, скрипучее хихиканье. Том повернулся к старику и спросил:

— А что в этом такого смешного, старый дурак?

— Вот уж хочется мне знать, что бы подумали мисс Пэт, мисс Кэролайн да мисс Мигги, кабы увидели нас в лесу голыми, как сойки, полосатыми от крови да еще пляшущими вокруг мертвого оленя, — просипел Скретч.

— Нас бы взяли за задницы и усадили за решетку, — широко усмехнулся Том.

— Им бы пошло на пользу, если бы они посмотрели на это, — невозмутимо продолжал Скретч. — Сдается мне, мы выглядим не так потешно, как они, когда бегают этой своей трусцой туда-сюда по улицам, да еще в коротких штанах.

— Скретч может постичь самые глубокие, таинственные и мистические стороны лесной жизни, но смысл бега трусцой будет всегда ускользать от него, — объяснил Том.

— Если Скретч… шаман, то кто же вы, остальные? — спросила я. — Пехотинцы?

— Я — да, — ответил Том. — Именно пехотинец, простой солдат. Кто-то же должен убирать мусор после того, как пройдет караван.

— Наиболее вероятно, что Том будет следующим шаманом, — заметил Риз Кармоди глухим мягким голосом. — Никто из нас не обладает такой глубиной мировоззрения, как он. Нам бы очень этого хотелось, но — увы. Ведь это дар, ему нельзя научиться. Мартин — наш историк, наверно, так лучше всего сказать. Наш знаток „парламентской" практики. Он следит, чтобы мы выполняли все правильно, он — наивысший авторитет среди нас в вопросах, касающихся формы, этикета, академических знаний. Бесценный человек.

— А ты кто? — где-то подспудно я чувствовала безумие своих слов и в то же время — сильнейшее любопытство.

— Думаю, что я — consigliore.[86] Я — мост, связывающий нас с реальным миром. Я слежу за тем, чтобы мы жили по его законам, когда это возможно, и использую те знания юриста, какими обладаю, когда нам требуется выработать тактику, чтобы выступить против внешнего мира. Роберт Дюваль[87] в „Крестном отце" делал это лучше меня, но в основном я посредник.

— Против кого же вам приходится выступать там, во внешнем мире, как вы говорите, я хочу сказать, от кого вы защищаете леса, воды и все остальное? От охотников? Браконьеров?

— Иногда и так, — ответил Риз, — но в основном от завода „Биг Сильвер" — наших дружественных соседей-бомбопроизводителей. Теперь браконьеры не очень-то вредят нашим лесам. Но завод — явная и постоянная опасность.

Темный, запутанный, давнишний страх, который я впервые ощутила в день пикника у конюшен Пэт Дэбни, вновь нахлынул на меня, обжигая горло. Неистовый, одноклеточный страх за Хилари звучал доминирующей нотой, но в глубине моего существа клубилась ярость, чувство, что меня предали, и какое-то безнадежное осознание опасности. Сквозь шум страха я почти слышала голос моей матери: „Безопасности не существует. Опасайся всего".

— Мне говорили, что опасности нет, — заметила я холодным жестким голосом. — Все, кому я доверяла в городе, говорили мне об этом. Тиш и Чарли, Картер… Они сидели на солнышке, улыбались мне и Хилари и твердили, что все это не опасно. „Ты даже не заметишь, что завод здесь, под боком", — так они утверждали.

— Не думаю, что „Биг Сильвер" опасен, — сказал Риз. — Я всерьез уверен, что бояться нечего. Все известные мне анализы дают отрицательный результат. Но потенциал вреда от завода огромен, стоит только произойти малейшему нарушению в эксплуатации. Ведь буквально все вспомогательные атомные заводы в стране, за исключением нашего, допускали вопиющие нарушения. С тех пор как Закон о свободе информации открыл замки Департамента по энергии и секретные папки гражданских подрядчиков, дела, всплывшие на свет, оказались просто ужасающими. Несчастные случаи, о которых умалчивали, халатность, даже преступные нарушения в обращении с отходами в некоторых случаях, низкий и средний уровень опасности отходов, зарытых в ямах без обкладки или в протекающих контейнерах, загрязнение воздуха и грунтовых вод являются скорее правилом, нежели исключением, ну, еще уклонение от обнародования и откровенные сокрытия… Как раз сейчас ФБР расследует уголовное дело Роки Флэтса в Денвере. Несколько реакторов и даже целые заводы были закрыты, потому что находятся в ужасающем состоянии. Ты знаешь о Три-Майл-Айленде и Лав Кэнел, но на других предприятиях дела в таком же плохом состоянии, а то и хуже, а о них никто и не слышал до последнего времени, даже Департамент по энергии. Одному Богу известно, о скольких нарушениях мы еще не знаем. В стране есть такие загрязненные районы, что их уже никогда нельзя будет использовать. У некоторых элементов, содержащихся в радиоактивных отходах, продолжительность только полураспада измеряется тысячами и тысячами лет. Эти районы были официально признаны „пожертвованными" зонами и закрыты. Пожертвованная зона! Самый безобразный термин, какой я когда-либо слышал.

— Это невыносимо… — я с трудом дышала.

— Одна из подобных зон находится на болотах Биг Сильвер, — мрачно произнес Риз. — Она закрыта до конца времен. Никто из людей до конца истории не сможет ступить туда. И никто не может попасть туда, чтобы позаботиться о животных и о воде.

Я резко вскинула голову и посмотрела на Тома. Он покачал головой:

— Я — нет. Мне слишком дорога моя шкура и все остальное снаряжение, чтобы подвергнуться риску быть заживо поджаренным стронцием-90.

— И никто не говорил мне обо всем этом кошмаре, — произнесла я.

— Зона находится на расстоянии добрых двадцати миль отсюда по дороге на юг и спрятана в самом центре болот, — продолжал Риз. — Там же и один из районов для отбросов. Тот, куда выбрасывалось самое опасное. Не думаю, что каким-то образом это может задеть нас. Очевидно, район теперь не используют. Большая часть опасных отходов с „Биг Сильвер" вывозится за пределы штата. Так делалось многие годы. То, что остается, подвергается захоронению в угольно-стальных контейнерах под землей, а остальное имеет низкий уровень радиации. Предполагается, что оно не повредит нам.

— Но так ли это? — спросила я. — Не могут ли они лгать, не могут ли они хранить некоторое количество… опасных материалов на своей территории в контейнерах другого сорта и не говорить об этом никому? Может ли что-нибудь просачиваться?

— Не думаю, — ответил Риз. — Как и все в здешних краях, я имею доступ к ежедневным результатам проб воздуха, почвы и воды, и я контролирую их каждое утро. Кроме того, имеется тайный информатор; по его словам, на территории завода нет ничего слишком опасного. Все опасное — глубоко под землей. Он готов подать сигнал, если что. Я звоню ему каждый день.

— Кто он? — спросила я.

— Этого я не могу сказать, — улыбнулся Риз. — Но могу заверить, что он — один из ведущих физиков с достаточным весом, так что, если бы там производили захоронение опасных отходов или выпускали горячую воду из специальных сооружений, он был бы в курсе дела. Этот человек остается там, чтобы служить сторожевым псом в наших интересах, он был бы очень рад выбраться оттуда. Там он растратил свой талант, а мог бы стать кандидатом на Нобелевскую премию, займись частной научно-исследовательской работой. Когда наш друг в конце концов уйдет на пенсию или попросту не сможет больше выносить такую работу, я намерен устроить для него самый распрекрасный праздник, какой был когда-либо в стране диких злаков. И мы не собираемся протрезвляться в течение по крайней мере трех недель.

— Но как обстоит дело с отходами, у которых небольшой уровень радиоактивности и которые остаются на территории завода? — вернула я Риза к теме разговора.

— Их посчитали безопасными или, по крайней мере, не приносящими вреда людям и животным, если они не находятся в астрономических количествах. Вот это-то меня и беспокоит — какой уровень считается безопасным. Стандарты устанавливает государство, но правительство нельзя назвать незаинтересованной стороной. Кроме того, в районах, окружающих подобные заводы, никогда не проводились официальные крупные и долгосрочные исследования медицинских и физических последствий. И хотя рассказывают ужасные истории о раковых опухолях, выкидышах, детях с врожденными дефектами, мутантных животных и растениях, нет твердых официальных данных, чтобы подтвердить это, и нет исследовательских материалов для сравнения.

— Но в это невозможно поверить, — ужаснулась я. — Почему не проводились исследования? Они были обязаны начать проводить тесты в тот же день, как был пущен первый завод.

— А кто стал бы их проводить? — мрачно улыбнулся Риз. — Правительство? Будь серьезной. Американская медицинская ассоциация? Ты смеешься: они все еще ведут споры вокруг фтористых соединений. Научные группы? Большинство из них зависит от правительственных субсидий. Частные лица? У них нет достаточного веса. В настоящее время ведутся некоторые исследования. Это началось, когда открылись многие негативные факты. Но работа ведется лишь в течение двух лет, а нам надо знать, каков совокупный долгосрочный эффект от отходов с низким уровнем радиоактивности. Всем известно, что взрыв может разнести нас к чертовой матери, но мало кто знает, что может причинить соседство со стронцием, тритием, плутонием или цезием в течение двадцати пяти, пятнадцати или даже десяти лет.

— Куда помещают отходы? Могут ли люди посмотреть на могильники? Могу ли я, например?

— Не знаю, можешь ли, — ответил Риз. — Даже не уверен, могу ли я. Но некоторые это делают, имея разрешение надлежащего типа. Я видел фотографии района отходов. Кроме того, был хороший документальный фильм о нашем заводе — камеры добрались и до этих площадок… Они не являются сверхсекретными и не запрятаны черт-те куда. Просто в те места трудно попасть. Есть участок, называемый местом захоронения, где значительное количество отходов с низким уровнем радиации закопано попросту в траншеях. Я не в восторге от подобных мер: траншеи без прокладки. Просто обычная земля. А еще есть открытые бассейны, где топят зараженный металл и оборудование, и заповедники цистерн, где захоранивают тяжелые отходы и шлаки. Мой информатор говорит, что было произведено более пятидесяти миллионов галлонов[88] шлаков на заводе „Биг Сильвер". Даже если большая часть вывозится с территории, все равно остается достаточное количество опасной дряни. Кроме того, производятся спуски смазки и водоохладительной смеси с реакторов, этот парень утверждает, что они настолько горячи, что в них можно сварить лягушку, и он не думает, что это небезопасно для рыбы в реках. Сточные воды бегут в ручьи, питающие нашу реку в четырех местах, и под той территорией, о которой я беспокоюсь, есть целая сеть водоносных пластов. Но еще большие опасения вызывает подземное озеро Таскамбия, снабжающее питьевой водой весь район от Атланты до Таллахасси. Однако показатели загрязненности не превышают приемлемого уровня. Клянусь, не понимаю почему. Ведь если верить тому, что мы слышим, каждый второй завод каждый день заражает радиацией воздух и воду. Но завод „Биг Сильвер" все еще чист. Ты знаешь, не только мы одни наблюдаем за ним. Здесь кругом расположились лагерем многие люди, начиная с членов „Гринпис" и заканчивая маленькими пожилыми леди с волшебными ореховыми прутиками для поисков воды.

— Если эта дрянь попадет, если уже попала в воду, или в воздух, или в почву, то каковы будут последствия? — продолжала я расспросы. — Как мы узнаем об этом?

— Не представляю себе. Потребуются годы, может быть, целое поколение, чтобы последствия низкого уровня радиации проявили себя. Ты знаешь: рак груди, лейкемия, щитовидная железа, рак кости. Нужно было бы знать, как долго воздействовала радиация и в каких количествах, но просто-напросто нет данных. Кое-какие независимые исследования по другим участкам утверждают, что в районах, расположенных вблизи захоронений отходов, отмечается двойное количество заболеваний некоторыми видами рака, и сообщают о семьях и целых местностях с очень высоким числом заболеваний, слишком высоким, чтобы это было простым совпадением. Но эти исследования разобщены и не являются официальными. Если радиация и изменяет генетическую структуру, все равно об этом не узнают многие и многие годы. Я слышал, что у людей чаще всего поражаются щитовидная железа, легкие, грудь, желудок, толстая кишка и костный мозг. Насколько мне известно, в Пэмбертоне до сего времени не отмечалось какой-либо необычной вспышки заболеваний этих органов. Кто может сказать, достигнем ли мы и когда именно критической массы скопления отходов, захороненных в здешних местах? Мне известно, что было несколько случаев отклонений на болоте: прошлой весной в верховьях ручья Скретч нашел девятиногую лягушку. Я видел фотографию губки-мутанта, растущей из трещины в бочке с ядерными отходами, выброшенной в океан в непосредственной близости от Сан-Франциско. Такое уродство у любого вызвало бы чувство отвращения. В одной из статей говорилось, что осадочные породы на морском дне вокруг бочек изобилуют плутонием. Есть еще знаменитый черепаший трюк: год назад или около того Страттон-Фурниер сделал поразительное заявление — завод отлавливает всех черепах, которые забрели на его территорию. Сдается мне, большинство животных были настолько перегреты, что не могли таскаться за пределы резервации. Думаю, что это серьезный прорыв. Единственная видимая попытка Страттонов за двадцать пять лет проконтролировать причиняемый вред: знаменитая облава на перегревшихся черепах.

Я была способна лишь болезненно и беспомощно рассмеяться. Все оказалось слишком ужасно, чтобы изъявлять какие бы то ни было иные чувства. Я подумала о концепции „банальности зла", высказанной Ханной Арендт.[89] Конечно, она была права: самое всеобъемлющее зло неизбежно несет в себе элемент, порождающий смешное. Чудовищность должна маскироваться обезоруживающей слабостью. Дьявол должен разгуливать в лохмотьях ночного вора. Иначе он не сможет существовать. Человечество не потерпело бы существования неприкрытого зла.

— Значит, вы патрулируете леса. Вы несете сторожевую службу.

— В основном это делает Том, — сказал Мартин Лонг-стрит. — Скретч берет на себя территорию вверх по реке, где начинается Козий ручей. Том же наблюдает за Козьим ручьем на остальном участке вниз по течению, на протяжении почти двадцати миль к югу отсюда и за внешней границей завода.

Я посмотрела на Тома.

— Это была земля моего отца, — объяснил он. — Она была бы моей. И моя мать… продала ее. Я чувствую, что именно мне нужно наблюдать за ее сохранностью.

В его голосе не было горечи, наоборот, слышалась — и это было неприятно — какая-то вялость.

— Значит, вот чем ты занимаешься, когда уходишь в леса, — решила я.

— Отчасти, — подтвердил он. — Иногда я ухожу, чтобы произвести очищение. Или ищу то, о чем нужно позаботиться: больных или раненых животных, погибших рыб и тому подобное. Я просто обследую свою собственную землю вниз и вверх по реке и ручью. Скретч заботится о плантации „Королевский дуб". Я не хожу на ту территорию. И я не хожу на земли завода.

— Иногда мне кажется, что ты схвачен здесь между Сциллой и Харибдой, — заметил Мартин. — Ты не бываешь на плантации и не наведываешься на территорию „Биг Сильвер". Ты втиснут между ними, как кусок ветчины в сандвич.

— Диву даюсь, как они — заборы, значит — не доводят тебя до помешательства, — проговорил Скретч. — Тот, что вверху, где компания по заготовке леса находится, на участке „Королевского дуба"… о, как я взгляну на этот забор, меня чуть не выворачивает. Я писаю на него, как только удобный случай подвернется, но я не собираюсь к нему прикасаться.

— Мне эти заборы безразличны, — пожал плечами Том. — Я знаю каждый дюйм обоих участков. Не они удерживают меня от посещений.

— Но что-то удерживает? — поинтересовался Мартин.

— Да, но не заборы. А вонь. Один участок воняет целлюлозным заводом, а другой — смертью. Ну, народ, пошли. Обед подан, это довольно приятное небольшое угощение, не подумайте, что я хвастаюсь. Я трудился, как раб, в жаркой кухне несколько часов, пока готовил его.

После ухода Мартина, Риза и Скретча мы сидели у камина, пили бренди и молча смотрели друг на друга. Том не прикасался ко мне, а я не подвигалась к нему.

В его глазах отражалась напряженная работа мысли; не знаю, видел ли он что-то в моих глазах.

В конце концов Том обратился ко мне:

— Тебе будет трудно после того, что ты узнала?

— Честно говоря, не знаю. Если бы ты спросил меня об этом до того, как все произошло, я бы ответила, что сейчас звонила бы в полицию или хорошему психиатру. Но теперь я сама как бы являюсь частью того, что случилось, и я не чувствую себя помешанной. Просто… потрясенной.

— Да, конечно, довольно солидная штука, чтобы ее как следует понять. Мы сами пришли к ней постепенно, а ты получила сразу всю информацию. Мы знаем, что это очень тяжело. Когда ты вернешься в Пэмбертон, ты, может быть, присоединишься к лагерю, который считает нас сдвинутыми, но здесь, вне города, наше поведение не кажется настолько уж странным. Мы думаем, если ты сочтешь такой образ действий возможным, то… примешь и поймешь нас. Мы не просим тебя верить, пока ты сама не придешь к вере. И мы знаем, что этого может никогда не произойти.

— Я думаю, что никогда бы не поняла и не приняла вас, если бы вы не были так чертовски правдоподобны, — ответила я. — Но вы… необычны… в некоторых отношениях. Вы — люди, с которыми я бы хотела быть знакома в любом месте и в любое время. Образованные люди. Уверена, что из вас только Скретч не имеет степени доктора философии.

— Скретч — лучший из нас, — заявил Том. — Он знает интуитивно больше, чем мы когда-либо узнаем. В другие времена он был бы королем. В этом нет никакого сомнения.

— Однако ты будешь следующим шаманом, — сказала я. Это слово смущало меня, но я не могла придумать ничего более подходящего.

— Только из-за отсутствия альтернативы. Выбор не очень велик. Прирожденные шаманы, как Скретч, появляются где-то раз в столетие. Я думаю, Хилари могла быть им.

— Том, уясни себе раз и навсегда, — отрезала я, наклонившись к нему. — Хилари не впутывай. Я не позволю, чтобы хоть одно слово было передано ей из того, что мы проделали сегодня. Если я обнаружу, что это было сделано, мы покинем вас в ту же минуту. Я — одно дело, она — совершенно другое. Дай мне обещание.

— Даю, оно твое, — сдержанно произнес Том. — В любом случае я никогда бы не посвятил ее в это без твоего разрешения. Но мне кажется, скоро ты обнаружишь, что нет необходимости говорить ей о наших делах. Она и так узнает, и ты не сможешь удержать ее от этого.

— Когда я увижу, что подобное происходит, я увезу ее, и мы никогда не вернемся, — натянуто заявила я.

— Ах, Диана, ты сама создаешь трудности, — устало протянул Том.

Некоторое время мы молчали, затем я проговорила, желая помириться:

— Ты не сказал мне, почему мы съели хлеб, соль и выпили вино, которые я принесла.

— Это священные символы ранних христиан, предназначенные благословить новый дом или новое начинание. Хотя, возможно, эти символы использовались и раньше.

— Вы предусматриваете все случаи, не так ли? — улыбнулась я.

— Зачем рисковать? — ответил Том улыбкой.

— Как ты нашел Скретча? Он работал на вашу семью?

— Скретч ни одного дня своей жизни ни на кого не работал. Возможно, вообще никогда не работал. Точка. Он всегда жил за счет лесов. Он может уйти на болота, не взяв с собой ничего, отсутствовать много дней и жить так хорошо, будто под боком у него супермаркет и мотель. Когда я был маленьким и только постигал разные вещи, я и тогда слышал, как мой отец и дядя Клэй говорили о нем всегда как о некоей легенде, но я не был знаком с ним до десятилетнего возраста, до тех пор, пока отец не построил здесь этот дом. Однажды утром Скретч просто появился из болот и заявил, что он пришел, чтобы следить за домом и лесом, пока нас не будет, а взамен хотел бы присутствовать на наших… учебных занятиях.

— А как он узнал, что тебя в лесу чему-то учат?

— Просто знал и все. Я говорил тебе, мы каким-то образом находим друг друга… Во всяком случае, — продолжал Том, — так все и произошло. Он обычно сидел спокойно и слушал, в то время как мой отец или дядя Клэй говорили, сидел с мягким, своего рода приниженным видом, какой он часто принимает. Вначале он вместе со мной и Чипом, как губка, впитывал самые ценные знания. Наверно, мы представляли интересное зрелище: двое высоких мужчин, два маленьких мальчика и старый чернокожий, сидящие на корточках в лесу. Он даже тогда казался мне старым. Но были вещи, которые знал только он, мы не имели о них понятия и никогда так и не познали. Мой отец любил Скретча по-настоящему, более того — испытывал перед ним благоговейный страх. А когда отец умер, Скретч просто… остался здесь. „После того как меня не станет, а Клэй останется… или раньше, если так случится, — сказал мне отец однажды за год до смерти, — Скретч должен стать вашим руководителем, вашим наставником. Прислушивайся ко всему, что он говорит, и не позволяй этому маленькому колючке Чипу распоряжаться им. Скретч — великий шаман. Может, в один прекрасный день ты тоже станешь шаманом, но никогда ты не встретишь никого, кто сравнился бы со Скретчем. Я могу научить тебя только понятию „что", а Скретч знает „почему".

— Ты, должно быть, очень любил своего отца.

— Он был самым лучшим явлением в моей жизни. Он и леса, — просто сказал Том. — Он был самым хорошим человеком, какого я когда-либо знал. Когда он умер, мне хотелось умереть вместе с ним. И когда мать продала нашу половину плантации производителям бомб… В тот день я отказался от матери. До сих пор время от времени я встречаюсь с ней — невозможно на такой небольшой территории избегать друг друга. Но я порвал с ней всяческие отношения в тот день раз и навсегда.

— Мне очень жаль, что ты потерял отца, — проговорила я, сознавая, как недостаточны мои слова.

— Я не потерял его, — улыбнулся Том. — Он все еще со мной. В этих лесах он так же жив, как и в тот день, когда я видел его в последний раз.

— Меня поразили твои слова о том, что Скретч знает различные… „почему", — заметила я. — Со временем я смогу выучить… мифы и ритуалы и лесную науку. Но, Том, не думаю, что когда-либо пойму, почему это так важно. Не думаю, что когда-нибудь это станет для меня реальностью.

Том сидел по-турецки на меховом покрывале и смотрел на меня поверх своего бокала бренди. Бокал был тонким, старым и изящным. Я подумала, кому он принадлежал — семейству Дэбни или Пэт.

— Понимаешь, это вопрос родства, — объяснил мой смуглый друг. — Буквального родства с деревьями, животными, с живой водой ручьев и рек. С ненарушенными ритмами природы и времен года. Вследствие подобного родства каждый камень, дерево, гора, река, зверь, мужчина и женщина находятся между собой на „ты", являются братьями. Это существа, обладающие чувствами и сознанием, существа, которых следует чтить и прославлять. Говорят, что все мы ищем смысл жизни. Не думаю, что это действительно так. То, к чему мы стремимся, это познание состояния „быть живым", жить таким образом, чтобы наши жизненные впечатления, основанные на чисто физической основе, вызвали отклик и стали реальностью в нашей самой сокровенной сущности. Поэтому мы на самом деле чувствуем восторг от состояния „быть живым". Я обретаю это в лесах. Я ощущаю это в древних мифах, легендах и ритуалах. Я чувствую это в крови и плоти оленя.

— Это вопрос веры, подобный религии?

Я так усердно старалась понять его, что чувствовала, как пот выступает на лбу и у корней волос.

— Нет, это вопрос сознания. И только сознания. Сознания, которое находится не в голове, а во всем теле, в твоей плоти. Весь существующий мир наполняется сознанием, когда ты живешь по закону „ты". Мне кажется, что сознание и энергия, движущая мир, это одно и то же. Где ты видишь жизненную энергию, там ты обнаруживаешь и сознание. Безусловно, его имеют и травы, и деревья — все, что растет. И животные, конечно, тоже. И, когда ты живешь естественной жизнью в лесах, ты можешь заметить, что все различные элементы и стихии родственны друг другу. Именно это и означает жить жизнью дикой природы — познать ощущение естественности и взаимосвязи. Это имел в виду Торо,[90] когда говорил, что пошел в леса, потому что хотел жить в раздумье о назначении самой жизни. Ты являешься частью всего, что существует в мироздании, а все существующее является частью тебя, и все вокруг ощущает бытие друг друга.

— Значит, ты полагаешь, что понимаешь оленя, которого убил, или птиц? Полагаешь, что можешь общаться с водой или деревьями?

— Это больше, чем простое понимание. Это означает, что я каким-то образом становлюсь ими. Именно это я имею в виду, когда говорю, что ты должна думать, как олень. Я хочу сказать, что ты должна стать оленем. Этого можно достичь, так бывает. Я наблюдал, как гейтор схватил однажды дикую утку, и я буквально смог ощутить… бурю перьев и страха в своем рту. Я почувствовал, как мускулы с силой сжали мои челюсти. Когда я иду по следу, я иногда знаю не только, куда направляется или откуда идет олень, но и почему он это делает. А Скретч знал об этом всегда.

— Как же ты можешь убивать кого-то, кого ты так хорошо понимаешь? — печально спросила я, возвращаясь к тому, что меня так поражало, попросту припирало к стене.

— Потому что такова жизнь природы. И потому, что охотники поступали так всегда, иначе это не было бы охотой. И потому, что я вбираю… его красоту, дикость и силу, все его существо в себя, все это становится моим.

— И поэтому ты… натираешь себя кровью, и кладешь дубовые листья в рот оленя, и говоришь — что ты там говоришь? — чтобы испросить у него прощения, чтобы, так сказать, не быть виноватым?

— В этом сокрыто больше значения. Я исполняю подобный ритуал, чтобы сделать его смерть священной, дать ему понять, что я чту его и что его смерть полна смысла в высшем понимании этого слова, она не бессмысленна и не бесполезна.

Долгое время мы молчали; догорающий огонь в камине потрескивал и что-то шептал, а снаружи поднимался ночной ветер. Было очень поздно. Я чувствовала себя усталой, это была усталость сердца, ума и воображения, усталость плоти и кости. Я не знала, что буду делать с откровениями этой ночи. Всем сердцем мне хотелось вернуться на день назад, чтобы не знать всего этого, хотелось оставаться в объятиях Тома, беззаботно проваливаться в сон, как раньше.

— То, что ты любима помешанным, вызывает у тебя абсолютный ужас? — вскоре произнес Том.

Когда я взглянула на него, он улыбался. Это была нежная улыбка, улыбка опекуна или… или возлюбленного. Застывший комок эгоизма растаял внутри меня и, как мед, как вода, быстро потек к моему смуглому мужчине.

— Нет, — откликнулась я. — Должно было бы, но не вызывает. А доставляет очень большое удовольствие.

Его губы растянулись в широкой ухмылке, и он вскочил на ноги, гибкий и красивый; казалось, энергия бурлит в нем и готова превратиться в разряды молнии.

— Вставай, леди, — крикнул он, его ноги, обутые в мокасины, выделывали дурашливые па. — Давай потанцуем.

— Том… уже два часа ночи. Неужели ты хочешь танцевать? — поразилась я. — Я чувствую себя так, будто потерпела кораблекрушение.

— Я хочу танцевать, потому что я благодарен тебе, — радовался Том. — Я мог бы проиграть, я мог бы отпугнуть тебя напрочь. Но ты все еще здесь, рядом со мной, у моего очага. Это делает меня счастливым. Я должен как-то выразить благодарность. А я делаю это лучше всего в танце.

— О Господи, — устало взмолилась я. — Еще один ритуал. Кого ты благодаришь, Том? Чему ты выражаешь благодарность? Эти причудливые ритуалы… они кажутся такими сдерживающими. Как у язычников, которые должны ублажать бесчисленных богов каждый раз, как выходят за порог…

Он перестал пританцовывать и посмотрел на меня.

— Сдерживающие? Ты совершенно не поняла сути, Диана. Это чистая благодарность или, скорее, признательность. То, что мой отец обычно называл даром от признательного сердца. Он надеялся, что именно эту способность я смогу приобрести, и я очень старался. Что касается того, кого я благодарю… разве это важно? Я благодарю это. Все это. Эту ночь и свет камина, хороший обед и тебя, сидящую рядом. Оленя в лесу и болото в лунном свете; то, как папоротники распускают весной свои листья, и… твои красивые груди и безобразные большие пальцы на ногах, мои яички и нос шимпанзе, и все годы, которые мне осталось прожить. Того дятла, что будит меня каждое утро, поэта Конрада Айкена и мясо по-брауншвейгски Хораса Рея. Замечательность всего, сам факт существования. Иногда, когда я выхожу на ручей на рассвете, туман над землей так прекрасен, что я просто танцую для него. А затем раздается голос певчей птички, и он звучит так чудесно, что я танцую для нее. Потом гейтор вспарывает воду и оставляет радужные круги, и… о, что говорить! Понимаешь, у меня уходит много времени, солнце уже почти встанет, а я все еще благодарю мир. Не хочется пропустить никого. Но я делаю это только тогда, когда появляется такое желание. Когда его нет, я не танцую для мира. В дрянное утро я кричу всем сразу: „Черт вас возьми!" И, конечно, я не танцую, изъявляя благодарность, на людях, иначе я уже давно сидел бы в психушке.

— А почему ты делаешь это при мне? — спросила я, а слезы, которые я не могла объяснить даже самой себе, кололи мои глаза.

— Я пытаюсь заставить тебя снять одежду и потанцевать со мной.

— Что ж, Том Дэбни, — решила я, поднимаясь на ноги и стаскивая через голову спортивную куртку, — давай потанцуем.

Глава 11

После той ночи мы с Хил большую часть времени проводили на Козьем ручье. Казалось, просто не было основания, чтобы нам не быть вместе с Томом. Мы покидали город во второй половине дня и оставались на ручье до восьми или девяти вечера. В выходные мы приезжали туда утром и оставались допоздна. Единственное, чего мы не делали, так это не оставались на ночь.

— Не понимаю почему? — спрашивал Том несколько раз. — Мы единое целое, все трое, мы принадлежим друг другу. И это наше место. Взглянув на Хилари, нельзя не заметить, что именно здесь она расцветает и становится счастливой. И ты счастлива — меня никогда не убедят в противоположном. Здесь достаточно места для твоих вещей, тебе не придется совершать длительные поездки в темноте каждый вечер, к тому же сэкономишь кучу денег. В чем дело, Диана? Боишься, что люди начнут сплетничать о тебе? Но ты должна знать и уже знаешь, что они этим занимаются давно. Хочешь ли ты… ты считаешь, что мы должны пожениться?

— Нет, — непроизвольно и страстно вырвалось у меня. Том усмехнулся. — Я не могу снова вступать в брак. Не знаю, смогу ли вообще когда-нибудь. Дело в том… что, оставаясь в моем собственном доме, доме, принадлежащем мне, я сохраняю часть самой себя — себя и Хилари, часть, которая принадлежит только нам. Мы — самостоятельные люди, мы принадлежим себе и сами определяем свою жизнь. Когда мы приезжаем к тебе, мы делаем это потому, что сами сделали такой выбор. Я бы не ощущала, что делаю выбор, если бы жила здесь постоянно.

— Ты все еще борешься против лесов, — сдержанно проговорил Том. — Ты боишься, что они поглотят тебя, боишься стать такой же, как я. Как мы четверо, которые верят… в то, во что мы верим. Ты соглашаешься приходить в леса, но не заходишь далеко. Я не осуждаю тебя. До некоторой степени ты права. Они заполняют весь мир того, кто живет в них постоянно. Они становятся его миром. Жизнь в Пэмбертоне сразу кажется нереальной. Да, в этом отношении у тебя хорошая интуиция. Не буду давить на тебя.

Том был прав по поводу Хилари. Она стала таким счастливым ребенком, каким мне довелось видеть ее когда-то в зимние вечера. Я видела ее счастливой и впоследствии, но никогда больше перед моими глазами не было того десятилетнего ребенка. Тогда она казалась неутомимой, рожденной заново, дрожащей от радости и любопытства. В ее мерцающем присутствии все казалось возможным. И, конечно, была счастлива и я. Том оказался прав и в этом. Невозможно было смотреть на живое пламя, коим с каждым днем все более становилась моя дочка, и не чувствовать ее радости, особенно принимая во внимание, что темный груз того, чем была она еще недавно, продолжал преследовать меня.

Несмотря на огромную, нависающую зеленую тень лесов, несмотря на мое двойственное отношение к ним, я очень много смеялась и пела по вечерам у камина, когда Том приносил гитару, а иногда, когда они с Хилари танцевали, я присоединялась к этой прекрасной паре. Несколько раз, когда Хилари засыпала, я даже отваживалась исполнить с Томом древние таинственные танцы и с каждым разом ощущала себя все более свободной, менее настороженной и сдержанной.

За те последние дни я познала так много, как никогда раньше. Я больше смеялась. Мы чаще предавались любви. И каждый раз, когда мы любили друг друга, каждый раз, когда я смеялась над чем-то абсолютно невозможным, что Том говорил или делал, каждый раз я приобретала новое зернышко знаний о дикой природе, я узнавала какой-нибудь новый миф, я чувствовала, как щупальца приречного болота протягиваются ко мне и опутывают мое тело и сознание все больше и больше.

Том научил меня выслеживать зверей, ловить рыбу и, в конце концов, весьма прилично стрелять из лука, к тому же я неплохо овладела маленькой винтовкой „рюгер", которую он подарил мне. Я уже умела „читать" лес так же, как улицы города, и все меньше и меньше чувствовала в нем абсолютное, воющее, смертельное одиночество, подобное тому, что я испытала в то первое утро в чаще, когда я плакала среди ветвей Королевского дуба. Я ощущала присутствие животных, даже когда не видела их. Я начала понимать состояние леса в любое время суток: утренний и полуденный, лес в сумерках и в полночь — все это были разные страны, но я уже не была в них чужаком. Однако каким-то образом я все же сознавала, что никогда не стану их частью, как Том, и решила попробовать, смогу ли я принять лесной мир как форму жизни для себя самой. Спокойное очарование приречных болот начало потихоньку вкрадываться в мою душу. И, хотя я не понимала всего, что дикая природа означала для Тома, и, наверно, никогда не пойму этого, я все-таки видела, что в лесах существовало нечто большее, чем я когда-либо предполагала.

И, конечно, Хилари! Казалось, буквально за несколько дней она превратилась в существо из пятнистого света и зеленой тишины, чувствующее себя в лесу так же естественно, как молодой олень или дикая птица. Но от этого дочка не казалась мне менее красивой. Если бы я разрешила, то Хилари проводила бы все светлое время суток на болотах Биг Сильвер. Но я не позволяла ей уходить одной в лес дальше, чем я могла ее видеть. Девочка злилась, но Том поддержал меня, и она, если не пропадала в чаще вместе с хозяином домика, то сидела в козьем сарае или в корале. Мисси всегда следовала за Хил по пятам, и вскоре, где бы ни была девочка — внизу у ручья или на солнечной просеке, у заводи, где козы и утки грелись на солнышке, или на тропинке, ведущей к сараю, — за ней семенил степенный ряд таггенбургских коз, многие из которых находились в интересном положении. Даже величавый Вирбиус радостно блеял, лишь только Хил приближалась к нему.

Было очень смешно наблюдать дочку в окружении такого своеобразного фэн-клуба, но в глубине души я чувствовала холодок и что-то вроде благоговения перед ребенком. Хилари была похожа на современного Пана, облаченного вместо лавровых листьев в потертые джинсы. Мартин Лонгстрит смастерил для девочки маленькую свирель из ивы, и Хил постоянно носила ее с собой. А когда она сидела на солнце в кругу желтоглазых рогатых приверженцев и играла на своей свирели, в ней не было ничего от современности, кроме вылинявшей джинсовой ткани.

— Уау, — протянул Риз Кармоди, когда впервые увидел одну из подобных сцен. — Это почти пугает.

— По мне, так выглядит прекрасно, — решил Скретч. Он пришел с Ризом и принес свежий корм для коз, а теперь стоял в лучах яркого солнца и улыбался, глядя на мою дочку. Он слегка сгорбился, сложил руки на животе, будто от холода или от боли, и я опять подумала, как ослабел он за зиму. Глубокий кашель прошел, но Скретч сильно похудел, а когда обедал с нами, с трудом доел свою порцию.

— Что-то неважно ты себя чувствуешь, а, Скретч? — часто спрашивал Том, проницательно глядя на старика.

— Да нет, хорошо, — обычно отвечал Скретч. — Это уж больно вкусно, но я кое-что дома съел, когда уходил.

Но, когда, завидев его, Хилари вскакивала с места и подбегала к старику, он выпрямлялся, расправлял плечи и протягивал Дуни к девочке так естественно, будто он был молодым отцом, встречающим свою маленькую дочку. Хил бросалась в его объятия, а иногда он поднимал и кружил ее.

Хилари влюбилась в Скретча каждым дюймом своего молодого существа и вновь обретенного сердца. И теперь, чаще чем с Томом, она отправлялась в болота со стариком-чернокожим. Они уходили почти каждый вечер в холодных, все более длинных сумерках и по крайней мере раз в неделю проводили целый день в лесах, взяв с собой ланч, который я готовила для них. Хилари брала также с собой лук и свирель. Вначале я чувствовала некоторые опасения: во-первых, чему мог научить мою дочь старый чернокожий, бродя по своим заколдованным лесам; и во-вторых, я боялась за физическое состояние Скретча. Но вскоре Том успокоил меня относительно первого вопроса, а сама Хилари — относительно второго.

— Я говорил со Скретчем прежде, чем он стал брать с собой Хил, — объяснил мне Том. — Я сказал ему, что он не должен учить ее ничему, кроме знания леса и умения вести себя в нем. Ничему из наших — других — занятий. Он заверил меня, что все в порядке. Он даже сомневался, смогли ли бы мы научить ее многому из наших ритуалов. Но я знаю, он не скажет ей об этом ни слова.

Хилари часто возвращалась домой такой усталой, что сон смаривал ее раньше, чем она заканчивала делать домашние задания.

— Мама, я думаю, Скретч мог бы ходить целый день и у него даже не участилось бы дыхание, — однажды сказала мне дочка по возвращении из лесов. — Может, он и выглядит так, будто чувствует себя плохо, но в лесу мне кажется, что ему столько же лет, сколько и Тому.

— Скретч, ты не думаешь, что ходишь слишком далеко и слишком быстро для Хил? — спросила я однажды вечером, когда он привел, поддерживая руной, вконец измученную девочку.

— По мне, так она выглядит очень бодрой, мисс Диана, — ответил старик. Я не могла заставить его опускать слово „мисс". — Не беспокойтесь нисколько насчет мисс Хилари. Не сделаю я ничего, что могло бы навредить этому ребенку.

Хилари действительно выглядела хорошо, просто чудесно. Девочка немного подросла, а бледная худоба рук и ног превратилась в гибкие мускулы. Ее кожа слегка позолотилась от раннего весеннего солнца, волосы блестели от здоровья и казались иссиня-черными, а глаза ее переполнились радостью от сознания, что она теперь является центром Вселенной. Подобного взгляда я не видела у нее никогда, даже в лучшие дни жизни в Атланте. Я понимала, что первый раз за всю ее молодую жизнь моя дочка не боялась ничего и никого в окружающем ее мире.

— То, что Хил нашла Скретча, было одним из величайших событий в ее жизни, — поделилась я с Томом воскресным утром в конце февраля, наблюдая, как девочка и старик растаяли на опушке леса точно так, как это делал Том: вначале они были там, а затем просто исчезли. — Думаю, это потому, что он как бы заменил ей деда. Нет никакого сомнения, что в тебе она видит отца. Деда она никогда не знала: отец Криса был больше похож на главного администратора, чем на родственника, а мой отец умер задолго до ее рождения. Он любил бы Хилари. Его пристрастие к выпивке не повлияло бы на чувства.

— Не знаю, что случилось со Скретчем, — ответил Том. — У него бессчетное количество внуков, и, насколько мне известно, они надоедают ему так, что он удирает в леса на целые дни. А Хилари, без сомнения, задела какую-то струну в его душе. Я благодарю Бога за это. Как бы я ни любил девчонку, все же еще больше я люблю иметь возможность делать и другие вещи.

— Какие, например?

Том провел меня к меховому покрывалу, разложенному перед огнем камина, расстегивая на ходу мою юбку.

— Например, это.

— Да? А еще что?

— Это.

— Да, конечно, это. И потом, может быть, даже?..

— Может быть, даже… это, это и это.

— Ах вот что! О да, это — больше всего. Да, именно это.

— Господи Боже, сколько шума от такой маленькой женщины, как ты, — проговорил Том, когда значительно позже, в полдень, мы лежали на солнце, слегка потея от жара умирающего огня намина. — Какие-нибудь путешествующие яппи на шоссе, возможно, слышали тебя и вызвали полицию по телефону из автомобиля. И Гарольд Тербиди прибудет сюда, чтобы выяснить, что здесь происходит, а затем возвратится и расскажет всему городу. И что потом будут говорить о тебе в клубах, моя гордая лисочка?

— Как раз то, что они уже говорят, — отозвалась я спокойно, уткнувшись в милую соленость между плечом и горлом Тома. Пульс его только теперь начал успокаиваться. — Что я приезжаю сюда, имею тебя в лесах и вою, как привидение. Не знаю насчет привидения, но наверняка они не думают, что я занимаюсь здесь сбором цветов для своего гербария, можешь в этом быть уверен.

— Ты так думаешь, или ты это знаешь?

— И то и другое. Я имею в виду, если они считают, что мы здесь, о Господи, практикуемся в черной магии, не нужно слишком напрягать воображение, чтобы добавить к этому сожительство „а натюрель". Кроме того, Тиш сообщила мне, что уже ходят сплетни. А ты полагал, что этого не будет?

— Я знал, что так будет. Вопрос в характере сплетен. Они настолько гадкие, что задевают тебя?

Я знала, что он имел в виду: заурядные ли это пересуды или серная кислота типа той, что применяет Пэт.

— Нет, пока не задевают, — ответила я. Так оно и было. Тиш однажды сказала мне:

— Я слышала в косметическом салоне, что ты, я цитирую: „позволяешь своему ребенку бегать, как дикарь, по лесам со старым негром, со старым гомиком и со старым пьяницей, а сама в это время занимаешься Бог знает чем с Томом Дэбни". Общий вывод склонялся к тому, что старый негр даже хуже, чем гомик, пьяница и Том Дэбни вместе взятые. Я заявила, что тогда все в порядке, потому что Скретча представили в голубом свете.

Я рассмеялась до слез.

— Я должна буду рассказать об этом Тому. Он мне заявил на днях о своей уверенности в том, что древние кельты раскрашивали себя голубой краской. Они это называли „вайда".[91] Скретч мог бы выглядеть очень интересным мужчиной, прямо как кельт.

Тиш тоже усмехнулась, но затем посерьезнела.

— Мне бы очень хотелось, чтобы ты была поосторожней. Ты можешь потерять больше, чем репутацию, о которой нисколько не беспокоишься.

— А что именно? Ты имеешь в виду мою работу? — скептически осведомилась я. — Ради Бога, Тиш, декан — один из той группы „подлецов", с которыми я кручусь. Кто в наши дни беспокоится о том, где я провожу время?

— Ты знаешь кто, и я не имею в виду Картера, — проговорила подруга. — Я знаю, что ему не все равно, но он не представляет для тебя угрозы. Ты знаешь, о ном я говорю. Энди, опасайся ее.

В те дни я очень редко видела Картера. Но время от времени я встречала его, проезжая в колледж на машине или поспешно выполняя разные субботние дела, прежде чем отправиться на Козий ручей. Когда мы встречались, Картер искренне улыбался и спокойно махал мне руной. Однажды во время остановки у светофора он показал мне, чтобы я опустила стекло машины, а когда я это сделала, бодро прокричал: „Ты слышала анекдот о слепой змее? Она изнасиловала канат", широко заулыбался и поехал дальше. Я улыбнулась ему вслед, но мои глаза защипали слезы. Я не видела его боли, но я не была настолько глупа, чтобы не понять, что мой уход нанес ему глубокую рану. Не думаю, что кто-нибудь заметит боль Картера. Три раза я видела его вместе с Пэт Дэбни. Она не улыбалась, а только спокойно и оценивающе смотрела на меня, а затем отворачивалась.

Я думала о Картере гораздо чаще, чем следовало. И всегда, когда я делала это, моя печаль и боль удивляли меня саму. Я не делилась с Томом своими размышлениями, но он и так все знал.

— Мне очень жаль, что так получилось с Картером, — однажды заметил Том. — Поверь, это так. Он хороший человек. Знаю, что ты тоже сожалеешь. Я только не знаю, насколько сильны твои чувства.

— Достаточно сильны, — ответила я. — Не жалею о том, что я здесь, не жалею о нас с тобой, но очень жалею о том, каким образом я сюда попала. Я никогда не хотела причинить Картеру боль.

— Конечно, но с самого начала к этому все шло. О ком я больше всего сожалею, так это о Пэт.

— А что о ней-то жалеть? — удивилась я. — Кажется, она так довольна, как кошка в мясной лавке.

— Нет, она не довольна. Она никогда не будет довольна, и особенно теперь. Ты скоро увидишь.

И я увидела. Однажды шумным мартовским днем, когда дул холодный свежий ветер, а теплое солнце то появлялось, то пропадало за тучами, я обнаружила Тиш ожидающей меня в моем автомобиле на стоянке колледжа. На кафедре я переоделась в камуфляжную куртку и свитер: в тот день мы с Томом собирались отправиться на поля соевых бобов на окраине плантации „Королевский дуб", чтобы научиться находить и подманивать вирджинских куропаток. Позже он пойдет туда один и подстрелит на обед несколько птиц: Скретч объявил, что жаждет поесть суп из куропаток. А я все еще была тверда как камень, не разрешая Тому учить Хилари убивать животных.

Тиш была одета в красивый твидовый жакет и юбку, на ногах красовались начищенные сапожки. Я присвистнула. В это время дня она обычно ходила в джинсах или других свободных брюках. Я начала поддразнивать ее, говоря, что ей впору быть на обложке журнала „Таун энд кантри", но вскоре умолкла. Переносица Тиш была белой, как кость, а глаза сверкали. И даже на расстоянии я заметила, что моя подруга сдерживает дыхание.

— В чем дело? — Я внезапно похолодела. — Что-нибудь с Хилари?

— Нет, — ответила Тиш. — С Хил все в порядке. Послушай, можем ли мы куда-нибудь поехать и выпить по чашке кофе? Мне нужно рассказать тебе кое-что.

По ее тону я определила, что она скажет мне нечто, что я не очень хотела бы услышать. Поэтому я молча вывела „тойоту" со стоянки.

Я остановила машину у „Вэнди", в квартале от колледжа, мы, не выходя из авто, открыли наполненные до краев бумажные стаканчики и пили кофе, наблюдая, как пар оседает на ветровом стекле.

— Ну что ж, выкладывай, Тиш. Что бы это ни было, нет ничего хуже ожидания.

— Всегда я становлюсь для тебя вестником плохих новостей. Ненавижу это. Мне хотелось бы хоть раз сказать тебе что-нибудь замечательное.

— Тиш…

— Ну так вот, Энди. Я только что вернулась с заседания исполнительного комитета общества пэмбертонских дам. Как гром среди ясного неба поступило предложение… просить тебя отказаться от членства. Не знаю, кто его сделал. Оно было напечатано на машинке и заклеено в конверт. И лежало на моем председательском столе, когда я пришла. Возможно, я смогла бы установить, кто это сделал, но такие меры ничего не дадут. Мы-то с тобой знаем — если как следует копнуть, то доберешься до Пэт Дэбни. В соответствии с правилами общества я обязана была поставить вопрос перед комитетом. Я почти смеялась, когда делала это — настолько была уверена, что письмо просто выкинут.

Но… предложение тут же получило два необходимых голоса „за". После этого оно было поставлено на голосование и… прошло. Моя обязанность как президента сообщить тебе об этом. Но я также хочу, чтобы ты знала, что с данной минуты вступает в силу мой отказ от должности. Энди… я никогда в жизни не была такой злой, как сегодня была зла на кучку этих бесхребетных женщин. И не могу выразить тебе, как я ненавижу все это.

— О Тиш, миленькая, дорогая… не отказывайся от должности из-за меня, — попросила я, обнимая подругу. — Мне глубоко наплевать, если они с барабанным боем вышвырнут меня из этого проклятого клуба, но мне далеко не безразлично, что я стоила тебе потери общества. Об этом я ужасно сожалею… Ведь они — друзья всей твоей жизни. Дело того не стоит. Я отказываюсь быть таким дорогостоящим другом.

— Дело не в тебе. — Лицо Тиш покраснело. — То есть да, в тебе. Я не собираюсь принадлежать ни к одной группе, если она не будет гордиться тем, что ты являешься ее членом. Все они дуры. Но дело не только в этом. Дело в том, что я не хочу лебезить перед Пэт Дэбни. Злобная, злопамятная, ревнивая стерва с грязным языком, и мне безразлично, если все остальные в городе боятся ее. Я бы отказалась от рая, если бы знала, что она там.

— Кто же те двое, кто… подписал мне приговор, если так можно сказать?

К собственному удивлению, я обнаружила, что не удивлена, не особенно обеспокоена по поводу того, что меня вышибли из клуба. Месяцем или двумя раньше я была бы расстроена до отчаяния: я бы очень переживала из-за Картера.

— Мать и сестра Тома, — горько улыбнулась Тиш. — Две женщины, которые должны были бы стоять перед тобой на коленях и благодарить за то, что ты сделала счастливым этого человека. Те самые женщины, что наиболее справедливо и ядовито осуждали Пэт, когда Том был женат на ней. О, злобствующая тупоумная старуха и бедная изголодавшаяся мстительная старая дева…

— Вот это да, — воскликнула я, — выгнана из клуба „Дамы Пэмбертона" дамами Дэбни! Что за союз! В чем, собственно, меня обвиняют?

Румянец Тиш сделался ярче. Она отвела глаза:

— Вот это и есть самое неприятное, Энди… Содействие в растлении малолетних или пэмбертонский эквивалент этого. В письме говорилось что-то по поводу того, что ты и Том используете Хилари на Козьем ручье в… аморальных, оккультных и грязных занятиях. А когда я заявила, что все это — дерьмо собачье, все, кто присутствовал на заседании, сказали, что они слышали разные версии этих рассказов. Конечно, дело рук Пэт.

Я почувствовала, как кровь отлила от лица, а руки сделались неуклюжими от холода и ярости. Я включила зажигание и наддала газу.

— Подожди… что ты делаешь? Не надо глупостей! Все отзовется на Хил. — Тиш протянула руку и выдернула ключи из замка. Мотор захлебнулся и заглох.

— Я собираюсь отправиться в полицейский участок и заявить на Пэт Дэбни за клевету. Затем я намерена найти юриста и подать в суд, чтобы выпустить из нее кишки. Ну а потом я собираюсь поехать к нашей белокурой даме и выдернуть каждый обесцвеченный волос из ее черепа. Если ты беспокоишься, я тебя высажу. Но я намерена все это сделать. Неужели думаешь, что я допущу, чтобы подобные разговоры по поводу Хил… продолжались?!

Тиш глубоко вздохнула.

— Энди, — проговорила она осторожно, — если ты непременно хочешь, чтобы разговоры такого рода продолжались, а со временем достигли и ушей Хилари, если ты хочешь попросту заручиться гарантией, что все это обязательно произойдет, поступай, как знаешь. Ну, давай! Ты никогда не дождешься конца сплетен. За всю жизнь не дождешься. Но, если ты хочешь, чтобы слухи прекратились в возможно короткий срок и дошли до наименьшего количества людей, оставь все как есть. Не делай ничего. Постарайся притвориться, будто ты никогда ничего не слышала по этому поводу и не попадайся на глаза Пэт как можно дольше. Притихни. Я-то уж знаю на основании длительного и горького опыта, что единственное средство загасить Пэт — игнорировать ее. Больше ничего не действует. Ничего.

— Значит, просто позволить ей остаться безнаказанной? Просто позволить ей… восторжествовать? — возмутилась я.

— Она восторжествует только тогда, когда увидит, что причинила тебе боль, — вздохнула Тиш. — Если ты будешь игнорировать Пэт, то это не только остановит ее, но и принесет ей поражение. Она не может оскорбить того, кто не позволяет себе быть оскорбленным. Те глупые женщины не верят всем ужасным, просто дерьмовым россказням о тебе, даже если они действительно слышали их… а они, скорее всего, слышали. Каждой из них движет страх перед Пэт Дэбни. Перед Пэт, ее знатным именем и деньгами. Между прочим, я не осуждаю тебя — мне бы хотелось выдернуть ей ресницы и ногти после того, как ты вырвешь ее космы, а еще — держать эту дамочку, пока кто-нибудь наносил бы татуировку в виде горгон на ее груди…

Я закрыла рунами лицо, но помимо моей воли смех прорвался сквозь пальцы:

— О Бог мой, ты права. Я знаю, что ты права. Но… Тиш, ты расстроена из-за клуба?

— Я расстроена только потому, что они оказались дурами и жабами. Я думала о многих из них гораздо лучше. И отказалась бы от должности независимо от того, о ком они болтали всю эту чушь. Энди, это же я. Я не позволю людям говорить подобные вещи о тебе или о Хилари, не позволю, пока жива.

— Я люблю тебя, — плакала я. — Ты спасала мою задницу, мое тело и душу так много раз…

— И, если я сделаю так еще пятьдесят раз, все равно не расплачусь с тобой за то, что ты протащила меня по всей английской литературе тогда, в Эмори. Поехали. Давай заедем ко мне домой и выпьем как следует.

— О Тиш… Я не могу. Я обещала Тому и Хилари, что мы сегодня начнем уроки по выслеживанию куропаток.

Долгое время Тиш молча смотрела на меня.

— Единственное, о чем я действительно беспокоюсь, — серьезно проговорила она, — так это о том, что я потеряю тебя из-за болота. Оно иногда захватывает людей. Оно захватило Тома. Раньше он был одним из нас, мы по-настоящему любили его… Смотри, не очень увлекайся, Энди. Останься хотя бы одной ногой в реальном мире. Не отдаляйся от нас, сохраняй равновесие. О черт… не слушай меня! К чему хорошему когда-либо приводило равновесие?

— Я никогда не отдалюсь от тебя и Чарли, — заверила я подругу. — Не волнуйся об этом. Потеря членства в обществе „Дам Пэмбертона" для меня меньше, чем ничто. Возможно, я даже не расскажу ничего Тому.

Я действительно ничего не рассказала. Сама не понимаю почему. Наверно, я полагала, что если эти слова будут произнесены, то, значит, им будет придано некоторое правдоподобие, будет вызвана нелепая реальность так же, как в варварской античности считалось, что упоминание имени демона вызывало его. Я не хотела, чтобы мерзость этой истории оскверняла болота Биг Сильвер. И мне не хотелось, чтобы складывалось впечатление, что я добиваюсь у Тома защиты. Ведь Том гордился тем, что у меня начала появляться храбрость. А я была слишком тщеславна, чтобы испортить это представление обо мне.

Я просто терпела и ждала, когда утихнут волны. Иногда мне казалось, что они успокаиваются. Мы жили так, как всегда, хотя я часто затаивала дыхание от испуга. Если в Пэмбертоне еще и велись разговоры, то я о них не слышала.

Но вскоре, приблизительно две недели спустя, мисс Дебора вызвала меня к себе в кабинет, закрыла дверь и заявила, причем лицо ее было неподвижно от еле сдерживаемого удовольствия, что до нее дошла некоторая информация о моей деятельности в послеобеденное время, и хотя она женщина с широкими взглядами, но существуют определенные вещи, которые она не может поощрять, и делает она это в интересах колледжа.

— Безусловно, я не интересуюсь тем, кто… с кем сожительствует, Диана, — уверяла она с неистово-самодовольным видом оскорбленной монахини, пытающейся выглядеть современно. Только мисс Дебора во всем Пэмбертоне, за исключением Тома, не называла меня Энди. — Что касается меня, то вы можете скакать по болоту хоть с половиной города. Но ходят слухи особо вредного и мерзкого характера, и ни в коей мере нельзя допустить, чтобы они коснулись колледжа. Мне было бы противно рассказывать вам эти истории, но, если вы не знаете, мне придется. Это мой долг.

Ее вид свидетельствовал о том, что она дрожит от радости, имея возможность пересказать мне сплетни.

— Я слышала о разговорах, мисс Дебора, — холодно заметила я, не собираясь распространяться по этому поводу или что-то объяснять злобной старой деве, выпустившей дрожащие от близости навоза щупальца.

— Тогда вы понимаете, что нельзя допустить продолжения. Я полагаю, что вы сделаете все необходимое, чтобы это прекратилось. Поймите, я ни в чем вас не обвиняю. Я просто обращаю ваше внимание, что…

— …дыма без огня не бывает, — закончила я за мисс Дебору. — Вы можете быть спокойны за меня. Профессор Дэбни и я не принуждаем мою дочь совершать нечестивые обряды с козами и свиньями. Ни разу я не ощутила дуновения запаха серы на всем болоте Биг Сильвер, чего не могу сказать в данный момент об этом кабинете.

— Попридержите свой язык, милочка, — прошипела мисс Дебора, сделавшись внезапно такой же свирепой, как загнанная в угол свинья. — Я приняла вас на работу в надежде, что вы укрепите репутацию колледжа, и я могу вышвырнуть вас в один момент, если сочту, что вы приносите ему вред.

От злости я не могла говорить и понимала, что на самом деле это было самое лучшее в данной ситуации. Мисс Дебора приняла мое молчание за капитуляцию и смягчилась:

— Я уверена, что вы поймете здравый смысл сказанного мной и причины, вызвавшие подобный разговор. Дорогая Диана, я сделала это ради вашего же блага и блага колледжа. Давайте больше не будем говорить на данную тему. Я надеюсь, нам не придется делать этого. Само собой разумеется, что разговор останется между нами.

„Останется, черта с два! — подумала я, поднимаясь и выходя из кабинета начальницы. — Ты схватишься за телефон раньше, чем я усядусь за свой стол. За счет этих сплетен ты будешь в течение многих месяцев обедать в гостях, как гиена на туше слона".

Прямо из кабинета мисс Деборы я отправилась через дворики колледжа к Мартину Лонгстриту и все рассказала ему прежде, чем он успел предложить мне присесть. Как бы я ни была зла на свою начальницу, я ясно понимала, что не могу допустить потери этой работы. Я не допущу, чтобы Том содержал Хилари и меня. Леса должны стать нашим свободным выбором, а не убежищем. Я скорее вернусь в Атланту, чем допущу подобный поворот событий. Но я не могла вернуться в Атланту…

— Поэтому я и пришла прямо к тебе, — сказала я в заключение Мартину. — Я бы предпочла откусить себе язык, чем беспокоить тебя из-за такого мерзкого и глупого разговора, но я не сомневаюсь, что ты услышишь о нем от мисс Деборы еще до конца сегодняшнего дня. И я хочу официально попросить поддержать меня перед попечительским советом, если дело дойдет до этого. Конечно, я уверена, что ты меня поддержишь, но мне так противно, что ты вообще должен быть впутан в подобную историю…

Я замолчала, потому что выражение его красивого потрепанного лица говорило, к моему великому удивлению, что Мартин не намерен оказывать помощь. Он медленно качал головой: нет, нет, нет.

— Но ты же знаешь, что эти рассказы — ложь… — Я даже не могла как следует вздохнуть. — Ты знаешь, что Том и я не делаем ничего подобного; ты знаешь, что я никогда не подвергну свою дочь этим… этим…

Он поднял руку — я замолчала. В ушах звенело.

— Я питаю глубокое уважение к вам и к вашей девочке, мисс Диана, — спокойный голос Мартина был усталым и постаревшим. — Жизнь и надежды, что вы несете в леса, для меня как новая жизнь и дыхание. И просто чудесно видеть, каким счастливым вы сделали моего молодого друга. В другое время я, не побоюсь этих слов, положил бы свою жизнь, чтобы помешать злобной старой гарпии действовать против вас. Я умру, сожалея, что теперь это невозможно. Умру, сожалея о том мужчине, каким я стал. Но дело просто-напросто в том, что я могу потерять слишком многое.

Мартин понял выражение моих глаз и улыбнулся. На эту улыбку было смотреть так же тяжело, как на источник печали.

— Нет, я не имею в виду проблемы гомосексуализма. Все в Пэмбертоне знают об этом. И очень немногим есть до этого дело до тех пор, пока я не занимаюсь этим на террасе клуба. Я имею в виду… другое. Дело, касающееся лесов. Знаю, что вам теперь многое известно. Но я не думаю, что вам знакомо… все. А вот экс-жена Тома знает все или почти все. Если она обнародует свои познания… то мне не придется преподавать ни в одном колледже, существующем в нашем полушарии. А мне не по вкусу жизнь старого гея на улице. Осталось три года до пенсии. Я бы хотел, чтобы грозная миссис Дэбни подождала хотя бы эти три года. Нет, будьте осторожны, Диана. Оставайтесь, если хотите, с Томом, но к Пэт подходите с опаской. И будьте осмотрительны в отношении ваших поездок на Козий ручей.

Внезапно я почувствовала себя такой усталой, что не в силах была поддержать кипящий во мне гнев. Я буквально ощущала, как ярость покидает мое тело. В охватившем меня вялом и тупом состоянии я поняла с четкой ясностью всю тяжесть положения Мартина и даже ощутила отдаленную, слабую жалость к нему.

— Она ужасная, ужасная женщина, — хрипло проговорила я.

— Да, это так, — подтвердил Мартин Лонгстрит. — Наихудшая. Том совершил самую большую в своей жизни ошибку тогда, когда все еще испытывал к ней какие-то чувства, когда полагал, что она собой представляет что-то, чем на самом деле она не была. И мне понятно, почему он это сделал. В лесу Пэт была превосходна. Она чувствовала себя прекрасно среди дикой природы, держа в руках ружье или лук. Она могла убить какого угодно зверя и была лучшим стрелком, какого я когда-либо видел. Она, единственная из знакомых мне женщин, казалось, понимала все величие лесов. И поэтому Том… посвятил ее. Он научил ее очень многому из того, во что мы веруем и чем занимаемся. И она совершала ритуалы и веровала или делала вид, что верует. Я никогда не считал, что она искренна, но… было так великолепно наблюдать за ней и слушать ее, что я не вмешивался. Это почти не имело значения. Мы все полагали, что она исполняет все ритуалы ради любви к лесам, но мы ошибались. Она делала все ради власти. Когда Пэт поняла, что ее роль будет сводиться лишь и роли жрицы при шамане — соучастницы, если угодно, — она выступила против нас, особенно против Тома, и она никогда так и не стерпела оскорбления. Понимаешь, она хотела быть нашим королем.

Уже не в первый раз я поняла, что являюсь участницей какой-то сумасшедшей психодрамы, ненормальным актером, произносящим ненормальные слова перед другими безумными участниками.

— Я просто не знаю, что делать, — тихо проговорила я.

— Я бы ничего не делал, моя дорогая, — предложил Мартин. — Самое лучшее — дать Пэт устать от тебя, как кошке с дохлой мышью. Так и произойдет. Игра не стоит свеч. Я бы неделю оставался с хорошенькой дочкой, если бы был на твоем месте. И проверял бы, не успокоились ли страсти. Они почти всегда успокаиваются. А Том поймет. Делать что-нибудь сейчас — почти наверняка ничего не добьешься, только привлечешь к этому грязному делу внимание совета попечителей. А они-то предпочтут не связываться с миссис Дэбни. Она давно пыталась добиться увольнения мужа, но безуспешно. Но не думаю, что у кого-нибудь сейчас достаточно сил для нового подобного сражения. Не думаю также, что ты окажешься в нем победителем. Кроме того, существует довольно серьезная опасность, что Пэт наведет свои прицелы на твою дочь. Ведь Хилари — твоя ахиллесова пята.

— Но это невыносимо — позволить ей выиграть, — вздохнула я.

— О, она не выиграет. Ей предстоит всю жизнь жить в шкуре презренной женщины. Она знает, что это так — она неглупа. Ей предстоит прожить жизнь без человека, которого она — единственного — когда-либо действительно желала, и ей предстоит быть свидетелем того, как этот человек устраивает прекрасную жизнь с тобой. И тем более она все еще не король. Как бы она ни поступила, она не выиграет.

— Мне противно, что она обладает такой властью над тобой.

— А мне приятно думать, что Патриция Дэбни является наказанием мне за то, что я обокрал храм в каком-нибудь моем предыдущем существовании. — Мартин слабо улыбнулся. — Не беспокойся, Диана. Если дела пойдут слишком плохо, я заставлю Скретча напустить на нее даппий. Я взглянула на Мартина, его улыбка стала шире: — Просто шучу, моя дорогая. Скорее можно ожидать, что Пэт кому-нибудь так надоест, что ей проломят голову. Но, однако, это буду не я. Слишком я люблю свои старые кости, чтобы рисковать оказаться в тюрьме из-за таких, как Пэт.

Я ушла из офиса Мартина Лонгстрита почти смеясь. Безусловно, эту цель он и преследовал. Улыбка и восстановление способности реально оценивать события, чтобы понять, что он и Тиш были правы, были мне необходимы: стремление противостоять Пэт Дэбни казалось мне теперь эгоистичным и вредным для меня же самой. Нужно было думать о Хилари, и Мартин Лонгстрит оказался прав еще кое в чем. У меня был Том, а у Пэт его не было и никогда не будет. Этого было достаточно, чтобы я сохраняла спокойствие. Этого должно было быть достаточно.

Я заехала за Хилари, когда у нее кончились уроки, и отправилась домой переодеться для поездки на Козий ручей.

Меня ожидало письмо.

Может быть, это было предчувствие, но, мне кажется, я тогда уже знала, что в нем говорится. Первое: оно было просунуто в щель под входной дверью в конверте без марки — не путь для прибытия доброй или даже нейтральной вести. Второе: такой уж был сегодня день. Я поняла, что зараза слухов, как повальная эпидемия, охватила весь Пэмбертон. Пусть этот яд и выпустили зубы мисс Деборы, но мешочек с ядом находился в глотке гадюки Пэт Дэбни. Теперь, когда она ощутила вкус крови, я не думала, что она остановится.

Я отослала Хилари собирать вещи для похода в лес, а сама села у окна и вскрыла конверт. Я взглянула на аккуратную старомодную подпись черными чернилами: Маркус А.Ливингстон. Старый легендарный отставной тренер по стипль-чезу. Хозяин моего домика. Я, как слепая, сложила письмо, даже не прочтя его, и посмотрела в зеленые сгущающиеся сумерки. Рано или поздно я вновь разверну бумагу, чтобы увидеть дату, к которой моя дочь и я должны будем освободить этот дом. Мне даже не хотелось знать, какие выдвигаются для этого основания. Через некоторое время я развернула письмо. Первое апреля.

Две недели. День смеха.

И тогда там, в неосвещенной комнате, объятой сумерками, меня охватил страх. Чувство было таким же ужасным, как тот холодный прибой, что нахлынул на меня у Королевского дуба на болотах Биг Сильвер. Старый ужас, визжа и трепыхаясь, вернулся обратно оттуда, куда загнали его несколько месяцев спокойной, защищенной жизни в Пэмбертоне: снова холод, тьма, заброшенность, одиночество. Некуда идти. Попросту негде быть. Ужас был таким же первобытным, как ночные кошмары ребенка; я дрожала от него, как от жестокого приступа лихорадки. Я не могла пошевелиться. А затем все прошло.

Что-то холодное, твердое и непреклонное возникло на месте недавнего страха. Оно вызывало ужасное, непереносимое, останавливающее дыхание ощущение, но, по крайней мере, исчезло чувство беспомощности.

„Нет", — сказала я самой себе, а затем повторила вслух:

— Нет. Нет, ты не добьешься.

— Ты что-то сказала, мама? — подняла брови Хилари, входя в комнату; она была одета в прошлогодние джинсы, и я машинально подумала, что надо купить новые — эти были слишком, на несколько дюймов, коротки.

— Я должна задержаться ненадолго и встретиться с Картером, прежде чем мы отправимся на ручей, — проговорила я, отворачивая лицо, чтобы дочка не смогла ничего прочесть на нем. Письмо я сунула в карман пальто.

— Мне хочется, чтобы ты сбегала позвонила Тому и сказала ему, что мы приедем попозже. Пусть из-за нас он не задерживает ужин. Если мы не успеем поесть, я приготовлю сандвичи.

Хил спокойно посмотрела на меня.

— Почему тебе нужно встречаться с Картером?

— У меня к нему дело, Хилари.

— Какое дело? По поводу чего?

— Это мои дела, — отрезала я, чувствуя раздражение. — Некоторые вопросы личного характера. Они не имеют никакого отношения к тебе.

— Если это снова по поводу объединения с ним или что-нибудь в этом роде, то это и мое дело, — упрямо проговорила девочка, и я увидела, как ее глаза заблестели от слез.

— Нет, не об этом, — сухо сказала я. — Я бы тебе сообщила, если бы это было так. Теперь иди и позвони Тому, и не стоит говорить ему, почему мы опаздываем. Просто скажи, что опоздаем и все.

— Я не собираюсь лгать Тому!

— Хилари, — глубоко вздохнула я, — в жизни существует очень много ситуаций, решение по которым ты еще пока принимать не можешь, а по некоторым — никогда не будешь. Эта ситуация — одна из них. Я не просила тебя лгать Тому и никогда этого не сделаю. Никакого повода для лжи нет. Это, как я тебе уже сказала, деловой разговор. Я хочу сама рассказать о нем Тому, и я это сделаю, если ты не будешь проявлять свою десятилетнюю высокомерность и не испортишь все дело. А теперь иди.

— Да, мэм, — проговорила она, надувшись, но все же ушла.

В офисе Картера, на нижнем этаже старинного красивого, недавно восстановленного здания, построенного в стиле Возрождения недалеко от Пальметто-стрит, я оставила Хил в приемной, а сама отправилась на розыски Энджи Карлайл, почтенной секретарши Картера. Ее не было ни за конторкой, ни в крошечной кухоньке, где царствовал кофейник, ни в прилегающей туалетной.

Я посмотрела на вешалку в холле и увидела там только плащ Картера. Секунду поколебавшись, я тихонько постучала в закрытую дверь его кабинета.

— Войдите, — донеслось из-за двери, — и принесите кофейник, пожалуйста.

Я взяла кофейник и две чашки из кухни, толкнула бедром дверь и заглянула в кабинет. Картер сидел за столом спиной к двери, закинув ноги на широкий подоконник, и держал около уха телефонную трубку. Стол был завален бумагами и толстыми книгами. Начищенные мягкие ботинки Картера стояли на ковре у его стула. Я видела их на моем ковре именно в таком положении бессчетное количество раз, их вид вызвал у меня желание расплакаться от сознания утраты. Вид его затылка и крепких плеч под оксфордской сорочкой в голубую полоску, которая мне всегда нравилась, будто ударил меня кулаком в живот. В этот короткий момент мне больше всего на свете захотелось подбежать к Картеру, обнять его и завыть: „Я была не права, я не хотела этого, прими меня обратно и позаботься обо мне".

Внезапно Картер повернулся, как будто почувствовал мое присутствие, и я увидела чистое, незащищенное счастье, вспыхнувшее в его голубых глазах. Это было почти непереносимо. Но вскоре оно исчезло, и вежливая любезность, которую мой друг проявлял по отношению ко мне после нашего разрыва, заняла его место. Картер жестом указал мне на стул и на стол, где можно было поставить кофе. Я поставила поднос и села.

— У меня посетитель, — сказал Картер в телефонную трубку. — Я проверю у Джима Стернеса, есть ли известия из Атланты, и перезвоню сегодня после обеда. Хорошо. До свидания.

Он осторожно положил трубку, посмотрел на меня и произнес:

— Привет, Энди. Спасибо за кофе. Я принял тебя за Энджи. Разве она уже ушла?

— Привет, Картер. Думаю, что ушла. Я ее не видела. Ничего, что я постучала?

— Ну конечно. Рад видеть тебя вообще в любое время. Хилари с тобой?

— Она в приемной, читает журнал. Я позову ее немного погодя. Но вначале мне нужно поговорить с тобой с глазу на глаз.

— Значит, если я правильно понимаю, это не светский визит.

Я не могла обнаружить в его взгляде и голосе ничего, кроме вежливого интереса.

Внезапно мне пришла мысль, что я совершила ужасную ошибку. Этот визит совершенно неуместен. Он просто абсурден. Моя история не должна затрагивать Картера. Я должна выбраться отсюда.

Я начала подниматься, но Картер, тоже приподнявшись, жестом указал, чтобы я села.

— Не убегай, Энди, — произнес он своим глубоким голосом. — О чем бы ты ни хотела поговорить со мной, все о'кей. Нет ничего, чего бы ты не могла доверить мне. Я говорил тебе — в последний раз, когда мы с тобой разговаривали откровенно, — что если я когда-либо смогу помочь тебе любым способом, в любое время, то я буду рад сделать это. Ведь так? Я говорил это серьезно. И сейчас, как я понимаю, наступил один из таких случаев.

— Да, — согласилась я. — Это тан. Но ни при каких обстоятельствах я не должна была приходить сюда. Это была сумасшедшая идея. Если бы я рассуждала здраво, то никогда бы не побеспокоила тебя по этому поводу. Просто меня охватила паника.

— Замолчи, — слабо усмехнулся Картер. — Сделай глубокий вдох. Теперь налей нам кофе и сделай большой глоток, ну а теперь расскажи мне, что тебя беспокоит. Я выставлю счет за визит, если тебе от этого станет легче.

Я сделала все так, как он велел: проглотила крепкий горячий кофе, поставила чашку на край стола и сцепила пальцы так крепко, что они начали неметь. Затем проговорила:

— Картер, за последний час мне угрожали потерей работы и выселением из дома. Две недели назад меня исключили из общества „Дамы Пэмбертона". Мне до чертиков безразлично последнее, но два первых пункта пугают меня до смерти. Возможно, я сумею найти квартиру или кондоминиум, или что-то еще за оставшиеся две недели, но я просто не могу потерять эту работу. Я пришла к тебе, потому что не представляю, кто еще может помочь мне в подобном деле.

Я видела по лицу Картера, что он потрясен. Это было неподдельное и глубокое потрясение. Значит, он не слышал сплетен. Я понимала, что Пэт помешала бы ему услышать их, если бы могла, и уж конечно она сама не собиралась посвящать его в эти разговоры. Но тем не менее я очень жалела, что он ничего не слышал. Теперь мне придется самой рассказать ему и открыть источник всей этой мерзости. Картер не смог бы помочь мне, если бы не знал всех обстоятельств.

— Бога ради, что происходит? — тихо и свирепо спросил он. — Не говори мне, что в конце концов Дэбни сделал что-то глупое или преступное, или то и другое вместе.

— Нет-нет, — успокоила я Картера, удивляясь небольшой вспышке гнева, возникшего во мне из-за предположения, что Том виноват в моих неприятностях. — Он абсолютно ничего плохого не натворил, я тоже, но все думают, что мы совершаем ужасные, безобразные вещи… Кругом ходят совершенно отвратительные сплетни, Картер. Это просто погубит меня и Хилари, если я не смогу добиться, чтобы они прекратились. Меня удивляет, что ты ничего еще не слышал.

— В течение двух последних недель я приводил в порядок дела относительно моего имущества в Клиавотере. Я вернулся в город только сегодня в полдень. Не волнуйся, мы сможем справиться со сплетнями. Если кто-то попытается уволить тебя только на основании слухов, они у меня окажутся перед судом раньше… Но подожди, сначала ты лучше расскажи мне, в чем дело. И, разумеется, откуда это исходит.

— От Пэт, — проговорила я печально. — Я бы скорее умерла, чем рассказала тебе об этом: выглядит, будто я прибежала к тебе жаловаться на нее. Но она должна остановиться во что бы то ни стало. Должна. И я не могу найти кого-либо, кроме тебя, кто может остановить ее. Я пришла попросить тебя… мог бы ты поговорить с ней об этом деле или что-нибудь еще… Попроси ее… Если бы я попыталась сделать это сама, то только ухудшила бы положение.

Картер молча смотрел на меня. Казалось, его румяное лицо превратилось в камень.

— Скажи мне, что она болтает, Энди?

И я рассказала. Я была осторожна и тактична настолько, насколько только могла. И я честно пыталась смягчить интонацией и преуменьшением некоторые убийственно-абсурдные измышления Пэт Дэбни. Для меня было очень важно не выглядеть истеричкой перед Картером Деверо. Мое достоинство оставалось единственным и последним подарком, какой я могла сделать ему. Когда я закончила рассказ, то просто замолчала и стала ждать. Я не могла поднять глаз на моего друга.

— Ты, разумеется, уверена во всем сказанном, — наконец подытожил он. Это был не вопрос. Я не узнавала его голос.

— Да, — ответила я. — Я не была бы здесь, если бы у меня были хоть малейшие сомнения. Но это может подтвердить Тиш и, я полагаю, мисс Дебора тоже, если захочет. Не знаю, как Ливингстоны. Может быть, также мать и сестра Тома пожелают поговорить с тобой.

— Знает ли что-нибудь Хилари?

— Нет. Я почти уверена, что нет.

— А Том?

— Не думаю. Я не… мы не говорили об этом.

— Возможно, что он не знает, — заметил Картер как само собой разумеющееся. — Если бы знал, наверно, Пэт была бы уже на том свете.

В этот момент я взглянула на Картера. Никогда я не видела его таким рассерженным; вообще я редко видела, чтобы какой-либо мужчина пребывал в том же состоянии, что Картер сейчас. Его лицо не изменилось, но в глазах сверкало ужасное пламя, а румянец полностью исчез.

И вдруг на моих глазах пламя угасло, а румянец медленно вернулся на щеки. Через мгновение Картер выглядел просто усталым. Усталым и чувствующим почти физическое отвращение.

— Ты знаешь, она не всегда отвечает за свои действия. — Голос его звучал так медленно, как у замерзающего человека. — В ней чего-то не хватает. Она как мотор с отключенным регулятором скорости: не может остановиться… даже когда хочет. И всегда бывает поражена разгрому вокруг себя, а иногда искренне ужасается тому, что совершила. Не знаю, что она будет чувствовать на сей раз. Но, уверяю тебя, Пэт остановится. Не сомневайся. Остановится.

— Картер, я не хочу… испортить ваши отношения. Я просто хочу, чтобы прекратились сплетни. Я хочу просто-напросто сохранить свою работу и свой дом, если смогу.

— Ты ничего не испортишь в наших отношениях, — устало ответил он. — Нельзя сказать, будто я не знал, что она собой представляет. Всегда знал.

Он говорил таким голосом, словно был серьезно болен. Я снова подумала, каким утонченным человеком был Картер Деверо.

— Тогда как же ты можешь… — непроизвольно вырвалось у меня, но я тут же, ужасаясь сказанному, запнулась. — Прости, пожалуйста.

— Не извиняйся, — холодно улыбнулся он. — Как я могу продолжать встречаться с ней? Как я даже могу находиться в ее обществе? Очень просто. Она — то, что мне знакомо. Я — то, что знакомо ей. Нет никаких сюрпризов. И она является частью Пэмбертона. Не важно, что она совершит когда-либо в своей жизни. Она все равно будет в центре Пэмбертона. А это имеет большое значение для меня, Энди. Ты бы уже должна была знать.

— Я знаю, — мягко подтвердила я.

В этот момент я услышала, как Хилари зовет меня из приемной:

— Мам, уже почти шесть часов… Я встала.

— Мне уже пора уходить.

— Да-да, конечно. Я знаю. Мне тоже пора. Я очень рад, что ты обратилась ко мне. Не важно, с чем именно. Надеюсь, что так будет всегда. Все, что в моей власти, я сделаю. Всегда. И нынешнюю проблему можно решить. Дай мне поговорить с Пэт, и я буду знать, что предпринять в отношении мисс Деборы и Марка Ливингстона. Не думаю, что в этих двух инстанциях возникнут затруднения.

— Ты… Что тебе придется предпринять?

— Просто поговорю с Пэт, — улыбнулся Картер. — И все. Просто поговорю.

— Знаешь, я никогда не смогу достойно отблагодарить тебя, не смогу ничем заплатить за твою услугу, понимаешь? О, я хочу сказать, что могу оплатить твой счет, и я настаиваю на этом, но кроме… что в действительности означает для меня…

— Будь счастлива, Энди. Ты можешь не верить, но это все, чего я когда-либо желал.

Я взглянула на него, массивного мужчину, стоящего в начинающем темнеть кабинете, и не знала, что сказать и как распрощаться с ним. Поэтому я просто проговорила:

— Спасибо тебе, Картер. Хочешь увидеться с Хилари?

— А ты как думаешь?

По дороге на Козий ручей притихшая Хилари внезапно спросила:

— Ну как, Картер собирается разобраться по поводу нашего дома и твоей работы?

Я рывком повернула голову, чтобы посмотреть на девочку. Ее профиль в зеленом свете приборной доски казался таким спокойным и чистым, как профиль молодой химеры на кафедральном соборе.

— Ты что, подслушивала у двери? — воскликнула я.

— Да. Я знала, что что-то случилось, раз мы поехали к Картеру. Я хотела узнать, что именно; ты мне никогда ничего не говоришь.

— Да. Картер собирается все устроить. Так что тебе нечего беспокоиться. Но, Хилари… ты слышала все? Я хочу сказать о том, что…

— О том, что Пэт говорила обо мне? О нас? Да! Но я знала об этом раньше. Только не была уверена, знаешь ли ты.

Из-за внезапного оцепенения я плохо соображала. Я могла только тупо смотреть на дочь.

— Кое-что слышала в школе, — объяснила она. — Некоторые дети болтали разные вещи о том, чем мы занимаемся на ручье с козами и свиньями, ну и другое. Смеялись и делали вокруг меня грязные вещи. Вначале я в самом деле испугалась, поэтому рассказала все Тому, а он рассказал мне о том, что болтают в городе, и объяснил, что Пэт начала все это, потому что ревнует к нам с тобой. Том сказал, что постепенно все успокоится. Он сказал, что я должна рассказать тебе о нашем разговоре, но я не хотела тебя тревожить до тех пор, пока ты не будешь чувствовать себя лучше.

Слова дочери так глубоко тронули меня, что еще минута — и мне пришлось бы остановить машину. Этот хрупкий измученный ребенок оберегал меня… Да, наверно, теперь она не была такой уж хрупкой и измученной.

— Что еще Том сказал тебе?

— Что мне следует попытаться справиться самой. Если это будет выше моих сил, я должна рассказать об этом ему, но было бы лучше, если бы я сама позаботилась о себе — так как ты пытаешься уладить свои проблемы. Том говорил, что ты очень храбрая и он гордится тобой.

В пустоте, вызванной недавним шоком, зародился комочек тепла. Том гордится мной… Очень немногие когда-либо гордились мною.

— И что же ты сделала?

— Я взяла мой лун и стрелы в школу и во время перемены сказала детям, что на наконечниках находится яд и что пусть они лучше оставят меня в покое. Затем я положила грушу из моего завтрака на столбик, отошла на приличное расстояние и прострелила ее в середине. Знаю, что они все еще болтают обо мне, но никто больше не делает этого в моем присутствии.

Я начала смеяться, Хил тоже захихикала, я протянула руку и потрепала дочку по плечу.

— Ты так сильно выросла за последние месяцы, я с трудом узнаю тебя, — проговорила я. — Надеюсь, тебе известно, как я горжусь тобой. Я уверена, что и Том тоже. Ты рассказала ему о своем поступке?

— Да. Он сказал, что сам не смог бы сделать и вполовину лучше. Знаю, конечно, он это говорил так просто, чтобы я чувствовала себя хорошо. Мы теперь переедем на ручей?

— Нет, малыш, — вздохнула я. — Нет, если Картер сможет уладить вопрос с нашим домиком, а он считает, что в силах это сделать. Одна из причин, почему Том так гордится нами, состоит в том, что мы очень стараемся сами заботиться о себе. Может быть, мы не всегда добиваемся успеха, но самое важное — стараться. Нам нужен собственный дом, за который мы платили бы и о котором заботились. Том не должен быть вынужден содержать нас.

— А когда-нибудь мы переедем туда? Ты собираешься выйти замуж за Тома?

— Не уверена, что кому-либо следует выходить за него замуж. Том в душе дикое существо. Не думаю, что мы слишком нужны ему. Возможно, что и никогда не будем нужны в достаточной степени. А я, прежде чем переезжать на ручей, Хил, должна быть уверена, что мы ему необходимы. Но обещаю тебе, если мы когда-нибудь станем необходимы ему, то это навсегда.

— Хорошо. Лишь бы ты не говорила „нет" наверняка.

— Ты расстроена из-за Пэт? Из-за того, что она натворила? — спросила я, вспомнив недавнее поклонение девочки перед белокурой дамой и всем, что ту окружало. — Ты не скучаешь по лошадям?

— Да, иногда. Я считала ее почти совершенством… и я скучаю по Питтипэт. Я помню это прекрасное ощущение, когда скачешь на ней и сознаешь, что у тебя получается по-настоящему хорошо. Но Пэт ведет себя, будто все и вся принадлежат ей, а когда кто-то поступает не так, как она желает, она делает людям гадости. Том говорит, что нельзя владеть людьми, их можно одалживать, брать на время, если тебе повезет. Если ты пытаешься завладеть людьми, ты поступаешь, как „оно", но не как „ты". Пэт мне совсем не нравится теперь, когда я сама себе нравлюсь куда больше.

„Получай, злая, жалкая, пустая женщина, — воскликнула я про себя, — устами младенца… Не думаю, что ты когда-нибудь вновь испугаешь меня!"

Вслух же я произнесла:

— А ты сообразительная маленькая девчонка, и я рада, что могу еще в течение некоторого времени одалживать тебя.

— Я тоже, — отозвалась Хил.

Вечером я рассказала Тому о моей встрече с Картером и о разговоре в машине с Хилари. Он кивнул:

— Обе вы поступили правильно. Вы знаете, какие именно кнопки нажимать. Я не смог бы особенно помочь тебе. Пэт все еще держит мальчиков заложниками. Что бы я ни попытался сделать — отзовется на них, а также на тебе и на Хил. Но Хил обезвредила ядовитые зубы Пэт так ловко, как только возможно. А ты нашла в Картере одного из двух единственных людей во всем Пэмбертоне, кто может повлиять на мою бывшую жену.

— Мне трудно представить, что он скажет ей что-либо такое, что могло бы оказать на нее какое-нибудь действие, — засомневалась я. — У него не больше реальной власти над ней, чем у других.

— Пэмбертон у него в кармане, — сказал Том. — Он любимец Старого города. Самый любимый родной сын. В какой-то мере он и есть Старый Пэмбертон. Пэт может принадлежать к влиятельным „зимним жителям", но наш город — теперь ее единственное поле деятельности. Если бы Картер захотел, он мог бы восстановить всех в округе против нее одним словом. Практически никто не любит Пэт; ее боятся. Она бы стала королевой без страны, или королем — это ближе к тому, чего она желает. Я бы сказал, что твой дом и работа спасены.

— Значит, ты все время знал. Сделал бы ты… что-нибудь или попытался бы сделать, если бы дело обернулось действительно плохо и мы не смогли бы уладить его?

— Да, попытался бы, — ответил Том спокойно. — Но это было бы сделано неуклюже и вероятнее всего не принесло бы результатов. И, кроме того, стоило бы очень дорого.

Я подумала о его ранимых маленьких сыновьях и о потере Тиш членства в клубе пэмбертонских дам и задумалась, во что еще я обошлась близким мне людям, о чем я не знаю, а возможно, не узнаю никогда. Я была уверена, что, даже если сплетни затихнут — а это рано или поздно случится, — я больше не буду принадлежать Пэмбертону, и, хотя Тиш и Чарли останутся такими же любящими и верными, как всегда, им придется заплатить своим старым друзьям за мое пребывание в их жизни. Возможно, было бы лучше, если бы я с Хилари все же переехала на Козий ручей или в крайнем случае в один из новых ярких и убогих кондоминиумов на Другой Стороне города. Но я не хотела. Маленький коттедж стал родным домом для Хилари, даже если и стоял на чужой земле. Единственный другой дом, какой она знала, был будто выдернут из ее жизни ураганом в день гибели щенка. И будь я проклята, если допущу, чтобы меня изгнали и из этого пристанища.

— Я похожа на Тифозную Энди,[92] — заявила я Тому, когда мы лежали перед камином однажды вечером. — Все, к кому я прикасаюсь, теряют что-нибудь или бывают наказаны. Я хотела бы быть радостью, а не проклятием.

— Бедная маленькая Нелле, — ехидно усмехнулся Том. — Диана Бтсфплк. Помнишь Джо из „Маленького Эбнера" с дождевой тучей над головой? Уверен, что Джо не мог делать вот это… или это… или как насчет этого?

— Берегись! — У меня сперло дыхание, и я, извиваясь, пыталась пристроиться к рукам и телу Тома. — Смотри, как бы тебя не хватил удар посреди нашей любви.

Картер оказался прав в отношении мисс Деборы и Маркуса Ливингстона. На следующей неделе под моей дверью появилось другое письмо, в котором говорилось, что коттедж для гостей, как оказалось, не потребуется хозяевам и что Ливингстоны надеются: они не причинили неудобств Хилари и мне. К письму прилагался новый арендный договор, требующий моей подписи. Всего через несколько дней мисс Дебора вызвала меня в свой кабинет и сообщила о прибавке к зарплате в связи с повышением прожиточного минимума. По ее крупному обвислому лицу разлилось страдание от того, что она была вынуждена это сделать. Но начальница заверила меня, что это прибавка не за заслуги, а просто автоматическая и так далее и тому подобное… Однако мы обе понимали, что какая-либо угроза моему положению в колледже была временно устранена. Я никогда так и не узнала, что произошло между двумя этими людьми и Пэт Дэбни, а Картер не хотел рассказывать мне о разговоре с Пэт.

Сама Пэт, когда я столкнулась с ней и с Картером при выходе из кинотеатра, лишь протянула:

— Хэлло, Энди. Давненько не виделись. Картер не разрешает мне больше играть с тобой.

И она усмехнулась своей медленной, сияющей и нераскаивающейся улыбкой.

— Знаю, — ответила я. — Это ужасно, не так ли?

Наша жизнь постепенно возвращалась в старое русло, и мы вместе с болотом Биг Сильвер незаметно скользнули в весну.

Это было время волшебной красоты, тот первый апрель, проведенный нами на Козьем ручье. Земля, вода и небо внезапно сделались молочно-нежными и сочными, в лесах, казалось, над сырой черной землей повисла светящаяся дымка, сияющая на солнце и искрящаяся в густой тени. Насыщенная влагой почва чмокала, булькала и пахла неописуемо прекрасно, ручей и река текли чистые, полноводные и пронизанные светом. Лес зазеленел в одну ночь. Вновь пробудившиеся лесные птицы чирикали, свистели, ворковали, кричали и пели. Папоротники развернули свои жгуты, кизил сверкал, как снег, а дикая жимолость своим запахом доставляла такое великое наслаждение, что хотелось громко кричать от восторга. Мы рано уходили во взрывающиеся зеленью, шумом и молодой жизнью леса и оставались там допоздна.

— Именно так в учебнике описывается понятие „жизнь", — заметила однажды я.

— Это и есть то, для чего все существует, — отозвался Том, — то, к чему сводится все остальное.

— А сейчас уже есть малыши? — спросила Хил. — Уже появились маленькие оленята?

Одна за другой козы Тома приносили козлят, и девочка была очарована крошечными, совершенными новорожденными созданиями. Рождались и козлики, но я не водила Хилари в сарай, когда знала, что Том собирается топить их. Однако дочка все понимала. Нетрудно было прочесть об утрате на лице Тома в такие вечера. Он сохранил двух самых лучших, но Хилари не подходила к козликам. Мне казалось, я понимала почему. Нельзя горевать о том, о чем ты не знаешь.

— Наверно, на болоте полно оленят, — ответил Том на вопрос Хилари. — Этот год удачен для них. Пока я еще не видел ни одного малыша, но Скретч и Риз уже высмотрели нескольких. Когда олени немного подрастут, мы сходим посмотреть. Пусть они сначала обретут свои „лесные ноги".

Несмотря на красоту лесов, весна для нас с Хилари не казалась слишком удачной. Будто язвительность кампании Пэт Дэбни, направленной против нас, предвещала общее недомогание. Скретч приходил не так часто, как раньше, а когда наведывался в гости, то был еще более тихим, худым и более сгорбившимся. Он почти ничего не ел. Старик все еще водил Хилари в леса на традиционные обходы, но в те мягкие, сияющие дни они были там недолго. Хил возвращалась притихшей и замкнутой. Пару раз Скретч не пришел на общий ужин, когда были и Мартин и Риз. Этого с ним никогда раньше не случалось.

— Он болен, — объяснил Том в один из таких вечеров. — Я очень хочу отвести его к врачу. Он может знать много, но он не знает всего.

— Он стар, вот и все, Том. — Риз Кармоди печально посмотрел на хозяина домика. — Скретч был старым уже тогда, когда я познакомился с ним. И он не будет молодеть. Если старик говорит, что у него ничего не болит, значит, так оно и есть.

— Нет, что-то все-таки не так, — возразил Том. — Иногда бывает, будто Скретча пронизывает свет — можно почти разглядеть кости. Не знаю, почему он так упорно не желает идти к врачу.

— Он сказал мне, что пойдет, когда закончит свои дела, — раздался тоненький голосок Хилари. — Но как раз теперь ему нужно что-то сделать. Он пойдет, только попозже.

— Что? Какие еще дела? — встрепенулся Том.

— Он не сказал какие. Но я предполагаю, что он заботится о лесах. Наблюдает. Разве не в этом его работа?

— Именно в этом, — подтвердил Мартин, улыбаясь девочке. — Он наблюдает. А ты случайно не узнала, за чем именно он наблюдает? А, Хил?

— Нет. Но он, наверно, расскажет нам, когда обнаружит то, что ищет.

В середине месяца Скретч и Хилари стали свидетелями массовой гибели рыбы в верховьях ручья, в тех местах, где я никогда не бывала. Они вернулись домой и все рассказали Тому.

— Это было ужасно, — говорила девочка. — Их были целые груды, животы вздулись, как воздушные шары, а чешуя сверкала на солнце, как зеркало. А запах… ужасно…

На глаза дочки навернулись слезы, я не видела ее такой расстроенной уже много недель.

Том посмотрел на Скретча:

— Что ты думаешь по этому поводу?

Тот покачал головой:

— Не знаю наверняка. Они жутко распухшие, не видел я раньше такого.

— Мы должны этим заняться, — сказал Том Ризу и Мартину. — Нам необходимо произвести очистку. Не думаю, что тебе, Скретч, следует идти с нами. Требуется слишком много усилий и слишком много времени. И вам, Диана и Хилари, тоже не нужно. Работа на пару дней. Позже я отведу вас туда, когда… осквернение не будет так сильно заметно.

— Я иду, — заявил Скретч, и его невозможно было переубедить.

В тот вечер я увезла Хилари домой очень рано; я знала, что в доме или на лужайке перед ним состоится какая-то церемония — ритуал пения и танца, пламени костра и магических заклинаний. Раз мы не являемся участниками церемонии, рассуждала я, нам не следует вмешиваться и в ее подготовку.

Мужчины отсутствовали в течение двух дней, а когда Том вернулся, он был задумчив и молчалив. Я знала, что он ненавидит любую массовую гибель животных и любые нарушения естественных ритмов жизни и смерти на болотах.

— Из-за чего они погибли? — спросила я.

— Не знаю. Так случилось. Я довольно часто слышу о подобных вещах, а читать об этом приходится все больше и больше. Ничего, на что можно было бы обратить внимание, чтобы понять причину, просто… двадцатое столетие. Мы. Все дерьмо вокруг нас.

На последней неделе апреля Скретч сообщил Тому, что видел больную самку оленя в небольшом стаде в верховьях, около Королевского дуба. В ту же ночь, когда Хил отправилась в свою комнатку, Том заявил мне, что собирается выследить и убить это животное в самые ближайшие дни.

— Ей около года — так считает Скретч. Надеюсь, что у нее нет олененка. Старик его не видел. Этого просто нельзя допустить. Скретч сказал, что она выглядит очень больной. Но он не мог подойти достаточно близко, чтобы определить наверняка. Бог знает, чего это стоило ему — сказать о себе такое. Раньше не было такого оленя, которого бы Скретч не мог выследить.

— А что он думает насчет болезни этой самки? — спросила я, думая с жалостью и ужасом о молодом животном, старающемся держаться со всем стадом, и о той боли, страхе и слабости, что испытывает несчастная олениха.

— Нет, ничего определенного, — ответил Том. — Знаю, он считает, что это имеет какое-то отношение к его знаменитым огням в воде. Старик все еще видит их в верховьях ручья. Но он говорит о них не так уж много.

— Мне не нравится эта история. Я думала, что мы уже покончили с огнями в воде. Надеюсь, он ничего не говорил об этом Хилари.

— Нет. Я велел ему не делать этого. Во всяком случае не думаю, что он бы это сделал. Он не стал бы пугать Хил. Не беспокойся. Просто болотный газ. „Болотные духи", как говорят люди, живущие в той же части леса, что и Скретч. Я тебе уже говорил об этом. Может быть, в верховьях ручья больше фосфора, чем на спичечной фабрике в лесопромышленной зоне, но это чернокожим втолковать невозможно. Наверно, они приносят в жертву кур или что-то еще с такой же легкостью, как мы говорим.

— Надеюсь, ты прав. Том, почему ты веришь почти любому мифу о лесах, за исключением единственного — о воде Козьего ручья?

Он помолчал немного, затем сказал:

— Полагаю, потому что вода — наиболее священная вещь. Вода — это мать и спаситель. Ты знаешь, в каждой культуре и в каждой религии именно через омовение водой ты получаешь новое рождение, ты становишься вновь созданным и спасенным. И если в моем сердце и есть какой-либо настоящий, всеобъемлющий ужас, так это если что-то… погубит воду. Подожди минуту. Я хочу прочесть тебе кое-что.

Том поднялся, прошел в спальню и возвратился оттуда с пачкой бумаг, выглядевших так, будто они были вырваны из журнала.

— Послушай вот это. Довольно давно Лорен Эйзели написал это в „Бесконечном путешествии". Мне никогда не приходилось встречать, чтобы подобная мысль была выражена лучше. „Если на этой планете и существует чудо, то оно заключено в воде… Может быть, один раз в жизни нам удается вырваться из границ плоти. Один раз в жизни, если повезет, можно так слиться с солнечным светом, воздухом и бегущей водой, что бесконечные тысячелетия, которые знакомы горам и пустыням, незаметно промелькнут за один день. Ум погружается в самое свое начало среди старых речных корней, неясных струек и движений, которые пробуждают к жизни даже неодушевленные предметы. Как будто человек однажды неожиданно вступил в зачарованный волшебный круг, а когда вышел из него, понял, что целое столетие пролетело в одну ночь. И он никак не может разгадать этот секрет, но я уверен, ответ на загадку скрыт в обыкновенной воде. Эта материя проникает повсюду — она притрагивается к прошлому и готовит будущее, она движется под обоими полюсами и рассеяна в воздушных высотах. Она может принять такую изящную и совершенную форму в снежинке и безжалостными волнами моря может ободрать некогда живых до голых, сверкающих костей". Том поднял голову и взглянул на меня.

— Я понимаю, — сказала я просто. Я действительно понимала.

— Во всяком случае, я отправлюсь вверх по ручью и займусь оленихой. Если смогу, рано утром в субботу. И совершу очистительный ритуал. Я думаю… я думаю, настало время и тебе пойти вместе со мной. Это будет чистая, быстрая и милосердная смерть. И необходимая. У тебя не возникнет никаких противоречивых чувств. Это хороший способ, чтобы начать объяснять тебе сущность акта убиения животных. И я бы хотел, чтобы ты увидела очищающий ритуал.

Я колебалась секунду, но затем произнесла:

— Я ничего не потеряю, если сделаю это. Все и так уже думают, что я совершаю тайные ритуалы. Но, Том, Хил не трогай.

— Нет, только ты.

— А ты считаешь, что я смогла бы участвовать в ритуале? — внезапно для самой себя спросила я.

— А ты веришь в это, Диана? — Том был серьезен.

— Это скорее вопрос о желании веры. Я все еще пытаюсь понять, что дает тебе твоя вера, что ты чувствуешь. Но кажется, я не могу следовать за тобой. Я думала, может быть, если я буду участвовать в одном из ритуалов, я приближусь к пониманию и вере.

— Может быть, может быть… По сути дело заключается в том, что я хочу чувствовать то, что чувствует животное. Все, абсолютно все. И все знать. Страх преследования, натруженное сердце, удар стрелы, конвульсию, дыхание смерти, которое становится исходом жизни…

— Но для того, чтобы в самом деле почувствовать все это, ты должен умереть от раны, нанесенной стрелой, — возразила я. — И тогда какую пользу принесет тебе знание?

— Это не столько само знание, сколько момент познания, расщепленная секунда, краткое мгновение, смертельное „сейчас".

— Я не понимаю, — проговорила я, оставаясь в знакомом одиночестве. — Я отстала от тебя. Ты слишком углубляешься… Я не могу быть с тобой, даже если думаю, что потеряю тебя. Это слишком тяжело. А что, если желание чувствовать все непосредственно приведет тебя самого к смерти? Я не могу допустить, чтобы Хилари потеряла тебя.

— Это не так, — нежно сказал Том, прикасаясь пальцами к моему лицу. — Я говорю о жизни, а не о смерти. О наивысшем жизненном переживании. Не знаю, смогу ли объяснить тебе это. Я должен показать. Поэтому и хочу, чтобы ты пошла со мной. Время наступило. Я думаю, ты готова увидеть и понять.

— Хорошо. Но я не буду стрелять. Ни из лука, ни из винтовки.

— Пусть так. Это всегда остается твоим и только твоим выбором.

В течение двух следующих дней я частично сожалела, что согласилась пойти с Томом. Во время сражения со старой копировальной машиной в нашем офисе или перед прилавком с йогуртом в супермаркете я вдруг начинала размышлять о том деле, в котором согласилась участвовать, и меня охватывало чувство абсурдности, предельной странности и возмутительности происходящего. Но подо всеми этими эмоциями скрывалось сильнейшее любопытство: как мы будем выслеживать зверя и проводить очистительный ритуал. Я погрузилась в дикую природу и леса намного глубже, чем предполагала.

В субботу я приехала на Козий ручей еще до восхода солнца, дрожа от холода в весенней темноте. Однако под прохладой рассвета таилась пышная нежность, она обещала, что наступит ласковый и нежный, как шелк на обнаженной коже, день.

Том ожидал меня перед входной дверью. Я открыла рот, чтобы поздороваться с ним, но он покачал головой:

— До акта убиения и очищения важно быть спокойным, углубиться в себя, остаться наедине с животным. Это нелегко, но это придет. Только надо двигаться спокойно и медленно и повторять то, что делаю я.

— Хорошо, — прошептала я. Меня охватило чувство странности всего происходящего.

Том снял с себя старый полинявший фланелевый халат и повесил его на один из деревянных крючков, прибитых на стене спальни. Он двигался размеренно и так тихо, что я не слышала его шагов. Он подошел ко мне и медленно снял с меня спортивный костюм и белье.

Пока Том делал это, он не отводил взгляда от моих глаз. Его зрачки стали темными и огромными, но сам Том был где-то далеко. Я решила, что мы займемся любовью, но мой друг вывел меня на один из помостов над ручьем, где испускала пар горячая ванна.

— Мы всегда омываем тело перед актом убиения, — произнес он мягким голосом, словно произносил заклинание. — Это вода из ручья, она была благословлена дубом и сосной. Скретч пришел и сделал это вчера вечером. Когда мы отправляемся на священную смерть и очищение, мы идем такими чистыми, какими нас может сделать вода.

Том помог мне войти в ванну; в холоде утра вода показалась чудесной, горячей до головокружения, шелковистой, приемлющей, как чрево женщины. Я стояла спокойно, зажмурив глаза. Том взял губку и медленно омыл меня от волос до кончиков пальцев, тихо напевая одно из нежных атональных песнопений, которое я слышала раньше от него, Мартина, Риза и Скретча. Я не могла уследить за словами, мне было все равно, о чем говорится в песне. Вода и мелодия смыли странность этого утра. Вода пахла свежей сосной, я видела, что на ее поверхности плавали листья дуба и хвоя.

Все еще безмолвные, мы вышли из ванны, Том вытер меня большим белым махровым полотенцем. Оно казалось совершенно новым. Затем Том привел меня в спальню, где наши камуфляжные костюмы были разложены на огромной, неясно вырисовывающейся, нелепой кровати с балдахином. Костюмы оказались сморщенными, словно их выстирали и высушили на солнце. Когда я облачилась в свою одежду, я смогла услышать запах застрявшего в ней солнечного света и остатки апрельского ветра, на которых она сохла.

— Мы идем в леса с запахом, приближающимся насколько возможно к запаху ветра и воды, — пояснил Том.

Он повесил на плечо лук и колчан со стрелами, а на пояс привязал один из страшных кривых охотничьих ножей, поднял маленькую винтовку и вручил ее мне. Сделав знак следовать за ним, он прошел в гостиную, где в очаге гудел огонь. Том встал перед камином на колени, вытянул свое оружие перед собой так, что нож и стрелы стали заигрывать с пламенем. Мужчина жестом показал мне, что следует сделать то же самое, я протянула винтовку к намину, стараясь, чтобы ствол не касался огня. Том запрокинул голову, закрыл глаза и вновь запел что-то атональное и по-странному ритмичное. Глядя на смуглого мужчину, я почувствовала прилив такого же удивления, граничащего с ужасом, какой я ощущала, когда видела мою дочь, сидящую на солнце в окружении коз и играющую на своей ивовой свирели. В этот момент в Томе не было ничего смешного, не было ничего от настоящего времени, он удалился от меня в дикую природу и времена, бывшие до начала всех времен.

Том пел долго, а когда закончил, помог мне подняться на ноги, закинул за спину свое оружие и повесил мне на плечо „рюгер".

— Перед священным актом убиения мы поем животному хвалебную песнь, чтобы оно знало, что мы чтим и уважаем его, что мы окажем все возможные почести его памяти и его братьям, — объяснил Том. — Мы говорим ему, что его смерть — это таинство, а не простое исчезновение с лица Земли, и что именно благодаря смерти оно будет жить всегда в наших песнях и в нашей памяти. Мы обещаем передать эту песнь последующим поколениям. Мы просим даровать нам богатую охоту и не скрывать от нас братьев этого животного. И, если зверь болеет, мы обещаем ему облегчение в смерти. Мы посвящаем наше оружие только благородной смерти. И обещаем животному, что пропоем лучшие песни после того, как умертвим его. И мы действительно поем, рассказываем; каким великолепным и достойным всех наших охотничьих умений было животное, и мы танцуем. Нельзя исполнять танец до акта убиения. Этот танец — прославление. И великая благодарность. Я покажу тебе его — он прекрасен. Если олениха не в слишком плохом состоянии, я принесу ее сюда и зарисую перед тем, как мы похороним и освятим ее. Ты ведь знаешь: ты видела один из подобных рисунков.

— Да, я видела их, и нечто подобное встречала на стенах в пещерах Ласко. Их значение одно и то же, ведь так?

— Да.

Мы вышли в жемчужное утро. Белое серебро апрельского рассвета, разбавленное лихорадочным румянцем зимнего утра, только начинало просвечивать между деревьями. Я знала, что через час свет станет чистым, сверкающим и зеленым, похожим на цвет подводного рифа.

— В сегодняшнем путешествии нет ничего особенного, это просто спокойная и продолжительная прогулка, — заявил Том. — Мы не начнем выслеживание, пока не достигнем Королевского дуба. Стадо пасется где-то поблизости от него. К тому времени, как мы доберемся туда, они только проснутся к завтраку. Следуй за мной так тихо, как только можешь, и не разговаривай. Когда мы подойдем на достаточное расстояние, чтобы начать подкрадываться к стаду, я подам тебе знак. Тогда ты замрешь и будешь делать шаги, только когда их буду делать я, и не допускай абсолютно никаких движений между шагами. Ты знаешь — я показывал тебе.

Том подошел к опушке леса и исчез, я последовала за ним. Среди деревьев тьма казалась зеленой и остро пахла вновь зарождающейся жизнью. Еще не возникли звуки утра. Впервые я почувствовала, что лес сомкнулся вокруг и поглотил меня, как поглощал Тома. Ощущение было совершенно реальным, будто каким-то движением клеток я сделалась частью лесов, а они — частью меня, они проникли в мою кровь и пульсировали в ней. Мою кожу покалывало от красоты и необычности этого явления. Значит, это и было то состояние, которое Том называл состоянием дикости. Я чувствовала, что в этот момент я хочу опуститься на четвереньки и бродить по лесам, как это делают четвероногие существа, ощущать, как лес саднит, зудит и бурлит в моей крови. И я хотела громко кричать от ликования, вызванного подобным ощущением. Но чувство исчезло так же быстро, как и возникло. И тем не менее я сознавала, что произошло нечто, что навсегда изменит, разделит время на то, что было, и то, что будет. В какой-то момент я, как и все, что окружало меня, стала частью дикой природы.

Мы спокойно и размеренно шли больше часа. У меня не было с собой часов, но я обнаружила, что могу с некоторой уверенностью определять время по углу падающего света; не знаю, когда появилось такое умение. Я слышала свои шаги на ковре из листьев, похожем на губку, но это уже не были треск и грохот, какие я производила, когда впервые отправилась в леса с Томом. Его шагов я совершенно не слышала. Я могла лишь различать его силуэт, двигающийся среди деревьев спокойно и ровно, как призрак.

Мы постоянно шли вдоль Козьего ручья. К тому времени, когда белое небо начало превращаться в бледно-голубой атлас и проглядывать сквозь новые листья у нас над головой, мы подошли к острову посреди мелкой воды, где возвышался Королевский дуб. Монолитные, ясные очертания, тотем, сердце окружающей тьмы. Дневной свет ни в малейшей степени не принизил его значительность и мощь. Вдали от этого исполина мне казалось, что лишь мое воображение наделило его подобной силой, почти живым ощущением одушевленности. В конце концов, это было только дерево, одно из миллионов в этом бесконечном старом лесу. Но, когда я видела его вновь, я понимала, чем он был на самом деле: центром и источником диких здешних мест. Он не походил ни на одно другое дерево.

Том остановился на минуту. Я подошла к нему и склонила голову на плечо друга. Он притянул меня к себе, и мы стояли и смотрели на огромный дуб.

— Помнишь, я рассказывал тебе, когда мы пришли сюда в первый раз, о Короле священной рощи, взявшем в жены Охотницу под священным дубом, чтобы сохранить в безопасности животных и землю? — спросил Том.

— Да, но в тот момент я считала, что ты просто рассказываешь легенду, которая тебе кажется интересной. Ведь это не совсем так?

— Да. — Я скорее почувствовала, нежели увидела, что мой спутник улыбается. — Я посчитал, что если не могу взять тебя законным путем, то по крайней мере смогу сделать это священным способом. В первый раз это должно было произойти именно здесь, Диана.

— Мне кажется, так оно и случилось, — ответила я. — Хорошо, что я поехала с тобой в ту ночь. Иначе мы бы до сих пор обнимались по углам.

— И мы вновь займемся любовью здесь после охоты, — объявил Том. — Мы не можем сделать это до акта убиения. Но после мы устроим празднество под дубом, точно на том же месте, где произошло наше соединение в первый раз. Да и время удачное. Скоро май. Помнишь старую песенку: „Эй, май, приди скорей, секс на свежем воздухе слаще и милей".

— Жду не дождусь этого, — ехидно заметила я, однако внутренний жар и знакомая слабость в коленях подсказывали мне, что это на самом деле так. Я подумала, придет ли такое время, когда мысль о сексе с Томом Дэбни не будет сотрясать меня, подобно землетрясению. И не могла представить себе подобного.

Мы миновали Королевский дуб, и, пройдя еще около пяти минут, Том резко замер впереди меня. Он остановился так внезапно, что одна нога осталась в воздухе посреди шага. Я также застыла на месте, дрожа от усилия не двигаться. Я ничего не слышала и не видела, но понимала, что олени близко и что Том знает, где именно они находятся.

Медленным движением Том вытянул стрелу из колчана и вложил ее в лук. Таким же плавным движением он пригнулся к земле, оттянул тетиву далеко назад, так, что его тонкие пальцы оказались рядом с глазами, и удерживал лук в таком положении, как мне казалось, в течение трепещущей бесконечности, тысячелетия задержанного дыхания. Тетива не дрожала. Я ничего не видела и не слышала.

И лишь когда Том начал бормотать заклинания, я увидела их: беззвучный ряд из пяти оленей, возникший, казалось, из зелени и наземного тумана; они двигались мимо нас по другому берегу ручья. Последняя, небольшая серо-коричневая самка, шла медленно и неровно, ее голова была опущена, белый хвостик повис. Мне она не казалась больной, но она двигалась не так, как другие, а между оленихой и остальными животными сохранялась дистанция, будто какое-то болезненное отличие в ней вынуждало оленей удерживать ее в отдалении. Я знала, что именно это животное собирался подстрелить Том, и закрыла глаза. Я услышала звон тетивы, негромкий, упругий хлопок, шуршание листьев в течение какого-то времени, а затем я услышала звуки падения животного на покрытую папоротниками землю и панического бегства через подлесок остальных оленей.

Больше не раздалось ни звука. Я открыла глаза. Том бесшумно перешел ручей, поднялся на берег к тому месту, где спиной к нам лежала олениха. Я смотрела, как он остановился и стоял над трупом, наклонив набок голову, будто не понимая чего-то. Он стоял неподвижно, а я, ощущая огромное любопытство, пересекла ручей и подошла к охотнику.

Том вновь насторожил голову, словно прислушиваясь к чему-то, а затем принюхался, будто изучал ветер. Потом он встал на колени и повернул небольшую самку на спину, так, чтобы мы могли видеть ее шею и живот. Я не видела стрелы, поразившей животное. Глаза оленихи были спокойны, открыты, все еще влажны, но уже подернулись дымкой смерти, язык пока не вывалился изо рта. Но я не задержала взгляд на морде самки, а скользнула глазами вниз, на живот, и тут же задохнулась от потрясения и ужаса, прикрыла рот рукой и резко отвернулась, чувствуя, как последний обед кислым столбиком поднимается из желудка. Бесконечно долгую, звенящую секунду я стояла в отдалении, пытаясь сдержать рвоту. Вдруг я услышала долгий, тихий вздох Тома, длившийся, казалось, бесконечно.

Серебряно-белое брюхо животного было безобразно изуродовано, испещрено и перетянуто огромными разбухшими опухолями и почерневшими открытыми язвами. Оно было раздуто так, будто самка ждала олененка, но подобный живот не мог принести ничего, кроме смерти. Поверхность его была такой же неровной, как покрытая кратерами Луна, а в одном месте плоть настолько истончилась, что виднелся лоснящийся виток бело-голубой кишки. Мухи ползали по коже и гудели над трупом. Никогда раньше я не видела ничего столь же ужасного, это было абсолютно противоестественно. Мы с Томом понимали это каким-то внутренним чутьем. Подобной болезни в природе не существовало.

У меня за спиной Том издал звук, заморозивший кровь в моих венах. Я почувствовала покалывание волос на шее и предплечьях и подумала, что все-таки правду говорят, что волосы становятся дыбом от страха и ужаса. Это был длительный, не выразимый словами вой горя и ярости. Он был ужасающим, примитивным, невыносимым, он поднимался, как резкий звук волынки и завывал в лесах, подобно визгу громадной кошки, он звенел, ударяясь в бледный купол небес. Подобный вой мог вырваться из горла человека, не ведающего слов, не умеющего говорить. Человек, который мог издавать такие звуки, был способен совершить что угодно: размолоть кости, рвать и пожирать живую плоть, разрушить мир из-за своей ярости и горя. Я перебралась обратно через ручей, прислонилась к стволу дерева, почти шипя от страха, и только спустя некоторое время поняла, где оказалась.

Том опустил голову и стоял посреди звенящего эха собственного голоса, закрыв глаза, сжав кулаки и опустив руки. Затем он нагнулся, взял олениху за задние ноги и потащил ее прочь от берега ручья обратно в подлесок. Когда он двинулся с места, я увидела на его лице сверкающие следы слез. Страх отпустил меня, я встала и направилась за Томом.

— Нет, — бросил он, не оборачиваясь. — Оставайся на месте. Я сам должен сделать это. Жди меня.

Это был странный, ужасный голос.

Я села в ожидании на залитой солнцем полянке.

Тому потребовалось очень много времени, чтобы сделать с оленем все, что следовало. Мне он так никогда и не рассказал, что произошло там, в подлеске. Думаю, он снял с оленихи шкуру и разделал труп. По крайней мере, так он поступал с другими животными, которых подстреливал. Думаю, он похоронил труп в глубине болот. Том не сделал того, что делал с другой добычей, — не вынес ее из лесов.

Когда солнце поднялось выше и я уже чувствовала его на волосах, я услышала, как охотник в определенном ритме, будто танцуя, двигается по подлеску. Я подумала, что, возможно, так оно и есть. Том что-то пел речитативом, будто на одной ноте бормотал тоскливую песню, погребальную песнь древней скорби. Я плохо представляла себе, сколько времени прошло, но понимала, что уже почти полдень. Перебираясь через ручей, Том нагнулся и вымыл руки и лицо. Он был более спокоен, чем утром, но оставался угрюмым и молчаливым.

— Том… — начала было я.

— Нет, не теперь. Не разговаривай, Диана. Когда мы придем домой, может быть, тогда… Но прямо сейчас… не говори ничего.

Гнев вспыхнул во мне. Я сознавала, что он возник в такой же мере от страха, как и от не допускающего возражений тона моего друга, но от понимания всего этого мое раздражение не ослабело. Том привел меня в этот мир только силой своей воли и настаивал, чтобы я разделяла его ритуалы, его мифы и страсти, а теперь он отстраняет меня, не разрешает говорить о том, что так ранило его, да еще сам перепугал меня до смерти. Заставил меня, перепуганную и одинокую, сидеть в диких дебрях Биг Сильвер, в то время как сам успокаивал свое горе и занимался погибшим животным. В общем, я не принимала участие в действах нынешнего утра.

— Или я участвую во всех делах вместе с тобой, или нет, — холодно сказала я. — Это была твоя, а не моя идея — притащить меня сюда. Я хочу знать, что произошло с несчастным оленем. Я имею право знать.

Том посмотрел на меня. Его глаза, как мне показалось, не видели и не узнавали меня.

— Что-то здесь, в глубине лесов, не в порядке, — проговорил он. — Что-то в болотах не так. Что-то не так в верховьях ручья.

— У оленей бывает рак или что-нибудь в этом роде? Ты говорил мне, что они болеют так же, как люди.

— Но не так, как эта олениха, — ответил Том. — Так — никогда. И так быстро после тех рыб. Я знаю, знаю. Это что-то противоестественное.

Он перестал всматриваться вдаль и взглянул на меня. Казалось, его глаза высасывают мой разум. Я даже отшатнулась. Том не видел меня и не вполне отчетливо сознавал, что делает.

— Это наш проклятый завод, — медленно произнес он. — Это „Биг Сильвер". Я знал, знал почти с самого начала, что нечто подобное произойдет. Я знал уже, когда они только приехали, знал, когда она продала им землю… Я читал, все мы читали. Мы выписали всю литературу, в которой высказывалось что-либо противоположное официальному мнению об атомной энергии, мы участвовали в митингах в Атланте и Таллахасси… Риз — наш эксперт, но все мы знаем, мы обнаруживаем следы воздействия завода постоянно…

Страх почти повалил меня наземь, вновь на этом пустынном зеленом болоте ужас охватил мое существо. Будто откуда-то из далекого прошлого я услышала слова Тиш: „Если ты беспокоишься по поводу „Биг Сильвер" — забудь об этом. Мы почти не замечаем его существования, разве только в конце рабочего дня, когда уличное движение становится оживленнее. Мы знаем о его существовании не больше, чем жители Гонолулу знают о том, что Даймонд Хэд — это вулкан". А затем я услышала собственный ответ на слова подруги: „Наверно, жители Помпей говорили то же самое". И мой смех. Мой собственный смех.

Страх отступил перед приливом гнева.

— Не верю, что ты говоришь серьезно, — заявила я. — Все это просто… дерьмо собачье. Ты не можешь знать наверняка. У тебя… у тебя приступ раздражения. Нельзя зарыть несколько дохлых рыб, пристрелить больного оленя и объявить, что завод отравляет… А что он отравляет? Землю? Воду? Ты знаешь, что все анализы дают отрицательный результат…

— Вода, — очень спокойно произнес Том, словно говорил не со мной, — должно быть, грунтовая вода. На заводе охлаждают отходы водой, захоронения горячих отходов производят в ямах, из которых и происходит утечка в ручей и реку… Эти сточные воды сотнями путей могут попасть в водоемы. Не знаю. Но абсолютно точно, что руководство не намерено посвящать нас в свои проблемы, могу поспорить на что угодно. Они лгали нам в течение многих лет, уж это точно. Но я намерен узнать правду. И я могу сделать это. Я знаю каждого человека на этом вонючем владении — оно когда-то было моим. Я узнаю, откуда поступают зараженные воды. И тогда я положу конец всему. Я смогу это сделать. И сделаю. И взорву, если потребуется, это дерьмо. С великим удовольствием. Умру, но остановлю. Я бы охотно принял подобную смерть. Это была бы великая смерть.

— Том, не будь дураком. Ты говоришь, как сумасшедший, хватит, — громко, чтобы заглушить стук своего сердца, произнесла я. — Не делай глупостей. Думай, что говоришь. Ты производишь впечатление ненормального человека. Никто не собирается умирать, Господи ты Боже мой. Пойди и поговори с их… их представителями по связям с общественностью, или с тем… президентом, или кто он там, ты знаешь, о ком я говорю… или побеседуй с конгрессменом от нашего штата, или, в конце концов, с дядей Клэем. Именно так нужно поступить — поговорить с дядей Клэем… Но рассуди здраво. То, что ты болтаешь, просто безответственно.

— Иначе говоря, ты советуешь действовать через инстанции? — тихо спросил Том. Я понимала, что теперь он увидел меня — его глаза сузились и мерцали сумасшедшим блеском. — Поступай, как принято, живи в реальном мире. Господи Иисусе, разве это реальный мир, Диана, мир, который творит такие вещи с болотом? Ты видела олениху. Это и есть твой драгоценный реальный мир. Как он тебе нравится?

— О, не говори мне о реальном мире! — воскликнула я. — Почему ты всегда к нему придираешься? Ты заявляешь, что отрекаешься от него, что не будешь жить в нем, но ты, черт возьми, это делаешь: ты зарабатываешь на жизнь в нем, там твои друзья, твои книги, твоя музыка и одежда. Ты считаешь себя таким уж растреклятым пуристом, но, Том, ты владеешь всем лучшим, что производит реальный мир, ты не потерял ничего! Ты ни от чего не отказался! Ты носишься голым по Эдему, в котором нет царственного деспота, постоянно притесняющего и ограничивающего тебя. Ну и что, Том?..

— Твое несчастье, Диана, — начал он медленно и холодно, — заключается в том, что ты не испытываешь желания отдать свою жизнь за какую-то идею. Леди, лишенная страстей, увы… Это и пугает меня. До тех пор пока ты не знаешь, за что готова умереть, ты не можешь знать, ради чего стоит жить. У тебя нет ни малейшего представления о том, что значит быть по-настоящему возмущенным, чувствовать всю полноту власти и справедливость страстей, а иррациональность и безусловное следование данным обязательствам пугают тебя до смерти. Ты провела полгода, ища во мне защиты от них, и всю жизнь, ища защиты внутри себя. Но, Диана, в том-то и дело, что они тоже внутри тебя. В глубине сердца ты — такая же, как и я, а я — сумасшедший, помешанный, и этот список можно продолжить любым эпитетом, который мир придумал для человека, желающего жить ради того, во что он верит, и убивать ради этого и ради той же идеи готового умереть.

Я поняла тогда, что Том говорит абсолютно искренне — он сделает то, о чем идет речь, если сочтет, что так поступить необходимо. Он убьет. И умрет. Он был именно таким, каким и казался, — одержимым. Вновь ярость вступила во мне в борьбу со страхом, ярость из-за еще одного предательства, ярость от того, что на этот раз я предала саму себя. И вот гнев победил и хлынул наружу.

— Ты и в самом деле сумасшедший! — завизжала я. — Самый настоящий безумец! Ненормальный! И ты пугаешь меня до смерти!

— Да, — закричал он в ответ. Его лицо стало белым, а глаза черными и дикими. — Да, я сумасшедший. Это как раз то, что я есть! Не говори мне, что не слышала об этом! Это так, Диана! Все это время ты трахалась в глубине болот с ненормальным! И никогда не боялась! А даже начала делать блестящие успехи! А, Диана?!

Я размахнулась и со всей силой, на какую была способна, ударила Тома.

— Никогда! Никогда больше не называй меня Дианой! — кричала я. — Я не твоя треклятая охотничья секс-богиня! Я не выходила за тебя замуж под этим чертовым священным дубом! Я — Энди Андропулис Колхаун, а ты — сумасшедший, Богом проклятый душевнобольной, и, если ты еще раз назовешь меня Дианой, я убью тебя!

Долгое время мы смотрели друг на друга, стоя под полуденным, густым, как патока, солнцем. Затем Том повернулся в мягких мокасинах и скрылся в лесу. Я продолжала стоять, как изваяние, стараясь не расплакаться, стараясь отдышаться, пытаясь не думать ни о чем, кроме птичьих голосов, наполнявших огромную солнечную тишину Биг Сильвер.

Затем я слабо крикнула вслед уходящему мужчине:

— Действительно прекрасный поступок, Том, правильно — оставь меня одну в тысяче миль ниоткуда, посреди болот. Ты большой человек, Том!

Ответа не последовало. Я знала, что его не будет. Я стояла еще некоторое время, пытаясь составить праведную обвинительную речь против Тома; все это делалось от страха быть оставленной на болотах Биг Сильвер. Но безуспешно. У меня была винтовка, и я знала: все, что мне нужно делать, — это следовать вдоль ручья. Вскоре, чувствуя себя такой же старой и опустошенной, как ядро погибшей планеты, я подняла маленький „рюгер" и отправилась в путь.

Когда через полтора часа я устало вошла во двор дома на Козьем ручье, мокрая от пота, поцарапанная колючим кустарником, с курткой, повязанной вокруг талии, и с всклокоченными волосами — совершенно дикая женщина, — дом оказался закрыт, грузовичок Тома отсутствовал, а дым из трубы не поднимался в чистое апрельское небо.

Глава 12

Я терпела разлуку большую часть недели, но затем вновь отправилась на Козий ручей. Я не встречала Тома в колледже, но и раньше я не видела его там по целым дням: мы никогда не придавали этому значения. После работы, по вечерам, я ждала, что зазвонит телефон, а когда он безмолвствовал, я напоминала самой себе, что Том и раньше пропадал в глуши надолго, не сообщая мне, что уходит. Его отсутствие и молчание можно было объяснить различными причинами, и я не думала, что хотя бы одна из причин, придуманных мной, окажется верна. Тогда на берегу ручья я наговорила ему убийственные вещи. Он открыл мне свое величайшее горе, а я почти смертельно наказала его за это. Вдали от немых дремлющих весенних лесов и освещенного солнцем ужаса от вида абсурдной смерти маленькой оленихи, мне казалось, что я глупо и чрезмерно отреагировала на гнев и горе Тома. Ведь он просто хотел выговориться, излить душу от возмущения, боли и ярости, он не стал бы искать несуществующий источник отравления или взрывать ядерный завод. Господи, конечно же нет! Он был просто Томом, не больше и не меньше. Он не станет убивать ради лесов Биг Сильвер или умирать за идею.

Но даже пока я ехала на Козий ручей, я знала, что он может сделать и то и другое. Под моим чувством раскаяния и боли таился холодный и устойчивый страх. Я знала, что люблю человека, для которого не существует границ, и это знание пугало меня так сильно, как поглощала любовь. Я вновь ощутила знакомую беспомощность, безнадежность и утрату, принесенные любовью. Спасаясь от чрезмерности, я снова влетела в ее объятия. Животный страх обуял меня. И мне так недоставало Тома, что на полпути к Козьему ручью я разрыдалась.

— Пожалуйста, будь там, — шептала я, ощущая на губах соленый привкус слез. — Пожалуйста, будь там, пусть все снова будет хорошо. Прошу тебя, не будь сумасшедшим, я не могу без тебя.

Но его там не было. Дом был погружен во тьму и в первый раз, насколько я помню, закрыт на ключ. Грузовичок отсутствовал.

Я сходила вниз, к козьему сараю, и заглянула в окна. Дом был пуст, но я заметила у ручья пасшихся на солнышке коз и козлят, в кормушках лежало свежее сено. Среди животных я увидела Мисси, она подняла голову и посмотрела на меня, но не подбежала, блея от радости, как при виде Хилари или Тома. Эрла я не видела. Уток также не было поблизости, хотя я и слышала их отдаленное кряканье. Кто-то кормил животных, и я знала, что это был не Том. Темный дом свидетельствовал об отсутствии хозяина, я бы определила, что его нет, даже если бы все было иначе, я чувствовала его отсутствие самым нутром. И все же до последнего момента я надеялась, что Том оставит мне какое-нибудь сообщение. Но на двери не было никакой записки.

На другой день я отправилась в кабинет Мартина Лонг-стрита, но декана на месте не оказалось. Секретарь смиренно покачала головой:

— Он вновь исчез, — заявила она, — третий раз за год, не считая праздников. Ушел почти неделю назад и сказал, что не знает, когда вернется. Вы бы только видели, какую на этот раз нашли ему замену. По крайней мере пять студентов уже приходили с жалобами. Если бы профессор Лонгстрит не был гением, его бы давно уволили, это точно. Я передам, что вы заходили.

— Спасибо. Я зайду попозже. Ничего серьезного, — заверила я секретаршу и пошла через холл в офис Тома. Кабинет оказался закрыт на ключ, свет не горел. Я знала, что его рыхлая, вечно недовольная секретарша обслуживает еще трех профессоров, и поэтому не захотела обращаться к ней. Вместо этого я отправилась к кабинету, где Том обычно проводил занятия, и заглянула через стеклянную панель двери. Женщина в брючном костюме из полиэстра, похожая на танк, стояла у доски и рисовала нечто, напоминающее пентаграммы. Комната была заполнена наполовину.

Значит, он действительно ушел, ушел далеко вверх по ручью или, что было еще ужаснее, в темные леса за рекой. Во владения завода „Биг Сильвер". Долгие дни после этого я жила в поту тревожных предчувствий, почти боялась включать вечерние новости или брать телефонную трубку. А телефон звонил редко.

По прошествии еще одной недели я перестала так сильно бояться, что Том отправился к заводу, чтобы нанести ему ущерб. Если бы это было так, я бы услышала новости. Но я не видела ни Тома, ни Мартина Лонгстрита в колледже, не встречала Риза Кармоди, когда останавливалась у кафе рядом с прачечной-автоматом, которое он любил посещать. Тревога перешла в какую-то инертную тяжесть, тупой застой. Я ходила на работу, забирала Хилари из школы и привозила домой. Я ездила за продуктами, готовила обед, мыла посуду, стирала белье, отдавала автомобиль в мелкий ремонт и приглашала мастера для осмотра кондиционера.

Погода установилась тихая и жаркая. Я пару раз возила Хилари поплавать в бассейне Тиш и Чарли. Я знала, что бассейн на заднем дворе у Марджори и Уинна Чепин в эти долгие теплые послеполуденные часы и в выходные дни будет полон визжащих и плещущихся детей. Но Хил не желала ездить туда, и я даже была этому рада. Без влиятельной защиты Картера или Тома я не была больше условным членом общества Старого Пэмбертона. Конечно, нас с Хилари сердечно приветствовали бы: девочку — ради нее самой, меня — ради Тиш и Чарли. Но легкость моего былого статуса „младшей дочери" города уже отсутствовала, а я не хотела ходить куда-либо, где меня только терпели.

Хилари не спрашивала о Томе, только кивнула, когда я сказала, что он ушел в леса. Я не рассказывала ей о состоянии убитой оленихи и, конечно, о ссоре с Томом. Но девочка почувствовала окружающую меня атмосферу беспокойства, хотя и не знала ее причин. Она не плакала, не ныла и не приставала ко мне, а притихла, стала молчаливой, ее энергия, подскакивавшая, как ртуть в термометре, внезапно испарилась. Девочка не хотела выходить из дома. Я брала напрокат бесчисленные видеофильмы, и мы вместе смотрели их, обычно даже не затрудняясь включить свет при наступлении темноты. Это напоминало мне те бесконечные, неразличимые дни в арендованной квартире кондоминиума в Атланте, после того как мы покинули Криса, до переезда в Пэмбертон. Эта мысль приводила меня в тупое отчаяние, но мне попросту не хватало энергии включить свет или перестать смотреть фильмы. Думаю, Хилари все еще оставалась бы за этим занятием, следя тусклыми глазами за актером, ищущим себе дом, если бы опять не Тиш.

Однажды вечером в конце мая она вошла в гостиную нашего коттеджа, захлопнула за собой дверь, обтянутую сеткой, молча прошлась по комнате и включила свет. Она нашла пульт дистанционного управления, выключила фильм „Звуки музыки" и села в кресло напротив Хилари и меня. Мы, в шортах и майках, развалились на диване, пили колу и ели кукурузные хлопья, приготовленные в микроволновой печи. Это была поздняя дневная закуска, плавно переходящая в обед. Я заморгала от яркого света, а Хилари съежилась, обхватив руками колени. Мне показалось, что я впервые за несколько недель ясно увидела свою дочь. Девочка выглядела такой бледной и хрупкой, словно существо, обитающее в норе под землей.

— Меня уже тошнит от бесконечного вытягивания вас из пещеры, в которой вы двое прячетесь, — без вступления громко воскликнула Тиш.

Она слегка загорела на первом летнем солнышке, ее кожа была заново обрызгана веснушками медного оттенка, а копна волос нахально падала на глаза. Тиш выглядела такой яркой, живой и реальной, что это причиняло почти физическую боль.

Ни я ни Хилари не сказали ни слова в ответ. Наконец я проговорила:

— Ну тогда и не делай этого.

— А я и не делаю. И никто не делает, — огрызнулась Тиш. — Я пришла, чтобы сунуть кое-что в вашу клетку. Вы можете взять или выкинуть. Я бы посоветовала первое. Иначе, Энди, ты можешь преспокойно отправляться обратно в Атланту, переехать в Бирмингем или еще куда-нибудь, потому что Пэмбертон не намерен еще раз протягивать тебе руку. А ты, Хилари, примешь то, что я тебе приготовила, даже если мне придется стоять над тобой до тех пор, пока ты этого не сделаешь. Десятилетние не представляют особого интереса в роли святых мучеников.

— Через две недели мне будет одиннадцать, — надулась Хилари.

— Еще хуже. Так вот. Слушай, Энди, Филиппа Доббс из общества „Служба семьи" округа Бэйнз пытается устроить приют для женщин и детей, и она просила меня, чтобы я работала там по вторникам и четвергам после обеда в качестве консультанта и возилась кое с какими административными делами. Ей нужны сотрудники. Я только что предложила твою кандидатуру на два вечера в неделю и один выходной день. Часы занятий ужасные, а оплата почти смехотворна. Практически все женщины, которых ты знаешь, готовы помочь в этом деле Филиппе, и все рады услышать, что ты тоже примешь участие. Если ты не сделаешь этого — больше никто не предпримет ни одной попытки обратиться к тебе вновь. Это единственный шанс, который предоставляется тебе, устроить в Пэмбертоне что-то свое, не имеющее ничего общего ни с Картером, ни с Томом, ни со мной, ни с кем-либо еще.

Прежде чем я смогла что-либо ответить, Тиш повернулась к Хилари.

— Миссис Дэбни открывает класс для младшего возраста для подготовки к пробным испытаниям по выездке, которые пройдут будущей осенью. Весенние ты уже пропустила, и остаются только эти, осенние. Миссис Дэбни особо просила меня передать тебе, что она ужасно сожалеет по поводу всего, что произошло, и надеется, что ты вернешься и будешь работать с ней и Питтипэт. Она заверила меня, что ты — лучшая из всех наездников твоего возраста, и она считает, что ты пойдешь куда дальше соревнований в Джорджии, если будешь тренироваться. Она обещает, что это будут только занятия делом, и я верю ей. В твоей жизни должно появиться еще что-то, кроме Козьего ручья и видео, Хилари. А сейчас это могут быть, как я понимаю, только лошади. Я на твоем месте попыталась бы посмотреть на предложение Пэт взрослыми глазами и согласиться. Ты очень способная, и тебе нравилось это занятие. А на всем юге нет лучшей наставницы, чем миссис Дэбни. Она может быть ужасной дрянью, но когда она обещает вести себя хорошо, то, как правило, держит слово. Она — единственная в городе, кто этим займется. Я сказала, что приведу тебя завтра и мы решим наши дела, и я намерена это сделать. Если ты не пойдешь — что ж, впереди длинное жаркое лето и сплошная Джули Эндрюс,[93] моя дорогуша. Выбирай.

Я набрала воздуху, чтобы возразить, но Хилари посмотрела на меня и кивнула.

— Хорошо, — буркнула она, и если в ее голосе и не было оживления, то в нем не было и нытья и истерии.

Я закрыла рот и тяжело вздохнула. Нем бы ни был этот ребенок, он уже не казался разбитой, беспомощной Хилари недавнего прошлого. Девочка взглянула на меня.

— Ну хорошо. Почему бы нет? — согласилась я.

— Действительно, почему бы нет? — отозвалась Тиш. — Хил, не хочешь ли посмотреть, впору ли тебе твой костюм для верховой езды? И задержись у себя в комнате на минутку, ладно, малыш? Мне нужно устроить твоей матери небольшую взбучку.

— Ладно. — Хилари слабо улыбнулась и пошла через холл к себе.

Мое сердце заныло, когда я увидела, что в походке дочери нет присущей ей грации. Но все же я была рада ее улыбке.

— Спасибо, — сказала я Тиш. — Опять спасибо. Однажды, если тебе придется оказаться на дне колодца, я брошу тебе веревку. Я просто не понимала, как… мы зарылись здесь.

— Что это было? Ссора? — спросила подруга. — У Тома оказалась припрятанная в Валдосте маникюрша? Он начал засматриваться на своих коз? Или козлов? Что? Я знаю, что это был шикарный сердечный кризис, Энди, с тобой всегда так. Мне бы хотелось, черт возьми, чтобы ты перетрусила из-за аборта, бездомных или затопленных дождями лесов Центральной Америки, но нет, у тебя вечно что-нибудь из-за проклятых мужчин.

Я хотела взорваться в ответ, но вместо этого вскинула руки и уронила их на колени; я ужасно устала и очень скучала по Тиш, не понимая этого. К тому же подруга была во всем права.

— Это была ссора, — ответила я. — Очень серьезная. Мне кажется, я уничтожила все. Но… он меня ужасно напугал, Тиш. Он не тот… Том, каким я его считала.

— Ах, Энди, — в голосе подруги была только печаль, — все не такие, какими представляются окружающим. Чарли не такой. Крис был не таким. Картер тоже. Чем же Том хуже? Вот уж Том как раз особенно „не такой". Как он вообще мог быть таким, каким ты его себе представляла?! Он просто мужчина, вот и все.

— Но это… это нечто отличное от того, что ты имеешь в виду, — проговорила я.

Внезапно мне так захотелось рассказать Тиш обо всем — о болоте, о четырех мужчинах, о том, во что они веруют и что делают, о том, что я сама делала с ними вместе и чем занималась Хилари, — так захотелось, что я начала неуверенно бормотать себе под нос какую-то чепуху. Мне хотелось всю первозданную прелесть, зеленую красоту и тайну вынести на солнечный свет ясных глаз Тиш. Я хотела увидеть все это ее трезвым взглядом. Я хотела услышать ее мягкую насмешку и почувствовать покой от ее глубокого смеха. Я взглянула на подругу и осеклась.

— Что еще такое? — спросила она, прищуриваясь. — В каком смысле „нечто отличное"?

Я понимала, что Тиш подумала о темных, противоестественных вещах, о которых говорила Пэт, и на какие-то мгновения, наверно, сочла, что подобные сплетни, в конце концов, имеют под собой основание. И тогда я осознала, что никогда не расскажу подруге все до конца.

Поэтому я описала только олениху, страдания Тома и его ярость, передала его слова о заводе, угрозы в адрес этого монстра и оскорбления, которые мы бросили друг другу. Я сказала Тиш, как сильно была напугана чем-то беспредельным, что было скрыто в Томе и что так засверкало дикостью в то утро.

Когда я закончила рассказ, Тиш помолчала некоторое время, а затем проговорила:

— Ну, по поводу завода он ошибается. И сам убедится в этом, если разберется. Но я понимаю, почему это так напугало тебя. Энди, Том всегда был таким. Рано или поздно он совершает что-то — я не знаю, что именно, — но это гонит от него прочь всех, с кем он имеет дело. Или удерживает от сближения с этим человеком. В городе просто обожают его, но никто не хочет приближаться к нему на опасное расстояние. Потому что никогда не известно, куда он повернет. Я много думала о Томе… Эта… абсолютность, эта устремленность в одну сторону, эта непрекращающаяся одержимость, присущая ему… Человек может направить все это внутрь себя, против себя или сделать оружием против других, и тогда он становится пьяницей, сумасшедшим или преступником. Но он может направить это и от себя и использовать как… таран. Я хочу сказать, для того, чтобы разрушать стены, молчание или глупость, использовать как ключ, чтобы открывать двери. Тогда он становится святым. Но никто никогда не уверен, куда повернет Том.

— Святой, — произнесла я, будто изучая и пробуя на слух слово.

— Да, именно это, думаю, я и имела в виду, — подтвердила Тиш. — Том готов совершить любую крайность, если сочтет ее необходимой. Любую. Ты сама сказала об этом минуту назад. И ты знаешь, что это правда. Все мы знаем. Подобное качество присуще не только святым, но и сумасшедшим, преступникам и глупцам. Может быть, все они — одно и то же. Таким образом, святой — это человек, который готов сделать из себя дурака, чтобы доказать, что таковые существуют. И в этом отношении Том святой.

— Господи, Тиш, я не смогла бы жить со святым.

— Да, но мне кажется, что тебе придется или пойти на это, или жить с сумасшедшим или дураком — он пока еще не преступник, насколько мне известно. Или, в противном случае, полностью отказаться от него. Готова ли ты пойти на это?

— Нет, — ответила я, зная, что это правда. Но в тот же момент я почувствовала с почти ощутимой тоской, что мне недостает Тома. Это потрясло меня, как приступ болезни. — Но я все еще до смерти перепугана от сознания того, на что он способен. Ты не слышала его, Тиш. Мне нужна спокойная карусель, а не шальные американские горки.

— Тогда ты немного опоздала с этим открытием. У тебя была самая лучшая в городе спокойная карусель в лице Картера, а ты подарила ее Пэт.

— Да. Я знаю.

— Итак… — Тиш встала и быстро обняла меня. — Как насчет моего предложения? Могу я передать Филиппе, что ты выручишь нас?

— Конечно, это весьма уместно. Битый битого везет: может быть, я смогу читать лекции и делиться собственным опытом?

— Неплохая идея.

Тиш усмехнулась и ушла.

Я убрала комнату, сложила кассеты в стенку рядом с входной дверью, чтобы наутро отдать их. Возможно, я больше не поеду на Козий ручей, но я не буду прятаться в своем коттедже. В тот момент я была так противна самой себе, как только можно вообразить; я ощущала, как мне казалось, застоявшуюся кислость своей апатии.

Издав негромкий возглас отвращения, я направилась через холл, чтобы принять убийственно горячий душ, и затем постелила свежее белье на наши с дочерью постели. Кровать я не убирала уже несколько дней.

— Мама, — позвала Хилари из своей комнаты. — Эти галифе стали очень короткими. Можно мне купить новые?

— Непременно. И, может быть, новый жакет, если он не стоит всех сокровищ мира.

— И сапоги тоже? Мне жмет пальцы.

— Сапоги тоже.

За несколько дней Хилари вновь превратилась в существо, преданное лошадям, костюмам и конюшням, трекам и барьерам. С темными волосами, зачесанными назад и аккуратно уложенными, более высокая и стройная, чем раньше, она выглядела так, будто кровь многих поколений Старого Пэмбертона текла в ее жилах. Девочка снова погрузилась в тренировки на Питтипэт, словно и не прерывала их никогда, а через неделю Пэт Дэбни посадила ее на нового жеребца — красивого элегантного гнедого с дикими глазами, такого же утонченного и прекрасного, как маленькая наездница. Его звали Дьяболо, и большую часть первого дня он провел, методично пытаясь сбросить с себя девочку. Во второй день он следовал за ней так, словно она вскормила его из бутылочки с самого рождения.

Все подробности я узнавала не от Хилари, а от Тиш, которая забирала мою дочь после школы и отвозила на занятия в конюшни. Подруга настояла на таком распорядке, и я была благодарна ей. Я признала мудрость возвращения в жизнь моей дочери Пэт Дэбни, как необходимого проводника девочки в пэмбертонское общество и средства самосовершенствования, но не могла принудить себя лично иметь дела с этой дамой.

— Хил за один сезон превратилась из маменькиной дочки в звезду, — заметила Тиш. — Пэт проводит очень много времени с ней на кругу. И, Энди, уверяю тебя, держит свое слово: я не слышала от нее ни одной фразы, обращенной к Хил, которая не относилась бы к делу. Пэт не раскаивается — этого никогда не случится. Но она поддерживает отношения „студент — преподаватель". Интересно, что все-таки сказал ей Картер?

— Я знаю столько же, сколько и ты, — ответила я". — Если верить… Тому, Картер нажал на Пэт, используя свое положение старого пэмбертонца. Это уже по твоей части.

— Что бы там ни было, это оказывает действие, — решила Тиш. — Как относится Хил ко всему происходящему?

— Кто знает? Совершенно неожиданно у меня на руках оказалась таинственная женщина. „Как идут дела, Хил?" — „Прекрасно, мама!" — „Ты довольна занятиями?" — „Ага, мне нравится". — „Как ты думаешь, будешь ли продолжать их на летних каникулах?" — „Наверно, да". — „Ты что-нибудь хотела бы обсудить со мной?" — „Нет, мам, у меня все хорошо". И это не от плохого настроения или ужасной депрессии, какая бывала у нее раньше. Это совершенно другое. Кажется, она абсолютно довольна, что снова занимается верховой ездой, считает, что просто прекрасно вновь брать урони у Пэт, но это выглядит так… будто сама она находится где-то в другом месте. Нет, все это больше похоже на то, что она выжидает время. Занимается тем, что ей действительно нравится, пока ожидает совсем другого. Очень… взрослое отношение к делу. Так поступил бы зрелый человек. Не знаю, как быть. Меня это почти пугает.

— Ты думаешь, она ждет, что Том и ты вновь сойдетесь?

— Не знаю. Насколько мне известно, она даже не имеет понятия, что у нас произошел разрыв. Она знает, что Том ушел в леса, но он действительно так и сделал… Она ни слова не говорила о своей козочке или о его еноте. Но, с другой стороны, Хил не выглядит опечаленной.

— Мне кажется, она все знает, может быть, даже уверена. Хил неглупа. Между тем, ею стоит только восхищаться. Может быть, на самом деле она просто взрослеет. Знаешь ли, подобное случается с детьми. Несколько месяцев назад она бы хныкала и цеплялась за тебя, как маленькая обезьянка.

Я знала, что это правда, и могла лишь радоваться, глядя на странную, уравновешенную, ожидающую дочку.

— Чем хочешь заняться в наши дни рождения? Хочешь поехать на пляж? — спросила я девочку однажды в начале июня, когда начались летние каникулы.

Я записала Хилари на летний семестр в „Пэмбертон Дэй", но занятия начнутся не раньше середины месяца. А пока на ближайшие дни приходились наши с дочкой дни рождения. Раньше мы всегда намечали что-нибудь специальное, предназначенное для нас обеих. В этом году, ее первом году вне Атланты, когда в жизни девочки не было ни Картера, ни Тома, я думала, что могла бы свозить ее на побережье залива во Флориде, где Тиш и Чарли имели пляжный коттедж. Нам не помешали бы солнце, море и болеутоляющее средство нового, безучастного к нашей жизни места.

— Нет, мам, не думаю, — просто ответила Хилари. — Если ты не возражаешь, я бы предпочла остаться дома. Может быть, ты бы приготовила на обед лазанью и клубничный слоеный торт, мы бы взяли интересные видеокассеты.

Я пристально взглянула на нее, пытаясь отыскать признаки меланхолии или болезни. Но ничего подобного не было. Ее лица уже коснулся свежий загар, а глаза смотрели ясно и спокойно. Девочка выглядела совершенно здоровой. Просто, Хилари больше не сверкала. Я вздохнула.

— Не очень-то похоже на день рождения, но, если ты хочешь, мы так и поступим.

— Очень даже похоже, — возразила Хил. — Может быть, что-нибудь произойдет.

Я поняла, что девочка имеет в виду возвращение Тома, и мое сердце сжалось от боли и жалости к ней. Значит, она ждала его. Я просто не могла позволить ей сидеть в терпеливом ожидании человека, который не собирается возвращаться…

— Дорогая моя, если ты имеешь в виду Тома, то нам следует поговорить об этом, — заметила я.

— Я не имею в виду Тома, — ответила Хил. — И не хочу говорить об этом в данный момент.

Я оставила Хилари в покое, наблюдала за моей ожидающей дочерью и погружалась в работу в колледже так глубоко, как только могла, что, разумеется, не доставляло мне ни малейшего удовольствия, а вот работа в новом женском приюте Филиппы Доббс, к моему великому удивлению, мне очень понравилась.

Положение женщин, которые приходили в приют и оставались там, чтобы получить совет, и трогало, и раздражало меня. Как они могли позволить обращаться с собой так ужасно и унизительно?! Но затем я вспомнила, что совсем недавно сама была в подобном положении, и почувствовала стыд и раскаяние за недавнюю вспышку гнева. Сейчас я уже с трудом вспоминала ту Энди, которая позволяла Крису Колхауну гадко обращаться с ней. Конечно, я знала, что это было, но казалось, что все случилось не со мной, а с кем-то другим. До некоторой степени так оно и было. Так много событий произошло с тех пор… Я начала, пусть даже неуклюже, строить новую жизнь. У меня было два любовных увлечения…

Боль заливала меня, когда я достигала этих воспоминаний. Не думаю, что когда-нибудь смогу вспоминать о Томе без этого болезненного, вызывающего головокружение погружения в страдание. Иногда оно просто пригибало меня к земле.

Но вскоре я вновь погрузилась в обыденность пэмбертонской жизни и не могла, не хотела опять рисковать ею. Острый страх, рожденный в лесах в день убийства оленихи, несколько притупился под покровом безопасности, но боль не утихала. Отупение, работа и боль; боль и отупение. Это все, что я помню о конце той весны и начале лета.

За неделю до наших дней рождения Том вернулся. Весенний семестр в пэмбертонском колледже окончился, но однажды утром я увидела на стоянке его грузовичок, покрытый до верхней кромки колес густым слоем засохшей грязи. Мое сердце медленно и резко стучало, но я подошла к машине и заглянула в кабину. На правом сиденье лежала высокая стопка учебников и письменных работ для просмотра, будто Том собирался увезти домой все, что запустил за недели отсутствия. Я не знала, берет ли он курсы на летний семестр.

Я обошла грузовик и заглянула в кузов. На полу валялась куча мешковины, покрытая темными пятнами. Я была уверена, что это кровь какого-то животного. Увиденное вызвало тут же, под белым солнцем на стоянке колледжа, внезапный приступ тошноты. Дикость. Дикость и отвращение.

Я вернулась в свой офис.

Все утро прошло в ожидании. Каждый раз, когда звонил телефон, я подпрыгивала как ошпаренная. Но Том не позвонил. Когда я вышла после работы, его грузовичка уже не было. Домой в тот вечер, равно как и в следующий, он тоже не позвонил. К концу недели я потонула в боли, я была уверена, что теперь он не позвонит никогда. Все кончено. И я также знала, что сама не позвоню. Начались летние занятия. Грузовичок Тома не появлялся. Я не знала, где он пропадает.

Наступило лето. Хилари ждала. Она не упоминала о „создающем сны" волшебнике, но поздно вечером часто проигрывала на магнитофоне „Лунную реку".

Однажды вечером, когда густой воздух наполнился громом, а вдали на западе засверкали вызванные жарой молнии, в нашу дверь позвонили. Мне не хотелось подниматься с дивана, на который я плюхнулась от усталости после нескольких поздних консультаций в приюте. Хилари спала, да и мне больше всего на свете хотелось погрузиться в темный сон прямо там, где я сейчас лежала. Все тело болело от этого желания.

Меня не напугал ночной стук — я находилась в Пэмбертоне, а не в Атланте. Он вызвал лишь раздражение. Кто бы ни производил сборы для какой угодно благотворительности на Вимси-роуд, здесь он не найдет щедрости.

Звонки сменились стуком — ритмическим вычурным постукиванием. В конце концов я с трудом выпрямилась и сердито протопала в холл, протирая кулаками усталые глаза. Когда я открыла дверь, порыв свежего сладкого ветра, предвещающего буйную грозу, ворвался в дом, а вместе с ним вошел Том Дэбни.

Я не ощутила ничего, кроме тупого недоверия. Том был одет во что-то похожее на камзол и полосатую шелковую тунику, под которой цвели огромные рукава с буфами из какой-то атласной материи бордового цвета. На темной голове красовалась шляпа с плюмажем и кокардой, на верхней губе — аккуратные пиратские усы, подчеркивающие глубокие борозды, идущие от крыльев носа к уголкам рта, а на длинном подбородке с ямочкой — короткая борода в стиле ван Дейка. Том держал манускрипт, аккуратно свернутый и перевязанный золотым шнуром, и торжественно взирал на меня.

Я открыла рот от удивления, но быстро сомкнула губы. Мне пришло в голову, что я вижу сон.

Том усмехнулся, взмахнул шляпой и склонился в глубоком поклоне.

— Позвольте войти?

Звук его легкого, густого голоса разлился теплой струйкой от моих ушей по всему телу. Сердце бешено колотилось.

— Ты уже вошел, — глупо проговорила я.

— Н-да, одно время мне казалось, что идея неплоха, — заметил Том, удрученно глядя на свой яркий прекрасный наряд, и вручил мне свиток.

Все еще разглядывая гостя, я развернула послание. Скорее материя, чем бумага, толстая и мягкая. Слова, бежавшие четкими линиями и строчками, были каллиграфически выписаны черными чернилами. Мне редко доводилось видеть подобную работу, разве только в музеях, на освещенных и застекленных витринах. Я вновь посмотрела на Тома.

— Мне бы хотелось, чтобы ты прочла, — попросил он. — Несколько часов я потратил на сочинение, а Мартину потребовалось несколько дней, чтобы все это написать. Он не практиковался с тех пор, как был студентом во Флоренции. Злился на меня ужасно.

Я поднесла манускрипт к свету и прочла следующее:

Наступает лето,

Громко пой „ку-ку"!

Выросла осока и цветы полей,

День рожденья Энди, приходи быстрей!

Пой „ку-ку", кричи „ку-ку"!

Как овца по агнцу блеет,

Воет Том по Энди,

Вол мычит, дурачится олень,

В день рожденья Энди куковать не лень!

Ку-ку, ку-ку!

На Козьем ручье

На новой неделе

Готовится праздник роскошный!

Пой „ку-ку", кричи „ку-ку",

Пой скорей „ку-ку"!!!

Я снова взглянула на Тома. Сдерживаемая улыбка все же растянула мой рот. Его усмешка под усами Мефистофеля стала шире.

— На другой стороне есть еще, — заявил он.

Я перевернула свиток. Тот же изящный курсив превосходным, но возмутительным белым стихом елизаветинских времен предлагал мне присутствовать на вечернем спектакле в стихах, дабы отпраздновать наши с Хилари дни рождения, вечером в следующий понедельник в доме Тома на Козьем ручье. Празднование продлится с заката солнца до полуночи, после пьесы состоится пир из дичи в духе королевы Елизаветы, выступление жонглеров, менестрелей и мимов, танцы и песни. Имелся список исполнителей приблизительно из десяти человек. Все они были мне знакомы. Кроме того, отмечались заслуги Тома как автора, продюсера и режиссера-постановщика, а Мартина Лонгстрита — как художника по костюмам. Гвен Каррингтон и Тиш значились портнихами. Декорации были выполнены Томом и Ризом. Дичь для пира поставляется Скретчем Первисом, а вина и мед — совместными усилиями Скретча и Мартина.

— Я прятался у Риза две недели, творя эту пьесу, — сообщил Том. — Репетиции я устраивал до тех пор, пока у актеров не вываливались изо рта языки. Теперь никто из принимающих участие в постановке не разговаривает со мной. Подобные приглашения направлены пятидесяти жителям города, и, если ты откажешься, мне придется позвонить каждому из них, а потом я перережу себе горло. Я ужасная дрянь. Мне легче устроить целое представление на основе стихотворений елизаветинских времен, чем попросить прощения. Но если тебе нужно, чтобы я сказал: „Прости меня", я это сделаю.

Я все еще не могла сказать ни слова. Значит, он не собирается объявлять независимость, а все это время писал пьесу для меня! Что-то сверкающее и шипящее, как пузырьки шампанского, начало подниматься у меня в груди и веселить кровь. Я чувствовала, что мне хочется смеяться и плакать одновременно, и я не знала, что выбрать, поэтому я просто продолжала смотреть на Тома. Одна часть меня называла это чувство счастьем, хотя очень хрупким и только намечающимся, но другая, более мудрая часть, отказывалась давать ему имя.

— Пожалуйста, Энди, приезжай на свой праздник, — просто, как ребенок, проговорил Том. — Я скучал без тебя.

Пузырьки шампанского лопнули, подобравшись к горлу и глазам, и я принялась смеяться и плакать. Ничто, что произошло раньше, не имело теперь значения. Как могло это случиться? Кто мог сопротивляться этому полусумасшедшему лесному обманщику, разряженному в красивые и смешные шелка, и его быстрому, как ртуть, уму? Мне было все равно, даже если бы этот человек угрожал взорвать десять заводов, производящих бомбы. Не думаю, что меня бы волновало, даже если бы он сделал это. Я не могла отказаться от него. Мое тело двинулось к Тому против моей воли, я шагнула в объятия друга и лицом отыскала знакомое гнездышко в теплой ямке его горла.

— И я скучала без тебя, чертова дурака, — рыдала я. — Я буду счастлива приехать на свой праздник.

Значительно позже, когда я лежала в постели и ждала, пока бешено скачущее сердце вернется к своему обычному ритму, я вспомнила, что Том не называл меня Дианой, и почувствовала укол боли от потери, но удовлетворение поглотило ее, а обычный сон утопил и то и другое. Утром я проснулась, радуясь новому дню.

По дороге на Козий ручей в день праздника Хилари пылала, как голубое пламя. Она болтала без умолку, счастье изливалось из нее, как родниковая вода. Она вертелась на сиденье, пока я не взглянула на нее с раздражением и изумлением.

Я купила дочери новое платье — голубое, с узкой талией в стиле Лоры Эшли, с круглым большим вырезом и плиссированной юбкой до лодыжек — и нашла голубую бархатную ленту, на которую неумело пришила маленькие белые шелковые цветы, и украсила ею голову девочки. Хилари выглядела очаровательно: чистая и строгая, будто пришедшая из другого века. Я сочла такой наряд превосходным для елизаветинского праздника Тома.

— Из-за твоего верчения сомнутся складки на юбке, — строго заметила я.

— Мне все равно, — весело отозвалась Хил. — Том сделает мне другое платье из цветов и листьев.

— Такого дня стоит подождать, — усмехнулась я. — Хоть он и может быть человеком Ренессанса, но все же он не волшебник.

— Ты же знаешь, что он может сделать одежду и все такое из волокон и листьев, — не унималась девочка. — Том показывал нам, как это делается. Забыла?

— Нет. Но не думаю, что его мастерство достигло такого совершенства, что он способен делать плиссированные складки и аппликации. Пойми, Хилари, он, в конце концов, такой же человек, как и все.

— Тогда почему ты так выглядишь? Почему улыбаешься все время? Ты не улыбалась с тех пор, как произошла ваша ссора.

— Откуда ты знаешь про ссору? — подскочила я.

— Просто знаю. Я всегда все знаю, когда дело касается Тома. Я знала, что ты вернешься на ручей, но не знала когда. Я рада, что это случилось в наши дни рождения. А то я уже начала уставать от необходимости быть милой с Пэт.

Я покачала головой.

— Тебя не проведешь, а, мисси?

— Нет, конечно, — заявила она как само собой разумеющееся. — Ах, мама, я так счастлива!

— Рада, что это так, дорогая, — улыбнулась я, но небольшое дуновение страха затуманило мой мозг. „Не будь такой счастливой, моя маленькая девочка, — думала я. — Такое счастье может накликать беду…"

Том сидел на ступеньках крыльца, держа на плече Эрла, как это было, когда мы в первый раз приехали на Козий ручей одни. Он был одет в рейтузы и камзол, рукава сорочки с буфами были закатаны до локтей. Для середины июня солнце слишком припекало, пот покрыл росой лоб мужчины, а усы стали влажными. Том крошил картошку в огромный черный чугунный котел, давая время от времени кусочки Эрлу. Енот поедал их с покорным видом существа, оказывающего обременительное одолжение другу. Когда они увидели нас, то улыбка Тома прорезала бороду белым всплеском, а Эрл начал стрекотать, трещать и скакать на плече хозяина. Том бросил нож для чистки картофеля и раскрыл объятия. Хилари бросилась к нему и уткнулась лицом в плечо мужчины. Том крепко прижал девочку и слегка покачивался вместе с ней. Эрл похлопал Хилари по черным волосам, а затем перекатился на ее узкое плечико.

— Я скучал без тебя, Принцесса, — произнес Том. — Мы все скучали. Эрл стал таким нервным, что мне пришлось пригрозить ему доктором, а Мисси почти зачахла; не желает есть ни кусочка. Может, ты ухитришься заставить ее пощипать немного травы.

Хилари отступила назад, изучая Тома.

— Ты выглядишь, как картинка в учебнике истории, — сказала она. — Хотя твоя борода царапается. А что, Мисси больна?

— Тогда прочь бороду сразу после праздника, — решил Том. — Я не царапаю леди. По крайней мере, умышленно. Не думаю, что Мисси заболела. Скретч ничего не обнаружил. Но она отказывается есть. Похудела. На самом деле я считаю, что она объявила голодовку до тех пор, пока ты не приедешь на ручей. Почему бы тебе не сбегать вниз и не посмотреть на нее? Угости ее этим клевером. Его принес Скретч.

Он вручил девочке корзинку со свежим ярко-красным клевером, достав ее из-за спины с террасы, и яркий голубой ветерок, в который превратилась Хил, в тихом желтом полдне помчался вниз к козьему сараю. Том посмотрел вслед девочке, затем перевел взгляд на меня.

— За один месяц она так выросла. И еще больше похорошела. Черт возьми, как я скучал без вас. И больше не хочу пропустить ни мгновения ее роста и взросления. И не хочу упустить ничего в тебе. Все. Точка.

— Я тоже.

— Тогда давай постараемся.

— Согласна.

Хилари возвратилась из козьего сарая. Шла она медленно. Маленькая козочка бежала за ней, блея и тычась в руки девочки хорошеньким черным ртом. Меня поразил вид Мисси. Она действительно казалась намного более худой, чем я ее помнила, серо-коричневая шнура была взлохмачена и не блестела. Дело не в том, что за ней не ухаживали, нет, маленькие черные копытца недавно аккуратно подравнивались, шерсть была вымыта и расчесана, но в поступи козочки чувствовались вялость и тяжесть, в то время как раньше ей были присущи воздушность и легкость, под стать походке Хилари.

— Том, ты уверен, что она не больна? — прошептала я. — Она выглядит по-настоящему плохо.

— Мне кажется, она просто скучала по Хилари, — ответил он. — Скретч разбирается в козах лучше любого ветеринара. Но он ничего не может найти. Или, по крайней мере, ничего, что он видел раньше, а он видел все известные болезни коз. Думаю, он прав. Сейчас она оживлена намного больше, чем в течение последних двух недель. Давай посмотрим, поела ли она. Как дела с клевером? — обратился он к Хилари.

— Она съела его весь и просила еще. Но, Том, от нее действительно остались кожа да кости.

— Теперь все будет хорошо — ведь ты здесь, — улыбнулся Том. — В кухне есть еще клевер. Мы дадим ей попозже. С Мисси будет все в порядке. Вот увидишь.

— Я больше никогда не оставлю ее, — сказала Хилари, горячо обнимая маленькую козу. — Никогда не покину ее ради той глупой лошади.

— Я наслышан о твоих великолепных успехах, — заметил Том. — Мне будет неприятно, если ты откажешься от этого, Хил. Если верить моим источникам, будущей весной ты с легкостью возьмешь приз.

— Мне это неинтересно. И глупо. Я делала это только для мамы и чтобы занять время до тех пор, пока мы не вернемся на ручей. Теперь я не хочу заниматься верховой ездой. Я хочу просто остаться здесь.

— А я всерьез хочу, чтобы ты продолжала брать уроки, — настаивал Том.

— Ни за что, — отрезала Хил. — Кстати, мне казалось, что ты не любишь лошадей.

— Не люблю. Но это не значит, что и тебе нужно их не любить. Слава Богу, мы не сиамские близнецы. Думаю, я очень бы любил лошадей, если бы достиг таких же успехов, как ты. Продолжай заниматься верховой ездой и привези домой все почетные голубые ленты, какие только сможешь получить. Они будут потрясающе смотреться на Мисси.

— Ты действительно этого хочешь? — спросила девочка.

— Да, действительно хочу, — серьезно произнес Том. — Тебе в течение многих и многих лет предстоит жить в обществе. Ты не можешь уединиться на Козьем ручье до тех пор, пока не станешь дамой преклонных лет, прожившей хорошую и полную событиями жизнь. Нельзя. Поэтому тебе нужно хорошо устроиться в обществе. В конечном итоге это сделает тебя намного счастливее, а вместе с тобой будем счастливы и мы — твоя мама и я.

— Но ты-то живешь здесь все время, — не сдавалась Хил. — Ведь ты уединился здесь.

— Да, но я занимаюсь и многими другими вещами. А кроме того, я хозяин этих мест. Я могу делать, что хочу. Когда ты станешь хозяином, ты тоже сможешь так поступать.

— Ну ладно, когда я стану хозяином, я перестану ездить верхом.

— Разве тебе это так не нравится? Не понимаю, как можно достигнуть в каком-то деле успеха и не любить это дело.

— Думаю, все-таки мне нравится верховая езда, — в конце концов уступила Хилари.

— Тогда продолжай ею заниматься, — улыбнулся Том. — Разрешается любить несколько вещей одновременно. Всегда нужно быть всем, чем можешь быть.

— А Скретч здесь? — спросила девочка.

— Он на кухне. Варит самогон и дожидается тебя.

Хилари направилась в дом, но на первой же ступеньке повернулась и посмотрела на Тома:

— Вирбиуса нет в сарае. — Слова девочки не были вопросом.

— Нет, — согласился Том.

— Он умер?

— Да.

— Его время настало?

— Да, настало. Он прожил великолепную жизнь. И принес славу себе и нам. Для лесов он сделал великое дело.

Голубые глаза моей дочери встретились с такими же голубыми глазами моего возлюбленного. Хилари и Том долго смотрели друг на друга. Я подумала, что между ними возникло какое-то молчаливое понимание. Что касается меня, то по моей спине прошел озноб. Мысленно я представила эту картину: ночь, костер, бесконечная тьма вокруг, царственный, сверкающий козел, выведенный на свет огня, и, как завершение всего, — серебряный блеск ножа…"

На секунду я закрыла глаза и глотнула воздух. Я сознавала, что мне необходимо найти способ, чтобы не страдать, не мучиться, принять все это так же естественно, как приняла Хилари. Иначе в один прекрасный день мне опять придется уйти прочь из лесов. Я не могла принять только какую-то часть Тома.

— Хорошо, — подытожила Хилари и вошла в дом. Том посмотрел на меня.

— Ты хочешь поговорить об этом?

— Нет. Не теперь. Я хочу пойти повидать Скретча, и мне бы очень хотелось выпить, если у тебя есть что-нибудь не елизаветинское и не слишком вычурное.

— Есть джин. Даже есть маслины. Пойдем, я сделаю „сильвер булит". Ни один вампир во всей округе не приблизится к тебе после пары порций.

Скретч помешивал в котле нечто, чудесно пахнущее специями и травами. Рядом с ним стояла кружка, над которой вился пар, старик время от времени потягивал из нее. Он сидел на табуретке и, несмотря на жар, идущий от плиты, кутался в большой толстый зимний свитер Тома. Хилари устроилась у него на коленях. В тусклом свете голова Скретча напоминала голый череп, она слегка тряслась, так же как и его старые руки, похожие на осыпанный белой пылью пергамент.

Недоброе предчувствие кольнуло мне сердце. Конечно, это была болезнь. В темном бодром лице можно было прочесть ожидание смерти.

Скретч улыбнулся нам поверх головы девочки.

— Раздобыл себе очень даже приятную поклажу на колени, — просипел он.

— Между прочим, слишком большую, — заметила я, думая о нынешнем весе дочери и старческих ногах Скретча, таких слабых, что ему требовался стул. — Ну-ка, Хил, слезай, Скретч не может готовить, держа тебя на коленях.

— Оставьте как есть, — отозвался старик. — Она как раз там, где мне хочется.

У кухонного стола Мартин Лонгстрит, выглядевший величественно в таком же костюме, как и Том, только несколькими размерами больше, укладывал яблоко в рот поросенка. На поросенке не было щетины, ножа отливала ужасным серовато-розовым цветом, а глаза были зловеще пустыми. На голой голове красовался венок из жимолости. На мою гримасу Мартин рассмеялся:

— И люди еще удивляются, почему все великие повара — мужчины. Не беспокойтесь, мисс Диана, через несколько минут он отправится прямо на вертел и к полуночи станет очень вкусным. Во всяком случае, при жизни он был настоящим негодяем. Скретч раздобыл его в верховьях болот. Этот мерзавец неделями воровал детенышей у черепах.

— Для тех, кто не может есть то, что все еще на них смотрит, включая и меня самого, имеется индейка из магазина, — донесся голос с потолка. Я подняла голову и в сумерках увидела Риза Кармоди, стоящего на лестнице и развешивающего яркие геральдические знамена по стенам. На темных бревнах в тусклом свете они выглядели таинственными, величественными и какими-то средневековыми. Я сказала об этом.

— Не тот период, но эффект что нужно, — усмехнулся Том. — Мы решили не быть пуристами в данном случае. Вечер в некоторой степени охватывает диапазон от „Беовульфа"[94] до Венеции восемнадцатого века. И к нам прибудут множество средневековых монахов и монахинь. Не у всех ноги так идеально подходят для камзолов и рейтуз, как у меня и у Мартина.

— Согласен, — отозвался Риз с высоты. Он был в плотницком комбинезоне поверх атласной, с пышными рукавами, сорочки изумрудного цвета. — Скретч вообще не желает надевать какой-либо костюм.

— Не собираюсь я разодеваться, как какой-нибудь иностранный готтентот, — спокойно произнес Скретч. — Сдается мне, белые люди все хотят быть кем-то еще. Мне и без того было трудно оставаться все время самим собой.

Я рассмеялась и обняла старика. Под пальцами я ощутила его птичьи ребра, дыхание Скретча было кислым и густым, как воздух в комнате больного.

— Позаботься о себе, — попросила я. — Ты единственный из этой банды, у кого есть какой-то рассудок… Господи, Скретч, я слышу твое дыхание и хрип.

— Обычная простуда, — ответил он. — Подхватил в верховьях, когда рыбу ловил.

— Рада слышать, что ты только этим занимался. Я думала, все вы некоторое время тому назад развлекались независимым шпионажем в верховьях реки.

— Ого, мисс Энди, какое у вас богатое воображение, — крикнул Риз со своего насеста.

— Значит, ты думала, что мы собирались взорвать завод, так? — немного позже спросил Том. Мы находились в спальне, и он закреплял у меня на плечах пурпурный атласный плащ на ярко-алой подкладке. На голове у меня красовалась ослепительная диадема из серебряной бумаги и горного хрусталя. Маленький плащ и диадема, предназначенные для Хилари, лежали на огромной кровати.

— Да, такая мысль приходила мне в голову, — ответила я. — В конце концов, ты же не представлял собой образец здравомыслия в тот день в лесу. Что вы делали в верховьях, Том? Или мне не стоит об этом спрашивать?

— Ну что ты. Имеешь на это полное право. Итак, первое, что мы сделали, это поручили Ризу проверить все анализы почвы и воды на тот день на каждой станции вокруг болота и на реке. На протяжении многих миль ниже опасной зоны они не показали абсолютно ничего необычного. Но мы все равно произвели очистку. Это было необходимо после оленихи… Эта очистка была самая большая и изнурительная из всех, что мы производили раньше. Заняла она три дня. И почти прикончила Скретча. Но его невозможно было заставить воздержаться от участия. Старик отлеживался в течение нескольких дней после этого. Господи, она была тяжела для всех нас…

— А Вирбиус… — подсказала я.

— Да, — произнес Том и задумался. — Энди, это не всегда является необходимостью. Фактически очень редко. Но… загрязнение было очень серьезным. После убиения мы пропели в его честь самые лучшие песни.

— Уверена, что Вирбиус оценил это, — заметила я, но тут же пожалела о своем сарказме. — Ты считаешь, что теперь все очищено?

— Думаю, что да. Скретч говорит, все в порядке, если это было единственным случаем. Если же нет — тогда ничего не закончилось.

— Ты говорил, что вы следите за анализами каждый день…

— Да. Это так. Вода такая же чистая, как и всегда. Наверно, я сорвался тогда, не разобравшись во всем до конца. Но было полное ощущение, что в лесах что-то не в порядке. Все остальные думают, что все хорошо. Это было очень сильное очищение.

— Теперь ты можешь оставить все в покое?

— Так я и поступил. Мы сделали все, что могли. Раньше этого было достаточно.

Около семи часов начали прибывать гости. Как и говорил Том, их было около пятидесяти. Большинство приезжали парами, все в костюмах, которые больше свидетельствовали об энтузиазме, нежели об исторической точности. Всех этих людей я знала — они давали вечера, которые мы с Картером посещали во время праздничного сезона, им принадлежали очаровательные дома рядом с грунтовыми дорожками или огромные раскинувшиеся коттеджи, они давали балы, устраивали ужины, коктейли, чай и охотничьи завтраки. Я встречала этих людей на концертах, в магазинах и кинотеатрах, на тренировочных треках, в клубе, косметическом салоне и у дантиста. Теперь, к счастью или к несчастью, они были близкими мне людьми. Они приветствовали меня, когда я была с Картером, а позднее передавали сплетни о нас с Томом и Хилари. Но сегодня вечером были только улыбки, поздравления с днем рождения и смех над костюмами друг друга. Я почувствовала, как остатки моей сдержанности и враждебности по отношению к жителям Пэмбертона ускользают прочь в волшебный вечер, созданный Томом Дэбни. Как я могла винить этих людей за то, что они слушали измышления Пэт? Любой бы прислушался, если бы ему описали все в таком чудовищном свете. Но, наверное, они все же не поверили сплетням, иначе не приехали бы сегодня, чтобы поздравить Хилари и меня с днем рождения. Очевидно, те, кто поверил, не присутствовали или вовсе не были приглашены. Не было никого из членов клуба пэмбертонских дам, за исключением Гвен Каррингтон и Тиш, чья веснушчатая грудь высоко вздымалась из зашнурованного атласного лифа платья („Я заказала это чудо в костюмерном магазине Атланты. Ну как, похожа я на посетительницу бала старых шлюх?") Моя подруга стояла рядом с Чарли, облаченным в простыню с нашитыми на нее золотыми и серебряными звездами и лунами.

— Ты кто? Астролог Нэнси Рейган? — засмеялась я.

— Я маг, — ответил Чарли. — Мерлин, если говорить точно. Желаешь заглянуть в мою пещеру и посмотреть фрески?

Пэт и Картер отсутствовали. „У меня есть кое-какие ограничения", — объяснил Том.

Клэй и Дэйзи Дэбни прибыли поздно. Их сопровождали Чип и Люси. И если первые двое были в современных официальных нарядах, то двое последних разоделись как Пьеро и Пьеретта. Люси выглядела восхитительно, она почти утопала в свободном костюме арлекина, а ее пушистая головка утенка высовывалась, как лилия, из круглого плоеного воротника. Чип был похож на клоуна в день открытия супермаркета.

Клэй Дэбни поцеловал меня в щеку и согнулся над ручкой Хилари.

— Не имел возможности видеть вас, мисс Энди, — произнес он. — Я провел большую часть зимы в Атланте, занимаясь спорами с Федеральной комиссией связи и пытаясь заставить идиотские законодательные органы принять закон о тотализаторе. Могу добавить, что мне не повезло. Мысль об узакониваний источника дохода очень их пугает. Могу я пожелать вам и мисс Хилари встретить еще много дней рождения и чтобы большинство из них вы провели в Пэмбертоне? Вы приносите улыбки туда, где их долгое время было не слишком много.

Клэй ласково потрепал Тома по плечу, а Том положил ладонь на руку дяди. В сумерках их можно было принять за отца и сына: оба худые и изящные, закаленные долгим пребыванием на весеннем солнце, те же голубые глаза под густыми бровями, такой же длинный, с ямочкой, подбородок. Рядом с ними Чип выглядел слоноподобным, не в меру розовым и почему-то вызывающим беспокойство, как ребенок, наделенный такими возможностями, с какими он не в силах управиться.

— Могу я поцеловать Энди в день рождения? — спросил он и прилип своим мокрым ртом к моим губам, пытаясь ловким языком проникнуть вовнутрь. Я отдернула голову. Чип шагнул назад и улыбнулся, оглядывая мое платье.

— Эти елизаветинцы знали, как одевать женщину, — проговорил он. — Вероятно, так же, как и раздевать. Будто стоит только сжать талию, и груди выскочат, как виноградины.

— О Господи, Чип, можно подумать, тебя вырастили в сарае, — в сердцах воскликнул Клэй, беря меня за руку и уводя от своего сына к столу на террасе над ручьем, где Том и Мартин вскрывали свежие устрицы и укладывали их горной на блюда с дольками лимона и сложным соусом. На щеках Клэя появились два красных пятна, а смех, звучащий в голосе, не отражался в глазах. Я вновь подумала, каким прекрасным сыном был бы для него Том и сколько молчаливой боли, наверно, приносит ему родной отпрыск. До каких пор любовь может перевешивать стыд? Возможно, долго; возможно, она только возрастает из-за стремления родителей укрыть, оградить вызывающего раздражение окружающих ребенка. Я вспомнила, что самую сильную любовь, скрытую под гневом и неловкостью, я питала к Хилари тогда, когда она вела себя хуже всего. Девочка казалась тогда такой ранимой, находящейся во власти собственных терзаний. Несомненно, Клэй Дэбни чувствовал то же в отношении Чипа. Но я не могла сомневаться в его любви к племяннику. Лицо старика просто светилось этим чувством, когда они были вместе.

Том заметил лихорадочный румянец на щеках дяди и мое вспыхнувшее лицо. Он сделал движение в сторону Чипа, все еще глядящего нам вслед с противной усмешкой на мокрых губах.

— Оставил для тебя самые лучшие, — сказал Том, вручая Клэю тарелку со сверкающими устрицами. — Есть еще горячий кайенский соус, тот, что ты любишь, и свежий черный перец, если я смогу его найти.

— Вот мальчишка, пытающийся подлизаться и старому человеку, — засмеялся Клэй. — Ты думаешь, я тебе собираюсь оставить все земные богатства?

— Нет. Может быть, одну-две старенькие радиостанции. Не откажусь и от газеты.

— Дай-ка мне еще горячего соуса, и, может быть, я прибавлю сверхчастотную параболическую антенну, — проговорил старин, и мы рассмеялись. Вечер медленно вращался на своей оси, приближаясь к ночи.

Никогда не забуду ту ночь. Думаю, никто из приглашенных не сможет забыть ее. Это было похоже на Рождество в детстве или на день рождения, отмечающий переход на новую ступень жизни. Наполненный, сверкающий, кружащийся и сияющий вечер. Много лет спустя те из нас, кто приехал на Козий ручей тогда, будут все еще вспоминать о нем.

Этот праздник принадлежит к пантеону прекрасных моментов жизни, которые обычно бывают случайными и не могут быть запланированы, поэтому они так редки. Без сомнений, центром этого вечера был Том.

Он был везде, смеющийся, дразнящий, поющий, танцующий, отпускающий ужасные шутки, целующий женщин и обнимающий за плечи мужчин. Не было ни одного человека, кто бы не почувствовал исключительную магию его притяжения. Его кипучая натура вывела самых медлительных из нас из состояния инертности, а парящих в небесах заставила подняться еще выше. Даже серьезный Уинн Чепин присоединился к импровизированному хору, распевающему „В ту ночь они разлохматили дочку О'Рейли". Даже квадратная угрюмая Хелен Чамберс захихикала, когда Том поцеловал ее в жесткую шею и заявил, что ее вид может очаровать изголодавшиеся глаза. Она расцвела от румянца, как засохшая старая роза. Хилари в короне и плаще сияла, как молодое солнце. Мне трудно было смотреть на сверкающее радостью лицо девочки. Я чувствовала себя пьяной от счастья — счастья дочери, Тома, моего собственного.

— Лучше, чем сейчас, наверно, быть не может, как думаешь? — спросил у меня Том, кружа мимо в танце свою тетю Дэйзи. Он вытянулся, чтобы чмокнуть меня в щеку, но промахнулся и поцеловал в ухо, сдвинув мне корону на глаза.

— Да, — ответила я, а внезапные слезы подступили к горлу. — Лучше — невозможно.

Риз Кармоди и Мартин Лонгстрит разносили огромные подносы с пряным вином и медом, приготовленными Скретчем. Были и обычные напитки и вина для тех, кто не желал попробовать стряпню старика, но я не видела ни одного такого человека. Мед разливался, как… мед. Через час царило шумное веселье, подобное буйству викингов. Музыка в стиле барокко лилась из огромных динамиков, прикрепленных под потолком, сменяя вальсы девятнадцатого века. Во время одного из них Том подошел к Хилари, низко наклонился над ее рукой и вывел на середину комнаты.

Когда они достигли центра, он остановился на мгновение, глядя вверх на динамики, я услышала, как игла поднялась с музыки Штрауса и опустилась на другую пластинку. Пауза, а затем — вызывающая дрожь мелодия на гитаре, пронизавшая все мое существо:

В лунном свете река широка, далека,

Я ее перейду, но не знаю когда.

Создавая мечты, подчиняя сердца.

Мне идти за тобой суждено до конца…

Лицо Хилари вспыхнуло пламенем радости, пламенем таким прекрасным, что я вынуждена была отвернуться, чтобы не расплакаться. Том протянул руки, девочка вплыла в его объятия, и они закружились в музыке.

Люди отодвинулись назад, как будто были заранее предупреждены: смуглый мужчина и девочка в голубом медленно кружились в вальсе нынешнего, и тем не менее другого, столетия. Под мерцающими знаменами, в таинственном сиянии длинных свечей, которые Том расставил по большой комнате, они казались двумя видениями, кружащимися в призрачном вальсе, окончившемся три столетия назад. Мартин Лонгстрит взял флейту, и серебряные звуки „Зеленых рукавов" зазвучали над музыкой Манчини. Том с поклоном отвел Хилари на место и протянул руну мне, и я, в свою очередь, была увлечена в хрустальный поток старинной музыки. Рука Тома лежала на моей талии так легко, что она ощущалась скорее как перемещение воздуха, нежели живое давление. Через подошвы туфель я не чувствовала пола. Если бы мне сказали, что в тот момент я была мертва или грезила, я бы не возражала.

— Тебе хорошо? — спросил Том, прикоснувшись губами к волосам на моем виске. Легкое дуновение его дыхания щекотало мне кожу.

— Я никогда не знала ничего подобного. У меня никогда не было такого дня рождения. Это настоящее волшебство. Мне кажется, я пьяна. Не давай мне больше этого зелья.

— Ты пила только яблочный сидр, — усмехнулся Том. — Сидр от Скретча. В нем нет ни капли алкоголя. Я хочу, чтобы ты была сегодня трезвой, моя очаровательница. Если ты пьяна, то не от этого напитка.

После танцев Том, Риз и Мартин пригласили гостей к длинному столу на козлах, поставленному на веранде над ручьем, где был сервирован пир из дичи. Душистая ночь, казалось, затаила дыхание. Том произнес небольшое странное благословение пище, какое мы слышали на День Благодарения. Теперь я понимала смысл его слов. Мы приступили к еде. Царственный теперь поросенок в хрустящей коричневой корочке, с гарниром из сочных яблок, груш и орехов, в венке, закрывающем его ужасные глаза, выглядел аппетитно, а не пугающе. Риз умело нарезал его, и большинство гостей, включая и Хилари, без колебаний отведали нежное мясо. Риз, я и некоторые другие ели индейку. На столе стояли огромные блюда картофеля и турнепса, молодой спаржи, лука-порея и каштанов, тарелки малюсеньких корюшек, чугунок тушеной оленины, корзинки грубого душистого хлеба. Вино без конца передавалось по кругу. За всем этим последовали глазированные фрукты и медовое печенье.

— Я думала, что обед протрезвит меня, — осовело проговорила Тиш, похлопывая по сильно затянутой талии. — А в конечном счете все, что он сделал, — это превратил меня в пьяную бабу с раздутым животом. Но, черт возьми, где-то я читала, что испускание газов и рыгание были у елизаветинцев знаками высокого одобрения.

— Я думаю, это было у арабов, — ответила я, слизывая с губ мед, — елизаветинцы бросали кости через плечо, или я ошибаюсь?

— Тогда это нужно сделать во что бы то ни стало, — заявила моя подруга и бросила обгрызанную белую реберную кость через плечо за перила веранды.

Мгновенно кости полетели, как шрапнель. Крики и одобрительные возгласы вознеслись в неподвижном воздухе ввысь к белой луне.

Том подошел ко мне:

— Как на среднеанглийском называется „сражение пищей"?

— Ты хочешь сказать, как по-среднеанглийски будет „свинья"? Твои гости вернулись на двадцать столетий назад за одну ночь.

— Тогда, может быть, начнем представление? — спросил Том и вышел на середину веранды.

— Леди и джентльмены, — прокричал он. — Лорды и миледи. Я приглашаю вас собраться в большом холле и занять свои места. И пусть начнется забава!

Мы заняли стулья и кресла, расставленные полукругом перед камином. Некоторые из нас шли не очень уверенно. Гвен Каррингтон клевала головой на плече Фиппса, а Чип был откровенно пьян: веки его прикрывали глаза наполовину, а гадкая улыбочка блуждала на розовых губах. Он положил руки на бюст Люси, она отпрянула от мужа и покраснела. Чип пожал плечами и с тем же намерением потянулся к Тиш. Я видела, как она что-то сказала ему тихим голосом и мило улыбнулась. Рука Чипа отдернулась. Толстяк тоже не переставал улыбаться, но его лицо потемнело и стало почти пурпурным. В ту ночь Чип прикладывал руки к каждой женщине, если она не являлась его кровной родственницей. Я подумала, возможен ли вечер, когда Чип не делает гадостей. Казалось, он был неспособен вести себя достойно в доме двоюродного брата.

Актеры поспешно скрылись в спальне Тома, чтобы приготовиться к представлению, а сам хозяин дома продемонстрировал великолепный номер жонглирования с Эрлом. Старый жирный енот появился в золотом ошейнике и небольшой серой шляпе, какие бывают в подарочных шляпных коробках. Своим нарядом он, казалось, необычайно гордился, и гости ревели от восторга, когда он приковылял из кухни на негромкий свист Тома. Енот подскакивал на толстых ножках, я видела это и раньше, но сегодня создавалось впечатление, что он раскланивается перед публикой. Смех, свист и аплодисменты наполнили комнату. Эрл пересек гостиную, радостно обнял Хилари и вернулся в центр импровизированной сцены, где его ждал хозяин, держа в руках три гладких яблока. Том начал жонглировать ими с серьезным видом, хмурясь от сосредоточенности, а Эрл кружил вокруг него, подпрыгивал и кивал головой. Время от времени Том бросал яблоко Эрлу, а тот стрекотал, нюхал плод и начинал удаляться, но только раздавался свист, енот поспешно возвращался, придерживая яблоко лапкой около плеча, отдавал его Тому, и жонглирование возобновлялось.

Это был чудесный и в то же время простой номер. Том и Эрл раскланялись, а мы начали топать ногами, хлопать в ладоши и кричать. Эрл выкатился из комнаты, а Том сел рядом со мной, пот катился с его лба и пропадал в бороде.

— Это было невероятно, — сказала я. — Сколько времени ушло, чтобы научить Эрла?

— Около двух недель и двух тысяч яблок, — усмехнулся Том. — С сыром получалось лучше, но мне пришлось заменить другим продуктом: Эрл сыр тут же съедал.

А затем мы увидели пьесу. В отличие от жонглирования она не была простой. Она соответствовала времени, была безукоризненной по стилю, богато и добросовестно поставлена и сыграна с настроением и в хорошей манере, даже с некоторым профессионализмом. Я больше никогда, наверно, не увижу ничего подобного. Думаю, что и другие зрители тоже. Пьеса повествовала о приезде в Пэмбертон мамы и дочери — меня и Хилари, об ухаживании Тома, о воображаемой свадьбе и последующей эксцентричной и сопровождающейся грубыми удовольствиями жизни с диким человеком с Козьего ручья. Она была непристойной, смешной, лирической, нежной, ошеломляющей, подлинным проявлением изобретательности. Хилари была просто восхищена ею. Девочка сидела на коленях у Скретча на полу около камина, вытянув длинные ноги, сверкая глазами и явно понимая в пьесе больше, чем мне бы хотелось. Сам Скретч улыбался и кивал головой, будто комедия елизаветинских времен была обычным явлением в его жизни. Я смеялась, аплодировала, иногда краснела, но чаще всего искренне удивлялась этому смуглому, вертящемуся, мечущемуся мужчине в шелках, который читал Фолкнера и убивал оленей в соответствии с ритуалом, рассказывал студентам о Конраде Айкене и Дилане Томасе и танцевал голым в лунном свете, мазался кровью, написал и поставил пьесу такого ошеломляющего размера и почти буквально поклонялся дубу. Я не могла понять его, не могла найти верный путь для понимания. В середине пьесы я догадалась, что наряду с тем, что это была вдохновенная пародия, она в некотором роде содержала и предложение. Я не удивилась и не сомневалась, каким будет мой ответ. Но под сверкающей внешней стороной ночи какое-то мрачное предчувствие ожидало, чтобы на него обратили внимание, как на собаку, вымаливающую подачку. Я знала, что для Тома Дэбни не могло быть никаких правил, никаких условий взамен любви к нему, никаких стандартов жизни на Козьем ручье.

Когда пьеса окончилась, Том и его актеры выстроились в линию и сделали глубокий поклон. Я оглянулась кругом: все лица были полны каким-то самозабвенным оживлением, чем-то близким к общей радости, это было похоже на гипноз, аплодисменты длились бесконечно долго. Труппа кланялась и кланялась. Затем овация начала стихать.

Чип Дэбни пошатываясь поднялся на ноги и вышел на сцену, остановившись перед актерами. Он поднял руну, призывая к тишине. Дожидаясь ее наступления, он слегка покачивался на ватных ногах, его кривая усмешка стала еще шире.

— Я изучал елизаветинскую эпоху, — произнес он, с трудом выговаривая слова.

Клэй Дэбни начал подниматься с места, чтобы подойти к сыну, но остановился, снова сел и уставился на свои руки. Дэйзи подняла голову и посмотрела на Чипа, как птица, ожидающая корм. Люси закрыла глаза.

— Да, господа, изучал. И у меня для уважаемой публики есть оригинальные стихи собственного сочинения. Первый такой… дайте подумать. — Он запрокинул голову и, улыбаясь, закрыл глаза. — Так вот:

„Когда моя Энди наряд шелковый носит,

Баллоны ее прямо к носу возносит".

В комнате стояла мертвая тишина. Я ни на кого не смотрела. Я почувствовала, как мои груди поднимаются и опускаются от тягостного дыхания. Мне хотелось простым усилием воли уничтожить их и стать существом среднего пола. Жар затопил меня, поднимаясь от груди к лицу.

— Есть еще одно, — продолжал Чип.

На этот раз Клэй все же поднялся со стула. Я скорее почувствовала, нежели увидела, что Том вышел из ряда актеров.

— Нет, подождите, — остановил их Чип, — это лучше. Оно звучит так:

„Пожалуйста, сэр, вот вопрос вам готовый:

Как делает это Том Дэбни с коровой".

Тишина взорвалась ревом.

— Ну, черт возьми, Чип, знаешь ли, дело не в том, что мне это не слишком нравится. — Голос Тома был медленным, ровным и опасным. — Дело в том, что я не могу отвязаться от женщины, что бы ни делал.

Слушатели рассмеялись, может быть, слишком громко, но с явным облегчением. Том, в конце концов, может легко уложить Чипа на обе лопатки.

— У тебя для этого подходящее место. — Шутливый и взбешенный голос Чипа перекрыл смех. — Здесь у тебя лучшие сиськи, и их больше на Козьем ручье, чем во всем округе Бейнс.

Он сделал несколько шагов в мою сторону, изогнул шею и изобразил на лице удивление и интерес по поводу моего бюста. Затем Чип блаженно улыбнулся Тому:

— Я хочу сказать, у коз и у всех остальных. Разве ты не человек-козел? Кажется, я слышал недавно, что ты…

Том мягко повернул Чипа за плечи и врезал по физиономии. Это был размашистый плавный удар правой по мясистой челюсти Чипа. Толстяк развернулся, пролетел по комнате и приземлился на коленях своей жены бессильной кучей клоунского наряда. Он пробормотал что-то, немного побарахтался и спокойно улегся.

Все это время Том стоял посреди комнаты и смотрел на брата.

Клэй Дэбни поднялся, обнял племянника и обратился к зрителям:

— Прошу извинения за Чипа. Он не умеет пить. Перед отъездом сюда он уже хватил немного. Но это его не извиняет. Мне стыдно за его поведение и за него самого. И я прослежу, чтобы он попросил прощения у каждого из вас. Мисс Энди, не могу сказать, как я сожалею о случившемся. Он больше не будет надоедать вам. Том, ты знаешь, как мне все это противно. Такая ночь бывает раз в жизни, и я надеюсь, что ты и твои гости запомнят из нее только хорошее. Если кто-нибудь мне поможет, мы попрощаемся и оставим вас веселиться дальше.

— Мне очень жаль, дядя Клэй, — сказал Том.

— Не стоит говорить об этом, — ответил старик. Вместе с Томом и Чарли он поднял бормочущего Чипа на ноги и вывел из дома. Дэйзи последовала за ними, кудахтая и суетясь, последней вышла Люси. На ее пушистых ресницах дрожали слезы.

— Мне очень жаль, — проговорила она невнятным шепотом, когда проходила мимо меня.

— Пожалуйста, даже не думайте об этом, — попросила я в ответ.

Гости оставались в доме еще какое-то время после того, как услышали, что лендровер Клэя с грохотом выехал со двора, но, конечно, вечер был окончен, его драгоценная поверхность разбита. Скретч увел Хилари в ее комнатку в тот момент, когда Чип Дэбни поднялся на ноги и вышел на сцену, и сам старин больше не появлялся. Том, я, Риз и Мартин провожали гостей, благодаря их за приезд и отмахиваясь от выражений сочувствия и участия. Я была так зла на Чипа, что меня пробирала дрожь, но Том, стоявший подле меня, выглядел совершенно спокойным. Его улыбка была широкой и естественной, а в голосе, когда он прощался с гостями, звучала непритворная радость.

Я взглянула на его правую руку. Костяшки пальцев начали краснеть и опухать, но, казалось, он этого не замечает.

Тиш и Чарли уезжали последними.

— Все было так прекрасно, что даже Задница Которая Ходит Как Человек не смогла ничего испортить, — сказала Тиш, обнимая меня и Тома. — Надеюсь, вы запомните это.

— Время от времени появляется необходимость отлупить Чипа, но не следует воспринимать это всерьез. По сути, он безвреден. В этом его беда, — заметил Том. — Спасибо вам обоим за все. Без вас ничего бы не получилось. Я вас люблю, ребята.

— И я тебя. — Тиш обняла и поцеловала его в щеку. — Энди, позвони мне завтра, но не раньше полудня, иначе я тебя убью.

Тиш и Чарли уехали, а Мартин и Риз направились в кухню, чтобы начать уборку. Том замахал на них руками:

— Отправляйтесь домой. Никто не должен мыть посуду после такой ночи. Мы сделаем это завтра утром или просто выбросим все в ручей. Завтра, но не сегодня.

Друзья уехали без дальнейших возражений. Я знала, что они хотели оставить нас с Томом наедине.

Том зашел в комнату Хилари и вернулся, улыбаясь.

— Пойди и посмотри.

Я подошла к двери. Лампа не горела, но в комнату вливался белый свет летней луны, такой же яркий, как утреннее солнце. Скретч растянулся на кровати девочки. Его начищенные старые тяжелые рабочие ботинки аккуратно стояли у постели. Глаза старика были закрыты. Хилари положила голову на сгиб его руки и полностью обмякла, отдавшись во власть сна. Подле нее, положив головку на плечо девочки, как спящий человек, мирно лежала тоненькая молодая козочка, ее бока спокойно поднимались и опускались. Эрл свернулся на подушке за головой Скретча.

Мое сердце сжалось от любви к ним.

— Вот бы сфотографировать, — прошептала я.

— Сделай это мысленно и сохрани в памяти, — ответил Том, притягивая меня к себе и целуя в макушку. — Я это сделаю. Практически все, кого я люблю, спят в одной кровати.

Мы сели перед камином на мягкий диван со сломанными пружинами. Том налил коньяку. Я потягивала напиток, глядя поверх тонкого старого хрусталя на своего друга. В свете лампы и луны Том выглядел невероятно красивым в шелках, уже мятых и покрытых пятнами пота, но я знала, что хочу его каждым атомом своего тела, хочу и сейчас, на ковре перед намином, и всегда. Я с наслаждением потянулась, чувствуя, как мои напряженные мускулы расслабились и стали более мягкими, как мое тело потеплело и открылось, готовое принять тепло Тома, потянулась, откладывая тот момент, который — я знала — был близок.

— В какой-то миг я думала, что ты собираешься убить брата, — призналась я, кладя ступни на колени Тому. Он указательным пальцем провел по моей ноге от лодыжки до бедра, потом улыбнулся.

— Нет. Чип не стоит тюрьмы или электрического стула. Он не стоит того, чтобы умирать за него. Я бы умер за тебя, за Хилари, за леса, но из-за задницы Чипа я умирать не собираюсь. Как сказал один человек, я могу быть чокнутым, но я не идиот.

— Ты наверняка мог ввести меня в заблуждение в тот день в лесу, — заметила я, протягивая руну, чтобы убрать волосы с его глаз.

Лицо Тома стало твердым и серьезным.

— Я сожалею о том дне, Энди, но ты должна знать обо мне все. Я не рациональный человек. И не уравновешенный. Временами я могу быть или по крайней мере пытаться быть уравновешенным и рациональным, но во мне есть и другие стороны. Одну из этих сторон ты видела тогда в лесу. Все это во мне в такой же степени, как Фолкнер, музыка и дерьмо. Тебе бы больше хотелось, чтобы я был ручным?

Я подумала о том громком крике боли, ярости и абсолютной дикости, которая иногда появлялась в нем, о том полускрытом намеке на жестокость, о с каждым разом увеличивающейся чувственности, которую я часто ощущала в его присутствии, чувственности, не имеющей ни границ, ни пределов. Я подумала о пении и танцах, о смехе и изысканности, о безрассудстве и дикой сладости его любви. Знакомый сильный жар поднялся от живота и пронесся вниз по рунам и ногам, дыхание стало тяжелым и прерывистым. Я протянула руки и начала увлекать Тома вниз, на себя. Мои пальцы запутались в маленьких круглых пуговицах на его спине. Мне хотелось сорвать его одежду, почувствовать ткань в своих руках и рвануть так, чтобы пуговки разлетелись в разные стороны. Я хотела, чтобы Том был везде: на мне, вокруг меня, во мне.

— О нет, любимый, — прошептала я ему в ухо. — Я не хочу, чтобы ты был ручным.

Мы заснули там же, на диване. А когда я проснулась, угол лунного света уменьшился, а ночная тишина снаружи стала более глубокой. Я пошевелилась, думая о Хилари и долгой дороге домой. Том тоже шевельнулся.

— Ты останешься, Энди? — сонно спросил он, протягивая руку к моей груди.

— Да. Я остаюсь.

Том кивнул головой, нежно поцеловал меня и снова заснул.

В ту же ночь, несколько позже, мне приснился сон.

Мне снилось, что я наблюдаю, как Хилари выступает на конных соревнованиях, она без всяких усилий и с исключительной точностью берет барьер за барьером. Я стою в большой толпе, которая хлопает и подбадривает ее, крики становятся все громче и громче, а прыжки девочки все выше и выше. Вскоре крики становятся почти оглушительными, а моя дочь на своей лошади преодолевает такие высокие барьеры, что кажется, будто она вскоре взлетит в небо. Во сне мое сердце начинает стучать от страха за дочку — она поднимается слишком высоко, она скоро упадет… Крики перешли в визг, а затем превратились в вопли Хилари. Я начала продираться сквозь слои сна и страха, как тонущий человек, пытаясь добраться до безопасности и пробуждения. Я села на диване, сердце почти душило меня своим замедленным, протяжным стуком. Я потянулась, чтобы откинуть влажные волосы с лица. Визг не прекращался.

Я соскочила с дивана и оказалась у двери в комнату дочери раньше, чем поняла, что проснулась. Я слышала, как Том шевелится у меня за спиной. Комната Хил была пуста. Молочная бледность, предшествующая летнему рассвету, побелила окна. Визг раздался снова откуда-то снаружи, от ручья. Я, спотыкаясь, прошла через холл на террасу. Скретч с трудом спускался по ступенькам, держась за перила, и, как мог, спешил в том направлении, где в мелкой воде Козьего ручья, там, где когда-то танцевала в целительном лунном свете с Томом Дэбни, стояла моя девочка. В молочном утре я еле-еле могла разглядеть ее. Вода покрывала лодыжки Хил, дочка стояла в ручье и визжала, визжала, визжала… У ее ног маленькое тело козочки содрогалось в ужасных конвульсиях, рассеивая вокруг серебряные брызги воды. Уже в тот момент, когда я прыгала со ступенек веранды, я знала, что конвульсии были смертельными.

— Огонь, огонь! Вода горит! — визжала Хилари. Я просто вытаращила глаза. Да, я видела это: ниже по ручью, где ивы склонились черной аркой над глубокой темнотой, голубое мерцание освещало черную воду: тонкое, постоянное, зловещее свечение, будто кто-то уронил в ручей трубку голубого неона, и она лежит на дне, бессмысленно сияя и сияя. Голубой свет в воде и на ее поверхности был похож на дым, на тонкий туманный пар над горячей водой.

Том почти сбил меня с ног, пробегая вниз по ступенькам к берегу ручья. Но я успела увидеть его лицо. Я побежала за ним по холодной, как кожа змеи, траве. Я переводила взгляд от моего ребенка и маленькой козочки на сверкающую, дымящуюся воду, а затем на Тома. Его лицо, когда он поднял ружье, чтобы пристрелить умирающее животное, было лицом человека, заглянувшего в ад.

Глава 13

Когда я была совсем маленькой, если волны неприятностей заливали меня в небольшом домике в Кирквуде, я обычно доставала из корзины для белья одну из сорочек отца, брала ее с собой в кровать и засыпала, ощущая у щеки ее мягкость от многократных стирок, чувствуя ее запах, в котором сочетались запах пота, аромат лавровишневого крема после бритья, запах лавки на Першин-маркет и солнечный аромат сена с заднего двора. Эти сорочки просто и основательно успокаивали меня надолго, успокаивали так, как ничто другое; в них собиралась вся постоянность и огромная надежность Пано Андропулиса, не оставляя места его неожиданным вспышкам. Когда у меня появлялись хрипы в груди или начинался бронхит, а это бывало частенько, мать обычно делала компресс из ярко-желтой горчицы и лоскута от старой сорочки отца, она накладывала его мне на грудь, а я с удовольствием лежала и позволяла снадобью почти проедать мою кожу насквозь, лежала, зная, что сейчас происходит исцеление, рожденное силой старой сорочки моего отца.

Я не вспоминала об этих рубашках много лет, но они, должно быть, лежали, мягкие и ждущие своего часа, где-то в самой глубине моего существа, потому что спустя две ночи после ужаса на Козьем ручье я увидела их во сне, увидела так ясно эту хлопчатобумажную нежность и успокаивающие, памятные мне особенности, что на рассвете я пробудилась в коконе, свитом из абсолютной защищенности и нормальности. Так я лежала, ни о чем не думая, чувствуя исцеление, до тех пор, пока не начало вновь возвращаться бодрствование.

Прежде чем я окончательно проснулась, я сжалась под простыней в клубок, как зародыш в утробе матери, и расплакалась от горя, страха и такого бесконечного отчаяния, какого я не испытывала за всю свою взрослую жизнь, даже в то утро, когда рыдала на настиле в ветвях Королевского дуба.

Это был ужасный, всепоглощающий приступ плача, я совершенно не могла контролировать себя и, хотя помнила о Хилари, которая спала беспокойным сном прямо через холл от моей комнаты, все же не могла остановить растущее чувство заброшенности и безнадежности.

Я перевернулась на живот, пытаясь заглушить плач подушкой, раз уж не в силах была остановить слезы. Боль вспыхнула внутри моего тела и проникла в каждый его уголок, я буквально чувствовала, как кожа наполняется и растягивается от давления на нее этой боли. Уткнувшись в подушку, я услышала свой громкий, тонкий и безнадежный визг:

— Мне нужен мой папа! — выла я. — Мне нужен мой папа! Папа!

Через какое-то время я почувствовала, что меня трясут за плечо, и услышала, как Хилари подвывает надо мной, как маленький зверек, попавший в капкан:

— Нет, мама, не надо, нет, мама…

Прикосновение и плач обладали, видимо, собственной силой: не мои, а чьи-то чужие мускулы, казалось, подняли и развернули меня от промокшей подушки. Хилари склонилась надо мной в своей летней коротенькой ночной рубашке, ее черные волосы дико разметались над совершенно белым лицом, глаза ослепли от ужаса и брызжущих слез. Она была похожа на одичавшее существо, когда-то любимое и ласкаемое людьми, а теперь заброшенное и от этого умирающее. Даже когда я повернулась и взглянула на нее, девочка продолжала трясти меня, как маленький автомат.

Я попыталась придать лицу спокойное выражение, перевести дыхание, как-то ухитрилась сесть прямо и обнять дочку. Хил вся дрожала, будто в приступе конвульсий, ее кожа была ледяной и влажной. Некоторое время девочка вырывалась, но затем обмякла и увяла. Но подвывание продолжалось, теперь уже без слов. Я прижала лицо дочери к своей груди сильно-сильно; удивительно, что я не задушила ее. Мне казалось, что я не смогу переносить этот нечеловеческий звук, продлись он еще мгновение.

— Это был просто-напросто кошмарный сон, дорогая, — сказала я таким ровным голосом, на какой только была способна. Почувствовав, как последнее рыдание подступает к горлу, я проглотила его. — Просто мне приснился страшный сон. Даже взрослые видят их. Они могут быть ужасными. Они могут быть в сотни раз ужаснее, чем реальность…

Я подумала о недавнем рассвете на Козьем ручье, замолчала и обняла девочку, укачивая ее. В прошлом мире Хилари ничто, порожденное кошмаром, не могло идти в сравнение с действительностью.

Хил подавила ужасную дрожь, но подвывание перешло в повторение моей собственной мольбы:

— Мне нужен папа, мне нужен папа, о, он мне нужен…

Мое сердце сжалось. Он бил ее мать, уничтожил ее щенка, раздавил ее сердце и душу так, что их почти невозможно было исцелить, и все же мой ребенок, плача, призывал отца, не видя во всем сером, стонущем мире больше никого, кто бы смог или захотел помочь ей, не находя в моих объятиях никакого исцеления и никакого убежища.

Но под болью, виной и отчаянием я почувствовала маленькое, крепкое и неожиданное острие надежды. Девочка заговорила, составила фразу. С тех пор как я привезла ее с Козьего ручья два дня назад, все еще визжащую, завернутую в мокрую ночную одежду, Хилари не сказала ни слова. После того как прошла буря слез, она больше не плакала, не дрожала и не липла ко мне, как когда-то, когда была напугана или обижена. Хотя девочка ела и пила то, что я приносила, она оставалась в своей комнате, закрывала дверь и не отвечала, если я звала ее. Большую часть времени — я видела это, приоткрывая дверь, — она спала тяжелым сном. Я позвонила педиатру Тиш и сказала ему, что дочка перенесла очень сильный шок, вызванный случайной смертью ее любимой козочки, и теперь не желает разговаривать. Врач прописал ей легкое успокоительное, заверил, что наш случай не является исключительным и необычным, и просил привезти девочку через пару дней, если она не воспрянет духом, — это были его слова — и дать ей спать столько, сколько она может. Я так и поступила, находя в бездумном провале бессознательного состояния дочери успокоительное средство и для себя, благодарная за отсрочку, дарованную перед тем, как мне придется вновь вести бой с ненормальностью. Но пару раз я обнаруживала Хилари сидящей в кровати и пишущей что-то желтым карандашом в одной из школьных тетрадей.

— Чувствуешь себя получше? — спросила я. Она кивнула, но закрыла рукой страницу, чтобы я не смогла ничего разглядеть, и молча ждала, пока я не ушла. В следующий раз, застав ее за письмом, я просто улыбнулась и предложила:

— Скажи мне, когда проголодаешься.

И закрыла дверь. Эта улыбка причинила боль моему рту и отскочила, как стрела с резиновым наконечником, от невидимой преграды, окружавшей Хилари.

Когда я заходила еще несколько раз, девочка спала. Я решила отвезти ее к доктору нынешним утром, но теперь, очевидно, ужасная плотина молчания была прорвана, пусть жестоко, но прорвана. В конце концов, может быть, сейчас требовался именно катарсис.[95]

Когда заклинание „Мне нужен мой папа" наконец стало более медленным и окончательно прекратилось, я поднесла распухшее, покрывшееся пятнами лицо дочери к своему и отбросила назад ее волосы. Если недавно девочка была влажной и холодной, то теперь она стала очень горячей, и я решила, что она начинает заболевать. Вода Козьего ручья еще не прогрелась, как летом. Глаза Хилари почти слипались, дыхание с трудом пробивалось сквозь заложенный нос. Но исступленность исчезла. Сейчас девочка казалась разбитой.

— Ты только послушай нас! — воскликнула я, вытягивая из себя жидкую улыбку. — Нас обеих, сидящих здесь, как двухлетние, и с воплями призывающих наших папочек! Ну и дуры! Я рада, что нас никто не видит. Нас бы высмеяли так, что мы бежали бы из города еще до захода солнца.

Меня передернуло, когда я произнесла эти слова. Кто обрадовал бы меня тем, что теперь не видит нас? Не Картер. И не Том Дэбни. Уже в тот момент, когда я выхватывала мою визжащую дочь из сатанинского огня Козьего ручья и бежала с ней к машине, я знала, может быть, не давая себе в этом отчета, что мы никогда не вернемся в те места смерти, распада и дымящейся воды, знала, что мы не вернемся к Тому. Знала я и то, что Хилари, не понимаю каким образом, тоже об этом знала. Если бы это было не так, она бы призывала Тома, она плакала бы не об отце, а о нем. Я могла бы своими неуклюжими, шутливыми словами начертать в воздухе между нами огненными буквами: „Том остался в прошлом".[96]

Но девочка смогла в ответ выдавить слабую улыбку.

— Ты перепугала меня, — проговорила она хрупким от долгого молчания голосом. — Я знала, что твой папа умер. И подумала, что ты хочешь… тоже умереть, чтобы встретиться с ним.

— О бедный малыш! — Я вновь прижала к себе руку дочки. — О нет. Никогда, ни на секунду я не хотела бы умереть и оставить тебя одну. Просто когда взрослые видят кошмары, они становятся детьми, какими были когда-то, и с плачем зовут то или тех, кого они звали в детстве. Это не значит ровным счетом ничего и улетучивается, как только человек просыпается. Сейчас, когда я вижу плохой сон, я могу проснуться и знаю, что в состоянии позаботиться о себе. И о тебе. Не стоит волноваться из-за этого.

— И все же ты не можешь помешать случиться чему-нибудь плохому, — возразила Хилари тихим, увядшим голосом.

— Не всегда, но иногда могу, и я могу сделать так, чтобы все наладилось, если несчастье все же произошло. Я буду так поступать до тех пор, пока ты не вырастешь и не научишься делать это сама. Можешь быть уверена.

— Но ты все же не в состоянии предотвратить беду, — настаивала Хил.

Я подумала о том, что случилось в жизни девочки и что я действительно не могла предотвратить: утрата, страх, смерть. Я не могла помешать этому. И даже Том не смог. Даже Том! В тот момент я поняла, что именно это и имела в виду моя дочь, когда плакала об утраченном отце, что именно это подразумевала и я. Мы обе рыдали из-за ужасного открытия, что рано или поздно случится так, что, когда ты будешь кричать от ужаса и нуждаться в помощи, рядом с тобой не окажется никого, кроме тебя самой. Хилари сделала это открытие в слишком раннем возрасте. Слишком раннем. Я не понимала, как ребенок может пережить подобное открытие. Даже я толком не знала, как переживу это, пока не проснулась от воплей, на сороковом году жизни взывая к умершему отцу. В день охоты в „Королевском дубе", когда я думала, что мое отчаяние убьет меня, все же постепенно я перестала рыдать, смирно сидела и ждала, пока кто-нибудь не придет за мной.

И пришел Том Дэбни.

Но сейчас я не могла позволить ему прийти ко мне, а сама не могла пойти к нему.

Теперь есть только я. Я сама. Одна, для нас обеих. Я почувствовала, как рождается новая волна ужаса и заброшенности, и неподвижно сидела с Хилари на руках, позволяя волне разбиться над моей головой и вновь потянуть меня вниз. Когда тьма откатилась прочь, я все еще продолжала неподвижно сидеть и крепко обнимать дочку.

„Ну хорошо, — сказала я самой себе, — все в порядке. Это всего-навсего эмоции. Они, наверно, присущи вдовам, с ними должны быть знакомы сироты. Они ужасны сверх всяких мер и даже сверх всякого воображения, но они не убивают. Эмоции не убивают". И хотя я знала, что иногда они все-таки смертельны, я была в силах сидеть, держа в своем сердце печаль, смерть и старый, отвратительный страх, и спрашивать у Хилари:

— Хочешь пойти позавтракать в пэнкейк-хаус[97] или предпочитаешь еще поспать?

— Поспать, — сонно ответила Хилари, и прежде чем прошло полчаса, она вновь впала в тяжелый глубокий сон, который владел моей дочерью последние несколько дней. Но на сей раз Хил оставила дверь спальни чуть приоткрытой.

Я решила, что мы покинем Пэмбертон. Я все распланировала: мы уедем в конце лета, когда закончится семестр в „Пэмбертон Дэй" и начнется мой отпуск. До тех пор мы будем жить тихо и уединенно, затем мы проведем неделю или около того в приморском коттедже Тиш и Чарли, а пока мы будем там, я проедусь по замученным солнцем, скверным маленьким курортным городишкам и найду себе работу, квартиру или сдаваемый в аренду дом, и мы вернемся в Пэмбертон только затем, чтобы забрать нашу одежду и организовать отправку мебели. Почему-то я не сомневалась, что смогу получить работу, причем в каком городе — не имело значения, так же не имело значения, какими будут школа для Хилари и квартира. Какими бы они ни были и где бы ни находились, они отстояли на расстоянии многих световых лет от здешнего пронизывающего все богатства, здешней сверхъестественной красоты и смерти, таящейся в воде. Я нуждалась в некрасивости и обыденности, как и год назад, и на сей раз я намерена была обрести их. Я даже начала составлять для мисс Деборы заявление об уходе, нейтральное и вежливое, чтобы не было подвержено опасности мое небольшое выходное пособие. Я думала рассказать о том, что мы намерены сделать, только Тиш и Чарли, и то лишь перед самым отъездом. Я могла уехать на некоторое время, не повидавшись с ними. Казалось, никто не знал о том, что произошло на Козьем ручье после празднования дня рождения. Возможно, об этом не узнают никогда.

Я еще не знала, расскажу ли Колтерам о той воде.

В то утро по дороге домой с Козьего ручья я остановилась у магазина „Сэвен Элэвен" и купила несколько бутылей дистиллированной воды. Теперь я использовала ее для приготовления пищи и питья, но здесь, в уединенной части города, смертоносная неоновая вода ручья уже теряла свое влияние и силу. Ужасное видение начало тускнеть перед моим мысленным взором. Оно стало напоминать нений лихорадочный сон. Вода была ужасающей, невыразимой, невообразимой, но, странно, это не казалось жизненно важным. Не это являлось толчком нашего бегства во Флориду. Причиной был Том. И хотя я не имела фактов, но, включив шестичасовые новости в тот день, я уже знала, что собирается сделать этот смуглый человек. Думаю, я знала это уже тогда, когда везла свою визжащую дочку в наступающем летнем рассвете прочь от Козьего ручья.

Но к тому времени, когда я узнала, что мои предположения оказались действительностью, я поняла, что мы — Хилари и я — никуда не уедем. Состояние бегства должно было когда-то прекратиться, иначе мы будем беженцами всегда, и оно прекратилось в то утро, когда я поняла, что я — одна, а у Хилари, кроме меня, нет никого. Куда бы мы ни направились, так будет всегда. А кроме того, я устала расплавляющей кости усталостью, казавшейся очень близкой к смерти, будто я находилась в состоянии зомби. Не думаю, что смогла бы довезти себя и своего ребенка до Флориды. Не думаю даже, что смогла бы упаковать наши чемоданы.

Поэтому остаток утра и весь день я провела в ожидании известий о Томе, которые не были для меня неожиданностью. Когда я посмотрела ретрансляцию местной станцией шестичасовой информационной программы из Атланты, я смогла бы подробно нарисовать тот путь, который привел Тома на передачу, а также могла бы предсказать, что последует за всем этим. Позже я узнала, что была права почти по всем пунктам.

Полагаю, что суждение, распространившееся в Пэмбертоне, что Том впал в неистовство или близок к этому, правомерно, как и любое другое. Сама я никогда не думала, что это тан: было еще несколько человек — Тиш, Чарли, Риз, Мартин Лонгстрит, Скретч, — кто разделял мое мнение. По крайней мере, именно тогда Том был в своем уме. Скорее всего, он просто сконцентрировал все, чем он был сейчас, чем был когда-то, чем он предельно может быть, и стал самим собой — Томом в наивысшей степени. Возможно, это было то же самое, что и сумасшествие. Безусловно, очень немногие из нас когда-либо сознательно стремятся достичь своих пределов, а те, кто так поступает, неизбежно заходят за границы нормальных человеческих отношений. После этого навсегда их обществом становятся люди неуравновешенные, ходящие по краю пропасти и стоящие вне закона. Так случилось с Томом после того утра на Козьем ручье. Когда я увидела на экране телевизора его лицо — маску Банши, голову Медузы, — я не была шокирована, но глубочайшая и совершенно безнадежная печаль, какую я когда-либо испытывала по отношению к другому существу, пала на меня, как мантия на осужденную королеву, и до тех пор, пока это чувство не превратилось во всеохватывающее, бесцветное утомление, я не могла ни пошевелиться, ни глубоко вздохнуть.

— О, моя дорогая любовь, теперь ты ушла, — прошептала я бескровными губами и стерла изображение Тома пультом дистанционного управления. Прошло несколько дней, прежде чем я вновь услышала имя Тома. Я не думала, что когда-нибудь увижу его лицо.

В утро смерти козочки и светящейся воды Том был на пороге кабинета шерифа, лишь только офис открылся, требуя расследования на заводе „Биг Сильвер" и угрожая насильственными действиями, нанесением увечий и катастрофой. Раньше, чем сонный помощник шерифа смог что-либо ответить, Том вскочил в свой грузовичок и помчался на шоссе № 35 к воротам завода. Он проехал мимо вахтеров на стоянку административного здания и к тому времени, когда прибыла запыхавшаяся охрана, прорвался в контору Френсиса Милликэна, крича, беснуясь и почти отшвырнув его секретаршу на пол. Если бы Френсис не отозвал охранников, они тут же заключили бы Тома в наручники. Рассерженная секретарша уже вопила о судебных процессах и ордерах на арест, когда Том выскочил как ошпаренный из офиса, посоветовав ей напоследок быть поуверенней и заняться сексом с самой собой, потому что больше никто не захочет с ней этого делать.

С завода он вернулся на Козий ручей и позвонил в охрану штата, пэмбертонское отделение полиции, департамент штата по здоровью, местное отделение ФБР, Агентство по защите окружающей среды, представителям „Гринпис" в Уэйкроссе и Саванне, в сельскохозяйственное бюро округа, на местные телевизионные и радиостанции, в газету, сенатору и конгрессмену от штата Джорджия и президентам всех общественных организаций в Пэмбертоне. К полудню он с галлоном воды из Козьего ручья в банке был на пути к частной лаборатории в Атланте. Пока Том находился в городе, он зашел в газеты и на теле- и радиостанции. Большинство из них не придали значения его сообщению, но одна или две записали его речь на пленку, и одна станция передала отрывок из записи в шестичасовых новостях. Днем позже последовала заметка в газете „Атланта конститьюшн" в разделе „Штат и государство". После этой публикации пэмбертонская телевизионная станция добыла в Атланте пленку с интервью Тома и пустила в эфир. Эти кадры я и видела. Очевидно, видел их и весь Пэмбертон.

К тому времени, когда Том вернулся из Атланты, был отдан приказ о его аресте по обвинению в нарушении общественного порядка и в физическом насилии. Френсис Милликэн, у которого Том почти оторвал голубые лацканы пиджака, подал заявление от своего имени и от имени взбешенной секретарши, которая угрожала применить акт Администрации профессиональной безопасности и здоровья, если ее шеф не добьется ордера на арест Тома. Возможно, он бы сделал это в любом случае, но я сомневаюсь; Френсис был человеком, который знал, какое значение может иметь имя, а в Пэмбертоне имя Дэбни имело большой вес. Прежде чем Клэй Дэбни смог внести залог и выудить у племянника неохотное обещание временно вести себя прилично, Том провел ночь в тюрьме округа Бейнз. К следующему утру новость была у всех на устах: Том Дэбни совсем свихнулся и угрожает добиться закрытия завода „Биг Сильвер".

Если бы на месте Тома был кто-то другой или если бы он не предпринял шумную лобовую атаку, то, может быть, многие из тысяч пэмбертонцев поднялись бы с негодующим протестом или с наслаждением покачали бы головами за завтраком, и уж, во всяком случае, они до некоторой степени поверили бы его утверждениям. Пэмбертон не был населен глупцами, люди читали газеты и смотрели новости. Они знали о Чернобыле, Тримайл-Айленде, о целых семьях, страдающих лейкемией, о мертвых овцах в Монтане, штат Вашингтон, о докладах, следующих один за другим от комитета, расследующего заявления о неправильной эксплуатации, о сокрытии разных неполадок на государственных ядерных предприятиях. Жители города привыкли к регулярным протестам активистов у ворот „Биг Сильвер", как к ежегодным барбекю, устраиваемым общественной благотворительной организацией, или к рождественской кампании „Пустой чулок",[98] проводимой молодыми людьми из „Джей Си".[99]

Но это был завод „Биг Сильвер", репутация которого, как предприятия совершенно безопасного, была образцом для всей ядерной промышленности, она провозглашалась и подчеркивалась во всем мире как пример того, насколько разумно и безопасно может создаваться ядерное оружие и его компоненты и проводиться захоронение отходов. Завод „Биг Сильвер" — это, возможно, наиболее часто, тщательно и гласно проверяемая ядерная организация во всей государственной системе. Еще ни разу не раздавалось ни слова, ни шепота, не было даже мысли об опасности захоронения отходов производства завода. Всем это было известно. Об этом знал каждый на протяжении вот уже более тридцати лет.

Кроме того, „Биг Сильвер" обеспечивал работой и заработком больше половины жителей целых трех округов. Стоит закрыть завод, и для многих это будет означать возврат к стрижке газонов и приготовлению канапе для богачей. Либо такая жизнь, либо социальное пособие и талоны на питание. Возврат в замшелую команду, чьи профессии процветают только зимой и зависят от прихоти значительно сократившегося племени богатых кочевников, потомки которых уже давно нашли себе новые поля для развлечений.

Через несколько часов после трансляции выступления Том Дэбни обнаружил, что стал парией. Я подумала о словах Тиш по поводу святых и сумасшедших: святой — это человек, готовый прослыть дураком ради того, чтобы доказать что-то другим дуракам. Мне вспомнились слова подруги о готовности Тома пойти на любые крайности, которые он сочтет необходимыми, а это качество присуще в такой же мере святым, как и сумасшедшим, преступникам и дуракам. Мне хотелось позвонить Тиш и сказать, что она была права, но ватное утомление задушило это желание так же, как и большинство других моих порывов, а кроме того, как сказал Марло[100] это было давным-давно и в другой стране.

Когда из лаборатории поступил отчет об анализе, показывающий, что вода, взятая Томом из Козьего ручья, содержит астрономически высокий уровень плутония, цезия и стронция-90, Том позвонил Френсису Милликэну и сообщил, что прибудет через пятнадцать минут с доказательствами своих утверждений, и просил предупредить службу безопасности, что Френсис и сделал. Том, ничего не подозревая, вошел в кабинет управляющего, бросил отчет лаборатории на стол, объявив голосом, который был слышен за три кабинета, что он отправляется в Агентство по защите окружающей среды и в средства массовой информации Атланты, как только сможет заправить свой грузовичок. Это была, как позднее он признался Ризу Кармоди, самая глупая вещь, какую он сделал в своей жизни. Когда на следующий день представители Агентства и средств информации прибыли на завод, отчет исчез, не было никаких свидетельств, что Том Дэбни посещал кабинет управляющего, а лаборатория в Атланте отрицала, что знает что-либо о человеке по имени Том Дэбни и о банке воды из Козьего ручья, Пэмбертон, штат Джорджия. Исчерпывающий, проведенный под тщательным наблюдением поиск не дал результатов: не было обнаружено никаких письменных свидетельств и иных доказательств того, что Том когда-либо посещал лабораторию и завод. В каждую проходную „Биг Сильвер" поступило распоряжение, что Томас Дэбни должен быть задержан на месте, если он попытается прорваться через охрану. К распоряжению прилагалась фотография.

Тогда Том отправился к Клэю. Он умолял дядю предоставить ему возможность выступить с информацией по радио, телевидению и в газетах, которыми распоряжался Клэй. К этому времени Том вел себя уже совсем нехорошо. Он то бушевал, то рыдал, волосы его были всклокочены, а глаза казались дикими. Клэй Дэбни со слезами на глазах пытался урезонить племянника.

— Послушай, Том, — говорил он, — пожалуйста, ради Бога, послушай минутку. Без доказательств я не могу выпустить тебя в эфир. Меня закроют тут же. Меня выгонят из дела. И без доказательств ты вновь кончишь тюрьмой, если будешь продолжать в том же духе. Господи, почему ты оставил отчет у этой задницы Милликэна? Конечно, этот ублюдок разорвал его на кусочки и обратился в лабораторию в Атланте. А может, это сделало правительство. А ты думал, как они поступят? Назовут тебя „Гражданином года"? Если ты хочешь получить доказательства, что вода заражена, то нужно действовать по-другому. Стоит вызвать раздражение правительства — и ты наверняка ничего не найдешь. Сказать, что они огородились каменной стеной — ничего не сказать об их действиях. Давай просто успокоимся, обдумаем это дело и посмотрим, нет ли иного пути.

То, что предложил Клэй, не совсем утихомирило Тома, но на какое-то время он все же успокоился.

Френсиса Милликэна и других представителей высшей администрации завода „Биг Сильвер" Клэй Дэбни знал давно, и, если они ему и не нравились и он не восхищался ими, а они, в свою очередь, им, все же старин считал, что администрация честна в своих заявлениях, а завод — безопасен, чист и спокоен. Руководство предприятия, в свою очередь, знало, что Клэй — человек прямой и глубоко преданный делу благополучия своих сограждан. Клэй выразил готовность найти самого беспристрастного, квалифицированного и независимого инженера, какого только можно отыскать, и предложить заводу, чтобы этот человек произвел на их территории собственные исследования, ему предоставили бы открытый доступ на все заводские площади и дали исчерпывающие анализы воздуха, почвы и воды. Клэй оплатит счета и сам выберет инженера. Завод „Биг Сильвер" не будет иметь к этому человеку никакого отношения.

— Черт возьми, ты даже можешь помочь мне найти такого инженера, если хочешь, — убеждал старик Тома. — Ты можешь доверить мне это дело? — Его голубые глаза все еще были влажными, когда он пристально посмотрел на племянника, которого долгие годы любил, как собственного сына.

Том был полностью разбит и выглядел так, будто долго голодал. Том долго смотрел на Клэя, а затем произнес:

— Да, хорошо, думаю, что да.

— О'кей, договорились, — вздохнул с облегчением Клэй. — А теперь отправляйся домой, выспись и, ради Бога, замолкни по поводу Козьего ручья до тех пор, пока мы не узнаем, что к чему. Если окажется, что новые анализы подтверждают твои слова, я обещаю, что тот же час мы выступим против завода. И будем использовать все, что у меня есть и что я могу получить. Но до этого момента ты должен вести себя тихо и спокойно. Ты выставляешь себя самым настоящим дураком. Если бы твой отец узнал, что ты бегаешь по городу как безумный и вопишь об отравленных водах и лесах, это убило бы его.

Том пристально посмотрел на дядю измученным взглядом.

— Нет, не убило бы. Он сделал бы то же самое. Я видел рыбу, Клэй. Я похоронил оленя. Я застрелил козу. Я читал этот отчет. Я видел ту воду, Клэй… Ведь это леса. Леса! Разве ты забыл, что они значат?

Клэй некоторое время смотрел на племянника, затем тяжело вздохнул.

— Думаю, что до некоторой степени — да. Том, нелегко поддерживать это в себе и трудно жить согласно традициям лесов. Но я понимаю, что ты хочешь сказать. Ты прав насчет твоего отца. Я даю тебе слово, что возьмусь за завод, если эксперт что-нибудь там обнаружит. Я буду поддерживать тебя. Договорились?

— Договорились, — согласился Том и от Клэя отправился на Козий ручей.

После разговора с дядей ярость Тома несколько поутихла, но он не забыл о произошедшем. Он держал обещание, данное Клэю, и притих до того времени, пока не будет найден инженер и не будут произведены новые анализы, но это грызло Тома, как болезнь. Он сделался молчалив, глаза ввалились. Он больше не охотился, не рыбачил, не выходил в леса и не бывал в городе. Он пропустил много занятий в летнем семестре. Когда Том нуждался в продовольствии, то покупал его в скудном магазинчике, расположенном на дороге, идущей мимо плантации „Королевский дуб". Он закрылся в своем доме на Козьем ручье наедине с записями Бетховена и Вагнера, с бесчисленными книгами и брошюрами о ядерных отходах. Эту литературу достал для него Риз Кармоди в отделении организации „Физики за ответственность перед обществом" в Саванне. Свет в доме часто горел всю ночь. Когда Риз и Мартин приезжали на Козий ручей, чтобы навестить Тома, хозяин не приглашал их в дом. Скретч был единственным человеком, который допускался внутрь, но старик приходил не часто. Скретч слабел день ото дня и все еще отказывался, чтобы кто-нибудь отвез его к доктору.

— Со мной все в порядке будет, как только я улажу одно дело, — повторял он раз за разом.

Риз и Мартин понятия не имели, что это за дело, но знали, что Скретч проводит в лесах в одиночестве столько времени, сколько позволяют ему силы. Иногда — так говорила его дочь — старик оставался в лесу на ночь. Когда Скретч возвращался домой, он ничего не мог делать и только лежал в постели, набираясь сил для следующего похода.

Опять появилась мертвая рыба. Риз видел ее вдоль ручья на отмели. Он закопал рыб, не говоря ни слова, — на болоте Биг Сильвер теперь очистительные ритуалы не проводились. Скретч был не в силах заниматься ими, а Том казался странно незаинтересованным и отстраненным. Риз и Мартин даже не пытались проводить ритуалы в одиночестве. Заболели еще несколько коз. Том не возил их к ветеринару, а сам лечил животных, давая им настой трав и коры, который готовил сам. Его волосы отросли, стали какими-то дикими, а борода а-ля ван Дейк была всклокочена.

Все это я узнала от Риза Кармоди спустя неделю после разговора Тома с Клэем Дэбни. Однажды в конце июня юрист появился у моей двери в густых неподвижных сумерках, чтобы спросить, не желаю ли я отправиться на Козий ручей, и выяснить, что я могу сделать для Тома.

— Все выглядит так, будто он окончательно отдаляется от мира и уходит в дикость, — проговорил Риз. Впервые за все время знакомства с ним его слова звучали более чем невнятно, а в дыхании ощущался кислый запах алкоголя.

— Ты нужна ему, Энди, — упрашивал Риз. — Он не допускает нас к себе, но я думаю, что тебя он пустит. Там, в глубине болот, он начинает умирать, или что-то в этом роде. Не знаю точно, в чем дело. Здесь и леса, и вода, и, конечно, беспокойство по поводу Скретча. И, должно быть, одиночество. Тоска по тебе и Хилари, я думаю. Боюсь, он просто… проиграет. Я знаю, между вами что-то произошло, но ты должна понимать, какое имеешь для него значение. Не смогла бы ты поехать к нему? Просто посмотреть, что происходит. Только один раз?

— Не могу, — ответила я; утомление было таким огромным, что даже слова звучали бессильно. — Я не могу, Риз. Я… Там опасно. Том прав в отношении воды. И Том… перешагнул границу, за которую я не могу идти. Как тебе известно, у меня ребенок. Я не свободна следовать за Томом куда-то в его воображении.

— Энди… ты одна из нас, — в его кротких глазах за склеенными очками появились слезы, легкие слезы алкоголя и печали, — ты прошла через обряд, ты знаешь все. Ты часть лесов, ты веришь…

К своему собственному удивлению, я начала плакать.

— Нет, — рыдала я. — Я не верю. Я верила Тому, а не лесам. Я не верю… во все это. Я верила Тому. А теперь он… покинул меня, леса больны, вода горит, а моя дочь ранена в самое сердце. Если ее ранят еще раз, она погибнет. Риз, всего лишь паз! Риз, все, чему он научил ее, — о лесах, животных, воде, — все, что она научилась любить больше всего на свете, любить настолько сильно, что отказалась от всего остального в жизни, ради чего она отказалась от детства, — Риз, разве ты не видишь, что все это было фальшью! Все это оказалось ложью! Леса загрязнены, животные умирают, а вода убивает…

Я перестала плакать, глубоко вздохнула и начала безмолвно молиться о том, чтобы вновь вернулось окутывающее, как одеялом, утомление. И оно пришло.

— Теперь ты понимаешь, почему я не могу поехать? — спросила я. — Понимаешь, почему ты не можешь просить меня об этом?

— Понимаю, — ответил Риз. — Но ты ошибаешься, Энди. Не леса и не вода оказались фальшью, а что-то другое… Но я понимаю тебя. И больше не буду просить. Но если ты считаешь, что можешь передумать, пожалуйста… позволь мне спросить тебя об одной вещи. Ты любишь Тома?

— Да, — ответила я. — Но это не имеет значения.

— Если это не имеет, тогда уж больше ничего не имеет значения, — сказал Риз и ушел.

— Да, ничего не имеет значения, — проговорила я в пустой гостиной. Но, произнося это, я знала, что говорю неправду. Хилари имела значение. Она имела громадное значение, но девочка была уже не той, какую я знала раньше.

Когда между Томом и мной произошла ссора над мертвой оленихой и я думала, что порвала всякие отношения с этим человеком, Хилари напоминала потушенную лампу. Освещение исчезло, но лампа была цела. Тогда вместо приступов раздражения и истерии, характерных для первых месяцев нашей жизни в Пэмбертоне, девочка ушла в себя, отдалилась и была занята своими мыслями, но она проводила дни послушно, с таким видом, будто просто выжидала время, пока не сможет вновь вернуться к своей настоящей жизни. Она ходила в школу, вновь вернулась к занятиям с Пэт Дэбни, она была покорна, мила и полностью замкнута.

„Может быть, она просто взрослеет, — решила тогда Тиш. — С ними это, знаешь ли, бывает".

Разумеется, что Хилари делала на самом деле, так это ожидала возвращения той жизни, в которой был Том. Когда наконец это случилось на праздновании дня рождения, девочка вспыхнула, как пламя на ветру. Ее радость и красота поражали глаз и сердце. Но после возник светящийся ручей и козочка, бьющаяся в конвульсиях, и Хилари видела, как Том Дэбни спустился по лестнице дома к ручью и пристрелил ее любимую Мисси.

И наступило молчание, окончившееся ужасом, вызванным моим ужасом, и слезами из-за моих слез. С тех пор Хилари была пассивной и вялой, как марионетка, у которой перерезали нити. Она разговаривала, когда к ней обращались, но отвечала предельно кратко. Она соглашалась пить воду только из бутылок, обмывалась губкой и хорошо прокипяченной водой. Она ела, когда перед ней ставили тарелку, пила молоко и ходила на летние занятия в „Пэмбертон Дэй". Но девочка наотрез отказывалась возвращаться на конюшни Пэт Дэбни и отклоняла множество приглашений на вечеринки и пикники, которые летом устраивала молодежь города. Хилари ходила со мной к Тиш и Чарли, но не желала плавать в их бассейне, бесшумно уходила в кабинет и включала телевизор. Если мы приходили в комнату вместе с ней, она сидела молча. Дома, за исключением завтраков, обедов и ужинов, она проводила время в своей комнате, оставляя дверь слегка приоткрытой. Я знала, что большую часть дня она пишет что-то в тетради, пишет упорно и с такой сосредоточенностью, какая обычно бывает только у взрослых и очень пугает. Хилари не показывала, что она пишет, а я не спрашивала. И еще. Девочка никогда не произносила имени Тома.

— Думаю, это называется недостаток эмоций, — однажды сказала Тиш, зайдя в гости с пучком буйно цветущих цинний и с приглашением на ужин. Я приняла цветы и отказалась от приглашения.

— Я просто не могу заставить ее пойти на ужин, Тиш, — уныло проговорила я. — Это состояние летаргии подобно зыбучим пескам. Мне кажется, что она не может двигаться. Я просто не в состоянии каждый раз выдерживать сражение, когда хочу отвести ее куда-то. Легче остаться дома.

— Легче для кого? — Тиш пристально посмотрела на меня. — Ты выглядишь так, будто месяцами сидела в подземной тюрьме. Будто только что вышла из Аушвица. Ты смотрелась в зеркало последнее время? Ты понимаешь, что сейчас такая худая, какой я не видела тебя никогда? То есть когда я вообще тебя видела. Послушай, Энди, я не собираюсь распространяться по этому поводу, но даже дураку ясно, что дело, связанное с Томом, убивает вас обеих. Мы с Чарли совершенно растерялись и не знаем, что сделать и как тебе помочь. Я не осуждаю тебя. Том действовал как сумасшедший, сбежавший из больницы. Я не могу понять, что в него такое вселилось, но в глубине души я знаю, что Том Дэбни не сошел с ума. Ты тоже должна знать об этом. Именно ты. И не думаю, что ты не придаешь ни малейшего значения тому, говорят ли о нем люди, так ведь? Может быть, подобное отдаление от Тома, нежелание видеться с ним — не тот путь, по которому следует пойти? Может быть, если бы ты вернулась к нему или по крайней мере съездила посмотреть, что с ним происходит, было бы лучше и для тебя самой?

— Нет, — ответила я, и что-то в моем голосе вынудило Тиш прекратить этот разговор.

— Что ж, может быть, когда-нибудь ты расскажешь мне, что случилось на самом деле, — произнесла она тихим, обеспокоенным голосом. — А до тех пор я не буду цепляться к тебе. Но я буду беспокоиться. И я не могу молчать по поводу Хилари. Я люблю ее, как свою дочь. Тебе придется попросту выставить меня вон, если не хочешь, чтобы я пилила тебя из-за девочки. Ты будешь вынуждена искать какое-то средство, чтобы помочь ей. Ты должна отвезти ее к хорошему психиатру. В Уэйкроссе есть один новый врач. Я слышала, он чудесно обращается с детьми.

— Мы были у него в прошлый четверг. Его зовут Харпер. Фрик Харпер. Он хочет, чтобы его пациенты называли его просто Фрик. Не знаю, как Хилари, а мне он понравился. Но, по крайней мере, она пошла и разговаривала с ним, а это больше, чем она позволяет себе со мной. Не знаю, о чем они беседовали, но Фрик, кажется, думает, что девочка постепенно вернется в нормальное состояние. Он лечит ее новым антидепрессантом, имеющим мало побочных эффектов. Врач сказал, что, когда лекарство начнет действовать — а это произойдет где-то через три недели, — состояние Хил начнет улучшаться. Он говорил, что для травм, полученных Хилари в прошлом году, безмолвное лечение применяется довольно часто, заявил, что ее поведение в отношении воды вполне понятно, а то, что она пишет, является хорошим терапевтическим средством. Пусть занимается этим столько, сколько хочет, говорит старик Фрик, это один из методов который он предлагает в случаях депрессии.

— Ты рассказала ему все? — осторожно спросила Тиш. — Ты рассказала ему, в каком состоянии сейчас находится Том, что он говорит и делает?

„Не все, — ответила я самой себе. — Ничего о дикой естественной жизни, экстазе, жертвоприношении и танцах в обнаженном виде. Ничего о стрелах, выпущенных в окровавленных поросят, ничего о воде, которая горит и убивает. Нет, Тиш. Не все".

— Я рассказала ему о Томе, — вслух произнесла я. — Врач сказал, что это очень тяжело для ребенка, который уже однажды был оторван от какой бы то ни было стабильности, тяжело видеть… поведение, отклоняющееся от нормы, — кажется, такой термин он использовал, — видеть это в том человеке, которому она наконец-то научилась доверять. Самое важное теперь — стабильность и поной. Фрик допускает, что Хилари не стоит находиться в обществе Тома. Он заявил, что это будет фактически катастрофой. Это его слова.

— Ну что ж, он врач, — с сомнением произнесла Тиш. — Но все же я не думаю, что Том ненормальный. И ничто не может убедить меня, что он опасен.

— Тиш, но Том был в тюрьме, — возразила я. — Он выступает по телевидению как помешанный. Он почти сбил с ног Френсиса Милликэна.

„Но я видела, как горела вода, я видела", — крутилось в моем мозгу.

— Сбить с ног Френсиса Милликэна означает быть сумасшедшим? — усмехнулась Тиш. — Послушай, я знаю, что Том поступает как ненормальный человек, но я не считаю, что он таков на самом деле. Я знаю, как ты и Хилари относились к нему до недавнего времени. И я вижу, как относитесь теперь… О'кей. Я закончила. Я уже за дверью. Но, Энди, если Чарли и я можем помочь…

— Знаю. — Я почувствовала, как комок подступает к горлу. — Я люблю тебя, Тиш.

Подойдя к подруге, я крепко обняла ее, она ответила тем же, а затем вышла, захлопнув дверь в пылающий день.

Я пошла в комнату Хил. Девочка спала на смятой постели, телевизор тихо и бездумно повизгивал, тетрадь лежала раскрытой на покрывале рядом с Хилари. В тусклом зеленом свете девочка выглядела очень хрупкой, худенькой, похожей на призрак, мне показалось, что в ней есть что-то потустороннее, что-то, что вскоре растает и исчезнет. Откуда-то в моем сознании всплыли слова: „Анна Франк".[101] Я внезапно оледенела. Я потянулась к руке дочери, чтобы прикоснуться, разбудить, но затем сдержалась. Ее дыхание было глубоким и ровным, грудная клетка спокойно поднималась и опускалась. Я посмотрела на тетрадь; страницы были испещрены сжатым мелким почерком Хилари, и я не могла прочесть написанное. Толстая тетрадь уже заканчивалась. Я тихо перевернула ее, чтобы взглянуть на обложку тетради. Промелькнуло много страниц, исписанных убористым почерком. На обложке Хилари наклонными изысканными строчками в довольно удачной попытке каллиграфии черным фломастером вывела: „Истинная история Тома Дэбни".

Я вернулась в гостиную, легла на диван и долго плакала. Именно это я лучше всего помню о том лете — бесконечные, непрекращающиеся слезы. Слезы, не утолявшие печаль и не облегчавшие боль.

Инженер, которого обещал отыскать Клэй Дэбни, появился на следующей неделе точно в назначенный срок.

— Я познакомилась с ним в Гостинице, — с удовольствием объявила мне Тиш. — Его зовут Тим Форд, это большой костлявый рыжий парень из Теннесси, он тянет слова так же, как и все горцы, а его плечи не поместились бы, наверно, в моей ванной комнате. Он был в грязных джинсах, доверху зашнурованных ботинках на грубой подошве, а на поясе висела логарифмическая линейка. Подобного я не видела с колледжа. Я думала, что теперь инженеры используют компьютеры. У него кривые нос и улыбка, и вообще он похож на Гэри Купера, помнишь, в фильме „Источник"? Я почти уже заполучила его, хотела притащить прямо сюда, чтобы провести с тобой сеанс терапии. Такой жеребец! Но потом подумала, что жалко его тратить на тебя, потому что ты все равно скрываешься за паранджой. Поэтому решила, что он сможет немножко заняться терапией со мной самой. А потом он вдруг что-то сказал по поводу жены в Обурне — маленькой дамочке по имени Эрлин, — и я отстала. Я не собираюсь состязаться с Эрлин.

Я невольно улыбнулась.

— Большое спасибо за заботу обо мне. Если верно, что ты говоришь, так это просто мой тип.

— Я думаю, он очень похож на Тома. — Тиш не улыбалась. — Не внешне, но в нем что-то есть. Какая-то правильность под внешней оболочкой, какая-то твердость, похожая на камень, под приветливостью. Я думаю, Том поверит этому человеку.

— А каковы его верительные грамоты? — поспешно спросила я, не желая задерживаться на Томе Дэбни. И мне не хотелось встречаться с этим рыжим незнакомцем, который напоминал Тиш нашего друга.

— О, самые превосходные. Он связан с каким-то институтом по исследованию воды. Этот институт славится по всей стране, как сказал Клэй. А еще Тим работает на техническом факультете в Обурне. Так вот этот институт первым предложил новый метод анализа грунтовых вод и водоносных пластов. В землю, содержащую водоносный пласт, вводится что-то, называемое „трейсер", и этот прибор показывает, что находится в воде и в каком количестве, а иногда — как этот элемент проник в воду. Я так думаю, что этот метод считается более точным, чем все самые лучшие, какие только сейчас есть.

— Что ж, пожелаем ему успеха, — решила я. — Надеюсь, с Божьей помощью он сможет прояснить это дело. То, что творится сейчас, — просто кошмар.

Тиш внимательно посмотрела на меня.

— Не говори мне, что ты считаешь, будто что-то на заводе действительно не в порядке.

Я не могла взглянуть на подругу. Перед моими глазами стояло скорее старое воспоминание, чем образ пылающей воды, воспоминание это было тусклым и неясным. Но я видела эту воду. Я видела… ведь так? Разве Хилари не была свидетельницей всего случившегося? Разве маленькая козочка не заболела, не билась в конвульсиях и не погибла у нас на глазах? Охватившее меня ощущение нереальности было густым и тяжелым, мне казалось, что я не смогу пробиться на свежий воздух.

— Не думаю, что Том лжет, — ответила я подруге.

— Конечно, нет, но он так же, как и все остальные люди, склонен к ошибкам, слишком буйной игре воображения и похмелью. А вся кутерьма началась наутро после празднования дня рождения. В такое утро, как ни в какое другое, могут появиться галлюцинации. Энди, я обещала не вмешиваться в происшедшее между вами, но, пожалуйста, скажи мне, говорил ли Том, что заставляет его предполагать, что завод заражает болото Биг Сильвер?

Мое ощущение нереальности было таким устойчивым, что я смогла посмотреть прямо в глаза Тиш и ответить:

— Он об этом не говорил ни слова.

Том в самом деле ничего не говорил. Ни тогда, когда он застрелил козочку, ни когда я выхватила мою визжащую дочь из мерцающей воды, ни когда я бросилась с ней в дом и вынесла ее обратно, закутанную в одеяло, и запихнула в „тойоту", ни тогда, когда я уезжала в разгорающееся утро прочь от Козьего ручья. Ни единого слова.

Тогда я оглянулась. Только один раз. И увидела лицо человека, соскальзывающего с края мира.

— Ни единого слова, — повторила я Тиш. — Но если он полагает, что в воде что-то есть, то я буду пить воду только из бутылок до тех пор, пока этот твой маг и волшебник не скажет мне, что с водой все в порядке. И ты должна поступать так же. Ты сама говорила, что Том не сумасшедший.

— Да, говорила. Кажется, именно ты думала, что он свихнулся. Именно ты отказываешься даже пойти к нему. А теперь ты заявляешь, что он, возможно, прав.

— О Тиш, оставь, очень прошу тебя, — к горлу опять начали подступать слезы, — я просто не могу сейчас заниматься этим.

— Прости, дорогая, — сокрушенно проговорила подруга. — Завтра все будет позади и все придет в норму, вот увидишь. Я сообщу тебе, что обнаружит инженер. Новости будут хорошими, я уверена.

Но на следующий день ни с чем не было покончено. Новости, полученные от Тима Форда, были хорошими, но кошмар продолжался. С благословения завода Тим Форд отправился на территорию предприятия и оставался там двадцать четыре часа. Он был один. Френсис Милликэн особо настаивал на этом. Охране приказали пропускать инженера куда он захочет. Тим взял джип, собаку, карты геологических изысканий департамента природных ресурсов штата Джорджия и приборы для полевого анализа. Он объехал все три сотни квадратных миль владения. Он взял пробы воды из каждого ручейка, бегущего с территории завода в реку Биг Сильвер и в Козий ручей. Он не пропустил ни одной речушки, ни одного шлюза, родничка, пруда или ручья. Он взял внутренние образцы из толщи песка в подземном озере Таскамбия. Он даже взял пробы из самой Биг Сильвер, хотя невозможно себе представить, что река была бы заражена, если ее притоки на территории завода оставались чистыми. Но Тим Форд ничего не нашел.

— Чисто, как дыхание ребенка, — объявил он Клэю Дэбни в тот вечер. — Или, по крайней мере, ниже уровней, какие правительство считает допустимыми. Ниже, чем на других недействующих участках с опасными отходами, которые мы исследовали, а мы за последние годы обработали большинство из них. Я был удивлен. Я побывал на большей площади завода, хоть и не инженер-ядерщик. Могу сказать, что некоторое оборудование держится чуть ли не на жевательной резинке и проволоке для обивки ящиков, а часть оборудования просто невозможно использовать. Скажу честно, я не стал бы работать в таком месте даже за миллион долларов в месяц. Но вода чиста. Я вернулся и вновь проверил анализы, после того как увидел заводские установки.

— Слава Богу, — просто и с глубоким чувством ответил Клэй Дэбни.

— Я тебе так и говорила, — сказала мне Тиш по телефону в тот же вечер.

— Не верю, — заявил Том, когда Клэй позвонил ему.

— Том, мы же договорились, — с тревогой возразил его дядя.

— Да, договорились, дядя Клэй, — ответил Том. — Но я видел ту воду, тех больных и мертвых животных, а три мои козы больны и сейчас. Я не верю, что вода не заражена.

— Тогда да поможет тебе Бог, сынок, потому что я больше ничего не могу сделать, — печально проговорил Клэй Дэбни.

— Я знаю, дядя. Знаю, что не можешь. Надеюсь, что Он на небесах может.

Том держал слово еще восемь дней. На восьмой день он отправился в леса вверх по Козьему ручью впервые после празднования дня рождения. На четвертой миле вверх по течению он обнаружил мертвую шестимесячную самку оленя, до такой степени обезображенную, что с трудом можно было узнать в ней белохвоста. Она лежала рядом со своей умирающей матерью. Старшая олениха была покрыта такими же открытыми язвами и вздувшимися опухолями, как и та, что мы видели далеким утром, когда я впервые обнаружила в Томе признаки безудержности.

Об этом рассказал мне Мартин Лонгстрит. Я не видела его все лето и думала, что, возможно, профессор находится в Греции, или Италии, или в каком-нибудь другом источнике классического насыщения. Но, придя в мой офис в конце рабочего дня и усевшись на единственный стул для посетителей, он сказал, что все лето оставался в колледже.

— Я хотела, чтобы ты пришел раньше, — отозвалась я. — Я думала, ты в отъезде.

Мартин улыбнулся. Он плохо выглядел: похудел, лицо, когда-то розовое и полное, теперь обвисло и стал виден второй подбородок, серебристая щетина инеем осыпала его щеки, как лед по кромке промытого оврага, глаза были усталыми, их окружали темные круги.

— Я хотел прийти, — ответил Мартин. — Но Том попросил оставить тебя в покое.

— Он рассказал тебе, что произошло?

Мой рот и горло пересохли.

— Насчет воды? Да. Он не говорил, что ты тоже видела ее. Но я понял это по твоему отсутствию.

— Да. И Хилари тоже видела. Надеюсь, ты не собираешься просить меня вернуться туда, Мартин? Надеюсь, ты понимаешь, почему я не в состоянии этого сделать?

— Да, я могу понять. И все же нет, не понимаю. Не думаю, что ты должна вернуться на Козий ручей до… того, как все так или иначе успокоится. Мне было бы тревожно, если бы ты вернулась до этого.

— Значит, ты все еще думаешь, что вода опасна?

— О, конечно, — воскликнул Мартин и рассказал мне о мертвых и умирающих оленях.

— Господи, — тихо произнесла я, думая о давнишней ужасной сцене на берегу ручья, о самке оленя, которую Том пристрелил. — О Том!.. Мартин, что он собирается делать?

Мартин широко усмехнулся. Сейчас он выглядел не так плохо, как за несколько минут до этого. В его усмешке сквозила мрачная радость.

— Он собирается организовать партизанскую кампанию против завода „Биг Сильвер".

И Том это сделал. На следующий день на главной улице Пэмбертона появились подростки и несколько возмущенных чернокожих из поселения с верховьев Козьего ручья. Они несли плакаты, на которых было написано: „Завод „Биг Сильвер" убивает вас". Когда начальник полиции Гарольд Тербиди и его помощники разогнали пикетчиков, те охотно признались, что их нанял Том Дэбни.

— Ну ладно, и не попадайтесь мне больше, — пробурчал Гарольд.

На следующий день появилась совершенно новая группа, несущая те же плакаты.

Когда начальник полиции предупредил Тома, что арестует следующую группу протестующих за незаконное сборище, Том нанял небольшой самолет „сессна" и летчика из Уэйкросса, который должен был летать каждый полдень над деловой частью города в течение следующих трех недель. Полотнище, которое тянулось за самолетом, гласило: „Завод „Биг Сильвер" убивает вас". Гарольд Тербиди не мог найти никакого закона, который бы запрещал незаконные сборища в небесах над Пэмбертоном, и поэтому ежедневный облет продолжался до тех пор, пока толпы глазеющих и тычащих пальцами в небо людей не начали редеть. Затем Том прикрепил те же плакаты на свой грузовичок и кружил по улицам деловой части города ежедневно во второй половине дня после занятий в колледже. Гарольд и это не мог запретить, и Том продолжал поездки, пока однажды на стоянке у колледжа кто-то не проткнул все камеры его грузовичка и не отделал салон чем-то вроде топора. Но Том не отказался от ведения кампании.

Он просто прибегнул к новой тактике. На газонах Муниципального совета, епископальной церкви, загородного клуба и Гостиницы появились чучела Френсиса Милликэна, различных правительственных чиновников и официальных лиц Страттон-Фурниеров. На каждом висел плакат: „Завод „Биг Сильвер" убивает вас". Никто не видел, когда они устанавливались, а когда Гарольд обратился к Тому с этим вопросом, тот ответил:

— Кто, я? Ты знаешь, что мой грузовичок выведен из строя. Почему бы тебе просто не арестовать их, Гарольд? В твоем заведении всегда было место для чучел.

Начальник полиции сделался багровым, а его помощник прикрыл усмешку рукой. Том оказался на волосок от ареста за оскорбление представителя власти. Но даже Гарольд не мог выискать оскорбления в этих мягких словах. Риз Кармоди тщательно консультировал Тома, и тот всегда на протяжении всей кампании оставался на самой грани допустимого городскими и окружными законами.

Помощник не умолчал о состоявшейся беседе, и история о бесстрашном аресте чучел Гарольдом Тербиди обошла весь Пэмбертон, который к этому времени был сосредоточен на войне между Томом и „Биг Сильвер". Очень многие были обеспокоены, а многие очень рассержены, я знала, что в городе образовалась группа, возглавляемая взбешенным Френсисом Милликэном и его преданным дружком Чипом Дэбни, которая активно подыскивала основания для ареста Тома. Но в те дни в городе звучал и смех, и я знала, ему сопутствовало восхищение и даже любовь. Том всегда занимал большое место в мыслях Пэмбертона. У многих сомнения по поводу завода не рассеялись, а только ушли в глубину. Шутовская война Тома вывела их на поверхность, они выскочили из глубины, как пробки. Том всегда имел союзников, просто эти люди не были слишком крикливы и не имели большой силы. И никто из них не был богат.

Таким образом, чучела с плакатами продолжали появляться с такой же быстротой, с какой Гарольд мог их убрать. Но к середине лета Том начал скользить во тьму. Смех затих, а вскоре и совсем умолк.

Том начал патрулировать пограничный забор завода в том месте, где тот проходил вдоль его владения, ночь за ночью до рассвета он бродил в странном костюме собственного изобретения. Наряд состоял из маскировочной охотничьей рубашки, охотничьих брюк, мокасин из шкуры оленя, черной повязки на руке и венка из листьев дуба. На плече всегда висел один из ивовых луков и колчан со стрелами, а у ноги болтался зловеще изогнутый охотничий нож, который обычно висел у камина в доме на Козьем ручье. Том подходил на расстояние нескольких дюймов к забору, но никогда не прикасался к нему. Однажды небольшой пеший патруль охраны с собаками столкнулся с ним лицом к лицу, люди остановились, уставившись друг на друга, затем Том мельком отдал честь и бесшумно двинулся в глубь леса. На его лице и груди, как потом говорили выведенные из равновесия охранники, были полосы и пятна, нанесенные чем-то очень похожим на свежую кровь. Эта история облетела Пэмбертон так же быстро, как и история с Гарольдом Тербиди, но на сей раз люди смотрели друг на друга с беспокойством. Они перестали бодро приветствовать Тома в тех редких случаях, когда он приезжал в город. А когда он появился после ночной встречи на границе двух владений, они просто пялили на него глаза. Том был изможденным и лохматым, щеки ввалились, глаза сверкали. Волосы он не стриг многие недели, теперь они падали на лоб и уши, борода закрывала весь подбородок и шею.

— Он похож на героя „Рассказов о Кожаном Чулке", — заметила Тиш после того, как встретила Тома у магазина скобяных товаров. — Или скорее… помнишь книгу „Дьявол и Даниэль Уэбстер",[102] ты ее читала, когда была маленькой. Та часть, где духи злодеев выходят, чтобы занять места среди присяжных. Там было что-то об убийце на фронтире,[103] о человеке, который ходил бесшумно, как кошка, и был запятнан кровью…

— О Тиш, не надо, — непроизвольно воскликнула я.

— Это было преувеличение, — спохватилась она. — Но Том выглядит ужасно. Все говорят о нем. Теперь я боюсь за него, Энди.

Я тоже боялась, я была охвачена какой-то тяжестью предчувствия, чем-то неприятным и густым, имеющим вкус и запах неумолимости. В Пэмбертоне что-то происходило. Что-то пока еще очень далекое, но неуклонно приближающееся, набирающее скорость и массу, как снежный ком, летящий с горы. И у меня возникло глухое и непреодолимое чувство, что это нечто уничтожит моего ребенка, меня, Тома и все, что попадется на его пути. Я ходила на работу, Хилари посещала школу, но мы перестали бывать в кино и пиццерии, не ездили в гости к Тиш и Чарли. Я стала делать покупки по вечерам в одном из окраинных торговых рядов, который был открыт допоздна.

— Так прохладнее, — объяснила я Хилари. Она кивнула в ответ.

— Все в порядке? — спросила я девочку.

— Ага, — ответила она, ушла к себе в комнату и снова принялась писать. Она уже начала новую тетрадь. Меня это не удивляло. Истинная история Тома Дэбни — не простая вещь. Интересно, описывала ли Хилари те времена, когда мы бывали на ручье, — деревья, животных, наши занятия, древнюю магию леса — или она писала о печальном и пугающем настоящем. Я надеялась, что девочка до некоторой степени не знала, что происходит на самом деле. Именно для того, чтобы ей не пришлось видеться с Томом, я сократила наши выходы из дома и изменила время покупок в магазинах. Но уберечься было трудно. Значительная часть горожан теперь знала о Томе Дэбни.

Его шутовская война привлекла внимание средств массовой информации, в то время как его искренние, трезвые предупреждения не смогли этого сделать. Дикий человек с Козьего ручья и его кампания против завода „Биг Сильвер", единственным участником которой был он сам, сделалась темой утренних и вечерних насмешек — по телевидению и радио всего штата и даже за его пределами. В Пэмбертоне возмутились: вместе с вниманием средств массовой информации проявилось вынужденное внимание официальных „глаз". Неизвестные люди в костюмах и галстуках, с аббревиатурами Департамента по энергии, Комитета по ядерной регламентации, управления экономического планирования, Совета гражданской обороны, Федерального бюро расследований на дверцах неброских седанов приезжали на завод и уезжали оттуда, будто через обыкновенный турникет. К постоянным пикетчикам, сидящим у ворот предприятия и в парках самого Пэмбертона, присоединились новые группы со всех концов страны. Камеры репортеров наставляли свои слепые глаза и на официальных лиц, и на простых граждан, а за Томом следовали повсюду, стоило ему только высунуть голову из своего дома. Он никогда не отказывался от интервью. После того как я случайно посмотрела первое его выступление, я попросту перестала включать телевизор. Лицо и голос, которые я так любила, теперь принадлежали какому-то другому человеку, и этот незнакомец пугал и ужасал меня. Мне казалось, он был не в своем уме.

Ходили слухи, что Департамент по энергии намерен осенью закрыть завод „Биг Сильвер". Болтовня о Томе превратилась в шумиху. Я находилась в таком подавленном состоянии, что не удивилась, когда услышала в середине июля, что отделение английской словесности по медицинским соображениям отправило Тома в отпуск на неопределенный срок. До меня доходили разговоры, что появляются предположения принудительно подвергнуть Тома психиатрическому лечению, что Чип Дэбни среди тех, кто предложил эту идею. Но я слышала также, что мрачный, с лицом пепельного цвета Клэй Дэбни объявил своему сыну, что лишит его наследства, если тот не заткнется. Постепенно разговоры о помещении Тома в лечебницу затихли. Во всяком случае, никто бы не смог упечь его в больницу, кроме его дяди Клэя или его матери. А я знала, что первый никогда этого не сделает, а вторая была слишком оскорблена и потрясена, чтобы попытаться посадить сына в сумасшедший дом. Но я не знала, что случится с Томом и с Пэмбертоном. И с Клэем Дэбни, который в значительной степени утратил расположение горожан из-за попыток не допустить заключения его племянника в тюрьму или психушку. Однажды я издалека видела Клэя, он шел в аптеку. Он выглядел, как человек, мучимый тяжелым, изнуряющим недугом.

„Том, как ты можешь думать, что все это стоит таких жертв?!" — подумала я.

Тиш печально рассказала мне, что Том сделался ужасной пародией на самого себя — оборванный, одержимый, посмешище всего города. Теперь он приезжал в Пэмбертон почти каждый день, прогуливался по улицам деловой части города по солнечной стороне тротуара, бормоча что-то под нос. Приезжал в город, которому устроил осаду. На данный момент, как сказала Тиш, все его союзники, кроме Клэя, отошли в тень. Мартин Лонгстрит вернулся к Фрейзеру и любимому чаю из трав, отступил в свою маленькую квартирку и в мрачные периоды молчания. Его работа в колледже находится под угрозой. Риз Кармоди тихо сполз к бутылке „Столичной". Мать и сестра Тома не желают с ним разговаривать. Скретч Первис, как слышала Тиш от его дочери, которая подавала канапе на чаепитии в спортивном клубе, редко покидал кровать в хижине в верховьях Козьего ручья.

— Ему что-нибудь нужно? — спросила Тиш дочь Скретча.

— Нет, мэм, ничего ему не нужно, кроме смерти. Он устал. Он сейчас готов отправиться дальше. Но кажется, будто он еще не позволяет себе уйти; говорит, осталось что-то, что надо сделать.

— Что?

— Не говорит он. Папа теперь много не говорит.

Я ощутила тупую, болезненную печаль. Скретч обычно много и чудесно говорил со мной, а еще больше — с Хилари. Я не думала, что смогу перенести то, как она воспримет, что старик так сильно болен. Но девочка не спрашивала о Скретче. Она никогда этого не делала.

Однажды вечером, когда мы с Хилари отправились за бакалеей в магазинчик, расположенный в небольшом торговом ряду недалеко от колледжа, мы увидели Тома. Я скорее почувствовала, нежели увидела, как застыла Хилари, практически ощутила собственной грудной клеткой, как остановилось ее дыхание. И медленно, в глубоком страхе, подняла глаза. Почему-то я знала, что Том недалеко.

Он стоял на другой стороне ряда низких полок, держа в руках пакет молока. Он смотрел на Хилари, затем перевел взгляд на меня. Это было все равно, что смотреть в глаза внезапно ожившего мертвеца или на голографию, нереальную, жуткую, бесстрастную. Том был худ до измождения, его волосы и борода, хотя расчесанные и чистые, были невероятно длинны и лежали на плечах и груди. Он выглядел как человек, который находился в течение долгого времени в темнице: ножа потеряла загар, черные волосы лишились блеска и обвисли. Глаза ввалились. А затем он улыбнулся, его голубые глаза вспыхнули жизнью и стали глазами Тома и никого другого, а я почувствовала, будто он внезапно тепло и крепко прикоснулся ко мне своими руками и ртом.

Он не произнес ни слова, его улыбка стала широкой, он вновь взглянул на Хилари и подмигнул. Затем поднял руну и сделал старый знак „о'кей" большим и указательным пальцами — беспечный кружок. А потом повернулся к кассе и побрел своей кошачьей походной, которую я ощущала буквально физически в своих ногах и бедрах. Я замерла посреди магазинчика, держа за руку Хилари, чувствуя звон в ушах и стук сердца. Я стояла так до тех пор, пока не услышала, как открылась и захлопнулась дверь. Тогда я уплатила за покупки, мы сели в машину и закрыли дверцы. Только после этого я смогла посмотреть на Хилари.

Лицо ее было белым и неподвижным, она слепо смотрела прямо перед собой, не поворачиваясь ко мне. Казалось, она была похожа на мумию ребенка: высохшая, бескровная и очень-очень старая. По своему ужасному духовному состоянию, возможно, она и была таковой. Внезапно во мне вспыхнули гнев на Тома, но он затих так же быстро, как и возник. Я просто была слишком усталой, чтобы испытывать подобные чувства.

— Том не выглядел так уж плохо, как ты находишь? — обратилась я к белому холодному профилю.

Хилари не поворачивалась.

— Он выглядел ужасно, — отстраненно проговорила она. — Как будто он болен. Возможно, скоро умрет.

— О Хил, конечно, нет… — начала я.

Девочка повернулась и посмотрела на меня. В ее неподвижном спокойном взгляде я впервые увидела что-то от Криса, что-то, что проглядывало в его глазах в самые плохие моменты.

— Я не собираюсь больше говорить об этом, — сказала она.

Мы молчали до тех пор, пока не достигли окраины Пэмбертона, только тогда Хилари заговорила:

— Ты забыла купить воду.

— Ничего… Ведь теперь нет необходимости пить бутылочную воду? Я имею в виду, что мистер Форд является лучшим из существующих экспертов, он сделал все анализы дважды и сказал, что вода абсолютно чистая. Ты ведь знаешь — я говорила тебе. И ты видела это по телевидению.

Хил вновь посмотрела на меня прямым твердым взглядом, и я почувствовала, что краснею. Я тоже видела ту мертвенно-серую истребляющую все живое воду. Я выхватила тогда дочь из воды, подняла ее и бежала вместе с ней с Козьего ручья и фактически от всего, что она любила в жизни. И держала девочку вдали от всего этого… А теперь я хочу, чтобы она не верила своим собственным чувствам и единственному человеку, который все еще продолжал утверждать то, что она видела собственными глазами и слышала собственными ушами, чтобы она поверила тем, чьи слова отрицают это. Я замолчала. Я считала, что девочка, по большому счету, вела себя очень благородно, не делая замечаний по поводу произошедшего ни раньше, ни теперь. Но ее лицо и особенно глаза говорили за нее. Я остановилась и купила воду.

По дороге домой мы заехали к Колтерам. Чарли играл в теннис, а Тиш приготовила кофе, нашла половину бисквитного торта, и мы уселись за ее кухонным столом. Хилари забрала свою порцию в кабинет. Я подождала, пока не услышала, что телевизор включен, и только тогда сказала:

— Слушай, когда ты на днях сказала, что все союзники Тома, кроме Клэя, покинули его, ты имела в виду себя и Чарли? Ему кто-то нужен, Тиш. Кто-то нужен просто… чтобы находиться рядом. Раньше я не думала об этом, но теперь считаю, что так должно быть. Это, возможно, имеет для Тома огромное значение. Это даже может помочь ему… прекратить все, что он вытворяет. Таким человеком я быть не могу. А вот ты — можешь. Во всяком случае, просто поговорить с ним…

Я следила, как простое, доброе лицо Тиш перестало светиться и слезы наполнили ее глаза. Я поняла, что она не собирается помогать Тому. Через некоторое время она произнесла:

— Я не могу. Я до смерти боялась, что ты попросишь меня. Знаю, это отвратительно с моей стороны, но это так. Теперь Том ужасно пугает меня. И я ненавижу себя, потому что знаю, что это правда. Мне всегда нравилось думать о себе, как о неистовом либерале, яром враге несправедливости и несгибаемо преданном друге. Я всегда была таким человеком, какой способен видеть… святость Тома, какой поддерживал каждую его дикую, возмутительную выходку. Я считала себя человеком, живущим в его мире, я думала, что характер его… эксцентричной, односторонней добродетели был единственным путем, способным произвести изменения в мире для всего… ох, всего человечества. Я думала, что мы с ним были родственны по духу. Но когда добродетель превращается в сумасшествие, она теряет во мне союзника, потому что я теряю тот мир, в котором могу что-либо изменить. В конечном счете, я слишком нормальна. Мне необходимо иметь правила и знать ситуацию, даже если эти правила возмутительны и скандальны. А Том заступил за грань этих правил.

И я ушла, зная, что Тиш права: он действительно перешагнул грань. Я ждала следующего поступка Тома, как ждут неизбежной, давно предсказанной смерти. Том подтвердил мои ожидания спустя два дня, приехав в Пэмбертон с первыми лучами солнца и любовно разложив туши своих недавно больных коз, которых он бережно и с ритуалом умертвил. Том разложил их на порогах мэра, президентов клубов „Ротари" и „Сивитан", Бизнес-ассоциации в деловой части города, Френсиса Милликэна и Гарольда Тербиди. Результатом были жены и дети в истерическом состоянии и возмущение общественности, отголоски которого докатились до Саванны, Атланты, Уэйкросса, Валдосты, Джексонвилла и Таллахасси. Чрезвычайно обрадованные посланцы средств массовой информации этих городов прибыли вовремя, чтобы заснять, как сопротивляющегося Тома Дэбни, облаченного в причудливый наряд для ночного патрулирования и с полосками крови на лице, затаскивали в полицейскую машину города Пэмбертона и вновь отправляли в тюрьму.

Глава 14

На следующий вечер меня посетили Клэй Дэбни и старая Кэролайн. Я открыла дверь, ожидая увидеть Тиш, а вместо этого обнаружила, что смотрю на два лица, которые были и не были лицом Тома — голубые глаза, длинные подбородки и крепкие кости. Лица были старыми, одно — утомленное, со следами беды, другое — маска светской любезности, нарисованная на мелко потрескавшемся фарфоре цвета слоновой кости. Секунду я бессмысленно таращилась на них, а затем распахнула дверь. Я знала, почему пришли эти люди. В какой-то мере я ждала их, или, во всяком случае, Клэя. Кэролайн Дэбни в моем доме была столь же чужеродна и казалась попросту недоразумением, как старый декоративный павлин в загоне для скота.

Они отказались от кофе и других напитков и сели на стулья, которые я им предложила. Мое сердце учащенно билось, а руки были ледяными. В голову пришла дурацкая мысль — как бы они поступили, если бы я заявила: „Я хочу, чтобы вы ушли". Вероятно, они так бы и сделали. Я сидела на диване, освещенном только светом двух настольных ламп, стоящих по бокам, и смотрела на Клэя и Кэролайн. Клэй разглядывал свои руки, сплетенные на коленях, как в молитве. Птичьи глаза Кэролайн скользили по моей гостиной, оценивая и регистрируя мебель, как это делал бы оценщик. Я подумала: возможно, она даже не замечает, что делает это.

Кэролайн улыбнулась мне. Красная помада неровно растеклась по трещинкам вокруг рта, будто дама питалась живой плотью. Ее прическа, словно выточенная скульптором, сверкала, как стекловолокно.

— Вы изрядно поработали над этим скучным старым домом, — заметила Кэролайн голосом замирающей флейты. — Наша голубушка миссис Ливингстон никак не могла сообразить, как бы его обустроить. В этом, конечно, нет ничего удивительного, если вспомнить, что она была дочерью тренера и годами жила над конюшней, прежде, ну да ладно. А это очаровательно. Очень современно. Вы, молодые дамы, предпринимаете такие рискованные шаги, но это очень интересно и мило, не правда ли?

Я смотрела на нее как завороженная. Между нами пролегали ложь, боль, сплетни, изгнание из общества; между ней и ее сыном — чудовищность предательства, и однако она чирикала о декорировании домов и о родословных. Она была настолько похожа на пожилых дам, которых я знала в мире Криса Колхауна в Атланте, что я автоматически ответила ей фразой из того времени:

— Благодарю вас. Нам нравится наш дом.

Клэй Дэбни бросил быстрый взгляд на свою невестку, затем, прочистив горло, начал:

— Мисс Энди, полагаю, вы знаете, что мы пришли поговорить с вами о Томе…

И я, совершенно не сознавая, что делаю, начала отрицательно качать головой.

Клэй поднял свою крупную руку цвета грецкого ореха.

— Пожалуйста, только выслушайте меня. После этого, если вы хотите вышвырнуть нас отсюда пинками, я уйду со спокойной совестью. Но, пожалуйста, выслушайте.

Я посмотрела на Кэролайн. Она сидела, устремив взгляд прямо перед собой, и улыбалась, будто ожидала, что ее сфотографируют для паспорта. Я вновь повернулась к Клэю:

— Простите, пожалуйста. Продолжайте. Безмолвно, через годы и мили, я обратилась к Сэлли Колхаун: „Ты дала мне хорошие уроки".

— Том в тяжелом положении, — горько проговорил Клэй. — Не знаю, сможет ли он выбраться. Не знаю, сможет ли кто-нибудь помочь ему. Но если кто-то сможет, то только вы. У Гарольда Тербиди есть постановление суда заставить Тома пройти психиатрическое обследование, и начальник полиции говорит, что у него не будет затруднений найти такого психиатра, который присягнет, что Том представляет опасность для себя и окружающих. А это будет означать, что Тома упрячут на долгое, долгое время.

— Но он не представляет опасности… — начала я.

— В наших краях психиатры зарабатывают не слишком много, — мрачно ответил Клэй. — Нетрудно будет разыскать такого, который поймет точку зрения Гарольда.

— Но кто решится на такой ужасный поступок? — возмутилась я.

Но к тому времени, когда на губах Клэя появилась тусклая улыбка, я уже знала. Ледяное серое лицо Френсиса Милликэна в тот день, когда Чип привез его и отвратительного принца Вилли на Козий ручей, задрожало в воздухе передо мной, как на голографии.

— Я понимаю, — проговорила я.

— Надеюсь, что нет, но это не имеет значения, — ответил Клэй. — Гарольд заявил, что это будет либо тюрьма, либо государственная больница в Милледжвилле. Том может выбирать. У Гарольда есть подписанное распоряжение о невыезде, и, если Том только высунет голову за пределы города, когда этот документ будет ему предъявлен, он окажется в тюрьме за неуважение к органам власти и будет сидеть там до тех пор, пока не станет слишком старым, чтобы поднять лук. А если это не удастся, у Гарольда имеются три-четыре дамы, готовые поклясться, что они испытали серьезное душевное потрясение при виде мертвых коз, одна заявит, что у нее был сердечный приступ, а еще одна — что у нее случился выкидыш.

Тошнота подступила к моему горлу.

— Кто же настолько может ненавидеть Тома? — прошептала я. — Почему недостаточно просто… заставить его прекратить все это?

Клэй не ответил. В наступившем молчании в моем мозгу зародилось нечто чудовищное, разросшееся постепенно до отчетливой уверенности. За лицами Френсиса Милликэна и принца Вилли я видела взбешенную и любезную улыбку Чипа Дэбни. Я не сказала ни слова, но поняла, что Клэй заметил в моих глазах отражение его сына, в его взгляде я увидела муку, а затем старин быстро опустил глаза на свои крепкие веснушчатые руки.

— Гарольд сказал, что он еще раз отпустит Тома, если тот подпишет заявление, что остановится. Но Том не будет этого делать, — проговорил Клэй. — Я передал ему все, что сказал Гарольд, я уговаривал его, пока не потерял голос. Его умоляла мать. Я даже думал привезти сюда его сыновей, чтобы и они попросили. Но я не могу сделать такую подлость по отношению к нему. Кроме того, Том говорит, что в какой-то мере поступает так ради них, говорит, что, как только Гарольд выпустит его, он отправится домой и убьет остальных коз. Многие из животных и так умирают. Он сказал, что Гарольд и все остальные… никогда и не знали, что в мире так много дохлых коз.

Я закрыла глаза от боли и усталости. Я хотела бы просто встать, пойти в спальню, забраться в постель, натянуть одеяло на голову и спать бесконечно. И я сделаю это в ту же минуту, как эти люди покинут мой дом.

— Я не могу вам помочь, — произнесла я. — Том будет слушать меня не больше, чем вас. Не могу. Я не могу помочь вам.

— Том сказал, что поговорит с вами, — возразил Клэй. — Он не обещал послушать вас, но сказал, что хотел бы поговорить. Сейчас он отказывается видеть кого-либо еще. Вы — последняя надежда, какая только у него осталась. Я не пришел бы сюда, если бы это было не так. Знаю… вы и мисс Хилари каким-то образом пострадали. И могу себе представить, что это было очень серьезно.

— Клянусь Богом, я не могу сделать то, о чем вы просите.

Мои глаза все еще были закрыты. Если бы Клэй Дэбни произнес хотя бы слово, я бы начала визжать, как сумасшедшая.

Наступила густая, ужасная тишина, и затем — невероятно — я услышала слабый мяукающий звук, плач или очень юных, или очень старых людей. Я открыла глаза и посмотрела на Кэролайн Дэбни. Ее неподвижное лицо все еще было обращено вперед, глаза плотно закрыты, а рот — распахнут в безнадежной гримасе детского, неудержимого горя. Ручейки черной туши оставили глубокие следы на ее старых щеках, как подтеки грязного снега, а лицо, мертвенно-бледное, покрытое багровыми пятнами, выглядело так, будто кто-то надавал ей пощечин. Безупречные блестящие волосы сидели на голове как-то невероятно ужасно, и я внезапно поняла, что это был парик. Кэролайн так боролась с неровным дыханием, что мне казалось — она может умереть. Затем дама справилась с ним, втянула воздух глубоко в легкие, и я слышала, как в ее груди что-то захрипело. Она открыла глаза и взглянула на меня. Не думаю, что в этот момент Кэролайн меня видела.

— Он был прекрасный маленький мальчик, — пропищала она еле слышной скороговоркой. Черные слезы продолжали бежать по щекам. — Он всегда писал разные вещи. Однажды ко Дню Матери он написал для меня поэму. Я вставила ее в рамку; она все еще у меня. А его награды за успехи… Он получал все возможные награды одну за другой. Вам бы нужно было посмотреть на них.

Я почувствовала, как по моему лицу тоже побежали слезы. Я посмотрела на Клэя, его глаза были влажными. И тогда я поняла, что пойду. Мы все трое до смерти истечем слезами, если я этого не сделаю.

— Утром, — произнесла я. — Как только смогу отправить Хилари в школу. Сейчас она спит, и я не могу оставить ее одну.

— Если бы вы пошли сейчас, думаю, Кэролайн была бы рада остаться с девочкой. Я отвезу вас к тюрьме и подожду в машине. Или, если вы считаете, что так будет лучше, я останусь здесь с Кэролайн.

— Знаю, у вас нет никаких оснований доверять мне, — проговорила Кэролайн, и в хрупком голосе под плачем проступила некая сила, — но в свое время я сидела не с одним ребенком. Если девочка проснется, я просто скажу ей, что я мать Тома. Может, это ее успокоит?

Я знала, что так и будет.

— Тогда поехали, — решила я. — Я ничего не могу сказать Тому, но вы, мистер Дэбни, должны будете убедиться в этом сами. И тогда… пожалуйста, больше не просите меня. Оставьте нас.

— Никогда больше, — ответил Клэй. — Мы и так будем слишком вам обязаны за это.

Тюрьма округа Бейнз располагалась на улице, примыкающей к Пальметто, она была построена из тех же самых, отмеченных возрастом, ценных кирпичей и имела такую же неброскую бронзовую табличку, как и магазины на главной улице города.

— А где жокей? — спросила я Клэя. Усилием воли я заставила свой мозг стать чистым и спокойным.

К удивлению, Клэй усмехнулся:

— Когда-то он здесь стоял, пока Гарольд не нашел чернокожего помощника. Тогда Гарольд понял, что жокея нужно убрать. Думаю, он отвез его домой и установил на собственном газоне. Господи, мне бы хотелось, чтобы у вас с Томом все наладилось. Вы единственная дама из всех, кого я когда-либо встречал, которая была бы с ним на равных.

— Нет, — ответила я. — Я никогда не была таковой. Гарольда Тербиди в тюрьме не было. Только помощник из ночной смены, уже упомянутый чернокожий, сидел за столом и читал каталог видеопроката. Когда мы появились, он поднялся со стула, не зная, что ему делать, — остановить нас или пожать руки.

— Добрый вечер, Элвуд, — приветствовал Клэй полицейского. — Может ли миссис Колхаун на минутку увидеть Тома? Знаю, что приемные часы закончились, но у нее дома спит ребенок, и это единственное время, когда она свободна. Я все объясню Гарольду, — продолжал он, когда помощник замялся. — Том просил о встрече с ней, — добавил Клэй. — Думаю, он имеет право на одного посетителя, ведь так?

— Да, сэр, — ответил Элвуд. Он открыл зеленую металлическую дверь и крикнул: — Эй, Том, к тебе посетитель. Ты хотел с кем-нибудь встретиться?

Я услышала голос Тома, но не могла разобрать, что он сказал. Спокойствие моих мыслей взорвалось, а боль и воспоминания набросились на меня, они верещали и клевали сердце, как птицы, питающиеся падалью.

— Думаю, вы можете пройти, — сказал чернокожий. — Вы увидитесь с ним. Сейчас здесь больше никого нет.

Том сидел в камере в конце короткого, безжалостно освещенного, безукоризненно чистого коридора, пахнущего антисептиком и застоявшимся табачным дымом. Он был одет не в тюремную робу, а все еще в смешной ритуальный охотничий наряд, но на лице и руках не было кровавой раскраски, а на голове не красовался венок из дубовых листьев. Том был похож на пойманного безумца, только не буйного и чистого. Среди дикой черноты волос и бороды горели ясные и спокойные голубые глаза. Том улыбнулся. Что-то от прежнего веселого огня вспыхнуло в воздухе между нами.

— Добро пожаловать в мою гостиную, — сказал он мягким, богатым, манерным голосом.

Не знаю, почему мне показалось, что его тембр изменился. Том указал на складной металлический стул, стоящий в коридоре, я подтянула его к решетке и села лицом к камере. Слова не приходили мне в голову, я вообще ни о чем не могла думать. Я просто смотрела на Тома.

— Хочешь купить утку? — спросил он. Мое дыхание вырвалось в гневном порыве.

— Ты не можешь продолжать все это, — говорила я. — Если ты не прекратишь, для тебя все закончено уже сейчас. Клэй не может выручить тебя на сей раз. Тебя ждет либо государственная психушка, либо окружная тюрьма. В любом случае ты многие годы проведешь под замком. Не увидишь болота, леса, ручей до тех пор, пока не состаришься. Оттуда, куда они тебя упрячут, ты не сможешь помочь… лесам. Мартин и Риз без тебя ничего не смогут сделать.

Скретч ужасно, ужасно болен. Кто будет следить за лесами, если ты будешь сидеть под замком? Что нужно сделать, чтобы заставить тебя прекратить это?

Том долго смотрел на меня, не говоря ни слова. Я смотрела на него. В конце концов он проговорил:

— Ты доверяешь Форду? Этому инженеру, который приезжал сюда и проводил анализы? Ты поверила тому, что он сказал?

— Да. Я верю ему. И Клэй тоже, и…

— Меня интересует только, веришь ли ты.

— Да. Я верила и продолжаю верить. Думаю, Том, он очень хороший человек.

— Как это может быть правдой? — скорее себе, чем мне тихо произнес Том. — Я видел ту воду. Я видел результаты анализов.

Он поднял на меня глаза.

— Ты тоже видела ее.

Я наклонилась вперед и посмотрела в его лицо.

— Я видела в воде что-то сияющее. Я видела больную козочку и мою визжащую дочь. Том, я думала над этим… Я никогда не видела фосфора в воде… Том, это очень сбивает с толку. Мы ведь тогда только проснулись, а накануне много выпили, Хилари так визжала… Пожалуйста, подумай хорошенько. Возможно… ты мог ошибиться. Возможно, так и есть?

— Нет, невозможно. И, кроме того, был отчет лаборатории…

— Я его не видела. — Я просто ненавидела себя, когда говорила это. — Я никогда не видела, и никто не видел.

Наступила еще одна продолжительная пауза.

— Ты думаешь, я это придумал?

— Нет. Но вдруг к этому времени ты очень устал и расстроился из-за воды, козочки и Хилари…

— Я не придумал это, это не галлюцинации. В воде что-то было. Не важно, что Милликэн сделал с ней, но все было написано в отчете. Мне наплевать, верит ли кто-нибудь в это, но все-таки я хочу, чтобы ты верила.

— Я хочу верить… — ответила я и обнаружила, что так оно и есть. — Послушай, может ли это поступать в воду откуда-то еще, не с завода? С какой-нибудь частной фирмы или предприятия?

— Но Козий ручей не связан ни с чем, кроме реки Биг Сильвер, а на реке нет ничего, кроме этого завода, на расстоянии двух тысяч миль. Русло ручья приближается к реке выше того места, где в него идет отводка от реки. Это земли плантации „Королевский дуб". Там, в верховьях, нет ничего, кроме лесов. Леса и поселение чернокожих, где живет Скретч.

— Может быть, что-нибудь вокруг этого поселения? Что-нибудь вроде… отбросов, хлорки, гербицидов?

Я знала, что это звучит смешно, но Том не улыбнулся.

— Нет, — ответил он, — отходы с верховьев не содержат стронция, плутония и цезия. Возможно, именно цезий освещал воду. Он делает это. Я читал, что вода в ямах, где затапливаются радиоактивное топливо и центральные стержни с завода „Биг Сильвер", светится голубым. Отходы топят в воде, чтобы они смогли разложиться, энергия от использованного топлива и освещает воду.

Я безнадежно покачала головой:

— Тим Форд сделал анализы всей воды, которая может попадать с владений завода в реку и ручей. Он не обнаружил… как это называется? Цезия? Он не нашел плутония или стронция. Тим — самый лучший эксперт, какой только есть. Как я слышала, в стране нет никого, кто смог бы сделать анализы воды хоть немного лучше.

— Ты можешь снова вызвать его сюда?

Я посмотрела на Тома.

— Ты можешь устроить так, чтобы он приехал ко мне на Козий ручей, например, завтра или послезавтра, к вечеру? Если Форд приедет, я подпишу проклятое заявление Гарольда. Я скажу ему, что навсегда отхожу от дел. Я подпишу бумагу в тот же момент, как ты мне передашь, что Форд в пути. Можешь сказать Клэю, что я сделаю это.

Я молчала.

— Это касается лесов, Энди.

— Я попытаюсь, — медленно произнесла я. — Я сделаю все от меня зависящее. Я позвоню Форду сегодня вечером, как только доберусь домой. Я скажу Клэю…

— Не говори ему насчет инженера, просто скажи, что я подпишу бумагу и пообещаю, что из-за завода неприятностей не будет. Скажи ему только это.

— Том, что ты собираешься делать?

Он встал и отошел к противоположной стене камеры, где на аллею за тюрьмой выходило маленькое, высокое, зарешеченное окошко. Он стоял и смотрел в жаркую ночь.

— Энди, я прошу сделать это для меня, не задавая никаких вопросов. Никаких, — сказал он, не поворачиваясь. — Это последнее, о чем я тебя когда-либо попрошу. Если ты не можешь сделать это, скажи мне теперь же.

Я почувствовала, как вновь потекли теплые, надоедливые и ненавистные слезы.

— Я бы отдала что угодно, чтобы быть такой же уверенной, сосредоточенной и преданной, как ты, — мрачно заметила я. — Всю свою жизнь я была… непростой. Всегда смущенная, настороже, погрязшая в болоте фактов и вежливости и всех многочисленных сторон разных вещей. Я бы хотела, чтобы у меня была твоя… Тиш однажды назвала это „одержимостью одной идеей".

— „Вы мои особые покровители и покровители всех вновь обращенных, — медленно произнес Том голосом, каким он обычно цитировал, — …всех, кому предстоит совершить утомительное путешествие к истине, всех, кого запутали знания и предположения, всех, кто из-за вежливости делает себя соучастником вины, всех, кто находится в опасности из-за своих талантов".

Он повернулся ко мне и улыбнулся.

— „Ради Того, кто не отверг твой необычный дар, молись всегда за познавших, за уклонившихся, за слабых, — продолжал Том. — Пусть не будут они забыты у Трона Господня, когда сирые и убогие обретут царствие свое".

Я ничего не сказала, и его улыбка стала еще шире:

— Это отрывок из Ивлина Во.[104] „Молитва Хелен трем волхвам". Много лет тому назад я вычитал это в его биографии. Мне всегда нравились эти строки. Когда я встретил тебя, я вновь вспомнил „Молитву Хелен"…

Я закрыла лицо ладонями, но рыдания прорвались сквозь мои пальцы.

Том подошел к решетке, протянул через нее руку и коснулся моей обнаженной руки. Не схватил ее, а просто прикоснулся, легко и нежно, а затем убрал свою ладонь.

— Никогда в жизни я не хотел причинить тебе страдания, — произнес он.

Я встала, повернулась к двери и пошла по коридору.

— Я позвоню Тиму Форду, — проговорила я, пытаясь справиться со своим голосом. — Если он сможет приехать, я оставлю для тебя сообщение у дежурного. Я просто скажу: „Ваша встреча подтверждается" или что-нибудь в этом роде. Если он не сможет, я передам, что встреча отменена.

Я была уже почти у зеленой металлической двери, когда услышала слова Тома:

— Спасибо, Энди!

Он сказал это очень мягко и тихо.

Когда мы приехали обратно на Вимси-роуд, Хилари все еще спала, а Кэролайн Дэбни, пришедшая в себя и улыбающаяся так любезно, будто приглашала в свой собственный дом, поднялась с дивана, держа в руках мою, открытую, наверно, еще с колледжа, книгу „Тропик Рака".

— Всегда хотела прочесть это, но думала, что мне придется тайком поехать в Атланту в порнографический салон, чтобы купить эту книгу, — весело прощебетала она. — Господи, наверно, это далековато от пристойности.

В этот вечер я уже не чувствовала себя способной заниматься играми Кэролайн Дэбни — утонченным злым поклевыванием. Очевидно, Клэй понял это, потому что произнес:

— Ну, мы пожелаем вам спокойной ночи, мисс Энди, и отправимся дальше. Пойдем, Кэролайн, я оставил мотор включенным.

Он взял невестку под локоть, вывел из гостиной и помог сойти с крыльца раньше, чем она смогла удержать его или возмущенно захлопать ресницами.

У двери дома она повернулась и сказала:

— Не знаю, как семья Дэбни может отблагодарить вас за то, что вы сегодня сделали, не знаю, чем и отплатить вам за эту услугу. — Но раньше, чем я смогла ответить, Клэй усадил Кэролайн в машину и плотно захлопнул дверцу. — Честное слово, нет, — прозвенела она из темноты.

— Именно это я и имел в виду, — отозвался Клэй, открывая дверцу со своей стороны и глядя вверх на меня. — Мы этого не забудем. Никто из нас не забудет.

— Возможно, я совсем ничего и не сделала, — ответила я. — Пожалуйста, не благодарите меня. Том может не остановиться, слышите, Клэй?

— Но теперь у него есть шанс, — заметил старик, сел в машину и захлопнул дверцу.

Я вернулась в дом и заглянула к Хилари. Она спала неподвижно и спокойно, повернувшись на живот и уткнувшись в подушку, волосы ее разметались и закрывали лицо. Я закрыла дверь, пошла в свою спальню, села на кровать и некоторое время смотрела на номер телефона, который мне дал Том. Я не знала, где он его раздобыл.

Я была уверена, что Тим Форд откажется сразу, раньше, чем я изложу свою просьбу. Если бы он так и сделал, я бы не смогла вдаваться в подробности и все объяснить. Я знала только то, что мне сказал Том, и передала это Форду.

— Том сказал, что выплатит полный гонорар, сколько бы времени ни заняли исследования, — закончила я. Это было все, что мне нужно было добавить.

Но, когда я услышала его протяжную речь страны диких злаков, звучащую через многие мили из Алабамы: „Думаю, смогу быть в Пэмбертоне с восходом солнца", я почему-то не удивилась. Тиш говорила, что в нем было что-то от Тома. Я вообразила, что тоже смогу услышать это: некое сочувствие, некое взаимопонимание.

— Вот только я не знаю дороги на Козий ручей, — сказал Форд. — Не могу найти ее даже на карте Геологической службы. Я смотрел в прошлый раз, когда был в тех краях.

Я предложила ему заехать ко мне и обещала накормить завтраком и рассказать про дорогу. Он ответил, что приедет около шести. Я повесила трубку, позвонила чернокожему полицейскому и сказала, что встреча Тома, намеченная на следующий день, подтверждается. Затем я сняла туфли, тяжело опустилась на кровать и заснула в чем была — в шортах и футболке. В таком же виде я оставалась, когда услышала на следующее утро, как машина Тима Форда прошуршала по нашей подъездной аллее.

Я вышла к двери босиком, убирая с глаз волосы и жмурясь от света. Тим, массивный, как дуб, стоял, загораживая мрачное начало дня. Был конец июля и середина длительного периода тяжелой, перехватывающей дыхание жары. Я уже была влажной от нее. Но Тим казался таким свежим, будто его высекли изо льда. Он был в безукоризненно отглаженных полевых брюках цвета хаки и таких ботинках на шнуровке, какие у меня ассоциировались со старыми телефильмами типа „Зеленые просторы". Его темно-красные волосы были коротко подстрижены, а над ушами выбриты, его глаза, серые и спокойные, смотрели прямо в лицо собеседнику. Мускулы челюсти выделялись так, что образовывали маленькие симметричные бугорки. Могу поспорить на что угодно, он жевал табак.

— Миз Колхаун? — спросил он медленным крестьянским говором, который запомнился мне по телефонному разговору. — Я — Тим Форд.

— А кто же еще? — Сама того не желая, я улыбнулась. Невозможно было бы не доверять этому человеку так же, как доброму большому псу или лошади-тяжеловозу. Способность к действию, сила и простота такого рода, какие иногда подо всеми остальными присущими ему качествами появлялись у Тома, исходили от Тима Форда, как животворная влага.

— Входите, — пригласила я. — Сейчас поставлю кофе. Наверно, тяжелая была поездка.

— Приходилось и потяжелее, — ответил Тим.

Я приготовила для него еду, а сама присела выпить чашку кофе, но, к собственному удивлению, съела полный завтрак. Когда с едой было покончено, Форд вежливо попросил карту. Я нарисовала, как проехать на ручей, и Тим сказал, что отправится туда сейчас же.

— Я сама видела ту воду, — внезапно проговорила я, сама удивляясь этому.

Тим посмотрел на меня со спокойным серьезным интересом.

— Мне бы очень помогло, если бы вы могли рассказать об этом. — В его серых глазах не было недоверия и удивления, я пристально посмотрела на Тима, прежде чем заговорить: только интерес.

Я рассказала все, что могла, о воде, не упоминая об умирающей козе и действиях Тома. Об этом расскажет сам Том, если посчитает необходимым.

— Гм. Мог быть цезий, — задумчиво проговорил инженер. — Не удивительно, если учесть состояние охладительных резервуаров и ям для отходов на территории завода. Только если это был цезий, то вода должна была быть просто насыщена. Я никогда не видел и не слышал о таком количестве цезия в открытой воде. Если это был именно он, значит, я не успел поймать его в прошлый раз.

— Именно так он и говорил. Том, я имею в виду, — заметила я, направляясь вместе с Тимом к двери. — По крайней мере, мне кажется, он говорил „цезий". Вы будете проверять снова?

— Не знаю, каким образом. Сейчас у меня нет разрешения для прохода на территорию завода. Оно действовало только один раз, когда меня пригласил сюда мистер Дэбни. Ни черта не понимаю, что я делаю здесь сегодня.

— Тогда не сможете ли вы мне сказать, почему вы приехали?

Он посмотрел на меня, мгновение подумал, затем проговорил:

— Я вырос в лесах вокруг Кейвз Коув, штат Теннесси, прежде чем это место превратилось в „общественный цирк".

Я всегда думал, что таким, должно быть, и был мир, когда он только родился. Я бы и теперь жил там, если бы не изменились те места и не изменился бы я. Леса — лучшее из того, что осталось нам в этом мире. Моя теперешняя работа дает мне наилучшие возможности заботиться о лесах и все же содержать семью. Я слишком стар и неуклюж, чтобы работать в „Гринпис" и разбивать себе голову, а то бы я работал у них. Этот Том Дэбни, может, и вправду такой сумасшедший, как о нем все говорят, но я видел его по телевизору, и мне нравится его способ ведения дела. Хотел бы я встретить человека, который может морочить голову начальнику полиции так, как это делает Том Дэбни.

Он произнес „полиции" совсем неверно. У этого человека было такое произношение, что создавалось впечатление, будто он с трудом закончил семь классов и не имел три диплома (которые, как сообщала Тиш, у него были). Но, когда Тим спустился с крыльца и сел в старый седан, на дверцах которого значилось: „Университет Обурна, сельскохозяйственный факультет", я вновь ощутила густую ауру власти и уверенности, в которой он пребывал. Когда Тим уехал, пообещав заглянуть на обратном пути и все рассказать, я внезапно почувствовала себя намного легче, чем за последние много-много недель, и не такой усталой. Почти беспечной.

— Кто это был? С кем ты разговаривала? — хрипло спросила Хилари, входя в кухню и протирая глаза кулачками.

— Санта-Клаус, — легкомысленно ответила я. — В этом году он слегка опаздывает с появлением или, наоборот, приходит слишком рано, в зависимости от того, как на это посмотреть. Но он все-таки пришел.

Моя хрупкая эйфория при помощи сознательного подкармливания длилась в течение нескольких следующих дней. Когда разум брал верх, я понимала, что оснований надеяться у меня не больше, чем до приезда Тима Форда. Конечно, он не мог изменить состав воды в ручье. Он не мог сделать ничего, разве только установить, что его прежние анализы воды каким-то образом оказались ошибочны и Том был прав, но я не думала, что он сможет сделать даже это. Как он сказал, теперь он не имел допуска на территорию завода. А Том был бы задержан и вновь отправлен в тюрьму в тот же момент, как только прорвался бы через охрану; он знал это. Кроме того, Том дал мне слово. Больше из-за завода „Биг Сильвер" неприятностей не будет.

Однако в те дни конца июля я упорно продолжала мечтать о мире и спокойствии. Казалось, какая-то темная глыба свалилась с моих плеч. Ничто, хотя бы отдаленно напоминающее благополучие, не наступило, но я оседала под этой тяжестью так долго, что ее отсутствие делало меня легкой, как пушинка. Я просто парила в воздухе. Даже тот факт, что Хилари, всегда подхватывающая мое настроение, как вирус, явно не ощущала теперь освежения и облегчения окружающей атмосферы, не уменьшал моего чувства легкости. Я наслаждалась им, как лучами теплого мягкого солнца после зимы, проведенной в тундре.

В первый раз после весны я начала строить различные планы.

— Как ты относишься к поездке в Дисней-Уорлд в перерыве между семестрами? — спрашивала я Хилари. — Уверена, доктор Харпер позволит тебе пропустить несколько приемов; ты действительно очень хорошо себя чувствуешь. Можешь пригласить поехать с нами кого-нибудь из школы.

— Если этого хочешь ты, — ответила девочка и вернулась к своему писанию. Теперь она начала уже третью тетрадь.

— Мы могли бы даже подумать о поездке в Европу следующим летом. Это была бы цель, ради которой стоило бы экономить наши пенни. Тетя Тиш пригласила нас слетать в Англию на медицинскую конференцию дяди Чарли. Нравится? Букингемский дворец, Тауэр в Лондоне? И мы смогли бы немного поездить по стране.

— Это было бы приятно, — отозвалась Хилари из своей комнаты.

— Отлично, — сказала я, наконец задетая. — До этого еще год. У тебя будет время завершить свой великий опус.

Ответом мне было молчание, которого подобное замечание заслуживало. Я не имела оснований для раздражения на Хилари. Ее лечение у терапевта давало результаты, а занятия в школе шли успешно, даже если она не принимала участия во внешкольных делах; она нормально ела и крепко спала. Хил все еще требовала бутылочную воду и обтиралась влажной губной, но слез и истерик не было, девочка не липла ко мне, безобразные кошмары и потрясающие душу страхи, какие она привезла с собой из Атланты, не посещали ее. Просто дело в том, что это была не Хилари. Я хотела, чтобы Хилари вернулась. В один из тех коротких ярких дней мне пришло в голову: я ожидаю от Тима Форда, что с Козьего ручья он привезет мне обратно мою дочь. Эта мысль была настолько безрассудна, что я выбросила ее из головы. Но прежде чем она растаяла, как снежинка на языке, она имела вкус истины.

Тим Форд прибыл обратно тремя днями позже, в субботу в середине утра. Он все еще походил на огромный дуб, но теперь щеки и подбородок покрывала щетина, а под спокойными серыми глазами появились мешки и морщинки, глаза ввалились, и тени вокруг них были окрашены усталостью. Длинные царапины на лице, плечах и кистях рук только начинали затягиваться, полевая одежда цвета хаки, хотя все еще чистая, выглядела так, будто ее намочили, высушили на ветру и не выгладили. Более заметна, чем раньше, стала прыгающая неуклюжая походка.

Я почувствовала такой сильный укол тревоги, что резко распахнула парадную дверь и сбежала со ступенек к нему навстречу. Подбежав ближе, я глубоко вздохнула: огромный красно-малиновый синяк покрывал большую часть его левой челюсти.

Но затем Тим усмехнулся, и часть тревоги улетучилась. Но холодная сердцевина ее осталась. Это была добрая усмешка, веселая и печальная одновременно, и Тим не выглядел как человек, решивший проблему или добившийся победы. Он был похож на человека, потерпевшего, хоть и с достоинством, поражение в кулачной драке.

— О Господи, что с вами случилось? — со страхом воскликнула я. — Как вы себя чувствуете? Том не…

— Том? Ах, это… — Он прикоснулся к своей челюсти. — Не-е. Это сделал корень кипариса. Жимолость и шиповник доделали остальное. Не-е, старина Том не стал бы меня бить. Хороший человек Том Дэбни. Сейчас он высыпается с похмелья, которое должно было бы его убить. Оно же составляет девяносто девять процентов от моего самочувствия. Остальное поправится от чашки кофе и яичницы. Я три дня жил на вяленой оленине и вареном окопнике.

Я, как и три дня тому назад, пригласила Тима в кухню. Хилари, которая сидела за столом и вырезала из журналов изображения чешуйчатокрылых для внеклассной работы, бросила на него настороженный взгляд, вежливо кивнула и исчезла в своей комнате. Дверь за ней плотно закрылась.

— Знаю, что я сейчас выгляжу не Бог весть как, но все же никогда не думал, что отпугиваю детей, — усмехнулся Тим Форд.

— Пожалуйста, извините ее. Одиннадцать лет — такой возраст, который я бы хотела просто перепрыгнуть. Вы здесь ни при чем.

— Что ж, не могу ее винить. Том наказывал держаться подальше от города, а то ваш начальник полиции заметёт меня только за то, что я такой безобразный.

— Вы действительно выглядите изрядно избитым. Что у вас там на самом деле произошло? — спросила я, наливая кофе и разбивая над сковородой яйца.

— О Бог ты мой, чего там только не было! Присядьте рядышком, пока я ем, и я все расскажу. Или кое-что. А кое-что я не собираюсь рассказывать ни одной живой душе до самой смерти. Даже Эрлин. Я, черт возьми, тысячу раз предпочел бы, чтобы она думала, будто я был здесь с женщиной, — хотя, возможно, так она и думает.

Таким образом, я узнала о невероятном ночном налете на охладительные бассейны завода ядерного оружия „Биг Сильвер", осуществленном полуголодным сумасшедшим и рыжеволосым, шестисполовинофутовым гражданским инженером из Кейвз Коув, Теннесси.

Первый день они провели, кружа друг вокруг друга, как псы, обнюхиваясь, отступая и вновь приближаясь. Вначале Том не сказал Форду, зачем он его вызвал, но к тому времени, как они обменялись краткими сведениями друг о друге и уселись на крыльце дома на Козьем ручье с выпивкой и ланчем, Тим имел довольно полную картину. Или, по крайней мере, предполагал, что его вызов каким-то образом связан с заводом, и это не понравилось бы никаким властям, о каких он только мог подумать. Том Дэбни явно был человеком, не признающим границ, и находился на крайнем пределе нормальности, и было видно, что довольно долгое время он пылал в огне своей одержимости. Даже если бы Форд не читал газет и не смотрел телевизор, он понял бы это при одном только взгляде на Тома. В первый час своего пребывания на ручье Тим думал, что имеет дело с ненормальным. Во второй час он не был в этом уверен. Позже это его больше не интересовало.

— А он притягательный сукин сын, а, как вы считаете? — восклицал Тим Форд. — Господи Боже, и он может так хорошо говорить, и плести рассказы, и песню спеть, и станцевать… Этот дурачок может танцевать так, как никто другой не станцует, а я таки видел, как пляшут в Теннесси. Вы когда-нибудь видели, как он это делает?

Я кивнула. Я не могла отвести глаз от Тима Форда. Пение? Танцы? О чем только думал Том? Не желая того, своим мысленным взором я видела его, гладкого, как морской котик, коричневого и нагого, танцующего в ночном лесу, видела его тело, пятнистое от света костра. Я потрясла головой, как выходящая из воды собака.

— Он великолепный танцор, — согласилась я.

— А его дом, там, на ручье, — продолжал Тим. — Это настоящее чудо. Господи, я бы сделал все, что требуется на божьем свете, только чтобы иметь такое жилище. Это просто… волшебство какое-то. Я не знал, что нечто подобное еще существует в нашем веке. Я-то думал, что в один прекрасный день, когда дети вырастут и разлетятся, а у меня будет достаточно сбережений, я построю себе хижину в горах, но теперь, когда я увидел это, мне хочется иметь что-нибудь очень похожее — жилище прямо над водой, а вокруг дикое приречное болото. Вам нравится это место? Вы видели его? Господи, мне придется прибить ступни Эрлин к полу, чтоб она не сбежала из такой глуши…

— Это совершенно особое место, — сказала я. Что-то в моем голосе привлекло его внимание, и он некоторое время задумчиво смотрел на меня. Но единственное, что он сказал, было:

— Я не удивляюсь, что он свихнулся, если думает, что вода в таком месте леса отравлена.

— Это тан? — прямо спросила я, удерживая его взгляд. Он поднял руку:

— Я подхожу к этому.

Мужчины разговаривали весь день после полудня, съели ужин на террасе, а затем уселись за квартой виски и поговорили еще. К полуночи Форд знал о Томе, его жизни, занятиях и мыслях столько, сколько мог воспринять.

— Это было так, будто Том не мог остановиться, — рассказывал мне Тим. — Будто он был уверен, что я пойму, как у него обстоят дела и что для него имеет значение. Черт возьми, к этому времени он мог бы быть Джеком Потрошителем, а я бы плевал на это. Он загипнотизировал меня так же, как мангуст гипнотизирует змею.

Постепенно Том перестал рассказывать о себе и начал говорить о лесах, реке и ручье, о древней жизни леса, о мифах, об охоте и о том, что дает дикая природа. Он играл на гитаре для Тима и пел ему некоторые древние атональные песни, те, которым научил Хилари и меня, вынес свой лун и стрелы, чтобы Тим посмотрел на них. К трем часам утра и выпитой наполовину бутыли он уже рассказывал Тиму о ритуалах, их назначении и силе воздействия. H рассвету и опустошению бутыли Том показал Форду один из ритуалов, и, больше того, Тим принял в нем участие.

Инженер прямо не рассказал мне об этом, заметил только:

— Я делал у него такие вещи, в которые никто, находясь в здравом уме, не поверил бы.

Но я все поняла, конечно, я поняла.

Тогда, и только тогда, после ритуала, Том объявил Тиму Форду свое желание: отправиться вместе с инженером на территорию завода в темноте и украдкой, под носом охраны и мимо сигнализации, оружия и собак всей службы безопасности, в самое сердце комплекса, где расположены огромные резервуары, охладительные бассейны и места захоронения отходов, и там при помощи полевых приборов сделать анализы всей воды, вытекающей из этого района, а также грунтовых вод. А затем выбраться оттуда.

— Я почти наклал в штаны, простите, Энди, — рассказывал Тим. — Я заявил ему, что мы никогда не увидим мира за пределами федеральной тюрьмы, в которую нас засадят, если поймают. А он только усмехнулся и спросил: „Ты думаешь, они смогут нас поймать?" И я тут же понял, что сделаю это. Потому что был уверен: нас не смогут поймать. И, клянусь Богом, они нас не поймали.

Мужчины легли спать с затуманенными головами, когда солнце всходило, а Том разбудил Тима, когда оно садилось. Том выложил перед Фордом наряды командос собственного изобретения: камуфляжные брюки и рубашки, мокасины из мягкой кожи для выслеживания зверя, ремни, для того чтобы повесить на них охотничий нож Тома и сумку Тима с аппаратурой.

— Я сказал ему, что не намерен брать на военный завод США, производящий ядерные бомбы, никакого оружия, а он ответил, что тоже не собирается этого делать, потому что оружие не потребуется. Нож нужен только от змей. Знаете ли, от этого я почувствовал себя значительно лучше. А потом, Господи ты Боже, он закрашивает наши лица и руки черной красной и надевает эту штуку, сделанную из дубовых листьев, на мою и на свою голову. И я не собираюсь рассказывать вам, что мы сделали потом. И не расскажу этого никому и никогда. Короче, мы отправились в путь, когда окончательно стемнело.

Я кивнула, ожидая, что Тим продолжит. Ему не нужно было говорить мне, что они сделали перед уходом на берегу Козьего ручья при последних лучах летнего солнца. Я была там. Я видела это — вспышку пламени костра, быстрый серебряный блеск ножа, торжественное и нежное нанесение полос свежей крови, размеренные шаги древних танцев и древняя песнь… Но я забыла это или думала, что забыла. Однако более древняя часть моего существа, более старая, чем мозг, помнила. И этой частью я видела их, двух мужчин, так же ясно, как если бы стояла рядом с ними.

По мере того как Тим говорил, видение разворачивалось перед моим внутренним взором, как кинокартина. Вот они перешли ручей по мелководью недалеко от дома вниз по течению, там, где танцевали когда-то Том и Хилари. Там, где пылала вода и погибла козочка. Они поднялись по хребту, густо поросшему лесом, который находился между Козьим ручьем и рекой Биг Сильвер, затем шли вдоль реки и, наконец, перешли ее вброд, иногда погружаясь по грудь в воду. Том шагал впереди, Тим — за ним. Хозяин дома на ручье шел быстрым, бесшумным, мягким шагом, которым, я часто видела это, преодолевал многие мили, даже не вспотев. Тим Форд пытался продраться в плотной темноте, стараясь не отстать и не очень шуметь.

— Я провел в лесах всю жизнь, — говорил он мне. — Я успевал за Томом, но почти все время не видел его — только белую тряпку, которую он привесил себе на пояс сзади. Для этого он ее туда и прицепил. И я не мог двигаться даже приблизительно так же тихо, как Дэбни. Я шел, как слон, продирающийся через подлесок, а когда мы добрались до реки, я шумел, как гиппопотам. А этот сукин сын перешел ее, как выдра или хорошая собака для охоты на болотную дичь, — ни плеска, ни ряби по воде.

Когда мужчины вышли из реки, они уже находились на землях завода. Том остановил Форда и показал ему странную, традиционную походку для выслеживания зверя, которой он научил и нас с Хилари: шаг, замирание с поднятой ногой, в то время как ты осматриваешься и слушаешь, затем неизмеримо медленно скольжение ноги вниз с носка на пятку так, чтобы ни одна ветка или сучок не треснули.

— Для этого потребуется вся ночь, — прошептал Тим Тому.

— У меня и есть вся ночь, — ответил тот.

Том рассчитал, что до тех пор, пока они не приблизились к центру завода, где расположены три действующих реактора, места захоронения твердых отходов с низкой радиацией и резервуары для отходов с высокой радиацией, основной опасностью были патрули с собаками. Помимо быстроходного катера, вертолетных вспомогательных отрядов, которые ночью, впрочем, были неэффективны, и специальной команды быстрого реагирования, большую часть службы охраны составляли пешие патрули с собаками и патрули на джипах. Том считал, что самый лучший способ справиться с ними — передвигаться так, будто выслеживаешь что-то смертельно опасное, и оставаться на подветренной стороне. Ветер дул с востока, и это было их великим преимуществом. Луна зашла. Том мог ориентироваться по звездам, как индеец, в его кармане лежал флакон с жидкостью, выделяемой скунсом. „Ненавижу этот запах, но и собаки тоже ненавидят. Если я передам тебе флакон, вотри жидкость в ножу и не задавай вопросов. Это тебя не убьет. Только ты будешь молить Бога, чтоб уж лучше убило".

Как только они приблизятся к цели похода — центру владения, — служба безопасности сменится: вместо людей будут работать датчики, и даже Том не был настолько отчаянным человеком, чтобы попробовать сразиться с электроникой. Том выяснил, что весь нужный им район окружен высоким забором, по которому пропущен ток, а наверху находится острая, как бритва, проволока. Район, охраняемый людьми с собаками и безжалостно освещенный ярким желтым светом, за которым наблюдали установленные на башнях сканирующие телевизионные камеры.

— Возможно, есть еще какие-нибудь средства „звездных войн", но это не важно, потому что мы не будем пытаться проникнуть внутрь, — заявил Том. — Я просто хочу подобраться достаточно близко, чтобы сделать анализы ручейков и грунтовой воды с внешней стороны забора. Я особо отметил одно место на твоей нарте — вот здесь. Маленький безымянный ручеек, который протекает как раз к западу от забора. Он впадает в Биг Сильвер на две мили выше того места, где река питает Козий ручей. Все, что вытекает из него, неминуемо попадает в ручей. Все, что просачивается в землю там, внутри забора, появляется в грунтовой воде вокруг. И все это не может миновать Козий ручей, даже если бы очень старалось.

Итак, они отправились в темное сердце завода „Биг Сильвер", смуглый невысокий человек и рыжий великан шли часть пути бесшумно, пригибаясь к земле, двигаясь как при замедленной съемке, часть пути бежали быстрой собачьей трусцой, а последние мили проползли на животе. Однажды, в начале похода, Том замер и знаком показал Тиму Форду сделать то же, и они смотрели, как олень, три самки и несколько подрастающих оленят миновали проход в тростнике на расстоянии не более шести футов от мужчин. Ни одно ухо не шевельнулось в их сторону, ни один звук не нарушил тишину ночи. Олени могли бы быть призраками в фантастическом лунном пейзаже: черная вода, набухшие пни кипарисов, поднимающиеся, как башни, корни тупело и завивающиеся полотнища мха.

В другой раз Том остановился и лежал без движения на узкой оленьей тропе до тех пор, пока Тим, послушно замерший за ним, не начал думать, что невероятно, но его спутник уснул или заболел. Он понял все, только когда увидел, как огромный скрюченный корень впереди них на тропинке развернулся и скользнул прочь в подлесок. Тим почувствовал, как на лбу выступил холодный пот, и безошибочно услышал тихий ликующий смех Тома. Впервые с предыдущего дня Форду пришло в голову, что он доверил свою жизнь и будущее сумасшедшему. Пот выступил сильнее и сбежал на глаза. Тим знал, что нет молитвы, которая бы вернула его одного на Козий ручей.

Как раз перед тем как мужчины достигли края огромной просеки, которая окружала реактор и склады, они впервые столкнулись с пешим патрулем. Конечно, Том засек его первым и снова замер. Тим, лежавший прижавшись к земле, с набитым перегнившими листьями ртом и с глазами, залитыми потом, услышал его на целую длинную секунду позже. Через несколько мгновений патруль был достаточно близко, чтобы Том и Тим могли слышать шаги людей и быстрый пружинящий бег собак. Патруль, возможно, чувствовавший себя в безопасности от самой заурядности ненарушаемой темноты вокруг и невозможности проникновения в огромный комплекс, разговаривал в полный голос, звеневший, как пулеметный огонь в фильме, который охранники смотрели по телевизору; теперь они обменивались резкими высказываниями о Мишель Пфайффер, отчего Тим, чье лицо было прижато к сырой лесной земле, почти задохнулся от идиотского, неподдающегося контролю веселья. Собаки не нарушили своего бега.

Но вот одна замерла, потом еще одна. Люди и собаки остановились. Тим почувствовал, что у него начинает кружиться голова, тьма перед глазами взорвалась кружащимися огненными колесами, как при фейерверке. Он попытался перестать дышать, расслабиться и заставить себя „полностью раствориться в лесах, просто слинять в них", как учил его Том. И невероятно, фантастично: на самом краю страха Тим почувствовал, что так и произошло, почувствовал, что его плоть разверзлась, и земля вошла в нее, почувствовал, как вены раскрылись, чтобы принять саму дикость природы, ощутил, как лес и ночь влились в него через уши, закрытые глаза и поры тела. И Тим знал, что в этот момент он невидим. Он знал, что, если поднимет голову и посмотрит на Тома, лежащего прямо перед ним, он ничего не увидит, кроме земли, корней и деревьев. И он знал, что для патруля они невидимы и неслышимы.

— Я не могу объяснить это, — говорил Тим мне. — Я просто… растворился. Он сказал мне, что я смогу это сделать. Я был частью всего этого. Я был ночью, деревьями и водой…

Я безмолвно посмотрела на Форда, волосы у меня на голове зашевелились, кожа на ладонях и шее похолодела. Я знала. Со мной подобное случилось только однажды, но все-таки случилось. Том сказал, что так будет, и так было. Я слилась с природой. Я знала, что это такое.

— А что произошло потом?

Я поймала себя на том, что говорю шепотом.

— А потом мы услышали, как кто-то помочился в кустах, застегнул молнию, и патруль пошел дальше. Ну вот. Вот и все. Мы добрались туда, где протекал маленький ручеек, как раз в тридцати ярдах за пределами светового круга, я взял образцы, и мы отправились обратно. Казалось, что прошло всего полчаса или около того, а мы уже снова переходили реку вброд… Но к тому времени, когда мы вернулись, перейдя ручей, появились первые лучи солнца. Том принес бутылку виски, а я сделал анализ воды.

Я молча смотрела на Тима.

— Она была чистой, — ответил Тим Форд. — Она ни на йоту не отличалась от первой серии анализов.

— И… что тогда сделал Том? — с трудом смогла я протолкнуть слова сквозь тиски, сдавившие мне грудь.

— Открыл бутылку, сделал большой глоток, передал ее мне и сказал: „Похоже, я сам купил утку". — Тим широко усмехнулся, а я безмолвно боролась со слезами. — Я предложил взять пробу воды из Козьего ручья там, где он видел огни, но Том сказал, что не важно, каковы результаты анализов, ведь он знает, что вода была ядом. Но Том не производил впечатление человека, выведенного из равновесия. Просто… констатация факта. После этого мы прикончили бутылку, добрались до кровати и легли спать. Когда я уехал, Том все еще спал. Возможно, он прав насчет воды. Слишком много больных и умирающих животных, чтобы утверждать, что ничего не было. Может быть, это канализация, химические стоки, все, что угодно. Но что бы это ни было, это не завод „Биг Сильвер". Тем не менее, Бог ты мой, что за ночь! Я никогда не смогу никому рассказать, иначе меня самого посадят под замок. Но, клянусь Богом, я ее не променял бы ни на что иное. Вам нужно было видеть этого сукина сына. Никогда не встречал я в лесах никого похожего на Тома. Это было нечто! Жаль, что он чокнутый.

— Вы все еще считаете, что это так?

— Ну да. Возможно, да. Немногим из тех, кто знает его, будет до этого дело, а многие, наоборот, заинтересуются, но это не те, кто нужен. Если Том не остановится насчет завода, то спастись от психушки или тюрьмы ему не удастся. А человек, который способен сделать то, что он сделал в прошлую ночь, едва ли остановится.

Но Тим ошибался. Том все-таки прекратил войну против завода. Он не просто остановился; казалось, он просто исчез с лица земли. Никто не видел его в городе, и Риз Кармоди, позвонивший мне, чтобы узнать, имею ли я какие-нибудь известия от Тома, сказал, что не мог разыскать его в доме на Козьем ручье в течение двух недель. В первый раз, когда Риз отправился туда, он нашел записку. В ней говорилось, что животные, которые еще не умерли, пристроены у местного ветеринара, которому поручено раздать их, если это возможно, а маленькие внуки Скретча приходят каждый или почти каждый день, чтобы присмотреть за Эрлом. Риз полагал, что, вероятно, Том вновь отправился в глубь речных болот с одним из своих недельных обходов, как он делал иногда летом, имея при себе только лук, стрелы и спички. Я не должна беспокоиться. Сириус, собачья звезда, уже взошла, и город притих и замер под грузом самых жарких дней года. Вскоре только опустошенное лицо Клэя Дэбни и особая пустота в моем сердце оставались свидетелями всей недавней эпопеи, ужасного Расцвета жизни Создателя мечты.

Все эти события и дальнейший уход Хилари в себя.

Когда Тим Форд во второй раз покинул наш дом, я долго стояла, ожидая, что почувствую прилив огромного облегчения и острой радости, который, как я предполагала, захлестнет меня после того, как выяснится, что вода действительно безопасна и что Том, как он и обещал, покончил со своими безумствованиями. Я закрыла глаза и стояла, повернув ладони кверху, ожидая, что почувствую это так, как обычно ждут первого шквала благодатного дождя после засухи. Но ничего не произошло. Пустота давила на лицо и ладони и свистела в ушах.

— Не одно, так другое, — вслух произнесла я, понимая, что все последнее время бессознательно страстно желала чистого, исцеляющего натиска лета, жаждала этого. Завершения цикла, как сказал бы психиатр Хилари. Именно этого он пытался добиться от девочки.

Но в действительности властвовала ужасная, постоянная тяжесть незаконченности.

Я прошла к комнате Хил и постучала в дверь. Девочка высунула голову.

— Ты можешь перестать пить бутылочную воду и спокойно принимай ванну, дорогая. — Я заставила себя улыбнуться. — Мистер Форд вместе с Томом отправились в то самое место, откуда вытекает вся вода с завода. Форд сделал анализы прямо там, а Том наблюдал за ним. Вода чиста, как слеза. И Том больше не будет устраивать никаких фокусов. Он обещал.

Выражение ее лица не изменилось, но у меня на глазах сама жизнь покинула детское личико так, как — ужасно — я представляла себе, уходит кровь с лица того, кого бальзамируют. Единственное, что я могла делать, это пораженно смотреть на дочку. Мне казалось, что я теряю сознание. К тому времени, когда она заговорила, ее лицо стало белым, как снег, как молоко, как бумага.

— Я не верю тебе, — проговорила Хил. — Не верю ему. Все вы лжете.

Она захлопнула дверь и повернула ключ в замке. Я очень долго стояла в холле, стучала, звала дочь, уговаривала и даже угрожала. Но не слышала ничего, никакого движения, никакого звука. Через некоторое время я отправилась в свою спальню и позвонила Фрику Харперу, терапевту Хилари. Он перезвонил мне после работы.

— Я бы не стал пока беспокоиться, — сказал он после того, как я описала ему ситуацию. — Это обычная реакция при остром разочаровании. Некоторым образом это может быть даже и неплохо. Может, теперь мы подойдем к завершению цикла.

— Разочарование по поводу чего? — спросила я. — Мне казалось, она успокоится, узнав, что вода чиста и Том не собирается… продолжать все это.

— Разочарование, потому что ее идол просто рассыпался у нее на глазах. Как, вы говорили, она его называла? Создатель мечты? Она только что открыла, что ее идол может упасть, быть ужасно не прав и что он не безупречен. Принц умер, создатель мечты исчез, а вместо них появился простой приятный человек, который действовал как набитый дурак. У девочки разбито сердце, и она сердита на вас — старинный обычай убивать гонцов, принесших дурную весть, — и, вероятно, она напугана. Принц или создатель мечты может всегда быть защитой для вас, но обычный человек просто не имеет таких возможностей, независимо от того, как бы сильно он этого ни хотел. Но оставьте ее в покое, и давайте посмотрим, что будет завтра.

Поэтому я не беспокоила Хилари и занималась своими делами, между тем сердце мое было полно страха, а одно ухо всегда оставалось навостренным, чтобы услышать любой производимый дочерью звук. В этот день я не слышала ничего до захода солнца, когда Хил наконец открыла дверь и спустилась в кухню за стаканом молока и банановым сандвичем, которые она унесла к себе в комнату. Предполагаю, что в эту ночь она все же заснула. В четыре утра заснула и я.

Утром, когда я собирала мусор, чтобы выставить его на улицу, я обнаружила в корзине для бумаг толстые плотно исписанные тетради, озаглавленные „Истинная история Тома Дэбни". На дне корзины лежали черные осколки того, что было раньше пластинкой „Лунная река". Я вынула тетради и спрятала, не читая, в свой письменный стол, ящик закрыла на ключ, а пластинку вместе с другим мусором выбросила. Я чувствовала слабость и озноб от страха за Хил.

Внешне в ней ничего не изменилось, за исключением того, что раньше Хил закрывалась у себя и страстно писала в своих секретных тетрадях, поддерживая сии бдения над бумагой всеми силами своего существа. Я ждала, окажут ли эти писания, как надеялся Фрик Харпер, терапевтическое воздействие. Тем временем с девочкой не было никаких затруднений, только… это была не Хилари.

Но теперь, закрываясь у себя, дочка не писала. Теперь я слышала звуки работающего телевизора, а иногда звуки эти раздавались допоздна, когда я ложилась спать и даже позже. Иногда это было последним, что звучало в моих ушах перед тем, как меня охватывал чуткий сон. Теперь Хил стала безразличной к своим занятиям и молчаливой в школе, ее отметки ухудшались, начались звонки обеспокоенных учителей. Она перестала есть и похудела. Даже Фрик начал беспокоиться и решил применить лекарство, рассчитанное на три цикла. Он заговорил даже о возможном кратком пребывании в психиатрической больнице, если состояние девочки не улучшится.

— Мы будем лечить ее этим лекарством от трех недель до месяца, а затем посмотрим результаты, — предложил он. — Иногда продвигаешься с очень небольшим результатом или полным отсутствием такового, испытывая то одно, то другое, а потом — бац! — попадаешь на то, что нужно, и депрессия рассеивается, как туман. Если улучшение не произойдет, мы поговорим насчет Крествуда. Это первоклассное учреждение. К тому же мы ведем речь о коротком периоде.

— О Боже! — прошептала я. — Я не могу поместить ее в психиатрическую больницу.

— Возможно, вам придется. Или вы рискуете потерять дочь.

Странно, но по мере того как дела у Хилари ухудшались, они просто расцвели в других сферах моей жизни. Тиш и Чарли вновь приблизились к нам, обволакивая меня и Хилари благословением и заботой своей любви и чисто физической близости. Другие друзья, о которых я не слышала с первого дня осады Пэмбертона Томом, звонили, беспокоясь о здоровье моей дочки, и заходили с гостинцами и другими подарками для нее. Картер принес новый костюм для верховой езды — ручной работы и очень изящный, молча обнял меня и разлохматил потерявшие блеск волосы Хил. Даже Пэт Дэбни прислала что-то — великолепно иллюстрированный альбом всех чемпионов дерби штата Кентукки, начиная с Аристида, чемпиона 1875 года.

Пришла также небольшая формальная записка от секретаря общества „Пэмбертонских дам", в которой говорилось, что леди недоставало меня и они будут рады вновь видеть меня в клубе осенью, если мне это подходит. Я знала, что это была сухая и выверенная плата от Кэролайн Дэбни за то, что я встретилась с Томом в тот вечер, когда она явилась в мой дом. Я смяла записку и выбросила ее в корзину для бумаг. Смысл послания был ясен: Пэмбертон примет меня обратно, как блудную дочь, как только Том сойдет со сцены. Я испытала такое глубокое и мрачное отвращение, что снова стала подумывать о том, чтобы забрать Хилари и переехать во Флориду, как и планировалось в начале лета.

Но теперь, без сомнения, девочка была больна, а я — напугана и самой болезнью, и необходимостью для нее хорошего, продолжительного лечения. Я не могла позволить себе поменять место жительства, рискуя тем, что не найду работу и потеряю хорошего терапевта. А тут еще мисс Дебора Фейн поскользнулась в ванной, разбила колено и была вынуждена, к великому ее недовольству, уйти на пенсию, а колледж предложил мне ее место и зарплату. И я поняла, что на радость и на беду мы остаемся в Пэмбертоне и что моя битва за исцеление Хилари состоится здесь.

В день окончания летнего семестра в школе Хил пришло письмо из Атланты от адвоката Криса. Мой бывший муж закончил курс лечения для врачей, снизивших свою квалификацию, и был восстановлен с ограниченными правами в больнице и группе хирургов. А недавно он женился на молодой женщине, которая работала подростковой медсестрой в том учреждении, где Крис проходил лечение. Как сообщал юрист, ее зовут Дон, и она „нежная, заботливая и опытная в обращении с неблагополучными подростками, и она желала бы познакомиться с дочерью Криса". Даже речи не шло о том, что они добиваются права на опеку или на регулярное посещение, если я не дам на это согласие, так говорилось в письме. Но если я могла бы найти возможным разрешить Хилари приехать в Атланту навестить ее отца и его жену хотя бы один раз, все были бы очень благодарны. Крис уже не такой человек, каким был раньше. Если бы я захотела приехать с дочерью и остановиться в отеле поблизости, чтобы наблюдать за Хил, Крис оплатил бы мое пребывание.

После работы я отправилась к Тиш, бросила письмо ей на стол и ждала, пока она его читала. Голова моя была пустой и чистой. Не знаю, что я ощущала.

— Что ты думаешь по этому поводу? — спросила я, когда Тиш подняла голову и посмотрела на меня; удивительно, но мой голос дрожал.

— Я бы разрешила ей поехать, если ее психиатр сочтет это возможным, — ответила Тиш, как само собой разумеющееся. — Что ты от этого потеряешь?

Я позвонила Фрику Харперу.

— Не считаю это такой уж плохой идеей, если Хилари сама хочет поехать. И, конечно, я должен переговорить с психотерапевтом ее отца. Если она не захочет ехать, на этом надо поставить точку. Но если девочка теперь не боится отца, если прошло достаточно времени, то это может быть для нее очень положительным подкреплением и восстановлением связей. Ведь Крис никогда не ругал ее и тем более не угрожал ей. Я не верю в то, что надо учить детей наказывать других своим отсутствием.

Мне показалось, что я получила строгий выговор за невыполненное задание.

— Тогда я спрошу ее, — холодно ответила я, уверенная, что Хил откажется. Она не желала ходить вообще куда-либо, за исключением школы, с того утра, когда заезжал Тим Форд.

Но Хилари не отказалась. Она посмотрела на меня со слабым, но заметным интересом, прочла письмо и вновь его перечитала. После этого она долго молчала, вновь закрыла свою дверь, и я услышала, как заработал телевизор. Перед самым обедом девочка пришла в гостиную и остановилась у моего стула.

— Он по-прежнему живет в городе? Ну, ты знаешь… Папа… — Хил произнесла это слово с трудом. — Прямо в городе, где заборы, тротуары и крошечные дворики?

— Думаю, да, — ответила я. — Я слышала, что у него есть квартира или городской дом, или что-то в этом роде рядом с больницей, всеми магазинами и большими зданиями.

С болью я подумала, что знаю, к чему ведут эти вопросы.

— Наверно, мне это понравилось бы, — через некоторое время обронила Хил.

— Тогда мы так и сделаем, — решила я. Боль росла, как приливная волна. — Я узнаю, сможем ли мы вылететь из Уэйкросса или Таллахасси. Поездка может быть интересна.

— Думаю… я бы хотела поехать одна, — сказала дочка, не глядя на меня.

— Ну хорошо.

Но мое сердце говорило, даже если мозг знал, что это неправда: „Я никогда больше не увижу тебя".

После нашего разговора Хилари стала чувствовать себя чуть лучше. Я согласовала через адвоката Криса дату приезда, все подготовила, купила билет, приобрела для дочки несколько новых платьев и даже элегантный чемодан и дорожную сумку. Чемодан и сумка стояли открытыми в комнате Хил и постепенно наполнялись охапками чистой отглаженной одежды. Каждая укладываемая вещь пронзала мое сердце, как стрела.

— Перестань, — говорила Тиш. — Ведь не на год же она уезжает. Всего десять дней. Мы многое сможем сделать. Может, съездим на пляж. Мы с Чарли не дадим тебе покоя ни на минуту. К тому времени, когда Хил вернется, ты от усталости будешь еле волочить свой зад.

— Вы не должны опекать меня, как ребенка, — надулась я. — Я не о себе беспокоюсь, я боюсь за Хил.

— Боишься чего? — спрашивала Тиш. — Фрик Харпер разговаривал с психиатром Криса в течение часа. Он даже беседовал с самим Крисом. Ты ведь говорила, что Фрик — за. Чего же ты боишься?

— Мне кажется… он причинит ей вред.

— Это в присутствии детского терапевта в доме? Опомнись, Энди! Ты боишься, что она вновь почувствует симпатию к отцу или даже полюбит его. Но разве так не должно быть? Не это ли и было все время частью проблемы?

— Никак не это, — заявила я, зная, что не права. — Я опасаюсь, что Крис будет… неуравновешен. Будет внимательным какое-то время, а потом потеряет к ней интерес. Станет таким, каким он был в прошлом году, когда мы уехали. Именно сейчас это опасно для Хил. Ей нужны последовательность и постоянство. А в данный момент только я являюсь залогом постоянства в ее жизни. Ты знаешь, как много она потеряла.

— А не кажется ли тебе, что скорее она является этим самым залогом в твоей жизни? Она не единственная, кто потерял очень много. — Я промолчала. Тиш подошла и обняла меня. — Может быть, вам обеим следует понять, что единственным настоящим залогом постоянства являетесь вы сами, — мягко проговорила она. — Вы можете потерять всех остальных, но не можете потерять себя. Может, пришло все-таки время понять это. А поездка послужит началом понимания.

— Я просто ненавижу тебя, когда ты становишься такой мудрой и приземленной, — воскликнула я.

— Я тоже, — спокойно ответила Тиш. — Приходи к нам сегодня вечером, посмотрим фильм с Кевином Костнером об игре в бейсбол, возбудимся и будем вести грязные разговоры. Это сделает тебя на пятнадцать лет моложе.

После разговора с Тиш стало легче, но ненамного. Мой ребенок чуть-чуть вышел из темной пещеры, в которую сам себя заключил, вышел, чтобы проявить немного внимания к Атланте, как чахлое растение, бессильно тянущееся к свету. И хотя это причиняло мне боль, как никогда не заживающая рана, ужасный страх за ее рассудок начал отступать. Часть моего сердца, принадлежащая Хилари, почувствовала некоторое облегчение. Но в другой его части облегчения не было. Боль, слезы и пустота… бесконечная, бесконечная пустота. И снова боль. И опять слезы. Я не нашла в Пэмбертоне ни безопасности, ни уравновешенности, ни покоя, а сама я отказалась от чувственности и восторга.

„Я заканчиваю это безумное волшебство", — сказал Просперо в „Буре" Шекспира. Интересно, чувствовал ли он внутри себя такую же бесконечную пустоту, когда волшебство исчезло, и такую же уверенность, что больше уже ничего не вернется.

За день до отъезда Хилари я услышала робкий стук в дверь и устало, в коконе ватной мрачности пошла открывать. Хилари и я накануне мало спали, как, впрочем, и много ночей до этого. Утомление сказывалось на нас обеих.

Мое сердце конвульсивно сжалось, когда я увидела стоящего на крыльце мужчину. Или опирающегося о крыльцо. Он был таким безумно худым, что больше всего напоминал кучу костей, свободно завернутую в пепельно-серую кожу и поддерживаемую тростью, сделанной из какой-то сухой искривленной лозы, обвитой вокруг крепкой жерди. Голова мужчины свисала на грудь, и хотя на термометре рядом с дверью было 92 по Фаренгейту,[105] он был одет в толстый, болтающийся старый свитер, горло закрывал вылинявший шарф, на голову была нахлобучена вязаная шапка. Я не боялась его — я инстинктивно понимала, что здесь не может быть никакой опасности, — но мне было страшно само чувство отвращения и ужаса. Я открыла рот, чтобы узнать, что нужно этому человеку, но в этот момент он поднял голову и улыбнулся. Я увидела, что это был Скретч.

Мощный прилив печали высосал воздух из моей груди, Скретч умирал. Я прочла это во всем его теле и увидела знание о близкой смерти в его глазах. Они были затуманены, как-то очень спокойны и теперь смотрели внутрь. Но когда старик улыбнулся, улыбка затронула и их. Я взяла себя в руки, улыбнулась в ответ и протянула руки гостю.

— Скретч! Ох, я так скучала по тебе. Я даже не понимала, как сильно скучала.

Он оттолкнулся тростью, сделал шаг и обнял меня. Я уловила старый запах Скретча — запах леса, древесного дыма, чистой высохшей на солнце одежды, но под этим было что-то новое. Темный, густой, скрытый, слегка напоминающий фруктовый аромат и легкий запах гниения. Я содрогнулась. Я поняла, что почувствовала дыхание ожидающей его смерти. Как хотелось надеяться, что он не улавливал этого дыхания, пока сам ждал ее прихода.

Мы постояли еще немного. Я поддерживала старика, чтобы он не упал. Даже под несколькими слоями ткани я могла чувствовать старые кости. Они были какими-то вялыми. Затем Скретч мягко прижал меня к себе и отстранился.

— Я пришел повидаться с тобой и с Хилари, — сказал он. Старик не вздыхал с усилием при разговоре, но слова его были слабыми, будто их подталкивало еле слышное дыхание. — Я узнал, что школы ваши на каникулах, и думал поймать вас дома. Слышал, что Хилари не больно хорошо себя чувствует и скоро уезжает. Я решил, что мне надо проведать вас всех.

— Входи, — пригласила я. — Садись и дай я приготовлю тебе что-нибудь выпить. Может, хочешь перекусить? У меня есть хороший старомодный лимонный пудинг, его сделала миссис Колтер.

Скретч вежливо отмахнулся от обоих предложений так, как делает человек, у которого мало времени.

— Не могу я долго оставаться. Моя девчонка скоро заедет за мной. Она подвезла меня, когда ехала в клинику с младшим. Ему делают прививки перед школой, это много времени не займет, хотя ладно, не откажусь от капельки виски.

Он все еще стоял, когда я принесла стакан. Скретч сделал глоток и вздохнул — слегка более сильный звук, чем его слова. Затем глянул на меня. Взгляд был таким же, как прежде, — спокойным, ровным и многое выражающим.

— Куда едет Хилари?

— Она едет… провести несколько дней со своим отцом, — ответила я, прокашливаясь. — Как ты узнал, что она уезжает? И что она была больна?

— Человек слышит о многом, — проговорил Скретч, не желая продолжать эту тему. — А как насчет тебя, Энди? Ты здорова? Тоже выглядишь не особенно хорошо.

— У меня все в порядке. Конечно, все в порядке.

Я говорила поспешно, в страхе, что он упомянет о Томе. Не мог же он приехать сюда, чтобы уговаривать меня вернуться к Дэбни.

— Скретч, Хилари в своей комнате. Через минуту я отведу тебя к ней. Она… не совсем в норме, но ее здоровье начинает чуть-чуть улучшаться, и я не хочу как-либо расстраивать ее. Знаю, и ты не хотел бы этого ни за что на свете. Она будет в восторге, если увидится с тобой. Но, Скретч, пожалуйста… не говори с ней о Томе. Она нашла какое-то решение этого вопроса, она совсем не упоминает о Томе.

— Не собираюсь я об этом говорить, — мягко улыбнулся мне Скретч.

— И не нужно беседовать о лесах, — просила я, ненавидя все эти причитания, состоящие из „нет", но зная, что должна сказать об этом Скретчу. — Думаю, одна из причин, почему она хочет ехать в Атланту, заключается в стремлении отдалиться от лесов.

— Энди, не собираюсь я говорить с Хил о Томе, если она сама не спросит, — уверил меня старик. — Но я не могу обещать насчет лесов. Она толковая маленькая девочка и очень хорошая. У нас много общих дел. У меня и у нее. Это никого не касается, кроме нас. Но обещаю, что не скажу ничего, что навредит ей. Ведь не проповедь ей я приехал читать. Я приехал из-за себя. Сдается мне, что я старею. Вот и решил повидаться с вами, пока… не наступит зима.

Слезы сдавили мне горло.

— До зимы мы еще много раз увидимся. Тебе не нужно было ехать так далеко, чтобы навестить нас. Мы приедем… мы приедем в верховья, чтобы увидеться с тобой.

Скретч решительно покачал головой:

— Нет. Не выйдет, Энди. Лучше оставить все так, как сейчас. Сейчас леса для Хилари и тебя — неподходящее место. Оставьте лес в покое на какое-то время.

Внезапно меня осенило:

— Ты приехал попытаться уговорить Хил не уезжать, да?

Не знаю, почему эта мысль так встревожила меня. Мне пришлось много дней подряд закусывать губу, чтобы удержаться от подобных разговоров.

— Нет, — ответил Скретч.

Его голос казался глубоким от некоторого изумления, несмотря на слабое дыхание. Это было изумление взрослого в отношении к ребенку. Иногда я слышала его и в своем голосе, когда разговаривала с Хилари.

— Думаю, ей следует поехать. Рад я, что она едет туда, в самую Атланту. Надолго она едет?

— На десять дней. Она возвратится в пятницу, перед началом занятий в школе.

Скретч кивнул. Он посмотрел в сторону, вдаль.

— Это хорошо. Достаточно долго.

— Достаточно для чего?

— Кое для чего, что я должен закончить, — ответил старик. — Я уже подхожу к этому. Не беспокойся. Как раз хорошо, что она сейчас будет на севере.

Старик вновь взглянул на меня.

— Не волнуйся, Энди. Она возвратится обратно.

— Откуда ты знаешь? — прошептала я. Он улыбнулся.

— Это одна из причин, почему я приехал.

Я провела Скретча к комнате Хил и постучала в закрытую дверь. Молчание длилось долго, затем девочка открыла дверь и высунула голову. Секунду она пристально смотрела на старика в сумраке холла, потом лицо ее засветилось, как тень того сияния, какого я не видела с той очень далекой июньской ночи на празднике наших дней рождения.

— Ой, — только и сказала девочка. Этот звук повис в воздухе, как чистая серебряная нота охотничьего рожка вдали. — Ой.

И затем Хил очутилась в его объятиях, прижимая старика к себе, глаза она зажмурила от радости, на лице светился восторг Наобнимавшись, девочка потянула Скретча в комнату.

— Прости, мама, — проговорила она, оглядываясь на меня.

— Конечно, — кивнула я. — Я приготовлю вам лимонад.

Хилари закрыла дверь. Я немного постояла в холле, не пытаясь услышать их разговор, просто предоставляя возможность сложной смеси предчувствий и ощущений приливать и кружиться вокруг меня. Затем я пошла на кухню, чтобы приготовить лимонад. Отходя от комнаты, я услышала голос дочери, уже в течение месяцев я не слышала, чтобы она говорила так много, так быстро и такой задыхающейся скороговоркой. Во мне ширилось чувство, которое не решалось оформиться в благодарность.

Когда я возвращалась через холл, неся поднос с напитком и печеньем, Хил все еще говорила. На этот раз я смогла расслышать некоторые слова:

— …Но я не могу вспомнить, Скретч. — В голосе девочки звучали настойчивость, безнадежность и боль. — Я думала, что никогда не забуду, я записывала это, но потом перестала, а теперь я забыла так много…

Чувство потери в ее голосе было таким острым, таким сосредоточенным и недетским, что я почувствовала, как слезы вновь собрались в моих глазах. Но вдруг я вспомнила… Я пошла в свою спальню, открыла ящик письменного стола, в который когда-то запихнула выброшенные дочерью тетради, вынула их и положила на поднос. Хилари подошла к двери на мой стук, чтобы взять угощение, уже заранее бормоча „спасибо", но, увидев тетради, побледнела, а потом вспыхнула от радости.

— О мама! — шептала она. — О мама!

— Скажи Скретчу, что я постучу, когда заедет его дочь, — сказала я и отвернулась: теплые слезы катились по моему лицу.

Я бы поднесла ей свое живое сердце, если бы знала, что это заставит мою дочку взглянуть на меня так, как сейчас…

Они разговаривали еще час. Я сидела в гостиной с журналом, читая одну и ту же бессмысленную фразу. Я не подслушивала, хотя до меня доносился голос дочери, то поднимающийся, то падающий от волнения и вновь пробуждающейся настойчивости; иногда я слышала речь Скретча и пару раз — их смех. В течение часа я ясно слышала шелест страниц и яростный скрип мчащейся шариковой ручки. Под конец до меня донеслось тихое пение и речитатив Скретча, Хилари присоединилась к нему, и наконец послышался странный звук топтания и шарканья, будто они — трудно поверить — танцевали. После этого наступило долгое молчание, во время которого я услышала громкий хруст шин старого автомобиля дочери Скретча, въезжающего на нашу подъездную аллею. Я поднялась, чтобы постучать в дверь Хил и сказать, что за Скретчем приехали.

На полпути, в холле, я услышала, как Хилари начала плакать.

Это не был пронзительный истерический плач или тоненькое капризное повизгивание напуганной зависимости. Это был плач печали, глубокий и зрелый, разрывающий сердце всем, кто его слышал. Это был плач женщины. Я бы плакала именно тан; я так уже плакала…

Скретч встретил меня у дверей ее комнаты и загородил дорогу.

— Оставь ее одну ненадолго, Энди. У нее будет все в порядке.

— Что случилось? — Я неистово пыталась заглянуть внутрь, но не могла. — Что ты сказал ей?

— Я сказал ей, что больше никогда с ней не увижусь, — проговорил он мягко, твердо держа мою руку в своей, похожей на кисть скелета, руке. — Лучше, чтобы она услышала это теперь, от меня. Не хочу, чтобы она получала такой удар среди ясного неба. С ней все будет хорошо.

— Нет, — хныкала я. — Нет, не будет. Она потеряла слишком много, она не вынесет больше потерь. Она не вынесет, если потеряет тебя…

— Нет, она сможет. Она огорчена, но знает, что все будет в порядке. Мы говорили об этом. Я сказал ей, что пока у нее есть леса, у нее есть я. Я буду там, в лесах. Я всегда буду там. Она знает это. Ей просто нужно немножко погоревать. — Скретч рассмеялся; это было его богатое старое кудахтанье. — Наверняка я бы разочаровался, если бы она этого не сделала.

— О мой дорогой Скретч! — Неистощимые слезы катились по моему лицу.

Он шагнул вперед, обнял меня, и я спрятала лицо в безобразный старый шарф. Я чувствовала, как шерсть становится влажной от моих слез.

— Это и к тебе относится, Энди, — говорил старик. — До тех пор, пока у тебя есть леса, у тебя есть я. Я все время в них. Всегда. Не теряй лесов. И не дай Хилари потерять их. Ты не знаешь этого, но все, что тебе нужно, находится в них.

— Но как же вода? — рыдала я. — Я видела воду. И ты видел, я знаю.

— Все, что есть, проходит, Энди. Все проходит. А земля остается неизменной.

Я плакала так сильно, что не слышала, как постучала дочь Скретча. Когда она нерешительно вошла в гостиную, громко зовя отца, старин похлопал меня и мягко отстранился. Я прислонилась к стене, затопленная печалью, утомленная ею. Я слышала, как Скретч прошел через холл, гостиную и остановился у двери.

— Загляни в себя, Энди, — проговорил он. — Ты найдешь там то, в чем нуждаешься. Леса внутри тебя. Загляни внутрь.

Дверь застонала, закрываясь, старый автомобиль с ворчанием ожил, и они уехали.

Я бессмысленно прильнула к стене, не уверенная, что смогу пошевелиться и не упаду, думая, как уже думала однажды, что можно умереть просто от горя. Дверь комнаты Хилари открылась, и я больше почувствовала, чем увидела, спотыкающуюся дочку, которая обхватила меня и прижалась лицом к ямочке под моим подбородком, куда она теперь доставала.

Я обняла ее, и мы стояли, плача о Скретче и обо всем утраченном и прошедшем. Я давно не слышала, как она плачет. Я не могла вспомнить, чтобы когда-либо позволяла ей видеть, как плачу я.

Хилари успокоилась первой. Когда я наконец смогла поднять голову и взглянуть на нее сквозь горящие распухшие веки, то увидела улыбку на ее покрытом пятнами, мокром лице. Улыбка была слабой и кривой, рот девочки дрожал, но это была улыбка Хилари и ничья другая. Как долго моя дочка скрывалась за этим бледным лицом.

— Все нормально, мама, — сказала она, застенчиво протягивая руку, чтобы похлопать меня по плечу. — Все нормально.

Глава 15

Мы ничего вместе не делали, Тиш, Чарли и я. Вечером накануне нашей поездки в пляжный домик Колтеров — через два дня после отъезда Хилари в Атланту — мать Тиш упала и сломала бедро, и Тиш с Чарли немедленно выехали в Мейкон.

— Пожалуйста, поезжай в коттедж, — по телефону уговаривала меня Тиш. — Я положу ключ под коврик у двери. Если дела окажутся лучше, чем я предполагаю, то мы присоединимся к тебе. Я бы на самом деле меньше волновалась, если бы ты поехала. Не думаю, что тебе следует именно теперь оставаться одной в Пэмбертоне.

— Господи, почему нет? — возражала я, стараясь не замечать странный стержень чего-то, холодно ворочающегося у меня в животе, что очень сильно напоминало страх. — Я здесь живу. Что со мной здесь может случиться?

— Полагаю, ничего. Просто последнее время ты выглядела не совсем обычно. Раздражительная, напряженная и… рассеянная. Думаю, перемена обстановки была бы тебе полезна.

— Покой — вот что будет мне полезно, — ответила я. — Абсолютный, полный покой в пустом доме, чтобы не лезть из кожи при любом звуке, производимом Хилари. Я намерена отсыпаться в течение двух дней, а потом собираюсь вычистить весь дом, начиная с люстры и кончая дерьмовым домиком, как выразился один человек.

Холодный язык страха поднялся из живота вверх, чтобы заигрывать с сердцем, запустил его, и оно помчалось. Я тяжело глотнула слюну. Что, на самом деле, происходит со мной? Чего можно бояться в моем спокойном доме? Чего можно бояться в поездке Хилари? Ее терапевт заверил меня, что она вне опасности, что на самом деле ее состояние улучшилось. И я знала, что это так. Я посадила на самолет в Атланту два дня назад довольно близкое соответствие прежней Хилари. Каким-то образом Скретчу удалось достигнуть этого, даже несмотря на ее печаль из-за близкой смерти старика.

— Хорошо, я каждый день буду звонить и узнавать, как ты, — заявила Тиш. Я с трудом могла расслышать подругу из-за стука собственного сердца, отдававшегося в ушах.

Повесив трубку, я какое-то время сидела на своей кровати, слепо оглядывая комнату. Она казалась странной, как-то удлиннившейся и чересчур светлой. Это не была знакомая мне спальня. Сердце усилило свой стук, ладони стали влажными. Это было нелепо. Я поднялась, пошла в кухню и посмотрела на стенные часы — семь тридцать пять. Это позже, чем я обычно готовила ужин для Хилари и себя. Я вспомнила, что не ела ланч. Может, ослабляющее дрожание в моем желудке — просто голод. Я вынула банку супа из шкафа, отнесла ее к плите, достала ключ для открывания консервов, но положила его на стол. Мои руки, как оказалось, дрожали. Я протянула руку и достала мою единственную бутылку виски. „Вначале нужно выпить, — решила я. — А пока я пью, послушаю новости".

Я взяла стакан в гостиную, устроилась на диване и включила телевизор, но вскоре выключила и встала. Я чувствовала, что нечто понуждает меня двигаться, найти что-нибудь, чтобы занять руки и ноги. Странный, бесформенный, неопределенный страх усиливался, подступая ко мне волнами и порывами. Пот появился на моем лбу. Я сделала большой глоток жгучего виски и почувствовала, как оно, жаля внутренности, продвигается в желудок, прорезаясь через страх. Я сделала еще глоток.

— Выпивка — именно то, что надо, — громко сказала я самой себе, и мой голос тоненько и ужасно зазвенел в пустоте.

Я оказалась у телефона и набрала номер раньше, чем сообразила, что я делаю. Я поняла, какой номер я набрала, только когда услышала голос автоответчика, голос Картера. Я уже хотела повесить трубку, но затем остановилась. Его голос, записанный на пленку, был глубоким, ласкающим и теплым, таким, каким я его помнила, и моя рука сильнее сжала трубку, будто пытаясь уцепиться за безопасность этого голоса.

— Меня сейчас нет дома, — говорил Картер. — Если дело не терпит отлагательств, меня можно найти по телефону 422-7877. Если нет — я позвоню вам, как только смогу.

Я повесила трубку. Номер телефона я знала. Телефон Пэт Дэбни. Безопасность чудесного голоса оказалась иллюзией, химерой. Я не могла позвонить Картеру. Теперь он не был моим, и я не могла звонить ему.

Я чувствовала, как на границах моего сознания сжимается что-то огромное, черное, бесформенное, какое-то усиление страха, такое ужасное и неизбежное, что я понимала: если это нечто доберется до меня, со мной будет покончено. Я закрыла глаза и сжала кулаки, чтобы удержать его на месте. Когда пронзительный звонок телефона ворвался в тишину, я подпрыгнула, будто кто-то бросил мне спасительную веревку в холодное, поглощающее море.

— Мама? — через мили послышался голос Хилари из Атланты.

Я чуть не разрыдалась от освобождения.

— Эй, малыш, — сказала я таким обычным голосом, на какой только была способна. Черная масса слегка отступила. — Как у вас там дела?

— О'кей. Наверно, прекрасно. Дон сказала, что я должна позвонить тебе и сказать, что все в порядке. Я так и сделала.

При звуке этого безликого имени, слетевшего с губ моей дочери, страх подкрался ближе. Значит, это была ее идея — позвонить мне, идея этой новой миссис Кристофер Колхаун.

— Что ж, очень мило со стороны Дон, — проговорила я пересохшими губами. — Передай ей это. Хорошо ли ты проводишь время?

„Пожалуйста, только бы не хорошо, — отчетливо молил мой мчащийся мозг. — Пожалуйста, скучай по дому, желай вернуться сюда. Я сейчас же поеду за тобой, я буду там еще до полуночи…"

— Да, думаю, хорошо, — ответила Хил.

Это был голос ребенка, который хотел сказать что-то приятное. Внезапная вспышка интуиции, всегда связывающая нас, подсказала мне, что девочка действительно хорошо проводит время, но не хочет, чтобы это выдал ее голос. Скрытая верность в нейтральных словах вызвала боль в моем сердце.

— Хил, прекрасно, что тебе интересно, — преодолевая неотвязный страх, сказала я голосом продуманным и одобряющим. — Мне хочется, чтобы ты осталась довольна своей поездкой. Поэтому ты и поехала. Как… поживает твой отец?

— О'кей. Он не такой больной, как я думала. Он взял отпуск, чтобы заниматься со мной. И Дон тоже взяла.

Я не могла отыскать ничего в ее голосе.

— Да, это великолепно, — искренне сказала я, нелепо чувствуя, что меня предали, ощущая какую-то вину, будто меня уличили во лжи собственному ребенку. — Что вы уже сделали?

— Ну, вчера мы ходили в это новое сооружение „Подземную Атланту". Это было приятно. Все под улицами, магазины, места, где можно поесть, как сто лет назад. Мы спустились туда на скоростном поезде. А завтра мы собираемся поехать к Шести Флагам, а через день пойдем в новый зоопарк…

По мере того как Хил говорила, голос ее приобрел быстроту и оживление, независимо от нее самой в него прокралось возбуждение. Я пыталась вообразить Криса в зоопарке, на „чертовом колесе" или карусели, но не могла. Я не могла припомнить, чтобы он за всю нашу совместную жизнь ходил куда-нибудь, кроме больницы в деловой части города.

— Прекрасно, — фальшиво сказала я. — Не забудь поблагодарить его и Дон. Они тратят на тебя целое состояние.

„А я с трудом могу содержать тебя в школе". Это сказала не я. На грани света и тьмы в моем сознании слова эти проворчала некая темная масса.

— С этим все в порядке, — ответила девочка. — Думаю, папа богат. У него есть плавучий дом. В выходные мы отправимся вверх по озеру и проведем там ночь. И еще у него дом в горах, как-нибудь мы туда поедем.

— Как мило, — бормотала я.

— У них есть и собака. — Я услышала, какое усилие прилагает девочка, чтобы голос ее звучал небрежно. — Щенок. Он очень похож на Стинкера. Он мой. Только я должна держать его здесь.

„О Крис, ублюдок, — думала я безнадежно и уныло. — Убить ее любовь и просто купить ее обратно. Разве ты не мог бы позволить ей взять щенка домой? Или тебе нужно приковать ее к себе при помощи собаки?"

Страх нанес моему желудку прямой, вызывающий тошноту удар, я перегнулась над телефоном.

— Тебе лучше повесить трубку, малыш, — заметила я. — Твой папа недолго останется богатым, если ты будешь продолжать разговор.

„Господи Боже, не дай ей услышать эти ужасные ноты в моем голосе", — думала я.

Молчание длилось какое-то время, я держалась за стену у телефона и пыталась сохранить свой мозг чистым и спокойным.

— Мама? — наконец послышалось в трубке.

— Да, пупсик?

— Я скучаю без тебя. Я буду рада приехать домой.

Я оперлась о стену, ноги сделались ватными. Меня захлестнула любовь к дочке.

— Я буду рада увидеть тебя. Когда тебя здесь нет, город становится чужим и старым.

Опять молчание. Затем небрежно:

— Ты видела Тома?

Воздух, проскользнувший было в мои легкие, вырвался обратно.

— Нет, милая. Не думаю, что буду видеться с Томом.

— О нет, будешь! — спокойно заявила Хил. — Будешь. Я знаю. Когда ты увидишь его, передай, что я сказала: „Хей!" Передай, что я сказала: „Жди меня" Ты передашь?

— Я… да. Передам.

— Ну пока, мама, я люблю тебя, — проговорила Хилари. Хилари, которой теперь одиннадцать лет и которая выздоровела. Или почти выздоровела.

— Я тоже люблю тебя. Приезжай скорее.

Когда я повесила трубку, „нечто" нанесло свой удар. Невозможно описать тот ужасный, засасывающий, идиотский шторм безумного аморфного ужаса. Вспомните любой момент, когда вы были абсолютно и отчаянно напуганы, увеличьте его в десять раз, и тогда, можно сказать, у вас сложится некоторое представление… Я не могла сказать, чего я боялась. Я просто находилась внутри бесконечного циклона, землетрясения страха. Меня швыряло, трясло, било, бросало, топтало. Мои глаза были слепы, а мышцы бессильны. Я опустилась на пол перед телефонным столиком и свернулась в клубок. Сердце дико металось, я не могла сладить с ним, оно стучало так сильно, что мешало дышать; я хватала ртом воздух, меня била сильнейшая дрожь. Пот покрывал мое тело. Во тьме вихря я не могла увидеть ни одного успокаивающего лица, не могла услышать ни одного знакомого голоса, не чувствовала ни одной протянутой ко мне руки. Хилари уехала, Том, Картер, Тиш, Чарли, мать, отец — все ушли. Я была уверена, что умираю. Им придется позвонить Крису, и он скажет Хилари, что я умерла…

„Помогите, — беззвучно повторяла я, не в состоянии пошевелить губами от слабости. — Помогите мне!"

Не знаю, сколько это продолжалось. Когда „нечто" отступило, не совсем, но достаточно, чтобы я смогла с трудом встать на колени, на улице было совсем темно. Я решила, что, наверно, сейчас около полуночи. Сидя на полу, я дотянулась до телефона и набрала номер Фрика Харпера. Я сделала это бессознательно, мои пальцы двигались сами по себе. Каким-то образом мои, лишенные нервов, руки знали, даже если не знал мой мозг, что никакой доктор традиционной медицины не сможет помочь мне.

К счастью, Фрик все еще находился в своем офисе, и у него не было пациентов.

— Я думала, что умираю, — прошептала я. — Помоги мне, Фрик. Мне кажется, я умру.

Медленно и спокойно, как будто мы были два старых друга, болтающих ни о чем конкретном, он выпытал у меня все подробности. Даже от того, что я слушала его ровный, приятный голос, мне стало чуть легче. Там, в ночи, на другом конце телефонного провода, как скала, стоял сильный, компетентный человек, и он не позволит мне умереть. До тех пор, пока я держала в руках трубку, я могла прожить чуть дольше.

— Приступ паники, — объяснил Фрик, когда я наконец остановилась, с трудом дыша в аппарат. — Чистый, простой, классический, высшей пробы. Мне следовало предупредить тебя, что ты будешь главным кандидатом на него, как только Хил уедет.

— Фрик, это было больше, чем просто беспокойство. Это было… неописуемо. Если это случится опять, я умру.

— Нет, не умрешь. Весьма возможно, что это случится, но ты не умрешь. Слушай, Энди, буквально каждый, с кем случается паническое расстройство, думает, что умирает. Да, это ужасно; Господи, я знаю, что это такое. Но приступы объяснимы и не так редки. Часто они возникают в результате травмы, какой-нибудь утраты. Подумай, сколько ты потеряла за такое короткое время: мужа, дом, устойчивость положения, а теперь — того, ради кого в течение года жила каждую секунду своей жизни…

„И Скретча, — подумала я. — И Тома, и леса".

— Я не потеряла Хилари.

— Нет, не потеряла. Но ты считала, что потеряла. Разве ты не думала, когда она поехала к отцу, что ты никогда не вернешь ее обратно?

— Я… да. Я так думала. Но теперь — нет.

— Может быть, твой мозг так не думает, но попробуй убедить в этом твое подсознание. Послушай, я не считаю, что у тебя начало полного нервного расстройства. Я уверен, что это была единичная реакция на слишком большие потери, с которыми ты еще не примирилась. Мы будем наблюдать, а потом решим. А пока давай попробуем оказать тебе некоторую помощь. Если такое состояние будет продолжаться, я направлю тебя к специалисту. У тебя остался ксанакс, который я назначил Хилари? Мне кажется, ты говорила, что она вообще его не принимала…

— Да. Еще есть.

— Пойди и прими две таблетки прямо сейчас, а затем по одной каждые шесть часов или около того, если почувствуешь необходимость в них. И позвони мне завтра. Возможно, они помогут. Но мне бы хотелось, чтобы ты разрешила мне направить тебя кое к кому, чтобы начать работать над всем тем неразобранным мусором, что ты носила в себе все это время. Хилари нуждается в тебе, в полноценном человеке.

— Может быть, потом, попозже? — попросила я, ощущая, как на меня быстро надвигается, как штормовая волна в разгар урагана, огромная, абсолютная усталость. — Может, когда начнутся занятия в школе? Извини, что так поздно побеспокоила тебя, Фрик. Я просто… мне очень жаль.

— Не стоит, — ответил врач. — Сейчас еще не поздно. Всего половина девятого.

Я положила трубку и пошла доставать из аптечки ксанакс. Я приняла две таблетки и запила их разбавленным виски, оставшимся в стакане. После этого я выпила еще одну неразбавленную порцию. Через несколько минут я заснула на диване при ярко горящих лампах и орущем телевизоре. За всю жизнь я не могла припомнить такого же тяжелого, неподвижного и темного сна. Когда наконец удары в мою входную дверь дошли до моего сознания, находящегося на глубине многих миль в склепе из ксанакса, я долго не могла пошевелить парализованными конечностями или сделать глубокий вдох через пересохшие нос и рот. Я не могла заставить открыться мои свинцовые веки. Я лежала на диване, тупо слушая стук, который, как я знала на более глубоком и примитивном уровне, чем мозг, продолжался уже давно.

Я с трудом села и крикнула, мой голос хрипел где-то в горле:

— Кто там?

— Это Том, — послышался легкий красивый голос, который таился под каждой моей мыслью и на границе каждого сна, какой я видела в это лето. — Можно войти? Мне нужно с тобой поговорить.

Я заставила себя встать на ноги, хотя и не чувствовала их. Я пригладила свои дикие волосы руками, хотя и не ощущала пальцев, прикасающихся к голове. Во рту был ужасный металлический вкус, кислая сладость старого виски и ватная неприятность, как я думала, вызванная лекарством. Я не имела никакого представления о времени и не могла сосредоточить взгляд на часах.

— Энди! — снова позвал Том.

— Я иду.

Я направилась на покалывающих, тяжелых ногах к двери, открыла ее и остановилась, глядя на Тома. В слабом желтом освещении на террасе он выглядел таким лунным и странным, будто только что прибыл с другой звезды. Том был худым до истощения, даже более худым, чем мы видели его в магазине в тот вечер, таким худым, что канаты его мускулов и длинные шнуры кровеносных сосудов выступали из его тела, как на одной из тех пластмассовых моделей, которыми Чарли и Крис пользовались в медицинском колледже. Его худоба шокировала. Но Том был чисто выбрит, черные волосы снова коротко подстрижены, кожа лица и рун приобрела прежний глубокий оттенок грецкого ореха, цвет кожи Клэя Дэбни. Из-за тусклого света и загара я не могла видеть кругов под его глазами, но старая таинственная синева брызнула на меня из темноты ночи и кожи. На лице Тома был отблеск чего-то влажного, я подумала, что это дождь, но за его спиной я могла увидеть низко висящую, раздувшуюся в тихой, жаркой ночи, огромную, только что взошедшую луну.

Он подошел ближе, и тогда я поняла, что влага на его лице была слезами. Мой мозг отказался понимать это, вообще думать о происходящем. Я просто неподвижно стояла и пристально смотрела на Тома. Мне вдруг подумалось, что это сон. Мы стоим во сне, Том Дэбни и я.

— Можно войти? — вновь тихо спросил он; голос был хриплым и рвался в горле.

Я безмолвно отошла в сторону. Том вошел своей бесшумной походкой. Я увидела, что на нем его мягкие, потрепанные старые мокасины из оленьей кожи, хотя одет он был довольно обычно: в чистые брюки хаки и в вылинявшую, с закатанными рукавами, старую голубую рубашку. Он пах мылом, лесом и более старым, темным, непознаваемым, однако знакомым запахом Тома.

Мы сидели друг напротив друга перед незажженным камином, Том — на краю кресла, которое любил Картер, я — на смятом диване. Я заметила на столе полупустую бутылку виски и пустой стакан, а также то, что Том видит их, и внезапно вспомнила, как я, должно быть, выгляжу — лицо распухшее и бледное, волосы — запутанный клубок, шорты и рубашка — пропитанные потом ужаса, рифленые, как картон.

— Ты здорова? — вглядываясь в меня, спросил Том. — Выглядишь ужасно. У Хилари все нормально? Скретч сказал, что она была больна.

— У Хилари все хорошо. Она гостит у отца. Вернется через неделю или около того. Она просила по телефону сказать тебе „Хей!" Ты пришел… ты пришел к ней?

— Нет. Я пришел к тебе. Я… нет больше никого, кто бы ни вышвырнул меня вон. Но если это неподходящее время…

Я потрясла головой, чтобы прочистить ее. Том и комната стали более четкими, часть накипи сна откололась.

— Должно быть, я выгляжу так, словно была в трехдневном запое. Но я спала.

Наконец до меня дошел факт его физического присутствия в моем доме, сердце вновь застучало сильнее. Хотя на сей раз не от страха. Не совсем.

— Думаю, ты выглядишь…

Голос его становился все тоньше и наконец оборвался. Том замолчал, пытаясь овладеть собой.

— В чем дело, Том?

Страх все же появился и вместе с другим чувством ускорил темп биения сердца.

— Скретч.

Голос Тома был полон печали. Я ощутила, как усилилось мое горе и, посвежев, сравнялось по силе с его чувством.

— О Господи, — бормотала я. — Он…

— Нет. Он не умер. Пока не умер. Но он… Господи, Энди, его просто съедает. Просто съедает.

Я подошла, села на подлокотник кресла и обняла Тома. Я сделала это не думая. Мои мышцы сделали это, мои кисти, ступни и руки. Том молча прижал голову к моей груди, потом выпрямился, глубоко вздохнул, а я немного отстранилась и взглянула на него.

— Сегодня вечером, около восьми, Скретч пришел, еле втащился на террасу и свалился, — рассказывал Том. — Мне пришлось внести его в дом и положить на диван. Я пытался вызвать „скорую помощь", но он не позволял. Он пытался говорить, но все время задыхался, в конце концов он смог выдавить из себя, что пришел сказать мне что-то, — притащил себя с верховьев болота, чтобы сказать мне, — но потом у него началось кровотечение. Я никогда не видел так много крови. Изо рта, из носа, из… прямой кишки. О Господи, Энди, на его шее и голове… опухоли и язвы, как на той самке оленя.

Я вновь увидела с тошнотой, но в то же время отстраненно ужасные язвы на животе мертвой оленихи и скрытую, скользкую синеву внутренностей. Я вспомнила шарф, повязанный вокруг горла Скретча, и вязаную шапку. Тогда ведь было не холодно, но было нужно пощадить нас, Хилари и меня.

— О Скретч! — прошептала я, пряча лицо в ладони.

— Я отвез его на пункт „скорой помощи", — сквозь слезы, с трудом говорил Том. — Я думал, что работников пункта вырвет. Они использовали интенсивную терапию с трубками, кислородной маской и Бог знает чем еще. Но ничто не поможет. Врач только покачал головой, когда я спросил об этом.

— Что с ним? — шептала я. — Что с ним?

— Ран. Не знаю, какой именно. Наверно, нельзя уже определить, где он начался. Я бы сказал, лимфатическая система или печень. Легкие, может быть. Радиоактивная отрава поражает организм именно в этих местах. Мне бы следовало догадаться с самого начала. Я все лето видел больных животных. Конечно, та треклятая вода — вот убийца. Скретч никогда не пил городскую воду, которая поступает к ним в поселок, он всегда приносил себе воду с Козьего ручья. Он даже в моем доме держал кувшины с водой из ручья… Энди, мне нужно, чтобы ты пошла сейчас со мной. Ты можешь? Ты можешь сделать это? Мне некого больше попросить.

— Куда?

— Вверх по ручью, в лагерь лесозаготовщиков, в поместье „Королевский дуб". Энди, Скретч сказал мне, что… та гадость, что зажигает воду и убивает животных, исходит оттуда. О Господи, как подумаю, чего должно было ему стоить обнаружить все это… Он прошел весь путь вверх по ручью от своего дома, это заняло у него, наверно, весь день. Скретч сказал, что в каком-то сне или трансе у него возникла идея проверить там, и несмотря на то, что он так болен, все же пошел. И прошел через забор. Ты знаешь, как он ненавидит ту проволоку. Никогда не прикасался к ней, ни разу с тех пор, как Клэй протянул ее. Но Скретч взял с собой кусачки, перерезал проволоку и прошел внутрь, и увидел… все, что там было. А затем прошел весь ручей, чтобы сообщить мне об этом. И это убило его. Сейчас он умирает. И поэтому я иду в верховья. Сегодня ночью. Мне нужно, чтобы ты пошла со мной. Кто-то… не сумасшедший должен видеть это. Больше никто не пойдет.

Том закончил говорить и посмотрел на меня. Его глаза пылали синевой.

— Ты хочешь сказать, что это что-то, что делает Клэй? — прошептала я. Мой голос дрожал. — Ты именно это хочешь сказать, Том? Но я не верю! Господи, Клэй в это лето практически всю жизнь посвятил тебе!

Том покачал головой:

— Нет. Я не знаю. Я не думаю так… я не знаю. Как ты не поймешь, что я должен узнать! Разве ты не понимаешь, что я должен пойти и, по крайней мере, попытаться остановить это? Если ты боишься, я не осужу тебя, но неужели ты не видишь, что мне нужен кто-то, кто не… находится под подозрением? Энди, Мартин просто отказывается идти, а Риз упился до бессознательного состояния. А я не могу ждать. Энди, пожалуйста…

Голос вновь прервался, слезы побежали по загорелому лицу и закапали на воротник голубой сорочки. Ворот промок с обеих сторон и над маленькой перламутровой пуговкой. Я заметила, что одна из пуговиц была раздавлена в прачечной. Слезинка дрожала, прекрасная, как бриллиант, в ямочке на горле Тома.

Мои мысленные способности отключились, а старое чувство, то старое, глубокое и простое чувство, которое когда-то взывало к Тому и на которое он отвечал, дернулось, заворчало и возродилось к жизни.

— Приготовь себе что-нибудь выпить, — сказала я. — Я буду готова через минуту.

Я пошла через холл к своей спальне и снова услышала, как он проговорил так же, как в тот вечер, когда я пришла к нему в тюрьму:

— Спасибо, Энди.

И на этот раз я ему не ответила.

Мы ехали молча в жаркой, залитой лунным светом ночи.

Грузовичок был вычищен, в нем пахло так, будто его мыли чистящей жидкостью. Том закрыл окна, ограждаясь от тяжелой, неподвижной духоты, и мы протряслись через почти пустынный город и по шоссе, ведущему к „Королевскому дубу" и повороту на Козий ручей в гудящей капсуле с холодным, но спертым воздухом из кондиционера. Как раз перед тем, как мы переехали железнодорожные пути, являющиеся границей окрестностей Пэмбертона, я успела рассмотреть освещенное табло, показывающее время и температуру, укрепленное на Первом Национальном банке Пэмбертона, здании, выстроенном из старинных кирпичей. Табло показывало 92 градуса по Фаренгейту, время 22:10. Легкое удивление заскреблось внутри оболочки из ксанакса, утомления и настоящего шока, в которой я плавала. Мне казалось, что уже середина ночи.

Том вел машину с какой-то настойчивостью, слегка наклонившись вперед. Его лицо безжалостно и четко освещалось снизу зеленым светом приборной доски, как маска из тыквы со свечой внутри. Он не смотрел на меня, казалось, он не сознавал, что я сижу рядом. Время от времени слезы все еще катились по его лицу и падали на воротник. Но слезы эти казались не настоящими, а какими-то иллюзорными, как стигматические слезы на лицах скульптур святых, как непонятные чудеса. Какая бы часть существа Тома ни оплакивала Скретча, это не был его мозг. Я чувствовала, что Том сосредоточен на той пылающей точке в верховьях ручья так же, как прощупывающий тьму прожектор. Трудно поверить, но я была почти спокойна, спеша в ночи вместе с когда-то любимым сумасшедшим к тому, что, скорее всего, было весьма опасным.

Один раз Том повернул голову, посмотрел на меня и сказал:

— Не могу обещать, что это не опасно. И насколько опасно, не знаю. Когда мы доберемся до верховьев, поближе к проволоке, я буду знать лучше. Если окажется, что дело серьезное, то я оставлю тебя и отправлюсь туда один. Если ты пойдешь со мной, я приму все меры предосторожности. Я не допущу, чтобы с тобой что-то произошло.

— Я не боюсь, — спокойно ответила я и поняла, что это действительно так.

Под утомлением, дурманом лекарства и нереальностью этой ночи уверенно, как артерия на шее, пульсировало другое чувство. Это было чувство завершения, предстоящего расчета. Так или иначе, после этой ночи я буду знать что-то о Томе, о себе и о воде Козьего ручья; отвратительный ужас, заключенный в ней, будет назван своим именем, и мы сможем произнести его и найдем способ обезвредить содержащуюся в нем смерть. Возможно, Том сумеет покончить с опасностью, возможно, она прикончит Тома. В любом случае настал конец этой грязи среди солнечной тиши болота Биг Сильвер. В любом случае Хилари будет в безопасности и мы сможем двигаться дальше. Я была согласна ехать в молчании к тому финалу, который нам предстоял. Наверно, Фрик Харпер назвал бы это чувство необходимостью завершения. Это было более простой и сильной необходимостью, чем страх перед опасностью. И кроме того, я не верила, что Том допустит, чтобы я пострадала. Даже новый Том, осыпанный бранью и полусумасшедший из-за навязчивой идеи, убережет меня.

Я повернула голову, чтобы посмотреть через заднее стекло на разворачивающуюся за нами серебряную ленту дороги, и увидела блеск темного металла. Я всмотрелась. На полке за сиденьями лежали две винтовки — старая однозарядная Тома и мой изящный маленький „рюгер". Я услышала запах свежего ружейного масла и заметила сияние недавно прочищенных стволов. Я взглянула на Тома.

— Ты не берешь с собой лук? — спросила я, а потом, поняв значение его обычной одежды, добавила. — Ты не совершил никакого ритуала? Мне кажется, для подобного дела…

— Лук, ритуалы, песни и весь этот „джаз" не принесли никому из нас никакой, к чертовой матери, пользы. Разве не так? — коротко и спокойно проговорил он.

Услышать скуку в его голосе было мучительнее, чем уловить горечь или печаль. В моей груди вспыхнула боль, но как-то глухо, как боль, приглушенная морфием. Мое тело болело от желания вернуть Тому его магию, но боль была где-то далеко.

— Может, когда мы прибудем на место, мы сможем совершить ритуал? — неуклюже предложила я. — Я помогу.

Улыбка, которой Том одарил меня, была краткой и унылой:

— Спасибо, но теперь это было бы святотатством. Я больше не могу этим заниматься. Я утратил дар. Может быть, его у меня никогда и не было. Скретч его имел, и, наверно, все, что я чувствовал, исходило от него. Все, вообще все, чему мы научились, во что верили и что любили… Это не может помочь лесам. Это не может исцелить воду. Это не может спасти моих коз. Не могло защитить Хилари. Не могло избавить ни на йоту от вони, боли и смерти наше болото. И Скретч… Я даже не мог спасти Скретча…

— Том…

— Нет. Не говори, Энди. Мне жаль, но мы не можем больше говорить на эту тему. Я все еще в состоянии остановить все это. Я владею ружьем так же хорошо, как луком и стрелами. Или паршивыми песнопениями.

На этот раз в словах Тома слышалась горечь, темная и древняя горечь, как вода в толще земли. Я почувствовала, как из глаз покатились слезы, несмотря на то что капсула, в которой я плавала, все еще сохранялась. Я беззвучно молилась, чтобы она держалась как можно дольше. Достаточно долго, чтобы я смогла перенести эту ночь.

После долгого молчания мы достигли поворота к владению „Королевский дуб", Том замедлил скорость и свернул. Мы загрохотали по узкой, сильно заросшей черной грунтовой ленте дороги на хорошей скорости и с ярко светящими фарами. Я ожидала, что он выключит свет и снизит скорость до предела, когда мы приблизились к поляне, на которой раскинулся огромный охотничий дом, но он этого не сделал. Том почувствовал мой вопрос и ответил:

— В „Королевском дубе" никого нет. Чип предоставляет служащим отпуск на две последние недели августа перед открытием охотничьего сезона. Кроме того, я проехал сегодня вечером мимо его городского дома: у старины Чипа званый обед. Выглядит так, будто на нем присутствует половина начальников с завода „Биг Сильвер". Я насчитал семь высших чинов службы безопасности. Нам нечего бояться, что кто-то увидит или услышит нас до того, как мы подберемся к лагерю лесозаготовщиков, а может, даже и после этого. Сегодня днем Скретч не заметил здесь никаких признаков жизни. — Том засмеялся безобразным смехом. — Никаких признаков жизни вообще.

Так же, как и в ту ночь, казавшуюся теперь отдаленной на целую вечность, ночь, когда мы приехали в поместье „Королевский дуб" во время зимнего солнцестояния — о, та ночь осыпанного звездной пылью волшебства! — мы проехали мимо величественного темного дома, посеребренного сейчас обильно льющимся лунным светом, и направились дальше по изрытой колеями меже в поле черно-зеленых соевых бобов к более темной линии приречных болот. Том не сказал ни слова, пока не остановил грузовичок на поляне на берегу Козьего ручья там же, где он ставил его в ту ночь. Мы вышли из машины в том же безмолвии, как и тогда, я помнила то безмолвие и хруст моих высоких серебряных каблучков по покрытой ледяной корочкой коричневой траве, помнила звук моего дыхания и медленный, глухой стук сердца. В ту ночь, когда мы спускались по берегу к месту, где стоял маленький ялик, Том держал меня за руку, а на другой руке нес покрывало из норок. Теперь он нес две винтовки и не подал мне руки. Мы спустились с берега, но не сели в лодочку. Я вспомнила, что в ту зимнюю ночь дикий, не поддающийся контролю смех клокотал в моем горле, как шампанское. Теперь мое горло давила еле сдерживаемая печаль и боль, а под ними вновь рождался страх.

— Как далеко мы ушли, — сказала я самой себе. — Какой долгий, ужасный, черный путь мы проделали.

Я не замечала, что произношу это вслух, до тех пор, пока Том не ответил тихо:

— И вправду долгий путь.

Мы стояли в белой от лунного света ночи и смотрели через обмелевший за лето ручей на остров, где огромный, красивый, темный полог Королевского дуба четко и чудовищно вырисовывался на звездном небе. Не знаю, что видел Том под этими кафедральными ветвями. Я же видела прыгающий огонь костра и сияние слитых воедино обнаженных тел, слышала ликующий смех изобилия радости. Я отвернулась от дерева. Том последовал за мной.

— Отсюда мы идем вверх по ручью, — произнес он. — Ты никогда не была так далеко отсюда, я тоже не хожу туда. Но раньше, когда был молодым, ходил с Клэем. До того, как он сдал землю в аренду лесозаготовительной компании. Я знаю дорогу. Это нетрудный поход. Здесь небольшая гряда идет в основном параллельно ручью, дорога крепкая, без большого подлеска. При лунном свете это будет не труднее, чем гулять на заднем дворе твоего дома. Около трех миль мы пойдем в сторону, по рукаву ручья, который отходит влево. Он протекает прямо по главной просеке лагеря лесозаготовителей, если я правильно помню, а отделяется от ручья в самых его верховьях. Когда мы выйдем на этот рукав, то начнем красться, а может, даже поползем. К тому времени я буду знать наверняка. Это недалеко. Я пойду впереди. Если я сочту нужным, то оставлю тебя там, у ответвления ручья. Если я попрошу тебя об этом, то возвращайся назад, поезжай на грузовичке в город и привези Клэя. Но, может, мне и не придется этого делать.

— Том, я не смогу вернуться через весь этот лес одна. — Мой страх стал острее. — Ты не можешь оставить меня там, в верховьях…

— Ты можешь идти по следу так же хорошо, как любой из нас, лучше, чем Мартин. Я видел, как ты это делаешь. Все, что тебе нужно будет сделать, это идти вдоль ручья до Королевского дуба. Энди, не подводи меня теперь. Здесь — конец этого дела. Здесь мы начнем останавливать его, если его можно остановить. Мы делаем это ради… Хилари, если ты не можешь сделать это ради меня. Соверши это для Хилари и для себя.

— Тогда пошли, — решила я и удивилась, что улыбаюсь. — Если это будет лишь половина той ночи, какую ты устроил Тиму Форду, то я не хотела бы пропустить ее ни за что на свете.

Его ответная улыбка коротко вспыхнула в темноте:

— Да, ничего себе ночка была.

Мы шли без перерыва более часа. Том двигался быстро и бесшумно, его ноги уверенно ступали по мягкой сухой почве гряды, но теперь он не был абсолютно бесшумен, и я не теряла его в громаде болотного леса, как это было однажды, когда я вышла вместе с ним в лес ночью. Вначале, несмотря на мои кроссовки на толстой подошве, у меня были затруднения с устойчивостью шага по губчатой, усеянной хвоей и листьями почве, и я была уверена, что меня можно слышать на мили вокруг. Но казалось, что Тома это не беспокоит. Он нес винтовки и ровно шагал, не оборачиваясь, будто был уверен, что я не отстала. И я не отставала, даже если вначале мне было трудно дышать и пот пропитывал мои джинсы и рубашку с длинными рукавами, я мрачно брела за Томом, не слыша ничего, кроме стука сердца и топота ног, морщась от производимого мной шума. Время от времени Том поднимал свободную руку к лицу, и я решила, что он все еще беззвучно оплакивает своего друга, но я не слышала от него ни звука.

Постепенно шум из-за моей неуклюжести как будто упорядочился и со временем уменьшился, тяжело работающее сердце нашло свой ритм, и живая тишина болота Биг Сильвер заполнила мои уши и проскользнула в мозг, тишина, полная жизни, которая, казалось, усиливалась вокруг меня, не нарушаемая ночными звуками. Я услышала тысячи шорохов, всплесков, щелканий, свистов, писков, кваканий, тиканий, которые сливались в ночную музыку болота. Один раз я услышала вдали рев большого гейтора, глухой и призрачный над водной гладью невидимый панический бег белохвостов, спасающихся от чего-то, неземной охотничий клич парящей совы и серебряное глиссандо козодоя. Под этими звуками слышалось шуршание цикад — непрерывный ритм, похожий на биение сердца, а под ним — какое-то высокое, пульсирующее, сонное жужжание, которое, казалось, исходит из самой земли. Вскоре я почувствовала, что начинаю двигаться в этом ритме, плыву сквозь густой, темный, бормочущий воздух болота так легко и естественно, как сквозь теплую воду. И ночь эта стала похожей на те ночи, когда мы уходили вместе с Томом в леса. Я забыла, как и тогда, существенное несоответствие поведения сорокалетней разведенной служащей колледжа, имеющей ребенка, арендованный дом и „тойоту". Я забыла боль и страх. Ночной лес завладел мной и на какое-то короткое время стал всем.

Но боль, страх и несообразность всплыли обратно достаточно быстро. Мы наконец подошли к месту, где Козий ручей делает обратную петлю и образует темный тихий изгиб. Нам нужно было перейти его, чтобы двигаться дальше. Ручей в этом месте скрывался в густой, неосвещенной луной тени и казался глубоким. Том остановился, я остановилась за ним. Я ждала, что он перейдет ручей вброд и продолжит путь по другому берегу, но он этого не сделал. Вместо этого он начал медленно бродить вверх и вниз по берегу, пока не нашел место, которое посчитал достаточно узким, осторожно перебросил винтовки на другой берег и перепрыгнул сам, уверенно и спокойно приземлившись на взрыхленный, покрытый листвой относ. Потом повернулся и протянул руки мне:

— Прыгай. Будь внимательна и разбегись как следует. Не дай воде коснуться тебя.

Тогда я вспомнила, зачем мы сюда пришли. Проглотивший было Энди лес выплюнул меня обратно в реальность. Даже в такой жаре озноб поднял волосы на руках и шее дыбом. Вода продолжала бежать между нами, темная, не отмеченная дьявольским огнем, но и в этот момент я скорее умерла бы, чем ступила в нее. Впервые я боялась воды, как раньше боялась ее моя дочь, как Том Дэбни боялся ее теперь. Я в ужасе посмотрела на моего спутника, а потом отошла назад, разбежалась, закрыла глаза и бросилась в пространство. Том поймал мои руки и втянул меня на берег, и мы продолжили путь вверх по течению. В молчании мы добрались до крошечной протоки, отходящей налево, в лес. Мне казалось, что уже больше полуночи.

Том остановился и посмотрел вперед, в темноту. Он сделал мне знак стоять неподвижно. Сам застыл так же, опустив руки, положив винтовки к ногам, всматриваясь в ночь и слушая ее. Я знала, что все его существо блуждало сейчас в ночи, сделавшись частью воды, ветра, деревьев. Когда мы двинемся в путь, он будет знать, что намерен делать. Вскоре Том пошевелился и повернулся ко мне.

— Все в порядке. Я не думаю, что вверху кто-то есть. А если и есть, то мы находимся с подветренной стороны. Мы можем спокойно идти почти до самого лагеря. Но если я подам тебе знак — падай на землю. Тогда нам придется ползти на животах.

Он передал мне мою винтовку.

— Не стреляй, пока не скажу. Если я уже не смогу помочь тебе, тогда стреляй немедленно. Ты знаешь как.

На этот раз я не спорила. Страх, прятавшийся в моем животе, был близок к тому, чтобы вырваться на свободу.

Мы свернули и пошли вдоль маленькой протоки в сторону, в глубину болота Биг Сильвер. Этот край был мне знаком — край глубокой толстой влажной лесной почвы, длинных темных топей и стоячей воды, край кипарисов, мхов, тупело и тысячи наступающих стеной деревьев твердых пород.

Луна пробивалась сюда только в виде случайных таинственных стрел, а влажная жара сгущалась. Вокруг было обилие мошкары, звенящей в ушах и забивающей рот и нос. Когда мы отрывали ноги от лесной почвы, она громко чавкала. Голоса пушных и пернатых созданий затихли, а скольжение и крики существ, обладающих жабрами и перепонками, стали громче. Вдоль протоки росли темные и пышные папоротники и тростники. В воде мы не видели огней, но я держалась от нее подальше. Я думала о том, что никогда не почувствую на своей плоти теплую прелесть Козьего ручья.

Мы подошли к месту, где забор из проржавевшей проволоки — пять колючих рядов — рассекал протоку и убегал в темноту на обоих берегах. Том остановился.

— За этим забором — земля лесозаготовительной компании. Я не знаю, где Скретч прорезал проволоку, и у меня нет времени искать это место. Нам придется пробраться под забором. Следуй за мной. Когда проберусь на ту сторону, я подниму проволоку для тебя.

Том лег на живот, держа винтовку на сгибе обеих ладоней, и, извиваясь, пополз под проволокой по берегу ручья, двигаясь, как змея или рейнджер. На полпути он остановился и замер. Из груди его вырвался звук — судорожный вздох, глубокое фырканье отвращения. Затем он продолжил путь и поднял проволоку для меня. Только когда я поднялась по ту сторону забора, он раздвинул тростник на берегу стволом винтовки и указал на то, что он увидел. Я низко наклонилась, а затем отпрянула назад, мое сердце колотилось от страха и отвращения. Внизу у самого края черной воды, у корней папоротников и тростника, где вода касалась их, простиралась чудовищная линия отвратительных белых растений, спрятанных в темноте извилины ручья. Я не знала, что это такое, но понимала колотящимся сердцем и выворачивающимся желудком, что это противоестественно. Растения были мясистыми и бледными, мокрыми, покрытыми крапинками, шелушащимися, перекрученными, с опухолями, абсолютно чудовищными. Они могли бы быть грибами, но не были таковыми, могли бы быть корявыми корнями деревьев, но и это было не так. Подобное никогда не пробиралось через почву какой-либо другой земли в какое-либо другое время, это было ясно. Непостижимым образом растения испускали свой собственный свет, и они воистину были ужасны. Их ряд уходил в темноту и терялся в ней. Я посмотрела на Тома, не в состоянии произнести ни слова. Он бесстрастно ответил на мой взгляд. Мы пошли дальше, держась на хорошем расстоянии от берега ручья.

По мере того как мы двигались, сами папоротники и тростники становились все более странными: увядающими, побелевшими, уродливыми. Вскоре их не стало, только сырая, черная земля, стоячая муть и черные корни деревьев. Постепенно я обнаружила, что умолкли водяные твари. Не слышно было криков сов и других ночных птиц. Я с трудом дышала из-за сдавливающего грудь страха. Это не был бессмысленный страх, как в начале вечера, совершенно другое, отдаленное на вечность чувство, что-то атавистическое, что-то, что поднимало волосы и, будто в рычании, оскаливало мои зубы. Том, шедший впереди, сделал мне знак остановиться, я так и сделала. Всматриваясь в густую тьму, я могла видеть впереди нас, в лесу, ослабление темноты — очень слабый прерывистый холод белого света. Мы приблизились к просеке, и я знала, что мы добрались до центра лесозаготовительного лагеря — той неизвестности, обнаружить которую мы и пришли.

— Оставайся здесь, — прошептал Том и двинулся в направлении света. Он шел быстро и бесшумно, пригнувшись, почти бегом. Я стояла сгорбившись, пытаясь заставить успокоиться мое скачущее сердце, пытаясь ни о чем не думать. Вскоре Том скрылся из виду.

Казалось, через вечность, но вернее всего, минут через пять я услышала, как он позвал меня. Его голос был не такой, как всегда. Я замешкалась, и Том позвал вновь:

— Энди, иди сюда!

Я поспешила на его сдавленный голос и выбежала на поляну из-под укрытия черного леса.

Она была большой, возможно, как четыре футбольных поля. В центре размещалась куча проржавевших жестяных лачуг, прислонившихся одна к другой. Тяжелые машины стояли тут же, поросшие до колес бурьяном и выглядевшие как чудовищные панцири доисторических насекомых. Там были один или два грузовика-цистерны без колес, явно давно не используемые, и большая дощатая хижина, открытая с одной стороны, где были свалены в кучу мотки проволоки, старые покрышки, инструменты и промокшие развалившиеся картонные коробки. Белый песок, задушенный бурьяном, покрывал просеку, через которую, скрываясь из виду среди деревьев с обеих сторон поляны, пролегала подъездная железнодорожная ветка. Только железная дорога выглядела годной для использования или даже используемой: рельсы не проржавели, а мягко блестели, будто были отполированы, что говорило о движении по ним. Поляну окружал неровный ряд дешевых фонарей белого света. Я подумала, что это, должно быть, ртутные лампы. Полное отсутствие людей и каких бы то ни было следов говорило о том, что никто не был здесь в течение долгого времени. Если и были следы шин на песке рабочего склада, то они стерлись в течение месяцев дождей, ветра и солнца.

Вначале Тома я не увидела, но услышала, как он опять позвал меня, и наконец заметила маленькую фигурку в самом конце просеки за лачугами и оборудованием, отчасти скрывавшими его. Я пошла по рельсам в том направлении. Ветка там и заканчивалась. Я увидела, что рельсы обрываются, раньше, чем подошла к самому краю, и больше не могла заставить себя двинуться.

В конце железной дороги, освещенные белым светом еще одного ряда рабочих ламп, располагались четыре огромных квадратных бетонных бассейна. Вокруг них простирался черный, древний и безмолвный лес. За ними рельсы возобновлялись и убегали дальше на восток. К Козьему ручью и реке Биг Сильвер. Ночь была абсолютно спокойной и тихой, но бассейны спокойны не были. Они были заполнены ужасной, непрозрачной, зелено-белой жидкостью, дым и пар висели над ними так густо, что я не могла хорошенько разглядеть поверхность, но я видела, что жидкость находилась в движении сама по себе — ветра не было. Она корчилась, пузырилась, чавкала. Слышались свист, шипение и бурление. Когда пары рассеялись и на мгновение поверхность одного бассейна мелькнула четко, я смогла увидеть, что глубоко внизу, далеко внизу бассейны были жуткого, пылающего голубого цвета.

На онемевших, спотыкающихся ногах я подошла к Тому.

— Что это? — прошептала я, зная, что вижу ужас, но не в силах назвать его. — Бога ради, что это такое?

— Фильтрационные резервуары. — Голос Тома был высоким жутким рычанием зверя, готового к нападению. — Фильтрационные резервуары, охладительные бассейны, как там еще, все для ядерных отходов. Я видел еще двадцать шесть таких там, на заводе, на прошлой неделе; я бывал там в течение двух недель на разведке. Двадцать шесть точно таких, как эти четыре, только те они содержат очищенными. Те не… бурлят. И не светятся. Нет ничего удивительного, что они показывают хорошие результаты анализов. Это… Это… значит, сюда они сливают все самое опасное. По-настоящему опасное. Анализы чего, сделанные тайно, показывают плутоний, стронций и Бог знает что еще. То, что убивает. То, что портит их милые сообщения для прессы. То, что я взял на анализ из Козьего ручья. Сюда, в верховья, в поместье „Королевский дуб", они выливают отработанную воду и больше, чем воду, клянусь моей жизнью. Клянусь, если мы поищем, то найдем поля резервуаров для осадков и солей, бассейны, куда они сбрасывают реактивное оборудование, инструменты и одежду, а может быть, даже облученное топливо и стержни реакторов… Форд сказал, что именно они заставляют воду светиться, эти самые стержни.

Том резко повернулся ко мне лицом, и я увидела, что его глаза были совершенно безумными и невидящими. Я понимала, что не меня он видит этими глазами.

— Они не занимаются здесь лесозаготовками. — Голос Тома был ужасен. — Эта железнодорожная ветка, желобы для живицы, цистерны — они свозили все это по ночам, может быть, даже днем Бог знает как долго. Смотри, видишь эту вторую ветку? Она не выходит к основной линии, можешь поспорить на свой зад. Она идет через ручей и реку прямо к заводу „Биг Сильвер". Они могут вывозить сюда в цистернах все это дерьмо прямым путем, и никто, черт возьми, не знает, что они это делают, потому что никто никогда не ходит сюда. На что угодно спорю, ни одного бревна и ни одной капли живицы не было вывезено отсюда в течение одному Богу известно какого времени.

Том задыхаясь умолк. Огромное, удушающее, безнадежное горе залило меня, затопляющая, бессильная ярость. Я вновь увидела маленькую стройную козочку и бьющуюся смерть в прекрасном, нежном, зарождающемся утре.

— Как они смеют? — проговорила я тихим дрожащим голосом. — Глупо, глупо, глупо… Как они смеют? Как смеем мы? Посмотри на то, что было нам дано и что мы им позволили сделать… О, как мы посмели? Бог должен был бы убить нас всех за нашу самонадеянную глупость…

— Нет никакого Бога, — сказал Том. — Мы убили саму священность.

Несколько минут мы стояли молча, а потом Том откинул голову назад и закричал:

— Они отравляли Козий ручей прямо из „Королевского дуба", Энди! Прямо из „Королевского дуба"! Господи Боже мой…

Его голос все усиливался и усиливался, и я знала, что мне придется вновь услышать тот ужасный первобытный вой, который я слышала в утро гибели оленя, и что я не смогу на сей раз перенести его. Я обняла Тома, прижала к себе и укачивала его или пыталась это сделать. Его тело в моих руках было негнущимся, как в смерти.

— Нам нужно пойти к Клэю, — говорила я. — Пошли, Том. Пойдем, расскажем Клэю. Он сможет помочь. Он знает, что нужно делать.

— Нет. Нам не нужно ничего рассказывать Клэю. Клэй знает. — Голос Тома не был похож на голос живого человека. — Он знает. Он должен был знать. Это его земля; он не может не знать…

В течение всей своей последующей жизни я помнила только отдельные куски этого ужасного, спотыкающегося пути обратно к Королевскому дубу и безмолвной, медленной, будто ползком, поездки в город, на тихую улицу за тренировочным треном в Старом Пэмбертоне, где Клэй Дэбни построил миниатюрный замок для своей хорошенькой, глупенькой Дэйзи. Когда мы громыхали по длинной подъездной аллее, большой дом был темным, но, подъехав к роскошному подъезду для экипажей, я увидела мерцающий огонек сигареты в сумраке веранды и поняла, что Клэй Дэбни ждал нас. Только тогда я почувствовала, что уже давно тихо и монотонно плачу.

Мы поднялись по мелким изящным ступеням, и Том остановился прямо перед своим дядей. На таком расстоянии я разглядела белые волосы Клэя, бледный овал его лица и вдохнула дым его сигареты. Он был одет в полосатый халат поверх пижамы, ноги были босы.

— Том, — проговорил старик. — Энди.

В его голосе не было удивления, он был бесцветным от переутомления и слабым. Голос старого человека.

— Мы только что были в верховьях, в лагере лесозаготовителей, — сказал Том ровным, бесчувственным голосом.

Клэй кивнул.

— Да. Я все думал, когда ты доберешься туда. Голос Тома стал невыразительным и задрожал от боли:

— Клэй. Дядя Клэй, прошу тебя, мне только нужно знать — почему? Разве было недостаточно? То, что у тебя была земля, все, что осталось от „Королевского дуба" и лесов? Разве было недостаточно, что сам Королевский дуб был у тебя, дерево, стоящее в центре всего? Разве ты не мог просто заняться лесоразработками, как ты и убеждал всех нас? Чепуха, тебе не нужны были деньги, у тебя есть все деньги, какие тебе когда-либо потребуются. Разве ты не мог продать часть земли, если нуждался в большем? Почему ты позволил им платить тебе и отравлять землю? Клэй? Клэй, ты знал, что некоторым из этих отходов требуется четыреста тысяч лет, чтобы вновь стать пассивными? Четыреста тысяч лет, Клэй… ты знал о лесах. Ты был одним из нас. Ты осквернил священную землю! Ты знаешь, слова какой книги процитировал Оппенгеймер, когда увидел, как взорвалась первая атомная бомба? „Бхагават Гиту". Он сказал: „Я стал Смертью, разрушителем миров!" Это ты, Клэй. Смерть. Разрушитель миров.

Белое лицо Клэя Дэбни перекосилось:

— Не было ничего противозаконного в этом деле. Простой, законный договор. Такой же законный, как что угодно другое, честный деловой контракт… — Его голос затих.

— Думаю, мой отец убил бы тебя, — тихо проговорил Том.

— Твой отец был сумасшедшим, как черт, — закричал старик. — И ты тоже сумасшедший. Я всегда думал так. Вначале, может быть, и нет, но после того как вырос из этого дерьма о лесах… Беда твоего отца и тебя самого в том, что вы так и не выросли. Всю жизнь играли в проклятого Короля священной рощи, в то время как я занимался делом и нажил достаточно денег, чтобы удержать поместье в семье, во всяком случае, то, что я мог от него спасти… Господи, это просто грязь! Простая болотная вода! Простые чертовы олени! Они не боги! Они олени, с блохами и клещами, с опухолями и костными наростами! Я платил чертовы налоги на эту проклятую землю и удержал ее в этой проклятой семье! А как ты хотел, чтобы я заработал деньги для этого? А, Том? Продавать ее по частям, клин за клином, под торговые ряды? Построить на ней гнусный шарикоподшипниковый завод? А так ни одно дерево не было повалено… Я не знал, что эта дрянь просачивается. Я не знал о грунтовых водах и водоносных пластах. Страттон-Фурниер построил в верховьях все эти сооружения; они, наверно, знают… Я не знал, что это ядовито! Никто не знал! Если говорить откровенно, я до сих пор не уверен, так ли это.

— Клэй, я не убью тебя сейчас по одной причине — это будет убийство в гневе, — ужасный звериный голос вернулся к Тому. — И, кроме того, это будет частный акт, убийство для меня лично. Это не будет священнодействием, если еще осталось что-то подобное. Но я скажу одно: я предвкушаю возможность убить тебя. Я буду искать эту возможность — убить тебя так, чтобы это был акт возмездия, ритуальный акт. Завтра же убери с верховьев всю эту дрянь, зарой бассейны на десять футов в чистую землю, или, провалиться мне на этом месте, я обращусь в газеты и на телевидение, а потом вернусь и убью тебя. И это будет именно священный акт возмездия.

Том резко повернулся и пошел к грузовичку; он шел как-то скованно, как человек, пытающийся держаться прямо, несмотря на смертельную рану. Ни я, ни Клэй не могли пошевелиться. Я взглянула на старика, стоящего на красивых ступенях веранды. На лице его были слезы и такое страдание и безнадежность, что я почувствовала, как начинает разрываться мое сердце.

Том обернулся и взглянул на дядю. Он долго смотрел на искаженное лицо, а потом еле слышно прошептал:

— Это Чип. Ведь так, Клэй? Это сделал не ты, а Чип. Чип устроил дело с… кем? Френсисом Милликэном? И Чип устроил эти бассейны, и вторую ветку… Чип. Маленький запасик для старины Чипа для того, чтобы он мог продолжать устраивать свои драгоценные светские охоты, угощать кока-колой, выпивкой и Бог знает еще чем каждого международного проходимца, который купит право приехать в „Королевский дуб"; чтобы он мог привозить шлюх высшего класса, раздавать сделанные на заказ винтовки гнусным террористам, забивать тысячами выпущенных птиц, устраивать приманки и охотиться на оленей не в сезон и ночью с машин… Это был Чип. Я бы должен был сразу догадаться, как только увидел тебя. Ты знал, конечно, знал. Сколько лет, Клэй? Десять, пятнадцать? Но ты не говорил ничего. Это был бы конец Чипу в этой части страны. Ведь так? Конец твоему единственному сыну, Чипу, человеку, который, казалось, никогда не сможет встать на ноги… О нет, ты не мог ничего рассказать. Неважно, что это был конец „Королевскому дубу". Всему, что означает и означал „Королевский дуб", всему, что означают и означали леса. А теперь это конец Скретчу, потому что он в больнице, он умирает от той воды. Но это не важно. Господи, каково тебе было все это время, Клэй, эти последние несколько месяцев. Я надеюсь, что каждый день был агонией, а каждая ночь — адом.

Том повернулся и, спотыкаясь, пошел к грузовичку, на этот раз я, пошатываясь, последовала за ним. Том еще раз обернулся и взглянул на старина, осевшего у колонны дома, огромное белое от луны августовское небо давило на Клэя. Я тоже обернулась.

— Мне все же нужно было убить тебя, Клэй, — сказал Том. — Чип слишком жалок, чтобы его убивать, кто-то должен был это сделать при его рождении. Но ты можешь передать ему от меня, что если эта дрянь не будет убрана оттуда, а землю в течение недели не очистят, насколько это возможно, то, клянусь Богом, я убью его. Я это сделаю. Будет высшим счастьем отправиться за это в тюрьму.

Том привалился к крылу грузовичка и почти лежал на нем. Я знала, что он не сможет вести машину. Поэтому я взяла ключи из его руки, вялой и холодной, как смерть, открыла дверцу со стороны пассажира, приподняла и втолкнула Тома внутрь, сама села за руль и включила двигатель. Я никогда до этого не водила пикап, но знала, что смогу это сделать; на развалинах той ужасной ночи я знала, что смогла бы почти все, что может сделать человек, прежде чем огромная, засасывающая, смертельная усталость овладеет мной, как это случилось с Томом. Я знала, что это произойдет очень скоро, но я также знала, что успею довезти нас домой.

Я свернула с Пальметто-стрит на дорогу, ведущую к „Королевскому дубу" и Козьему ручью, вместо того чтобы повернуть к своему дому на Вимси-роуд. Том слегка приподнял смертельно усталую голову со спинки сиденья и посмотрел на меня.

— Разве ты не хочешь ехать домой? В голосе его не было силы.

— Я еду домой, — ответила я, не глядя на него. Том поднял руку и прикоснулся к моей, лежащей на руле, а потом уронил свою руку на сиденье.

— Не думаю, что это теперь может быть тебе домом, — прошептал он.

— Однако это так, — ответила я, зная только, что дом это или не дом, но я должна сейчас ехать туда.

Мы ехали в молчании. Гудящая нереальность плотнее обхватила меня, и к тому времени, когда мы подъехали к дому на Козьем ручье, я была в таком бредовом состоянии, будто совершенно опьянела. За пределами этого колпака головокружения толкались и гримасничали, как хищные рыбы у стенки аквариума, страшное утомление и чудовищность. Но когда я помогла Тому выйти из машины и подняться на широкую террасу, мои руки были уверенными, а ноги не дрожали. Огромная смешная резная кровать была выдвинута на ту часть террасы, которая нависала над залитым луной ручьем, и была обвешана москитной сеткой. Я раздвинула полог и помогла Тому опуститься на матрас, сбросила с себя грязную, пропитанную потом одежду, забралась на кровать, с трудом стянула с Тома брюки и рубашку, выбросила их на пол террасы и обняла моего смуглого мужчину.

Он повернул лицо к моей груди и лежал неподвижно. Я прижимала его, чувствуя вес и очертания его головы на моем теле, мягкую печать его губ на моем соске, милую позу, когда его подбородок устраивался в ямке между моей грудью и ребрами. Точно так же я, засыпая, обнимала его сотни раз. Сейчас это вызывало такое ощущение, словно какая-то ампутированная часть моего тела чудесным образом вновь приросла и меня сделали полноценной. Бредовый покой рассеялся, и меня подхватил наплыв нежности, такой простой и мощный, что буквально потряс все мое существо, а затем вновь всплыло спокойствие, и я неподвижно лежала, наблюдая, как луна опускается к вершинам тихих деревьев за Козьим ручьем. За „Лунной рекой" моей дочери.

Том тоже лежал тихо, так тихо, что я подумала, будто он заснул, но вдруг он повернул голову и проговорил таким тихим голосом, что мне пришлось напрячь слух, чтобы расслышать:

— Все ушло, Энди.

— Нет, не ушло, — возразила я, крепко обнимая Тома. — Сегодня ты остановил гибель, и теперь все начнет исцеляться. Клэй вычистит этот ужас, ты знаешь, он это сделает. Теперь завод должен быть закрыт. Найдут причину, чтобы его остановить, и тогда ручей начнет очищаться, вернется лес, и животные вернутся. Все исцелится, Том. Ты сделал это. Ты сделал это для Скретча, Хилари и… нас.

— Я не исцелил ничего, — вздохнул он. — Я даже не знал, все эти годы не знал, что зло было именно там. И узнал только от Скретча. Это он знал. Он нашел зло. Именно он… До нынешнего дня все, что я думал, присуще мне, все, что я думал, мы можем сделать — мы четверо, мой отец и его, его… — сводилось просто к тому, что сумасшедшие люди бормотали сумасшедшие слова. Танцуя и распевая в лесу, как дикари. Убивая хороших животных, которым следовало бы жить. Клэй был прав. Нет никакой силы леса. Нет никаких „ты". Это просто земля. Просто деревья. А олени — просто олени.

— Ш-ш. Тихо. Ты до смерти устал, наполовину болен и наполовину истощен. И горюешь о Скретче. И говоришь бессмыслицу. Ты поймешь это, когда почувствуешь себя лучше. Сила есть. Я видела, как ты призывал ее. Я видела, как ты применял ее. Если это другая сила, не та, что ты думал, — какая разница? Красота обладает силой. Мир, тишина и естественность тоже имеют ее. Любовь имеет огромную силу. Разве этого мало? Ты все еще обладаешь всем этим. У тебя есть Хилари и я…

— У меня нет тебя, — глухо ответил Том. — Не по-настоящему, не до конца. Ты хотела участвовать во всем, ты прилагала усилия, но по-настоящему ты никогда не могла стать частью нас. Ты всегда боялась. И оказалась в этом права. А Хилари ушла…

— Нет, не ушла. Она никогда не уходила. Она всегда верила. И теперь верит. Она писала о тебе, Том, и назвала это „Истинная история Тома Дэбни". В течение недель она работала над своими записями. А когда она мне позвонила прошлым вечером и просила передать тебе „Хей", она сказала еще кое-что. Она просила передать, чтобы ты ее ждал.

Я почувствовала, как он слегка улыбнулся.

— „Истинная история Тома Дэбни", — тихо проговорил он. И улыбка пропала. — Я хотел сказать, что я ушел. Что-то — энергия, радость, что-то еще, что было у меня всегда… Я чувствую, что это ушло. Теперь я действительно боюсь, Энди. Раньше я никогда не боялся или опасался немногого, но теперь я не могу придумать, чего бы мне было не страшно. Все, что делало меня энергичным, все, что было моими моторами, — теперь я этого боюсь. Мне бы нужно было бы заняться любовью с тобой. Я хочу заниматься этим всю оставшуюся жизнь, но теперь я боюсь это делать. Я почти боюсь позволять моему телу прикасаться к тебе. Я не знаю, что та вода причинила ему. И не знаю, что это сделает с тобой. Я был в той воде всю свою жизнь… Ты знаешь, Энди, я любил свой член, гордился им, благодарил Бога за него. Я говорю это искренне. Он приносил мне радость и чувство исключительности, и с его помощью я мог одаривать этими чувствами других. Теперь… он был в той воде смерти, и я не могу войти в тебя. Я боюсь той воды. Я жил в ней, на ней и для нее всю жизнь, а теперь я, как тонущий котенок, боюсь, что меня коснется хоть одна капля. Я боюсь.

Я подумала, что никогда не знала смысла слова „опустошение", пока не услышала этот голос и эти слова.

— Я не боюсь, — яростно воскликнула я, соскальзывая к Тому так, что мое тело слилось с его — впадина с впадиной, округлость с округлостью. Он был очень, очень холодным. — Я не боюсь воды. Я не боюсь тебя. Я не боюсь ничего в твоем теле. И никогда не буду бояться. Люби меня, Том. Пожалуйста, сейчас, прямо сейчас… возьми меня.

Том резко отстранился от меня.

— Нет, — проговорил он подавленным голосом. — Я не могу.

Думаю, после этого он заснул. Я почувствовала, как напряжение внезапно ушло из его тела и оно обмякло, опустилось в огромную кровать. Я лежала неподвижно, так, чтобы не разбудить его, но не спала. Я лежала, всматриваясь в убаюкивающий лунный свет, затуманенный тонкой тканью москитной сетки, в тускнеющий блеск расплавленного серебра на глади Козьего ручья, и беззвучно плакала в темноте о человеке, лежащем рядом со мной, раздавленном дядей, которого он любил, и братом, которого не любил, о том человеке, который больше не был королем священной рощи и создателем мечты, а оставался лишь усталым, изголодавшимся мужчиной с разбитым сердцем.

Через полчаса пронзительно зазвенел телефон, предвещая недоброе, и я вскочила с бешено бьющимся сердцем, чтобы поднять трубку, зная, что мне сообщат.

Когда я вернулась к кровати на террасе, Том сидел, глядя на меня. Его глаза сверкали в темноте голубым светом; луна уже зашла.

— Скретч, — сказал он, и это не был вопрос.

Я могла только кивнуть. Затем я овладела своим голосом. Он застревал у меня в горле.

— Пятнадцать минут назад, Том. Доктор сказал, совсем нетяжело. Он… оставил тебе послание. Он сказал доктору, что ты поступил хорошо и он гордится тобой. Он сказал… у тебя будет все в порядке. Он знал, Том, каким-то образом знал.

— Хорошо, — прошептал Том Дэбни. — Хорошо. Ну что ж, он ошибся. Скретч был не прав. Не будет… все в порядке. О Господи, Энди, они убили его! Он мертв, и мне его недостает. Скретч мертв, а он мне так нужен!

Он заплакал, по-детски, отчаянно, безудержно, сотрясаясь всем телом, шумно, ужасно для того, кто слышит. Я никогда не видела, чтобы мужчина так плакал, только ребенок, только Хилари, когда она достигала крайних пределов ужаса и тяжелой утраты. Том повернулся, спрятал лицо в подушку и сотрясался от приступов горя. Я забралась в постель, легла рядом с ним и сделала все, чтобы удержать его, но не смогла, тогда я просто легла на него, прижалась к его телу, пытаясь всей своей тяжестью и силой сдержать горе и вобрать его в себя. Боль и потеря Тома остановили мои собственные слезы. Так я лежала долго, до тех пор, пока ужасный плач и сотрясения не прекратились, и только когда я услышала, что дыхание Тома стало глубоким и ровным, позволила чудовищному приступу утомления захватить меня. Когда это произошло, я впервые в жизни подумала, как просто и соблазнительно было бы больше не просыпаться.

Конечно, я проснулась, потому что это происходит всегда, за исключением единственного раза. Когда я пробудилась, с тяжелыми конечностями и мутной от усталости головой, небо над деревьями за Козьим ручьем становилось пепельным с еще одним летним рассветом, а в лесу слышались первые сонные призывы утренних птиц. Плавая на огромной кровати, как на судне, и запутавшись в москитной сетке, как в тумане, мой опустошенный мозг не знал, где он находится. Но знали плоть и мышцы — я потянулась с глубоким примитивным наслаждением усталой львицы, а моя рука по собственной воле потянулась к Тому, как она это делала много раз в этом доме, в этой кровати. Но воспоминания и отсутствие Тома ударили меня одновременно. Электризующее горе и страх вытолкнули меня из постели и вынудили голой побежать в дом раньше, чем я успела подумать.

С бьющимся сердцем я быстро осмотрела прохладную безмолвную гостиную и заглянула в пустую ванную. На негнущихся ногах я промчалась по окружающей весь дом террасе, вбежала обратно в дом и заглянула в шкаф Тома. Охотничий наряд висел на месте, винтовка стояла в стойке на огромном камине, а одежда, которую он носил в предыдущую ночь, все еще валялась рядом с кроватью, там, куда я вчера ее бросила. Но даже раньше, чем я заметила, что крючки, на которых висел его лук и колчан с охотничьими стрелами, были пусты, я знала, куда он ушел. Похолодевшая и одеревеневшая от ужаса, отягченная тяжелым, как камень, предчувствием, я бросилась к телефону, неуклюже перелистала телефонный справочник жителей Пэмбертона и набрала номер Чипа Дэбни. Я знала, что это будет. Чип, а не Клэй. Том отправится сначала к Чипу. Только потом к Клэю, а может, и нет. Но наверняка первый — Чип. Я буквально рыдала от ужаса, когда набирала номер. Том не должен нанести вред своему двоюродному брату. Это будет и для него, и для меня концом всего.

Сонный детский голос Люси Дэбни ответил на мой второй звонок; мне показалось, что она не спала. Я поняла, что на этот раз хотела бы услышать манерный голос Чипа.

— Это Энди Колхаун, Люси, — проговорила я так быстро, как могла. — Чип дома? Мне необходимо с ним поговорить.

— Хей, Энди, — послышался капризный голосок. — Бога ради, объясни, чем вы все занимаетесь? Сначала Том, теперь ты, а еще даже не рассвело, едва ли…

— Люси, где Чип? — буквально завизжала я в трубку.

— Ради Бога, зачем ты орешь? Он поехал на плантацию. Недавно звонил Том и сказал, что там чем-то нужно заняться и чтобы Чип встретился с ним и сделал это как можно быстрее. Чип сразу же после этого ушел. Он сказал, чтобы я не беспокоилась о завтраке, он перекусит попозже где-нибудь. Сказал, что голос Тома звучит как-то странно. Я ответила: а когда он бывает не странным? Неужели на самом деле не будет конца неприятностям, которые причинит нам Том Дэбни, пока он не угомонится или кто-нибудь не привлечет его к ответу? Чип выглядел ужасно. Я попросила его позвонить его папе и сказать, куда он едет. Никогда нельзя знать, что ожидать от Тома.

— И он позвонил? — спросила я, затаив дыхание.

— Не знаю.

— Позвони Клэю, Люси. Позвони прямо сейчас. Позвони сейчас же, — закричала я и бросила трубку, прервав обиженную болтовню жены Чипа. Я натянула на себя сырую грязную одежду и кроссовки, плача, в спешке и страхе, схватила мою винтовку со стойки над камином и выбежала из сумрачного дома в светлеющее утро. Эрл сонно выкатился из-под ступенек и закланялся передо мной. Я остановилась на последней ступеньке, уставилась на зверька, а потом вбежала обратно в дом, позвонила в Пэмбертонский полицейский участок и передала с трудом говорящему помощнику, чтобы он немедленно разбудил Гарольда Тербиди и отправил его в поместье „Королевский дуб".

— Скажите ему, чтобы ехал мимо дома по грунтовой дороге, через поля соевых бобов до тех пор, пока это возможно, а потом шел до берега ручья. Он увидит там громадный дуб на острове, его нельзя не увидеть. Скажите ему, чтобы он поторопился… Скажите, чтобы поторопился!

— Господи, леди, что там происходит? — закричал помощник.

— Не знаю, — прорыдала я, уронила трубку и опять побежала.

Меня не удивляло, каким образом я знаю, что Том призвал Чипа к Королевскому дубу, но в голове моей не было сомнения, что я найду их там. Я не могла бы сказать, что намерена делать, когда доберусь до места. Я не могла бы объяснить, что предполагала делать с винтовкой. Единственное, что я знала, это что я не должна была попасть туда слишком поздно… Не Чипа я спасала, звоня Гарольду Тербиди, а Тома. В моей голове не было никаких сомнений насчет того, зачем он туда отправился.

Я перепрыгнула ручей в самом узком месте и нырнула в подлесок, направляясь вверх по течению. Раньше, с Томом, я дважды проходила этот путь до Королевского дуба; точно по этой же дороге, вдоль ручья, я думала идти и теперь. Но страх, усталость и просто ужасность предыдущей ночи затуманили мой ум и лишили проворства. Я не могла вспомнить, сколько времени занимала дорога, отходили ли мы в каком-нибудь месте от берега и нужно ли было где-нибудь переходить ручей… Я споткнулась о корень кипариса и шлепнулась плашмя на мокрые заросли шиповника и подлеска, мои руки и колени глубоко погрузились в черный ил, скрытый под остатками прошлогодней листвы, винтовка упала в грязь. Я плача выкарабкалась, отряхнула ил с рун и снова упала, и вновь поднялась. Подобрав винтовку, я стала пробиваться дальше, слепая и спотыкающаяся; пот бежал со лба и заливал глаза, а слезы душили, забивая нос. Ствол винтовки бил по ноге. Утренний хор птиц разрастался, резко и тревожно звучал, я слышала всплески убегающих в темную воду амфибий, а на другой стороне ручья — треск продирающихся сквозь подлесок оленей, которых обратили в бегство моя неуклюжесть и запах моего ужаса. Давясь и задыхаясь, я добралась до упавшего тупело, опустилась на него, закрыла лицо руками и расплакалась, ибо знала, что в том состоянии, в каком я была, не смогу подняться даже на милю вверх по ручью, не говоря уже о том, чтобы пройти весь путь до Королевского дуба и не опоздать. Ни до, ни после этой минуты у меня не возникало такого острого чувства отчужденности, непохожести на окружающий мир; я наверняка восстановила против себя леса так же, как если бы подожгла их.

И вдруг я услышала голос Скретча. Я никогда не буду сомневаться в том, что это было так: не какой-то бестелесный голос из эфира или моего подсознания, а настоящий, живой, ясный, особенный голос, наполненный весом и смыслом. Голос Скретча и никого другого.

— Это касается и тебя, Энди, — говорил он. — Пока у тебя есть леса, у тебя есть я. Я — в них все время.

И еще:

— Загляни в себя, Энди. Ты найдешь там то, в чем нуждаешься. Леса внутри тебя. Загляни внутрь.

Великое спокойствие возникло в моей тяжело вздымающейся груди. Я подняла мокрое горячее лицо и посмотрела вокруг. Я знала, что ничего не увижу, — это были последние слова, что Скретч сказал мне в гостиной моего дома, и я принесла их с собой в леса. Но они были уже здесь, живые слова ждали меня в приречных болотах Биг Сильвер. Легкость и раскованность побежали по моим рунам и ногам, а сердце прекратило свою суровую борьбу. Я глубоко вдохнула влажное душистое утро и поднялась на ноги. Маленькая винтовка теперь точно улеглась в изгибе руки, мышцы стали гибкими, теплыми и сильными.

— Я люблю тебя, Скретч, — крикнула я в светлеющую тишину и продолжила путь вверх по ручью. Я обнаружила, что мне не нужно заранее намечать, нуда идти; мои ступни, ноги, мышцы, глаза, уши, нос — все мои чувства, но не мозг — обладали вновь обретенной мудростью, лежащей за пределами разума. Как Том учил Тима Форда, как Скретч только что наставил меня, я отпустила себя в леса, в естественность, в дикую природу. Я стала, как никогда до этого и никогда впредь, даже в прошлую ночь, стала лесным созданием, уверенным и бесшумным. Когда я достигла изгиба Козьего ручья, где небольшая полянка на левом берегу прерывала черную стену деревьев, серые краски рассвета превратились в линялый бело-голубой цвет утра самых жарких дней лета, а у меня даже не было затруднено дыхание. Я выпрямилась — последние мили я бежала согнувшись, и только теперь мои мышцы начало сводить, — потянулась и посмотрела налево. Если я правильно помнила, то где-то на расстоянии мили я должна была видеть очертания огромной, беспорядочной нагроможденной крыши дома „Королевский дуб", возвышающейся над окружающими деревьями. Само же дерево находилось в неполной миле вверх по течению.

Крышу я увидела, и даже более того. Я увидела огромный столб дыма, поднимавшийся вверх в усиливающуюся синеву утра.

— Скретч, — мягко и безумно проговорила я. — Смотри. Том поджег дом в „Королевском дубе".

Я пробежала последнюю милю, но теперь не помню об этом ничего.

Я вышла на берег Козьего ручья как раз напротив маленького острова, на котором рос Королевский дуб. Тряся головой, я выбила пот из глаз, пальцы сжали ложе „рюгера", сердце сотрясало тело, как при малярии. Я старалась разглядеть что-нибудь во мраке под огромными, стелющимися по земле ветвями, опутанными шарфами мха. Я заметила какой-то белый блеск, но сначала подумала, что это пробивающийся луч солнечного света, и только потом увидела, как тени переместились и белизна превратилась в фигуру человека. Прищурившись, я разглядела, что это был не Чип, а его отец, и что он стоял прямо и неподвижно с пустыми рунами и, к удивлению, на нем не было ничего, кроме растрепанного венка из листьев дуба. Ялик был вытащен на желто-коричневую песчаную отмель маленького острова, куда Том вытаскивал его в ночь, когда мы приезжали к Королевскому дубу, но больше никаких признаков человеческой деятельности в этом первозданном зеленом утре не было. Я не могла оторвать взгляда от Клэя Дэбни, от его крепкой, худощавой, угловатой обнаженности, от неподвижных руин его лица.

А затем над ним послышался звук — приглушенное, сдавленное рыдание, подобное рыданию полунемого от ужаса ребенка или животного, и я перевела взгляд под полог дуба. Чип Дэбни сидел на площадке, где почти год назад сидела я, он сжался в тугой комок и закрыл лицо руками. Я обнаружила, что могу видеть его, хотя и неясно, сквозь сетку листьев, не полностью скрывающих его. Я обнаружила также, что меня не удивляет, что Чип сидит там. Я вновь посмотрела на неподвижную фигуру его отца.

Клэй не мог не слышать меня, но он не обернулся в мою сторону, а пристально смотрел прямо через ручей, не двигая ни мускулом, ни веком. Там, на другой стороне ручья, стоял Том, неподвижно согнувшись в позе охотника, стоял примерно в двадцати ярдах от меня вверх по течению. В одной руке он спокойно держал лук. Как и на его дяде, на Томе ничего не было, лишь за спиной колчан со стрелами и венок из листьев дуба на голове. Я увидела, что его лицо и грудь покрыты полосами, и как сумасшедшая стала перебирать, что еще живое оставалось на Козьем ручье для жертвоприношения. Эрл, разумеется, слишком жирен и здоров. Все еще всматриваясь в Тома, я подняла руку ко рту, чтобы сдержать пузырившийся там смех. Я не могла представить себе, что и Том не услышал моего приближения, но я почему-то знала, что он не собирается смотреть на меня. Мгновение остановилось и растянулось до бесконечности, как сеть паука, подхваченная ветром.

Том поднял голову и посмотрел вверх, на площадку на дереве, на сжавшуюся фигурку Чипа. Я так ясно увидела отвращение, появившееся на его лице, как будто он стоял рядом со мной, но вскоре омерзение сменила мирная, отвлеченная, чрезвычайно сконцентрированная глубина. Том вновь посмотрел на человека, стоящего под дубом, выпрямился, медленно вложил стрелу в лук и так же медленно оттянул тетиву. Он удерживал натяжение в течение ледяного, звенящего, бесконечного момента. Стрела была нацелена в сердце дяди.

Дыхание, остановившееся у меня в груди, именно в этот момент вырвалось, и я завизжала. Казалось, что звук с треском рвется и без конца отскакивает в лесу, пойманный навсегда в ловушку тишины. Птицы взлетели с деревьев, хрипло крича; змеи и черепахи скользнули в черную воду. В стороне, в разрыве тростника, послышался испуганный бег белохвостов.

Том медленно повернулся и посмотрел на меня. Он не опустил тетиву. Лицо его было чистым и опустошенным, а глаза — светлыми и невидящими.

— Не надо, — проговорила я. Это был шепот. Я не могла усилить голос. — Не надо.

Том удерживал и стрелу, и взгляд в течение бесконечного мгновения, но потом, запрокинув голову, завыл тем же жутким, бессловесным воем, который я слышала один раз до этого и буду слышать теперь до конца жизни. Том отбросил лук и стрелы в сторону, кинулся прямо в черную, неподвижную воду, в воду, которая теперь вызывала у него отвращение и страх, и прорвался сквозь нее к острову. Брызги поднялись стеной и засверкали вокруг него в первых лучах утреннего солнца, вода сбегала с его тела на покрытую мхом землю, розовые ручейки воды и крови, а может, краски, стекали с лица и плеч. Глаза Тома были закрыты, а рот исказился от крика, без конца отзывающегося эхом вслед за моим. Клэй Дэбни стоял под дубом, как статуя. Он не пошевелился и не моргнул. Все еще воя, Том потянулся к дяде, сжав пальцы, как когти, и напрягая мускулы плеч. Автоматически я подняла винтовку и увидела Тома в прицеле как раз, когда он прикоснулся к Клэю и сжал его ужасной, удушающей хваткой. В сумасшедшем, полном смятения мгновении, прежде чем я положила палец на курок, я подумала, что Том хочет раздавить старина до смерти в своих рунах, но потом я увидела, как он спрятал лицо на шее дяди и разразился раздирающими душу, первобытными рыданиями. Медленно-медленно Клэй Дэбни поднял руки и обнял племянника. Слезы бежали из его закрытых глаз.

Я почувствовала, как земля вздыбилась и ушла у меня из-под ног, я бросила винтовку в подлесок, тяжело опустилась на землю и уронила лицо в руки. Перед закрытыми глазами закружилась темнота, заискрились белые пятна и разноцветные колеса. Ползучее противное зудение поднималось вверх по рукам от кистей. Тошнота поднялась, как холодное наводнение. Но поверх разрывающего душу мужского рыдания я слышала, как утренние птицы возобновили свои песни.

Я все еще сидела на земле, а двое мужчин, молодой и старый, стояли в объятиях друг друга, когда тонкий вой патрульной машины Гарольда Тербиди заскулил и умолк вдалеке у главного дома, и я услышала в лесах поместья „Королевский дуб" слабый звук голосов, захлопывающихся дверей и бегущих ног.

— Хей, Гарольд, — проговорила я, не открывая глаз, в грязную соленую сырость моего плеча. — Хочешь купить утку?

Эпилог

Сейчас золотая осень. Каждый раз я говорю, что весна — все-таки самое лучшее время года на Козьем ручье. Или зима. Или лето. Но сегодня, под этим высоким, цвета голубой стали октябрьским сводом над головой, прекрасным и безоблачным, рядом с этой водой, отражающей синеву неба, под этим высоким солнцем, сухо и сонливо жгущим мое лицо и руки, я вынуждена признать, что Козий ручей никогда не будет лучше, чем сейчас. Это самое лучшее время года. Воздух чист хрустальной прозрачностью зимы, ветер обладает мягкостью весны, леса в огне осени, а вода все еще хранит тепло лета. С террасы я могу видеть Хилари, стоящую в воде по коричневую от загара талию и приглашающую Эрла и Рэкуэл последовать за ней. Эрл неуклюже приседает на берегу, подобно старому комику из летнего театра, как сказал однажды Том, но я знаю, что он в конце концов последует за девочкой и покорно подплывет к ней по-собачьи. Рэкуэл, если только ее характер не изменился к лучшему, сердито пострекочет и уйдет к своим малышам под террасу. Малышей всего двое, как я думаю, а может, и больше, а мы считаем, что раз за разом видим одних и тех же. Вдали, в козьем сарае, блеют таггенбурги, требуя свой ужин. Их четверо — три милые козочки и самодовольный молодой козлик, которого мы назвали Сильвестром Сталлоне. Риз и Мартин разыскали их для меня. Козий ручей никогда больше не должен оставаться без коз.

Ручей, конечно, не тот, что был раньше. Он не может без Тома. Я не святая и, возможно, даже недостаточно сумасшедшая. Я все еще против убийства животных и все еще останавливаюсь перед кровью оленей. Но я стараюсь. Я немного тренировалась в танце, немного в песнопении, и я нахожу, что мне действительно до неприличия нравится ходить в лесах голой. А Хилари необычайно восприимчива к вопросам древности. Все это записано у нее в „Истинной истории Тома Дэбни". Именно эти вещи она писала все те долгие летние дни: все, что помнила. Все, что почувствовала. То, что рассказал ей Скретч в тот последний день. Конечно же, эти записи несовершенны, но они сослужат свою службу до тех пор, пока не вернется Том.

Он скоро вернется из больницы. Скоро. Риз говорит, возможно, до Рождества. Уже сказали, что его выпустят под опеку Клэя или, может быть, даже мою, как он просил. Конечно, это было до того, как узнали, что я оставила работу в колледже и переехала сюда. Возможно, теперь решат, что я сама слишком сумасшедшая, чтобы взять на себя заботу о выздоравливающем помешанном. Страдающий паранойей шизофреник с пироманиакальной тенденцией — такой был диагноз, как я помню. Поэтому, возможно, опекуном будет Клэй, по крайней мере официально. Он это сделает. Он посвятит свою жизнь попытке компенсировать Тому… все. Абсолютно все. Ведь он действительно собирался дать Тому возможность убить его. Он стоял в то утро обнаженный, с венком на голове и ожидал эту ритуальную смерть. Тому будет все равно, под чью опеку его выпустят: так он будет рад выбраться из больницы. Он говорит, что там полно социопатов и расхитителей имущества — ни одного приличного сумасшедшего во всем заведении. Но это значительно лучше, чем тюрьма.

О да, он выйдет, если не умрет от той воды. Не думаю, что он умрет, во всяком случае, это будет нескоро. Никто не видел, чтобы Козий ручей светился с тех пор, как засыпали бассейны. Но, как говорит Том, его самый важный орган может отвалиться. А может, и нет. Для меня это не имеет значения. Когда Том выйдет из больницы, мы будем здесь, Хилари и я. Он прав: я могу видеть его силу. Я видела ее, когда он вошел в ужасную воду ручья, зная, что она может сделать с ним. Думаю, на самом деле я увидела ее раньше. Я не понимаю этого, а может, никогда и не пойму, но я знаю, что он прав. На Козьем ручье должен быть сумасшедший святой. Если его не будет, в мире откроется дыра, через которую просочится все, принадлежащее к братству „Ты", и мир умрет. Вся первозданная природа погибнет. И недавно было очень близко к этому. Очень близко.

Итак, мы останемся и будем ждать Тома и поддерживать порядок. И я научу моего ребенка всему, что она должна знать об этом месте и о мире, и расскажу ей о том, как остро мир нуждается в святых. О том, что их очень мало и мы должны чтить этих людей и заботиться о тех, кто принял на себя это призвание, или уж по крайней мере не делать их долю слишком трудной. Я расскажу Хилари о том, что иногда мы должны до некоторой степени… заменять их.

Я могу научить ее всему этому, и она может это постигнуть. Все-таки она моя дочь.

А мое имя все-таки Диана.

Примечания

1

Миля — 1,6093 километра. — Здесь и далее прим. перев.

2

Эскапизм (от англ. „escape" — бежать, спастись) — стремление личности уйти от действительности в мир иллюзий, фантазии в ситуации кризиса, бессилия, отчужденности.

3

Привилегированное общество студентов и выпускников колледжей.

4

Форма последипломной стажировки врачей-выпускников по специальности при клиниках и больницах.

5

Фут (треть ярда, 12 дюймов) — 0,3048 метра.

6

Меч короля Артура, обладавший сверхъестественной силой.

7

Совместные владения, особняк на несколько семей.

8

Радость жизни (фр.).

9

911 — телефон полиции.

10

День Труда — первый понедельник сентября.

11

Возможно, Хилари буквально поняла слово „nightmare" („кошмар", „ночной демон") — „ночная кобылица".

12

Дерево семейства ореховых.

13

Широкий, как шарф, галстук.

14

Фасон платья.

15

„Безумие", „Мой покой", „Ситцевая заплата", „Грёза", „Блаженство", „Беззаботность"; „Шангрила" — синоним Утопии.

16

Шампанская улица, переулок Джинна, Беззаботная улица.

17

„Форбс" — журнал, посвященный бизнесу и общественной жизни; „Блад хорс" ("Кровавая лошадь") — справочник по скачкам и разведению животных в Северной Америке.

18

Коктейль, названный по имени юной кинозвезды 30-х годов, получившей „Оскара" в возрасте пяти лет.

19

Порода собак для охоты на лис, названа в честь создавшего ее священника (1795–1883), страстного охотника.

20

Акр — 4046,86 квадратных метра.

21

Город в США, место проведения ежегодных фестивалей рок-музыки.

22

Презрительная кличка итальянцев, испанцев и португальцев.

23

Кизил, Беглец, Ветка пекана, Голодная жизнь.

24

Конструкции или скульптуры из металла или пластмассы с подвижными частями.

25

Аппалуза — по имени мифической лошади, обладавшей необыкновенным умом — любая из пород сильных верховых лошадей с черными пятнами на белой шерсти, выведенных в западных штатах Северной Америки.

26

„Тройная корона".

27

Бурундук (англ.).

28

Исторически — нетитулованное, мелкопоместное дворянство; в США — люди, вращающиеся в высоких кругах, „господа".

29

Пикник или прием на открытом воздухе, во время которого гостей угощают мясом, зажаренным на вертеле.

30

Чип — щепка, осколок, обломок (англ.).

31

Почтительное обращение американских негров к хозяину.

32

Царица амазонок, дочь бога войны Арея.

33

Искаженное „мисс".

34

Международная организация бизнесменов, клуб.

35

Резиденция английского премьер-министра.

36

Род деревьев, кустарников, лиан.

37

Игра слов: Дебби — уменьшительное имя от Дебора, Дикси — общее название южных штатов; также котелок, кухонный котел.

38

Старейшие университеты Новой Англии.

39

Местное название однолетнего растения, выращиваемого для салатов.

40

Золотарник и дикая морковь.

41

Созвучно с „independent" — независимая.

42

Фирма по производству косметики и дамского платья.

43

Крупный калифорнийский университет.

44

В США — состоятельный человек, занимающийся фермерством ради удовольствия.

45

Около 35 градусов по Цельсию.

46

Перевод стихотворения Алексея Приходько.

47

Дилан Томас (1914–1953) — уэльсский поэт, автор поэм, стихотворений; умер в США от хронического алкоголизма.

48

Наихудшая оценка.

49

Привидение-плакальщик, или Банши — в ирландской и шотландской мифологии дух, стоны которого предвещают смерть.

50

Сервис Роберт (1874–1958) — канадский писатель, писал повести о „золотой лихорадке" на Клондайке и Юконе.

51

Кофе с сахаром, виски и взбитыми сливками.

52

Персонажи сказки Д.Томаса „Рождество ребенка в Уэльсе".

53

Суп из стручковой бамии — растения африканского происхождения с клейкими стручками.

54

Злокачественная опухоль кожи, сопровождающаяся пигментацией.

55

От англ. „short" — короткий.

56

Зажигательная смесь из смолы, нефти, серы, селитры и других веществ, применявшаяся в VII–XV веках в морских боях.

57

Комплекс упражнений, помогающий регулировать пульс, токи мозга и расслаблять головную мускулатуру.

58

День Благодарения — праздник в память первых поселенцев, отмечается, в последний четверг ноября.

59

Игра слов. Доктор Дулиттл — герой сказки, прообраз доктора Айболита; кроме того, буквальный перевод имени Дулиттл — „бездельник".

60

Рэкхем Артур (1867–1939) — американский художник-иллюстратор.

61

Хью Хефнер — основатель журнала „Плейбой".

62

Unwell' — нездоровый (англ.).

63

Коктейль из текилы (водки из агавы), ликера и сока апельсина, лайма или лимона.

64

Блюдо из яиц.

65

Фунт — 0,4536 килограмма.

66

Большое северо-американское дерево, растущее на болотах.

67

Друидизм — религия древних кельтов, состоявшая в почитании природы и требовавшая жертвоприношений в лесах.

68

Поздний завтрак, нечто среднее между завтраком и ланчем.

69

Яичный желток, растертый с сахаром, с добавлением сливок, молока или рома.

70

Замок императрицы Жозефины близ Парижа.

71

В этот день плетут венки из соломы, ягод, осенних листьев и т. д.

72

Родиться с серебряной ложкой во рту — происходить из богатой семьи.

73

Вечнозеленый кустарник, ветвями которого украшают дом на Рождество. Обычай позволяет поцеловать девушку, стоящую под омелой.

74

Буквы „А" выжигали на коже преступниц и женщин легкого поведения. В данном случае возможна ассоциация с романом Н.Готорна „Алая буква".

75

Популярный фантастический телесериал.

76

Умерщвление безнадежно больных по гуманным соображениям.

77

Миллер Генри (1891–1980) — писатель, автор скандальных по интимно-эротической обнаженности произведений. О его романе „Тропик Рака" (1934) американский поэт, историк и теоретик искусства Эзра Паунд (1885–1972) сказал: „Вот неприличная книжка, заслуживающая того, чтобы ее читали".

78

Фрейзер Джеймс Джордж (1854–1941) — английский ученый, исследовавший мифы разных народов. На основе этих исследований им была написана книга „Золотая ветвь" (1890).

79

Ксанаду — место, славящееся идиллической красотой.

80

Рассказ Э.А.По.

81

Иесавель, или Иезавель — жена библейского царя Ахава, ввела в Иудейском царстве культ Ваала. Синоним развратной, нечестивой женщины.

82

Древнее название Парижа.

83

Возлюбленная Робина Гуда.

84

Символ женских половых органов, символ божественной силы.

85

Автор монографий „Маска Бога", „Герой с тысячей лиц", где исследуются проблемы мифа.

86

Советник. Такое звание изобрел дон Корлеоне в романе Марио Пьюзо „Крестный отец".

87

Роберт Дюваль играл роль советника дона Корлеоне — Хейгена — в кинофильме Ф.Копполы „Крестный отец".

88

Американский галлон равен для жидкости 3,7854 кубических дециметра, для сыпучих тел — 4,405 кубических дециметра.

89

Политолог, ученица Карла Ясперса и Мартина Хайдеггера, занимавшаяся проблемой тоталитаризма.

90

Генри Дэвид Торо (1817–1862) — писатель, общественный деятель, прозванный „лесным отшельником".

91

Вид синей краски, который теперь заменен индиго.

92

Здесь и ниже — герои сказок.

93

Актриса, исполнительница главной роли в мюзикле „Звуки музыки".

94

Памятник древнего англосаксонского эпоса; в основе поэмы — народные героические сказания шестого века.

95

По Аристотелю: очищение, облагораживание чувств „путем страдания и страха".

96

По аналогии с загадочными огненными письменами, появившимися в воздухе во время пира у царя Валтасара.

97

Блинная (англ.).

98

По традиции рождественские подарки кладут в чулок.

99

"Организация молодых людей, связанных с торговой палатой города.

100

Кристофер Марло (1564–1593), английский поэт и драматург, предшественник Шекспира.

101

Анна Франк (1929–1945) — еврейская девочка, скрывавшаяся от фашистов в Голландии и оставившая „Дневник Анны Франк".

102

Рассказ Стивена Винсента Бекета.

103

Исторически — граница продвижения переселенцев в США.

104

Во Ивлин (1903–1966) — английский писатель.

105

33 градуса по Цельсию.

Content

Сиддонс Энн Риверс Королевский дуб

Энн Риверс Сиддонс Королевский дуб

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Эпилог

Примечания